Волынский Николай

Год беспощадного солнца

Николай Георгиевич Волынский

Год беспощадного солнца

Моему Ангелу Ларисе

1. Попутчица

Задыхаясь и кашляя, спотыкаясь на каждом шагу, Дмитрий Евграфович Мышкин – патологоанатом Успенской онкологической клиники, 42 года, рост 198 сантиметров при весе 82 кг, словом, кости и немного мускулов – из последних сил одолел кирпичные ступеньки вокзальной лестницы. На последней споткнулся и едва не рухнул грудью на мягкий, ползущий под ногами асфальт. Поймал у самой земли очки, выпрямился, вернул их на нос и огляделся.

Вокруг было пусто, тихо и бескрайно. Он сотни раз бывал на сосновском вокзале, но сейчас оказался на чужой планете. На чудовищно раскаленной, где все вокруг расплывается и дрожит в такой же раскаленной атмосфере и, может быть, в следующую секунду сгорит, а пепел испарится. Правда, одна деталь была знакомой, земной и бесспорной: далеко слева, у горизонта, темно-зеленой гусеницей лениво уползала за поворот электричка.

Мышкин оперся мокрой спиной о круглую афишную тумбу и едва не свалил ее. Хотел выругаться – опять не получилось: за горло снова схватил приступ кашля и душил, выворачивая легкие наизнанку. Сердце колотилось так, что вот-вот разорвется перикард – он с профессиональным спокойствием, четко представил себе эту картину.

«Все, бросаю курить. Немедленно. Нет, лучше завтра».

Он немного отдышался. «Пожалуй, лучше послезавтра… Хотя… какой смысл откладывать? Вечером… Вечером и брошу!»

В памяти всплыли строчки из записной книжки Марка Твена: «Бросить курить очень легко! – утверждал веселый американец. – Лично я бросал раз двести».

Что же, с болезненной надеждой отметил Дмитрий Евграфович, у него в запасе есть, по крайней мере, сто пятьдесят попыток. И еще он понял: как ни пытайся отвлечься от главной неприятности, никуда она не денется.

Следующая электричка в двенадцать. Поискать автобус? Частника? Никакого смысла: не успеет.

А ведь все решили какие-то пять-шесть минут. Только и надо было чуть раньше встать или сразу пресечь попытки приятеля влить в него сто граммов спирта на дорогу – при перспективе-то сорокаградусной жары.

– Знаешь, друг мой, – наконец заявил Мышкин и отвел его руку со стопкой в сторону. – Лошадь к водопою приведет один человек. Но напиться ее не заставят и сорок.

– Понял! – сдался приятель.

И опрокинул рюмку сам.
– Не забудь, – сказал он на прощанье Мышкину. – Ключи, как всегда, под бочкой. Захочешь – приезжай без меня. В любое время. Можешь даже не предупреждать.
Вчера было воскресенье, градусник показал сорок два в тени. Почти весь день они пролежали в надувном бассейне и незаметно влили в себя полтора литра ректификата. Запивали водой прямо из бассейна.

Вода была чистой и нежно-прохладной, хотя попахивала старым сараем и сырым торфом. Приятель, художник с замечательной фамилией Волкодавский, умудрился завернуть к себе на участок лесной ручей. Выкопал круглую яму полутораметровой глубины, уложил в нее китайский надувной бассейн – получилось замечательное проточное озерцо. Волкодавский утверждал, что в последние два месяца он окончательно сменил среду обитания: обжился в собственном озере и возвращаться на землю не собирается. Мышкин поверил: на земле было тяжко. Второй месяц держалась безумная жара.

– Пиявку бы не проглотить! – опасался Мышкин после каждой рюмки.

– В такое пекло, действительно, никакого аппетита, – соглашался художник Волкодавский. – Особенно с моим желудком.

– А что с желудком? Почему не знаю? – лениво поинтересовался Мышкин.

– Тебе знать всё про меня рановато, – опасливо возразил художник. – Вот будешь готовить меня к переезду в места счастливой охоты…

– Да, лишний покойник мне сейчас некстати. От своих деваться некуда. Но все-таки, что там у тебя? Крыса?

– Кислотность. Нулевая.

– Ерунда! – отмахнулся Мышкин. – У меня похожая заморочка. И ничего, живу. Радуюсь. Плюю на все.

– Ну-ка! – оживился Волкодавский, как любой хронический больной, надеясь услышать, что кому-то еще хуже. – Тоже желудок?

– Он, он, собака… По кислотности – превышение в три с половиной раза. В последнее время просто беда. Особенно, если закусываю маринованным грибочком или огурцом китайского приготовления. Как я понял, китайцы делают маринад на серной кислоте.

– А ведь рюмка без маринованного грибочка или нежинского огурчика – большое несчастье, – вздохнул Волкодавский.

– Да, – согласился Мышкин. – Зато худшее, что мне грозит, – язва.

– А мне? – забеспокоился Волкодавский.

– А вам, милостивый государь, – рачок-с… Канцер, то есть.

Волкодавский помрачнел и плюнул трижды через левое плечо.

– Вот это правильно! – одобрил Мышкин. – Так и надо – и на него, и на остальные хворобы! Они, гады, чувствуют отношение к себе издалека.

– Как болезни могут чувствовать? – мрачно спросил Волкодавский.

– Запомни: онкологические хвори, как, впрочем, и остальные, суть проблемы не столько тела, сколько духа. Пролезают в человека через слабые места в системе психической защиты. Но одновременно болезни человечеству несут в высшей степени гуманную миссию.

– Как же! Любимая песня Чубайса: «Слабый – на кладбище!» Или английской ведьмы Маргарет Тэтчер: «Половина населения России – нерентабельна».

– Не то! Польза болезней в том, что они подают человеку важный сигнал: что-то не так у него. Любит не так или ненавидит не того. Учти: сигналы о грядущих неприятностях со здоровьем получают все. Но мало у кого хватает ума их понять. Жизнь большинства – плавание на собственном «Титанике». Иному ангел-хранитель уже устал повторять: «Куда прешь? Айсберг! Остановись, задумайся! Не то делаешь, не так живешь!» А он огрызается: «Я не потопляемый!» И именно в тот момент, когда он больше всего верит в свою непотопляемость, айсберг, то есть канцер, – хрясть! – и в желудок ему.

– Ой! – отшатнулся Волкодавский.

– В печенку!

– Ой-ой!

– В мозги! В прямую кишку!

– Хватит! – взмолился художник.

– А еще хуже – в предстательную железу. Или в мошонку!

Потрясенный Волкодавский схватится за литровую бутыль со спиртом и отпил прямо из горлышка. Потом с шумом втянул в себя длинный глоток воды из бассейна.

– Да… В предстательную железу! – с безжалостным удовольствием повторил Мышкин. – Не каждому так повезет. Вот был у нас нейрохирург, Жора Телеев, кавказский еврей. Замечательный хирург. Это при том, что кавказцы почему-то в массе своей очень плохие врачи. Но если попадется среди них талант – так высшей пробы. Таким был Телеев. Особенно виртуозно Жора работал по опухолям головного мозга. Думаю, не меньше полутысячи разных мужчин и женщин, красивых и уродливых, милых и отвратительных, кого надо и кого не надо… короче, многих вытащил оттуда!

– Откуда? – поинтересовался художник.

– С того света. Откуда еще? А месяца два назад вдруг почувствовал наш гениальный доктор, что ему на стуле как-то не так сидится. А всего через неделю смотрит – в паху лимфатические узлы припухли. Еще через неделю опухли уже подмышками. А десять дней назад мы торжественно опустили Жору в печь крематория.

– Как быстро… – вздохнул Волкодавский.

– Очень! – подтвердил Мышкин. – В последние годы, друг мой, все чаще встречаются неведомые ранее скоропостижные формы рака. Никто не может дать объяснения, откуда они взялись и почему. Сила и особое коварство канцера в том, что он действует без объявления войны, медленно и незаметно. Процесс длится годы. Человек работает, бегает трусцой или по бабам, пьет коньяк или кефир перед сном. Он счастлив. Он уверен, что здоров, как бык. Все его любят, даже секретарша начальника. И вдруг – легкое неудобство, новое самоощущение, потом утомляемость, потом боль какая-то. Простудился, думает счастливчик. Или ушибся, а не заметил. И тут процесс идет с ускорением. В общем, многие опаздывают. Но в последнее время масса людей сгорает от рака за месяц. Да что там – даже за неделю! Никто не понимает, почему и отчего. Даже я.

– Ну, вот видишь! – с укором сказал Волкодавский.

– Что я должен видеть?

– Твоего хирурга – за что? Жил для людей. Добро делал.

– С чего ты взял, что он делал добро и жил для людей?

– Да ведь ты только что сам сказал!

– Нет, господин Клоподавский. Я не говорил, что Георгий Самуилович Телеев делал добро. А говорил, что он просто хорошо делал свою работу. И получал за это бабки. Очень большие, между прочим. Даже слишком. Мне да и тебе такие и во сне не увидеть!

– Конечно! От твоих пациентов дождешься.

– Именно, – спокойно согласился Мышкин и продолжил. – Жора Телеев построил себе за год два дома… Точнее, две виллы! Каждая в три этажа. Одну здесь, на Карельском, а другую – где бы ты подумал? В Ницце, товарищ Клоподавский!

– Так ведь не воровал, – примирительно напомнил художник.

– Не воровал. Но и добра не делал. Он честно делал работу, но лечил одно ворье: бандитов, банкиров, владельцев заводов и фабрик, разных слуг народа из Смольного, из Кремля… Но не лечил людей – учителей, ученых, участковых врачей, библиотекарей, художников, писателей, слесарей, сантехников, доярок, каменщиков, программистов, воспитателей детских садов… И еще многих-многих других людей. Впрочем, для клиентуры Телеева они – не люди. Всего лишь питательная среда.

– И в этом его вина? – возмутился Волкодавский. – Он просто встроился в систему. Как все мы. Да, система скотская, на людоедских принципах. Но не он ее создавал. И что ему теперь? Почему не зарабатывать, если можно? Он же не воровал, не убивал. Даже совсем наоборот. Какие к нему претензии?

– Никаких! – торжественно согласился Мышкин. – Да, не он строил наш демократический концлагерь. Но в итоге по каким-то счетам ему пришлось заплатить. Есть в жизни такой парадокс: «Наказания без вины не бывает!»

– Капитан угрозыска Жеглов из советского фильма «Место встречи изменить нельзя», – мрачно уточнил Волкодавский. – Достойный продукт НКВД. Тоже людоедство.

– Ты уверен?

– Вдумайся: не вины без наказания, а наоборот – наказания без вины! Вот ты попал под трамвай…

– Не надо! – решительно отказался Мышкин. – Давай про тебя!

– Вот я попал под трамвай… – послушно уточнил Волкодавский. – Совершенно случайно. Где моя вина?

– Ворон на улице не надо считать.

– Типично сталинская казуистика! – плюнул за борт Волкодавский. – Вот расстреляли, например, самого Берию. За что? И английский шпион, и японский, и немецко-фашистский… Еще и американский! Это про того, кто обеспечил создание атомной бомбы, чтобы заткнуть именно американцев. Судили бы действительно за преступления. А тут какая вина, по-твоему?

– Во-первых, не сталинская, а хрущевская казуистика. Бред, доживший до наших дней. Но все равно: сам себе подгадил товарищ Берия. Не надо было ему с главными палачами и организаторами репрессий, с Хрущевым и Маленковым, в заговор против Сталина вступать и участвовать в убийстве вождя. Вот и наказан. Все учел Главный Весовщик! Наверное, у него на все свои соображения.

– Наверное… – недовольно повторил художник. – Неужели только «наверное»? Ты, Дмитрий, так любишь повторять слово «народ». Страдает, замучен, вымирает, оскотинился… Теперь скажи мне: за что народу такое наказание? Он-то в чем виноват?

– В том, что согласился посадить мерзавцев себе на шею! – беспощадно отрезал Мышкин. – Теперь пусть мучается. Хотя, если быть честным, никто его не спрашивал. А потом была проведена самая гениальная реформа. После того, как нас всех обокрали, большинство было опущено на такой материальный уровень, при котором вроде не умираешь, но и жить невозможно. Человек панически боится потерять последнее, он деморализован, он днем и ночью в страхе и для драки у него нет сил.

– Неужели?

– Именно. Восстание начинается и побеждает лишь тогда, когда жизнь людей становится хуже смерти. И хуже не только в материальном смысле. Когда национальное унижение становится нетерпимым, а презрение правительства к своему народу безграничным, тогда-то наступает праздник: горят помещичьи усадьбы, библиотеки, картины, старинная мебель, начинается передел земли.

– И как твоя теория согласуется с историческим материализмом? – усмехнулся Волкодавский.

– Никак. Обдурили нас всех с этим историческим материализмом… Всех заставляли учить и экзамены сдавать. И по истмату, ничего того, что сейчас мы видим вокруг, не существует и существовать не может. Такая вот «наука»…Налейка-ка еще капельку… – и, выпив, добавил вполне миролюбиво. – Знаешь, что тут самое удивительное?

– Нет.

– То, что мы вообще интересуемся этими темами. Еще не оскотинились, наверное…

– Да, любишь себя похвалить…

– Это я о тебе.

– Ну, спасибо, друг! – обиделся Волкодавский.

– Любопытно, – спокойно продолжил Мышкин, снимая рюмку-наперсток с лоснящегося черного борта бассейна. – Вот наш Георгий Самуилович Телеев, смотрит сейчас с того света на свою виллу… На обе. Внимательно смотрит, изучает. И другие виллы изучает, которые построили другие богачи. И что же, мне интересно, Жора там думает? Чему радуется? О чем жалеет? О вилле жалеет? Нужна она ему там? Он и при жизни не смог бы жить сразу в шести этажах и в разных странах.

– Думает твой хирург? – усмехнулся Волкодавский. – С чего же ты решил, что он думает?

– Может, и не думает. А в карты играет.

– Где ж там такие ломберные столы? – поинтересовался Волкодавский.

– Он не успел сообщить точный адрес. Где-то там… – Мышкин неопределенно повел рукой вокруг себя и вверх.

– Веришь? При твоей-то профессии?

– А какая моя профессия? – удивился Мышкин.

– По-моему, самая что ни есть материалистическая.

– И что?

– Ты, когда вскрываешь человека, видишь, что все при нем. И никакой души внутри. Закопают его или сожгут… Умер, трава выросла – всё, как говорил дядя Ерошка у Толстого.

Мышкин грустно посмотрел на художника Волкодавского.

– Когда хирург вскрывает пациенту череп и роется в мозгах, он тоже видит: нет там никаких мыслей. Даже глупых. Но ты не будешь отрицать, что мысли существуют… иногда. А касаемо души… ох! – потянулся Мышкин. – Есть множество живых людей на свете, друг мой Клоподавский, у кого души вообще нет, не было и никогда не будет.

Художник Волкодавский вкрадчиво спросил:

– Скажи, доктор, честно: боишься смерти?

Мышкин ответил не сразу.

– Даже не знаю… – признался он. – До сих пор не решил для себя. Был бы верующим, сказал: конечно, не боюсь. Смерти нет, а есть жизнь вечная. И смерть – всего лишь один из атрибутов жизни. Иначе никакого смысла в жизни нет. Однако не может существовать то, в чем нет смысла! Значит, и мы с тобой созданы для какой-то цели. Так, Клоподавский?

– Практикой не подтверждается, – возразил художник.

– Практикой вообще мало что подтверждается. Самый ненадежный критерий.

– Что-то новое! – удивился Волкодавский. – Как без доказательств? Возьми закон всемирного тяготения…

– Ах, доказательства!.. Закон всемирного тяготения!.. – ядовито подхватил Мышкин. – Ну-ка, напомни, что там сэр Исаак Ньютон насчет своего закона всемирного тяготения? С чего начинает? Знаешь?

– Да кто же не знает? – добродушно удивился Волкодавский. – «Все тела обладают массой» – с того все и начинается.

– Кто так сказал?

– Ньютон.

– А откуда он это взял? Перещупал все тела во Вселенной?

Волкодавский молча уставился на Мышкина.

– Откуда? – повторил Мышкин. – Откуда он взял эту чушь?

Волкодавский сочувственно покачал головой.

– Ты, видно, в школу не ходил. Все знают: яблоко…

– Ах, яблоко! – перебил Мышкин. – Яблоко по башке!

– Не веришь?

Мышкин плюнул за борт бассейна и взял бутыль двумя руками. Сделав неудачный глоток, закашлялся.

– Верю… Но где оно его лупануло? В Англии, планета Земля. А в Альфе Центавра какие яблоки растут? И если растут, как падают? Сверху вниз или снизу вверх? Он был там, твой Исаак, в системе Альфы Центавра или хотя бы Проксимы? Проверил на практике?

– Единство Вселенной… – неуверенно начал Волкодавский.

Мышкин и слушать не стал.

– Единство Вселенной, по твоему же собственному утверждению, еще проверять надо. Практикой. Тут и за миллиард лет не управиться. Так и о смерти… – уже примирительнее добавил он.

Волкодавский молча осушил свой наперсток.

– Вижу, ты задумался, друг мой. Следовательно, есть у тебя чем думать и о чём, – великодушно отметил Мышкин. – Так и быть, слушай старинную японскую притчу. Рассказал мне ее интересный человек – настоятель монастыря на острове Коневец владыка Назарий.

– Люблю японские притчи, – оживился Волкодавский.

– Внук спрашивает: «Что такое смерть?» Дедушка отвечает: – «Как-то захотели три бабочки узнать, что такое огонь. Одна подлетела к горящей свече, почувствовала жар, испугалась и вернулась. Она ничего не узнала. Другая подлетела ближе, опалила крылья и в ужасе убежала, то есть, улетела. Тоже ничего не выяснила. Третья влетела прямо в пламя и… сгорела! Она узнала, что такое огонь. Но, увы, никому об этом уже не расскажет. Так и о смерти: тот, кто знает, рассказать не может».

– Боишься смерти? – тихо спросил Волкодавский.

– Смерти?.. – задумался Мышкин. – Наверное, все-таки не боюсь. А, может, и боюсь… Вот тебе еще притча, точнее, максима. От древнего грека, от философа Плотина. В свое время он сильно возмущался, почему люди решили, что смерть есть абсолютное зло и несчастье. Откуда они это взяли? Так может утверждать только тот, что проверил дело на практике, – точно, как ты требуешь, Клоподавский. Может, смерть, наоборот, – великое счастье? Не зря Бог посчитал, что самое страшное наказание Каину за убийство брата – бессмертие. В его случае именно бессмертие есть абсолютное зло. Я не смерти боюсь, Клоподавский, а боли. Хочется помереть мгновенно. Лучше всего во сне.

Волкодавский вздохнул.

– Так моя бабка умерла – во сне, – сказал он. – Смерть праведника.

– Завидуешь?

– Что за ерунда! – испугался Волкодавский. – Ведь я еще живой! Да и ты, наверное.
– Я больше, чем живой, – заявил Мышкин. – Несмотря на всю мерзость вокруг, все-таки, ты прав: мне лично грех жаловаться. Работа есть, наука движется. Одно мне нужно: чтоб никто не лез в мою жизнь и ко мне не прикасался. Я долго строил себе подводную лодку. И, в отличие от Робинзона Крузо, смог столкнуть ее с места. Мне уютно, спокойно, а все, что за бортом, меня, по большому счету, не касается. Честно говорю. Поэтому – лапы прочь от Мышкина!..
Над железнодорожной платформой дачного поселка Сосново так же, как и над всей Вселенной, висела тишина и давила тяжестью своей на маленькую планету Земля. В ушах стоял тонкий звон. От оплывающего битума поднимались тяжелые испарения, воздух колыхался горячими прозрачными волнами и наводил тоску. Безоблачное, но серое небо, кое-где с розовыми пятнами над горизонтом – вокруг города второй месяц пылали торфяные пожары. Их уже давно никто не тушил, и даже прессе надоело твердить о них каждый день. «Пик солнечной активности, как и обещалось… – тоскливо отметил Мышкин. – С ума сходят и люди, и природа. Ужо она покажет нам мать известного Кузьмы за все издевательства… Болота сохнут, половину лесов вырубили, вон в Архангельской области вообще все оголили капиталисты хреновы, оттого и горит все так страшно».

Он глянул на часы – половина седьмого. На самом же деле, по солнцу, половина пятого. Кремлевский шустряк, именуемый президентом России Медведевым, в ответ на мольбы населения возвратить часовые стрелки к реальному времени и отменить и летнее, и декретное время, не только не возвратил, а, словно издеваясь, приказал перевести стрелки еще на час вперед. Теперь и зимой Руссияния живет по суперлетнему времени.
Вокруг по-прежнему ни души, но скоро Мышкин почувствовал слева какое-то беспокойство. Что-то произошло. И почти сразу понял, что.
На последнюю ступеньку вокзальной кирпичной лестницы упала тень, вслед за ней на платформу поднялась девушка. Высокая, в белом кисейном платье без рукавов, на стройных сильных ногах – легкие сабо с высокими тонкими каблуками. Она неторопливо села на скамью в тени густого шиповника, достала из белой плетеной сумочки книгу, раскрыла, но, прежде скользнула взглядом вокруг, на секунду задержавшись на Мышкине.

Он обеспокоился еще больше. Потому что девушка была ему знакома, хотя сама она об этом еще не подозревала.

Ее длинные волосы ниже плеч, густые и легкие, издалека показались ему седыми, но приглядевшись, Мышкин понял: платина. Ему еще не встречалась женщина с волосами натурального платинового цвета.

От афишной тумбы он хорошо видел линию ее профиля, вздернутый, чуть тяжеловатый нос – сбоку он казался треугольным. Хорошо разглядел и даже почувствовал ее темные, точно переспелые вишни, губы («Надо же: без помады!» – отметил Мышкин).
Девушка почувствовала его взгляд и внимательнее посмотрела на долговязого очкарика в потертых джинсах и вылинявшей футболке. И тут у него заныло в груди: на скамейке сидела точная копия его бывшей жены Регины. В свою очередь, Регина была точной копией англо-французской кинокрасавицы Жаклин Биссет, которая объясняла свою несовременную любовь к Льву Толстому тем, что бабушка у нее у нее была русской.
Когда он познакомился с Региной, она была замужем. И оказалась соседкой – через два дома. Мало того, как и он, закончила педиатрический институт, только курсом позже. Регина не любила Льва Толстого. Плохо, конечно, в глазах Мышкина, но не очень. Хуже, что она оказалась женой офицера КГБ.

В тот роковой вечер он по глупости своей проводил Регину до ее дома. Ночевать у него она отказалась: наутро должен приехать муж из очередной шпионской командировки.

Только закрылась за ней дверь, как к Мышкину стремительно подошли двое вежливых молодых людей при черных костюмах, белых рубашках, в модных галстуках. В секунду затащили его во двор, под навес мусоросборника, и там минут пятнадцать сильно били. Напоследок, пнув его, лежащего, ногами, вежливо посоветовали не совращать замужних женщин.

Наутро Мышкин изучил в зеркале свою физиономию и поразился: ни синяка, и даже ссадины.

– Профессионально работают, мерзавцы! – был вынужден признать он.

Но мордобой не помог рогатому бойцу невидимого фронта. Уже через месяц Регина Сергеевна с ним развелась. И вышла за Мышкина.

Но они и двух лет не прожили вместе. Регину назначили главврачом роддома, она вся ушла в работу, они не виделись неделями, и Мышкину все это надоело.

На вопросы, почему он решил развестись, Дмитрий Евграфович всегда отвечал одинаково:

– У меня никогда не было жены. У меня был только главный врач. Причем, дома.

Теперь у него не было даже главврача. А судьба Регины Сергеевны повернулась неожиданно: она снова вышла замуж. И снова за бойца – за своего бывшего, за кагэбэшника, теперь фээсбэшника.

Вторая Жаклин Биссет сидела на ободранной деревянной скамейке в самом центре карельского перешейка. Ее терзали обычные сосновские комары. Не отрываясь от книги, она убивала сразу одного-двух точным движением ослепительно красивой руки.

Мышкин собрался с духом. «Может, это последний шанс в моей жизни».

– Вы даже себе не представляете, как я люблю вишни! – подойдя ближе, загадочным тоном сообщил он.

Девушка подняла на него глаза, но не ответила.

– Очень люблю вишни, – напомнил Дмитрий Евграфович уже не так уверенно.

Девушка продолжала молча его рассматривать. Наконец произнесла:

– Кажется, вы что-то перепутали. Рынок на другой стороне площади.

– Ваши губы похожи на спелые вишни! – убежденно заявил Дмитрий Евграфович.

Она чуть заметно пожала плечами и вернулась к своей книге.

– Помните «Тиля Уленшпигеля»? – схватился он за последнюю соломинку: в книге Шарля де Костера герой после фразы о спелых вишнях сразу целовал девушку.

– Стало быть, вы Тиль Уленшпигель? – усмехнулась девушка. – Самовнушение вещь небезопасная. Иных оно приводит прямо в сумасшедший дом.

Мышкин растерялся. Такое с ним произошло впервые. При том, что тактика знакомства с девушками на улице у него была отточена до совершенства.

Неожиданно выручил вокзальный репродуктор. Над вокзалом раздался гнусавый жестяный голос:
– Внимание, граждане… тьфу, чтоб вас черт побрал! – господа пассажиры! Внеочередной электропоезд «Сосново-Петербург» прибывает на первую платформу. Время стоянки одна минута. Повторяю: внеочередной…
Девушка вошла в тот же вагон, но с другого конца. Она села недалеко от тамбура, спиной к движению, лицом к Мышкину, и снова открыла книгу. Кроме них, никого не было.

Мышкин осторожно просунул голову в открытое окно и подставил лицо горячему ветру. Рядом с поездом бежало коричневое косматое солнце, оно с трудом пробивалось сквозь дымную завесу. Все хорошо. Он успевает.

Но почему-то снова почувствовал легкий укол тревоги.

Все вокруг оставалось прежним. Он глянул назад. Из третьего вагона вылетело сверкающее облако осколков и рассыпалось по земле. И сразу же из окна вывалился человек. За секунду до падения он взмахнул руками, словно пытался взлететь, и врезался спиной поперек рельсов соседней ветки. Мышкину даже показалось, что сквозь грохот поезда он услышал, как затрещали раздробленные кости.

«Череп, конечно, вдребезги, – механически отметил Мышкин. – Шпалы-то бетонные».

Он отшатнулся от окна и с тревогой глянул на девушку. Та медленно перевернула страницу, прочла несколько строк, потом посмотрела в окно и задумалась. Она, конечно, снова почувствовала его взгляд, потому что коротко, будто озябла, передернула плечами, мельком глянула на Мышкина и снова открыла книгу. В тот же момент с треском отлетела сторону тамбурная дверь.

В вагон вошли трое. Один – в камуфляжных заношенных штанах и в черной майке, руки до плеч – в густом черно-красном узоре татуировки. Другой – в спортивных штанах и голый по пояс. Третьего Мышкин разглядеть не успел, отметил только на его голове солдатскую тропическую панаму-афганку. Страх, разлившийся в груди, безошибочно подсказал: именно они только что выбросили на рельсы человека.

Они остановились, глянули на длинного очкарика у окна и тут же о нем забыли. Потом уставились на девушку. Переглянулись и двинулись к ней одинаково странной походкой – по-собачьи выпятив наружу зады и выгнув спины. Причем, ноги и колени двигались в одну сторону, зады – в другую.

Двое уселись напротив девушки, татуированный – за ее спиной. Она не поднимала глаз от книги, но Мышкин почувствовал, как она напряглась.

Те, напротив, что-то ей сказали и захохотали. Девушка не шевельнулась. Татуированный схватил сзади ее за волосы, намотал жгутом на руку и припечатал затылком к спинке скамейки.

Она закричала. Но Мышкин ничего не услышал. Внезапно он оглох. И совсем окоченел, увидев, как татуированный перелез вперед и все вместе они стали рвать на девушке платье. Полетели по вагону тонкие белые клочки. Потом в потолок ударился белый бюстгальтер и медленно опустился рядом с Мышкиным.

Он увидел, как метнулась из стороны в сторону ее крупная грудь с белыми пятнами незагоревших сосков. Платье затрещало ниже – теперь Мышкин все слышал, даже сквозь гром и лязг.

«Вот мне и конец», – обреченно подумал Мышкин, снял очки и сунул их в карман.

Без очков он оказался словно на дне аквариума, однако, и сквозь муть видел, как взметнулась длинная нога, и острый каблук вонзился в щеку татуированного. Тот отшатнулся, закрыл ладонями лицо, залившееся кровью. Все трое остолбенели.

И почти тотчас в них влетел живой снаряд весом в 82 килограмма. Мышкин схватил девушку поперек талии, отшвырнул к двери и крикнул:

– К машинисту! Бегите к машинисту! Пусть вызывает вокзальную полицию!

Тут же он получил сокрушительный удар в ухо, и второй – по затылку. На несколько секунд он потерял сознание. Когда очнулся, обнаружил, что его выталкивают через разбитое окно наружу, а он никак не пролезает. Тогда его потащили за ноги к тамбуру, он поехал затылком по полу и все время пытался поднять голову, потому что затылок невыносимо жгло. Потом с головы оторвался лоскут кожи, пошла кровь, затылок заскользил, и жжение почти прекратилось.

Завыли тормоза – поезд замедлил ход перед Ореховым. Двое с усилием раскрыли половинки вагонной двери, третий, залитый кровью, мощным пинком в зад вытолкнул Мышкина на соседние рельсы, между которыми бесконечной лестницей неслись назад железобетонные шпалы.

Он летел на них удивительно медленно, и потому успел осознать, что сейчас тоже превратится в мешок с костями, как тот, кого выбросили раньше. Однако в тело неожиданно ударил мощный поток горячего воздуха, который всегда тянется за поездом, как за поршнем гигантского наноса. Воздушного толчка хватило, чтобы Мышкин упал чуть дальше смертельных шпал.

Какое-то время он неподвижно лежал и видел над собой в сером небе, солнце – коричневое, в космах протуберанцев. Потом с трудом сунул руку в карман брюк. Очки на месте. Только вместо одного стекла – пустота и мелкие осколки в кармане.

Кряхтя от боли, Мышкин надел очки, приподнялся и в уцелевшее стекло увидел, как поезд на несколько секунд остановился и почти сразу начал движение – платформа была пуста. Но из первого вагона кто-то успел выскочить на ходу и побежал в его сторону.

Он с напряжением, боли в глазах, вгляделся и облегченно вздохнул: она. Легкие волосы развевались на бегу, сверкая серебром. На девушке осталась только белая юбка, точнее, уцелевшая нижняя часть платья. И вязаная сумочка на плече.

– Живы?.. Вы живы? – крикнула она, спрыгнула с платформы и подбежала к нему.

Мышкин попытался улыбнуться и с огромным трудом приподнялся на локте.

– Вот уж не знаю… Но полагаю, пациент скорее жив, чем мертв.

– Не шевелитесь! – приказала девушка.

Быстро, уверенно ощупала у него руки и ноги, провела пальцами по ребрам, потом по каждому позвонку. Дошла до головы, но Мышкин заорал так, что девушка отшатнулась.

– Похоже, трещина, – перевела дух она.

– Всего-то? – с подчеркнутой обидой протянул Мышкин. – Может, там у меня и головы нет! Ладно, чего уж… – слабо махнул он рукой. – Лоскут оторвался?

– Висит. Нужно шить. Или взять на скрепки. Противостолбнячное – срочно.

– Извините, у меня скрепок нет. Шить тоже нечем. И вакцину дома забыл.

– У меня все найдется, – успокоила она.

Девушка раскрыла свою сумочку, достала большую ампулу.

– Перекись водорода.

Оторвала с куста листок, обернула им шейку ампулы и отломила ее.

– Надо немножко потерпеть, – предупредила она.

И принялась струей поливать его затылок.

Мышкин дернулся и заорал.

– Ничего, ничего, – утешила девушка. – Сейчас все пройдет. Тетя больше не сделает больно…

Перекись перестала шипеть, Мышкин с облегчением вздохнул и уставился на ее голую грудь. Девушка покраснела и прикрылась руками:

– Извините…

– Нет, это уж вы меня извините! – проворчал он.

С усилием стащил с себя футболку и протянул девушке.
– Вот, – сказал Дмитрий Евграфович. – Ваш гонорар за медицинские услуги. Наденьте. Тогда, может быть, вас даже в сумасшедший дом не заберут.

Она быстро надела футболку, потом оторвала от своего подола лоскут, смочила остатками перекиси и ловко перевязала Мышкину голову.

– Так, кажется, лучше.

– Хм, – он потрогал повязку. – Жаль, зеркала нет.

Она протянула ему круглое зеркальце.

– До чего у меня мужественный вид! – торжественно заявил Дмитрий Евграфович. – Теперь только в Голливуд. Или в полицию.

– Нам туда все равно надо?

– В Голливуд?

– В полицию.

– Зачем? – спросил Мышкин.

– Но… Ведь на нас напали, – в свою очередь удивилась она. – На меня и на вас.

– Вы уверены?

– В чем?

– В том, что на нас напали?

Она странно посмотрела на него.

– Я с ума еще не сошел, – усмехнулся Мышкин. – Вот у вас точно крыша съедет, когда в полиции нам предъявят обвинение, что именно мы с вами напали на милых и безобидных молодых людей, нанесли им увечья, только что убить не успели. А если они вдруг окажутся членами какого-нибудь путинюгенда, тогда я за вашу и свою свободу не дам и рваного рубля.

– Вы это серьезно? – не поверила она.

– Вполне! Давайте лучше выбираться отсюда. Я спешу в город.

– Надо бы поискать здешний медпункт.

– Это еще зачем?

– Вам нужна операция. Нужен врач.

– А вот этого не надо! – веско заявил Мышкин. – Я сам врач.

– Неужели? – встрепенулась девушка. – А по специальности?

– Я? Моя специальность? Кто я по специальности? – задумался Мышкин. – Хирург я по специальности!

– Очень интересно. И какой же?

– Самого широкого профиля. Международного. Я специалист по человеку.

– Ясно, – кивнула девушка и в первый раз улыбнулась – широко и открыто, показав прекрасные белые зубы. – Вы, на самом деле – гроза хирургов. Я, кстати, тоже имею отношение к медицине. Терапевтическая стоматология.

Он снова потрогал повязку.

– Как вы меня, однако, ловко ощупали. Теперь моя очередь! Как врач и гроза хирургов, я должен убедиться…

– Нет необходимости, – мягко возразила девушка. – Со мной все хорошо. Но вот до больницы еще надо добираться. Обработать рану, взять на скрепки…

– Я же вам сказал: мне срочно нужно в город. Я очень спешу.

Она задумалась.

– Вот что: мы наймем машину и поедем ко мне. Я живу в Новой Деревне. Как раз с этой стороны города. Обработаю вас, а потом отпущу.

– Куда?

– Куда пожелаете. На все четыре стороны.

– Не согласен.

– На обработку?

– На все четыре стороны не согласен! Я потерпевший и пострадавший и потому требую к себе особого внимания.

– Ах, вот как! – вздохнула девушка. – Да, разумеется… Хорошо. Тогда отвезу вас потом в больницу. В вашу, к вам на работу.

– Я до сих пор не осознал, что произошло. И кто вы.

Девушка покачала головой, потом слегка коснулась кончиками пальцев его щеки. Он ощутил запах дорогих французских духов.

– Пожалуйста, потом все, – попросила она. – Сейчас я тоже не все понимаю… Еще надо прийти в себя.

Он посмотрел в ее глаза, темно-синие, с сиреневыми крапинками по краям радужки, и кивнул.

– Обоим надо.

Они быстро наняли машину и через час были в Новой Деревне.

2. Квартира профессора Шатрова

– Так в какой же вы больнице работаете? – спросила она, когда они вышли на неожиданно прохладном, сплошь затененном, словно бульвар, проспекте Шверника. – И как вас зовут, наконец?

Он изящно поклонился, прижав руку к сердцу.

– Мышкин Дмитрий…

Девушка вдруг рассмеялась.

– Евграфович?

– Совершенно верно, – удивился Мышкин.

– И работаете в Успенской онкологической.

– И это справедливо. Вы меня знаете?

– Кто же вас не знает! А я-то мучаюсь, никак не вспомнить, где вас видела.

– Я всегда был уверен, что слух обо мне пойдет по всей Руси великой… – с достоинством заметил Мышкин. – А я вас знаю?

– Скорее, нет, раз и вы не помните, что мы с вами когда-то виделись. Давно-давно. Сто лет назад.

– Интригуете. Есть шанс восстановить память?

– Все может быть. Но мне кажется, уже сейчас вы меня знаете больше, чем некоторые близкие.

Открывая дверь парадной, она сказала:

– Определенно, вас Бог любит.

Мышкин широко улыбнулся и сверкнул единственным стеклом.

– Конечно! Как всех гениев и идиотов.

– Вы себя к какой категории относите? – вежливо поинтересовалась девушка.

– А вы меня к кому отнесли бы? – отпарировал он.

– Не знаю. Для меня слишком неясна разница между теми и другими.

– Замечательный ответ! – оценил Мышкин. – Но как вас все-таки зовут?

– Сейчас… – они вошли в лифт. – Я живу в шестом этаже.

– Как? – удивился Мышкин. – Как вы сказали? Где живете?

– Шестой этаж.

– Неправда! Вы сказали: «В шестом этаже».

– Это так опасно? Поэтому вы разволновались?

– Потому разволновался, – заявил Мышкин, – что уже по незаметному предлогу «в» я, действительно, узнал о вас сейчас так много, чего наверняка не знают и близкие вам люди.

– О! Право, теперь вы меня интригуете. Я тоже хочу знать о себе много.

– Вот-вот! – закричал он. – Еще и это «право»!

Она усмехнулась, но ничего не сказала.

– Понимаете ли, – заговорил Мышкин, когда лифт, кряхтя, пополз вверх. – Так уже никто не говорит – «в этаже», «право», «определенно»… Так говорили только в Петербурге… в том Петербурге, – уточнил он, – и в послевоенном Ленинграде. Из этого вывод: вы петербурженка в третьем поколении или, как минимум, ленинградка. Кроме того, кто-то из ваших родителей или оба имеют отношение к литературе или истории.

– Это имеет большое значение?

– Для меня – да.

– Отчего же?

– Вы, конечно, поймете меня! – с жаром сказал Мышкин. – Ленинградцы были совершенно особым народом среди народов СССР… Совершенно особым субэтносом.

– Я вас не совсем понимаю.

– Вы знаете, что такое коринфская бронза?

– В первый раз слышу.

Она снова улыбнулась – так, что он пошатнулся. «Боже! – закричал Мышкин безмолвно. – Ну, почему я не встретил тебя десять лет назад!»

– Минутку, – попросила девушка, отпирая дверь квартиры. – Прошу в дом. Зовут меня Марина. Шатрова Марина Михайловна.

– Это ваша девичья фамилия?

– Да.

– А это значит, ваша квартира?

– Так что с коринфской бронзой? – не ответила на вопрос Марина.

– После одного громадного пожара в древнегреческом Коринфе среди пепла были обнаружены спекшиеся слитки бронзы. Она оказалась изумительного качества. Во время пожара она расплавилась, и к ней примешались какие-то другие металлы. Какие – неизвестно до сих пор. Похожее случилось и с ленинградцами – им пришлось пройти через четыре доменных печи. Жителей чванного, холодного столичного Петербурга плавили три революции, гражданская война, репрессии. А особенно – блокада, какой не знал никогда ни один город мира. Так получился совершенно особый народ – в массе своей честный, добрый, интеллигентный, бескорыстный. Конечно, не без мерзавцев – как без них? Без них ничего хорошего не бывает. Все дело в количестве. Были в блокадном городе и людоеды – самые обычные каннибалы. Но ведь не они определяли картину. А ленинградцев… Ленинградцев любила вся страна. Одна лишь принадлежность к городу была чем-то вроде почетного ордена.

– Пройдемте сначала на кухню, – предложила Марина. – У меня там операционная. Милости прошу.

Доставая из шкафа бинт, вату, спирт, коробку с хирургическими скрепками, зажимы Стилла и Бильрота, бранши, ампулы с лидокаином, одноразовые шприцы, она мельком поглядывала на Мышкина. Потом маникюрными ножницами выстригла волосы вокруг раны.

– Но сейчас… – продолжал он. – Сейчас ленинградцы… Куда они делись? Конечно, кто умер, кто постарел. Но ведь у них же есть или остались дети и внуки, воспитанные в ленинградских семьях. А ленинградцев практически нет.

Он глубоко вздохнул и сказал своим звучно-бархатным, хорошо поставленным баритоном, словно был в студенческой аудитории:

– Видите ли, Марина Михайловна… За какие-то десять-пятнадцать лет на наших глазах совершилась фантастическая вещь. Такое же чудо, как коринфская бронза или субэтнос под названием ленинградцы. Но только с обратным знаком: стремительная дегенерация этого субэтноса, а точнее, всего народа, превращение нации в стадо идиотов. Русские, может быть, не самый лучший народ на свете, но я, сколько себя помню, гордился, что я русский, а не американец и не француз. Теперь же…

– Вы сказали, нация, – мягко перебила она.

– А вот вы о чем, – усмехнулся Мышкин. – Не надо путать нацию и национальность. Нация может состоять из многих национальностей и этносов. Особенно русская. Вы обратили внимание, что только русская нация обозначается именем прилагательным, а не именем существительным, как остальные нации всей земли?

– В самом деле, только сейчас обратила…

– И к русской нации принадлежит потомки татарского хана Юсупова, турок по матери поэт Василий Жуковский, натуральный швед Владимир Даль, эфиоп Пушкин, разбавленный двумя поколениями русских со стороны матери. Русским, даже ярко выраженным, стал полуеврей Солженицын…

– Александр Исаевич!.. – воскликнула Марина. – С чего вы взяли? Ну, это уже…

Он внимательно посмотрел на нее и спросил обычным, не лекторским тоном:

– Вы что – обиделись? Он ваш знакомый? Родственник?

– Нет-нет. Но почему вы…

– У него же и прочитал. По-настоящему его зовут Александр Исаакович. Исаевич – отчество-псевдоним. Настоящее ему показалось неизящным. И тогда он по сути отказался от родного отца.

– А вы? Вы на его месте не отказались бы?

– От отца-еврея? Никогда! – искренне заявил Мышкин. – Никогда! – повторил он. – Мы же не выбираем себе родителей. Они у нас от Бога. И мы должны гордиться своими родителями. Независимо от их национальности, а значит, и нашей…

– Вот как! Интересно, очень…

Она застелила стол белой крахмальной простыней.

– Начнем, – сказала Марина, натягивая медицинские перчатки.

– Минутку, – попросил он. – Мне надо закончить мысль, иначе я буду вам мешать в гуманной работе.

Она рассмеялась, и он снова крикнул без звука: «Где ты была десять лет назад?..»

– Заканчивайте.

– Так вот… За десять-пятнадцать лет умный, добрый, необычайно одаренный и отзывчивый народ превратился в нацию дебилов. Исключения крайне редки. Поляризация ошеломляет. На одном полюсе людоеды, точнее, удавы. Их пять процентов от общей численности населения. Но этого особые удавы. У них отсутствует чувство насыщения. И потому они жрут без перерыва, глотают и глотают… На другом же полюсе – стадо перепуганных, мокрых от страха кроликов, которые исправно выполняют поставленную перед ними задачу: в порядке строгой очереди, соблюдая дисциплину, прыгать в пасть удавам. Иногда один-другой из них пищит. И даже в интернете свой писк публикует. Это когда удав его глотает без соблюдения демократической процедуры. Но за двадцать лет удавы научились демократии. И никто не пищит. Таких кроликов у нас восемьдесят пять процентов. Остальные десять – непонятно кто.

– И вас это так волнует? – выпрямилась Марина.

– Разумеется, нет, – решительно ответил Мышкин. – Давно не волнует. Но довольно часто доставляет мне боль. Физическую.

– Вы можете что-нибудь изменить?

– Разумеется, нет.

– Тогда ваша задача для начала – не радовать своих недругов. Они не должны радоваться оттого, что вам больно, не торжествовать потому, что вы страдаете.

Потрясенный до глубины души неожиданным выводом, он уставился на нее.

– В самом деле, – признался Мышкин. – Такая простая и хорошая мысль мне никогда в голову не приходила.

– Итак, больной! – приказала Марина, отламывая шейку от ампулы и наполняя шприц. – Прекращаем споры. Но молчать тоже не надо. Разрешаю и даже прошу читать мне стихи. Хорошо в работе помогают.

И она ввела ему под скальп лидокаин.

Мышкин откашлялся и, чуть вздрагивая, когда ему в скальп вонзалась очередная скрепка, вполголоса прочел:

В моей гостиной на старинном блюде

Выгравирован старый Амстердам.

Какие странные фигурки там!

Какие милые, смешные люди.

Мясник босой развешивает туши.

Стоит румяный бюргер у дверей.

Шагает франт. Ведут гуськом детей.

Разносчик продает большие груши.

Как хочется, когда порою глянешь

На медную картинку на стене,

Быть человеком с бантом на спине,

В высоких туфлях, в парике, кафтане.

И я, сейчас такой обыкновенный.

Глотающий из папиросы дым,

Казаться буду мелким и смешным

Когда-нибудь… И стану драгоценным.

– Очаровательно, – отозвалась девушка. – Конечно, это ваши стихи. Я даже не сомневаюсь.

Поколебавшись, Мышкин с большим трудом сказал правду:

– Владимир Пяст. Его почти никто не знает. Все тот же серебряный век…

Она управилась за час с небольшим, и Мышкин заявил, что у нее очень легкая рука.

– Как пушинка. Большое счастье для ваших пациентов. Вы можете рвать зубы без наркоза.

– Иногда я так и делаю. Когда пациенту наркоз не показан. Так могут работать еще два стоматолога в городе.

– Неужели? – изумился Мышкин. – Я-то полагал, это редкий феномен.

– Редкий. Но моей личной заслуги здесь нет. Спасибо предкам.

Осмотревшись, Дмитрий Евграфович спросил:

– Это действительно ваша квартира?

Она рассмеялась, и у него снова заныло сердце.

– Вы решили, что я вас привела в чужую?

Он еще раз огляделся:

– Я знаю эту квартиру. И вас знаю! Причем давно. Я здесь был несколько раз.

Выйдя после душа из ванной, Мышкин потянул носом воздух и растроганно покачал головой. Из кухни шел густой аромат чуть подгоревшего варенья и очень вредной, но очень вкусной сдобной выпечки, перед которой Мышкину ни разу не удалось устоять, тем более что на вес она не влияла.

– Как вы успели? – восхитился он. – Так быстро.

Марина откинула назад платиновую прядь.

– Старалась. В жару все печется быстрее.

Не дожидаясь приглашения, Мышкин уселся за стол, придвинул к себе сухарницу с горячими рогаликами и с шумом их обнюхал.

– Разрешается? – спросила Марина.

– Я не то хотел сказать… В каждой семье, вернее, в большинстве семей… во многих… всегда есть некий стандарт вкусовых предпочтений. Мать печет блины и кладет на пять граммов соды больше, чем принято у других хозяек, ее машинально повторяет дочка, потом внучка… Не зря же в каждой квартире пахнет по-своему.

– И что вы обнаружили?

– Мне знаком аромат ваших рогаликов.

– У меня нет настоящего кофе, – сказала она. – Только растворимый. Правда, говорят, из лучших.

– В свободной торговле и жженая пробка под названием «нестле» или «жокей» бывает разного качества, – согласился Мышкин. – Но с вашими рогаликами любая подделка покажется подлинником.

– Разве что «покажется», – усмехнулась Марина и поставила на стол бутылку московского коньяка.
Он выпил две рюмки. Марина, оказалось, не пьет вообще.
На голове Мышкина торчали двенадцать стальных скрепок, словно антенны космического шлемофона. Одет был в прекрасные фирменные джинсы, новую темно-синюю, очень дорогую, футболку с вышитым крокодилом на левой стороне. На ногах у него красовались настоящие английские кроссовки – он сразу заметил, что настоящие, а не китайская дрянь. Правда, одежка на нем слегка болталась.

– Так что же вы делали в моей квартире? – спросила Марина.

– Зачеты сдавал по истории медицины вашему отцу. И чай пил за этим самым столом. Между прочим, с такими же рогаликами.

– Да, папа всегда кормил студентов. Один, помню, отказывался, так папа пригрозил, если он не будет есть, не получит зачет. Я даже фамилию его запомнила. Кошкин.

– Да, это был я! – хохотнул Мышкин. – Я тогда очень торопился. Меня однокурсники ждали в пивной под Думской башней. Вот тогда я вас в первый раз увидел. Вам… тебе… вам было…

– Четырнадцать лет.

– Значит, сейчас двадцать семь?

– Двадцать девять. Совсем старуха.

– Двадцать девять… Надо же! – он покачал головой. – Конечно, во все времена юные хотят казаться взрослыми и нескромно годы себе прибавляют… – но так как она не оценила его прозрачный комплимент, Мышкин круто сменил курс. – Кстати, не думал, что Михаил Вениаминович так одевается. Мы всегда считали его несколько старомодным. Не могу представить его в кроссовках.

– Какой Михаил Вениаминович? – удивилась Марина.

Он уставился на нее.

– Как это «какой»? Да твой отец! Забыла, как отца родного зовут?

– Это не отца вещи.

– А чьи же?
– Мужа, – ответила Марина.

3. Литвак, мертвые старухи и синие черти

В патологоанатомическом отделении Мышкина встретили дружным ревом.

– Ну, что я говорил? Что я говорил?! Я всегда говорил, что наш Полиграфыч, если надо, ползком с того света доберется до любимой работы! – визжал прозектор Толя Клюкин, потрясая в воздухе худыми кулачками, – щуплый сорокалетний живчик, половина массы которого состояла из дремучей бороды. При каждом движении она громко шелестела, словно искусственная елка.

– Оттуда и дополз! – второй раз за сегодня сказал правду Дмитрий Евграфович.

Старший прозектор Татьяна Клементьева ничего не кричала. Мощная тридцативосьмилетняя девушка только улыбалась и ласково гладила шефа по плечу. Шеф машинально отметил, что рука Клементьевой, несмотря на всю нежность, как всегда, тяжелая. Прозвище Клементьевой было Большая Берта [1] .

В прошлом году она получила старшего, и в ПАО по этому поводу распечатали свежую сорокалитровую флягу со спиртом (в таких при социализме в колхозах возили молоко). Тогда начальником был еще Литвак. И под конец выпивки он вдруг заявил, что, как единственный суверен патанатомического отделения, имеет право первой ночи в отношении новой старшей и намерен осуществить его немедленно. И для начала пообещал добровольно и абсолютно бескорыстно исследовать все малодоступные места роскошного тела девушки Клементьевой.

Потом он клялся, что всего лишь пошутил. Это Татьяна напилась до потери чувства юмора. Да и вообще, Клементьева непомерно высокого мнения о себе и поэтому его слова приняла всерьез, хотя никаких оснований для того не было никогда.

А тогда, пообещав бесплатное исследование, Литвак только потянулся за рюмкой (в том же направлении сидела и новая старшая), как его словно взрывом отбросило назад. «Будто грузовик в морду въехал», – растерянно признавался потом Литвак. Но это был всего лишь женский кулачок.

Клементьева попала Литваку точно в зубы. У него сдвинулся золотой мост на верхней челюсти, кровь из разбитых губ хлынула струей. Мост ему вправили в соседней поликлинике, а губы, которые и до того выпирали из густопсовой раввинской бороды, в прежнюю форму не вернулись. С тех пор издалека казалось, что Литвак постоянно держит в зубах кусок сырой говядины.

При виде Мышкина он открыл рот (говядина исчезла), но ничего не сказал (говядина появилась), а принялся внимательно рассматривать новую одежду Дмитрия Евграфовича, словно примеривал на себя – они были почти одного роста, только Литвак чуть шире. Даже пощупал его джинсы. Наконец спросил:

– Что за прикид, шеф? На помойке нашел?

– Можно сказать, да, – вежливо ответил Мышкин.

– «Можно сказать»? Но можно и не сказать… Да?

– На барахолке, – уточнил Мышкин. – Знаешь, такие развалы на рынках, там на раскладушках торгуют краденым. Секонд-хенд называется.

– Краденое? Ну-ну! – он чуть ли не обнюхал Мышкина. – Похоже, очень похоже! Значит, ты у нас еще и скупщик краденого. Поздравляю. Узнать бы только, где украли эти джинсы и эту футболку. И кроссовки.

– И не надейся. Я тебе такого удовольствия не доставлю.

– Евгений Моисеевич! – возмутилась Клементьева. В минуты волнения она всем говорила «вы». – Как же вам не стыдно! Я думала, вы воспитанный человек. И такое про нашего Диму!..

– Слышал? – Литвак отвернулся от Клементьевой и показал большим пальцем себе за спину. – Упрекает, а до сих пор во мне начальника признает. Тебя – по имени, а меня все же по отчеству.

– Как конференция? – наконец с тревогой спросил Мышкин.

– Земная ось не содрогнулась, – успокоил Литвак. – Ждали тебя час. А потом за пять минут все провернули.

– Всего за пять минут? – поразился Мышкин. – Это потому, что без меня, – скромно объяснил он.

– Без тебя, без тебя! На кой черт мы им здесь вообще нужны! Уже сто лет. И ты первый не нужен, особенно в теперешнем качестве! – сообщил Евгений Литвак, его заместитель, а год назад – начальник.

– Бред среди бела дня, Женя! – обиделся Мышкин: когда дело касалось его профессионального престижа, он становился невероятно чувствителен. Тут обидеть его мог каждый.

Дмитрий Евграфович страшно дорожил своей репутацией: в научных кругах России, Европейских стран и даже Австралии его с недавнего времени стали называть одним из успешных специалистов по сосудистым патологиям головного мозга.

– По-человечески схохмить уже не в состоянии, да?

Литвак выкатил на него свои коровьи глаза и хохотнул, дохнув на начальника своей первой, почти без перегара, утренней порцией спирта.

– Когда ты, Полиграфыч, повзрослеешь? – спросил он. – «Панта рей» [2] – все вокруг течет, меняется, только ты ходишь с башкой, повернутой назад.

Мышкину это очень не понравилось.

– Скажи-ка, дядя: сколько раз я тебе говорил, чтоб ты не принимал ничего до двух часов дня хотя бы! – набросился он на Литвака. – Или до половины второго! Из-за тебя когда-нибудь мы все пострадаем.

– Поскорей бы! – заявил Литвак. – Хоть ясность какая-то наступит… А ты перестань бояться, – посоветовал он. – Только слепой не видит…

Дмитрий Евграфович уже шагнул к своему кабинету, но последние слова Литвака остановили.

– Чего не видит твой слепой? – подозрительно глянул он на Литвака.

– Того, что видят все! Утренняя конференция для тебя что утренняя молитва. Для наших эскулапов – комедия, где они перед начальством вытанцовывают с одной целью: всю ответственность, в случае чего, повесить на тебя!

Мышкина передернуло. Возразить по существу он опять не сумел, но чем-то ответить надо было.

– Еще раз засеку, что выпиваешь раньше четырнадцати!.. – начал Мышкин.

– И что? – радостно заинтересовался Литвак. – И что такое будет?

– Язык вырву! – твердо пообещал Мышкин. – Для твоего же добра.

– Так все-таки, что у тебя с башкой? – прищурившись, спросил Литвак.

– Парашют не раскрылся! – раздраженно буркнул Мышкин. – Второй дома забыл.

Прошел к себе и покрепче хлопнул дверью.

Он никогда не согласился бы с Литваком, но… В одном, по крайней мере, тот прав: количество разбирательств, комиссий и следствий по поводу врачебных ошибок в последние десять лет почти на стало. Прекратили и правоохранители обращаться в клинику для независимых экспертиз. Они теперь справляются сами и пишут себе экспертные заключения, какие хотят. Правда, ни полиции, ни прокуратуре пока не удалось скрутить руки городским судмедэкспертам. Там все еще цепляются за остатки независимости. Но это только потому, что главным судмедэкспертом в городе известный «совок» профессор Карташихин. И не берет, и по дружбе ничего не делает. Однако уже пошли слухи, что его песенка спета.

Без стука вошел Толя Клюкин.

– Ей-ей! – прошуршал он бородой справа налево. – Тут, пока тебя не было, Крачек велел тебя расчленить, как появишься. А меня назначить на твое место.

– Без расчленёнки никак? – проворчал Мышкин.

– Крачок никогда не откажет себе в таком удовольствии! – заявил Клюкин, сверкая очками с радужными цейсовскими линзами, отчего казалось, будто в каждый глаз ему вставили по фотоаппаратному объективу.

В одном Клюкин был прав, в другом ошибался. Да, начмед Борис Михайлович Крачков никогда не отказался бы от удовольствия расчленить Мышкина на мелкие части, лучше всего – живьем. А вот на его место поставить не Клюкина, конечно, а вернуть Литвака. Тем более что говорили, что за Литвака уже ненавязчиво хлопочет его дальний родственник. Сидит этот родственник у самого алтаря – в Швейцарии. С недавних пор Соломон Наумович Златкис – вице-президент Европейского антиракового фонда, который и есть настоящий владелец Успенской клиники. А самое главное, основной владелец фармацевтической фирмы «Югофарм».

Мажоритарный пакет акций когда-то югославского государственного предприятия «Югофарм» литваковскому родственнику достался за гроши, когда Югославия лежала в руинах после натовских бомбежек. Считалось, что «Югофарм» тоже разрушен начисто. Поэтому новый президент Сербии американская марионетка Воислав Коштуница и новое сербское правительство, куда янки собрали самых верных своих холуев, продали предприятие по цене бросового кирпича. Самые жирные куски «Югофарма» поделили между собой два высших чиновника Госдепартамента США и две шишки российского МИДа – тогдашний министр и его заместитель Соломон Златкис, тот самый литваковский родственник. Но Златкис пошел дальше: получил фантастически дешевый кредит израильского банка и выкупил большую часть акций «разрушенного» фармзавода.

Тут вся прелесть заключалась в том, что ни одна натовская ракета, ни одна бомба, ни один снаряд на территорию «Югофарма» не упали. Всё в радиусе двух километров лежало в руинах, черных от графита, распыленного натовцами в атмосфере, чтобы парализовать электроснабжение в Сербии. А фармацевтический завод остался, как новенький.

Он был, прежде всего, интересен тем, что югославы еще при последнем своем президенте Милошевиче, убитого «Гаагским трибуналом по бывшей Югославии», начали по наработкам кубинских ученых производство уникального онкологического препарата избирательного действия. Препарат накапливается он только в новообразованиях, лишая раковые клетки питания и при этом почти не разрушая другие органы и ткани. Правда, его эффективность, как и других лекарств, тоже зависит от вовремя поставленного диагноза.

Югославы только собрались приступить к серийному выпуску чудо-препарата, как началась террористическая акция НАТО под названием «Решительная сила». На крыльях натовских самолетов прилетела американская демократия, после чего самой Югославии не стало вообще. А Сербия, в частности, превратилась в неисчерпаемый источник человеческих внутренних органов для трансплантаций. Богатенькие западные Буратино платили за запчасти для своих изношенных организмов не торгуясь. А чего торговаться – дешевле во всем мире не найти.

Серьезный родственник давно вернул бы Литвака в кресло заведующего патанатомическим отделением, откуда Евгений Моисеевич слетел два года назад. Но имелось серьезное препятствие: Литвак был хроническим алкоголиком. Избавляться от пьянства он не собирался и даже бравировал своим алкоголизмом, зная, что уж из клиники-то его никто не посмеет выбросить на улицу.

Начинал свой ежедневный ритуал Евгений Моисеевич сразу после утренней конференции – по пятьдесят граммов каждые полтора часа. И к шести вечера поглощал ровно четыреста граммов чистейшего ректификата. Это была его норма – ни грамма больше. Однажды он превысил норму ровно на сто граммов и мертвецки пьяный заснул прямо в морге, где утром его обнаружил Толя Клюкин.

Но прежде чем будить Литвака, Клюкин вытащил из холодильного ящика свежий труп какой-то старухи и положил рядом с Евгением Моисеевичем. Потом с трудом его растолкал.

– Ваша? – деловито спросил он взлохмаченного Литвака. – То-то я смотрю, вы на молодежь переключились, Евгений Моисеевич. В прошлый раз вообще столетняя была.

Литвак дико всхрапнул и схватился за штаны. Они были расстегнуты: Толя и это предусмотрел. И дело, может быть, и осталось бы шуткой в истории ПАО, да вот только Мышкин, докладывая на утренней конференции, к эпикризу той самой старухи неожиданно для самого себя и непонятно зачем прибавил:

– Данных за некрофилическое изнасилование не обнаружено.

Конференция недоуменно зашелестела.

– Какое изнасилование? Какая такая некрофилия? – удивился главврач Демидов. – Что, нам прокуратура заказывала экспертизу? У них же теперь свои фальсификаторы – целый вагон! Обходятся без посторонних.

– Никто не заказывал, – ответил Мышкин.

– Тогда кто проводил экспертизу?

– Никто.

– А данные откуда? – продолжал удивляться Демидов.

– Так я же и говорю: нет данных, – ответил Мышкин. – Никто ею не занимался.

– В таком случае, зачем же… – поперхнулся Демидов. – Зачем вы тут чушь порете?

– Ну, это я так… от себя, – пояснил Мышкин. – Чтоб не скучно было.

– Не умно, Дмитрий Евграфович! – уже спокойнее заявил Демидов. – А главное, не смешно. Совсем не смешно. Полагаю, специалист вашего возраста, а, главное, вашего культурного уровня мог бы пошутить как-то поизящнее.

Так бы и сошло, но кое-кто из врачей понял, что Мышкин не просто так вбросил шутку, хоть и неумную. Значит, что-то его толкнуло. Пытались интересоваться. В ПАО все молчали, а Литвак на радостях, что его не выдали, в тот же день превысил норму уже на двести граммов. Наутро его разбудила в морге тогда еще младший прозектор Клементьева. На полу рядом с Литваком лежал труп женщины лет пятидесяти.

– Эта помоложе, – уважительно отметила Клементьева. – Везет же вам!

А Мышкин рассвирепел:

– В первый раз в жизни вижу еврея, который не только спирт ведрами жрет, но и все мозги пропил!

Литвак пыхтел, из-за его всклокоченной, черной, как сапог, бороды не было видно лица, только глаза дико выкатывались.

– Сейчас вывалятся шары твои – ищи их потом по всем углам! – с отвращением сказал Мышкин. – Контролируй харизму, Мозес!

И на следующей конференции, зачитав эпикриз очередной покойницы, Мышкин снова ни с того, ни с сего бухнул:

– Экспертиза на некрофилическое изнасилование не проводилась.

«Что за черт? – изумленно спросил он у себя самого. – Кто меня за язык потянул?»

– А? Что? – встрепенулся главврач: он беседовал со своим заместителем профессором Крачковым и потому слушал Мышкина вполуха. – Почему не проводилась? – строго спросил он. – Кто прошляпил?

– Так ведь никто не заказывал, – сообщил заведующий ПАО Мышкин.

– Не заказывал, – в раздумье повторил Демидов. – А должен был заказать?

Мышкин пожал плечами. Конференция закончилась в легком недоумении.
Вот когда слухи завертелись! Однако чем больше в ПАО отнекивались, тем горячее становились проклятые слухи. И они выросли дополнительным препятствием для реставрации Литвака.
Мышкин спустился в прозекторскую. Там были Литвак и Клементьева.

– Четырнадцать, – пересчитал Литвак скрепки.

– Двенадцать, – хмуро поправил Мышкин. – Уже с утра даже посчитать правильно не можешь.

– Так что там у тебя?

– Ты уже спрашивал! – огрызнулся Мышкин. – Фурункул.

– Затылочной доли мозга?

– Той самой доли, которой у тебя давно нет! – отрезал Мышкин и подошел к секционному столу.

На нержавеющей синеватой стали лежал пожилой грузный азиат.

– Наш? – спросил Мышкин.

– Из четвертого отделения, – ответила Клементьева.

Мышкин пролистал эпикриз. Опухоль желудочков головного мозга. «Почему не оперировали? Ага, неоперабелен. Вливали бывший югославский, а теперь швейцарский цитоплазмид. Двадцать четыре капельницы. Почему не помогло? Поздно проснулся. Тогда зачем капать? Глупый вопрос: теперь такое лечение называется у них «терапия отчаяния». Оперировать поздно, а изображать лечение надо, потому что заплачено и клиент богатенький, можно до смерти обдирать…»
Он бросил взгляд на лицо мертвеца. Широкая, не успевшая осунуться морда. Типичный бай. Березовский из Киргизии. Или Абрамович из Казахстана. «Что ж ты так поздно спохватился, Абрамович косоглазый? Решил, если денег мешок, то и болезнь подкупить можно, как следователя прокуратуры? Что для тебя одна капельница цитоплазмида – восемь тысяч долларов. Залился бы. На весь курс всего-то сорок капельниц. Копейки».

На шее у яремной вены у бая едва видна черная точка: след шприца. Похоже, в реанимационной вливали, пытались вытащить с того света, но без толку. И не помогли большие деньги косоглазому Абрамовичу: оказывается, смерть взяток не берет.

Он вспомнил, как на предпоследней конференции главврач Демидов огласил свежую статистику по онкологии. Выходило, что в России свирепствует самая настоящая эпидемия. Со всеми формальными признаками. Особенно страшно, что рак добрался до массы детей. Главврач утверждал, что основная причина широкого и необычайно быстрого распространения опухолевых заболеваний – системное ослабление иммунитета большей части населения России.

– Обратите внимание, коллеги, – сказал он на конференции. – Мне самому не нравится то, что я хочу вам сообщить, но вынужден. Эпидемия имеет место, и индуцирована она, прежде всего, факторами социальными. Богатые болеют меньше. По моим данным, которые, конечно, надо еще проверять и уточнять, сегодня основной причиной эпидемического распространения онкологических заболеваний по-прежнему остается то перманентное стрессовое состояние, в котором уже второе десятилетие пребывает большинство населения России. Но не менее важен и второй фактор – качество питания. Человек состоятельный не ест сосисок за двести рублей из генно-модернизированной сои, не ест генно-модернизированную картошку или помидоры, фаршированные генными вирусами. Он не пьет молоко из генно-модернизированного крахмала. Вся эта смертельно опасная и фантастически дешевая дрянь предназначена для бедных, которых у нас, даже по официальной статистике, не меньше семидесяти процентов от численности всего населения. Эти семьдесят процентов приговорены, безо всякой вины, к смертной казни, причем в самой мучительной ее форме. Эти люди никогда не смогут платить за цитоплазмид. Но, конечно, на самом деле приговоренных больше семидесяти процентов. Нозологический профиль различных новообразований становится все разнообразнее и, что характерно, все больше фиксируется у сельских жителей…

– У остатка сельских жителей, – буркнул Мышкин себе под нос, но его услышали все.

– Можно и так, – согласился главврач. – В любом случае, из абсолютно медицинских категорий вытекает вывод парамедицинский… Государство не имеет права равнодушно смотреть на эту ситуацию хотя бы потому, что если исчезнут эти бедные, то некому будет работать на богатых.

Он иногда позволял себе фрондерские выходки, но они всегда воспринимались в клинике как профессорское кокетничанье. Но в этот раз на Демидова кто-то донес, и его вызвали в горздрав.

Что там было, Демидов не сказал никому. А Мышкин поинтересовался.

– Я предложил задуматься о тех самых… о бедных, – хмуро проговорил Демидов. – Иначе государство останется вообще без подданных, а богачи без обслуги.

– Догадываюсь, что вам ответили, – кивнул Мышкин.

– Не догадываетесь. Что, по-вашему?

– Дескать, нет свободных денег, потому что экономический кризис у нас на дворе, и поэтому надо помогать в первую очередь банкирам.

– Ошибаетесь, любезнейший мой доктор! [3] Мне сказали другое: «Откуда ты взял столько бедных?» Предложили посмотреть в окно: вон сколько на улице автомобилей. Откуда бедным взяться, в самом деле, при таком количестве фордов и тойот?

– Су-ки, – медленно произнес Мышкин. – Это их главный аргумент. И ведь на кого-то действует: автомобиль ведь большой, у нас во дворе их полтора десятка, а кажется, что весь Питер загроможден. Пусть бы в Кострому съездили…

Главврач достал из бокового кармана алюминиевую тубу из-под кубинской сигары «белинда», вытряс оттуда на стол черный, еще жирный окурок («Бразильская! – определил Мышкин) и закурил. Сделав две затяжки, поплевал на окурок и снова сунул в тубу.

– Хоть бы сдохнуть поскорей, – прикрыв глаза, произнес Демидов. – Мне. Надоело все.

– Ни в коем случае! – возразил Мышкин. – Нам с вами, Сергей Сергеевич, надо досмотреть это кино до конца.

– Какой смысл?

– Большой! – убежденно ответил Дмитрий Евграфович. – Все удовольствие от любого боевика – в конце. Когда хорошие парни побеждают, смеются, пьют виски и хвалят билль о правах вместе со второй поправкой к конституции США. А плохие с пулями в головах плачут, играют на балалайках, пьют кружками водку и танцуют с медведями.

– Ворье пришло в Кремль надолго. Оттуда их никакими демократическими выборами не вышибить. Разве что танковыми пушками. Танк – да, он для них знакомый аргумент… Нет, не дождемся.

– Дождемся. На гнилом фундаменте ничего долго не устоит, – заявил Мышкин. – А в основании нашего химерического государства – фундамент хуже не придумаешь: несправедливость, алчность и ненависть к собственному народу.

– Нет, – покачал головой Демидов. – Эти, повторяю, надолго. Власть у них можно вырвать только вместе с руками…

Он снова вытащил окурок, сделал пару затяжек и стряхнул белый пепел в пепельницу из настоящего человеческого черепа, инкрустированного бронзой.

Пепельницу из настоящего человеческого черепа подарил главврачу Литвак, когда еще был заведующим. Дело случилось на всеобщем сборище в конференц-зале по случаю дня рождения главврача.

Голову для пепельницы он взял от невостребованного трупа какого-то бомжа. Литвак дело никому не доверил и два дня собственноручно вываривал голову и тщательно выскабливал. Вонь стояла по всей клинике и выходила на улицу, но обошлось.

На день рождения Литвак явился с черепом подмышкой, вручил его юбиляру и, не дожидаясь команды, сел за стол и набросился на выпивку.

Стол, накрытый в конференц-зале, был обычным – бутерброды с докторской колбасой, с ветчиной нескольких сортов, но с одинаковым вкусом хозяйственного мыла, и с балтийской килькой, выложенной на хлеб без сливочного масла. Был май, раньше женщины мариновали специально ко дню рождения Демидова знаменитую питерскую корюшку, но правящее ворье города засыпало часть Финского залива под бизнес-застройку и корюшка пропала. Теперь ее подают только в ресторанах по цене норвежской семги.

Выпивка была тоже традиционная: разбавленный водой из крана и охлажденный спирт, разлитый по химическим ретортам и по банкам для хранения человеческих органов. В спирте плавали лимонные корки.

Торжественная часть еще шла, но Литвак сумел опустошить две реторты подряд. Больше ему не дали: Демидов запретил.

Тогда сильно Литвак огорчился. Грустно посидел минут пять и спустился в патанатомическое отделение.

Большая молочная фляга на сорок литров была, как всегда, заперта на цепь и обычный амбарный замок. Литвак пошарил по карманам – ключа не оказалось.

– Странно, странно… – пробормотал он. – Кто-то меня обокрал. Мышкин – кто еще… Давно, гад, под меня копает.

Ключ от фляги со спиртом в ПАО – это скипетр и держава одновременно, символ реальной власти, терять его – плохая примета. Литвак сначала внимательно осмотрел свой стол, пошарил в бумагах, одновременно сбросив на пол тот самый ключ, который лежал на виду, рядом с настольной лампой. Обыскал ящики и тяжело задумался. Потом полез в стол к Мышкину.

Он хорошо знал, что в нижнем ящике Мышкин прячет самые любимые свои инструменты – хирургический молоток и долото фирмы «Becker-Solingen». Даже прикасаться к ним он никому не давал. Ага, вот он, Золинген.

На третьем ударе по замку долото выскользнуло у Литвака из рук и улетело куда-то в темный угол, звякнув на кафельном полу. Тогда он ударил по замку молотком. Замок остался на месте. Молоток отломился, упал на пол, в руках Литвака осталась только хромированная ручка.

– Немецкое качество! – возмутился Евгений Моисеевич. – Дерьмо, а не Золинген. Надули тебя, Дима, с твоим Золингеном.

«Что же теперь? – задумался он. – Не в ларек же за водкой бежать».

Он огляделся и остановил взгляд на стеллаже, уставленном банками со спиртом, в котором плавали препарированные человеческие органы. Тут Литвак хлопнул себя по лбу:

– Ну, конечно! А я что ищу?

Он решительно снял крышку с ближайшей банки, в которой плавали чьи-то мозги, посеревшие от времени. И с удовольствием отпил спирта сразу граммов двести.

Выкурив две сигареты подряд, Литвак с полчаса сидел, как каменный, подперев кулаком подбородок и глядя на свое отражение в стеклянном шкафу. Он подумал, что именно так и должен выглядеть настоящий мудрец, в отличие от каменного Поля Дирака, ученого, чей скульптурный портрет, высеченный знаменитым французским скульптором Огюстом Роденом, больше известен под названием «Мыслитель».

Скоро он с грустью отметил, что добавка не принесла ожидаемой эйфории в мозгу и облегчения в душе. Напротив, душа налилась тяжелой ненавистью, а мозг вообще отказывался работать.

Он достал третью сигарету, как вдруг обнаружил, что в банках с препаратами что-то шевелится. Пригляделся и остолбенел.

В банках сидели чертики, правда, небольшие, но все своё было при них – козлиные копытца, прямые острые рожки, хвосты с кисточками. Только были чертики не зеленые, а темно-синие, бархатные, и каждый – с физиономией главврача клиники профессора Демидова Сергея Сергеевича.

Литвак внимательно осмотрел все двадцать восемь банок. И в каждой нашел по маленькому темно-синему профессору Демидову с рожками и хвостиком.

Евгений Моисеевич стоял совершенно обалдевший, покачиваясь, как на молитве в синагоге, а чертики над ним потешались: скалили острые мелкие зубы, визжали, хохотали, корчили рожи, показывали крошечные волосатые кукиши. Один плевал в заведующего ПАО прямо сквозь стекло, и с такой интенсивностью и скоростью, что белый халат Литвака мгновенно оказался весь в плевках и соплях. Тут-то терпению его пришел конец.

– Ну, шеф! – возмутился Литвак, обращаясь ко всем чертям сразу. – Совсем обнаглел, однако! Мало, что поиздевался надо мной наверху!.. И здесь достал. Но даром тебе номер не пройдет! Уж я научу тебя и родину любить, и страховую медицину! И меня, Литвака, тоже любить научу. Подожди, я сейчас! – с угрозой пообещал он.

Литвак сбегал за электрофрезой для вскрытия черепов. Вернувшись, с удовлетворением отметил: все черти на месте. Не разбежались и продолжали вовсю хамить и издеваться, не подозревая, что их ждет.

Литвак врубил фрезу и прошелся алмазным резаком по всем банкам своей твердой рукой, привыкшей к ежедневной работе с инструментом. Черти завопили, заныли, запищали, захныкали, но он неуклонно шел к цели. Закончив, обвел взглядом стеллаж и остался доволен своей работой. Все банки были распилены точно посередине.

Черти в панике повыскакивали и все сразу, кучей, бросились бежать по ступенькам наверх. У двери возникла давка. Каждый рвался пролезть первым. Черти толкались, визжали, били друг друга по мордам, рвали хвосты, кусали друг друга за уши и, в смертельном страхе, оглядывались на Литвака.

– Беги, беги, профессор хренов! – кричал им вслед Литвак. – Думал меня голыми руками взять? Думал испугать меня, начальник? Так знай: теперь ты – бывший начальник! С завтрашнего дня главврач – я, а ты санитаром будешь на подхвате у Клюкина! И я тебе башку оторву за перерасход спирта.

Черти, наконец, пропихнулись в дверь и исчезли. Литвак был доволен – не скоро Демидов забудет нужный и полезный урок.
Выпив еще немножко, в самом радужном настроении Евгений Моисеевич вышел на Большой проспект Васильевского острова и принялся ловить мотор. Через пару минут около него резко затормозили белые жигули с синей полосой по бокам. Однако едва успел Литвак назвать водителю свой адрес, как из машины выскочили двое полицейских, затолкали его в машину и выгрузили только в вытрезвителе на Канареечной улице. Там его внимательно обыскали, изъяли 500 долларов США и пять тысяч рублей. Оставили отсыпаться на холодном бетонном полу, пропахшем застарелой мочой.
Наутро Мышкин пришел на работу первым. Открыл дверь, спустился по лестнице и неожиданно поскользнулся. Грохнулся на кафельный пол с такой силой, что очки отлетели на два метра в сторону.

Он включил свет, нашел очки, огляделся и сначала не понял, куда попал.

На кафельном полу валялись кишки, почки, отдельно желтела кучка раздавленного головного мозга со следами инсульта. Прямо под ногами Мышкина лежал мужской член, аккуратно разрезанный на тонкие кружки, словно салями в супермаркете.

Но самое ужасное, на полу валялся его любимый молоток, варварски разломанный. Бедный Мышкин сразу осознал, что отремонтировать молоток не получится – ни одна сварка не удержит прекрасную высоколегированную сталь.

От горя его отвлек местный телефон. Секретарша велела бежать к главному.

– Скажите мне честно, Дмитрий Евграфович, – спросил Демидов с какой-то тоской в глазах. – Только не обижайтесь… Вы когда в последний раз были в вытрезвителе?

Мышкин ошалел и, не говоря ни слова, таращился на начальника.

– Так когда же? – нетерпеливо переспросил Демидов. – Я никому не скажу. Ночевали там когда?

– Это вы так шутите? Смеяться уже можно или нет? – наконец спросил Мышкин.

– Я серьезен, как никогда.

– Побойтесь Бога, Сергей Сергеевич! Ни разу в жизни!

– А на Канареечной? Только честно.

– Я по-другому не умею, – заверил Мышкин. – Не знаю даже, где он там находится.

– Странно, – задумался главврач. – Очень странно…

– А при чем тут вытрезвитель?

– Ваш руководитель ночевал в вытрезвителе на Канареечной.

Мышкин рассмеялся, правда, смех вышел кисловатый.

– Шутить изволите, Сергей Сергеевич, – предположил он с надеждой.

– Какие, к дьяволу, шутки! – крикнул Демидов. – Я похож на идиота, способного на идиотские шуточки? – и добавил спокойнее. – Оттуда только что звонили. Надо его забрать. Литвак просил, чтоб только вы приехали и никто другой. Сказал, что вас там хорошо знают.

– Брешет, собака! – заявил Мышкин. – Наверное, от белой горячки еще не отошел.

– Ну, так и разберитесь на месте! Возьмите санитарную машину. Я уже распорядился.

Мышкин поднялся.

– Разрешите идти?

– Нет, не разрешаю. Сядьте. Значит так. Отвезете его домой. Пусть отсыпается. Да и видеть его не могу. Вчера нахамил, сегодня из вытрезвителя осчастливил…

– Понятно… Так я пойду?

– Да. То есть, нет! Жить дальше будем так: с завтрашнего дня Литвак у вас в подчинении. Вот такая рокировочка, как говаривал когда-то товарищ Ельцин. Приказ я уже подписал. Теперь можете идти.

Но Мышкин не сдвинулся с места. Тяжко вздохнул.

– Что, ошалел на радостях? – спросил Демидов.

– Спасибо за доверие, Сергей Сергеевич, – сказал Дмитрий Евграфович безо всякой радости. – Но очень уж неожиданно.

– Хорошие дела всегда неожиданны. Это плохих ждать не надо – сами приходят. Как в нашем случае… с Канареечной.

– Сергей Сергеевич! – решительно сказал Мышкин. – Мне кажется, в таком деле не стоит торопиться. Полагаю, с Литваком еще не все ясно. Может, он стал жертвой полицейского произвола. И потом, не могу я садиться на неостывшее место. Женя ведь мой приятель – еще с института. Мы с ним вместе пятнадцать лет работаем. Как я в глаза ему буду смотреть? Да и его родственник в Женеве… Тоже учитывать надо.

– В глаза? Честно будешь смотреть ему в глаза, Дмитрий Евграфович. Честно! Литвака так и так увольнять надо. Так уж лучше пока просто понизить. Никакой родственник возражать не станет, потому что репутацию нашей фирмы нельзя в вытрезвителе топтать. Даже на Канареечной. В нашем деле репутация – это деньги. Большие деньги. Это хоть ты понимаешь? И кого на его место ставить? Знаешь?

– Не знаю, – честно ответил Мышкин.

– Зато я знаю! Все. Пошел. Вези подлеца домой.

– Иду.

Но Демидов снова его остановил.

– У вас там все нормально? – неожиданно спросил он. – Говорят, шум там был какой-то ночью. Колотили что-то. Вскрывал сверхурочно?

И Мышкин, немного поколебавшись, с большой неохотой рассказал, как едва не сломал себе шею, поскользнувшись на кишках. Про молоток ничего не сказал.

Главврач молчал, снова достал окурок своей «бразиль». Глядя, как он прикуривает, Мышкин отметил, что каждый раз Демидов извлекает из «белинды» один и тот же окурок. «Самовозобновляемый он у него, что ли?»

– Так что же это было? – спросил Демидов.

– Сам не могу понять, – признался Мышкин, – Кому понадобилось? Кто разгром учинил?

– Delirium учинил. Вместе с tremens\'ом [4] , – деловито сообщил Демидов. – Тебе не понятно, видите ли… А мне все понятно! Охрана уже доложила: последним из ПАО уходил Литвак. Ключ после него никто не брал.

– Вот оно! – огорчился Мышкин. – Жаль, что так у него вышло.
– А ты: «Поспешили, гражданин начальник!» Иди отседова, гуманист недорезанный.
Так Мышкин стал заведующим патологоанатомическим отделением.

4. Бабушка русской демократии

Бросив эпикриз азиата на секционный стол, Мышкин вернулся к себе. Литвак увязался следом, продолжая на ходу его рассматривать.

Дмитрий Евграфович многозначительно глянул на часы, потом на Литвака. Тот притворился, что не понял.

– Жень, мне переодеться надо, – попросил Мышкин.

– Так и переодевайся. Мешаю? Ты же не баба.

– Вот именно. Поэтому особенно раздражаешь. Я ведь могу черт-те что подумать о твоей сексуальной ориентации.

Говядина пропала в литваковской бороде, но сказать он больше ничего не успел: послышался металлический лязг: широко отворилась входная дверь и ударилась о стенку. Мышкин выглянул – по лестнице спускались санитары с носилками.

– Клиент прибыл, – сказал Мышкин. – Будь другом, пойди глянь.

Литвак мрачно развернулся и пошаркал в прозекторскую.

Оставшись один, Мышкин неторопливо разделся до трусов – хоть и подвал и потолочный вентилятор сутками не выключается, но жара сверху и сюда достает. Надел свежий, только из прачечной, халат – жестяный от крахмала. Как-то он обронил, что любит жесткий крахмал. Клементьева, ни слова не говоря, взялась контролировать кастеляншу. «Димулька любит, чтоб халат на полу стоял», – повторяла Большая Берта, возвращая плохую работу. Мышкин не подозревал о такой заботе и всегда хвалил кастеляншу.

Он прошел в мертвецкую и остановился на пороге в восхищении. Полгода, каждое утро – одно и то же: Мышкин так и не привык еще к новенькому моргу и всякий раз радовался, будто зашел сюда впервые.

Всего шесть месяцев назад морг Успенской клиники представлял собой жуткое зрелище – поле Бородинского сражения после мародеров. Голые трупы с разрезанными и крупно зашитыми животами валялись тут как дрова – на полках, на полу, в общей куче без различия пола, возраста и причины смерти. Различались только бумажными номерками, привязанными к ногам. Бывало, что востребованного покойника искали в куче полдня, а то и до вечера. Родственники зверели, считая, что работники морга столь цинично-безжалостно вымогают деньги. А сотрудники ПАО сами готовы были помереть от стыда и занять в морге освободившиеся места. Особенная круговерть возникала, когда бумажные номерки отрывались, все путалось, трупы терялись, санитары и прозекторы сходили с ума, и часто вместо своего покойника несчастные родственники получали чужого.

Так продолжалось много лет. При Литваке путаница стала вообще привычной и системной. Иногда, правда, возникали обстоятельства из ряда вон, когда покойного удавалось найти и выдать за десять минут. Такие случаи считались и вовсе ненормальными.

Рефрижератора в морге не было никогда, а древняя холодильная установка «ЗИС», построенная еще при товарище Сталине, больше охлаждала не покойников, а сотрудников. Сотрудники часто простуживались, а трупы уже на второй день после прибытия покрывались лиловыми, потом синими пятнами, раздувались от стремительного газообразования и, бывало, даже взрывались.

Литвак к происходящему относился философски, а вот санитары, зашибающие левые деньги за гримирование покойников, были очень довольны.

Когда Мышкин стал заведующим, он не сразу, но решил, что систему надо ломать. Подтолкнула его случайная фраза Клюкина.

– Когда же это кончится, Дима? Смотри, вот молодая красивая девушка. А рядом с ней – пропойца, бомж, а может, и преступник. Неприлично. Как ты считаешь?

И Дмитрий Евграфович решительно направился к главврачу.

– Вы, Сергей Сергеевич, назначили меня заведующим, – напомнил он.

– В самом деле? – удивился Демидов. – Не может быть!

– Как не может? – опешил в свою очередь Мышкин.

– Если ты мне напоминаешь, как я управляю кадрами, то, безусловно, считаешь меня идиотом.

– Нет-нет! – в панике воскликнул Мышкин. – Скорее себя!

– Ну, это ближе к истине. А себя за что?

– Вы возложили на меня определенную ответственность.

– Возложил, – согласился Демидов. – Не буду отпираться и вводить прокурора в заблуждение.

– И на себя, таким образом, тоже возложили.

– И это преступление беру на себя. Будет минутка, напишу явку с повинной. Ты чего хочешь? Говори по-человечески.

– Театр начинается с вешалки. А Успенская клиника – с морга, – заявил Мышкин.

– Вот это да! – поразился Демидов. – А я-то, по неграмотности думал, что всё наоборот: моргом клиника заканчивается. Неправильно?

– Правильно, – великодушно согласился Мышкин. – Но не совсем: ПАО – тоже визитная карточка клиники. Ее обратная сторона. И по состоянию мертвецкой люди тоже судят, как мы здесь работаем и чего от нас можно ожидать. Точно так же по состоянию бесплатных общественных туалетов можно судить о цивилизованности нации. Вы хоть раз были в нашем морге?

– Еще нет. Но давно мечтаю. Приглашаешь?

– Да: приглашаю на экскурсию «Путешествие в мир прекрасного». Прямо сейчас. Дальше откладывать просто невозможно. Неприлично, считает прозектор Клюкин и весь народ с ним.
– Тогда пойдем, – застегнул пуговицы халата главврач.
Из путешествия в мир прекрасного Барсук вернулся злее черта. Через полторы недели Еврофонд выделил полтора миллиона швейцарских франков, и еще через неделю из Женевы прибыло настоящее чудо, сверкающее никелем и вороненой сталью – полное, под ключ, оборудование для морга. Осталось только собрать.

Теперь у каждого клиента свой нумерованный пенал с автономным охлаждением, исчез неистребимый запах формалина, смешанный с метаном – трупным газом, каждый сотрудник ПАО получил индивидуальный шкафчик со своим душем и туалетом, а для всех на десерт Фонд прислал самую настоящую сауну, из которой все работники ПАО, включая Большую Берту, по субботам не вылезали с девяти утра до семи вечера. Специально для таких суббот Мышкин за свои покупал два ящика пива, а Клементьева готовила двойную порцию буженины.

– Ну как? – спросил главврач. – Доволен?

И Дмитрий Евграфович чистосердечно признался:

– Я просто счастлив. Теперь и у нас, как у людей.
– Иди и работай еще лучше.
Оглядевшись еще раз, Мышкин направился в угол, где на полу лежал обычный сосновый гроб из некрашеных досок. Гроб был заколочен, но сбоку зияла дыра, в которую могла бы пролезть кошка. Только там была не кошка. Дмитрий Евграфович ударил ногой по гробу. Оттуда послышалась возня и злобное шипение. В гробу жил ручной африканский питон. Притащил его с полгода назад Литвак. «Хоть бы украл тебя какой-нибудь хороший человек! – пожелал питону Мышкин. – Всю жизнь Бога за вора молили бы!»

А на секционном столе Мышкина лежал свежий труп – старуха, исхудавшая так, что кожа на желтоватом теле обвисла складками. Лицо – в черноморском загаре, нос даже облупился: последствия лучевой терапии. Казалось, что голова одного человека приделана к туловищу другого.

Мышкин не торопясь взял большой секционный нож, сбалансировал его в руке, медленно поднял, чтобы вскрыть труп своим знаменитым приемом – секундным взмахом от гортани до лобка, чему каждый раз, будто впервые, восторгался Клюкин.

– Эй-эй! Стой! Дима, остановись! Стой – кому говорю! Не режь!

Нож остановился. К Мышкину спешил Литвак, отгребая в сторону воздух правой рукой.

– Не вскрывай! – крикнул он.

– Ты чего, Жень? – удивился Мышкин. – Что с тобой?

– Это с тобой сейчас что будет! Отставить вскрытие!

– С какой стати? Совсем уже окосел?

– Есть требование – не вскрывать.

– Кто потребовал?

– Кто-кто!.. Я, по-твоему? – возмутился Литвак. – Кто еще может потребовать?

– Родственники, что ли? – Мышкин опустил руку с ножом.

– А ты думал?

– Что-то они зачастили в последнее время, эти родственники… – проворчал Мышкин. – Так и на науку ничего не наскребешь… – положил нож на стол и взял историю болезни.

Так-с, Салье Марина Евгеньевна, 77 полных лет, обширная опухоль головного мозга, левая височная доля, с метастазами в молочные железы и паховые лимфатические узлы, которые при поступлении пациентки не просматривались. «Значит, проросли уже в клинике, – отметил Мышкин. – Быстро дело пошло…» А вот еще метастазы – в грудной отдел спинного мозга. «Ну-ка, глянем еще раз, какой ты к нам пришла…»

Прочитав предварительный диагноз, Мышкин с неодобрением покачал головой: поступила в приемный покой явно неоперабельной. Основные назначения: лучевая терапия («Мертвому припарки!» – хмыкнул Мышкин) и цитоплазмид, максимальная концентрация, капельницей каждые два часа непрерывно. То есть двенадцать раз в сутки, в том числе и ночью.

Он дошел до эпикриза и вдруг отшвырнул историю болезни и крепко выругался.

История полетела прямо в лицо Клементьевой, но Большая Берта с кошачьей ловкостью успела поймать ее в воздухе.

– Извини, Даниловна, – буркнул Мышкин. – Ей-богу, не хотел.

– А что там? – деликатно спросила она.

– Смерть!.. – голос Дмитрия Евграфовича зазвенел. – Смерть, понимаете ли, наступила от внезапной остановки сердца! А? Как тебе нравится?

– И что? – пожала плечами Клементьева. – Сплошь и рядом.

– Так ведь в реанимации! – заорал Мышкин. – В реанимации, дубина ты стоеросовая!

– Да уж… действительно, свинство, – торопливо согласилась Большая Берта.

Сердце старухи остановилось в том отделении клиники, где оно не должно останавливаться вообще. Для того и реанимация и реаниматоры, чтобы не давать жизни исчезнуть при любых обстоятельствах. Даже когда умирает головной мозг и пациент не более чем живой труп, нынешний реаниматор и в обычной больнице может без труда поддерживать жизнь тела неделями, а то и месяцами.

Большая Берта была права – смерти в реанимации и раньше всегда бывали. Но Мышкин все равно при каждом таком случае приходил в ярость и даже пообещал однажды, что внезапно остановит сердце главному реаниматологу Писаревскому – пусть попробует, каково это.

– Ненавижу дилетантов в любом деле! – повторял он. – Даже дворник должен быть профессионалом. А Писаревский – тем более. Хуже дворника, скотина.

Робко глядя в глаза шефа, Клементьева тихо сказала:

– Мне всегда больно смотреть, как вы расстраиваетесь. Вы же сами говорили: если ничего нельзя сделать, надо ничего не делать. И не жечь понапрасну нервы и сердце.

– Где-то я это уже слышал… Где-то за обедом. Какой-то дефект во мне есть, наверное. Дефективный у тебя шеф, Татьяна! – усмехнулся он. – А?

– Да уж не без того, – бесстрашно согласилась Большая Берта.

– Что?! – взревел Дмитрий Евграфович. – Повтори, что сказала?

– Я всего лишь повторила вашу мысль, – отпарировала Клементьева.

– Ну, так повтори еще раз! – угрожающе приказал заведующий.

– С удовольствием! Если нормальный человек попадает в банду сумасшедших, то сумасшедшим, сиречь дефективным, всегда будет считаться он. Но если он хочет жить, продолжать работу над докторской и изучать дальше сосудистые патологии головного мозга, ему не следует устраивать ежедневный цирк: подчеркивать свои достоинства, которые в системе сумасшедших и негодяев являются недостатками. И, кроме того, скромность надо иметь.

Потрясенный не столько глубиной мысли Большой Берты, сколько ее неслыханной смелостью, Дмитрий Евграфович принялся яростно протирать очки и минут через пять поинтересовался уже вполне миролюбиво:

– Значит, ты считаешь, что я должен быть хамелеоном? Никогда не поверю, что ты такая безнравственная! Кого же я пригрел на своей груди?! Нет, это конец… – он больно рухнул в свое деревянное вольтеровское кресло.

Большая Берта отложила работу.

– Вы, наверное, знаете, что дед мой был фронтовиком …

– Какой еще, к черту, дед?! Откуда ты деда выкопала? Отвечай на вопрос начальника!

– Я и отвечаю, только вы не даете. Девчонкой спросила: «У тебя столько орденов, значит, очень храбрый. Что такое быть храбрым? Первым идти в атаку? Не бояться смерти?» И до сих пор помню, что дедушка ответил. Как раз ваш случай.

– Ну-ну, просвети…

– Не смерти надо не бояться, а любить жизнь – первое.

– Второе?

– Не подставлять голову под пулю противника, а думать, как первым в него попасть. Вот так. Очень просто.

– И все? – удивился Дмитрий Евграфович. – Столько патетики – и все?

– Вам недостаточно?

– Какое это имеет отношение к моей оценке работы отделения реанимации Успенской онкологической клиники? Очень дорогой, между прочим. И не бесплатной.

Она огляделась: Литвак бросил вскрывать азиата и ушел, конечно, выпить без свидетелей. Клюкина тоже не было. Наклонившись к Мышкину, Клементьева произнесла вполголоса:

– Скажу, но только в первый и последний раз в моей жизни… Вас уважают здесь, Дмитрий Евграфович, очень многие даже любят, а есть и такие, кто ненавидит. Их тоже немало. Они только и ждут, чтоб вы оступились или сделали ошибку.

– Кто ненавидит? Имена, клички, явочные адреса?

Клементьева отрицательно покачала головой.

– Этого я вам никогда не скажу. Сами должны знать. Кстати, у меня к вам две личные просьбы. Можно? Исполните?

– Ну, валяй! – великодушно предложил Мышкин.

– Не надо больше разговоров, где попало, о преступной платной медицине и гуманной бесплатной – очень вас прошу… Разговоры-то пустые, согласитесь. За ними – ничего, только себя взвинчиваете и окружающих раздражаете. Причем, не только врагов, а и друзей тоже. Все давно знают, что такое платная медицина и в чем она заинтересована. Вот вчера по телевизору слушала я доктора Рошаля [5] …

– Ну да: «Национальный герой России», «Детский доктор всего мира», «Звезда Европы», «Человек десятилетия»!.. Из Голливуда, что ли, выскочил?

– А, по-моему, нормальный и порядочный человек. Оттого кремляди его ненавидят. Вы все-таки послушайте, что он про платную медицину.

– Что ее у нас мало! Надо еще больше. Угадал?

– Совсем неправда! Платной медицины не должно быть вообще! Вообще, понимаете? Для всех медицина одинаково бесплатная и одинаково доступная. Другое дело, если кто хочет, платить за отдельную палату, ковры на стене, кино с системой долби, устрицы в шампанском. Но помощь и лечение все должны получать одинаково. То есть, бедные не меньше, чем богачи. Разве он неправ?

– М-м-м…Резон, может, и есть… – неохотно согласился Мышкин. – Точнее, да, пожалуй, он прав… Вернее, мысль толковая. Еще, точнее, он абсолютно прав. А дальше?
– Вот он там ближе к власти, пусть и говорит, пусть выступает, может, добьется чего-то от двуглавого президента. А здесь не надо подставлять голову. Топор всегда на нее найдется. У меня личная шкурная заинтересованность. Я не хочу, чтоб у нас был другой заведующий. И Толя не хочет. И многие врачи. Вы бы о нас подумали, нас бы пожалели!

– Хорошо! Пожалею, – пообещал Мышкин. – Ну, все – заканчиваем треп, работать надо! – строго сказал он. – Что там у нас?.. Дай-ка мне снова историю этой мадам…

Трупные пятна на теле старухи росли на глазах – проклятая жара. Вставные челюсти, конечно, вынуты заблаговременно – рот у нее ввалился, синие губы втянуты. Седые космы свалялись; груди, тощие, сморщенные и длинные, как у козы, свисали по обеим сторонам исхудавшего, но все еще рыхлого тела. Дмитрий Евграфович ясно видел, что до смерти, а еще вернее, до болезни у нее было круглое мясистое лицо – теперь рак сожрал его.

На яремной вене старухи Мышкин увидел почти незаметную черную точку – след шприца. Что-то вливали ей буквально перед самой смертью. Что? В истории не отмечено. Да и Бог с ней – какая разница, потел больной Иванов перед смертью или нет. Хотя некоторые врачи считают, что это было очень хорошо и полезно для мертвого Иванова.

Уже собравшись уйти в свой кабинет, Дмитрий Евграфович вдруг почувствовал в себе легкую вибрацию, похожее на тихое гуденье жильной струны. Это ощущение он называл внутренним голосом и очень серьезно к нему относился – настолько серьезно, что даже общался с ним, как с реальным существом. Голос на что-то намекнул, и, вернувшись к старухе, Мышкин осознал, наконец, что это – не простая покойница, что он ее знает, вот только откуда? Болезнь, конечно, изменила ее до неузнаваемости.

Струна загудела сильнее, и он понял. Это же та самая Салье! Когда-то широко известная в городе и далеко за его пределами неистовая демократка, которая едва не посадила в тюрьму бывшего мэра Питера Собчака и будущего президента России Путина.

Ее называли «бабушкой русской демократии» по аналогии с эсеркой Брешко-Брешковской – ту звали «бабушкой русской революции». Да, подумал Мышкин, ведь история России могла пойти совсем в другую сторону, если бы депутат первого демократического Ленсовета, избранного единственный раз по-честному, Салье Марина Евгеньевна тогда довела дело до конца. Она широко замахнулась: собрала специальную комиссию Ленсовета и расследовала делишки первого и последнего мэра города Питера и его первого зама.

Мышкин стал вспоминать.

Конец 80-х. Дворцовая площадь. Здесь собралось несколько тысяч горожан, ополоумевших и пьяных от новенькой, вчера немыслимой, свободы публичного слова. На высокой деревянной трибуне перед Зимним дворцом – Салье. По-старчески полная, широкое крупное мужицкое лицо, седые лохмы развеваются на революционном ветру – вихри враждебные и все тут! Бабушка русской демократии бросает в толпу слова, полные ненависти к советской власти, они хрипло вырываются из двух черных, огромных, как книжные шкафы, громкоговорителей и накрывают сверху Дворцовую площадь. На каждое проклятие толпа отзывается торжествующим ревом. Салье указывает на крышу Зимнего дворца. Там развевается красный флаг. Его приказал установить в марте 1917 года министр юстиции Временного правительства Керенский.

– Сорвать красную коммунистическую тряпку! – кричит Салье.

– Сорвать! – ревет толпа. – Сорвать! Ура! Долой КПСС!

Большинство митингующих, да, пожалуй, все, и сообразить тогда не могли, какую свободу они себе готовят. Уже через полгода-год над ними, как и над большей частью простого, бесхитростного и доверчивого русского населения нависнет реальная угроза голода: демократический Ленсовет уничтожит систему продовольственного снабжения города. Снова, как в войну, появятся продовольственные карточки на хлеб, крупы, масло, мясо… На водку – отдельные. Две бутылки в месяц на человека.

Продуктов все равно не хватало. Мяса исчезло совсем, хотя до прихода демократов в городе было две трети своего, из совхозов Ленобласти. Теперь вместо мяса предлагалась заграничная тушенка. Консервы, многократно просроченные, предназначенные для помойки, пришли из стратегических запасов НАТО.

Тогда же у демократов стали складываться первые миллионные состояния. Когда в голодающий город пошла из-за границы бесплатная гуманитарная помощь, самые шустрые депутаты попросту захватывали консервы фурами и пускали в продажу без карточек. Это примитивное воровство они называли коммерцией.

Начало девяностых… Салье в телевизоре. Она добровольно возлагает на себя обязанности главного продснабженца города. Обещает беспощадно пресечь воровство и спекуляцию продуктами. Но к процессу подключилась только что созданная мэрия, и воровство увеличилось в несколько раз. В отличие от мэрских, сама Салье и ее немногочисленные соратники и друзья, не украли ни копейки.

А вот Салье в Мариинском дворце, на трибуне уже Петросовета. Перед ней гора бумаг – результаты депутатского расследования. Она обвиняет лично мэра Собчака и его первого зама Путина в неслыханных кражах, в контрабанде редкоземельными металлами, в превышении полномочий… Салье требует отставки Собчака и Путина и их ареста. И обещает, что все мэрское ворьё очень скоро окажется за решеткой.

Но это ее обещание, как и все другие, осталось пустыми словами. Собчак бежал за границу, прямо из-под ареста, а Путин совершенно некстати сделался президентом всей России. И тогда Салье бесследно исчезла.

Больше десяти лет о ней не было ни слуху, ни духу. Нет, слухи ходили, вспомнил Мышкин. Говорили, что спецслужбы сработали, как всегда, безупречно. И от Салье даже пепла не осталось. Конечно, врали. Единственное, что позволял себе Путин, расправляясь с личными врагами, – сажать их пожизненно.

В 2010 году демократическая общественность России и все прогрессивное человечество праздновали (именно праздновали!) очередной юбилей подозрительной смерти Собчака. И неожиданно из небытия всплыла Марина Евгеньевна, словно таинственная подводная лодка из-под арктических льдов. Ее чудом отыскали корреспонденты радио «Свобода» в глухой псковской деревушке, куда даже автобусы не ходят и где был всего один телефон, мобильный, да и тот у Салье.

Бабушка русской демократии дала мировой прессе большое интервью. Она заявила, во-первых, что Собчак никогда демократом не был, а вот диктатором – да. Причем, продажным. Сожалела, что бонапартик Собчак и его подельник Путин так и не сели за решетку. Заодно рассказала о причинах своего исчезновения.

Оказывается, когда Путин въехал в Кремль, он очень скоро личной телеграммой поздравил бабушку русской демократии с Новым годом. И пожелание высказал. «Свобода» процитировала: «Желаю Вам, Марина Евгеньевна, крепкого здоровья, а также возможности им воспользоваться ».

Бабушка всегда была сообразительной и сразу поняла: такой возможности может и не представиться. Поэтому и находилась в бегах целых десять лет.

Тут Дмитрий Евграфович вспомнил, как три месяца назад его вызвал начмед профессор Крачков. У него сидела седая, расплывшаяся старуха, на лице которой Мышкин сразу определил все признаки facies Hippocratica [6] .

Старуха что-то говорила с жаром, необычным для онкологической больной. Когда вошел Мышкин, она резко осеклась и с ненавистью посмотрела на него.

– Ничего-ничего, – успокоил ее Крачков. – Доктор Мышкин нам нисколько не помешает, даже совсем наоборот. Это один из лучших наших специалистов. Можете ему доверять. Все пациенты ему доверяют. Особенно, когда попадают к нему.

Мышкин скромно кивнул.

Тем не менее, старуха долго собиралась со словами, мяла мокрый носовой платок, прикладывала к носу и громко фыркала в него, словно лошадь в намордную торбу с овсом. В конце концов, Крачкову надоело.

– Поймите, Марина Евгеньевна, еще раз, – заговорил он. – Конечно, курс лечения необходимый вам, может показаться несколько… э-э-э… дороговатым, всего двести пятьдесят тысяч долларов. Но разве ваша жизнь, как и жизнь любого другого человека, не дороже стоит? Особенно ваша, – с уважительным значением добавил он.

Салье горько усмехнулась:

– Не нужно демагогии, Борис Михайлович, я ее наслышалась. И еще лучше умею. Жизнь вообще любого человека бесценна. Но где ему взять четверть миллиона долларов? Мне Чубайс не подарил нефтяную скважину, как Абрамовичу. Где взять нормальному человеку эти двести пятьдесят тысяч, скажите мне, где?!

– Пусть ищет, – дипломатично посоветовал Крачков.

– Где?! – взревела старуха совсем по-мужски. – Где это место, скажите мне? Под каким фонарем? В каком сундуке? Где может найти такие деньги простой школьный учитель? Или даже я – доктор геолого-минералогических наук?

Крачков равнодушно пожал плечами.

– Пусть ищет, где ему хочется. У нас теперь свобода. Никто ему не будет мешать.

Салье сникла, некоторое время оторопело смотрела на начмеда, на его щеки нежно-ветчинного оттенка, и заговорила – тихо и робко, словно решилась в первый раз в жизни просить милостыню:

– Но ведь существует страховка… У меня их даже две. Это такие огромные деньги! Все граждане России застрахованы, все предприятия платят огромные взносы на обязательное медицинское страхование, а на больных, при любом, самом затратном, раскладе уходит всегда три-четыре процента от всех сборов, не больше! Остальное – в карман страховщикам. Я специально интересовалась и все подсчитала. Почему я не могу лечиться у вас по страховому полису – даже по двум полисам сразу? Ведь это еще больше! Это очень большие средства! Вот!..

Она тыкала в нос Крачкову две бумажки с водяными знаками – желтую и синюю. Он осторожно, но решительно обе бумажки от носа отвел и сообщил с подчеркнутым пренебрежением:

– Страховых денег, госпожа Салье, по вашим двум полисам не хватит даже на зарплату нашей уборщицы.

Старуха отшатнулась, как от удара, и глухо замычала:

– Ну почему-у-у? По-че-му-у-у? – слезы хлынули ручьем и закапали на ковер. – Ведь у них, у страховщиков, такие огромные деньги!..

Крачков стал терять терпение.

– Да потому, дорогая моя, – хамски-игривым тоном ответил он, – что на таких клиентов, как вы, у страхователей денег никогда не хватает! Вы для них нерентабельный субъект.

– Ну что же это за государство? – еле слышно простонала старуха. – Теперь идти и помирать? Всё?

Крачков очень удивился.

– Государство? Это вы меня спрашиваете? Не я строил это государство. Вы строили. Со своими коллегами. Помнится, вы очень жарко требовали именно платной медицины. Вот и сбылись ваши мечты.

Салье встала, отшвырнула кресло в сторону и ушла, громко стуча пятками.

Крачков перевел дух.

– Видал? – спросил он. – Как они мне надоели! Представить себе не можешь, Дмитрий Евграфович!

– Ну почему же, – возразил Мышкин. – Представить я могу. Что же ей, в самом деле… Откуда взять?

– Найдет! – весело заверил Крачков. – Знаю, что говорю. У нее трехкомнатная на Васильевском острове, на берегу залива – красота! Воздух, солнце, шум волны… Миллиончиков на пять потянет. Я бы сам у нее купил. Для дочки, без посредников, – он задумался на несколько секунд. – Да! Так и надо сделать. Очень хорошая идея.

– Там, наверное, дороже, – усомнился Мышкин. – Там очень дорогое жилье. Трехкомнатная да у залива – восемь лимонов, не меньше.

– Отсталый ты человек, Дмитрий Евграфович! Восемь было вчера! А сегодня там строят порт, пассажирский, никому не нужный: рядом один уже есть. Теперь собираются превратить его в грузовой. Вместо морского фасада будет обычная промзона. И никаких просторов Финского залива, потому что его уже до половины засыпали. Так что цены уже сейчас упали. Но все равно дорого.

– Продаст квартиру, а потом ей куда? – спросил Мышкин.

– А зачем ей квартира на том свете? – резонно возразил Крачков.

«Значит, продала. И без толку, – подумал Мышкин. – Интересно, кто купил? Крачков ни за что не признается. Так ведь и обвинить его можно… в вымогаловке, например».

Он бегло перелистал историю еще раз и отложил.

– Ладно, – сказал он, обращаясь то ли к Большой Берте, то ли к самому себе. – Не вскрывать – нам же лучше, меньше работы. Только в башку я ей все же загляну.

Ему нужны были срезы головного мозга для докторской диссертации.

– Успеете, пока никого? – огляделась по сторонам Клементьева.

– А долго ли нам умеючи! – бодро заявил Мышкин.

– Так ведь все равно получится вскрытие.

– Все равно, но не совсем! – отрезал Дмитрий Евграфович. – Нужны мне срезы? Или ждать эпидемии флорентийской чумы? Так никогда докторскую не закончу. Все-то дела на пару минут!

Сделав круговой надрез на голове покойницы, Мышкин ловко завернул скальп в сторону. Потом провел электрофрезой вокруг верхней части черепа и снял аккуратную круглую крышку теменной кости.

– Вот она, родимая! – пробормотал он, сразу увидев опухоль, похожую на сливу – продолговатую и необычного темно-фиолетового цвета. – Что-то новенькое! Вот видишь? – обратился он к Большой Берте. – Тут, может, научный клад, золотые россыпи, Клондайк, а ты – «вскрытие, да чтоб никто не видел»…

Мышкин отхватил скальпелем кусок опухоли головного мозга бывшей бабушки русской демократии, на микротоме быстро сделал пять тончайших прозрачных срезов. Положил каждый срез на чистый прямоугольник предметного стекла, плотно прикрыл другим стеклом – препарат готов. Можно под микроскоп. Остаток опухоли швырнул в помойное ведро под столом.

– Приведи нашу любимую старушку в порядок, Танюша, все-таки она только что внесла свой вклад в развитие медицины, – ласково приказал он. – Ты это умеешь. Чтоб никто не заметил и ей обидно не было.

Клементьева аккуратно положила круглую крышку на место, накрыла скальпом и быстро крошечными стежками пришила. Накрыла шов седыми волосами покойницы, привела их в легкий естественный беспорядок и отступила на шаг, оценивая работу. Получилось: никаких следов.

Вошел Литвак.

– Шеф, – загудел он. – Превентивно докладываю: уже половина третьего… – и остановился, увидел в руках Большой Берты иглодержатель. – Вышивала? – подозрительно спросил он.

Клементьева покраснела. Но отвечать не понадобилось, потому что снова загремела входная дверь.

На пороге стоял пивной бочонок лет тридцати на кривых ногах и в замызганном, когда-то белом, халате. К верхней крышке бочонка была пришлепнута круглая, совершенно лысая голова. Прямо из ноздрей головы росли усы в коричневых пятнах от никотина.

– Эй, людоеды-потрошители, понимаешь! – заорал бочонок. – Большой привет, да?

Это явился санитар Бабкин с командой за очередным невостребованным или безымянным трупом для отправки на спецкладбище, где бульдозером их закапывали в братскую могилу. Памятником ставили простой деревянный столб с номерами покойников.

– Еще раз ударишь ногой в дверь, – холодно ответил Мышкин, – ею же и получишь по башке.

– Да брось, Полиграфыч! – Бабкин показал крупные желтоватые зубы. На правом верхнем резце он носил золотую фиксу, которую вывез из Адыгеи, где он родился от черкешенки и русского и прожил балбесом до тридцати лет, даже среднюю школу не закончил. Ассимилировался в Питере Бабкин быстро, только от северокавказского акцента до конца не избавился. – Боишься, постояльцев твоих разбужу, да?

– Еще раз услышу «Полиграфыча» – вообще башку оторву, – совсем ледяным тоном пообещал Мышкин. – И отправлю ее по почте малой скоростью в славный город Майкоп. Наложенным платежом. Без задатка.

– Сердитый, да? Большой руководитель стал? – обиделся Бабкин. – Что делается? – обратился он ко всем сразу. – Стоит только хорошему человеку начальником стать, как он…

– Ты, Бабка, лучше расскажи, как твоя прописка? – перебил его Клюкин.

– Что прописка? Прописка хорошо. Все по закону. В России гуманные законы.

– Слова-то какие выучил! – с уважением отметил Клюкин. – А хозяйка квартиры? Все по судам бегает?

– Ой, нет, не бегает уже! Такое горе… Такое горе! Такое большое!.. Старушка успокоилась, значит, скончалась, – несчастным голосом поведал Бабкин.

– Сама? Добровольно скончалась? По собственному желанию? – насмешливо прищурился Клюкин, и его очки полыхнули фиолетовым цейсовским огнем.

– Сама, сама! – закивал Бабкин. – Даже записку оставила по собственному желанию. «Прошу не винить арендатора», пишет. Бедная, да? Очень бедная!

– Вот оно что, – посочувствовал Клюкин. – Даже записку… Повесилась?

– Какой повесилась! От сердца умерла – никто не ждал, совсем не ждал, понимаешь, да? Вдруг взяла и померла.

– Вдруг? Внезапно? – удивился Клюкин.

– Ой, так внезапно, понимаешь, – снова запричитал Бабкин, словно наёмный плакальщик над свежей могилой. – Совсем никто не ждал.

– Ты ж сказал, что она записку перед смертью написала! Чтоб никого не винили! А тебя первого! – закричал Клюкин.

– Не винили, да, совсем не винили… – подтвердил Бабкин, однако, уже не так уверенно. Он не понял, что так поразило Клюкина, но почувствовал, что ляпнул что-то не то.

– Так где тут твоя внезапность? Откуда?! – завопил Клюкин.

Бабкин не ответил и растерянно переводил взгляд с Клюкина на Мышкина, а с него на Литвака.
Мышкин и Клюкин переглянулись и молча кивнули друг другу.
Бабкин появился в Питере два года назад. К тому времени путинское правительство, пребывая в своем обычном идиотизме, переходящем так же обычно в уголовное преступление, упростило процедуру регистрации приезжих из Средней Азии и Северного Кавказа. Теперь каждому гастарбайтеру достаточно послать в миграционную службу по почте заявление, указать любые данные и любой адрес своей прописки в Питере, чтобы получить вид на жительство. Согласия хозяев жилья, где прописывается мигрант, теперь не спрашивали. Предполагается, что они сами каким-то чудесным образом должны знать, что стали кандидатами в покойники.

Вся трудность для мигранта была теперь лишь в том, чтобы отыскать хороший адрес, в идеале – квартиру с одиноким пенсионером. Таких в Питере много, всем мигрантам хватит. К тому же появилась масса посредников, у которых нужный адрес можно купить сразу всего 1–2 тысячу долларов.

Пенсионерка, «прописавшая» к себе Бабкина, узнала, что у нее есть жилец, только когда получила двойной счет на квартплату. Старуха в ужасе побежала по прокурорам и судам. Ей показали текст нового закона. И заодно еще один, совсем свежий нормативный акт, гарантирующий права кавказских и азиатских приезжих. Теперь арендатора просто так не выселить – нужна долгая судебная волокита.

Новые арендаторы не дремали. Вселялись они в чужие квартиры с помощью полиции. Для этого достаточно показать удостоверение от миграционной службы и с указанной там временной пропиской и слегка приплатить. Полиция попросту взламывала двери квартир несчастных «арендодателей» и вселяла «арендаторов», которые немедленно приступали следующему этапу натурализации – отъему жилья.

Бабкина тоже вселила в квартиру полиция. За пятнадцать тысяч долларов. Хозяйка боролась за свою квартиру полтора года.

– И где же ты теперь живешь? – спросил Клюкин.

– Да там же, понимаешь, куда мне еще деваться? Совсем пропаду. Я скромно-тихо – на улице Зеленина, понимаешь. На Петроградской стороне.

– Аристократ! – значительно заявил Литвак. – Куда нам, плебеям.

– Ты чего, Бабкин, снова приперся? – спросил Мышкин. – Вчера уже был.

– Счас… – тот вытащил из кармана бумажку в целлофановом конверте. – Давай-ка мне сюда… невостребованного господина… Вот: Салье Мария Евгеньевна.

– Мария? – переспросил Мышкин. – Может, Марина?

Бабкин еще раз глянул в бумажку.

– Да, ты правильно, говоришь начальник: Салье Марина Евгеньевна! Семьдесят семь лет. Какая счастливая – сразу две семерки!

– С чего ты решил, что она не востребована?

– Я ничего не решал, понимаешь, да? – обиделся Бабкин. – Вместо меня есть кому решать.

– Покажи бумажку! – протянул руку Мышкин.

Странно. В накладной числилась бабушка русской революции.

– Вали отсюда, – великодушно разрешил Мышкин. – Ошибка вышла. Она будет востребована.

Бабкин сонно захлопал голыми, как у черепахи, веками.

– Ты ее востребуешь? – спросил он. – Ты, ее родственник, да?

– Рома, – с печалью сказал Мышкин, вспомнив Демидова. – Не сокращай мою и свою жизнь идиотскими вопросами. Я здесь хозяин. И я тебе говорю: она будет востребована. У нее есть родственники. Если откажутся – приходи и забирай.

– Нет у нее родственников! – с неожиданным упрямством заявил Бабкин. – Не я выдумал. А ты, наверное, умнее всех, да?

– Вот это ты правильно сказал! – похвалил Мышкин. – Умнее. Так что иди гуляй.

– А я говорю: нет родственников! Вот читай еще раз. Сам смотри. Плохо читал.

Мышкин посмотрел требование внимательнее. «Основание: близких родственников нет, тело не востребовано». Подпись Крачкова.

– Дурдом, а не клиника!.. – Мышкин растерянно возвратил бумажку и снова взял историю болезни. Да, в самом деле. Вот на первой странице, он не обратил внимания сразу: «Одинока. Близких родственников не имеет». Подумал и сказал решительно. – Нет, Бабка, не отдам. Скандал будет. Может, родственников и нет, но есть коллеги-демократы, что в сто раз хуже. Сейчас узнают, что померла, – толпой сюда нагрянут. По телевизору покажут. Такая реклама! Кто откажется? Нас тут сожрут, если труп пропадет.

– Ну все! Некогда мне ругаться! Сами начальники – сами решайте! – заявил Бабкин, взял носилки подмышку и ушел, загремев дверью.

– Литвак! – крикнул Мышкин.

– Я здесь, чего орешь? Не глухой, как некоторые! – недовольно отозвался от секционного стола Литвак. Он как раз взвешивал печень азиата.

Мышкин бросил на него косой взгляд: Дмитрий Евграфович, действительно, был глух на правое ухо.

– Брось ливер, подойди на секунду, пожалуйста, – вежливо сказал он.

Литвак со шлепком швырнул окровавленную печень обратно в брюшную полость трупа и нехотя подошел. Дмитрий Евграфович отметил, что струя алкогольного выхлопа у Литвака достигла полутора метров длины.

– Слишком ушел ты в работу, – проговорил Мышкин. – Не надорвись, драгоценный…

– Я вообще-то, всегда предпочитал полезный производительный труд, – пояснил Литвак. – Не заметил? А еще руководителем считаешься. На хрена нам такие руководители…

– Повтори мне, какие родственники запретили вскрывать Салье?

– Какую такую Салье? – коровьи глаза Литвака стали округляться и слегка выступили из глазниц.

– Вон ту! – указал Мышкин. – Бабушку русской революции.

– Бабушку демократии! – поправил Литвак.

– Видишь ее?

– Ну и что?

Мышкин глубоко вздохнул, задержал воздух ровно на двадцать секунд, медленно обвел взглядом прозекторскую, останавливаясь на каждом предмете, и когда почувствовал, что успокоился, медленно выдохнул. Литвак наблюдал за ним с нескрываемым интересом.

– Женя, – ласково спросил Мышкин. – Ты только что мне сказал, что вскрывать Салье запретили родственники.

– Я такое сказал? – удивился Литвак. – Ты сам слышал?

– И я слышала, – подала голос Клементьева.

– Я сказал? – ошеломленно повторил Литвак. – Именно я такое сказал?

– Ты, Женя, ты.

– Что-то не врубаюсь.

– Так врубись поскорее, потому что сейчас только три часа дня! – рявкнул Мышкин.

Глаза Литвака уже вываливались наружу, он тряс бородой и только мычал.

– Зенки придержи! – заорал Мышкин.

– Полиграфыч, – наконец заговорил Литвак. – Ты лучше прямо скажи, что ты от меня хочешь?

– Попробуем еще раз… – медленно произнес Мышкин. – Ты мне сообщил, – он чеканил каждое слово, – что вскрывать Салье нельзя. Ты орал это на всю клинику, даже покойницу перепугал. Ты вопил, что вскрывать нельзя, потому что родственники покойной не дают согласия. Так?

– Может, и так, – неожиданно согласился Литвак. – А может, и нет.

– Что значит «нет»? Откуда ты взял родственников? Нет у нее родственников! Ни одного!

– А я-то здесь причем? – удивился Литвак. – Я виноват, что ли, что у нее никого нет?

– Да при том, скотина, алкоголик чертов, что именно ты – да, именно ты визжал, что родственники против вскрытия! Где ты их видел? В белой горячке?

– Ты, Дима, думай, что говоришь. Я все ж твой заместитель, а ты со своим языком… – с обидой произнес Литвак. И добавил решительно: – Нигде я твоих родственников не видел. Это Клюкин мне сказал, что вскрывать нельзя.

– Клюкин!!! – заорал Мышкин. – Ко мне!!!

– Готов выполнить любое задание Родины и начальника ПАО! – подбежал Клюкин.

– Толь… – устало заговорил Мышкин. – Ну хоть ты поведай нам что-нибудь человеческое. Зачем ты сказал Литваку, что Салье запретили вскрывать родственники?

– Родственники? – удивился Клюкин. – Про родственников ничего не знаю. Позвонил Сукин и сказал… – он замолчал.

– Ну? Что сказал Сукин? – обреченно напомнил Мышкин.

Клюкин задумался.

– Что сказал? Что он сказал?.. – он яростно зачесал в затылке. – Сейчас вспомню. Вот! Сукин сказал, что Салье сама себя вскрывать не разрешает.

С воплем Мышкин вскочил, отшвырнул в сторону кресло, схватил большой секционный нож и метнул его в сторону канцелярского шкафа со стеклянными дверями. Нож впился точно в узкую деревянную раму и задрожал.

– Сговорились? – кричал Мышкин. – До «скворечника» [7] решили меня довести? Смерти моей хотите? Как она могла сказать Сукину? Как распорядилась? С того света телеграмму прислала? Или электронной почтой?

Клементьева поймала Мышкина за локоть, нежно прижала к себе и стала гладить по плечу.
– А ты позвони Сукину, – спокойно посоветовал Клюкин. – Он тебе скажет, откуда была телеграмма.
Заведующий вторым хирургическим отделением Сукин снял трубку сразу.

– Да, – сказал он. – Не вскрывать. Такова воля покойной. Есть завещание. Она при мне диктовала нотариусу, и я скреплял как свидетель.

– Хм… А почему ей так захотелось? – спросил угрюмо Мышкин.

– А черт ее знает! Нам-то какое дело… Сказала, по религиозным соображениям. Баптистской стала. Или адвентисткой. Не знаю. Я в них не разбираюсь.

– Что-то новое! – удивился Мышкин. – Какая может быть религия? Она же доктор наук!

– Так и что – доктор! – отозвался Сукин. – Что там доктора наук! У нас подполковники КГБ и президенты страны с юности стали православными – сразу, как в ленинский комсомол вступили. Им можно, а ей нельзя?

– Да можно! Можно, – раздраженно согласился Мышкин. – Все, спасибо.

Постучали в дверь.

– Открыто! – крикнул Клюкин.

Снова Бабкин.

– Так я забираю? Или еще нет? – спросил он.

– Забираешь… – устало произнес Мышкин. – Танюша, – попросил он. – Кофейку. И вот еще попрошу: сделай мне пару срезов из мозгов киргиза, его Литвак вскрывает как раз…
Однако выпить кофе ему не удалось. Позвонила секретарь главврача и потребовала Мышкина к начальству.

5. Во всем виновато солнце

У входа в приемную главврача стоял автоматический бахилонадеватель. Посетитель миновать его не мог так же, как пассажир в аэропорту – металлодетектор. Без бахил к главврачу лучше не входить: может и выгнать – по настроению.

Мышкин поставил на панель бахилонадевателя правую ногу, нажал кнопку, выждал семь секунд. Автомат с чавканьем плотно облепил его кроссовку синим прозрачным лаптем. Поставил другую ногу – получил второй лапоть. Пропуск имеется, можно входить.

Он отворил дверь, в лицо ударил подвальный промозглый холод. Мышкин поежился, виновато улыбнулся секретарше, шестидесятипятилетней Эсмеральде Тихоновне Фанатюк, и взялся за ручку двери кабинета Демидова.

– Дмитрий Евграфович! – остановила его Эсмеральда с мягким упреком в голосе. – Вы ражве не жаметили, што ждесь шекретарь, которого надо шпрошить, прежде чем двери начальника открывать?

– Но вы же сами меня вызвали!

Она глянула на его обувь – бахилы на месте; с полминуты рассматривала скрепки на его голове.

– Ижвините, там Швейчария на проводе. Из фонда жвонят. И доктор Шуки́н там.

Так она облагораживала фамилию доктора Сукина, но не подозревала, что лишний раз напоминает, на какую букву на самом деле падает ударение. Точно так психотерапевт приказывает параноику ни минуты не думать об обезьяне с красным задом, и тот старается, не выпускает красный зад из зоны своего внимания ни на минуту.

– Или вы шпешите куда?

– Вот уж нет! Я никогда никуда не спешу, – заявил Дмитрий Евграфович. – Мой modus vivendi [8] – не бежать за трамваем и за вчерашним днем. Посижу у вас, помечтаю.

Ледяная струя из кондиционера ударила сверху, как поток из душа, заломило нос. Мышкин ухватился двумя пальцами за переносицу, сжал покрепче, чтоб не чихнуть, но опоздал. В приемной раздался грохот.

Эсмеральда вздрогнула.

– Напугали вы меня, дружок. Предупреждать надо.

В ее взгляде Мышкин увидел хорошо сбалансированные строгость и сочувствие.

Он вытащил из кармана грязноватый платок, теперь уже высморкался от души и сказал виновато:

– Простите, Эсмеральда Тихоновна. Обидно, знаете ли, простудиться в таком пекле.

Эсмеральда подняла правую бровь и одновременно опустила левую – максимальный уровень сочувствия.

– Нишево, нишево, друг мой, чихайте, сколько нравится, – величественно кивнула она. С ее подбородка оторвался и медленно опустился на стол белый лепесток пудры.

«И где она ее берет, интересно? – подумал Мышкин. – На прилавках уже сто лет не увидишь порошка – ни зубного, ни пудры. Мел, наверное, по вечерам толчет в ступке…» Ему вдруг вспомнилось прутковское «Древнегреческой старухе, как если бы она домогалась любви моей»:

Отстань, беззубая!., твои противны ласки!

Со щек твоих искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь

Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!..

Он закусил губу, чтоб не рассмеяться. Потом отметил, что сегодня Эсмеральда шамкает больше обычного, но непонятно, почему: все три ее желтых зуба на месте.

– А Су́кин… извините, Суки́н давно там?

Фанатюк открыла крышку своего кулона на золотой цепочке:

– По хронометру, ангел мой, доктор Шуки́н жанят у Шергея Шергеевича девятнадцать минут и тридцать две шекунды.

– Мерси! Даже не представляете, как я рад за доктора Сукина́! – безрадостно сообщил Мышкин. «Окоченею здесь до смерти!..»

Тем временем Эсмеральда поставила на стол перед собой картонную коробку из-под женских сапог фирмы «Ленвест» двадцатилетней давности и принялась загружать ее женской мелочью. В картонку медленно легли пудреница, черный кошелек типа «ридикюль», зеркальце квадратное, потом зеркальце круглое, потом зеркальце овальное с ручкой; пустой флакон из-под духов «Чио-чио-сан», флакон с лаком для ногтей, лак-спрей для волос, тюбик старинной польской губной помады. Дальше Эсмеральда взвесила на ладони пачку открыток – поздравительных, издалека понял Мышкин. Поколебалась и ее отправила в коробку. Поймав, взгляд Дмитрия Евграфовича, вздохнула:

– Ухожу, дорогой мой. Покидаю родную обитель. А ведь двадцать три года жа этим столом!..

– Не может быть! Шутите?

– Какие тут могут быть шутки? – обиделась Эсмеральда.

– А мы? – закричал Мышкин. – Как же мы? Клиника? Больные? Врачи? Медсестры? Кошка Машка?

Взгляд Эсмеральды затуманился.

– На пеншию отправляют – а я не просила. Могу работать еще што лет. Ну, не што, – спохватилась секретарша, – а лет дешять-пятнадцать – шево же? Могу.

Мышкин согласился, что запенсионный возраст – не повод для увольнения. Он и в самом деле думал: работает человек, хорошо работает. Какая разница, сколько ему лет? Вот только челюсти давно надо было вставить.

Эсмеральда была такой же неотделимой принадлежностью клиники, как секционный стол или электронный микроскоп в морге. До клиники она была мелким партийным работником, но освоилась здесь очень быстро. И пережила всех начальников еще с тех времен, когда клиника была простой советской больницей. Она знала все: кто действительно хороший врач, а кто так себе, пусть он трижды доктор наук; прекрасно была осведомлена, у кого из врачей какая жена и какая любовница. И даже почитывала медицинскую литературу. Бывали моменты, когда Мышкину казалось, что не профессор Демидов, а секретарша Эсмеральда Тихоновна в клинике настоящий хозяин.

Дмитрий Евграфович подумал, что с уходом Эсмеральды клиника лишится чего-то очень нужного, а главное, привычного – того, на чем держится спокойствие, стабильность и даже уверенность в завтрашнем дне. Что бы ни случилось, а Эсмеральда даже с ее устрашающими клыками была всегда на своем месте, а часто и на месте главврача: не хуже начальства разводила проблемы и людей так, что пар с нее валил. То, что хороший секретарь в любой конторе важнее начальника, для Мышкина давно не было секретом. Он был уверен: возникни надобность, Эсмеральда и за операционный стол станет и наладит к делу именно тех врачей, лучше которых никто не справится. А уж дипломатом Эсмеральда была таким, какие и МИДе среди карьерных не часто попадаются.

– Нишево! – сказала она мстительно. – Посмотрим, кого они пошадят на мое мешто. И што новые кадры тут будут делать! Найдут девку с ногами от ушей – таких пруд пруди. А дальше? Работать кто будет?

– В самом деле, кто? – подхватил Мышкин.

– Кошку Машку я жаберу, – сообщила Эсмеральда. – Пропадет. Бешчувственные вы люди, врачи…

Тут открылась дверь, и вышел доктор Суки́н – весь красный и потный. А ведь у главного в кабинете, отметил Мышки, не один, а целых три кондиционера.

Пробегая мимо, Сукин спросил:

– Отдал бабушку?

– Отдал.

– Целой? Невредимой?

– А как еще? – возмутился Мышкин.

– Молодец! – похвалил Сукин. – Будут проблемы – заходи.

Мышкин сидел перед профессором Демидовым уже пять минут, но тот его не видел и смотрел в окно на раскаленный добела день. Сегодня он особенно напоминал хмурого раздражительного барсука, вполне оправдывая свою кличку. Потом медленно достал вечную «белинду», выпустил два кольца дыма, поплевал на окурок, сунул в тубу, завинтил, но в карман не спрятал, а положил перед собой. «Не может переключиться, – отметил Мышкин. – О чем же у них был разговор с Сукиным?»

Демидов побарабанил пальцами по столу, потом шлепнул по нему ладонью.

– Все! – с мрачной решительностью заявил он. – Ко всем чертям! И Златкиса тоже.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – деликатно напомнил о себе Мышкин.

Главврач смотрел на него и все еще не узнавал. «Сукин определенно в астрал его закинул».

И здесь в темя Мышкину хлестала ледяная струя плохо отрегулированного кондиционера. И только когда Дмитрий Евграфович чихнул с пушечным грохотом, Демидов вздрогнул и очнулся.

– Привет, пан Мышкин, – сумрачно произнес он. – Ты что здесь делаешь? Что надо?

Не выдавая удивления, Дмитрий Евграфович ответил:

– Вообще-то мне испанские боны нужны, – и, увидев, что брови Демидова поползли на лоб, поспешил добавить: – Эсмеральда вызвонила.

– В самом деле? – потер лоб Демидов. – Да, простите, любезнейший мой доктор: Сукин с толку сбил… Так о чем бишь? Да! Вспомнил! Зачем вы ко мне Бабкина пригнали? Создали конфликтную ситуацию…

Дмитрий Евграфович удивился.

– Никого я к вам не пригонял! Бабкина – тем более. Да и зачем? – он пожал плечами. – Никакой ситуации не было. Мелкая перебранка. Сукин все уладил за три секунды. Не понимаю, зачем из ерунды раздули проблему.

– Так ты все-таки выдал труп Бабкину? Не вскрывал?

«А тебя-то почему труп так волнует?» Но вслух сказал максимально убедительно и неопределенно:

– Все сделал, как надо, Сергей Сергеевич.

Похоже, именно неопределенность ответа убедила Демидова.

– Хорошо. Больше не впутывайте меня во всякую чушь. Личную жизнь мне сокращаете пустяками! И себе, кстати, тоже.

– Могу идти?

– Погоди немножко… У меня есть еще одна причина быть вами недовольным, сеньор заведующий.

Но тут главврач неожиданно сменил тон. Спросил голосом, полным сочувствия:

– Как вы считаете, Дмитрий Евграфович, не было бы рациональнее и надежнее весь казенный спирт хранить в одних руках и в одном месте? Скажем, передать его на баланс доктору Крачкову или в хозяйственную часть? И не создавать запасов в отдельных структурах клиники?

«Ну уж точно в астрале побывал. Или спятил?» – снова удивился Мышкин. И ответил не сразу.

– Да как-то не задумывался, честно говоря.

– А следовало бы! Следовало задуматься! – неожиданно рявкнул главврач. – Например, над тем, как долго еще в патанатомическом отделении будет открыт подпольный трактир?

Мышкин покраснел и почувствовал, как на носу выступили капельки пота.

– М-м-м… – выдавил он из себя.

– Вот именно! – припечатал Демидов. – Все у вас просто, как мычание! «Му-у-у» – и больше ничего. А, может, вы алкоголик, доктор? Конечно, не такой, как Литвак. Но Литвак – уже в стадии завершения.

Дмитрий Евграфович поразмыслил.

– Сам не знаю, Сергей Сергеевич, – честно ответил он. – Иногда мне кажется, что я алкоголик, иногда – еще далеко до настоящего алкоголизма.

– Ну, хоть за признание спасибо, – проворчал профессор. – Так что со спиртом?

– Конечно… – с болью в сердце ответил Мышкин. – Конечно, если в одних руках, то контролировать расход легче. Меньше потерь. Можно проследить перерасход. И взыскивать.

– Еще одно тебе спасибо… Короче, закрывайте таверну или я действительно спирт отберу. И это будет уже навсегда.

– Сегодня же закрою! – облегченно пообещал Мышкин. – Вечером.

– Принимаю к сведению. Больше к этой теме не возвращаемся. Так? – он сунул в угол рта окурок, но зажигать не торопился.

– А теперь расскажите мне в подробностях и точно так же честно, почему вы сорвали утреннюю конференцию. Тем более что сами требовали время для доклада. Все ждали барина битый час! Вы отобрали у каждого из нас по шестьдесят минут и без того короткой жизни. Только не вздумайте утверждать, что ваш трамвай столкнулся с пароходом. Знаете, кого никогда нельзя обманывать?

– Священника, прокурора и главврача! – отчеканил Мышкин.

– Смотри-ка, выучил… И что?

– Все скажу, как есть.

– У бабы застрял? На даче?

– На даче. В Соснове. Только мне, в самом деле, с транспортом не повезло. На электричку в семь часов опоздал, точнее, она уехала на пять минут раньше расписания. Следующую отменили, а дали только через три часа.

– Неужели? – недоверчиво переспросил главврач. – А вот доктор Сукин утверждает, что была дополнительная – в семь. Он-то приехал вовремя. Почему?

«В самом деле, почему? – с тоской подумал Мышкин. – И где у Сукина дача?» И тут вспомнил.

– Так ведь Сукин в Орехове живет. Оттуда и дали дополнительную.

– А не из Соснова? – усомнился главврач.

– Совершенно верно. Из Соснова.

– Так что ты мне головной мозг дуришь? – рассердился Демидов. – Была электричка или нет?

– Разумеется, была, Сергей Сергеевич, – ласково подтвердил Мышкин. – Дали из Соснова, а пассажиров взяли в Орехове. В Соснове не брали.

– Хм… Ну что ж… А с головой что? Все-таки трамвай с пароходом? Откуда скрепки? Кто ставил?

– Так ведь оттуда же, Сергей Сергеевич. С вокзала. Погнался за дополнительной и сгоряча не заметил, как платформа кончилась. Хорошо, хоть медпункт на вокзале был открыт.

– В Соснове? – поднял брови Демидов. – Прекрасная новость! Там отродясь не было медпункта.

– Собственно, не медпункт, – отступил Мышкин. – Там скорая стояла. С вызовом. Ну, я и подошел, они заклепали мне башку. За двадцать баксов.

Двадцать баксов оказались самым могучим доказательством.

– Примем как гипотезу, – примирительно сказал главврач. – А нас чем хотел удивить спозаранку?

Мышкин сунул руку в карман халата и тут же одернул ее: там лежали предметные стекла со срезами мозгов бабушки русской демократии. Блокнот оказался в левом.

– Мне, Сергей Сергеевич, следовало, из дисциплинарных соображений, прежде подать вам служебную записку, а потом выступать – это я сознаю, – заговорил Мышкин. – Но для записки материала маловато. Я хотел только обозначить проблему. И выдвинуть рабочую гипотезу.

– Обозначай, выдвигай. Только поживее.

Мышкин торопливо перелистал блокнот.

– За шесть месяцев текущего года, – начал, стараясь подбирать слова поточнее, – ощутимо увеличилась нагрузка на патанатомическое отделение. Не то, чтобы резко, но заметно. Примерно, на тридцать процентов. По сравнению с прошлым годом. – Он посмотрел на Демидова. Тот держал в зубах окурок, мрачно ощерившись. «Значит, для него не новость. Почему ж ты, Барсук, молчал до сих пор?»

– Цифру я даю навскидку, но тенденция налицо, – добавил он.

– Она мне хорошо известна, – медленно произнес профессор Демидов. – И, к великому сожалению, не только вам известна, но и Крачкову… И тем, кому не следовало бы так рано знать. Хуже, что она, тенденция, без моего согласия и комментариев почему-то попала в Женеву. И Златкис вчера прислал запрос. Требует объяснений.

– Извините, Сергей Сергеевич, я чего-то не понимаю. Златкис, он – кто? Всемирная организация здравоохранения?

Главврач посмотрел на него исподлобья.

– Дмитрий Евграфович, скажи честно – так, как ты всегда мне говоришь… Ты только притворяешься идиотом или идиот на самом деле? Забыл, кто содержит нашу клинику? И кто тебе зарплату платит?

– Вот именно – содержит, – язвительно подхватил Мышкин. – Пусть и занимается содержанием. А медицину и науку оставит нам.

– Вот ты ему лично и скажи! – посоветовал Демидов. – И совет директоров Антиракового фонда заодно поставь по стойке «смирно» и распиши им обязанности… – он сокрушенно покачал головой. – Такой большой мальчик, уже двадцать лет живешь в совершенно новых условиях и не можешь усвоить, что медицина – уже не медицина в наших устаревших советских представлениях. То есть, не совсем одна медицина, – уточнил главврач. – Это еще и бизнес. Причем, огромный. Думаю, не меньше чем мировой футбольный тотализатор. Или торговля наркотиками, женщинами и рабами.

– И это очень печально, – отозвался Мышкин. – Головой понимаю, а душой… – он только покачал головой. – Продолжать?

– Сейчас…. – сказал Демидов. – Для таких совков, как мы с тобой, то есть советских людей по своей сути, противоречие здесь кажется непримиримым – медицина есть соединение науки и искусства и, в огромной степени, морали. Она не может подчиняться закону извлечения прибыли.

– Извлечения прибыли любой ценой, – подсказал Мышкин.

– Любой ценой, не ограниченной законом, – поправил Демидов. – Поэтому Дмитрий, мы с тобой давно уже не врачи. Мы торговцы. Мы продаем специфические услуги. И, с точки зрения организации, мотивов и целей, наше лечебное учреждение ничем не отличается от супермаркета напротив нас, через улицу. С той только разницей, что если в магазине человек купил испорченную ветчину, у него есть шанс доказать, что отравили его владельцы магазина. Доказать вину врача сложнее.

– Наверное, некоторая сакральность медицины еще имеет место, – согласился Мышкин, одновременно опровергая Демидова. – Но она становится с каждый день все… призрачнее, что ли? Теперь все разбираются в политике, педагогике. В медицине тем более. Потому что на уровне коллективного бессознательного отныне существует убеждение, что не врач лечит больного, а деньги.

– Не совсем так. Но там, где действуют законы спроса и предложения, а не мотивированность общества на самосохранение, тайн будет все меньше. Поэтому и Соломон Златкис, не будучи медиком, взял на заметку, что часть наших покупателей осталась неудовлетворенной и слишком быстро отправилась в лучший мир, куда сам Соломон Моисеевич не спешит. Самая большая наша ошибка, точнее, неквалифицированность, по мнению Златкиса, наша неосторожность и даже глупость в том состоит, что мы позволили этим людям умереть в клинике, а не по домам. И он прав. Его волнует деловая репутация всех медицинских супермаркетов, которыми владеет Европейский антираковый фонд. У тебя есть разумные предложения? Может, идеи? Мы ведь все тебя любим за твои неожиданные идеи, – подмигнул профессор. – Только заруби себе на носу, окончательно: и клиника, и аппаратура, и твой любимый электронный микроскоп, и твой суперсовременный спектральный анализатор, и даже самый ржавый скальпель в помойном ведре, и спирт, который у тебя постоянно перерасходуется, и земля под нашим, вернее, не под нашим зданием, – все принадлежит Еврофонду. На правах корпоративной собственности. Усвоил?

– Как усвоить такую гадость… – хмуро произнес Мышкин. – Мы получаемся не специалисты, а крепостные… – но Демидов перебил:

– Решения фонда обсуждению не подлежат.

– Как в армии?

– Как в армии. Напоминаю: у тебя всего несколько минут. Говори дело или я тебя выгоню и решу, что ты теряешь квалификацию. Кстати, какая у тебя зарплата?

– Две с половиной штуки, – ответил Мышкин, удивившись: Демидов знал зарплату каждого и каждый год добивался прибавки для всех.

– Рублей?

– Долларов, – он еще больше удивился забывчивости главврача.

– Две с половиной тысячи долларов… – медленно проговорил Демидов. – Округленно – семьдесят пять тысяч рублей в месяц. Есть в городе еще заведующий ПАО, имеющий столько?

– Не знаю.

– Так вот знай: нет больше таких! Никто из твоих коллег в городе столько не имеет. Ты даже не подозреваешь, как тебе завидуют. И ненавидят! И сколько гадостей выдумывают про тебя и в Женеву докладывают, чтобы тебя сковырнуть. И если я тебя до сих пор не выгнал…

– Никуда вы меня не выгоните! – дерзко перебил Мышкин. – Потому что мне цена, может быть, вдвое больше.

– Ну и наглец! – изумленно покачал головой главврач.

Но Мышкина уже было не удержать.

– Что может быть противоестественнее: медицина и коммерция! – его баритон свободно загремел под потолком и заглушил шелест кондиционеров. – Ведь это же просто… – он подыскивал слово, но лучшего не нашел: – это… аморально!

– А две с половиной тысячи зеленых в карман класть каждый месяц – не аморально? – закричал Демидов. – А мне получать для клиники лучшее в мире оборудование, фармацевтику – тоже аморально? А кто тебе новенький морг спроворил, может, лучший в мире?!

Ответа у Мышкина не было, он снял очки и стал яростно вытирать их платком.

– Оставь стекла в покое! – приказал Демидов. – И скажи: кто еще способен дать такие средства? Ну? Не стесняйся, милая девушка, все расскажи!

– Кто может?.. – помедлил Мышкин. – Государство может. Оно сейчас у нас безумно богатое.

– Что-о-о? – презрительно протянул Демидов. – Какое еще государство? Вы, доктор, или дурак или кретин. И как я раньше этого не замечал! У нас давно нет государства. У нас одна большая воровская малина. Государство давно приватизировано частными лицами.

– Кем же? – ехидно спросил Мышкин.

– Телевизор смотришь?

– Как когда.

– Стало быть, знаешь, о ком я говорю… Скажи-ка мне, Савонарола, ты приглашение на конгресс в Вену получил?

– Так точно, получил.

– Считаем – дорогу туда и обратно, гостиницу – три звезды, суточные – по сто пятьдесят евро на день… кто тебе столько даст?

Мышкину оставалось только плечами пожать.

– Вот именно! – с удовлетворением отметил главврач. – Никто не даст. А Златкис дал! По первому моему требованию. Тебе советская власть столько никогда не могла дать!

Мышкин кивнул – это тоже была правда.

– Но я знаю про тебя еще кое-что… – в голосе главврача Мышкину послышалась отдаленная угроза. – Ты написал монографию. Я читал и не буду отрицать – прекрасная работа. Но никому не говоришь, как издал ее. А я знаю. Ты ее издал на свои деньги. Точнее, влез в долги.

Мышкин протестующе поднял руку.

– Помолчи! – приказал профессор. – Завел меня – теперь слушай! Влез в долги, значит… В большие. Дорогая книжечка получилась. Вся в цветных иллюстрациях – как иначе? И теперь ты пытаешься ее продать сам, потому что ни один магазин не берет у тебя такую дорогую. Вот сколько обошелся один экземпляр?

– Шесть с половиной тысяч рублей.

– Ну вот… – удовлетворенно кивнул Демидов. – Тираж-то какой?

– Тысяча экземпляров.

– Сколько сбыл?

– Пятнадцать штук… – признался Дмитрий Евграфович.

– Хм! Пятнадцать! Значит, все-таки есть спрос, покупают.

– Двое купили…

– А тринадцать?

– Пришлось так отдать. Очень просили. Обещали деньги вернуть… когда будут.

– Остальной тираж где держишь?

– Ну, Сергей Сергеевич!.. – недовольно протянул Мышкин. – Вам-то зачем? Украсть хотите?

– А я и без тебя знаю! В морге держишь. Под чехлами для трупов, в углу. Так вот: не хотел я тебе говорить и незаслуженно радовать, да черт с тобой! За десять минут до твоего появления, я разговаривал со Златкисом.

«Да, Эсмеральда говорила, какая-то Швейцария звонила…» – вспомнил Дмитрий Евграфович.

– Жаль, что разговор состоялся в присутствии Сукина. Но я не виноват. Златкис сам позвонил. И Сукина я очень огорчил. Потому что говорил со Златкисом о тебе.

– Зачем? – удивился Мышкин.

– Затем, что я пока здесь начальник и сам выбираю темы для разговора. Я сказал о твоей монографии. И подбросил провокашку, чтобы фонд выкупил ее у тебя… по твоей цене, конечно. И бесплатно – подчеркиваю! – совершенно бесплатно разослал ее по всем профильным учреждениям, а главное, по мединститутам. А тут Сукин, представляешь, как нарочно… Пришел клянчить денег на свою монографию. И такой пассаж со Златкисом… нехорошо, в общем, вышло. Для Сукина.

Он выжидающе смотрел на Мышкина, но тот тоже ждал.

– Так вот… Соломон Наумович для порядка покочевряжился, потом сказал, что идея моя – продуктивная. Сказал, что само по себе его мнение еще не всё, но через пару дней обещал дать официальный ответ. Но он уверен, слышишь, – он уже уверен , что ответ будет положительным. До чего же аморально, правда, Дмитрий Евграфович? Дальше некуда: частная контора скупает убыточную научную литературу и раздает ученым бесплатно! Как ты думаешь?

Но Мышкин и пошевелиться не мог. Язык у него одеревенел, и Дмитрий Евграфович только таращился на Демидова и тяжело дышал.

– От радости в зобу дыханье сперло, – констатировал Демидов. – А еще Златкис сказал, что там, в Женеве, следят за твоей карьерой, и не исключено, что предложат тебе стать полноценным членом фонда. Знаешь, что это значит?

– Не-е, – еле выдавил из себя Дмитрий Евграфович.

– Это как в рыцарский орден. Из оруженосцев – сразу в рыцари. Скажу по секрету, из нашей клиники только четверо действительные члены фонда. Он дает много возможностей. В том числе и финансовых. Конечно, это аморально – я понимаю! – едко подчеркнул профессор. – Поэтому не сомневаюсь, что ты отвергнешь мерзкое предложение алчного еврея Златкиса.

– Я… – только и прохрипел Мышкин.

– Ладно уж. Молчи. Поехали дальше. – Он посмотрел на свой ролекс. – Ты уже отобрал у меня большой кусок жизни… Заканчиваем. Прежде чем ты продолжишь, я прошу тебя усвоить: тридцать процентов дополнительной летальности – не только чьи-то утерянные жизни, а каждая бесценна и уникальна. И не только чье-то горе, которое всегда у кого-то больше, чем у других. Это еще и удар по реноме конторы, которая нас кормит, одевает и выкупает у нас наши же слишком дорогие монографии. Не забывай, что половина наших пациентов – иностранцы. Есть немцы, есть и швейцарцы. Они не у себя лечиться решили, а у нас – это что-то значит. Поэтому мы с тобой обязаны не только дать описание проблемы, но и предложить быстрое и эффективное решение – любой ценой. Любой ценой – ты слышишь?

– Да-да, Сергей Сергеевич… есть кое-какие наброски… Вот я и хотел на конференции… – он закашлялся. – Сергей Сергеевич, вырубите этих ледяных драконов… Пневмонию у вас подхвачу.

Демидов хмыкнул, но молча встал и выключил два кондиционера над Мышкиным, оставив третий в углу.

Мышкин положил блокнот на стол и разгладил его.

– Итак, рост летальности за шесть месяцев… Цифра и в самом деле, тревожная. Даже устрашающая.

– Куда уж дальше! Бьет наповал, – мрачно произнес профессор Демидов.

– Хочу еще раз подчеркнуть, что мои данные – вовсе не данные, а соображения, предпосылки; обоснование для дальнейшего исследования. Тем не менее, они указывают, где нужно копать в поисках главной причины, хотя их может оказаться и несколько.

– И где же собачка зарыта?

– Не у нас! – заявил Мышкин. – По крайней мере, главная собака – не у нас. И причина, от которого пошел у нас мор, вовсе не медицинского характера.

Демидов заерзал в кресле.

– Постой, постой! – остановил он. – Сейчас!

Он схватил свой кейс, долго в нем копался и наконец отыскал там еще одну «белинду». Сигара, по виду кубинская, оказалась нетронутой. Главврач откусил кончик, выплюнул под стол, с наслаждением закурил и выпустил три кольца.

– Теперь я готов, – сообщил он. – У меня такое ощущение, что ты сейчас улучшишь мне настроение. Даже мозги лучше заработали. Не веришь?

– Почему не верить? – возразил Дмитрий Евграфович. – Чистая физиология. Нормальная реакция организма на наркотик, содержащийся в табачном дыме. Итак, продолжаю!.. Я запросил научный отдел и поработал с Крачковым на предмет, изменилось ли что-нибудь в лечебной практике, о чем я просто мог не знать? Ничего не изменилось. Препараты, тактика? Ничего. Оперативные вмешательства? Любой с уверенностью отметит, что главный принцип в практике Успенской клиники – разумный консерватизм.

– Это не открытие, – проворчал Демидов. – Это родовой признак медицины вообще. Только сейчас узнал, что ль?

Мышкин пропустил реплику мимо ушей.

– Можно было бы предположить – для чистоты выводов, что у кого-то из наших врачей снизилась квалификация – ошибки там и прочее… Оказалось, все наоборот, общая квалификация персонала только повысилась. Впрочем, сам фактор носит оценочный характер, кое-где он размыт и туманен. Так что его не стоит брать в расчет, если только не предположить дополнительно, что кто-нибудь намеренно отправляет наших пациентов на тот свет. То есть, клинику осчастливил своим присутствием серийный убийца и, конечно, маньяк, не отказывающий себе в этом маленьком удовольствии.

Демидов хмыкнул, из-под бровей выстрелил взглядом Мышкину в лоб, но ничего не сказал.

– Согласен, – торопливо добавил Мышкин. – Версия тупиковая. В той стороне ничего не накопаешь.

Главврач еще раз пристально посмотрел на Дмитрия Евграфовича и медленно кивнул.

– Конечно, я мог бы сослаться на ваш скандальный доклад и заявить: вот вам – системное ослабление иммунитета населения. Но это не про нашу клинику. Треть пациентов – иностранцы. Люди состоятельные. Остальные – наши демокрады и ньювориши или из республик, люди еще более состоятельные. Может быть, роковым образом в рассматриваемый период к нам поступали пациенты с запущенными формами и вместо того, чтобы отправлять таких обратно, чтоб не портили картину, мы все-таки принимали безнадежных? Я просмотрел почти все поступления. И не обнаружил ни одного случая заведомой безнадеги.

– Могли быть ошибки предварительного диагноза, – бросил реплику Демидов.

– Могли, – согласился Мышкин. – Один, два, может, три случая… пять. Но так плотно? Нет, Сергей Сергеевич, эту версию тоже долой. И тут я заподозрил, вернее, предположил, что искомая причина находится где-то вне клиники, на стороне и, возможно, она представляет собой непреодолимую силу, коль скоро с ней не могли справиться в такой хорошей, даже очень хорошей конторе, как наша. И скажу вам честно: не знаю, смог бы сам Господь Бог справиться с той причиной, которую я вам сейчас назову… Что уж говорить про возможности доктора Сукина или квалификацию профессора Демидова…

Демидов повеселел. Он даже ладонь приложил к уху, хотя слух у профессора был отменным – не то, что у Мышкина.

– Вы, Сергей Сергеевич, безусловно, знаете, что представляет собой теория Чижевского, – сказал Мышкин.

– Александра Леонидовича?

– Именно его.

– Полагаю, – чуть ворчливо произнес Демидов, – что теорию Чижевского о периодах солнечной активности и ее влиянии на физическую и социальную жизнь знает даже Эсмеральда Тихоновна. И наш вечно пьяный плотник Володя.

– Пусть так, – согласился Дмитрий Евграфович. – О пиках и спадах активности Солнца известно многим. Однако же, по моим чисто эмпирическим наблюдениям, мало кто увязывает этот феномен с конкретной практикой. Особенно в медицине.

– И вы, конечно, со свойственной вам скромностью и прямотой, отнесли себя к этому замечательному меньшинству! – восхитился Демидов.

Мышкин нисколько не смутился.

– Начальству виднее! Для пущей ясности напомню – самому себе, разумеется! – некоторые важные позиции. Всего лишь несколько цитат из работ нашего современника знаменитого астрофизика и космогеолога академика Каттерфельда Геннадия Николаевича.

– Это который, не выходя из квартиры, открыл воду на Луне? – удивил Мышкина осведомленностью главврач. – А через тридцать лет после того наличие воды подтвердили американцы?

– Подтвердить-то подтвердили, – согласился Мышкин. – Но есть у наших американских коллег неистребимый недостаток: они не любят ссылаться на первоисточники. Объявили себя первооткрывателями воды на Луне. И все. Каттерфельда как и не было. А он и на Марсе открыл воду.

– Не слишком ли ты строг к американским коллегам? – поинтересовался Демидов.

– А что там строжить… Всем известно.

– Ближе к Солнцу, – напомнил главврач.
– Вернемся к Солнцу… Итак, каждые одиннадцать лет наше светило проявляет повышенное беспокойство, раздражение и даже ярость. «Ярый», кстати, означает на древнерусском «солнечный»… Реакции термоядерного синтеза на Солнце заметно ускоряются и протекают с максимальной интенсивностью. Солнце покрывается дополнительными пятнами – в этих местах кипение плазмы наиболее сильное. В это время солнечные пятна можно увидеть невооруженным глазом, если, конечно, найдется такой дурак – смотреть на солнце невооруженным глазом. Цитирую Каттерфельда: «Во время пика активности солнца происходят самые сильные взрывы солнечной материи. При каждом таком взрыве от Солнца отрывается масса весом от одного до десяти миллиардов тонн и в виде огненного факела устремляется к планетам. Один такой протуберанец превосходит размер Земли в 100־²ºº степени раз»…

– В сто в минус двухсотой степени раз… – задумчиво повторил Демидов. – Трудно представить.

– Да, он так и пишет: «Трудно даже представить себе, какой мощи электромагнитный удар обрушивается на каждого жителя Земли. Чувствительность каждого человека к солнечному электромагнетизму, его предрасположенность к реагированию даже на небольшие солнечные всплески определяются жидкокристаллической структурой нашей нервной системы. В каждой ее клетке существует малое биомагнитное поле, которое реагирует на электрический сигнал, равный одной миллиардной вольта! А на миллиард вольт как реагирует? Особенно страшен такой удар для сердечнососудистой и эндокринной систем…»

Мышкин остановился и достал свои сигареты.

– Можно?

– Ты что, мой дорогой, – удивился главврач, – не знаешь, что в клинике настрого запрещено курить? Мой приказ не знаешь?

– Так то в клинике…

– Ну ладно, раз так… Только не обкуривайте меня, доктор, вашей гадостью.

– Обкуривание сигарой – не гадость? – дерзко поинтересовался Мышкин.

– Конечно, нет! – отпарировал Демидов. – Если курит начальник. Тем более что мои сигары сделаны из табака, а твои «Мальборо» из мусора, веревок, выброшенных половых тряпок и куриных перьев.

– Ситуация усугубляется еще и тем, что в организме человека с возрастом накапливается жидкое железо – наилучший проводник для электромагнитных излучений. Поэтому пожилые люди в такие периоды страдают больше. Их организм представляет собой этакий открытый резонансный колебательный контур, и под электромагнитными залпами, то есть под ударами Солнца он начинает давать серьезные сбои, а то и вовсе… останавливается. Вот, кстати, основная и подтвержденная убедительной статистикой причина внезапных смертей совершенно здоровых с виду людей.

– Так-так, для начала звучит неплохо.

Мышкин погасил сигарету в человеческом черепе и закрыл блокнот.

– На дворе у нас 2012 год, о котором столько истерик в газетах. Самый пик, – веско заметил он.

Демидов молчал, о чем-то напряженно размышляя. Потом с удовольствием потянулся и зевнул.

– Замечательно! – заявил он ясным и свежим голосом, будто только что хорошо выспался. – Просто великолепно. Но, любезнейший мой доктор, не хватает сущей малости. Пустяк, но без него ваше прекрасное сообщение – не более чем лекция члена общества «Знание» для сумасшедших старух в жилконторе. Только эксперимент даст стопроцентную надежность твоим выводам. Согласен?

– Конечно, согласен, однако…

– Можно провести эксперимент? Но так, чтоб не затягивать дело?

Мышкин печально покачал головой.

– Эксперимент невозможен принципиально.

– Почему?

– Во-первых, мы не в состоянии обеспечить контрольной группе условия нормальной солнечной активности. В нашем распоряжении только одно Солнце. В единственном экземпляре, – подчеркнул он. – И оно сходит с ума. Запасного, с нормальным режимом, нет.

– А во-вторых?

– Во-вторых, надо намеренно допустить мор в испытуемой группе. Думаю, это будет не очень полезно для коммерческой репутации Успенской клиники.

– Так-так-так… – Демидов побарабанил пальцами по столу. – И что же вы намерены предложить? Я вижу пока одни только умственные спекуляции – ни купить, ни продать, ни взвесить. Есть что-нибудь еще?

– Есть закон больших чисел. Статистика. Нужна куча статистических материалов лет этак за десять. Много куч. И по нашей клинике, и по другим лечебным учреждениям фонда. Тогда я обещаю вам очень красивый вывод. И неоспоримый. И очень полезный для медицинской коммерции.

Демидов с сомнением покачал головой.

– Не знаю, честно говоря, как это у тебя, Дмитрий, получится. Нашей клинике всего-то двенадцать лет.

– Я же и говорю: не только нашу контору. Другие тоже посмотреть. И не только онкологию, но и кардиологию, неврологию… Психиатрию тоже будет не лишне.

– Ну что же … – начал Демидов, но неожиданно распахнулась дверь и на пороге возникла Эсмеральда Фанатюк.

– Надо полагать, что-то чрезвычайное, Эсмеральда Тихоновна? – недовольно спросил главврач.

Она подошла ближе, пристально посмотрела на Мышкина.

– Ничего страшного, – сказал ей Демидов. – Дмитрий Евграфович – наш человек.

Чуть наклонившись к столу, Эсмеральда произнесла тихо и членораздельно:

– Бугор в яме.

Демидов вскочил.

– Все, доктор, на сегодня! – заявил он Мышкину. – Месяц не могу в горздрав пробиться. Катись отсюда, драгоценный. Мне лавку закрывать надо.

6. Арбузятник Ефим Беленький

Оставшись с Эсмеральдой, главврач тихо спросил:

– От кого сигнал?

– От Мирры, ештештвенно, кто еще так вас любит!

– Трудно поверить, – с сомнением произнес Демидов. – После того, что случилось у нас с ее мужем…

– Нет-нет, она вше понимает.

– И все же я склонен думать, что здесь больше ваша заслуга, – беззастенчиво польстил Демидов.

Эсмеральда всхлипнула, потом тяжко вздохнула:

– А вы меня – на помойку. Такая благодарность. Шорок лет оттарабанила на одном меште!..

– Эсмеральда Тихоновна, – умоляюще сложил ладони профессор Демидов. – Вы же прекрасно знаете, какие сейчас порядки! Всё – в Женеве. Я человек подневольный, – он вспомнил Мышкина. – Можно сказать, почти крепостной.

– …Посадят в мое кресло двадцатилетнюю дуру!.. Без мозгов, без соображения, без лифчика и без трусов!.. Можно работать в такой обстановке?

– Да уж! – вынужден был признать Демидов. – В такой обстановке работать невозможно…

– Я и говорю!

– Попробую еще раз с хозяевами, – пообещал главврач.

– Не надо! – с горечью возразила Эсмеральда. – Вшё равно без толку. Плевать они на вас хотели. Они себе бижнес делают. Им все равно, чем жаниматься – прежервативами торговать или ждоровьем!

Секретарь-референт председателя комитета по здравоохранению, который врачи для удобства продолжали называть горздравом, Мирра Герцевна носила редкую фамилию Периклес. Она когда-то была главврачом огромной территориальной больницы в Московском районе. Дело свое поставила на высшем уровне, переманивала к себе лучших специалистов не только Питера, но и Москвы. Несколько лет обивала пороги Ленгорисполкома и добилась, чтобы город построил специальный многоквартирный дом для ее врачей и медсестер – это было самое большое богатство в те времена.

В годы напастей – перестройки, демократии и свободы – Мирра Герцевна и ее муж перестроиться, демократизироваться и освободиться не сумели. Скоро обнаружили, что находятся в огромном сумасшедшем доме под названием «Российская Федерация». Только без психиатров. А город с названием Санкт-Петербург супруги Периклес стали воспринимать как бешено мчавшийся поезд под управлением безумного машиниста.

И тогда Мирра Герцевна и Соломон Аронович Периклес поняли, что пора прыгать с этого поезда на ходу. Спасаться решили на исторической родине.

Их поселили в Хайфе. Квартирка досталась в опасном секторе Газа, плохонькая – типичная хрущевка, но жить можно, а минимальная израильская пенсия оказалась на порядок больше, чем в России. И хотя непонятная для свежих иммигрантов абсорбция, то есть очищение от своего прошлого и врастание в новую жизнь, прошла для них быстро и хорошо, угнетала постоянная готовность государства к войне и ее непрерывное ожидание. Ощущение, что смерть дышит в затылок совсем рядом и везде, – за ближайшим углом, в автобусе, в кафе, в магазине, в школе или просто на любой улице, бывало невыносимым. Особенно трудно абсорбировались советские репатрианты. В «империи зла» личную безопасность и уверенность в завтрашнем дне, перспективу жизни им гарантировало государство, и гарантии эти были естественными, как воздух, который человек не замечает, пока нормально дышит. И вспоминает о нем лишь тогда, когда воздуха вдруг не хватает и смерть от удушья совсем рядом.

Вдобавок оказалось, что в Израиле слишком много евреев. Такое открытие сильно раздражало большинство выходцев из России. В свою очередь, коренные жители Израиля считали русских евреев людьми второго сорта и сплошь, почти без исключения, идиотами.

Однако самая большая неприятность пришла в семью Периклес совсем с другой стороны. Первые же весенние ветры принесли из пустыни Негев туманы тончайшей известняковой пыли. Вездесущая взвесь, к которой большинство населения Израиль за пятьдесят с лишним лет привыкло, неожиданно подействовала на мужа Мирры Герцевны: он стал быстро и необратимо слепнуть.

Через полтора года они вернулись. Для мужа резкие перемены жизни оказались роковыми. Два десятилетия непрерывного стресса – что в России, что в Израиле – разбудили чудовище: у мужа обнаружили рак печени. Но слишком поздно. Болезнь развивалась скоропостижно, Соломон Аронович сгорел в две недели.

Овдовев, Мирра Герцевна пошла работать. Израильскую пенсию она потеряла. Путинско-медведевской хватало на три недели жизни, да и то если не платить за квартиру. А квартплата в Петербурге сжирала половину пенсионной подачки.

Устроилась быстро – в городе Мирру Герцевну хорошо помнили. Перед ней прошло несколько начальников горздрава. Но самым колоритным оказался нынешний – Ефим Евсеевич Беленький.

До того, как стать главным врачом огромного города, Ефим Евсеевич торговал бананами. «И там бизнес, и здесь бизнес, – с безупречной логикой рассуждал он. – Кто сказал, что начальник медицины должен быть врачом? Вот первый путинский министр здравоохранения Зурабов – страховой агент по профессии. Бывший разведчик Путин решил, что агент способен работать кем угодно. И правильно решил – может. Агента сменила всенародно любимая красавица Таня Голикова – кто она по профессии? Бухгалтерша. Самая обыкновенная. И никакого вреда, кроме пользы. Для себя».

Демидов ходил у него любимчиках. Председатель комздрава прежнее дело не бросил. Но, поставляя в город бананы, он стал поставлять и другой товар: богатых пациентов в Успенскую клинику. Брал хорошие комиссионные. Потому и обхаживал Демидова: главврач лично контролировал лечение каждого пациента от председателя комздрава.

Но вдруг Беленький перестал с Демидовым общаться. Даже по телефону. Перестал принимать. Главврач Успенской тоскливо встревожился. И месяц назад Крачков шепнул Демидову: прошел слушок, будто бы Ефим Евсеевич не прочь стать акционером антиракового фонда и вовсю ищет подходы к Соломону Златкису.

– Нам-то что? – ответил на это Демидов. – У них своя свадьба, у нас – своя. Пусть у Златкиса голова болит.

Крачков тогда сказал Демидову не все. Фонд был дальней целью Беленького. Ближней стала Успенская клиника. Ефим Евсеевич просидел как-то вечерок с калькулятором и понял, что пора ему становиться главным врачом. Онкология стала невероятно прибыльным бизнесом, надежным и с мощными перспективами непрерывного расширения.
Демидов уже не выдерживал неопределенности в отношениях с начальством и решил, что надо Беленького так или иначе проявить, как проявляют фотоснимок.
Мирра Герцевна встретила Демидова теплой и даже радостной улыбкой – как друга или хорошего знакомого, хотя он не был ни тем, ни другим. Полная брюнетка с узкой седой прядью ото лба в черных волосах, она и в пятьдесят восемь оставалась красивой и соблазнительной. Вокруг нее постоянно роились мужики, причем, большей частью молодые. А Демидов, каждый раз встречаясь с ней, испытывал чувство тоскливой вины: ее муж умер два года назад именно в Успенской. И не опухоль желчного пузыря стала причиной – она-то оказалась доброкачественной. Умер Соломон Аронович от внезапной остановки сердца.

Прижав палец к губам, Мирра указала Демидову на дверь начальника. На ручке висела табличка: «Тишина! Идет совещание!» Сквозь двойную обивку двери доносились приглушенные автоматные очереди и изредка – выстрелы из пистолета. Когда рванула граната, Демидов глубоко вздохнул и рывком открыл дверь.

– Что? Что такое? – вскочил Беленький во весь свой полутораметровый рост.

От его бритого черепа разбегались по сторонам солнечные зайчики. На мониторе компьютера главного городского врача гремел бой, пылали пожары и падали, взрываясь, вертолеты.

Демидов широко улыбнулся и развел руки, точно осмелился обнять начальника.

– А-а-а! – протянул Беленький. – А кто к нам пришел? Сам Сергей Сергеевич! – и упрекнул: – Совсем пропал, не заходишь. Гордый стал? Ой, гордый! А я думаю: что там с нашим главным спасателем, может, самого спасать надо?

Демидов, словно защищаясь, поднял обе ладони.

– Нет. Пусть все остается, как есть.

Беленький зыркнул на дисплей и вдруг крикнул в сторону двери:

– Мирра! Что такое? Куда смотришь? Совещание! – стукнул кулаком по столу.

– Она не виновата, – мягко произнес Демидов. – Я ее немножко обманул. Сказал, что вы срочно вызвали. Она же у вас как цепная – никого не пускает!

– Что да, то есть, – довольно согласился Беленький. – За то и ценю.

– Проходил мимо, дай, думаю, загляну. Да и дело есть, без вас – никак.

– А позже? Месяцев через пять-шесть?

– Можно. Но лучше, чтобы вы узнали раньше Минздрава и руководства Европейского антиракового фонда.

– Хорошо. Только по-быстрому. Опаздываю! Совещание у губернаторши, сама Валя лично мне звонила. Пробки проклятые – по городу не проехать. Сколько богатых развелось – как тараканов!

– Автомобиль стал не средством передвижения, а всеобщим бедствием, – поддакнул профессор Демидов. – И как быстро стал!

– А у тебя какая тачка?

– Да никакая, – ответил главврач. – Метро – мой любимый транспорт. Удобнее и безопасней.

– Нехорошо, нехорошо… – по стенам кабинета разбежались солнечные зайчики от черепа хозяина. – Ты словно акцию, политическую… Хочешь себя чистым демократом показать? Как Ельцин? Тот тоже на трамвае в министерство ездил. Целых два раза. В политику собрался?

– И в мыслях не было! – возразил Демидов. – Достаточно с меня моей операционной и моих больных.

– Тогда садись на тачку. Шофера найми! Положение у тебя такое – мерседес тебе нужен или лексус. Нельзя так пренебрегать репутацией фирмы. Народ-то знаешь, как? Нет у главного тачки, значит, денег нет. Денег нет – плохо зарабатывает. Плохо зарабатывает – клиентов нет. А почему нет клиентов? Да потому что главврач лох и все его подчиненные лохи. И кому ты такой нужен?

– Не думал, что автомобиль – так важно.

– Очень важно! Одно дело фирмач с ролексом – о-о-о! Значит, умеет и рубить, и пилить… И бюджетные, и другие. А без ролекса и тачки – идиот, неудачник, ничего не умеет. Слушай сюда: чтоб завтра купил лексус или хотя бы тойоту… крузер, например.

– Завтра? – растерялся Демидов. – Прямо завтра?

– Можно и послезавтра, – великодушно разрешил Беленький. – Но без тойоты на пушечный выстрел не подходи! Понял?

– Да, кажется…

– Так! По-быстрому! – приказал Беленький. – У тебя… – он внимательно посмотрел на свой ролекс и, поймав взгляд Демидова, пояснил: – У президента нашей России, у Путина, такие же. Только похуже. Мои двести двадцать тысяч, а у него за двести.

– Двести двадцать тысяч рублей? За часы? – охнул Демидов, торопливо пряча в карман правую руку со старенькой «Победой». – Невероятно!
– Конечно, невероятно! – презрительно отпарировал Беленький. – Кто будет с рублями позориться? Не рублей, профессор, а баксов! Двести двадцать тысяч зеленых баксовых долларов!
Демидов уложился в четыре минуты. Он достал из кейса служебную записку на двух страницах и просто зачитал ее. Суть была простой: растет общая смертность среди онкологических больных из-за недоступности онкологической помощи, которая со дня на день неуклонно дорожает. Но если государство возьмет на себя финансирование хотя бы части коек Успенской клиники, благодарность народа не будет иметь границ. Это очень важно в любой предвыборной кампании. И для граждан неплохо.

– А главное, Женева получит дополнительную выгоду, не только материальную. Думаю, руководство фонда оценит нашу с вами инициативу… – подчеркнул Демидов. – И народ будет хоть чему-то рад.

Однако Беленький словно ничего не слышал. Даже аргумент с выгодой и лобовое предложение взятки в виде будущей благосклонности швейцарского начальства до него не дошли. Он покопался в своих бумагах, снова включил компьютер и уставился на дисплей. Потом нехотя оторвался от экрана и сочувственно почмокал:

– Да, народ… Опять народ! Откуда он вообще берется, этот народ? Понять не могу. Ты мне лучше скажи: почему у твоей клиники такое идиотское название?

Главврач от неожиданности сразу не понял.

– Название? Идиотское? Что в нем идиотского?.. – наконец, выговорил Демидов.

– Он еще спрашивает! Нет, он еще у меня спрашивает! – простер руки к потолку Беленький. – А подумай – подумай сам! Головой подумай!

Демидов смущенно пожал плечами.

– Успенская! – подсказал Беленький. – Это от какого слова?

– Это от слова… – начал Демидов и замолчал: он забыл.

– От слова «успение»! – возмущенно закончил Беленький. – Я уже навел информацию. Успение матери распятого. Смерть, значит. А?

– Никогда не задумывался, честно говоря. Восстановили старинное название, дореволюционное.

– А ты все-таки задумывайся иногда, – еще раз посоветовал Беленький. – Или сделай все без библейских загадок и лукавостей. Назови клинику на современном языке. Чтоб всем ясно было: «Смертельная клиника». Или – «Замогильная». Или – «Кладбищенская». Или – «Мертвецкая». А лучше совсем просто и ясно: «Морг десять звезд. Тысяча долларов в сутки. Администратор отеля Демидов». Годится?

– А что? – с вызовом согласился профессор. – Очень даже остроумно!

– Остроумно?! – возмутился Беленький. – В могилу людей зазываете. Где я тебе клиентов наберу?

– Не понимаю, – честно признался Демидов. – Так ведь любое название можно…

– Да уж не любое! – перебил Беленький.

– Ну, что же… Если переименование клиники сделает ее доступной для небогатых и бедных категорий российских граждан, я немедленно этим займусь, – пообещал Демидов.

– А еще церкву построил, – продолжил Ефим Евсеевич. – В храме науки и здравоохранения – церква. Ты же плачешь, что места не хватает для коек. Вот ты туда, в церкву, и положи. Да, профессор, – огорченно вздохнул Беленький. – Ты же там у себя еще и рознь разжигаешь. У тебя и католики-протестанты лечатся, мусульмане всякие, йоги там.… Под уголовную статью пойти хочешь? И меня подвести? А это уже, брат, возбуждение самое настоящее, это уже прокурору интересно будет.

Неожиданно Демидов разозлился.

– Вы правы! – заявил он. – Если прокурор дурак – ему, действительно, будет интересно. Или если он уже всех преступников пересажал…

Беленький, не отвечая, пристально, изучающе смотрел на Демидова, совсем не мигая: взгляд анаконды или гипнотизера. «Сейчас скажет, – подумал Демидов. – «Ваши веки тяжелеют… Вы засыпаете… Вы уже спите!»

Но Беленький сказал совсем другое:

– Ведь в вашей клинике – хорошие врачи?

– Удивляюсь вашему вопросу. Вы сами прекрасно знаете. Иначе вы сами бы не рекомендовали нам столько пациентов.

– Я не о том, – отмахнулся Беленький. – Помните, у нас был министром такой Шевченко?

Демидов едва не спросил: «Министром овощного хозяйства?», но сдержался.

– Да, помню. Из Военно-медицинской академии. Бывший начальник.

– Он еще Собчаку поставил липовый диагноз, сердечную болезнь придумал, чтоб от ареста спасти. А то и от верной тюрьмы.

– Я не проверял, – осторожно ответил Демидов. – Но слухи такие, действительно, среди врачей ходили. Что с этой липой Собчак спасся во Франции, улетел туда якобы лечиться.

– Нелегально улетел, заметь! Незаконно! – подчеркнул Беленький. – Уже за одно это незаконное пересечение границы мог сесть на пять лет.

– Но, Ефим Евсеевич, – удивился Демидов. – Ведь через границу Собчака переправляли Путин, он был директором ФСБ, и его друг Черкесов, начальник питерского управления.

Беленький отмахнулся.

– Сразу видно – ничего не понимаешь, кроме своих капельниц и скальпелей… Все равно нелегально! По закону так выходит!

– Надо же… никогда не подумал бы. Это важно для нашей клиники?

– Не это важно, – заявил Беленький. – А то, что Путин, когда стал президентом, назначил генерала Шевченко в благодарность за сохранение Собчака нашим министром. Медицинским, – уточнил он, заметив тень, мелькнувшую в глазах Демидова.

– И что же? Вы меня очень заинтриговали, Ефим Евсеевич.

Но Беленький видел Демидова насквозь.

– Ха! Тебя-таки заинтригуешь! Так вот, стал Шевченко министром. И к нему врачи обратились с письмом. Жалуются: подыхаем с голоду, зарплата плохая. Добавить надо. И что он ответил? Помнишь?

– М-м-м…

– Не верю! – хлопнул ладонью по столу Беленький. – Такое не забывается. Наш любимый министр тогда сказал: «Стыдно вам скулить. Хорошего врача народ прокормит. А плохие нам не нужны!» Вот так он ответил.

– Да, вспомнил теперь, – сказал Демидов. – Многие тогда удивились. Не ожидали, что он такой мерзавец.

– Он же правду сказал, – не согласился Беленький. – Разве он не прав? А?

Демидову вдруг все надоело. Он полез было в карман за своей «белиндой», но вовремя остановился.

– По существу, – медленно выговорил он. – По существу, быть может, и прав. Один пустяк мешает: где найти столько денежного народа?

– Правильно рассуждаешь! И я о том же: всё время надо искать денежный народ. Вот и займись.

– Чем, Ефим Евсеевич?

– Денежным народом, – пояснил начальник. – Это наше будущее. Остальные – старичье, нищие, какой от них нам толк? Сколько убытку государству на одних пенсиях! Только засоряют наш национальный генофонд.

– Засоряют? Именно национальный? – удивился Демидов. – И вы считаете…

– И ты точно так же считаешь! – перебил Беленький. – Абсолютно так же! Проблема закрыта. Спасибо, дорогой, что помог ее закрыть вот так – в рабочем порядке. И спасибо, что навестил. А то я тут совсем заскучал без тебя.

Демидов встал.

– Что ж, ежели так…

– Кстати, – снова перебил его Беленький. – Ты за какой цитоплазмид хотел сейчас заставить государство расплачиваться? За обычный или с индексом «М»?

В кабинете шуршали целых четыре кондиционера, но на лице Демидова выступил пот и полил тонкими ручьями по щекам.

– В данном случае… в данном случае детали не так важны, – ответил он.

– А что ты так испугался? – спросил Беленький, прищурив левый глаз. – Да ладно, – махнул он рукой. – Не отвечай, я просто пошутил… Никогда не считай, что начальство глупее тебя. Даже если оно не заканчивало медицинских академий. Начальство все должно про тебя знать, иначе это не начальство. Все! Будь здоров, доктор! Главное, не кашляй!

Беленький нажал кнопку селектора:

– Мирра, ласточка! Дай-ка мне Женеву, Соломона Моисеевича! Срочно.

– Сию минуту, Ефим Евсеевич, – прозвучал в селекторе грудной голос Мирры Герцевны.

Выйдя в приемную, Демидов оставил дверь приоткрытой и, прижав руку к сердцу, опустился на стул рядом.

– Вам плохо, Сергей Сергеевич! – встревожено подошла к нему Мирра. – Вызвать?

– Нет-нет, милая, – прохрипел Демидов. – Я уже принял нитроглицерин… Жара проклятая. Немножко посижу, можно? И дальше пойду. Пару минут?

– Да хоть весь день! Мне только в радость. Извините! – спохватилась она. – Я должна соединить… Начальник ждет.

Через две минуты Соломон Златкис был на проводе.

Демидов, продолжая держать руку на сердце, прекрасно слышал каждое слово. Они говорили на идиш, но Демидов в свое время прожил три года в Вене и более-менее освоил тамошний диалект, очень похожий на испорченный немецкий язык, на котором уже несколько веков говорят ашкенази.

– Господин вице-президент, – бодро заговорил Беленький. – Примите мои самые теплые поздравления… Весь Петербург и вся Россия ликует и все в восторге… Про что я говорю? Про то, что ваша достойная дочь Бэлла выходит замуж за нашего любимого Евгения Литвака. Про такое счастье не знают только тараканы. Второй раз выходит? Ну, так это только украшает женщину! Особенно такую молодую и популярную. Нет, у меня есть и другое дело, но тоже важное…

«Значит, здесь еще и Литвак», – отметил Демидов.

– Был только что у меня Демидов, да, главврач … Лучше бы сказать «бывший». Теперь я точно знаю – тайный красно-коричневый коммунист. Такие тоже нужны, господин Соломон? Нет, не такие, извините меня! Не могу с вами согласиться, хотя таки очень хочу. У нас здесь они совсем другие, не как в Европе, там они не ядовитые. У нас тоже не ядовитые?.. Их даже Ельцин не исправил, даже Путин с Медведевым… Исправлять не надо?.. Не знаю… Превратил больницу в молельный дом, религию развел. Лечить надо клинику и врачей тоже лечить! А как он теперь назвал клинику – вот как интересно: «Могильная клиника». Нет-нет, именно «Могильная», а еще точнее, «Смертельная», если по-русски.… Да-да. И я о том же – самого главврача лечить надо. Вы лично займетесь? Я только рад, и вся медицина наша рада. Очень гуманно! Ждем. Будьте очень здоровы и мать вашу также.

Демидов встал, подошел к Мирре и накрыл своей квадратной, сухой от спирта ладонью ее круглую кошачью лапку.

– Как мне не хочется с вами расставаться, дорогая! – шепотом сказал он.

– Посидели бы еще! – улыбнулась Мирра, не отнимая руки. – И приходите. Просто так – чайку попьем в обед. А лучше вечером.

– Вечером? – удивился Демидов. – Сюда?

– Зачем же сюда? Приходите ко мне домой. Да хоть завтра. Приглашаю вас в гости. Вполне официально. Завтра и приходите. К семи. Или лучше к восьми. Придете? Я буду вас ждать.
– А я буду счастлив, – честно ответил Демидов: уже два года, как он овдовел.

7. Ладочников. Только хакинг

– Ого! – сказал Клюкин и прошуршал направо-налево бородой. – По твоему виду, Полиграфыч, можно подумать, что Барсук за опоздание не высек тебя, а премию выписал.

– Что-то вроде того, – с загадочным видом ответил Мышкин и взялся за местный телефон.

– Хэллоу! – услышал он грудной голос заведующей архивом Потаповой и в который раз для себя отметил, что голос этот исходит из самой большой в клинике груди.

– Вера Сергеевна! Позвольте поцеловать кончики ваших крыльев, как говорил Вольтер людям, которые вас абсолютно недостойны!

– И только-то, Дмитрий Евграфович? – она узнала его сразу. – Не радуете меня, не радуете… Даже разочаровываете.

– Я смертельно боюсь вашего мужа, – признался Мышкин. – Говорят, очень он у вас целеустремленный. Особенно, по отношению к мужчинам, которым вы нравитесь.

– Что да, то да, – вздохнула Потапова то ли с сожалением, то ли с гордостью. – Иной раз не знаю, что с ним делать. Вчера соседу руку сломал.

– Вот видите! – упрекнул Мышкин. – А меня провоцируете. Как я буду выглядеть, если он мне ногу сломает? Нет у меня никаких шансов.

– Да и у соседа не было шансов, – ответила Потапова. – Ему семьдесят два года, представляете?

– Нет, – удивился Мышкин. – В ресторан вас пригласил?

– Какое там! Дождешься нынче от мужиков… Это его самого муж пригласил к нам. Представляете, сидят на кухне, водку трескают, я им – грибков, сосед меня в щечку – совсем по-отечески. Поблагодарил. И так чуть-чуть погладил. Правой рукой. В знак признательности.

– И по какому же месту он вас погладил? – вкрадчиво поинтересовался Мышкин.

– По спине.

– И только-то? Не радуете меня, не радуете, Вера Сергеевна… – вернул словечко Мышкин. – Сплошное разочарование.

– Правду сказать, немного ниже. И что тут такого?

– В самом деле, что такого… – согласился Мышкин. – А дальше?

– Пошла в ванну стирать, вдруг слышу вопли. Влетаю – сосед орет, рука у него висит, как тряпка. В двух местах сломана. А мой кричит ему прямо в ухо…

– Зачем же в ухо? – перебил Мышкин.

– Затем, что сосед глухой, как тетерев. Так вот, орет ему в ухо: «Еще дотронешься до Верки – бонус получишь. Третий перелом».

– Вам, наверное, все женщины завидуют! – убежденно заявил Мышкин.

– Завидуют? Ну, как вам сказать… – задумалась Потапова. – А что вы звóните? Чем могу?

– Мне нужны истории болезни всех усопших за последние три года. Буду брать ящиками.

Трубка замолчала. Потом удивленный голос Потаповой:

– Что-то не пойму вас, Дмитрий Евграфович.

– Истории с летальными исходами по клинике за три последних года, – медленно, как диктовку, повторил Мышкин.

– Вы в отпуске-то были? – неожиданно спросила Потапова.

– То есть?

– В отпуск уходили?

– Это я вас что-то не пойму. При чем тут мой отпуск, Вера Сергеевна?

– Были или нет? – упрямо допытывалась Потапова.

– Был, но при чем тут…

– Когда вернулись? – не отступала она.

– Уже не помню. С месяц, наверное. Да, месяц назад. Но при чем тут…

– Значит, вы ничего не знаете. Вообще-то, странно.

– Конечно, не знаю! Что я, по-вашему, должен знать?

– Всего лишь то, что ровно четырнадцать дней назад я передала в компьютерный центр последний документ нашего архива. Идите к Ладочникову. Он на месте – только что мне звонил. А у меня ничего нет. Даже завалящей справки. В связи с переходом на электронную форму хранения документов, наш отдел ликвидируется. Я уже полы вымыла и через три дня меня здесь не будет.

– И куда же вы?

– На повышение. В коммерцию, – холодно ответила Потапова.

– Вот как! – уважительно отозвался Мышкин. – Значит, вы у нас стали бизнес-вумен. Собственную фирму открыли?

– Незачем. Около моего дома уже есть нужная коммерческая фирма.

– И какая же?

– Мясной магазин.

– Лучше не придумать! – восхитился Мышкин. – Приобрели в собственность? Или акции?

– Я туда кассиром. Обещают на пять тысяч больше, чем здесь.

– Очень жаль! – искренне пожалел Мышкин. – Вот Эсмеральда, а тут еще вы… Лучшие люди уходят. Все равно: дай Бог вам удачи!

Он позвонил в компьютерный центр – прямо начальнику. Сергей Ладочников, начальник и одновременно сам себе подчиненный, не отвечал. Мышкин послушал гудки минут пять, плюнул и бросил трубку.

На двери компьютерного центра висели два объявления: «Надень бахилы! Здесь тебе не операционная!» и второе: «Осторожно: живой Ладочников. Стучать три раза, только без звука».

Машинально Мышкин глянул на свои кроссовки: оказывается, он так и ходил в демидовских бахилах.

Дмитрий Евграфович деликатно поскреб пальцами дверь, потом щелкнул по ней ногтем три раза. Выждав две минуты и представив себе, что бьет пенальти, Мышкин с размаху ударил ногой по филенке. С потолка сыпанула штукатурка. За дверью что-то лязгнуло, и она отворилась.

Ладочников сидел за компьютером. Он повернул голову на шум и поспешно выключил монитор.

– А! Димундий! – закричал Ладочников. И с неодобрением: – Мы знаем, что Македонский был герой, но зачем двери ломать?

Мышкин разглядывал его розовую, как у большинства рыжих, физиономию в крупных веснушках, наползающих чернильными кляксами одна на другую.

– Заперся? Не открываешь, парниша? Увлекся? Кино смотрел, конечно. Или я тебя просто разбудил?

– Это невозможно! – отпарировал Ладочников. – Я никогда не сплю. А кино вообще не смотрю. Все хорошее кино осталось в двадцатом веке.

– И что там такого хорошего?

– В тех фильмах герои не говорят: «Ты в порядке?»

– Не спишь, значит… Даже когда взламываешь сайт Сити-банка?

– Когда взламываю – тем более. Ты что же, пришел делать маленький рэкет? Вот вскрою форт Нокс [9] , тогда и приходи, требуй свою долю.

– Не сомневайся, потребую! Вот счастье-то привалило!

– Еще не привалило, – рассмеялся Ладочников. – Только в следующий раз дверь открывай не ногой, а башкой. Иначе ничего не получишь.

– Обещаю, – заверил Мышкин. – Головой.

– Посмотрим… Так зачем мешаешь моей компьютерной мысли? Надо что?

– Понимаешь, Серж, я был в отпуске, а тут мне Потапова говорит, что весь архив клиники у тебя.

– Нет, – возразил Ладочников.

– Не понял! – удивился Ладочников. – Что же Потапова? Она меня именно к тебе прислала. Говорит: «Все у нашего любимого Сереженьки. Весь архив. И для вас, Дмитрий Евграфович, он покажет его полностью, причем немедленно!»

– Это она так развлекается!

– Значит, архив у нее? Ну, стервоза… – угрожающе произнес Мышкин.

– У нее, в самом деле, ничего нет. Уже с месяц.

– А ты?

– А я просто отсканировал десятка два историй последних и отправил в Женеву. Там теперь весь архив.

– И оригиналы?

– И оригиналы давно там. С полгода. Все у них на сервере.

– Ничего не понимаю, – заявил Мышкин. – Как он туда попал? И зачем?

– Попал согласно приказу Барсука, то есть главврача Демидова. А точнее, по распоряжению совета директоров фонда. А зачем? Сам у него и спроси. Мне до этого дела нет.

Мышкин взял стул и сел около компьютера.

– Все-таки не понимаю, – признался он. – Ну, на другой носитель скопировать документы – понятно, так удобно. Но зачем выводить туда наш архив? Зачем им оригиналы?

Ладочников усмехнулся.

– Тебя не Дмитрием назвать следовало, а Кандидом [10] . Вот скажи мне: когда войско вступает в неприятельский город, что в первую очередь хватают победители?

– М-м-м… Млеко, яйки, шпек, руссише швайн, Сталин капут… Хенде хох.

– Ответ неверный! В первую очередь хватают не жратву, не оружие, не трофеи, не золотой запас, не женщин… Самая большая ценность – архивы. Именно архивы и вывозят оккупанты в первую очередь.

– Да уж! – не поверил Мышкин. – Какая великая ценность – был понос у пациента Иванова или нет? И потел ли перед смертью коматозник Петров?

– Не в поносе дело, конечно. А в общей тенденции. В принципе! Когда в девяносто первом победили демокрады и либерасты, то на Запад, в первую очередь, к янкесам, немедленно ушли колоссальные секретные архивы КПСС, Верховного Совета СССР, Совмина и даже Госплана. И личный архив Сталина янки украли. Точнее, ельциноиды им так отдали, за бутылку водки.

– И что же теперь? – растерялся Мышкин.

– А ничего. Набраться терпения и ждать Реконкисты [11] . Может, тогда вернем хоть что-нибудь.

Мышкин вздохнул:

– Я не могу столько ждать, – возразил Мышкин. – Мне некогда. Да и проблема попроще. Надо посмотреть кое-какие истории болезни. За три года. Открой базу. Можешь?

– Не могу, – развел руками Ладочников. – Не имею доступа.

– Что значит – не имею? У меня приказ Демидова поднять архивы. Я готовлю для него материал. И для фонда, кстати. Барсук лично должен тебе приказать? В письменном виде?

– Он не может мне приказать, – ответил Ладочников. – У него тоже нет доступа.

– Как так – у начальника конторы нет доступа к архивам его же конторы! Никогда не поверю.

– Кого волнуют твои сомнения, Дима? – усмехнулся Ладочников. – Кому интересно, во что ты веришь или не веришь?

Мышкин покачал головой.

– Ну и дела, – произнес он. – Что мне теперь делать? У кого доступ? У Пушкина?

– В фонде. Только тебе его все равно никто не даст. Можешь не сомневаться. Уже были прецеденты. Я лично проверял.

Мышкин вдруг почувствовал себя бесконечно усталым. Он достал пачку сигарет.

– Здесь не курят, – предупредил Ладочников.

– Даже для меня не сделаешь исключения?

Улыбнувшись, Ладочников, кивнул:
– Для тебя сделаю.
Погасив окурок в банке из-под пива, Мышкин сказал:

– Идиотская ситуация.

– Не без того, – согласился Ладочников.

– И что же мне теперь делать, Серж? То, что приказ главврача – плевать… Но мне и для себя надо. Мне еще важнее, чем главному. Нет вариантов?

– Почему же… Есть. Порядок теперь такой: Барсук пишет бумагу, отправляет в Женеву – и не «мылом» [12] , а обычной почтой. Там бумажку маринуют пару месяцев, а потом вежливо отказывают. Или невежливо. Я плохо объяснил? Вопросы?

– Сережа, неужели не можешь? – в отчаянии воскликнул Мышкин. – Во что угодно поверю, но только не в это!

Ладочников сразу не ответил, и Мышкин понял, что тот клюнул. Теперь надо подтягивать удочку – сильно, но осторожно.

– Понимаешь, – вкрадчиво продолжил он. – Теперь, после того, что ты сказал, у меня появилась масса дополнительных причин залезть в этот чертов архив. Зачем они его закрыли? Что-то там такое, что нельзя всем показывать. Так? А почему нельзя? Какие у нас могут быть тайны в морге? Нет тайн, а они засекретили. Значит, я просто обязан посмотреть. И отметь себе: я не журналист и не следователь прокуратуры. Научный интерес – самый бескорыстный в мире интерес.

Ладочников встал и подошел к двери. Запер на сейфовый замок, провернув ключ четыре раза, еще и цепочку набросил. Включил компьютер, открыл какой-то файл, запустил медиа-плеер. Из колонок полились низкочастотные вибрирующие звуки.

– Зачем это? – удивился Мышкин. – Даже башка загудела.

– Защита, Дима. От прослушек защита.

Мышкин рассмеялся:

– В шпионов играешь?

– Уже наигрался, – спокойно ответил Ладочников. – Это они играют. И думают, что я ничего не вижу. Здесь, у меня, как минимум, три клопа. Минимум! И две веб-камеры скрытого наблюдения. Цифровые: можно писать полгода без перерыва.

– Если бы я тебя не знал, то сказал бы, что ты параноик! – заявил Мышкин. – Хочешь сказать, слухачам интересно, какое кино ты смотришь в рабочее время? Или каких баб сюда водишь?

– В тотальном контроле, Дима, важен сам принцип – ничего не оставлять без внимания. Тогда, действительно, ничего не упустишь. Даже в сортирах нашей клиники есть прослушки и веб-камеры. В женском тоже. Представлешь? Записывают, как наши бабы трусы снимают.

Мышкин понял, что шанс у него в руках.

– Вот ты кто на самом деле! Все раскопал! Тебя не проведешь, – радостно воскликнул он. – Профессор! Академик! И не говори теперь, что ничего нельзя для меня сделать.

Ладочников прищурил свои зеленоватые, как у рыжего кота, глаза.

– Вообще-то можно. Только ты должен тоже подключиться. Разделить со мной ответственность. Стать немножко хакером.

– Я готов! – радостно воскликнул Мышкин.

Но Ладочников его тут же остудил.

– Дело это уголовно наказуемое, доктор. Могут даже посадить – это в лучшем случае. В худшем – искалечить до инвалидности. Найти компьютер, с которого хакер выходит в сеть, сейчас проще пареной репы. На дне морском сыщут.

– Тебя же они не поймали! – грубо польстил Дмитрий Евграфович.

– Ну, меня-то… – усмехнулся Ладочников. – Долго бежать придется, чтоб меня догнать.

Он вытащил из кармана пачку «Мальборо».

– Будешь?

– Так ведь здесь не курят! – удивленно напомнил Дмитрий Евграфович.

– Разве это курево? – отмахнулся Ладочников. – Фальшивые. Как все наши достижения. Все решили, что при демократии будем курить настоящие американские сигареты и пить настоящее немецкое пиво. А получили фальшивые сигареты, пиво, выборы, фальшивые свободы… Одно только в нашей России настоящее.

– Что же?

– Ворье! – плюнул в корзину для бумаг Ладочников. – На сто процентов настоящее. А как иначе, если все ворье начинается с Кремля.

– Это мы все знаем.

– А толку?

Мышкин пропустил вопрос мимо ушей.

– Выручай, старичок. С меня причитается.

– Что будет?

– Бутылка «хеннеси».

– «Хеннеси», говоришь… Что ж, есть над чем подумать.

Ладочников докурил, тоже раздавил сигарету в пивной банке, встал и с удовольствием потянулся.

– Помнишь, как сказал великий пролетарский писатель Максим Горький: «Человек оттого и растет, что тянется ввысь»?

– Не помню, – признался Мышкин.

– Позор. Ладно, на первый раз прощаю… Только имей в виду, господин хакер, вся ответственность на тебе. Не струсишь?

– Даже не знаю, что означает это слово! – с торжественным презрением ответил Мышкин.

– Тут главное не в том, чтобы полицаев не бояться. А в том, чтобы все сделать точно и без ошибок. Немножко придется повозиться. Машина есть?

– Волга. Пробег – четыреста тысяч километров. Без капиталки.

– Я про компьютер. Дома?

– Дома есть.

– Объем RAM? [13] Винчестер?

– Пятьсот двенадцать мегабайт, сто гигов.

Ладочников поморщился.

– Керосинка, конечно, но сойдет. В сеть выходишь через телефон?

– Кабель. Скорость десять мегабит в секунду.

– Очень хорошо, что кабель… Значит так: вечером получишь «мыло». На сегодня все.

Мышкин выбрался из тесного кресла.

– Спасибо, дорогой друг, товарищ и брат! От всей души.
– От души мне ничего не надо! – отрезал Ладочников. – Беги в лабаз за бутылкой.
Вечером, действительно, пришла почта – два сжатых файла и письмо.

«Прежде чем приступить к работе, – писал Ладочников, – уничтожь это письмо, как прочтешь. Да с гарантией, чтоб и следа не осталось. В нашем деле главное – не оставить никаких следов после незаконного посещения сайта в отсутствие его хозяина. Для этого установишь программу анонимного серфинга. Она будет менять твой сетевой адрес каждые пять минут. Сейчас ты заходишь на сайт жертвы из Германии. А через пять минут уже из Таиланда. Можно менять через минуту. Но не стоит. Уже на первой смене след обрывается. Второй архив – собственно программа взлома. Работает подбором разных вариантов букв и цифр и выдает логин жертвы, пароль и дополнительные коды, если надо.
Когда сходишь на сайт к клиенту, все снятые данные запиши на отдельный носитель и полностью отформатируй винчестер. Придется тебе систему переустанавливать, все настраивать, но зато гарантия. Цена этой гарантии – твоя свобода. И моя тоже. Жду бутылку!» Подписи не было.
Компьютер Мышкина работал всю ночь с субботы на воскресенье и утром выдал логин и пароль. С сердечным трепетом Мышкин зашел на сервер Европейского антиракового фонда, заполнил форму запроса и тут же получил ответ: «Acces impossible. Wrong login or password» [14] . Битых два часа он пытался снова и снова вставлять буквы и цифры. В конце концов сервер прервал связь. В довершение обе программы Ладочникова исчезли с винчестера.

– Сергей Васильевич, – позвонил он утром Ладочникову. – Не получается. Выручай.

– А что он тебе пишет?

– Кто? – не понял Мышкин. – Златкис?

– Да уж, конечно, он! Сундук твой что пишет? Керосинка твоя!

– Пишет: «Доступ запрещен, неправильные лог и пас».

– И это все?

– Не все. Твои программы исчезли. Как корова языком слизала. Только что были и вот – нет. Устанавливать заново?

– Боюсь, Дима, что ничего уже не надо, – замогильным голосом сказал Ладочников. – Нельзя тебе заниматься этим делом.

– Вчера ты говорил по-другому, – обиделся Мышкин.

– Вчера я думал, что ты точный и дисциплинированный человек.

– Разве я мог перемениться за ночь?

– Ха! Человек может перемениться за секунду! – заявил Ладочников. – Сейчас он нормален. А через секунду – убийца, насильник или член партии «Единая Россия». Нельзя с тобой дела иметь.

– Да можешь ты объяснить в конце концов! – разозлился Мышкин.

– Я тебе что говорил? Что было в инструкции, которую ты якобы выполнил?

– Все сделал, как сказано.

– Ты не убрал следы! – отчеканил Ладочников. – На твое счастье я поместил в своих прогах по маленькому троянчику [15] . Программу на самоуничтожение, если следы твоего путешествия останутся на винчестере.

– Ах ты, холера! – воскликнул Мышкин. – Точно! Забыл! Не сердись, старик. Не повторится.

– Мне-то что? Твоя шея. На нее веревку надевать будут… Вот что: там, у клиента твоего, за прошедшие сутки произошли крайне неприятные изменения.

– Серьезные? – упавшим голосом переспросил Мышкин.

– Очень. Они, видно, взяли наконец на работу хорошего компьютерщика.

– И тебе тут же сообщили? Отчитались… – попробовал сострить Мышкин.

– И так вижу. Теперь нужен дополнительный пароль. И не простой.

– Что я должен делать?

– Ничего ты не сделаешь. И даже не знаю, получится ли у меня.

– Так сложно?

– Сложно. Надо вводить голосовой пароль. Сервер различает определенные голоса. Тут не подберешь. Тысячу лет будешь подбирать и ничего не выйдет. Потому что нет на свете двух людей с одинаковыми голосами. Так же, как и с одинаковыми отпечатками пальцев. Нужен хотя бы образец. А где взять?

– Значит, конец? Все – по домам? – уныло спросил Мышкин.

– По домам, – подтвердил Ладочников. – Хотя…

– Что? Что? Есть шанс? – вскочил Дмитрий Евграфович.

– Я этого не сказал, – отрезал Ладочников. – Еще одна «хеннеси» будет?

– Да хоть две!

– А четыре? – насмешливо спросил Ладочников.

– Четыре? – задумался Мышкин.

– Ага! Не знаешь. И кто поверит, что тебе база данных нужна позарез, если коньяка жалко?

– Будет четыре! – твердо пообещал Дмитрий Евграфович.

– Не надо, – засмеялся Ладочников. – Проверка! Хватит двух. Как справлюсь, позвоню. Ко мне в конторе даже не подходи. Как понял?
– Есть не подходить, ваше благородие!
Ладочников молчал четыре дня. Позвонил на пятый – в два ночи. – Зайди ко мне завтра. То есть уже сегодня в семь утра, до конференции.

Мышкин был у него без пяти семь.

– Кажется, имеем, – сообщил Ладочников, включая защиту от прослушек. – Завтра в пять вечера будь у метро «Чернышевская». К тебе подойдет красивая девушка, блондинка, звать Елена. Она тебя знает. Не вздумай флиртовать – это моя жена.

– Лучше сдохну! – заверил Мышкин.

– Ну, ежели так, то она даст тебе диск.

– А откуда она меня знает? – поинтересовался Мышкин. – Моя аспирантка? Врач?

– Фамилия Карташихин тебе известна?

– Иван Антонович?

– Он.

– Главный судмедэксперт города?

– Именно. Лена – дочка евонная…Не опаздывай, доктор.

– Постой, постой! – закричал Мышкин. – А коньяк? Две бутылки! Ей передать?

– Не надо, – сказал Ладочников. – Выпей сам – за мое здоровье и за успех нашего дела.

– Но как же… Ты говорил… условия… Да и не могу я на халяву. Быть неблагодарным, скажу тебе, – чувство отвратительное.

– Не переживай! – засмеялся Ладочников. – Я совсем не пью. И Ёлка моя тоже.

– Так какого же ты дьявола меня по магазинам гонял? – обиделся Дмитрий Евграфович.

– А такого, – отрезал Ладочников, – что такую работу бесплатно делать нельзя. У меня примета такая. Фортуна моя – девка капризная. Шуток не любит.

– Трудно мне тебя понять иногда, Серега, – признался Мышкин. – Зачем же отказываешься, если фортуна такая?

– Не тебе одному трудно, – успокоил Ладочников. – Хотя тут понимать нечего. Ты выпивку мне выставил?

– Выставил.

– Приходится честно признать, дорогую выпивку. Так вот: считай, что я коньяк у тебя принял, значит, работа оплачена. А теперь я тебе эти две бутылки дарю – по старой дружбе.

– У меня пока одна, – уточнил Мышкин.

– Обязательно купи вторую. Фортуна все видит.

– Не сомневайся! – пообещал Мышкин, повеселев. – Сегодня же.

– Верю. Кстати, посмотри диск очень внимательно. Там есть пара бонусов для тебя лично.

– Спасибо, век не забуду! – растроганно сказал Мышкин.

– А теперь дай, друг, на счастье лапу мне. Такую лапу не видал я сроду. Давай повоем вместе при луне на тихую и ясную погоду! [16]

– Повоем, Сережа, я – с удовольствием.

– Еще раз призываю: ни на шаг от инструкции. Иначе плохо будет. Мне тоже лет пяток могут дать. И не только за соучастие. А для удовольствия. Там, за бугром, русских хакеров ненавидят чуть меньше, чем белорусского батьку Лукашенко.

– Тогда… – несмело начал Мышкин, – Если все настолько серьезно, то какой тебе смысл мне помогать?

– Какой смысл, говоришь? – задумчиво повторил Ладочников.

– Конечно! Тут коньяка мало. Но консультацию квалифицированного специалиста, твою консультацию, я оплачу. Только не в один прием, – спохватился он. – Частями.

Ладочников посмотрел на него с сожалением.

– Дурак ты, Дима, дурак, хоть и без пяти минут доктор наук. Это у вас там в академии учат теперь, что всё на бабки надо сводить? Обижаешь, гражданин начальник… А если бы я к тебе с такой вот просьбой пришел? Ты отказал бы? Или стал намекать на бабки?

– Ну… на «хеннеси» я точно намекнул бы, – честно сказал Мышкин.

– Другое дело! Значит, зачем я влез в твое дело? Тут немного сложнее все… Скажу так, чтоб ты сразу понял. Я уже сейчас знаю, на что ты натолкнешься в базе данных фонда. И даже знаю, как отреагируешь. И скажу тебе честно, старая перечница: мне очень хочется, чтобы ты нарыл на огороде у Златкиса все, что можно. И даже больше, чем все. А главное, пристроил к делу. Чтоб труд мой не пропал. И твой.

Что-то защемило у Мышкина за грудиной, и так печально защемило, что он не нашелся, как и что ответить Ладочникову. Хоть он и освоил кое-как роль холодного циника, но сегодня не получилось. Защемило и в носу. Мышкин взял салфетку, которой Ладочников только что протирал монитор, высморкался в нее и швырнул в корзину.

– Спасибо тебе, старина, – с чувством сказал он.

– Благодарить будешь, когда получишь результат.

Тут Сергей Ладочников неожиданно помрачнел и затих, и вид у него был такой, словно он что-то взвешивал на невидимых весах в своей голове, но при этом знал, что весы врут, а других весов у него нет.

Дмитрий Евграфович ждал – внимательно и почтительно. Он думал, что Ладочников, конечно, скрытый психастеник, как большинство людей, занимающихся делом неясным, но требующим большого душевного напряжения. Понятно, Ладочников человек творческий, следовательно, плохо управляемый. Судьба таких людей – постоянно пребывать в зоне повышенной опасности, о чем они, как правило, не задумываются, потому что для них опасность – естественное состояние.

– Скажи мне, друг Дима, – заговорил Ладочников. – Какая категория социальных отношений, как принцип всей жизни, стала определяющей для нашего счастливого времени? Даю пять секунд на размышление.

– Не надо, – ответил Мышкин. – Я тоже думал над тем же. И вычленил две категории.

– Ну и?

– Предательство и безграничная жестокость к ближнему. И дальнему тоже. Вот две.

– Неточный ответ. Поправляю: не простое предательство, а тотальное . Предательство как условие существования общества и функционирования государства. Оно везде – в политике, в бизнесе, в дружеских и в семейных отношениях. Но самое отвратительное не это.

– Что может быть более отвратительным? – усомнился Мышкин.

– Сошлюсь на себя. Самое отвратительное в том, что состояние тотального предательства стало для нас привычным. Как и двадцатилетний непрерывный антисоветский и антисталинский вой демокрадов, либерастов и едросов. Оно не удивляет. Я уже не боюсь предательства отовсюду и от всех. Страх прошел, появилась привычка. И я привычно жду сволочизма каждый день со всех сторон. Но еще гнуснее то, что я чувствую себя тоже вполне готовым на предательство. И боюсь, что скоро совершенно перестану бояться предать кого-нибудь. И только когда думаю, что придется за все ответить на том свете, каким-то чудом еще удерживаюсь.

– На каком – на том? – Мышкин вспомнил разговор с Волкодавским.

Но Ладочников отмахнулся.

– Он у каждого свой, – ответил он и включил компьютер.
На мониторе появились две красотки – одна в черном, другая в белом. Прозвучали первые симфонические аккорды «Гренады» – великолепного шлягера Агустина Лары, мексиканца, сочинившего лучшую испанскую песню на все времена. Дмитрий Евграфович загорелся. даже стал подпевать:
Granada, tierra ensangrentada en tardes de toros;

Mujier que conserva el embrujo de los ojos moros,

De sueno rebelde y gitana, cubierta de flores

Y beso tu boca de grana jugosa manzana

Que me habla de amores… [17]

Ладочников кисло поморщился: у Мышкина совершенно не было слуха. Но он страстно любил музыку – такое нередко случается с «глухарями».

– Бог ты мой! – грустно восхитился он, когда песня затихла. – Как они танцуют! Сколько радости, сколько жизни, какая красота!

– Испанки! Они уже в утробе матери разучивают фламенко. И потом танцуют, как чертовки.

– Только не эти, – возразил Мышкин. – Тут не дешевка, не сельская самодеятельность типа Орбакайте или Аллегровой. Профессионалки явные.

– Точно! – подтвердил Ладочников. – Обе из балета Клода Пурселя. Почему ты так решил?

– Да потому, что я не вижу танца. Я его только чувствую – и все.

Он был совершенно прав: это тот уровень искусства, когда не видны ни автор, ни материал, ни исполнитель. Такая легкость дается каторжным трудом, плата за нее – растянутые и разорванные сухожилия и мышцы, раздавленные коленные мениски, но самое мучительное – страдания от постоянного голода и днем, и ночью. Лишние сто граммов веса могут уничтожить плоды многомесячных тяжких трудов.

– Кто сейчас для тебя спел, знаешь?

– В первый раз вижу. Правда, голосами немного напоминают певичек из дуэта «Баккара» – помнишь такой? Лет двадцать назад появились – две ослепительные звезды! Но как-то быстро исчезли. Правда, успели выпустить за три года шестнадцать миллионов пластинок.

– Это они и есть.

– Да ну? – изумился Мышкин. – Неужели? Ну-ка, еще раз.

– У меня еще четыре клипа есть.

– Крути!

И опять Дмитрий Евграфович взялся подпевать и даже подтанцовывать, щелкая пальцами, как кастаньетами.
– Не украшай! – поморщился Ладочников. – Пусть поют, как могут.
– Спасибо, друг! – наконец с чувством сказал Мышкин. – Будто в отпуске побывал! Или, еще лучше: словно мне машину бесплатно отремонтировали!

– Так нравятся?

– Неужели непонятно? – удивился Дмитрий Евграфович. – Нота бене, Серега: во всем их репертуаре только одна минорная песня. Только одна! Все остальное – мажор, богатейший шлейф положительных эмоций. Так бы и приволокнулся за одной… потом за другой… потом снова за первой.

– Скромности у тебя на десятерых.

– Верно подмечено! – подтвердил Мышкин. – Я себя частенько недооцениваю. Жаль, так и не удалось вживую увидеть этих… как ты их назвал? Испанских чертовок.

– Хочешь увидеть?

– Спрашиваешь!..

– Послезавтра они выступают в «Октябрьском», – буднично сообщил Ладочников.

Дмитрий Евграфович сначала онемел.

– Шутишь! – воскликнул он. – Или врешь!

– Не сейчас. Только почему-то с ними будет Лев Лещенко.

– Зачем им Лещенко? – удивился Мышкин. – Зачем им кузнец?

– Вот и узнай, – предложил Ладочников.

Он открыл свой бумажник и достал из него два билета.

– Вот. Дарю!

Дмитрий Евграфович опять сразу ничего не понял. До него дошло лишь тогда, когда Ладочников сунул билеты ему в карман халата.

– Постой, постой! – забормотал Мышкин. – А ты?

– Увы, не получается, – развел руками Ладочников. – Срочно ухожу в отпуск. Послезавтра буду очень далеко отсюда.

– Старик!.. – растроганно произнес Дмитрий Евграфович. – По гроб не забуду! Сколько я тебе должен?

– Нисколько. Мне тоже подарили.

– Ты даже не представляешь… – начал Мышкин.

– Представляю! – оборвал его Ладочников. – Извини, но я еще раз хочу возвратиться к нашим кошерным баранам из Женевы. Ты, действительно, осознал всю преступность наших с тобой намерений?

– Осознал, Сережа, осознал.

– Не сдашь меня?

– Как ты можешь… – обиделся Мышкин.

– А за миллион евро? Это не теоретический вопрос. Евро вполне реальные. Получить можно будет без труда.

– Разве я тебе дал повод так думать обо мне? – тихо спросил Дмитрий Евграфович.

– Пока нет.

– Как мне доказать, что…

– Никак! – отрезал Ладочников. – Уже не надо. Мне достаточно.

– Ты, наверное, что-то знаешь еще… что-то особенное, – неуверенно предположил Мышкин.

– Даже больше, чем нужно, – усмехнулся Ладочников. – Повнимательнее прочти все, что даст тебе моя Ёлка. И ни в коем случае не носи диск с собой. Лучше закопай где-нибудь в огороде, а все, что надо, держи в голове. Обрати внимание на «индекс-м».

– Какой индекс? Что за индекс?

– Сам догадаешься. Иди, у меня, в самом деле, совсем нет времени. Надо еще поработать – на тебя, между прочим. Мы, наверное, не скоро увидимся.

– Ты можешь дать запись твоей глушилки? – спросил Мышкин.

Ладочников, похоже, был готов к его просьбе, потому что немедленно извлек из кармана своего не очень белого халата мини-компакт.

– Пользуйся на здоровье. Да почаще! И пожелай мне счастливого возвращения.
– До скорой встречи.
Они, действительно, скоро встретились – живой с мертвым.

8. Питон и лиловый негр

Пройти от Ладочникова к патологоанатомическому отделению можно было только через вестибюль клиники. И Мышкин всегда старался проскочить его рысцой.

Здесь каждый день уже с семи утра, за два часа до открытия справочной, десятка полтора человек в страхе ждали результаты анализов. Беспощадный диагноз подтверждался не у всех, но с каждым месяцем несчастных становилось все больше. При плохой советской жизни, до победы демократии и частной собственности, на сотню всех заболевших приходился только один раковый больной. При нынешней жизни счастливой заболеваемость раком выросла в 12 раз. И каждый год, начиная с 1996-го, растет на 10–12 процентов. Рост – в геометрической прогрессии.

Конечно, цифры этого роста неверные. Больных на самом деле гораздо больше – в десятки раз. Огромное число заболевших просто не выявляется и не учитывается: советская система профилактики и раннего обнаружения опухолей уничтожена. Онкологическая помощь стала недоступной для восьмидесяти процентов населения. Весь медицинский потенциал сконцентрирован в нескольких крупных городах, куда невозможно добраться тем, кто живет в провинции, на селе и просто в глуши, где ни дорог, ни телефонов, ни школ, ни больниц. Их около 120 миллионов человек. Собственно, они и есть Россия.

Проклятый советский тоталитаризм заставлял своих граждан жить, размножаться, учиться, развиваться, творить, строить и богатеть – в первую очередь, духом. Деньгами – во вторую. Варварство, конечно. Зато просвещенная и насквозь процивилизованная демократия предоставила своим гражданам полную свободу умирать. Каждому в одиночку. И часто в страшных мучениях. Это их, граждан, добровольный выбор, лжет уже два десятилетия русское либеральное ворье.

На этот раз Мышкину не повезло. Его остановила молодая женщина лет тридцати. Она была здесь четыре дня назад, была позавчера, вчера и пришла сегодня.

– Дмитрий Евграфович, – сказала она дрожащим шепотом. – Я Мухина… Лариса Евгеньевна. Помните?

– Конечно, помню! Как не помнить! – бодро сказал Мышкин.

И это была правда. Потому что позавчера именно ей он подписал приговор.

– Я вас очень хорошо помню! Потому что вы – умница, вы держитесь молодцом, не впадаете в панику, не поддаетесь бессмысленным страхам и ни на секунду не теряете надежды. Я прав?

– Н-не знаю… Мне бы хотелось…

– Конечно, прав! – непререкаемо заявил Дмитрий Евграфович. – Я специалист и знаю, что говорю. Мне виднее со стороны. Так у вас и должно быть всегда, подчеркиваю: всегда! Даже в самых тяжелых и внешне безнадежных обстоятельствах. И совсем не обязательно связанных с нашей клиникой.

Глаза Мухиной наполнились слезами, но Мышкин все-таки добился, чего хотел: она улыбнулась. Его слова жадно впитывали все, кто оказался поблизости.

У Мухиной рак яичников, причем, обоих сразу – случай не редкий. Дмитрий Евграфович, глядя на ее измученное, заплаканное лицо с синими кольцами вокруг глаз, отметил, что страху не удалось уничтожить ее красоту. И жизненная сила в ней есть, может быть, немалая.

Он решил обмануть несчастную Мухину еще раз: пусть поживет надеждой лишние сутки.

– Мой ответ? Гистология? – тихо спросила она. – Готов? Уже три дня…

– Увы! Пока нет. Ничего пока нет. Не сердитесь. Работаем на пределе. И все равно не успеваем. Да-да! – поспешно воскликнул он, увидев, что она намеревается что-то сказать: – Понимаю: слишком медленно, но это лучше, чем спешка и врачебная ошибка. Как вы считаете? Я прав?

– Конечно, – проговорила Мухина.

– Рад, что вы меня понимаете! – теперь он говорил для всех вокруг. – Но даже сейчас, заранее, я могу вам сказать: каким бы тревожным и неприятным оказался результат, это еще абсолютно ничего не значит. Вернее, это не значит, что поставлена точка. Точка!.. Кто ее ставит? Я не знаю, кто ставит. Вы меня понимаете?

– Нет…

– Запомните раз и навсегда: даже самый точный и внешне страшный диагноз при нынешнем уровне медицины в подавляющем большинстве случаев на самом деле – совсем не точный и не страшный. Понимаете?

Она робко кивнула.

– Ничего вы не понимаете! – с хорошо наигранным раздражением заявил Мышкин. – Вы должны знать, как «Отче наш»: силы вашего и вообще человеческого организма беспредельны. Они поистине могущественны и способны творить истинные чудеса, особенно там, где медицина оказывается бесполезной. Не зря сказано, что Бог создал человека по своему образу и подобию.

Народ шумно вздохнул и придвинулся к Мышкину теснее.

– И часто я наблюдаю в своей практике – почти каждый день: чем больше на человека давит болезнь или другое несчастье, тем крепче он становится. И побеждает. Всё. И уничтожает ее, проклятую. Вот вам аналогия: чем больше вы будете варить куриное яйцо, тем оно будет жестче. А для того, чтобы открыть в себе эти чудесные силы, нужно только одно – ваше желание. Горячее желание! Нужно просто хотеть жить – и больше ничего. Все остальное придет само. Вы все это и без меня знаете. Тем более, повторяю, наука достигла немыслимых успехов. В том числе, и в нашей клинике, одной из лучших в мире. Да и вообще: мы излечиваем просто болезни, как и любые другие, которые еще недавно казались неизлечимыми. Между прочим, гипертония или аритмия, тоже до конца не излечимы. И они собирают печальной жатвы гораздо больше, чем канцер. Однако психически нормальные гипертоники и сердечники почему-то не впадают в панику и на кладбище не спешат. А спокойно и уверенно вступают в бой. Паника – самое опасное. Это конец сразу. Вы это, конечно, знаете не хуже любого врача. Паникер добровольно разоружается и сдается на милость победителя еще до боя. Но от этого победителя милости не ждите! Он признает только сопротивление. Вот и ваша цель – сопротивление! Ежедневное, ежечасное! Беспощадное, потому что и враг беспощаден!

Он вовремя остановился. Еще несколько слов такого пафоса и все испортит. Онкологические больные ищут и находят в любых словах медперсонала, от врача до уборщицы, несколько потаенных смыслов сразу. И всегда боятся, независимо от того, что слышат и видят. И никогда не верят словам надежды и утешения: считается, что врачи лгут им из гуманных соображений. Верят только приговору, подписанному Мышкиным. Между тем Мышкин был совершенно искренним: он сам наблюдал десятки случаев, когда безнадежные вдруг просыпались и сами, даже без врачей, побеждали рак.

– Так мне завтра приходить? – спросила Мухина.

– Завтра? – он поразмыслил. – Нет, завтра не надо. Завтра можете быть еще свободны. Приходите послезавтра. Ответ будет в справочной.

– Спасибо.

– Не за что. И хорошенько запомните то, что я вам только что сказал. На всю жизнь! Она у вас только начинается, и не надо ее отравлять страхами и паникой.

– На всю жизнь, – эхом отозвалась Мухина.

Промучившись с полчаса, Мышкин набросал примерный план будущего доклада о влиянии солнечной активности на онкологические патологии. Все, конечно, изменится, когда у него появятся факты. Но примерные ориентиры надо иметь уже сейчас. Еще посидел, скомкал написанное и швырнул под стол, в корзину.

Нет. Продолжит, когда нароет фактов из архивов Антиракового фонда. А вот со статьей для «Вестника патологии» больше тянуть нельзя. Да и работы часа на три, не больше. Весь материал давно собран, приведен в систему, расписан по карточкам, иллюстрации тоже готовы. Он мог давно закончить статью. Но дело стало из-за Литвака. Точнее, из-за литваковского питомца.

Дмитрий Евграфович включил компьютер и открыл файл с начатой статьей. Собственно, не было ничего, кроме названия «Внутричерепная онкогенная аневризма». Перетасовал карточки, выхватывая взглядом ключевые фразы. Пересмотрел иллюстрации – хорошие снимки получились с электронного микроскопа, в цвете, миллион оттенков. Жаль, что «Вестник» по уровню полиграфии остался в середине прошлого века – картинки печатает черно-белые. Впрочем, надо удивляться, что «Вестник» вообще выходит. Никому нет дела до издания, не способного быть рекламоносителем и потому не приносящего прибыли в деньгах. Хотя, строго говоря, прибыль есть, только единица измерения совсем другая – человеческая жизнь. Но, вздохнул Мышкин, пора привыкать, что самая большая человеческая жизнь дешевле самой мелкой долларовой купюры.

Мышкин снова глубоко вздохнул – три раза, закрыл глаза, легко вошел в состояние медитации и стал ждать. Сейчас в голову придет первая фраза. Она будет удачной.

Но вместо фразы, уже напечатанной, внутренним взглядом он увидел другую картину. На него с бешеной скоростью помчался электропоезд. Когда локомотив уже почти ударил его в грудь стальным кенгурятником, Дмитрий Евграфович вздрогнул и открыл глаза.

Плюнул с досады, очистил мозги от всех слов и образов. Взял под контроль дыхание, оно становилось все более редким и поверхностным и, наконец, почти остановилось. Он ждал фразу или образ. Но опять оказался в утренней электричке. И снова, с остановившимся сердцем, полетел из окна вагона прямо на бетонные шпалы и упал не на них, а на землю, только благодаря воздушному потоку, который следовал за поездом, словно за поршнем гигантского насоса.

«А чтоб вас!..» Дмитрий Евграфович решительно встал и зашагал по кругу, считая шаги. Средний шаг – метр двадцать. Через полчаса Мышкин прошел два километра. В голове так ничего и не появилось.

Открылась дверь, в комнату пролезла клюкинская борода.

– Ты знаешь, шеф, у нас событие, – шепотом сообщил он. – Какашка сбежал. Или украл кто – дай Бог вору здоровья и долгих лет жизни!

– Слава тебе, Господи! – с чувством отозвался Мышкин и, подняв глаза вверх, благодарно перекрестился. – Наконец-то услышал мои молитвы!

– Наши с Татьяной тоже услышал, – уточнил Клюкин. – Не всё тебе одному.

– А друг и хозяин гада что?

– В трауре. Но молчит. Потому он и засандалил спиртяги с утра, сразу двести. Ты не цепляйся к нему хоть на время. И сочувствие надо понатуральнее выразить, чтоб на нас не подумал.

Какашкой в ПАО называли небольшого африканского питона. Ленивого пятнистого гада откуда-то притащил Литвак на третий день после своего разжалования в заместители. Заявил, что питона зовут, как у Киплинга, и что его новый друг по имени Ка будет ловить крыс и других хищников, от которых не застраховано ни одно учреждение, где хранятся трупы. Клементьева тогда чуть с ума не сошла. Десять минут орала, как резаная, когда питон, отпущенный Литваком на пол, тут же неслышно подполз к ней – она мирно сидела за столом и заполняла эпикриз. И внезапно, с молниеносной скоростью и необычайной силой, обвился вокруг ее ног.

Клементьева потребовала от Литвака немедленно выбросить удава на улицу, и не просто куда-нибудь, а на трамвайные рельсы. И этим требованием она отныне начинала свой рабочий день. В конце концов, Литвак поддался и уступил, правда, частично. Клементьевой удалось добиться от Литвака лишь обещания, что он прекратит кормить гада живыми мышами и крысами в ее присутствии.

Никого питон, конечно, не ловил и ловить не собирался. Пришлось Литваку покупать ему живую еду в зоомагазине на Петроградской. Трех хомяков, или одной крысы среднего размера, или одной морской свинки ему хватало на неделю.

Мышкин и Клюкин тоже возненавидели питона. Гад хорошо чувствовал их ненависть. И никогда не позволял им нарушать границу запретной зоны. Питон определил ее радиус в два с половиной метра.

Мышкин, конечно, давно нашел бы способ выбросить проклятого змея. И даже вместе с Литваком. Несколько раз совещался с Клюкиным и Большой Бертой, но заканчивалось тем, что все трое решали еще немножко потерпеть. Им было жалко пострадавшего Литвака, который не только не замечал их сочувствия. Он вообще не допускал мысли, что кто-то может кому-то сочувствовать бесплатно.

Однажды Какашка исчез из ПАО. Сам. В тот день Мышкин и Клюкин признались друг другу, что до сих пор не понимали, в чем состоит большое человеческое счастье. Такой же праздник был и на душе у Большой Берты. Но он, как все хорошее, слишком быстро закончился. Через неделю Какашка появился – так же неожиданно, как исчез. Оказывается, он ходил прогуляться по канализации, выбравшись туда через фановую трубу в туалете морга. Вернулся вонючим, ленивым и явно сытым – известно, что в канализационной системе города живут полчища крыс. Вонь от удава сшибала с ног в радиусе десяти метров.

Мышкин заставил Литвака вымыть питона хозяйственным мылом и заявил, что держать змея в закрытом помещении да под замком – просто живодерство. Всем теперь ясно, что на свободе питону веселее. В канализационных трубах, общая длина которых больше пятисот километров, есть где разгуляться. Может, он там и подругу себе нашел. Лучше отправить его в канализацию навсегда. Литвак на это заорал: если с питоном случится какая-нибудь гадость, он точно будет знать, кто ее сотворил.

В отделении возникла атмосфера безысходности. Злоба к пятнистому гаду накапливалась все больше. Тем временем питон обнаглел. От жары он прятался в холодильнике – научился открывать его самостоятельно и выбрасывать содержимое наружу. Мог также часами сидеть в унитазе в засаде, поджидая личных врагов, и, дождавшись, неожиданно, со злобным шипением высовывал из горшка голову с открытой пастью и устрашающим раздвоенным языком.

Однажды Мышкин забыл запереть ящик стола, где хранил заготовки для той самой статьи в «Вестник патологии». Пообедав жирной морской свинкой, удав забрался отдыхать именно туда. И яростно отгонял Мышкина каждый раз, когда тот пытался получить свои материалы. А Литвак только беспомощно разводил руками и утверждал, что Ка после возвращения совсем отбился от рук и вышел из подчинения.

Питон не подпускал Мышкина к статье дней десять. Потом переселился в морг, и все поняли, что отныне здесь его суверенная территория. От внезапных его прыжков из гроба и страшного шипения в обморок падали санитары и родственники покойников.

Мышкин был в ярости, но снова дипломаты Клюкин и Клементьева удержали его. Клюкин вообще заявил, что в идиотскую ситуацию, тем более столь экзотическую, никогда не надо вмешиваться – будет только хуже. Появятся дополнительные и неожиданные враги. Она разрешится сама собой, когда ее развитие достигнет собственного предела. По-другому в жизни не бывает. Перед такой диалектикой Мышкин снова отступил.

Философ Клюкин оказался прав. Скоро о питоне заговорили в клинике – сначала персонал, а потом, что ужаснее всего, – больные. Теперь рассвирепел главврач. Сначала он колебался: а вдруг могущественный Златкис тоже любит питонов? Но, в конце концов, осознал, что над клиникой нависла нешуточная опасность потерять репутацию. Без надежды восстановить. И приказал Литваку сдать змея в зоопарк. Можно и в зоомагазин. Или продать по объявлению. На питонов, утверждал Демидов, сейчас большой спрос у богачей: они, бедняги, уже не знают, как еще себя развлекать. Наверняка и этот сбежал от какого-нибудь миллионера. А может, и от бандита, судя по поведению гада. У бандитов змеи давно в большой цене. Правда, большей частью ядовитые. По слухам, кобры, гадюки, гремучие и особенно очковые змеи – лучшие в мире телохранители, не сравнить с собаками и сотрудниками управления охраны президента. Но Литвак не поддавался, ссылаясь на то, что правила внутреннего распорядка не запрещают держать в клинике питонов.

Но и Демидов оказался тверд, сейфовая броня.

– В клинике останется кто-нибудь один, – наконец заявил он Литваку. – Или ты, или твой гад ползучий. Мало того, что ты всех пациентов нам разгонишь. Смотри на вещи шире и вспомни, что натворил предок твоего змия в райском саду! Как обманул несчастную женщину – праматерь человечества Еву…

– Хаву, – поправил Литвак. – Настоящее имя у нее – Хава.

– Да ради Бога! Не возражаю. Хава так Хава. Главное, что все прогрессивное человечество уже сколько тысяч лет из-за нее страдает. Через месяц доложишь, куда пристроил змея.

Но вот и трех недель не прошло, как питон снова пропал.

– Может, нам закрыть на время сортир? Заколотить досками, а бегать пока в лабораторию. Или на кухню. А фановую трубу забить наглухо, – предложил Клюкин.

Идея Мышкину показалась разумной.

– Только хороший предлог надо найти, чтоб воплей потом не было, – сказал он. – Авария канализации, например. Засор фановой трубы. Кстати, аварию списать можно будет на гада. Он и засорил. Собой.

У Клюкина загорелись глаза.

– Гениально! А конкретно как?

– Вот и пораскинь мозгами! Посоветуйся с водопроводчиком, пообещай налить сто граммов, а если поможет, нальешь двести, – велел Мышкин. – Теперь не мешай.

Спасибо Клюкину и питону: дело пошло веселей. Затрещала клавиатура – Мышкин печатал быстро, почти вслепую восемью пальцами.

«Онкогенные аневризмы (ОА) артерий головного мозга возникают в результате снижения резистивных свойств сосудистой стенки из-за инвазии в нее опухолевых клеток, как правило, метастатической природы. Они весьма редки. Если исключить относительно типичные аневризмы, обусловленные эмболией из миксом сердца, то в литературе имеются лишь единичные описания ОА. Из 9 известных нам случаев внутричерепных ОА, связанных с метастазами злокачественных опухолей, 5 верифицирована хорионэпителиома, причем все больные были женщинами, в 3 обнаружен рак легкого, в 1 гистологическая принадлежность опухоли не установлена.

Как правило, ОА головного мозга возникают в периферических артериях и не достигают больших размеров. При этом если ОА обусловлены метастазированием промежуточной опухоли типа миксомы, то для них характерны медленный рост, значительное коллагенообразование в стенке артерии, множественность и отсутствие склонности к разрывам. Злокачественные опухоли, напротив, вызывают единичные, быстро развивающиеся аневризмы, которые не сопровождаются сколько-нибудь значимым синтезом коллагена и имеют тенденцию к разрыву…»

Он писал с абсолютно пустой головой, на внутреннем автопилоте, не задумываясь и не останавливаясь, сразу набело и очень хорошо. Такой легкости завидовали многие коллеги Мышкина. Он кивал, таинственно отмалчивался, хотя никакого секрета тут не было: такие легкость и точность возможны только после длительной и тщательной подготовительной работы.

«Учитывая редкость ОА, малоизвестные особенности их патогенеза, клинического течения и морфологии, приводим собственное наблюдение.

Больной 22 лет, студент, за 40 дней до смерти перенес правостороннюю орхидэктомию по поводу предполагаемой водянки…»

Отключившись на десять минут, он снова просмотрел текст освеженным взглядом. Нет, скучновато как-то. Не очень убедительно. Скрепки, что ли, мешают мозгам нормально работать?

Он осторожно потрогал их. Алюминий, конечно. Есть сведения, что именно окись алюминия вызывает болезнь Альцгеймера. Надо их снять. Завтра. Может, подождать до завтра и потом дописать?

Он услышал, что санитары внесли покойника, и вышел посмотреть.

Санитаров сопровождал Толя Клюкин. Подмышкой он держал историю болезни и как-то странно поеживался. Вид у него был необычный – испуганно-удивленный.

Мышкин глянул на покойника и тоже удивился. Покойник был черным. То есть, он был негром, но не совсем черным, а серо-фиолетовым. Вот, значит, как меняется у них пигментация после смерти. Это был первый негр в практике Дмитрия Евграфовича.

– Скорбный лист – сюда! – приказал он Клюкину. – Вскрывать буду я! Посмотрим, на самом ли деле у негра так темно в желудке, как говорят в народе.

– Не про желудок в народе говорят! Про другое место, – поправил Клюкин.

– Какое?

– Звучит так: «Темно, как у негра в… анусе».

– Анус тоже проверим, – пообещал Мышкин. – От кого он?

– От Барсука. Но до этого лежал на ХТ [18] .

– А Демидов зачем брал? Оперировал?

– Нет.

– Странно.

– А не все ли нам равно?

– Это ему, черному, все равно. А ты, Сигизмунд, если хочешь стать специалистом, должен усвоить главное в нашей профессии. Мы здесь – НКВД. Все должно быть под нашим контролем. И под твоим, значит, тоже. И все врачи должны знать об этом и тебя бояться. Так же, как меня.

Клюкин сверкнул своими цейсовскими объективами и ухмыльнулся.

– Боюсь, шеф, другого: никто нас не боится и не собирается.

– Литвака наслушался?! – рявкнул Мышкин. – Нашу профессию пока никто не отменял. И не отменит. Выгружай африканца на мой стол.

– Незачем, – ответил Клюкин. – Невскрываемый. Наложен на африканца секвестр.

– Плевать! – заявил Мышкин. – Его обязательно надо вскрыть. Ты думаешь, это труп? Нет, Клюшка ты наша, перед нами не труп. Перед нами – самый настоящий подарок судьбы: негры очень редко болеют раком. Почему – никто не знает. Я должен посмотреть, что у него внутри.

– Здесь все, – Клюкин положил на стол Мышкину историю болезни и снова уставился на негра. – Какой у него, однако, странный цвет кожи… Лиловый какой-то.

– «Лиловый негр вам подает манто», – задумчиво пропел Мышкин. – Вертинский раньше нас всё знал, всё видел…

Итак, Нгомо Йохимбе, второй секретарь консульства Уганды, сорок четыре года. Попал по скорой помощи по причине невыносимых головных болей. Томограф показал опухоль затылочной части мозга. Mts [19] в подмышечных лимфоузлах. Назначена ХТ, цитоплазмид внутривенно на три недели, после чего второй секретарь ослеп. Видно, потому Демидов и забрал его из терапии – решился на операцию отчаяния, но не успел. Смерть оказалась проворнее. Через два дня после перевода в хирургию, Нгомо отправился в места счастливой африканской охоты. Непосредственная причина смерти…

– Чтоб вас черт побрал, холеры! – выругался Мышкин и плюнул на пол. – Опять!

Непосредственная причина смерти – внезапная остановка сердца. На яремной вене у негра свежий след шприца. Адреналин, что ли, вливали? В эпикризе о реанимационных мероприятиях – ничего. Верно, не успели дописать. Да и кому это сейчас надо? Зато есть знакомая приписка: «Вскрытие не проводить, согласно последней воле покойного как действие, несовместимое с его религиозными воззрениями». Только почерк не Демидова. На сукинский больше похож, он мастер на такие идиотские фразы.

– Что-то зачастили у нас эти воззрения…

И позвонил заместителю Демидова по науке доктору Грачевскому.

– Владимир Викторович, – спросил он, вот у меня тут негр из Конго, консул…

– Из Уганды, наверное? – поправил Грачевский. – Из Конго вроде никого не было. Второй секретарь консульства?

– Именно! Скажи, пожалуйста, какие у него нынче религиозные воззрения?

– Нынче? Разве он сам тебе не сказал? – хохотнул Грачевский.

– Какие были воззрения? – невозмутимо уточнил Мышкин.

– А на кой тебе дьявол?

– Вот у меня тут написано: не вскрывать негра, вера у него такая. А какая?

– Да тебе-то что? – удивился Грачевский. – Не хочет покойник, чтоб его трогали, значит, не трогай. Не все ли нам равно – католик он, мусульманин или африканский колдун?

– Он-то сейчас ничего не хочет, – не согласился Мышкин. – Наверное, и против вскрытия возражать не стал бы.

– Дима, не хулигань! – посоветовал Грачевский. – А вдруг он из каких царьков? Или королевской семьи?

– А разве в Сомали королевство? Или в Конго?

– Какая разница, что там в Сомали! Вдруг у него родственники колдуны какие-нибудь. Превратят тебя в зомби и никого в жизни тебе больше вскрывать не придется. Самого вскроют. Из любопытства.

– Он завещание оставил? Нотариуса вызывали? – продолжал допытываться Мышкин.

– Ты вторгаешься в область, лежащую за пределами твоей профессии и служебных обязанностей, – охладил его Грачевский. – Завещание и прочее – дело юристов. А мы знаем одно: не хотел мужик, чтоб его резали – лучше от греха подальше. Еще засудят нас потом. Или международный скандал вызовешь.

– Как это для меня ни печально, но ты совершенно прав, – вынужден был согласиться Мышкин.

В открытую дверь просунулась клюкинская борода.

– Из консульства приехали, – сообщил он. – Забирать лилового.

– Негры?

– Нет, двое белых. Русские.

– Отлично! Зайди сюда, – приказал Мышкин. Он плотно закрыл за Клюкиным дверь и тихо сказал: – Толя, все-таки я не могу упустить такой случай.

– Ой, шеф, боюсь… – зашептал Клюкин. – Эти негритянские вуду… Они такое наколдуют!

– Я, чтоб ты знал, абсолютный атеист! – решительно заявил Дмитрий Евграфович. – Скажи, чтоб полчаса подождали. Все сделаю аккуратно. Мне всего пяток срезов надо. Никакой вуду не заметит.

Он справился за восемнадцать минут.

– Вскрытие я не делал, брюхо не вспарывал, крышечка в черепе совсем маленькая, сам и зашил – красота, никаких подозрений не будет. По крайней мере, сегодня, – сообщил он Клюкину, укладывая стекла со срезами в ящик стола. – А ты вообще ничего не видел. Или все-таки видел?

– Не видел, – подтвердил Клюкин.

– Вот за это я тебя и ценю, – похвалил Мышкин, перелистывая историю болезни и бегло просматривая.

Ничего интересного. Правда, на странице назначений глаз машинально отметил что-то. Пролистав историю почти до конца, он вернулся к той странице, где что-то такое мелькнуло. Вот оно: «indеx-m». Пора наконец, выяснить, что это за индекс.

Негра унесли два здоровых мужика с перекошенными мордами. Оба так и шныряли глазами по сторонам, верно, ждали нападения мертвецов. Мышкин сладко потянулся и снова взялся за статью.

Но, в голове непонятно откуда всплыло: «Конечно… конечно, древнеегипетские жрецы… так, жрецы… служители культа Ра – Бога Солнца… А при чем тут Бог солнца? Нет, запишем фразу, она вообще здесь безо всякого смысла, но записать надо…» И тут в мозгу у него словно кран слетел с резьбы – хлынул поток информации. Мышкин схватил карандаш, стопку бумаги и на полном автомате стал быстро записывать начало доклада о солнечной активности.

– Немножко интрижки подпустим, – бормотал он, принимаясь за десятую страницу. – Кто сказал, что научные тексты не могут быть такими же увлекательными, как детективы? Еще как могут… потому что самая настоящая драма в жизни только одна – драма идей. Ну, что там получилось?

И медленно стал перечитывать текст, четко выговаривая шепотом каждую фразу.

Донесся посуды. Значит, Клюкин уже налаживает сервиз «Морганатический» – от слова морг.

– Тащи шефа! – послышался голос Литвака.

– Сам придет! – возразил Клюкин. – Полиграфыч! – крикнул он.

Мышкин не ответил: перед ним возникла классическая задача для Буриданова осла. Писать дальше? Пойти пьянствовать?

Он давно усвоил, что процесс творчества – это всего несколько мгновений. Все нужное проносится в мозгах за доли секунды. Секрет лишь в том, чтобы эти секунды охватить внутренним взглядом, разложить спрессованную информацию на слова и записать. За несколько часов. Или за несколько дней. Или месяцев. И только дурак пренебрегает драгоценными в жизни мгновениями, каждое из которых уже никогда не повторится.

С другой стороны, ничего в голову ему сейчас больше не приходит. Так что же – писать дальше? Или пойти пьянствовать? Писать?.. Пьянствовать?..

– Писать, Дмитрий Евграфович! – решительно сказал себе Мышкин.

– Дмитрий Евграфыч! – дверной проем заняла фигура Клементьевой.

– Ась? – приложил он ладонь к уху. – Чяво тябе?

– Вас ждем.

– Давно?

– Да уж минуты две.

– Любимого шефа и два часа ждать – радость и счастье.

– Подождать? Рискуете, – предупредила Большая Берта.

– А что там такого рискованного?

– Буженина.

– Из лавки?

– Моя.

– Как же ты посмела скрывать от меня главное, несчастная? – вскричал Мышкин, бросил авторучку и отодвинул Клементьеву в сторону.

– Ничего я не скрываю…

Но Мышкин уже был за столом.

– Дай-ка мне тот, крошечный, – попросил он Клюкина, указывая на ломтик буженины величиной с ладонь и, закрыв глаза, медленно, с наслаждением разжевал его.

– Ах, Даниловна. Даниловна! – печально проговорил он. – Какая баба пропадает! Ослепли мужики все вокруг, до единого. Но ты все равно в девках не засидишься! Хоть и большая уже… Сколько годков тебе? Сороковник есть?

– Тридцать восемь, – застенчиво призналась Большая Берта.

– Врешь поди.

– Тридцать восемь и одиннадцать месяцев, – призналась Клементьева. – Да ведь вы все знаете.

– Ничего не знаю, коль спрашиваю. Больше тридцати тебе никто не даст. Вот и меня ввела в заблуждение твоя удивительная моложавость. Ты никогда не состаришься.

– Так ведь сорок скоро…

– Сорок – самый сладкий в твоей жизни период. Молочно-восковая спелость. И тянется он где-то до восьмидесяти лет. Так что сладко будет и тому, кому разрешишь себя распробовать. Только чтоб не врач! И тем более, не патологоанатом!

У Большой Берты порозовели мочки ушей.

– Вы очень коварный, – с легким кокетством сказала она. – В краску меня вгоняете.

– Конечно! – признал Мышкин. – Вижу по мордасам. Ты у нас в Смольном институте училась, грубых слов не знаешь, привыкла к изящному обхождению. Помнишь чеховский рассказ о девице, которая боялась выходить на улицу?

– Почему боялась? – поинтересовался Клюкин.

– Потому что на улице полно голых мужчин!

– Это где ж такая улица? – удивился Клюкин.

– Вот и ей говорят: откуда она взяла? Они на улице все одетые! Барышня возражает: «Это они снаружи одетые. А под одеждой – все голые». Тем не менее, Клементьева, сообщаю тебе твое будущее: уже в этом году ты выйдешь замуж. За иностранца. Может быть, за негра или китайца. Или за бушмена.

– Скажете тоже! – теперь у нее пылали щеки. – Вы и в прошлом году мне обещали, и в позапрошлом.

– А чего же ты в таком случае не вышла? – удивился Мышкин. – Или уже развелась?

– Никто не звал.

– Придурки не звали. В прошлом и позапрошлом умные не пересекали твою тропинку. Пересекут в этом. Спорим? На бутылку коньяка?

– Спорим! – храбро подхватила Клементьева.

– Ну и дура! – добродушно заявил Мышкин. – Считай, твой коньяк у меня в кармане.

И добавил примирительно:

– Мне, Танечка, еще пятнадцать минут надо. Сейчас вернусь. Начинайте без меня.
Он вскочил и вприпрыжку побежал в кабинет. Просидел пятнадцать минут, но без пользы. Ничего из вдохновенных секунд на этот раз восстановить уже не удалось.

9. Спор о Сионе. Иудей Пушкин

Тем временем голоса в соседней комнате становились громче.

– Вы должны… Вы все должны рано или поздно признать… – с пьяной настойчивостью утверждал Литвак. – Лучше раньше, для пользы… общей… Признать, что мы – самая одаренная и умная нация на свете.

«А чтоб тебя, холера взяла!.. Опять за свое», – плюнул в корзину для бумаг Мышкин.

– Да, Жириновский в зомбоящике что-то такое тарахтел, – отозвался Клюкин. – Только я ничего не понял. Хоть бы ты, что ль, просветил. Как у тебя, кстати, с доказательствами?

– Они тебе так сильно нужны?

– Да неплохо бы. Чтоб все по науке. Привычка, знаешь.

– Доказательства, Сигизмунд, – на каждом шагу. Их есть у меня , как груш на деревьях! Налей-ка, и я выдам тебе вагон доказательств.

Звякнуло стекло, в тишине Мышкину показалось, что он слышит, как челюсти Литвака перемалывают домашнюю буженину с чесноком.

– Слушай первое доказательство, – откашлялся Литвак. – Мы, евреи, – самые сильные в мире шахматисты. А уж в России и подавно. Все… ну, почти все чемпионы мира по шахматам – евреи. Почему? Да потому, что у нас мозги особые. Элитные. Никуда не денешься – раса такая. Согласен?

– Конечно! – с воодушевлением заявил Клюкин. – Алехин, Чигорин, Карпов, Смыслов… Все евреи. А еще Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера. И Вишванатан Ананд. И Нона Гаприндашвили из Грузии.

– И эти тоже? – неожиданно удивился Литвак. – Конечно: Алехин и Карпов, Смыслов… А про Капабланку и Ананда я и не знал… Видишь, правда всегда вылезет. Сволочи антисемиты, что они нам столько лет впаривали!

Раздался жуткий смех Клюкина – пронзительный, переходящий в вой. Потом грохот.

– Что ржешь? – недовольно спросил Литвак. – Стул сломал. Вставай, нечего валяться: неуважение оказываешь. Мне лично.

– Это… это… – задыхался Клюкин и наконец еле пискнул: – Это был настоящий погром!.. Проклятые антисемиты!

Тут подала голос Большая Берта.

– Жень, ты, конечно, прав. Я с тобой полностью согласна. Чемпионов по шахматам среди ваших и я знаю. Таль, кажется, Ботвинник, Корчной еще… А сейчас среди заграничных чемпионов есть ваши?

– Клюкин же тебе только что сказал! – возмутился Литвак. – Капабланка, Ананд.

– Так ведь сто лет с тех пор. И дурит он тебя, как ребенка, а ты даже не соображаешь… Сейчас есть?

– Роберт Фишер, американец. Не слыхали?

– И слышали, и читали, – поспешил заверить Клюкин. – У меня даже вырезка интервью есть. Там он до такого договорился!.. Дескать, все евреи – грязные ублюдки, придумали холокост, захватили все деньги на земле. И власть захватили! Гитлера, говорит, на них нет. Каков наглец, а? А ведь у него мать – еврейка.

– Да, – согласился Литвак вполне добродушно. – Ты абсолютно прав: наглец, как минимум. И за это ему полагается пульсей де-нура .

– Водка такая, что ль? Кошерная?

–  Пульсей де-нура , – внушительно сообщил Литвак, – на арамейском означает «удар огня». Самое древнее и самое страшное еврейское проклятие. Раввины запретят Фишеру ходить в синагогу. А может, уже запретили. Значит, скоро сдохнет.

– А если человек неверующий? Если Фишер неверующий? Плевать он хотел на проклятия ваших раввинов.

– Э, нет, не скажи! – энергично возразил Литвак. – От пульсей де-нуры даже Ицхак Рабин умер. Председатель Совета Министров Израиля.

– Может, это Шимон Перес умер? А Рабина вроде убили. Замочил его в сортире эсеровский боевик. Азеф, кажется? Или Фаня Каплан. Она, точно!

– Ицхака Рабина убил хасид [20] Игаль Амир, – неожиданно подала реплику Большая Берта. – Только не в сортире замочил, а прямо на улице, в толпе.

– За что его так? – огорчился Клюкин.

– Было за что, – ответила Клементьева. – Рабин собирался вернуть арабам территории, захваченные евреями, и тем покончить с войной. Но с Рабином покончили раньше – свои же. Его преемник Ариэль Шарон попытался продолжить дело Рабина и тоже получил удар огнем: внезапно помер. Якобы сам.

Наступило долгое молчание. Клементьева всех потрясла своей осведомленностью.

– Да, похоже, ты все-таки права: Перес сам по себе умер, – наконец отозвался Литвак. – Вернее, еще не умер. Но если будет себя вести как Рабин и Шарон, тоже сдохнет. От пульсей де-нуры никто не спасется.

– Конечно! – согласился Клюкин. – Особенно, если приставить ствол к затылку. А если я не верю в вашего Иегову? То есть, в общего Бога верю, но по-православному? На меня тоже ваша пульса подействует?

– Не спасешься.

– И ты веришь в силу этой пульсы?

– Конечно! – сказал довольный Литвак. – Я же настоящий еврей.

– Неужели не пустят Бобби Фишера в синагогу?

– Не пустят! – убежденно заявил Литвак.

– Поздно, – заявила Большая Берта. – Уже помер Бобби. В Исландии.

– Доигрался – сама видишь. Наливай! – приказал Литвак Клюкину.

– Может, все-таки шефа дождемся?

– А если он к утру явится? – резонно возразил Литвак. – Там еще литров десять, я проверял. Ему хватит.

Зазвенела реторта, звякнули рюмки. Затем послышался шлепок – словно ладонью по лысине.

– Что лапы распустила? – с набитым ртом выговорил Литвак. – У меня буженина могла изо рта выпасть!

– Оставь шефу, – твердо сказала Клементьева. – Ты от скуки жрешь, а он с утра голодный.

– Иначе я главному раввину Берл Лазару донесу, что ты свинину жрал, – весело пригрозил Клюкин.

– Ну ты и гад… – начал Литвак.

– Еще что-нибудь расскажи, – перебила его Большая Берта. – Я вся такая заинтригованная, – игриво добавила она.

«Молодец, – одобрил Мышкин. – Чтоб пасть у него была занята».

Ошибся Мышкин – мозги у Литвака еще работали.

– Рассказывать? – переспросил он. – А вы тем временем ветчину сожрете.

– Но она же не кошерная! – удивился Клюкин.

– Волнуешься за меня? Спасибо, друг! Ничего страшного: я сам решаю, что кошерное, а что трефное! – отбрил Литвак. И без перехода: – А литература? Какая национальность больше всего вложилась в русскую литературу? Молчите? Нечего сказать? То-то же.

– Полностью с тобой согласен! – заявил Клюкин. – Один Лев Толстой чего стоит! Я слышал, что его настоящая фамилия Рабинович. Лейба Николаевич Рабинович.

– А кто еще? – спросила Клементьева.

– Пушкин! – крикнул Клюкин.

– Ничего ты про Пушкина не знаешь! – снисходительно заметил Литвак. – Кто у него был прадед по материнской линии? А?

– Арап Петра Великого, – выпалил Клюкин.

– Вот – ты сам сказал! – удовлетворенно отметил Литвак. – Араб – уже семитская раса. Ты близко подошел к правильному ответу. Иди дальше!

– Семитских рас не бывает! – возразил Клюкин. – Бывают семитские языки.

– Если быть точнее, – не обращая на него внимания, продолжал Литвак. – Пушкин даже не араб, а эфиоп. А какая религия у эфиопов?

– Какая?

– Иудаизм!

– Вона как! – присвистнул Клюкин. – Значит, Александр Сергеевич Пушкин – еврей? Точнее, иудей?

– Молодец, делаешь успехи, – похвалил Литвак.

– А может, он вообще был хасидом?

– Не исключено.

– Так может, у него настоящая фамилия – Пушкинд?

– Это было бы правильнее, – согласился Литвак.

– И все Пушкины четыреста лет на самом деле были Пушкинды?

– Ты умнеешь прямо на глазах.

– А вот в энциклопедии сказано, я сам читал, – не унимался Клюкин, – что в Эфиопии пятьдесят процентов населения – христиане и сорок семь – мусульмане. И только полтора процента – негры, то есть, чернокожие евреи. Их в Израиле за людей не считают. Потому что они не знают Талмуда и не хотят знать. Значит, и Пушкинды не знали. Какие же они тогда иудеи?

– В какой это энциклопедии сказано? – с подозрением спросил Литвак.

– В Большой Советской.

– А-а-а, – протянул Литвак. – В советской… Там что хочешь могли написать.

– И в Еврейской энциклопедии тоже самое! Сам читал, – настаивал Клюкин.

– Значит, плохо прочитал. Или не понял.

– Тогда почему Пушкинды четыреста лет не в синагогу ходили, а в церковь?

Литвак откашлялся.

– Ты меня перестаешь радовать, Толик. Ни хрена ты не понимаешь в религиях. Как и все вы. Мы вам Бога дали, а вы как были неблагодарными гоями, так и остались.

«О! – удивился Мышкин. – Что-то новенькое».

Он решительно сунул рукопись в ящик стола и запер на ключ.

– А вот и я, – пропел он, садясь за стол. – Спасибо, что дождались.

Однако рюмку он отодвинул в сторону.

– Я собрал вас, господа, – начал Мышкин загробным голосом, – чтобы сообщить пренеприятное известие.

– К нам едет ревизор! – крикнул Клюкин.

– Как ревизор? – подхватила Большая Берта.

– Как ревизор? – отозвался Клюкин. – Инкогнито?

– Ну… не совсем ревизор, – уточнил Мышкин. – Даже хуже. Сегодня Барсук мне заявил, что у нас не патанатомическое отделение, а кабак.

– А то мы не знали! – хохотнул Клюкин.

– Приказал закрыть лавку. Иначе, говорит: «Сам закрою!» Спирт, сказал, отберет на днях. Будем бегать за каждой рюмкой к начмеду.

Все притихли, недоверчиво переглядываясь. Наконец Клюкин произнес с укором:

– Нельзя шутить со святыми вещами, гражданин начальник. Скажи правду, что ты на самом деле от нас хочешь?

Но Мышкин печально покачал головой.

– Но это и есть правда. Твердо сказал – отберет спирт. Я его боюсь.

– Да он с катушек соскочил! – возмутился Литвак. – Как это – забрать спирт из морга! Что про нас люди скажут?

– Смеяться будут, – вздохнул Мышкин. – В лучшем случае посочувствуют. Да и с чего о нас кому-то говорить? Ты же сам утверждал, Евгений Моисеевич, что никому ты не нужен. И я тоже никому. В этом мире всех и каждого волнует только его собственное психическое состояние. Теперь я полностью разделяю твою точку зрения.

Реплика осталась без ответа. Клюкин и Большая Берта только вздыхали. Литвак что-то злобно бормотал себе под нос.

– А теперь – внимание! – приказал Дмитрий Евграфович. – У нас есть уникальный шанс избежать холокоста в патанатомическом отделении.

– Какой? – с надеждой спросил Клюкин.

– Вся проблема не в нас, не в спирте и не в алкоголизме нашем, в таком привычном и любимом…

– В чем же? – робко спросила Клементьева.

– В территории! – заявил Мышкин. – Не та у нас территория. Нужно просто перейти на другую. Обсуждение темы прекращаю! – поспешно добавил он, увидев, что Литвак открыл рот. – Информацию принимаем к сведению, а завтра, или когда там, обсудим. Правда, толку не будет. А теперь, Женя, отодвинься от свинины.

Дмитрию Евграфовичу, как всегда, понадобилось ровно семь минут, чтобы убрать полкило буженины – Клюкин, по давней традиции, засек время. Закурив клюкинский фальшивый «парламент», Мышкин нехотя, лениво, как бы между прочим, спросил Литвака:

– Женя, скажи мне, пожалуйста… Отчего ты такой антисемит? Родили тебя таким? Или по убеждению?

Спирт, который Литвак в это момент вливал в себя, фонтаном вылетел наружу. Он схватил себя за горло и зашелся в удушливом кашле. Мышкин терпеливо дождался, когда Литвак придет в себя.

– Все-таки ответь, мне очень интересно. И публике тоже.

– И публике – да! – сверкнул линзами Клюкин.

Наконец Литвак выдавил из себя сипло:

– Кто? Кто антисемит? Я антисемит?

– Ты, Женя. Именно ты, – ласково повторил Мышкин. – Махровый. И вдобавок юдофоб – вообще пархатый. Остался тебе пустяк – записаться в национал-социалистическую партию и гордиться, что вождем-основателем ее был Гитлер вместе с педерастами Ремом и Штрассером.

Литвак вылупил глаза.

– Атас! – завопил Клюкин. – Шары вылезают!

– Вылезают! – подтвердил Мышкин.

– Выпадают, – эхом отозвалась Большая Берта.

– Ты что лепишь, лепило? – с угрозой начал Литвак.

– Говорю тебе со знанием дела и с глубокой грустью, – по-отечески мягко возразил Мышкин. – Первый раз в своей долгой жизни я встречаю еврея, который так ненавидит собственный народ. И хронический алканавт к тому же. Разве можно настоящему еврею так пить? Про свинину вообще не говорю.

Литвак пыхтел, раздувая ноздри, как жеребец после забега. Молча схватил реторту, отпил из горла, отдышался и неожиданно усмехнулся.

– Юмор у тебя, блин… Как может еврей быть юдофобом? Или антисемитом?

– И ты еще спрашиваешь? Меня? – удивился Мышкин. – Ведь это ты юдофоб, а не я. Сам должен знать.

– Как так можно?

– Да очень просто! – пояснил Мышкин. – Чтобы стать антисемитом, точнее, антиевреем, нужно постоянно делать все, чтобы вызвать у людей неприязнь к себе и к своим соплеменникам. В этом смысле ваши расисты не лучше немецких или русских. Разве что до строительства нового Освенцима не дошли. Но дойдут, думаю. А расплатится, за все, как всегда, народ.

– Что ты знаешь о народе? – с презрением спросил Литвак. – Какой народ? Тот, что у нас в холодильнике уложен? Тогда – да! Он такое наговорить может…

– Отвечаю. Вот я русский человек. И я не юдофоб, ты это давно заметил. И я потому так о себе говорю, что не хочу, чтобы евреи, нормальные люди, а не ворье типа Абрамовича с Березовским, уезжали из России. Из единственной страны на земле, которая их никогда не уничтожала. Морды, может, и била иногда – для их же пользы, когда слишком они наглели и упивались своей исключительностью. Но заметь: ариизацию, как в цивилизованной Германии, лапотная Россия не проводила никогда. Россия не сжигала вас в печах Аушвица. Не расстреливала в Бабьем Яре или Саласпилсе. Не изгоняла за границу, как это делали Испания, Англия, та же Германия – страны, которые вы любите больше России… Наоборот, дала не только жить, но и процветать. Она же единственная спасла вас от гитлеровского «окончательного решения еврейского вопроса». Мало того, сделала всё и даже больше, чтобы у евреев появилось свое государство. Если бы не товарищ Сталин, чёрта с два англичане разрешили бы создать Израиль. Особенно возражал тогда самый богатый в мире еврей барон Ротшильд. Своих рассеянных по миру соплеменников он гробу видать хотел, а не в Израиле. А ведь именно в России, которую они, далеко не все, конечно, сейчас так презирают и грабят, им выпала уникальная счастливая судьба. И русская родина им нужна больше, чем какая-либо другая.

– С чего бы это? – хмыкнул Литвак.

– Да с того, идиот, что русский рядом с евреем или, точнее, вместе с ним составляют гениальную пару! Что может быть лучше: безграничный полет творческой мысли русского в сочетании с логикой, организованностью и умением просчитывать все наперед еврея. Пожалуйста: Арзамас-16, где русские с евреями за фантастически короткий срок сделали немыслимое – атомную бомбу. И это в совершенно разрушенной стране! Курчатов, Сахаров, Харитон, Черток… А теперь представим, что вместо Харитона в атомный проект пришел… да хотя бы Чубайс. А вместо Бориса Чертока, другой Борис – Немцов. Или Березовский.

– Сладкая мечта, шеф! – печально прошуршал бородой Клюкин. – Такая же утопия, как город Солнца Кампанеллы! О, если бы так оно и случилось!.. – горестно вздохнул он. – Бога молил бы денно и нощно, чтобы Берия их взял на работу!

– Они бы такого натворили!.. – подала голос Клементьева.

– Вот именно! – закричал Клюкин. – Натворили! Для начала разворовали бы уран. И тогда случилось бы всем нам счастье: Берия расстрелял бы эту банду. Ах, мечты, мечты…

– Я достаточно точно объяснил? – спросил Мышкин у Литвака. – Чтоб ты навсегда меня правильно понял, добавлю: не бывает плохих народов. Бывает плохое воспитание.

Литвак снисходительно усмехнулся и погрозил Мышкину пальцем:

– Э, нет! Шалишь! Мы – богоизбранный народ, и ты это тоже хорошо знаешь.

– Конечно, знаю, – неожиданно согласился Мышкин. – И, в отличие от тебя, правильно понимаю. «Богоизбранный» – сиречь избравший единобожие. Так это надо понимать. Возможно, евреи первыми на Ближнем Востоке отказались от многобожия. Потом остальные подтянулись – будущие христиане, мусульмане… А почему нет? То есть не Бог избрал евреев, а они его. Это очень интересный подход, правда? А, Литвак?

– Антисемитский подход – интересный? – возмутился Литвак. – У кого ты его взял? У профессора Шафаревича? У генерала Макашова?

– Сейчас я тебя удивлю. Впервые на эту мысль я натолкнулся в мемуарах одной интересной тетки. Между прочим, еврейки. Чистокровной.

– Предательница еврейского народа! – фыркнул Литвак.

– Конечно! Фамилия ее Меир, в девичестве – Мабович. Звали Голда. Родом из города Киева. Знаешь такую? Слышал?

Литвак запыхтел, глаза медленно полезли наружу, но ничего сказал.

– Кто ее не знает! – отозвался Клюкин. – Выдающаяся баба. Мать Израиля.

– Да, одна из основательниц современного Израиля. Была министром иностранных дел в правительстве Бен-Гуриона, потом премьер-министром, послом в СССР… Вот из ее книги «Моя жизнь» я и вынес убеждение, что у Бога все народы – его родные дети. Всех Он любит одинаково, как любой родитель любит своих детей. А если это не так и на самом деле, как ты говоришь, Он любит только один народ, которому он дал право грабить, убивать и держать в рабстве другие народы совершенно безнаказанно, то это не Бог, а козел и сучья лапа! Потому что у него этика серийного убийцы, маньяка, кровосмесителя и педофила!

– У меня на этот счет другая информация, – совершенно трезвым голосом спокойно возразил Литвак. – Она не совпадает с твоей.

– Поделись, будь другом. Откуда?

– Из Библии! Священная книга для евреев. И для христиан тоже, что, по-моему, очень странно. Только у нас она называется Тора, хранимая левитами. Так что это мы все-таки вам Бога дали. Подарили, можно сказать, бесплатно, а вы – неблагодарные твари…

Внезапное чувство усталости охватило Дмитрия Евграфовича. Он охотнее всего послал бы Литвака ко всем левитам. Для себя он уже давно нашел ответы, и продолжать спор, совершенно непродуктивный, ему расхотелось. Но на него жадно смотрел Клюкин, горели глаза у Большой Берты. Да и он и сам давно искал случай щелкнуть Литвака по носу.

– Мой выстрел? – спросил он.

– Стреляй, – разрешил Литвак.

– Для начала, – медленно заговорил Мышкин, – надо тебе, Литвак, и всем нам зарубить на носу раз и навсегда следующее… Ты прав, Женя: странным было бы почитание Библии христианами. Добавлю тебе аргумент, Литвак: божественное происхождение Пятикнижия, то есть первой части Библии, состоящей из Ветхого завета, без Евангелия, не признается отцами церкви. Но десятка полтора страниц все же священными считаются. Это те, где содержатся пророчества о пришествии Христа. Потому и называется Пятикнижие, хотя книг шесть… поставь рюмку, Клюкин! – вдруг крикнул он. – Для тебя же стараюсь, темнота!.. Слушай. Так вот, потому и называется у христиан эта часть, идентичная Торе, Ветхим Заветом. То есть, дряхлым, пришедшим в полную негодность, никому не нужным. На руках расползается. Разве что в печку или на помойку.

– А подумал ли ты…

– Подумал! – отрубил Мышкин. – Но даже если я неправ, то все равно остается главный вопрос: какого Бога вы дали миру, а заодно и нам с Клюкиным и Татьяной? Именно того, который присутствует в Ветхом Завете сиречь Торе?

– Какого же еще? Там и сказано, что Бог избрал евреев своим любимым народом.

–  Там сказано… – вздохнул Мышкин. – В Ветхом Завете… Прогнившем. А теперь поставлю вопрос, который в границах наших рассуждений является коренным. Без ответа на него мы не продвинемся ни на шаг.

Клюкин яростно потирал ладони – он был страшно азартен и любил любую игру, где определяются победитель и побежденный. Клементьева тоже ждала. Она время от времени вытягивала шею вперед и принюхивалась, словно гончая на охоте.

– Давай! – великодушно разрешил Литвак. – Давай свой коренной вопрос.

– Обращаюсь ко всем, – отчетливо произнес Мышкин. – И повторю: это важно. Вопрос: «Бог всемогущ и благ или бессилен и алчен?»

– Идиотский вопрос! – фыркнул Литвак.

– Ответь! – предложил Мышкин.

– Получай, Сократ: всемогущ и благ, – сказал Литвак.

– Отлично! Вот ты сам только что признал: не может Бог любить только один народ на свете, а остальных ненавидеть и делать им всякие пакости вроде библейских «песьих мух» и известного первого в истории цивилизации геноцида – массового убийства всех первенцев в Египте. Разве это не холокост? Только в отношении ни в чем не виноватых египтян. Но у нас в руках Библия! Вроде серьезное вещественное доказательство. Но почему же именно в ней Он так безжалостен к другим народам? Мучит их, уничтожает, грабит, сгоняет с их собственных земель, лишает их родины, средств к существованию, вульгарно мошенничает… Кстати, ведь тогда египетский фараон сразу согласился и пообещал Моисею хоть завтра отпустить всех евреев. Они ему были не нужны. Они в Египте так расплодились, что стали угрозой для государства. Фараон считал, что в случае войны они станут пятой колонной. Но твой Иегова из твоей Торы и это предусмотрел. И сказал Моисею: дескать, этот фараон поганый у нас так легко не отделается; я сейчас специально ожесточу его сердце, чтоб он отменил разрешение… Зачем это ему понадобилось? Зачем ожесточать фараона? Ведь дело было в шляпе!

Литвак пожал плечами, Клюкин с Клементьевой пожирали Мышкина глазами.

– Я тебе скажу, зачем на египтян обрушились все казни, а самой страшной оказалась та, которую иначе чем геноцидом, по-вашему, холокостом, не назвать: убийство каждого первенца. Ночью. А чтоб главный киллер в маске ангела не ошибся, евреи по приказу твоего бога пометили все жилища египтян кровавым знаком. Это, Женя, был самый древний и страшный акт террора . Типичного террора. Классического. Мало было ограбить доверчивых, как русские, египтян, которые даже все свое серебро охотно отдали евреям – якобы на пару часов, для жертвоприношения. И серебро евреи присвоили. Украли. Надо еще вдобавок нагнать ужас! На египтян, а значит, и на другие народы, до которых непременно дойдет, как евреи покидали Египет. И чтобы все боялись племени, способного на безумную жестокость. Так что согласись: твой Элохим – типичный Бен Ладен. Даже хуже. И придумали его твои левиты, такие же мерзавцы, и запечатлели на папирусе, чтобы все знали и через тысячу лет тряслись от страха перед твоими шахматистами, Женя… Наливай! – неожиданно крикнул он Клюкину.

– У меня есть объяснение всем этим пакостям, – продолжил Мышкин, прожевав буженину. – Простое, но после него все становится на свои места.

– Объясни, шеф! – потребовал Клюкин. – Народ просит!

– Один из узловых эпизодов книги Исход – это когда Иегова отправляет Моисея в командировку в Египет. За евреями. Вот взял наш Мозес жену, детей и собрался в путь. И тут Бог неожиданно… – Мышкин сделал паузу.

– Предложил выпить на посошок! – выпалил Клюкин. – Неразбавленного.

– Нет! Он догнал Моисея и тут же на дороге хотел его умертвить ! Замочить, короче, только не в сортире, а прямо на дороге. За что? Почему? Что преступного сделал верный Моисей? Нет ответа.

– Бухой был Иегова! – взвыл Клюкин. – Неразбавленного перепил!

– И Иегова убил бы Моисея, кабы не моисеева жена Сепфора, – продолжил Мышкин. – Увидев, что дело плохо, она схватила каменный нож… Почему каменный, кстати? – задумался Мышкин. – Непонятно… Схватила каменный нож, мигом отрезала крайнюю плоть у своего сына и бросила обрезок Иегове… Он взял. Зачем? Кто знает?

– Так ведь закусь! – рыдал Клюкин. – Отличная закусь!

– Она еще сказала вдобавок, что совсем не против, если Иегова станет ее женихом. И очень даже хочет, всю жизнь мечтала. При живом муже, который стоял тут же.

– И она переспала с Иеговой? – жадно поинтересовался Клюкин.

– Нет, обманула.

– Все они такие, – огорчился Клюкин. – Во все времена! Вот и верь после этого бабам…

– Все равно! – тупо повторил Литвак. – Всё наше. Мы всё придумали.

Он встал, покачиваясь, зашел к Клюкину в тыл и вдруг обхватил его шею двумя руками.

– Еще одно кощунство… Одно профессиональное движение, и шея твоя пополам, – сообщил Литвак.

– Пусти, идиот! – потребовал Клюкин. Литвак убрал руки и отступил на шаг. – Кощунство… – бормотал Клюкин, ощупывая свою шею. – Ежели по-твоему подходить, то вся Библия – одно большое кощунство.

Мышкин грустно покачал головой.

Он нащупал в кармане мобильник, отошел от стола подальше и набрал номер.

– Здравствуйте! – сказал он профессорским баритоном.

– Зойка, ты? – весело отозвалась Марина. – Не узнала тебя, дорогая! Богатой будешь.

– Хорошо, – согласился Мышкин. – Не возражаю.

– Знаешь, ко мне бабушка пришла. Полгода не виделись. А ты Зоя, откуда звонишь? Из дома?

– С Северного полюса, – ответил Мышкин.

– Понятно, Зоенька. То-то я тебе по проводу звонила, никто трубку не снял, – упрекнула Марина. – Ах, вот оно что!.. Тебя не было дома, говоришь?

– Естественно, – подтвердил Мышкин. – Если я до сих пор в морге. Здесь мой дом.

– Нет, Зоенька, сейчас не могу – бабушка зовет. Перезвоню тебе через пару минут.

Мышкин дал отбой и сунул трубку в карман. Все вокруг вертелось, как на карусели. Он закрыл глаза – карусель остановилась. Мышкин испугался: «Совсем окосел. Не дойду, упакуют в вытрезвитель. Но Литвак не станет меня вытаскивать».

Тут Литвак перед ним и вырос. Совершенно трезвый.

– Надо позвонить по срочному делу, – сказал он. – Дай мобилу.

– Надолго?

– Пара минут.

– Звони, – Мышкин достал из кармана мобильник, но Литвак неожиданно выхватил телефон у него из рук и стал торопливо нажимать на кнопки.

– Сбрендил? – возмутился Мышкин и тут же с внутренним холодом понял: Литваку нужен последний набранный номер. – Ну, Женя, ты хам! Может, и в заднем проходе у меня пороешься?

– Дай срок, пороюсь, – пообещал Литвак. – Кому звонил?

– Тебе-то что?

– Скажи, кому звонил.

– Пошел к черту!

– Скажи… – протянул Литвак и пошатнулся, но не совсем натурально.

– Звонил я самой мадам Баттерфляй. Доволен? Завидуешь?

Он вырвал телефон из рук Литвака и – вовремя: мобильник опять зазвонил.

– Это я, – сказала Марина.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – бодро отозвался Мышкин и отступил от Литвака на несколько шагов. – Желаю добровольцем отправиться на военные сборы.

– Время, место? – рассмеявшись, спросила Марина.

Мышкин глянул на Литвака. Тот вслушивался, выставив вперед левое ухо. На правое он, как и Мышкин, тоже был глуховат.

– Сейчас, – сказал Мышкин и пошел к себе.

– Извини, – сказал он в трубку, закрывая дверь. – У нас тут давно уборку не делали, не подметали, вот и завелись любители чужих разговоров.

– Вы что-то хотели мне сказать, Дмитрий Евграфович?

– И даже спеть! Разрешаю, кстати, говорить мне сердечное «ты». Очень хочется узнать – не всерьез, а так, шутки ради: мы могли бы куда-нибудь пойти вместе? Обогатиться духом. Для начала.

– Только духом? – снова рассмеялась она.

– Остальное по желанию.

– А точнее?

– Большой секрет. Но не пожалеешь. Будет сюрприз.

– Знаешь, – задумчиво произнесла Марина. – Какая-то двусмысленность в твоих словах. Мне не нравится.

– Только не говори «нет»! – торопливо сказал Мышкин. – А вдруг я дам тебе второй шанс?

– Ужас. Разве такое возможно?

– Нет. Невозможно. Впрочем, как хочешь. Я же сказал: вопрос чисто теоретический.

– Тогда все будет зависеть от обоснования твоей теории.

– Понял! Позвоню через пару дней, – и немедленно дал отбой, потому что приоткрылась дверь и просунулась борода Литвака.

Мышкин торопливо убрал из определителя номер Марины.

– Снова звонить пришел? Может, хватит, назвонился?

– Требую продолжения банкета! – мрачно заявил Литвак.

К полуночи Литвак уложил свою бороду на тарелку с остатками буженины и захрапел.

Ухватив его за ноги, Мышкин поволок Литвака по кафельному полу, точно мешок с картошкой, в морг, бросил в угол у двери знаменитый рваный матрас и небрежно свалил на него Литвака.

Неожиданно раздались три мощных удара в железную дверь. Мышкин глянул на часы – половина первого.

– Что за черт в такое время! Ждешь кого, Толя?

– Как и ты.

– Тогда кто может быть?

– Татарин, – ухмыльнулся Клюкин. – Или незваный гость, что еще хуже.

– Неправильный ответ! – огорченно сказал Мышкин. – Слышал про специальную резолюцию Совета Безопасности ООН? Недавно приняли по требованию татарских националистов. Теперь никто не имеет права говорить: «Незваный гость хуже татарина». Иначе попадешь под международный трибунал в Гааге. Прямо в лапы Карлы дель Понте.

– А как теперь надо?

– Теперь надо: «Незваный гость лучше татарина!» Открой.

– Кто? – крикнул Клюкин через дверь.

– Гость, – ответил хриплый бас. – Богатый и интересный.

Клюкин растерянно обернулся к Мышкину:

– Ну, что я сказал? Татарин.

– Открывай, – приказал Мышкин.

Проскрипела стальная дверь, два санитара внесли покойника.

– Вы что, мужики? – возмутился Клюкин. – Совсем умом тронулись? До утра не могли подождать?

– Не могли, – виновато признался старший.

– А если у нас закрыто? Мы случайно задержались. Уже в семь вечера здесь никого. Куда бы дел гостя?

– Назад. А ведь жарко. Держать его в реанимации с живыми? Он же к утру раздуется, как барабан. Там тридцать пять градусов.

Подошел Мышкин.

– Давно зачехлился? [21] – спросил он.

– Часа четыре назад. Уже пованивать начал.

– Ну и громила! – заявил Клюкин, стащив простыню с покойника.

– Замучились, – пожаловался второй санитар. – Живым был куда легче.

Стандартные носилки были мертвецу тесны – ноги свешивались через край. Громадного роста темнокожий мужик лет сорока, чернобородый. На голове – лиловая, плотно увязанная шелковая чалма.

– Индус, что ли? – спросил Клюкин.

– Да вроде того.

– Сикх, – авторитетно заявил Мышкин. – Это сикх. Они даже спят, не снимая чалмы.

– На тот свет тоже в ней отправился, – добавил Клюкин.

– Точно, – подтвердил старший. – Куда его?

– В морг – куда еще? В холодильнике шестая секция свободна. Только не споткнитесь: там, на полу около двери еще один покойник.

– На полу? – удивился санитар. – Ты ж вроде сказал, что места свободные в холодильнике есть.

– Не захотел он в холодильник, – пожаловался Клюкин. – Простыть боится.

Санитар обалдело уставился на Клюкина, но потом увидел на столе реторту со спиртом, ухмыльнулся и понимающе кивнул.

– Выпить ему не предлагали? – спросил он.

– Ему и не надо предлагать, – ответил Клюкин. – Сам хватает, только успевай наливать.

Он повел санитаров в морг, а Мышкин открыл эпикриз.

Сахиб Ромеш Чандра, 48 лет, доктор биологических наук. Коллега, можно сказать… У коллеги опухоль головного мозга, похоже, сожрала все турецкое седло. Назначения: полный курс цитоплазмида – капельница каждые шесть часов. Дополнительно – лучевая терапия. На шее – совсем свежий след шприца, даже лимфа выступила. Значит, тяжелый случай, коль экстренное вливание даже сикху не помогло.

«Что так не повезло тебе, доктор Чандра? – подумал Мышкин. – Ведь в твоих индийских краях, как и в Африке, канцер – редкая штука. Вы больше успеваете по части холеры, чумы и вирусного гепатита… Родился в городе Бхилаи, штат Калькутта… А это что? «Гражданин Соединенного королевства Великобритания»! Так ты, выходит, англичанин? Да, ваших в Англии нынче много. Правильно: пограбили колонизаторы Индию – время платить по счетам. Теперь вы их».

– Бог правду видит, – пробормотал Мышкин. – Жаль – не скоро скажет.
Дошел до описания причины смерти и покачал головой: внезапная остановка сердца. А вот опять метка «индекс-м». Пациент из отделения Крачкова. «Завтра же спрошу Крачка, что за индекс. Почему не знаю, как чеховский городовой? Дай-ка я его вскрою. Сейчас. А то вдруг еще…» И тут он наткнулся на это «вдруг» – запрет на вскрытие.

– Даниловна! – поискал он глазами Клементьеву. – Где прячешься?

– Иду, иду-у-у! – раздался из туалета ее голос: она мыла посуду. – Последняя чашка!

– Слушаю вас, Дмитрий Евграфович! – явилась она через минуту, вытирая на ходу руки бумажным полотенцем.

– Глянь, – показал он ей эпикриз. – Вскрывать нельзя. А мне очень надо. Заштопай потом, чтоб даже на погребальном костре череп у него не развалился.

– Ты всегда от меня невозможного требуете, – засомневалась она.

– Возможное каждый дурак сумеет, – грубо польстил Мышкин. – Риска почти нет. Это сикх, по их обычаям, его в день смерти кремировать надо. Так что вряд ли кто-либо будет его перед костром разглядывать. При такой жаре его только в цинк поскорее запаять да через границу. Ему-то все равно: он, по его вере, уже в другое тело переселился. В таракана, например, чему только позавидовать можно. Оттуда ему нас не видно. А я получу ценный материал. Наука ему будет благодарна. И тебе.

– Сейчас сделаем? – спросила Большая Берта.

Мышкин ответить не успел.

– Шеф! – заорал из морга Клюкин. – Тут у нас форс-мажор!

– Индус ожил? – деловито осведомился Мышкин. – Дай ему рюмку.

– Еще не ожил, но все может быть… – отозвался Клюкин. – В пенал не влезает.

В самом деле, ноги сикха торчали из стального контейнера.

– Что делать? – растерянно спросил старший санитар.

– Пустяки, – успокоил его Мышкин. – Отрежь ему ноги – и дело с концом.

– Как? – отшатнулся санитар. – Чем?

– Видишь, Толя, – поучительно сказал Мышкин. – Вот как надо приказы выполнять. Он не сказал, что уродовать покойника – преступление. Он сразу спросил, как лучше выполнить мой преступный приказ. Настоящий демократ. Затолкай его так, без пенала. Влезет.

Без ящика сикх в холодильной секции поместился, хотя и с трудом.

Санитары уходить не спешили и с интересом смотрели на алюминиевую флягу у стола.

– В следующий раз, – пообещал Мышкин. – Сейчас не могу открыть – емкость уже опечатана. Пломбу срывать до завтрашнего вечера нельзя. Она с таймером.

– Что-то не видать пломбы, – усомнился старший, и младший энергично закивал: он тоже не видел.

– И не увидишь, – заверил Мышкин. – Пломба специальная, лазерная. Простым глазом не разглядеть. И взломать без следа невозможно.

– А пробовал? – спросил старший.

– И пробовать не советую. Фляга на компьютерной сигнализации. Прикоснешься – выплевывает на тебя кусок несмываемого дерьма. И всем ясно, кто хотел отлить спиртика.

– Так уж несмываемого? – не поверил старший.

– Нет, конечно, смыть можно, – уточнил Мышкин. – Но месяц потратить придется. Целый месяц все будут тебя нюхать везде – дома, на работе, в метро, в постели с женой…

Но Клюкин все-таки порадовал санитаров – налил каждому из реторты. Санитары опрокинули по сто, резко выдохнули, занюхали рукавами халатов. Заулыбались оба сразу.

– Ну, спасибо, мужики, – тепло сказал старший. – Мы пошли. А то так грустно тут у вас… Вон и врач ваш бородатый помер… который на полу.

– Мы его оживим, – утешил его Мышкин. – Завтра утром. Главврача приведем – сразу встанет.

– Больше никого не вздумайте притащить, – предупредил Клюкин. – Ресторан закрыт.

– А всё уже, – успокоил старший. – Смена кончилась… Ой, – вдруг воскликнул он. – Чуть не забыл: реаниматор главный… как его? Писарев… Мисарев…

– Писаревский, – подсказал Клюкин.

– Так он велел особо сказать: вскрывать индейца нельзя. Иначе будут международные отношения.

– Индия объявит России войну? – спросил Клюкин.

Этого санитары не знали и попрощались.

– Что будем делать? – повернулся Мышкин к Клюкину.

– Наука прежде всего, Полиграфыч! – все сразу понял Клюкин. И, распахнув халат, продемонстрировал на своей цыплячьей, но волосатой груди татуировку жирными синими буквами – вечный девиз патологоанатомов: «Здесь смерть помогает жизни!»

В углу морга на матрасе заворочался Литвак, что-то пробормотал, повернулся на другой бок и мощно, по-хозяйски захрапел.

– Проснется? – спросил Мышкин. – Боюсь…

Клюкин прислушался.

– Глубоко в астрале, – заявил он. – И не успеет. Давай вдвоем, быстренько.

И с неожиданной силой выволок громадину индуса за ноги из рефрижератора, взвалил себе на спину и отнес к секционному столу.

Уложив срезы на стекла, Мышкин велел Клюкину вызвать такси. Когда машина пришла, они вдвоем вынесли Литвака наружу и положили на теплый асфальт. Потом Мышкин помахал перед носом шофера стодолларовой купюрой. Тот вылез и помог положить Литвака на пол машины.

– А мне ноги куда теперь девать? – обиженно спросил Клюкин, усаживаясь сзади. – Не могу же я их держать на весу?

– И мне? – подхватила Клементьева. – Куда ставить?
– Да прямо на Женьку и ставь! – отозвался с переднего сиденья Мышкин. – Ему же лучше: не будет трястись на ухабах.

10. Полицейские и соседка Ольга

Последним таксист выгрузил Мышкина на углу Большого проспекта и 14-й линии. Дмитрий Евграфович, по давней привычке, решил после выпивки посидеть в сквере на Большом. Давно известно, что ночью деревья отдают кислород, поэтому именно ночью так хорошо думается рядом с ними, и алкоголь в организме быстрее разлагается на углекислоту и воду.

Прошло полчаса, час. Муть не исчезала, наоборот, к полусумеречному состоянию прибавился неожиданный и непонятный страх – страх смерти, секундой позже понял Мышкин. Заныл мизинец левой руки, и тут же в грудь вонзился острый железный кол – точно посередине. Боль была такая, что он не мог даже вздохнуть, потому что только от мысли, что надо вздохнуть, иначе умрет, боль усиливалась во стократ.

Пересилив себя, он принялся яростно тереть левый мизинец, потом локоть и, улучив момент, все-таки сумел вдохнуть полной грудью и задержал дыхание. Через минуту ощутил, как в области сердца, накапливается тепло, в теле накапливается углекислота, расширяются сосуды, ткани жадно поглощают легочный воздух, отчего легкие опустели примерно на четверть объема. Стенокардическая боль теряла остроту. Он быстро выдохнул остаток воздуха, снова захватил максимум свежего и опять задержал выдох, сколько мог. Боль пропала внезапно, как и появилась, исчезла тоскливая дурнота, словно ничего не было.

Мышкин перевел дух: «Первый звонок. И серьезный. Стенокардия, она же грудная жаба, холера ее возьми…»

Мелькнула перед ним яркая картина – однокурсник Вадим Колесников, здоровяк, два метра от пяток до макушки, марафонец и морж. За раз выпивал на спор две бутылки водки подряд, как обычный нарзан, и после такой, безусловно, смертельной дозы умудрялся почти не пьянеть. Два года назад на собственном дне рождения выпил первую рюмку, двадцать пять граммов, вдруг выпучил глаза, утробно захрипел. Выговорил с трудом:

– Эта была лишней. Сейчас сдохну!..

И упал грудью в огромное блюдо со студнем. Так в студне и застыл.

Скорая все не ехала. Но среди гостей половина были врачи, даже реаниматор был. Два с половиной часа пытались запустить сердце, по очереди вентилировали легкие, только бы не начал умирать головной мозг. Скорой все не было.

– Эх, дефибриллятор [22] бы! – в тоске воскликнул реаниматолог.

Мышкин схватил нож, отрезал от торшера провод, зачистил концы, вилку сунул в розетку.

– Вот дефибриллятор! – крикнул он.

И ткнул одним оголенным проводом в левую подошву Вадима, другим – в правую. Раздался треск разряда, запахло озоном и подпаленной кожей. Ноги Вадима дернулись и подскочили чуть ли не до потолка. Но сердце заработало, после чего реаниматор и нейрохирург свалились в обморок.

Через полчаса появилась скорая. Злой измученный врач на все упреки и обвинения отвечал одно: «Слишком много вызовов. На всех меня одного не хватает». Велел погрузить Вадима в машину и отбыл.

Вадим умер по дороге. До больницы было минут десять езды, но машина добиралась больше часа – по пути были еще вызовы.

– К чёрту! – мрачно сказал себе Мышкин. – К чертям собачьим. Не хочу подыхать от водки. Ты, чёрт, её и пей. Всю тебе оставляю.

– Эй, мужик! – послышался над самым ухом участливый голос.

Мышкин поднял голову.

Рядом стояли двое полицейских – сержант и старшина. Поигрывая резиновыми палками, они с веселым сочувствием рассматривали его. Белый УАЗ с решетками на окнах поблескивал сине-красными огоньками, отбрасывая на асфальт веер теней.

– Черти одолели? Не дают покоя, проклятые? – сочувственно спросил сержант.

Мышкин молчал, глядя то на одного, то на другого.

– Вставай, мужик. Поехали! – приказал сержант.

– Куда?

– В одно очень хорошее место. Там чёртиков твоих прогонят и вообще помогут. Будешь доволен.

– Медицинские услуги получишь, – добавил старшина. – Со скидкой. Только сегодня! У нас – рекламная акция!

Мышкин медленно покачал головой.

– Мне не нужны услуги. Я сам врач. И никуда не поеду. Я иду домой.

– Ты идешь? – с отвращением спросил сержант. – Ты никуда не идешь! Ты валяешься пьяный в дупель в общественном месте и разрушаешь общественный порядок. Вставай – карета подана.

– Лимузин! – хохотнул напарник. – Крайслер! Как у малой Собчачки [23] .

Мышкин теснее прижался спиной к скамейке и даже вцепился в нее обеими руками.

– Ну! – с угрозой рявкнул сержант. – Вставай, скотобаза!

Дмитрий Евграфович не шелохнулся. Он так вцепился в скамью, что руки стали коченеть.

Сержант аккуратно ткнул его под ребра дубинкой. Мышкин взвыл.

– За что? – сдавленно выговорил он. – Что вам надо?

Второй тоже поднял свою дубинку. «Сейчас сломает мне ребра», – понял Мышкин, зажмурился и сжался в комок.

Неожиданно рядом раздался истошный крик, перешедший в визг. Полицейские одновременно вздрогнули и оба отступили на шаг.

Между ними и Мышкиным ракетой влетела какая-то девчонка.

– Не смейте! – визжала она. – Не трогайте! Не прикасайтесь! Не дам мужа! Он мой муж!.. Только попробуйте!

Полицейские недоуменно переглядывались.

– Мы тут живем! Он ждал меня! Вон наш дом! У нас дети! Они давно ждут! Двое!.. Уходите! Оба убирайтесь сейчас же!.. Вы мне за мужа ответите!

– Муж? – разочарованно переспросил первый. – Так не отпускай его далеко.

Уазик взревел, рванул с места и исчез в белой ночи.

Мышкин не мог произнести ни слова: окоченел от страха.

Девчонка присела перед Мышкиным на корточки и посмотрела ему в лицо снизу вверх.

– Как вы себя чувствуете? – спросила участливо. – Идти можете?

С трудом он разлепил губы.

– Вы мне снитесь?..

Девушка звонко рассмеялась.

– Все наяву. К сожалению. Я ваша соседка, из второго подъезда. Я вас часто вижу.

– А я вас? – растерянно спросил Мышкин.

– Наверное, ни разу не видели, – засмеялась она. – Вас зовут Дима и вы врач.

– А вас как? И кто вы?

– Меня – Оля… Ольга. И я уже сказала – соседка. Пойдемте. Сумеете?

– Могу, могу, – торопливо сказал Мышкин, медленно поднимаясь.

Но Ольга взяла его под локоть – крепко. И отпустила только у подъезда.

– Вам сюда. А мне – чуть дальше.

Он глубоко вздохнул, приходя в себя окончательно.

– Вы меня спасли. По-настоящему. Честное слово. Оттуда, куда они меня хотели забрать, людей часто вывозят мертвыми. Или калеками.

Она молчала, чуть прищурив глаза, словно от света, и слегка улыбалась. Он только сейчас увидел, что у нее две косички, как у школьницы, и в обе вплетены ленточки.

– Что я могу для вас сделать? – спросил он. – Пожалуйста, скажите.

– Ничего, – с удивлением ответила девушка. – Хотя… Может, и вы кого-нибудь выручите. Это будет хорошо.

– Вы в какой квартире?

– В сорок четвертой. Спокойной ночи!
Девушка коротко взмахнула рукой, открыла свой подъезд ключом-таблеткой и исчезла за тяжелой стальной дверью.
Он решил принять душ. Ванны у Мышкина не было, а душ был, но контрабандный. Сам его сделал, без разрешения властей: соорудил на кухне двухметровый пенал из пластика, сток вывел прямо в унитаз.

Но и после теплого дождика сон не шел.
«И на кой черт я ввязался во все это? – размышлял Мышкин. – Какие-то девушки, поезда, насильники, спасители… Но был другой выход? Смотреть со стороны, как ее насилуют, а потом убивают? Все равно, что самому участвовать – насиловать и убивать. Нет, с этим дальше жить было бы невозможно. Лучше смерть, там же. Да и вряд ли они оставили бы свидетеля».
Только под утро глаза стали слипаться, и он погрузился в зыбкую и тревожную полудрему. Однако уже через час зазвонил будильник.

11. Архив фонда. «Левые» трупы

Ночью на город опустился плотный туман и продержался весь день. Видимость – на два-три шага, дальше молочно-серая ватная стена.

Петербург погрузился на дно мутного океана недалеко от Атлантиды, наверное. Медленно пробирались вдоль домов, прижимаясь к стенам, диковинные монстры, напоминающие двуногих пешеходов. По проспектам сонно проплывали огромные рыбы, похожие на автомобили, и у всех с одинаковой желтизной, тускло светились подслеповатые глаза.

«К перемене погоды, – решил Мышкин. – Или к урожаю на финики. А может, и на фейхоа».

Глянул на часы – половина третьего. Покойники не поступали и не предвиделись, начальство разбежалось еще утром. И Мышкин ускользнул из конторы со спокойной совестью, оставив на хозяйстве Клементьеву. Он радостно спешил продолжить взлом сервера Европейского антиракового фонда.

Два с половиной часа Дмитрий Евграфович провозился с системным блоком, пытаясь вставить дополнительную плату оперативной памяти от старого компьютера. Плата не влезала в гнездо – не совпадала по размеру на каких-то полмиллиметра. Но он снова и снова упрямо пытался затолкать ее, пока не онемели руки.

– Чего ж ты не влезаешь, сволочь?! – наконец, возмутился Мышкин. – Кто тебя такой сделал? Руки бы оторвать твоему творцу…
И выбросил проклятую плату в мусорное ведро.
В ближайшем компьютерном магазине продавец, парень лет двадцати, выслушал его очень внимательно.

– Обычное дело, – посочувствовал он. – Сундук взяли китайский, конечно?

– Обижаешь, гражданин начальник! – возразил Мышкин. – Швейцарский. У вас же и покупал.

– А отчего вы решили, что швейцарский? Неужели Швейцария производит компьютеры? Я и не знал. А должен знать, – удивился продавец. – Специальность требует.

– На упаковке всё было: «Made in Switzerland». Крупными буквами.

– На такой? – парень показал на картонную коробку за своей спиной.

– Да! Видите, и у вас написано – Швейцария. Неужели до сих пор не замечали?

– А вот тут еще кое-что, мелкими буквами, – показал продавец.

Мышкин присмотрелся.

– «Made in China»! – растерянно прочел он. – Да что же это такое? Свинство – вот как это называется!

– Это называется нормальный захват мирового рынка. И никакой войны не надо – ни горячей, ни холодной. Вот вам смысл китайской красной угрозы: глобальная товарная интервенция и разорение капиталистической экономики. Мало того. Они еще и хитрят. Делают компьютеры вроде по мировым стандартам, однако, детали на самую малость, простым глазом не заметную, отличаются от таких же стандартных комплектующих других фирм.

– Зачем это им?

– Чтоб вы не могли использовать свои старые запчасти или новое железо от конкурентов.

– Головы бы отвинтить интервентам косоглазым! – мечтательно произнес Мышкин. И спросил с недоумением. – Почему у нас не делают компьютеры? Ведь без труда можно на поток поставить.

– Потому не делают, – сказал продавец, – что это не нужно нашим заграничным хозяевам.

– У вас есть заграничные хозяева? – прищурился Мышкин.

– У вас тоже, – отпарировал продавец. – У всей России есть теперь заграничные хозяева. И они не любят конкурентов. Тем более, когда это свои холопы. Им надо, чтоб Россия производила одни только гробы. В неограниченном количестве. Для себя.

– А Сколково? Инновации? Нанотехнологии? Модернизация медведев и других кремлевских животных? – не согласился Мышкин. – Это же не американские, а кремлевские проекты. Национальные!

– На ваши вопросы, – усмехнулся парень, – лучше всего ответил бы Григорий Александрович Потемкин с его знаменитыми деревнями.

– Неистребимые потемкинские… Доживем ли до счастья, когда всех кремлядей одним кагалом отправят в столыпинских вагонах на отдых в нежаркие края?

– Лично я – оптимист! – заявил продавец. – И никогда не потеряю надежды, что так и будет. Сколько вы хотите добавить памяти?

– Пятьсот двенадцать мегабайт. Или, пусть будет гигабайт.
– Сто рублей.
С увеличенной памятью компьютер вдвое заработал шустрее.

Почтовый агент сообщил о новой почте. Пришло письмо от какого-то хакерского сообщества, которое предлагало поучаствовать в добром деле: завалить сайты «Единой России» и персональный президента Путина с помощью низкоорбитальной электронной пушки. Взять ее можно по адресам putivzryvaetdoma.com и putinvzryvaetmetro.com. Мышкин заглянул туда – на обоих пушка была готова к работе. Он охотно и с удовольствием пострелял бы по самым ненавистным в России мишеням, но не сегодня.

Мышкин открыл диск Ладочникова и первой – папку «Read me!!»

«Привет, Димундий! – писал Ладочников. – На случай, если у тебя дырявая память, повторяю пошаговую с самого начала. Еще раз напоминаю: здесь ты найдешь все, что нужно для комфортной и безопасной работы хорошему специалисту по незаконному, то есть преступному, вторжению на чужую территорию, обычно строго охраняемую. В последний раз напоминаю: все мои инструкции выполняй с АБСОЛЮТНОЙ ТОЧНОСТЬЮ!

Итак, прежде всего, перепиши на съемный носитель все свои файлы, без которых не можешь обойтись. Теперь отформатируй жесткий диск. Потом установишь операционную систему на чистое и читай дальше».

Мышкин переписал файлы, запустил Acronis и за несколько секунд уничтожил на винчестере материалы, которые собирал несколько лет. И через час в новой системе продолжил читать письмо.

«Сделал? Теперь есть надежда, что у тебя на винчестере не осталось троянов или других вирусов, которые докладывают своим хозяевам, чем ты интересуешься и куда бегаешь в сети. Каждый из нас сегодня подвергается риску – поймать гадость и не заметить этого.

Теперь ты должен запереть все двери: запускай программу маскировки твоего адреса. И приступай к главному.

Я тебе дал другую программу для подбора кода доступа, посложнее. Повторяю, если ты забыл: изменились обстоятельства. Со вчерашней ночи сервер женевского фонда меняет код доступа два раза в сутки – в 12 и в 00 часов по Гринвичу. Значит, и у тебя время должно быть выставлено не по Москве, а по Гринвичу, и подбирать код нужно после двенадцати ночи – опять же по Гринвичу.

Не забудь сразу после ввода кода запустить звуковой файл – это голос реального человека и одновременно вторая часть кода доступа.

Теперь самое главное.

Открывай папку «ТАФ» и увидишь, что часть твоей работы я за тебя уже сделал. Заканчивать тебе.

Я отслеживал этот чертов Фонд с полгода. То, что эти швейцарские, точнее, международные суки делают большие деньги на жизни и смерти, я понял давно. И смертная казнь через повешение для них – награда, потому что еще не придумано для них адекватного наказания.

Но проблема не в этом. Она в том, что мне, не медику, трудно правильно оценить информацию и отобрать то, что может иметь силу полноценных юридических доказательств. Это уже твоя задача.

Жму лапу. Успеха. Придется тебе поработать под куполом цирка и без страховки. Меня не ищи, я сам появлюсь дней через тридцать.
P.S. Еще раз: насчет цены вопроса я не придумал – тут миллионы, а может, и миллиарды баксов. Ради таких денег они не только нас с тобой – мать родную разложат на молекулы. Бизнес, памаш, такая загогулина…»
Первым делом Мышкин дал команду программе TOR определить свой реальный адрес. Ответ получил через 0,25 секунды. Еще лучше, чем в прошлый раз.

– Потрясающе!

Программа выдала ему не только адрес. На дисплее появилась карта Петербурга, потом масштаб укрупнился, возникла карта Васильевского острова, потом снова крупно – 14-я линия, и, напоследок, красная стрелка указала на дом № 17. Еще через три секунды на мониторе появилась надпись: «Квартира № 47». Его квартира.

– Вот он и есть, электронный концлагерь. И колючая проволока не нужна… – пробормотал Мышкин.

Пискнул процессор, и компьютер поинтересовался, не хочет ли юзер посмотреть на определенное им местоположение из космоса, со спутника слежения. Мышкин захотел. На дисплее замелькали цветные кадры – с последовательным укрупнением: Ленобласть, город, Васильевский остров, а вот и крыша его дома – ржавая, облезлая. Во дворе перед подъездом стоит машина. Крыша черная, пыльная. Его машина.

Он запустил маскировочную программу. Тут же TOR сообщил, что его компьютер в данный момент находится в Германии, в городе Фрайбурге, в женском монастыре святой Терезы. Через пять минут Мышкин узнал, что выходит в интернет уже из Нью-Йорка. Еще через пять – из Эритреи, потом из Иерусалима… Хорошо.

Неожиданно похолодевшими пальцами он набрал адрес фонда. Появилось окно: «Введите имя пользователя и пароль». Он отодвинул окно на мониторе в сторону, запустил программу взлома, сладко потянулся и зевнул.
Сходил на кухню, плеснул в стакан немного «Белой лошади», выпил два глотка и внимательно прислушался к себе. Его передернуло. Понятно – фальшивка. Настоящий виски должен пахнуть поджаренным ячменем или кукурузой. Он понюхал стакан. Точно, коктейль: куриный помет с минеральными удобрениями. Но если ярко представить себе, что виски настоящий, то он и будет таким казаться. Дальше – дело привычки. Вот ведь представили себе однажды граждане Руссиянии, что живут не в колонии Запада с оккупационной криминально-террористической администрацией, а в демократической и независимой России, потом и привыкли.
Учился с Мышкиным на одном курсе якут Николай Намсараев. Не в пример большинству сибирских эскимосов терпеть не мог водку. Но зато любил опрокинуть стаканчик-другой соснового скипидара из скобяной лавки.

– Как ты можешь? Отрава же! – поразился Мышкин.

Намсараев снисходительно пояснил:

– Да, сначала противно было, плохо. Тошнило сильно. А потом привык. Ты когда водку начинал пить, тошнило тебя?

– Да, – признался Мышкин.

– А потом привык?

– Привык. Но это же разные вещи. Скипидар отличается от водки!
– Отличается, – согласился якут. – Цена другая. И запах приятнее.
Он вернулся на кухню. Вот это скорость! С новой памятью-то. На дисплее был готовый код доступа. Он ввел его в браузер и получил ответ: «Access denied» [24] .

Мышкин вытер пот со лба. Затаив дыхание, щелкнул кнопку «вход» и выругался: опять отказано. С предельным вниманием он еще раз ввел полученный код. И снова отказ! После третьего раза сервер сообщил, что попытки входа исчерпаны и юзер в систему допущен не будет вообще.

– Ничего, Серега, твои программы не могут! – огорчился Мышкин. – Треп и хвастовство. Так-с… А время у нас какое? – спохватился он.

Время на компьютере было московское.
Он поставил по Гринвичу. Снова запустил программу подбора и через полчаса получил новый код. Сервер принял его и потребовал звуковой пароль. Мышкин запустил звуковой файл и получил долгожданный ответ: «Доступ открыт».
В базе данных фонда он нашел директорию «Uspenskaya clinic» и в ней папку «Exitus letalis».

Уже с первых строк он напрягся. По данным ПАО, с января в клинике имели место 24 смертных исхода. В файле Ладочникова – 36 человек. Но на сервере Мышкин видел другую цифру: 62 покойника. Обновленные данные?

Он нервно сбегал на кухню, налил сразу полстакана. Теперь виски не показался ему фальшивым.

Растерянно смотрел Мышкин на дисплей. Как могли в клинике мимо него проскочить двадцать восемь трупов? Как они вообще могли миновать морг?

– Ладно, – пробормотал он. – Уходим из чужой квартиры, пока полиция не нагрянула. Только краденое быстренько захватим…

Он дал команду на копирование – без толку. Файлы оказались под защитой.

Дмитрий Евграфович приуныл. Еще раз открыл диск Ладочникова и увидел, что там есть еще программа. С дружественным названием «Alcohol». Он понял: именно то, что нужно!

Мышкин никогда ею не пользовался, но знал, что Alcohol не копирует защищенный файл напрямую, а создает его виртуальный образ. Поэтому защита не фиксирует факт копирования и не докладывает веб-мастеру о попытке взлома. Превратить потом образ в нормальный файл – две секунды.

И вот данные у него на винчестере. Дополнительные двадцать восемь покойников, оказывается, – не только неучтенка. Все они не подлежали вскрытию. Причины указаны знакомые: запрет родственников или предсмертная воля пациента. Но одновременно каждый труп имел пометку: «unclaimed» [25] .

– Ну, козлы! Ну, уроды! – возмутился Мышкин. – Все у них там, в Швейцарии, что ли, такие кретины?

Он вспомнил, что в Швейцарии вода не содержит йода, и, действительно, каждый второй швейцарец страдает той или иной формой кретинизма.

– Кого обдурить хотите? Какие родственники могут запретить вскрытие, если все жмуры записаны в бомжи?

Но после того как Мышкин сопоставил время смерти со временем вывоза «бомжей» из клиники, то обнаружил, что и востребовать покойников было невозможно. Все они, как по команде, умирали ночью и через час-полтора исчезали в печи крематория.

– А вот тут – молодцы, профессиональная работа, – оценил Мышкин. – Понятно, почему жмурики проскакивали мимо меня. А главное, никакой тебе эксгумации, никакой экспертизы, никакого следствия…

Один все-таки был востребован, но с запретом на вскрытие – Штейн Абиноам Иосифович, восьмидесяти четырех лет, рак пищевода. Только забрали его почему-то не родственники, а непонятная фирма, определенно не похоронная. В графе estrangement [26] Мышкин прочел: «Jewishs war veterans of Saint-Petersburg [27] . Получили они своего ветерана или нет, в документах отмечено не было.

А вот и та самая интересная папочка «Index-m». Мышкин кликнул по ней и получил привычный ответ: «Общий доступ запрещен». Ну, эта задачка для детского сада. Через полминуты Мышкин стал владельцем папки с правом полного доступа.

Ничего в папке «index-m» не было. Только небольшой текстовый документ. Это оказался список той же неучтенки. Все шестьдесят четыре. И Штейн тут же. Одна и та же пометка против каждой фамилии: «Cause of death: sudden cessation of cardiac activity» [28] .

Образы Мышкин конвертировал в файлы, записал на компакт. И тут на него навалилась усталость. Надо было очистить винчестер, но никаких сил у него не осталось.
– О плохом подумаем завтра, – решил Дмитрий Евграфович, добравшись до кровати.

12. Голодные вампиры и дуэт «Баккара»

До начала оставался час с минутами, но концертный зал «Октябрьский» на Греческом проспекте уже оказался в блокаде из тройного кольца автомобилей. Самая дешевая среди них, отметил Мышкин, – мерседес-600. Хозяин поставил ее прямо на желтый выгоревший газон.

Народ подгребал к «Октябрьскому» все нервознее. Люди протискивались между раскаленными лакированными чудовищами и стекались узенькими ручейками к стеклянным дверям зала.

С тоскливой завистью смотрел им вслед Мышкин и с ненавистью – вверх, на темно-красный блин, лохматый по краям, намертво приклеенный к мутному небу. Блин завис над улицей Жуковского и даже не собирался за горизонт.

Дмитрию Евграфовичу очень хотелось в зал поскорее. Там – рай, там спасение, там тихо шелестят под потолком кондиционеры. Еще лучше – на дачу Волкодавского, в спасительный бассейн, пусть из китайской резины, но зато с проточной лесной водой.

«Ветерка бы… На пять секунд. Господи, чего тебе стоит? Дело-то пустяшное…» – он вытер лоб.

Почти тотчас же вдоль Греческого проспекта пронесся плотный, горячий поток воздуха.

«Вот оперативность! – остолбенел Мышкин. – Надо было снегу попросить…»

Воздух снова уплотнился и застыл, как прежде, – фруктовый кисель прямо с огня.

Все вокруг меняет жара – жестокая, невыносимая, сто лет такой не было в Питере. Людей она вскрывает всех – без различия, точно консервные банки. Вся суть двуногих, которую они всегда старательно прячут, была сейчас перед Мышкиным, как на ладони. Никому не укрыться. Будь даже каракатицей – никаких маскировочных чернил не хватит.

Вот тянутся сквозь асфальтовую дымку Греческого проспекта к концертному залу десятка полтора вампиров. Испуганные, растерянные, дрожат, несмело оглядываются по сторонам. Чеснока смертельного, что ль, нанюхались?

Вампиры-самцы все как один дородные, осанистые. Спины у них такие же прямые и негнущиеся, как сосновые доски. Неопытный наблюдатель, в отличие от Дмитрия Евграфовича, может подумать, что на концерт испанского дуэта «Баккара» собрались со всей округи не вампиры, а типичные сифилитики в последней стадии болезни, когда позвоночник перерождается в костяную палку.

Самки вампиров бредут почему-то отдельно. Морды у всех бледные. Черная жирная помада на губах. В глазах – ужас, и не простой, а плотоядный. Мышкин догадался: тут не чеснок. Жрать они хотят. Голод замучил. Одно желание у всех – вонзить клыки в сонную артерию первого встречного и жадно, крупными глотками, отпить свежачка. Но в глаза потенциальным жертвам стараются не глядеть, морды в сторону демонстративно воротят. Боятся выдать себя. Много свидетелей вокруг. И конкурентов.

Прошаркала к входу в «Октябрьский» группка зомби. Эти явились парочками. Тут не только Мышкин, – любой со стороны увидит: приперлись на концерт прямо с кладбища. Морды белесые, прозрачные, как ростки картошки в погребе. А чему удивляться – там у них, как в погребе, солнца тоже нет. Одна могильная тьма и сырость. Сдуру выползли наружу и сразу попали в печную духовку. И теперь лезут туда, куда Мышкину еще нужнее, – под кондиционеры. И еще Мышкин подумал, какой бы страшной ни была жара, прятаться от нее в могиле ему не хочется.

Так-так… Еще какие-то монстры, непонятные – плывут в мареве, а теней на землю не отбрасывают. Понятно: привидения. Тонкая субстанция их тел, видно, загустела на жаре, поэтому неопытный наблюдатель легко может принять их за людей. Правда, не совсем обычной расы.

Совсем рядом, чуть не столкнув Мышкина с высокого парапета, проскользнула тройка злобных элементалей. За ними воробьиными прыжками проскакали четверо инопланетян. Надо же – под типичных петербуржцев, замаскировались. В рваных шортах, голые по пояс. Те, кто у них девок изображает, титьками – направо-налево, направо-налево! Густые татуировки на спинах, на руках, на титьках. Кольца пластмассовые в ноздрях. У всех языки огромными английскими булавками проткнуты насквозь и защелкнуты. Хихикая и гримасничая, они пристроились позади двух оборотней в небольшую очередь к старушкам-билетершам.

Внезапно Дмитрий Евграфович напрягся.

Далеко, у станции метро «Площадь восстания», мелькнул силуэт. Отсюда плохо различимый, но Мышкин определил безошибочно: в толпе монстров появился человек. Мало того – женщина.

Она приближалась медленно, плавно, и скоро он увидел ее совсем отчетливо. При каждом шаге развевались длинные легкие волосы редкого серебристо-матового цвета.

Теперь он хорошо видел и ее легкое платьице, ситцевое, в серых закрученных узорах, похожих на морских коньков. Точно такие закрученные коньки были на древнем платье у бабушки Мышкина и на наволочках. И у женщины, которая все ближе, ситец тоже не китайский, а явно русский, ивановский, легкий и тонкий, сквозь него просвечивает убийственными выпуклостями и плавными линиями натуральная женская фигура. Фидий или Пракситель, а может, и сам Лисипп не прошли бы мимо такой натуры – божественной, по представлениям древних греков. И грудь… нет, это не грудь. Две ядерные боеголовки с идеальными обводами. Защиты против таких нет и никогда, сколько существовать человечеству, не будет.

Женщина стояла совсем рядом. Медленно сняла темные очки. Он так же, медленно, увидел большие темно-синие глаза с лиловыми крапинками на радужке.

Мышкин молчал и не шевелился, но диагноз своему состоянию машинально поставил: одномоментное погружение в транс. Женщине за несколько секунд удалось то, чего не смогли с ним сделать за всю жизнь даже самые сильные гипнотизеры. От рождения Мышкин совершенно не поддавался гипнозу.

Женщина слегка прикоснулась кончиками пальцев к его груди.

– Спишь? – спросила она.

От глубокого звука ее голоса Мышкин вздрогнул, и его на секунду охватил знакомый ужас смерти, какой возникает перед приступом стенокардии. «Крепка, как смерть…», – вспомнил он.

– Эй-эй, – негромко позвала женщина и побарабанила по его груди кончиками пальцев. – Спишь? Я уже здесь.

Он перевел дух и с трудом произнес:

– Да… И хочу не просыпаться. Нельзя. Потому что смотреть на таких женщин безнаказанно можно только во сне. Наяву их красота убивает. Наповал.

– Замечательно лживый комплимент! Сказал бы честно, что считаешь меня Медузой Горгоной. Конечно: ты превратился в камень, – засмеялась Марина.

– Крепка, как… – он запнулся.

Она ждала.

– Ты о чем? – спросила, не дождавшись.

– Лучше скажу тебе на ухо.

И прошептал, чуть касаясь ее прозрачного мраморного уха губами:

– Крепка как смерть… Так в древности говорили о любви. Приходит в жизни один раз и остается навсегда. Но если уходит, то, уходя, убивает.

Она прижала палец к его губам покачала головой.

– Не пугай меня, – тихо попросила она. – Я кошка битая и ворона пуганая. Не надо.

– Ничего подобного! – с вызовом заявил Мышкин. – Не ворона ты, а ведьма! Как я сразу не догадался, болван?

– Но все-таки догадался. Хоть и болван… – она кивнула и словно отодвинула его в сторону. – Это и есть твой сюрприз? – она указала на афишу.

На афише был прославленный советский певец Лев Лещенко. Руки он держал фертом, на них с двух сторон повисли две брюнетки – одна жгучая, другая попрохладней, но обе явно заграничные.

– «Lev Leshchenko and New Baccara», – медленно прочла она. – А почему «new»?

– Репертуар другой, новый, – неуверенно предположил Мышкин. – Только почему-то они на себя здесь не очень похожи. Так постарели? Или самозванки? Прилетели дурить бедных совков, обожающих настоящих «Баккара». Это я про себя, – поспешно уточнил Мышкин.

– Что означает «Баккара»? Карточная игра? Коммерческая, на деньги? – задумчиво спросила Марина.

– Только на деньги! – подтвердил Мышкин. – Но так называются и разные женские украшения из хрусталя, вроде бижутерии. Производятся во Франции, в городе Баккара. Вроде нашего Гуся Хрустального. Сомневаюсь, правда, что испанские красотки назвали так свой дуэт из любви картам.

– Да – женщины все-таки… Но есть еще и такой сорт роз. Растет только в Испании.

– Так вот почему у них на постерах всегда алые розы!

– Эта рыжая, крашеная – точно Мария Мендиола. Ее можно узнать.

– Можно, – согласился Мышкин. – Хотя и с трудом.

– Видел бы ты ее после того, как они – Мария и Майте – рассорились! Мария начала жизнь заново. Она должна была теперь все делать за двоих. И петь, и танцевать. Даже пластику себе сделала от огорчения. Муж после операции не узнал ее. Страшно перепугался, когда увидел в спальне незнакомую женщину.

– Ты и это знаешь? – удивился Мышкин.

– Так ведь и это – женские интересы. Мне они еще с детства очень нравились. У нас дома видеомагнитофон появился раньше, чем у многих других. Папа привез из Испании видеозаписи их концертов – большая редкость тогда. До сих пор помню тот свой первый восторг.

– А вторая куда девалась? Как бишь ее?.. Ма… Ма…

– Майте Матеос.

– Ведь это не она на картинке?

– Не она. Майте – настоящая испанская красавица. И сейчас стройная, легкая, вес – как и двадцать лет назад. Но и она лицо подтягивает. Тут, знаешь, стоит только начать… И уже не остановиться. Потому что скоро старость снова возвращается, лицо неумолимо становится, как до пластики, а то и в десять раз хуже.

– Да, – согласился Мышкин. – Вспомню Пугачеву или покойную Гурченко с их новыми лицами – волосы на голове дыбом! Когда их увидел, решил, что обе сбежали из нашего морга. По мне, если у женщины есть шарм и душа, ей никакой возраст не страшен. Но после пластической операции – это не женщина, а подделка, обман, фальсификация. Как почти все теперь вокруг. И что там дальше с Майте Матеос?

– Вообще говоря, Майте порядочная и скромная женщина. В нашем шоу-бизнесе она не проработала бы и дня. У нее не так, как у Марии: после ссоры все сложилось очень плохо. Я имею в виду на сцене. Все кончилось. Пыталась Майте петь с другой напарницей, но скоро бросила сцену совсем. Без Марии она ничего не смогла. Теперь живет в Германии, преподает в балетной школе.

– Профессиональная балерина, кажется…

– Обе танцевали у Клода Пурселя. Майте – балерина не только профессиональная, но и дипломированная. Закончила академию классического балета.

– А разбежались из-за чего?

– Тут любовь виновата!.. В один день ни с того, ни с сего Майте объявила Марии, что желает выступать соло. Без объяснений. Мендиола – гордячка по натуре, допытываться не стала. Но едва они оформили ликвидацию дуэта, Майте опять же внезапно, без объявления войны, вышла замуж за бывшего мужа Марии. Оказывается, она с ним уже несколько лет тайно встречалась.

– Только и всего? И вся причина? Из-за нее ломать хорошее дело? Такого прекрасного дуэта с тех пор больше не было. Наверное, и не будет.

– Значит, сочла невозможным для себя петь и плясать на одной сцене вместе с бывшей женой своего мужа. Женщина с принципами. Карьера рухнула, но семья для нее оказалась важнее. Мне такие нравятся.

– Мне тоже… Иногда. Кто ее заменил? – присмотрелся он к толстоватой круглолицей брюнетке с воловьими глазами. – Н-да!..: Это же Мариса Перес. Еле узнал. Как раздобрела, мамма мия! – огорчился Мышкин. – Еще совсем недавно была красоткой, хотя голова у нее всегда на футбольный мяч смахивала.

– Не стыдно так про незнакомого человека? – упрекнула Марина.

– Она же не слышит! – резонно ответил Мышкин. – Кстати, ты любишь мороженое?

– Обожаю! В детстве требовала от родителей каждый день по килограмму пломбира с орехами.

– Давали?

– Никогда.

– Посмотри на Марису Перес. Внимательно смотри!

– Смотрю, – послушно отозвалась Марина.

– Вот в кого может превратиться женщина, если каждый день будет пожирать мороженое! – пригрозил Дмитрий Евграфович. – Впрочем, – чуть смягчился он, – многим мужчинам нравятся толстушки. И таких любителей почти половина.

Места у них оказались хорошие – шестнадцатый ряд партера в центре. С потолка стекали невесомые струйки прохлады.

– Вот он – рай на земле. Главное, чтоб не выше двадцати по Цельсию, – заявил Мышкин.

Он посмотрел на часы. Еще пятнадцать минут.

– Мне надо на секунду отлучиться. Повидать приятеля. Он здесь главным художником-осветителем. Зовут Женя Мамонов.

– Так важно? Именно сейчас?
– Именно сейчас. Служебная необходимость. Не волнуйся, успею.
Едва он переступил порог осветительской, как Мамонов, даже не поздоровавшись, зыркнул на него и отрывисто спросил:

– Контрамарку? Одну, две? Только живо!

– Я уже здесь, не нужна контрамарка, спасибо. Здравствуй, Женя.

– Привет. Ну, садись, посиди, – сказал он, прилаживая к фонарям цветные фильтры. – А лучше бы шел себе. Ты не вовремя! Зайди после концерта.

– Не могу, я с дамой.

– Тогда зачем притащился?

– Просьба. Маленькая. Совсем крохотная. После концерта проводи меня к ним. За кулисы.

– Тебе-то зачем? – обернулся Мамонов. – Насколько помню, ты даже испанского не знаешь.

– Они обе знают английский, говорить могут. Познакомишь?

– Чтоб потом хвастаться перед бабами?

– Зачем потом? – обиделся Мышкин. – Мне именно сейчас похвастаться надо. Организовать маленький приятный шокинг.

– Черт с тобой! – засмеялся Мамонов. – Умеешь ты за женщинами ухаживать, даже завидно… Хорошо. Их русский импресарио – мой приятель. Подойдешь сюда сразу, как начнут опускать занавес. Сразу, немедленно, понял?

– Сквозь толпу сразу не пробиться, – озабоченно сказал Мышкин.

– Пробьешься. Они на комплимент буду выходить раз пять, не меньше, потом бис. А что у тебя на башке? Теперь такой пирсинг носят?

– Никакой это не пирсинг! – обиделся Мышкин.

– Тогда что?

– Экспериментальный комплект микроантенн. Реагируют исключительно на ультра-микрокороткие электромагнитные волны и световые корпускулы. Весь космос ими забит. А никто не знает.

– Это еще что такое? – озадаченно оставил свой фонарь Мамонов.

– Я же сказал: эксперимент. Академия наук проводит. Государственная программа! «Универсальный солдат» называется. Я – главный участник и заместитель руководителя. Неужели не читал?

– Не читал, – признался Мамонов. – Но слышал. Кажется, по телевизору говорили. Да?

Мышкин удивился, но вида не подал.

– Кажется, да – говорили. Точно говорили! – подтвердил он. – Но не все. Про меня пока нельзя говорить: военно-государственная тайна.

– Значит, и ты участвуешь… – с уважением сказал Мамоновы. – Не страшно?

– Это им должно быть страшно, – презрительно ответил Мышкин. – Тем, кто станет у меня на пути.

– Испанок не испугаешь?

– Наоборот, предложу тоже поучаствовать. Причем, официально. У меня полномочия от Академии наук. И от министра обороны.

– А государственная тайна? – не поверил Мамонов. – Они вроде бы до сих пор иностранки. И ты вроде только девчонке своей их показать хотел.

– Как ты же быстро втерся в мое доверие! – огорчился Мышкин. – В два счета из меня главный секрет вытащил. Теперь хоть ты не выдавай меня, – попросил он. – А то ведь посадят. На радость Путину. Не везет ему, бедняге с иностранными шпионами. Кого поймает, сразу выпускать приходиться.

– За кого меня принимаешь? – нахмурился Мамонов. – Зачем тогда вообще говорил? Я тебя за язык не тянул.

– В тебе, Женя, я всегда уверен. Знаю, что не выдашь. Все, бегу!

Концерт шел полчаса, сорок минут, пятьдесят. Мышкин встревожился: испанки так и не появлялись. В одиночку Лещенко снимал аплодисменты неувядающим комсомольским баритоном. Мышкин растерянно осматривался, ерзал в кресле, нетерпеливо покашливал. Глянул искоса на Марину. Она спокойно смотрела на сцену и время от времени неторопливо, чуть слышно аплодировала.

Зажегся тусклый свет. Она посмотрела на него вопросительно.

– Будут! – нервно сказал он. – Вот сейчас, после антракта, и будут.

– Они тебе, конечно, пообещали?

– Почти, – скромно признался Мышкин.

– Что значит «почти»?

– Я у Мамонова встретил их русского импресарио. Испаночки прислали его ко мне с просьбой.

– Кто-кто прислал? – удивилась Марина.

– Мария Мендиола и Мариса Перес.

– С просьбой? К тебе?

– С просьбой. Ко мне.

– О чем же они тебя просят? Секрет? – усмехнулась она.

– Лично от тебя – никакого секрета, – великодушно заявил Мышкин. – Испаночки очень просят меня – подчеркиваю: именно меня! – зайти к ним после концерта в уборную, сиречь в гримерную. Давненько не виделись. Соскучились. Это и есть мой главный сюрприз. Познакомишься, поболтаем о том, о сем…

Она покачала головой, но ничего не сказала.

Во втором отделении испанки появились.

– Обещал я тебе? – шепнул Мышкин, торжествуя.

Вывел испанок на сцену Лещенко. Вернее, они его вывели, вцепившись с двух сторон в его локти, согнутые бубликами, – точно как на плакате. На сцену обрушилась шквальная волна аплодисментов.

– Ну вот, – загремел Лещенко в микрофон, обращаясь к испанкам. – Что я вам, девчонки, говорил? А говорил я, что вас в России любят по-прежнему и хорошо помнят… А почему помнят и любят? А потому что в музыке и в танце русские такие же, как испанцы! Видите, – спохватился он, – я уже стихами… Итак! – и загремел, заглушая рукоплескания. – Итак!.. итак!.. у нас!.. в гостях!.. всемирно!.. знаменитый!.. дуэт!.. Баккара-а-а-а!

Второй шквал – прямо на «девчонок». Младшей, Марии Мендиоле, как раз исполнилось шестьдесят три. Она ослепительно улыбнулась, точно как в те времена, когда талия у нее была раза в полтора уже. Улыбнулась – и Мышкин словно увидел короткую вспышку света на сцене. Ее партнерша, коренастая, круглоголовая, коротко стриженая, с приклеенной улыбкой, смотрела в зал базедовыми глазами и близоруко прищуривалась.

– Мария! – кивнул Лещенко направо.

Аплодисменты.

– Мариса! – кивнул налево.

Аплодисменты пожиже.

– Они поют и танцуют. Не разучились! Это я вам обещаю. Смотрите сами.
Он животом набрал воздуха, нажал кнопку дистанционного микрофона. Из динамиков, каждый величиной с комод, вырвались первые такты фонограммы. Лещенко щелкнул пальцами и запел про девушку, которая не дает ему:
Ни минуты покоя.

Ни секунды покоя.

Что же это такое?

Что же это такое?

И случилось то, чего никто не ожидал. Испанки подхватили рефрен:

Штьё ши эта тикойа?

Штьё ши эта тикойа?

Причем Мария адресовала свой вопрос в зал всем зрителям, а Мариса – одному Лещенко: прижалась к нему и два раза ласково дернула его за ухо.

Когда затихли аплодисменты, Мария Мендиола сделала шаг к авансцене и решительно заявила:

– И ми ишо больши руски ясык снати: Горбатшоф, водка, пиристиройка, Эльцин – наш Аль Каш! Путьин навьечно, не умирьот ньикогда!

Публика завыла, завизжала, зарыдала. Даже прожектора у Мамонова погасли, но через секунду вспыхнули снова.

Потом Лещенко запел что-то свое, испанки не пели, но экономно водили в стороны и вверх руками. Попытались изобразить танец, но прекратили: обеим явно мешал собственный вес.

– Сколько же им лет? – задумчиво спросила Марина.

– Сто двадцать на двоих, думаю, есть.

– А сами-то будут петь?

Испанки, конечно, ее услышали. Тут же затянули свой знаменитый хит «Yes, sir, I can booggie», который когда-то за два дня принес дуэту «Баккара» мировую славу. Мария пела скромно, а Мариса почему-то козыряла на каждом «Yes, sir» по-американски, прикладывая ладонь к «пустой» голове.

Потом пошли «Я настоящая леди», «Мое сердечко», «Когда-нибудь в раю»… В динамиках Мышкин хорошо различал голоса Марии Мендиолы и отсутствующей здесь Майте Матеос. И еще он с грустью подумал, что больше никогда не пойдет на концерты состарившихся звезд. Две располневшие от возраста, усталые от жизни испанские тетки двигались на сцене неуверенно, с опаской, водили туда-сюда руками, тронутыми морщинами и слегка подагрой. Вдруг Мария, видно, вспомнила, какой великолепной она была танцовщицей, и попыталась сделать пируэт. Мышкин в испуге зажмурился, а когда открыл глаза, облегченно вздохнул: Мендиола все-таки удержалась на ногах. Больше она не вертелась.

Грустно стало Дмитрию Евграфовичу. Испанки лишний раз напомнили: самое непоправимое в человеческой жизни то, что она проходит сумасшедше быстро и исчезает навсегда. «Верно заметил секретарь Папы римского Кржиштоф Занусси: жизнь есть смертельная болезнь, передаваемая половым путем, – подумал он. – Хотя не самая благочестивая мысль для профессионального католика».

Чуть оживился Дмитрий Евграфович, когда шестидесятилетние девчонки исполнили «Бамбу», естественно, на испанском, но пели они открытыми, горловыми голосами, с визгом и подвыванием, – точно так поют частушки русские деревенские девки и бабы. В рефрене «О, arriba, arriba» Мария зажигательно взвизгнула, публика подхватила, а Мариса неожиданно пустила петуха [29] . Но фонограмма вертелась исправно, и короткого вопля ее сорванного голоса, кажется, никто не заметил, кроме Мышкина и Марии Мендиолы: на ее лице промелькнул секундный ужас.

Когда их стали вызывать на комплимент, Мышкин подхватил Марину под локоть, и они поспешили в осветительскую.

У Мамонова сидел парень лет тридцати, совершенно лысый, коренастый и чудовищно толстый. Если росту в нем было метра полтора, то вширь – все два. «Два центнера, не меньше, на себе таскает, – отметил Мышкин. – Живая иллюстрация для учебника патологии».

– Они? – мрачно спросил толстяк Мамонова.

Тот кивнул.

– Веня, – представился толстяк. – Прошу следовать за мной.

– Предупреждаю, Вениамин! Даже не вздумай!.. – с угрозой сказал ему Мамонов. – Иначе я лишу тебя своей доброты и щедрости.

– Ладно уж, – бросил тот уже на ходу, не оборачиваясь. – Сами разберемся.

– Где гримерная, знаете? – спросил он Мышкина в вестибюле.

– Если тут ничего не изменилось…

– Ничего не изменилось. На своем месте гримерная. Найдете?

– Найдем.

– Тогда, – он посмотрел на свой «ролекс», – встречаемся там ровно через двадцать пять минут. Ни секундой позже.

Когда они добрались до гримерной, Веня их ждал. Дверь гримерной была приоткрыта, у порога стояли санитарные носилки на колесах, заваленные цветами.

– Пятьсот баксов, – неожиданно потребовал Веня. – Лучше прямо сейчас. Для простоты. И для удобства.

– Что-то не понял тебя, красавчик, – удивился Мышкин. На самом деле, он все понял.

– Такие мероприятия имеют свою цену… – начал Веня, но Мышкин схватил его за локоть и торопливо отвел в сторону.

– Ты что лепишь, Веня? – прошипел он. – Какие баксы? Ты хоть представляешь, кто эта дама со мной? Тебе Мамонов сказал? Предупредил?

– А что? – насторожился Веня. – Кто? Не знаю. Не сказал.

– И кто такой президент Путин, тоже не знаешь? Между прочим, подполковник КГБ.

– Что с того? Президентов у нас, как собак нерезаных, – хохотнул Веня. – И все в Москве.

– А кто такой Борис Абрамович Березовский, тоже не знаешь? Отвечай немедленно!

– Ну как же: БАБ есть БАБ, – уважительно сбавил тон Веня.

– Вот видишь! – упрекнул его Мышкин. – А ты – баксы, шмаксы… Мамонову скажу. Портишь мне парамедицинское государственно-дипломатическое мероприятие. Министр иностранных дел тоже будет недоволен, если узнает. И обязательно доложит Борису Абрамовичу. Прямо в Лондон. И тогда никто тебе не позавидует! В первую очередь, я.

– Чё он узнает?

– Всё! – отрезал Мышкин. – Живо веди к испанкам.

Около двери в гримерную Веня вдруг затормозил:

– А цветы? Они бабы избалованные.

– Цветы… – растерялся Мышкин. – Нет цветов.

– И выгнать могут без цветов. Запросто. Но за пятьсот баксов…

– Обойдешься! – перебил его Мышкин. – Как-нибудь справлюсь…

– Тогда я здесь не нужен, – заявил Веня и исчез.

Из-за приоткрытой двери доносился властный голос Марии Мендиолы:

– ¿Cuánto le debo repetir, loco? No es un solo sonido, ni una sola palabra! Usted no tiene cuarenta y hasta cincuenta años! Después de todo, estuvo de acuerdo: basta con abrir la boca. Pero no es como un pez muerto, y natural. La garganta debe trabajar, la persona debe trabajar. Gloria a la Santísima Virgen de Toledo-ción, tu grito nadie se dio cuenta. Después de todo, ya sabes, como la auténtica voz de Rusia… [30]

– No lo sé! – сварливо каркнула Мариса. – Y no hay deseo de saber. [31]

– Una necesidad de conocer, infeliz! Bueno, no se rió, sin entender! Sólo recuerde, estúpido: cualquier fallo o perturbación de la voz para Baccarat no es terrible. Lo peor de todo – la risa y perezoso! [32]

Мышкин взял с носилок самый большой букет и деликатно постучал.

– Yes? – спросила Мария.

– Here is Professor Dmitry Myshkin.

– Cam in, please! [33]

В гримерной оказался почему-то всего один трельяж и длинный стол-прилавок вдоль стенки. Мария, уже разгримированная, в легком платье, таком же как у Марины, встретила Мышкина такой ослепительной улыбкой, что Дмитрию Евграфовичу снова показалось: в гримерной зажглась дополнительная лампа. Улыбка на мгновение погасла, когда Мария увидела скрепки на голове Мышкина. В ее громадных синих глазах мелькнул ужас. Но всего через секунду Мендиола овладела собой и засияла еще ярче.

Перед трельяжем сидела Мариса и накладывала на лицо крем для снятия грима. Увидела в зеркале Мышкина с Мариной и, не оборачиваясь, хмуро кивнула.

Мышкин галантно поклонился. Мария улыбнулась еще сердечнее и опять на несколько секунд стала такой же Мендиолой, как двадцать лет назад. От нее волнами исходила мощная энергетика. Дмитрий Евграфович ощутил ее сразу – по спине у него пополз холодок, руки покрылись гусиной кожей.

Мендиола приняла букет, протянула Мышкину узкую руку – длинные пальцы, темно-красный лак на ногтях, никаких украшений, одно тонкое обручальное кольцо. Рукопожатие ее оказалось неожиданно крепким.

– Thank you, mister professor. Very nice of you! [34] Главное, мои любимые розы. Почти как испанские баккара. Вы настоящий кабальеро!

Марине она кивнула отдельно и тоже улыбнулась, но с холодком, и руки не подала.

«Не терпит дополнительных женщин рядом с собой», – догадался Мышкин.

– Gire la cabeza aquí, indiferente! – приказала она Марисе. – ¡Mira! Esa es una belleza! Típicamente ruso. Por lo general, no tienen las mujeres feas. Asombrosamente. No puedo encontrar a una chica en Madrid. Los ojos, los ojos!.. Lilas en Madrid! [35]

Мариса медленно обернулась. Половина лица ее была в синем вазелине, половина – в гриме. Посмотрела на Марину и снова повернулась к зеркалам.

– Madrid, dice usted? – переспросила Мариса, с силой намазывая вазелином вторую щеку. – No, ella es una orilla sur del Mediterráneo. No he visto en Jerusalén. Y TelAvive. Un montón de veces. [36]

Мария неодобрительно опустила углы губ.

– Бесконечно рада и польщена вашим визитом, мистер профессор… – снова заговорила она по-английски. – Профессор…

Она извлекла из букета визитную карточку и отставила ее подальше от глаз.

– Профессор Дми… Дими…

– Дмитрий Мышкин, – подсказал он.

– Да, спасибо. Вы так быстро откликнулись на мою просьбу о встрече! Осмелюсь прямо сказать: ваше имя, профессор, хорошо известно у меня на родине в Испании. Я слышала, что таких специалистов, как вы, в мире всего несколько. Два или три.

– Боюсь, вы несколько преувеличиваете мою роль в науке, – несмело возразил Дмитрий Евграфович.

– Нисколько! – с жаром воскликнула Мендиола. – Я, к стыду моему, пока не знакома с вашими трудами… Пока не знакома! Но игуменья монастыря Пресвятой Девы Толедской мне много рассказывала о ваших изумительных открытиях. Особенно о ваших замечательных исследованиях христианских реликвий. Говорят, именно вы заставили умолкнуть скептиков и невежд, сомневавшихся в подлинности Туринской плащаницы. Но через несколько дней я приеду домой и первое, что сделаю, прочту все ваши труды! – пообещала она. – Они у нас есть в испанском переводе.

– Но, сеньора Мендиола, мой долг вам сказать, что моя работа намного скромнее, чем вы полагаете… – промямлил Дмитрий Евграфович.

– О, нет, нет и еще раз нет! – возразила Мария. – Как раз наоборот: мне известно, с каким нетерпением и надеждой ждут вашего визита в Испанию все добрые католики! Особенно, в монастыре Пресвятой Девы Толедской. Там я ребенком была приведена к конфирмации. Ведь я родилась в Толедо. После школы переехала в Мадрид – учиться, танцевать и петь… Но сердце, сами понимаете, всегда там, где родился. Все добрые христиане в Толедо и во всей Испании убеждены, что только вы можете подтвердить подлинность частицы животворящего креста Господня – бесценной реликвии, которая уже шестьсот лет хранится в толедском монастыре еще со времен мавров. Но и у нас, вы же понимаете, есть безбожники и ругатели. И сейчас таких в Испании больше, чем когда-либо. Именно они утверждают бесстыдно, я бы сказала, нагло, на радость Дьяволу, что это не частица животворящего креста, а простая сосновая щепка от монастырского стола. Представляете?

– Да, можно себе представить, – согласился Мышкин. – В России тоже много скептиков. И я, правду сказать, тоже из их числа…

Мендиола расхохоталась – так открыто и от души, что Мышкину осталось одно: немедленно сгореть от стыда. И хорошо, если останется от него всего щепотка пепла. Да и то много.

– Замечательно! – еще раз восхитилась испанка. – Просто замечательно. Мне всегда нравились мужчины с чувством юмора. А русские ученые – тем более. У вас, русских, такой своеобразный и тонкий юмор!..

Дмитрий Евграфович скромно поклонился.

– Имейте в виду, профессор, – доверительно продолжила Мендиола. – Как мой Толедо, так и вся Испания с нетерпением ждут вас. За исключением, конечно, заблудших душ и тех безвозвратно падших, о которых упоминать невозможно без гнева и отвращения. Нравы в моей несчастной Испании сильно изменились. Точнее, никаких нравов не осталось, одна мерзость. Господствует тотальная беспрецедентная пропаганда самых отвратительных пороков – от педерастии и наркотиков до абсолютной, ничем не сдерживаемой «свободы» преступного поведения. Они называют это свободой! Поощрение темных инстинктов, гнусных желаний, грязных удовольствий – такая у них «свобода», которая уже изначально сама по себе преступление. Иметь для кучки извращенцев такую «свободу» означает сделать несвободными всех остальных – нормальных, честных, трудолюбивых людей. Как вы считаете, дорогой профессор Дмитр?

– Вы абсолютно правы! – горячо и вполне искренне поддержал ее Мышкин.

– А наш король, его величество Хуан Карлос, к величайшему прискорбию лучших его подданных, вместо того, чтобы оберегать нравственную чистоту своего народа, идет на поводу мерзавцев и извращенцев. И его правительство ничем не лучше. Даже еще хуже. И официальный клир, увы, не находит нужных спасительных слов для верующих, когда эти слова больше всего нужны. Страна, где узаконены так называемые «браки» между гомосексуалистами, не имеет будущего! Это очень печально… – она глубоко вздохнула и чуть задержала дыхание – привычка профессиональной певицы. Прекрасные южные глаза налились слезами.
Мышкин невольно проследил взглядом за движением ее груди, отметив, что формой она почти такая же великолепная, как у Марины, только поменьше. И Мендиола, поймала его взгляд, подняла брови и слегка усмехнулась, отчего Дмитрий Евграфович покраснел еще гуще и торопливо попытался переключить внимание испанки.

– В самом деле, сеньора Мария, вы настолько правы в своих оценках, что поневоле приходишь к единственной мысли: пора восстанавливать в Испании, и не только в ней, святую инквизицию. Искать нового Фому Торквемаду. Давно пора.

– ¿Has oído? – воскликнула Мендиола. – Se oye, ignorante? Este científico ruso no sólo es encantadora, es un chico razonable [37] .

И по-английски – Мышкину, страстно:

– Вот! Истина! Наконец, я слышу истину, жаль, что не от испанца! Господь внушил вам добрые мысли. Я очень благодарна вам за то, что вы желаете добра моей несчастной Испании. Полагаю, когда вы приедете, мы сделаем все, чтобы его величество непременно дал вам аудиенцию. Может быть, вам удастся убедить короля Хуана-Карлоса, чтобы он сошел с гибельного пути и сердцем подумал о своей родине и о той моральной клоаке, в которой сейчас очутилась Испания из-за наших домашних мерзавцев…

Мышкину стало совсем плохо.

– Боюсь, что я не смогу… – пролепетал он.

– Нет, нет, сеньор! Не отказывайтесь! Я прошу вас, я просто умоляю: не отказывайтесь так сразу! Может ли для вас что-нибудь значить моя личная просьба? Хотите, я стану перед вами на колени? Сейчас же, здесь!

– О! – только и смог выговорить Мышкин, осознав, что он и есть самый большой мерзавец в Испании. – Наверное, нет на свете человека, который бы отважился отказать вам в любой вашей просьбе, сеньора Мария! Во всяком случае, я не из таких. Безмерно счастлив познакомиться с вами. Как жаль, что это не случилось двадцать лет назад! Но вы ошиблись в том…

– Вы настоящий кабальеро! – еще раз восхитилась Мария.

От трельяжа донеслось насмешливое квохтанье.

– Можно вам задать вопрос несколько на другую тему? – расхрабрился Мышкин.

– Сколько угодно! – воскликнула Мария. – На какую угодно тему! Отвечу на все ваши вопросы, сеньор профессор, даже если их у вас наберется не одна сотня.

– Меньше, – успокоил ее Мышкин. – Всего один.

Она кивнула и поощрительно щелкнула пальцами.

– Можно узнать, сеньора Мария, – осторожно начал Дмитрий Евграфович, – почему вы расстались с Майте Матеос? И можно ли надеяться, что когда-нибудь вы снова будете работать вместе?

Ответом было неожиданное зловещее молчание. Мышкин оторопел: перед ним была не женщина, а гранитная статуя со сжатыми губами и ничего не видящими глазами.

– Кажется, я допустил некоторую бестактность, – виновато пробормотал он.

Статуя не шелохнулась.

– Большое вам спасибо! – торопливо откланялся Мышкин. – Бесконечно рад с вами познакомиться. Всех вам благ! И большого человеческого счастья в личной и общественной жизни!

Статуя каменела по-прежнему. Зато Мариса ласково каркнула:

– Вау! – и послала Мышкину воздушный поцелуй.

Обливаясь потом, он поспешно увел Марину. За порогом они столкнулись с жирным Веней. Он, раскинув руки, как альбатрос крылья, не пускал в гримерную бородатого мужика в очках.

– Поймите же! – твердил мужик. – Я профессор богословия Дмитриев! Сеньора Мендиола меня ждет, у нас с ней условлено. Мы договорились встретиться еще два месяца назад.

– А что ж профессор без цветов? – возмущался Веня. – Или у профессоров не принято оказывать уважение даме? Сколько стоит такая аудиенция, тоже не знаете?

– Цветы я послал! Рассыльным! – заявил бородатый. – Спросите у нее. И визитную карточку приложил. Она ждет.

– Бежим! – шепнул Мышкин Марине. – По-моему, сейчас здесь будет жарко…

Они прошли к осветительской, но на двери висел амбарный замок.

– Не страшно, – успокоил себя Мышкин. – Позвоню ему позже.

На улице он осторожно спросил:

– Ты все поняла, о чем мы с ней говорили?

– Только отдельные слова. Я почти не знаю английского. Другое дело – испанский. С ним получше. О чем же вы так содержательно беседовали? Она переживала, по-моему. Очень волновалась. Ты ее напугал? Или обрадовал? Такой дурой себя чувствуешь, когда при тебе знакомые люди говорят на незнакомом языке. Поневоле думаешь: им есть что скрывать.

– Ни в коем случае! – воскликнул Мышкин. – Ничего такого не было!

– Так о чем? Можешь не говорить.

– Клянусь – ничего не утаю! Но все пересказывать долго и не нужно. В двух словах – могу. Она спросила, можно ли ей приехать ко мне на дачу.

Марина даже остановилась.

– Как ты сказал? На дачу?

– В Комарово. Я там снимаю дачку, маленькую, правда. Комната метров шесть.

– Так ведь у тебя, получается, и сесть негде.

– Есть еще веранда… Но Марии надо было другое. Спросила, можно ли ей попариться в бане на моей даче.

Марина раскрыла глаза.

– И это тоже не шутка?

– Какие там шутки! Когда было шутить?

– И что же, она одна к тебе приедет в баню? Или дуэт «Баккара» в комплекте с Лещенко?

– Не приедет, – грустно ответил Мышкин. – Я сказал ей, что у меня нет дров.

– Понятно… И сильно огорчилась?

– Очень. Но сказала: раз у меня дров нет, то она приедет со своими.

– Разумеется, – согласилась Марина. – Какая же испанка приезжает в Россию без своих дров!.. А Толедо при чем? Какое отношение имеет к бане? Она несколько раз упомянула Толедо.

– Скажу по секрету: у нее там своя дачка, – доверительно сообщил Мышкин. – Маленькая, правда. Примерно, как моя. И не в самом Толедо, а в пригороде. Сто километров езды. От бабушки досталась. А вот бани у нее нет. В Толедо не у всех есть свои бани на дачах.

– А дрова?

– Дрова у нее есть. Эвкалиптовые.

– Эвкалипт в Испании не растет. И что такое наша баня, испанцы не знают.

К счастью, они уже пришли к машине, и Мышкин решил не отвечать.

– Пристегнись, и помолчим, – попросил он. – Дорога трудная, машин с бандитскими подставщиками – море. Я могу за рулем что-нибудь одно: либо ехать, либо разговаривать. Есть водители, которые во время движения любят положить руку на колено девушки. Значит, они плохо делают и то, и другое.

– Очень рада, что ты не из таких. Или из таких?

Он нашел достойный ответ. Включил вторую передачу и резко дал газ. С визгом провернулись на асфальте задние колеса, выбросив струи синего дыма. Пахнуло горелой резиной, старушка волга, как настоящий форд-мустанг, рванула с места, приподняв переднюю подвеску, и через пятнадцать метров с визгом остановилась перед красным сигналом светофора.

– Шумахер! – усмехнулась Марина. – Можешь не стараться. Я тоже так умею.

Когда они приехали, Мышкин спросил поспешно, перехватывая инициативу:

– А что она по-испански говорила? Неужели ты все поняла? Такой трудный язык! – грубо польстил он.

– Поняла.

– Что-нибудь умное?

– Наоборот, абсолютную глупость. Я едва не умерла от смеха. Даже выйти хотела в коридор посмеяться вволю, но постеснялась.

– И что такого смешного она сказала?

– Она сказала, что ты умный и воспитанный молодой человек. Бездна интеллекта.

– Ага! Действительно, смешно, – мрачно согласился он.

Марина открыла ключом дверь парадной и вопросительно на него посмотрела.

13. Рембрандт ван Рейн. «Урок анатомии доктора Литвака»

Зажигать свет не стали. Ночь была необычайно светлой для конца июля, да еще кухня вся белая – стены, мебель, холодильник. Темнел только в графине коньяк и резко выделялся в буфетном зеркале среди сплошной белизны коричневый овал в очках – фас Дмитрия Евграфовича в дачном загаре.

Под шуршание потолочного вентилятора Мышкин расплылся в кресле, ему лень было даже языком пошевелить. Марина тоже молчала и только слегка улыбалась чему-то, аккуратно подливая Мышкину коньяк в крошечную рюмку – в ней помещалось двадцать восемь капель, двадцать девятая переливалась через край. Себе Марина налила апельсиновый сок в высокий стакан и бросила туда несколько кусочков льда.

Смачивая коньяком кончик языка, Дмитрий Евграфович искренне удивлялся самому себе – откуда у него сегодня столько спокойствия, уверенности в себе, неторопливости в мыслях и чувствах? Весь градус эмоций и ощущений, составляющих синдром гомеостаза – наиболее комфортного соматического, телесного, и психического состояния. Исчез даже потаенный, но привычный невротический страх долгих пауз в разговоре.

Обычно они Мышкина взвинчивали и даже подводили к астероидному состоянию, которое он тщательно скрывал, но не всегда успешно. Душа дрожала, нервные нити натягивались, словно струны на колках гитары, и были готовы лопнуть со звоном оттого, что все вокруг Мышкина не просто молчат – ждут от него чего-нибудь умного, острого, оригинального. Но именно в такие минуты, тяжелые и тревожные, как тишина перед грозой, голова его, как назло, пустела. Все умное в итоге находилось, но слишком поздно – когда он уже спускался вниз по лестнице.

В немецкой психиатрии такие прозрения называются «Der Treppenwitz» – «остроумие на лестнице», то есть безнадежно опоздавшее. Он знал это, как и то, что его потаенный страх показаться в глазах окружающих идиотом – симптом вялотекущей паранойи. Все понимал Дмитрий Евграфович, все! Но ничего поделать с собой не смог. И лишь когда начал заниматься понемногу медитацией, страхи мало-помалу отпускали его, но полной свободы Мышкину добиться не удалось.

Сейчас он вволю, до отвала, наслаждался молчанием на белой кухне Марины Шатровой. Тишина на двоих, оказывается, прекрасна. Она может быть легкой, прозрачной и радостно многозначительной. Мышкин не только ею наслаждался, он упивался невысказанным и потому остро переживаемым чувством благодарности к Марине за то, что она ничего умного от Дмитрия Евграфовича не требует, не ждет, а молчит или улыбается так, как он хочет и когда он хочет.

В конце концов, Мышкину все-таки захотелось что-нибудь сказать что-нибудь умное о себе.

– Про меня, понятно, испанки верно заметили. По поводу моей интеллектуальной мощи. Тут не поспоришь, – скромно отметил он. – А про тебя? Уверен, что они и о тебе успели посплетничать.

Она подумала.

– Ничего особенного, пустяк.

– Охотно верю: пустяк. Но ты задумалась, – он поднял назидательно указательный палец. – Пустяк тебя озадачил.

– Ничем не озадачил. Просто Мария сказала, что в Мадриде нечасто встречается такой женский тип – мой тип. Даже удивилась.

– И я бы удивился! – заявил Мышкин. Но, подумав, уточнил. – Нет, все-таки не удивился. Поскольку ты, в самом деле, уникальна. Таких, как ты, на всей планете две или три женщины найдутся. Не больше.

– Жаклин Биссет, – сказала Марина.

– То есть? – остолбенел Дмитрий Евграфович.

– Иногда мне говорят, что я чем-то напоминаю Жаклин Биссет.

– Иногда? – возмутился Мышкин. – Напоминаешь? Ничего подобного! – горячо сказал он. – Рядом с тобой Жаклин может отдыхать. Это я говорю тебе как эксперт. Потому что много лет был влюблен в нее, конечно, без взаимности. Смешно?

Марина отрицательно покачала головой.

– Безответная любовь – самое большое страдание и самый большой подарок жизни, – произнесла она.

– Не совсем понятно, – честно сказал Мышкин. – Как страдание может быть подарком?

– Я тоже не совсем себя понимаю, – вздохнула Марина. – И довольно часто.

– Так все-таки?.. Та, у которой футбольный мяч вместо башки… Вот – Перес! Ведь она же про тебя какую-то пакость ляпнула. Зуб даю.

– Нет, она просто не согласилась с Мендиолой. Сказала, что мое настоящее место не в Мадриде, а гораздо южнее.

– А что южнее? Гранада?

– Она имела в виду южное побережье Средиземного моря.

– Плохо представляю, – признался Мышкин. – С географией у меня не всё прекрасно. То есть прекрасно, но не всё. Надо было попросить футболистку, чтоб уточнила.

– Она и уточнила: мое место в Иерусалиме.

– При чем тут Иерусалим? – удивился Мышкин. – Сказала бы еще – в Кейптауне. И что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, у Марисы Перес наметанный и точный глаз.

– Я не про глаз тебя спросил… – ворчливо заметил Мышкин. – Каким боком тут Иерусалим?

– Непосредственным, – ответила Марина и отмерила в рюмку Мышкину десятка два капель. – Объясняю, чтоб не было потом лишних или двусмысленных вопросов. Наша настоящая фамилия с отцовской стороны должна быть Шапиро. Дед жил в Москве, писал пьесы, в которых прославлял вождей компартии, в основном, Ленина. И придумал себе псевдоним покрасивее. Тогда многие его соплеменники вдруг стали Утесовы, Кургановы, Вершинины, всякие Горские – чтоб ощущать себя выше остальных других людишек. Один только Илья Эренбург да еще несколько таких же не стали себя украшать. В те времена партийный или писательский псевдоним можно было передать детям по наследству. Василий Сталин, например…

– Тимур и Аркадий Гайдары. На самом деле все они – Голиковы, – подхватил он.

– Такой у нее, у Марисы, оказался острый глаз. Правда, она не знает, что мама у меня русская. Подберезкина Тамара Николаевна.

Она усмехнулась.

– В результате евреи читают меня чужой, а русские – не совсем своей.

Мышкин пожал плечами:

– Это имеет значение? Важно только одно: кем ты себя ощущаешь… Кем ты себя ощущаешь?

– Тем же, кем, полагаю, и ты себя. Я русская. И отец мой был русский, хотя в паспорте у него была обозначена некоренная национальность. Инвалид пятой группы.

– Не понял. Новая группа инвалидности?

– Старая. В анкетах сведения о национальности шли пятым пунктом.

– Чушь какая-то, – пожал плечами Мышкин.

– Все гораздо серьезнее. Получилось так, что мне пришлось развестись из-за проклятого национального вопроса. Точнее, вопрос был причиной номер два, но тоже принципиально важный. Муж мой – еврей и каждый день тянул меня в землю обетованную. Но я не оправдала его надежд, вконец разочаровала. Настолько измучила его своей преступной глухотой к зову еврейских предков, что… В общем, мы расстались. Он почему-то никак не мог понять, что у меня есть еще и другие предки, более близкие – русские, поляки, есть даже казаки. И они ничем не хуже палестинских предков. И зов их не слабее. В общем, разошлись. И года не прожили.

– Я таких идиомов встречал достаточно, – заявил Мышкин. – Да что там! Мой заместитель, еврей, – расист, каких поискать. Как мы его еще терпим. Добро бы только хвалил себя и свое племя, но у него другой способ возвыситься – унижая других. В том числе, друзей.

– Мы, может быть, и не расстались бы так быстро. Семья, по-моему, самое важное для человека. Ради нее можно пойти на большие жертвы. И если есть хоть крошечная надежда сохранить семью, надо сохранять. Я пыталась изо всех сил, честное слово! В конце концов, своей паранойей об избранном народе он довел до белого каления не только меня, но и моих родителей.

– Ты живешь отдельно?

– Да, – кивнула она. – Теперь абсолютно отдельно. Папа умер два года назад. Мама не смогла жить без него и скончалась через полгода.

– Я тоже один.

– У меня еще есть бабушка! – улыбнулась Марина. – И не нужны мне все богатства Израиля. Есть бабушка – я богачка. Доволен ответом?

– Нет! – решительно заявил Мышкин. – Совершенно недоволен! Только-только меня на экзотику потянуло, а ты, оказывается, аборигенка. Своя.

– Увы, – усмехнулась Марина. – Какая есть. Извини.

– Я начинаю понимать, почему русские женщины – самые красивые в мире. Где еще такое смешение генов? А оно всегда – большая ценность для любого этноса.

– Это такая форма извинения? Грубовато.

– С какой стати мне извиняться? – возмутился Мышкин. – Я говорю только о собственном опыте. Побывал я студентом еще в Германии и в Польше. Как мне хотелось подцепить хоть одну красивую заграничную девушку! Думал, что они все поголовно или Мэрилин Монро или, как минимум, Бетти Тейлор. Человек я был свободный, абсолютно неженатый – представляешь перспективы? Два месяца искал хоть одну красивую немку. Одну нашел. Оказалась австрийкой с чешским дедушкой и сербской бабушкой. Но я не отчаивался. Впереди меня ждала Польша. А польки, я точно знал из книжек, самые красивые среди славянок. Помнишь у Вертинского? – и Мышкин надтреснутым голоском спел, вернее, прогнусавил речитативом:

Я безумно боюсь золотистого плена

Ваших медных змеиных волос.

Я люблю ваше тонкое имя, Ирэна…

Он запнулся.

– «И следы ваших слез, ваших слез», – подсказала Марина.

Он удивился, но продолжил:

Я люблю ваши гордые польские руки,

Этот горький заплаканный рот…

Дальше они оба вспомнить не смогли.

– И вот, значит, ищу пани, точнее, панёнку Ирэну. Если не такую, так хоть похожую. Неделю ищу, вторую. В Варшаве ищу, в Кракове, в Гданьске.… Возвращаюсь, наконец, в Варшаву. А жил я в общежитии варшавского университета. И вдруг – нашел! Где? На университетской дискотеке. Танцы, пивной бар… Сидят за стойкой две потрясающие блондиночки. Я прыг – и к ним. Знакомимся. Спрашиваю: «Вы из Варшавы или еще откуда?» – «Нет, не из Варшавы, – говорят. – Маша вот из Ростова-на-Дону, а Даша – из Краснодара». Не там искал.

– Казачки! Мендиола была не совсем права, когда сказала, что у русских не бывает некрасивых женщин. Бывают, и страшненькие. Но среди казачек некрасивых точно нет! Такую плотность расселения – пять красавиц на десять квадратных метров, нигде на земле не найдешь.

– У меня другие сведения. Они противоречат твоим, – внушительно Мышкин.

– В самом деле?

– По-настоящему красивая женщина на земле одна-единственная.

– Вот как!

– Ты случайно не догадываешься, кого я имею в виду?

Она не ответила. Потом вдруг спросила:

– Мария Мендиола – религиозная женщина?

– По-моему, очень. Как ты догадалась?

– Когда рядом произносятся слова «монастырь», «Животворящий крест», «Туринская плащаница», «нравственность», любой догадается.

– Знаешь, она приняла меня за кого-то другого, – робко признался Мышкин.

– И тебе это очень понравилось. Заметила! Ты не спешил исправить ошибку.

– Мне хотелось, чтоб она именно со мной говорила в твоем присутствии, а не с каким-то богословом. Глупо вышло, – вздохнул он. – Я не знал, как тебе объяснить. Как тут баня появилась, сам не пойму.

– Это было самое интересное за всю мою жизнь объяснение вранья! – засмеялась она. – Я просто умирала от любопытства, что ты дальше будешь врать. И как выкручиваться.

– А притворилась, что поверила… – обиделся Мышкин.

– Если бы не притворилась, то не услышала бы такую захватывающую импровизацию.

Он посмотрел на дно своей рюмки, повертел ее, поколебался и, в конце концов, отставил ее в сторону.

– Больше не хочется, – сообщил он.

– Банщик ты наш прелестный… Я же все видела и поняла с самого начала. И как ты пытался ей объяснить, а она слова тебе не давала сказать. Трещала, как полагается трещать сорокам и испанкам. Ты был так сконфужен, ты так страдал. И так хотел на меня произвести впечатление, цену себе набить! Мне тебя было очень жалко. До слез.

– Так сильно? – недоверчиво переспросил Мышкин.

Она взяла его руку в белых сухих морщинах от ежедневного мытья спиртом и прижала к своей прохладной щеке.

– Очень жаль было. Как мальчика, который потерял маму в универмаге и не видит, что она рядом.

И тихо прибавила:

– И я подумала, что… – она остановилась и испытующе посмотрела ему в глаза, словно хотела убедиться, стоит ли продолжать. – Только не смейся… Хорошо? Обещаешь?

Мышкин медленно покачал головой. Он впитывал в себя звучание ее голоса и почти не понимал смысла ее слов.

– Если бы это зависело от меня, – решительно закончила Марина, – то я никогда бы не допустила, чтобы ты страдал. Даже по пустякам. Хотя страдать иногда не только полезно, но и необходимо. Чтоб душа не очерствела.

К двум часам ночи коньяк все-таки был выпит.

Их разбудил страшный грохот. Мышкин вскочил и глянул на часы: половина четвертого.

– Землетрясение? Дом взорвали?

Не отвечая, Марина накинула на себя длинный, до пола, красный бархатный халат и вышла в соседнюю комнату. Вернувшись, спокойно сообщила:

– Дом стоит. А муж упал.

– Чей муж? – в ужасе прошептал Мышкин.

– Мой. Чужих здесь не бывает.

– Так ведь ты же разведена! Или нет? Или я еще сплю?!

– Спишь. Но я, действительно, разведена. По закону, как полагается. Иначе тебя здесь бы не было.

– Тогда какого черта ему здесь надо? С лестницы спущу гада! – он схватил брюки.

– Он висел и упал.

Рука с брюками замерла в воздухе.

– Что? – прошептал Мышкин и приставил ладонь к уху. – Ты сказала, «висел»?

– Висел.

– Это как?..

– Обычно. На веревке.

– И давно?

– Давно.

– Сам?

– Да.

– Немедленно звони в полицию! Или лучше в прокуратуру. Ведь нас с тобой могут черт знает в чем обвинить!

– Он уже не висит. На полу валяется. А прокурору здесь делать нечего. Да кому он нужен? Был бы Репин, Серов, Рембрандт или, на худой конец, Пластов. А то какой-то Волкодавский.

Мышкин медленно, с усилием вдумывался в ее слова.

– Ничего не понимаю, – наконец, признался он. – При чем тут Волкодавский? Какой Волкодавский? Ты про художника Волкодавского?

– Про художника.

– Дела… – покрутил он головой. – Ты знакома с художником Волкодавским? Между прочим, мой приятель.

– Не знакома. Муж знаком. Извини, я лягу. Хочу догнать сон, иначе целый день пропадет, буду сонная ходить и хлопать глазами, как сова.

Она легка набок и положила ладошки под щеку.

– А как?.. – начал Мышкин.

Марина не пошевелилась.

Он прислушался к ее дыханию. Спокойное, в хорошем ритме. Уснула за несколько секунд. Как ребенок. Или человек с чистой совестью.

Осторожно Мышкин стал босиком на сколький теплый паркет, натянул брюки. Отыскал очки и на цыпочках прокрался в соседнюю комнату.

Там никого не было. Выглядела комната нежилой. Несколько чемоданов пирамидой у стены. Под окном у батареи отопления – какие-то узлы, стопки книг, перевязанных бечевкой.

Он пошел к книгам, оставляя на пыльном полу следы босых ног. «Ну и пылищи! – покачал он головой. – Лунные моря!.. На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…»

Наугад стер пальцем пыль с одного из книжных корешков. «Пропедевтика внутренних болезней», учебник для студентов первого курса медицинского института. Еще советское издание. Вытер другой – «Практическое руководство по патологической анатомии». Третий оказался справочником для судебно-медицинских экспертов. По стоматологии почему-то ничего. Марина стоматолог.

На полу лежала картина в дорогой багетной раме, изображением вниз. Мышкин поднял ее, отнес к балконной двери и приставил к стене. Голубоватого ночного света ему хватило, чтоб рассмотреть подпись художника в правом нижнем углу холста и дату в левом нижнем. Точно – Волкодавский. Мышкин всмотрелся в картину, ахнул и сел на пол, как подрубленный.

Из дорогой багетной рамы, словно в окно из потустороннего мира, смотрел на Дмитрия Евграфовича дикими воловьими глазами Литвак Евгений Моисеевич.

Был он в своем белом халате, как всегда, мятом и в пятнах. Понятно: Волкодавский всегда следовал правде натуры и не льстил заказчику. Он был хорошим художником, работал в традициях русского реализма, в грош не ставил любой модерн и авангард, считая, что это прибежище для мошенников. Реалистическое искусство не в пример требует огромного труда, мучений и страданий. А главное, честности. Вражеский лагерь в ответ щедро платил Волкодавскому ненавистью и клеветой, чем надежно обеспечивал его новыми заказчиками, в первую очередь, заграничными. Там русская реалистическая живопись ценится высоко.

На шее у Литвака висел фонендоскоп. В бороде угадывалась улыбка, снисходительно-брезгливая, типично литваковская – Волкодавский ухватил ее безошибочно.

Но при чем тут фонендоскоп? Вот большой секционный нож в руке и дисковая электропила на столе, под локтем – верные детали. «Зачем? – озадаченно размышлял Мышкин. – Не покойников же, в самом деле, прослушивать: «Дышите, не дышите…» Чего-то я перестал понимать в современном художественном реализме, – признал Дмитрий Евграфович. – А вот и я! Сукин сын Волкодавский меня нарисовал, но ничего не сказал!»

Композицией картина напоминала известный холст Рембрандта «Урок анатомии доктора ван Тюльпа». Сцена в голландском морге четыреста лет назад. Знаменитый Николас ван Тюльп учит лекарей и разных любопытствующих оболтусов, из чего сделан человек. У Рембрандта центр композиции – ван Тюльп. У Волкодавского, естественно, – Литвак. Стоит великое медицинское светило около секционного стола явно в Успенской клинике, в окружении десятка таких же оболтусов, как и у ван Тюльпа, и мудро указывает концом ножа на развороченный живот покойника.

Мышкина покойник на картине Волкодавского чем-то привлек, обеспокоил и даже встревожил. Дмитрий Евграфович всмотрелся… И узнал в голом мертвеце – желто-синем, со следами сильного разложения – главного врача Успенской клиники профессора Демидова Сергея Сергеевича.

Интересной оказалась и свита Литвака. Безусловно, Волкодавский, как до него Рембрандт, изобразил вокруг главного героя его коллег, учеников и просто поклонников. Все как один, смотрели на Литвака с таким благоговением, с каким фанатичные иудеи смотрят на ковчег со свитками Торы.

Среди почитателей Мышкин узнал не только себя. Вот и Клюкин в экстатическом восторге схватился двумя руками за свою капроновую бороду. А в дальнем углу – чуть только места хватило – Клементьева. Разинув рот от восхищения, конечно, пожирает Литвака восторженными глазами. Был здесь главный судмедэксперт города Карташихин, пара еще живых академиков из Москвы. И все они смотрели на Литвака с восторгом и даже с благоговейным страхом.
Мышкин плюнул Литваку в физиономию и ударом ноги вернул картину туда, где она валялась.
Он проснулся в половине двенадцатого от запаха жареной отбивной с луком. Из кухни доносилось скворчание сковородки. Мышкин принюхался. Вставать надо немедленно: отбивная почти готова.

– Замечательно! – сказал он, откладывая в сторону вилку и нож. – Всю жизнь мечтал позавтракать бифштексом, а не кашей или бутербродами. И вот мечта детства, наконец, исполнилась.

– Я рада, – просто сказала Марина. – Любая женщина рада накормить своего мужчину. А уж если ему понравилось…

– Скажи, почему ты скрыла, что была за Литваком?

Она усмехнулась.

– По-моему, я ничего не скрывала. Зачем? Да и невелика тайна.

– Но ты не сказала, что он твой бывший! – настаивал Мышкин.

– Ты не спрашивал – я не говорила. А навязываться к кому-нибудь со своими личными проблемами, думаю, не всегда хорошо. Тем более, мы полтора года в разводе. Его давно нет в моей жизни. Он мне давно неинтересен.

– И все-таки… – проворчал Мышкин.

– Что все-таки?

– Почему он вообще молчал, будто жены и не было? Мне сначала казалось это странным. Потом забыл.

Она не ответила.

– Скажи-ка, если не секрет, какая еще была причина? Это спрашиваю как врач! – поспешно добавил он.

– Хорошо, в следующий раз все тебе расскажу.

– В какой следующий?

– После следующего развода.

– Когда это? – встревожился Дмитрий Евграфович.

– Еще не знаю, извини. Придется тебе подождать. Сначала мне надо выйти замуж.

– За кого? – напрягся Мышкин.

– Да все равно, за кого! – рассмеялась Марина. – Лишь бы ты не обижался. Только мне тоже удивительно, что ты не интересуешься, как живут твои товарищи по работе. Никто из вашей конторы на свадьбу коллеги не пришел. Не говоря уже о разводе.

– То-то и оно: Литвак скрыл от нас и женитьбу и свадьбу. И развод. Будто преступление совершил. О том, что он женился, мы узнали через полгода, причем случайно. Если бы картина не упала, я до сих пор бы считал, что он женат. Хотя я его понимаю: о какой личной жизни может рассказывать человек, которого я за шесть лет ни разу не видел трезвым?

– А вот я его трезвым видела, – сказала Марина. – Два раза. В течение трех с половиной часов в день свадьбы – до регистрации. И два с половиной часа в день развода – тоже до регистрации. Согласись, мне повезло больше.

– Соглашаюсь, – проворчал Мышкин и вдруг расхохотался. – Так вот почему он так внимательно разглядывал, когда ты переодела меня. Он узнал свои вещи, но сомневался. И меня заподозрил сразу. Очень ему хотелось узнать, какой даме я вдруг стал названивать и какой у нее номер телефона…

– Вот что я предлагаю. Задай мне сейчас все свои вопросы, чтобы потом не сокращать ими жизнь тебе и мне.

– Не сокращать жизнь – это правильно. Так и наш главврач считает, – важно заметил Мышкин. – Однако имей в виду: не бывает глупых вопросов. Бывают глупые ответы. Это мое выстраданное жизненное убеждение. Оно правильное. Остальные – неправильные.

– Знаешь, я очень любознательная девочка, но все время лишала себя удовольствия узнать о чем-то больше, потому что всегда боялась глупо выглядеть со своими вопросами.

– Например?

– Например: почему люди не летают, как птицы?

– Действительно, почему? – задумался Мышкин. И ответил: – Книг читать надо меньше, особенно, русской классики. Лучше спать будешь.

– Не хочу больше спать! – капризно заявила Марина и топнула ножкой. – Хочу больше читать!

– Тогда только русскую классику. Пьесы Островского, например.

Он слегка повеселел.

– У тебя есть что-нибудь в запасе?

– Ты имеешь в виду?..

– Именно. Вчерашний коньяк подойдет. Без сока, пожалуйста.

– Но сейчас еще… – она посмотрела на часы.

– Рано?

– Похоже на то.

– Магазин закрыт?

– Я о тебе думаю, а не о магазине.

– Спасибо за заботу, милая, – растрогался Мышкин. – Коньяк до открытия магазина – лучшее доказательство твоего дружественного отношения ко мне.

– Очень жаль, – огорчилась Марина. – Но этого доказательства уже нет. Не заметил?

– Но, может быть, найдется другое, но аутентичное доказательство? Иначе, боюсь, сомнения загрызут, – честно сказал Мышкин. – Могут и до смерти.

– Вообще-то я спиртного в доме почти не держу. Так, бутылку вина по случаю. Коньяк вчерашний три года тебя дожидался… Но есть «Джонни Уокер». Еще папа покупал. По-моему, это виски такой.

– По-моему тоже… Не понял: когда покупали?

– Лет восемь назад.

– Невероятно! Восемь лет и ни разу не открывали? – изумился Мышкин. – Почему?

– Не было необходимости.

– Правильно решение! Теперь такая необходимость наступила. Поторопись, иначе я могу раздумать, – предупредил Дмитрий Евграфович.

Винтовая пробка сразу не поддалась.

– Это означает, по крайней мере, – сказал он, – что продукт сделан в Шотландии, а не в подвале на Малой Подьяческой.

Он обхватил пальцами пробку посильнее, напрягся.

– Ой! – вскрикнула Марина. – Осторожно!

Послышался стеклянный хруст. Пробка осталась на месте, но осколок бутылочного горлышка глубоко вонзился Мышкину в ладонь.

– Ну, холера!.. – Мышкин растерянно смотрел, как сильно хлынула кровь и залила белую скатерть. – Подвиг Геракла. Это вам не конюшни чистить. И откуда такие бутылки берутся?..

Марина уже вскрыла свежий бинт.

– Сначала подсушить бы надо, – заметил Мышкин.

– Глубоковата рана, – вздохнула Марина, откладывая в сторону насквозь мокрый тампон и беря другой. – Придется зашивать.

– Вам, уважаемый хирург, только бы резать и шить. Сядь и помолчи пару минут. Если можешь, не дыши. Или, ладно, дыши, но чтоб я не слышал.
Он закрыл глаза, быстро сконцентрировался. Дыхание его сначала стало ритмичным, потом редким и поверхностным. Медленно он стал водить вкруговую левой ладонью над порезом. Минуты через две кровь потемнела, пошла медленнее, загустела и остановилась, уступив лимфе.

С изумлением Марина смотрела, как резко обозначились и затвердели края пореза. Рана чуть уменьшилась, крови не стало совсем, но лимфатическая жидкость продолжала немного сочиться.

– Можно бинтовать, – он открыл глаза и глубоко вздохнул. – Сегодня больше ничего не получится.

– Потрясающе! – покачала головой Марина.

– Ерунда! – скромно возразил Мышкин. – Каждый сможет. Если упражняться каждый день, в течение года, то с таким порезом можно справиться часа за два. Полностью зарубцевать. Шрам, правда, все равно останется.

– Как ты это делаешь? Этому научиться можно?

– Хочешь?

– Так здорово! Чудо. Научишь?

Мышкин не ответил, и только когда она завязала узлом конец бинта, неожиданно спросил:

– Скажи, пожалуйста, ты понимаешь язык животных и растений?

– Ты всерьез?

– Как никогда, – заверил Мышкин.

Она растерялась.

– Честно говоря, даже не думала. Нет, наверное. Но животные мой язык иногда понимают. И цветы.

– И какой же они понимают язык? Английский? Или эсперанто?

– Русские кошки – русский. Испанские – испанский. Всё они понимают, если с ними на равных и с уважением. Лучше людей. Вот был у меня когда-то кот…

– Васька, конечно!

– Васька. Мерзавец, каких поискать. Просто негодяй. И хулиган. Однажды ни с того ни с сего вцепился мне когтями в руку и так располосовал, что только через час кровь остановилась. Конечно, от боли я пнула его – летел через всю комнату. С тех пор Васька стал меня встречать каждый вечер в прихожей.

– Совесть заговорила, – уверенно заявил Мышкин. – Настоящий мужчина: стыдно стало.

– Сейчас узнаешь, какая совесть… Приходила я из института домой, он меня встречал, быстренько гадил в мои домашние тапочки и прятался под шкаф. Так он истязал меня две недели. Я с ума сходила, просто в отчаянии была. И однажды взмолилась, когда он в очередной раз примерялся к тапочкам: «Вася, дорогой! Я знаю, что тебя обидела, что ты рассердился. Но и ты ведь негодяй – нельзя же так! Исцарапал меня ни за что, а теперь пытку устроил. Давай помиримся. Я прошу у тебя прощения. Прости меня за тот пинок. Пожалуйста! Больше не буду. Но и ты перестань…»

– И что он тебе ответил? Сказал «мяу»? Или «мяу-мяу»? – ухмыльнулся Мышкин. –

– Ничего не сказал. Притормозил около тапочек, медленно повернулся и пошел к себе. На пороге оглянулся и долго смотрел на меня. С тех пор никаких тапочек. И у нас был очень долгий мир – до самой его смерти, он прожил двадцать лет, столько коты не живут. Конечно, время от времени не выдерживал, нападал на меня, но я старалась не обострять. Принести рюмку?

– Не надо! – неожиданно сказал Мышкин. – Не надо рюмки. Мне был знак, – он кивнул на забинтованную ладонь. – Нельзя пренебрегать. Судьба накажет.

Он ушел ближе к вечеру. На углу, когда он переходил улицу на желтый свет, мимо, в полуметре от Мышкина пролетела корейская «нексия», ядовито-лимонного цвета микролитражка, и обдала его горячим ветром, еще чуть-чуть – и смертельным. Мышкин отскочил назад, после чего испугался, крикнул что-то и погрозил вслед автомобилю кулаком. На заднем сиденье машины на секунду обернулся пассажир, «мыльница» прибавила ходу. А Мышкину стало еще хуже. Он мог поклясться, что из заднего окна машины на него посмотрел Литвак.

14. Еврейские ветераны

Общество еврейских воинов – ветеранов Великой Отечественной войны Мышкин быстро нашел в телефонном справочнике.

– И я вас очень слушаю! – раздался в трубке пронзительный, как у петуха, но явно старческий голос.

– Добрый день, – как можно вкрадчивее произнес Мышкин.

– Очень добрый! – подтвердила трубка. – Хто это?

– Вас беспокоит доктор Мышкин Дмитрий Евграфович из Успенской клиники.

– Доктор? Нам нужен доктор? Хто вызвал доктора?

– Я не по вызову, – ласково сказал Мышкин.

– А шо такое? – прокудахтала трубка.

– Мне надо бы поговорить с председателем общества.

– Председатель правления, молодой человек! Так будет правильно.

– Извините, мне надо переговорить с председателем правления общества ветеранов, – старательно исправился Мышкин.

– Общество ветеранов не у нас. У нас тут общество еврейских воинов-ветеранов!

– Мне именно ваше общество и нужно. Можно поговорить с председателем?

– Я председатель. Что надо? Кто-нибудь еще умер?

– Можно к вам приехать? – уклонился Мышкин. – У меня есть несколько мелких вопросов по поводу…

– Ко мне? – резко перебил его собеседник. – Я у вас лечился?

– Не знаю. Но я по поводу умершего нашего больного Штейна Абиноама Иосифовича.

– Какой еще Штейн! – завопила трубка. – Какой Иосифович! Он же умер! Поздно спохватились, молодой человек. Ему врач давно не нужен.

– Я знаю, – как можно мягче ответил Мышкин. – Где вы находитесь? Я имею в виду вашу организацию…

Общество еврейских воинов – ветеранов Великой Отечественной войны находилось на Садовой, в двух шагах от Невского проспекта, возле ресторана «Баку» – в том же доме, что и комитет по торговле, только на третьем этаже, где когда-то был Главлит – советская цензура. Охранник, молодой красивый еврейский парень, небрежно глянул на служебное удостоверение Мышкина, потом скользнул цепким взглядом по его лицу. «Сфотографировал!» – понял Мышкин. И вежливо открыл перед Дмитрием Евграфовичем железную дверь.

– Прошу вас.

В конце темного коридора, где стоял спертый ядовито-пластмассовый дух недавнего евроремонта, Мышкин постучал в дверь с табличкой «З.С. Брафман. Председатель правления ОЕВВВОВ».

– Открыто! – раздался оттуда знакомый петушиный крик.

За столом с древним, еще советским черным телефоном сидел скрюченный, совершенно лысый старикашка лет ста. Или больше. Но когда при виде Мышкина в его прищуренных глазках сверкнули голубые молнии, а на загривке заметно поднялась шерсть дыбом, Дмитрий Евграфович понял, что перед ним не божий одуванчик, и даже не петух, а вполне еще крепкий бульдог с железными челюстями.

– Дмитрий Евграфович, – представился Мышкин и слегка поклонился.

– Зуся Соломонович, – привстал бульдог, едва заметно вильнул хвостом и протянул Мышкину скрюченную артритом лапу.

– Простите, я не очень хорошо слышу, – смущенно предупредил Мышкин. – Простудился немного, да и возраст, знаете ли…

– Ах! – Брафман погрозил ему узловатым пальцем. – Ах, какой вежливый молодой человек! Всё вы хорошо слышите – я же усё вижу! Только такое имя, как у меня, еще не слышали, да? Правда?

– Правда, – признался Мышкин.

– Тогда называйте меня просто: Исус Соломонович.

– Иисус? – поразился Мышкин.

– Нет. Никакой там И-и-и-сус! Не так, как распятого. Хотя… знаете, какой он был национальности – распятый?

Мышкин удивился:

– А разве в национальности дело?

– А разве нет?

– По-моему, нет. Все от конкретного человека. От души. От натуры. От воспитания. А Христос, считается, был живой Бог. У Бога нет национальности, по-моему.

– Всё-то вы знаете! – прищурился бульдог. – Так что меня зовут просто Исус! – Брафман хлопнул ладонью по столу. – Поняли?

– Понял.

– Так что вам надо от Штейна? Он умер!

– Знаю, поэтому…

– Если он там что-то кому или вам лично за лечение должен, то с него и спрашивайте. Здесь не нотариальная контора. Мы его похоронили за свои деньги, за общественные, а салют из автоматов в крематории был бесплатный, потому что Штейн Абиноам Иосифович был на войне и бесплатный салют заработал на фронте.

– Нет-нет, я не о том, – запротестовал Мышкин. – Мне просто нужно выяснить несколько формальных обстоятельств. Для истории болезни. Сотрудники не записали, поленились, а я должен теперь выяснять.

– И шо вы хотите выяснить? – Исус снова метнул холодную молнию прямо в лоб Мышкину. – И зачем? – чуть мягче спросил он. – И для чего? – добавил еще мягче.

– У Штейна ведь были… то есть, имеются близкие родственники?

– Никого! – с неожиданным раздражением отрезал Брафман. – Никого абсолютно. Только мы – его фронтовые товарищи.

– А вот… – Мышкин достал из кейса историю болезни. – Он сам дал о себе сведения, что у него есть дочь… вот: Штейн Эсфирь Абиноамовна, по мужу – Маргулис. Проживает в городе… вот – Беэр-Шева, Израиль.

– Это – дочь?! – вдруг завопил Зуся.

Он вскочил и схватился обеими руками за свою розовую лысину.

– Это дочь, я вас спрашиваю? Это совсем не дочь Абы Штейна, большого советского гражданина, члена партии КПСС и ветерана – героя Великой Отечественной войны! Какая она дочь?!

– А кто же? – удивился Мышкин.

– Кто? Это ее еще надо назвать – кто! Сука она! Большая жидовская сука! – с жаром заявил Исус Соломонович. – Хорошо, хоть фамилия другая, что не позорит честного Абу Штейна! – и он рухнул в кресло.

Мышкин склонил голову и посмотрел на Исуса поверх очков.

– Признаться, Исус Соломонович, я не совсем вас понимаю.

– А что тут понимать? – отмахнулся Брафман. – Что тут понимать, объясните мне!

– Честно говоря, это я надеялся, что вы мне объясните, – осторожно сказал Мышкин. – Если сможете.

– Я? Я смогу! – заявил Брафман. – Это очень смогу. Допустим, что вы, – он ткнул пальцем в Дмитрия Евграфовича, – что вы собственной персоной уже полностью умерли.

– Я? – застенчиво усмехнулся Мышкин.

– Ну не я же! – возмутился Брафман. – Такое может быть? Или все-таки нет?

– С каждым может, – поспешил согласиться Мышкин.

– И вы не здесь у меня сидите, а лежите весь одинокий, больной и совсем мертвый не в гостинице «Астория» в ресторане, а в морге Успенской больницы.

– Возможно, так и будет, – согласился Мышкин.

– А у вас дочь Фира в Израиле! И много друзей в России, в Петербурге. И друзья посылают вашей дочери одну, две, три и даже четыре срочные телеграммы – за свой счет, из своего кармана: «Фирочка, папа умер, приезжай!» И в каждой телеграмме есть телефоны. Мои и моего заместителя Фимы Каценеленбогена телефоны – здесь, и домашние, и трубка. А в ответ вам ни одного звонка, ни одного слова. Хоть бы отозвалась, сучка, и сказала: «Не приеду. Не надо мне такой мертвый папа». Вам бы это в гробу понравилось?

– Нет, пожалуй… Точно не понравилось бы! Даже в гробу.

– Пять дней ждали! Пять дней!.. А по еврейскому закону надо хоронить в первый. Все равно, когда мы собрались его хоронить, а его уже похоронили.

– Кто?

– Государство ваше. В крематории сожгли. Но урну с золой таки нам показали. И сделали салют из автоматов Калашникова.

– Кремировали? Без согласия родственников? – воскликнул Мышкин.

– И где те родственники?! – завизжал Брафман. – Где, я вас спрашиваю?

– Может, телеграмма не дошла? – предположил Мышкин. – И дочка до сих пор ничего не знает.

– Не знает!.. – закатил глаза Брафман. – Он сказал: «Она не знает!» Не смешите меня. Это вам не Ленинград, это Израиль! Там все про всех знают. И мне люди с почты в Беэр-Шеве очень подробно по телефону рассказали, как ей носили телеграммы на квартиру, и она кривила свою жидовскую рожу: «Ах, как не вовремя папа умер!» А? А кто умирает вовремя? Я вас спрашиваю!

– Может, у нее просто денег на дорогу не нашлось?

– Не смешите меня, молодой человек! – теперь в его глазах сверкнули две голубые льдинки. – На похороны отца нет денег! На лечение может не быть. А на похороны – всегда. Ха! Я вам скажу еще больше, – он перегнулся через стол и продолжил – таинственно и с нажимом: – У нее много денег. Больше, чем у нас с вами и у вашей бабушки. Когда она туда приехала, сразу, на второй день открыла в Хайфе бордель. Это значит – подпольный публичный дом. И теперь вы мне хотите сказать, что Фирка – хорошая еврейская девочка?! Сидеть бы ей в тюрьме в Хайфе, а лучше арабам ее передать – у них тюрьмы пострашнее. Но хорошо, ей повезло, потому что отец главного милиционера в Хайфе был однополчанином Абы Штейна, в одной дивизии служили, на одном фронте. И паспорт израильский у нее не отняли. Только заставили переехать. Зато она сразу примчится сюда за наследством, когда срок подойдет.

– И что, большое наследство? – поинтересовался Мышкин, но тут же добавил: – Извините. Не мое это дело.

– Какое там! – махнул рукой Брафман. – Двухкомнатная на Московском проспекте. Может, на сберкнижке есть немного. Было когда-то побольше, так Гайдар с Чубайсом обокрали Абу, как и нас всех… Он же всю жизнь проработал парикмахером в Доме офицеров на Литейном. А потом пенсию получил, как все, – на молоко кошке и то мало.

– Значит, получается, что Фира Абиноамовна не могла обратиться к нам с просьбой не производить вскрытие покойного отца?

– Что? – удивился Брафман. – Вскрытие? Какое ей дело до вскрытия? Она даже не знает, в какой больнице Штейн лечился, где умер и в какую урну его высыпали. И где та урна сейчас?

– А сам покойный? Мог он высказать такое желание? Например, из религиозных соображений?

– Чепуха! – заявил Брафман. – Аба – член партии с сорок второго года. Настоящий коммунист. Он и в синагоге ни разу не был за всю жизнь… Наверное.

– А из вашей организации… Кто-нибудь мог обратиться в больницу с таким запретом?

– Ерунда! Нам-то зачем? Вы покойников разрезаете для науки?

– Для науки.

– Вот и режьте себе дальше. Совершенно спокойно режьте, – разрешил Брафман. – Лично я про себя – не против, когда к вам попаду. Можете и меня разрезать, если поможет.

– Спасибо, Исус Соломонович, за вашу любезность и согласие. Для нас это большая ответственность. Постараемся работать еще лучше, – пообещал Мышкин и встал.

Они пожали друг другу руки, но Мышкин не уходил.

– Можно еще вопрос? Не по теме?

– Пожалуйста.

– Вот у вас организация… по национальному признаку… Зачем вам это понадобилось?

– Как зачем? – удивился Брафман. – Чтобы помогать друг другу, семьям, детям, внукам. Разве от этого жидомасонского государства что-нибудь дождешься? Оно только и способно, что преступления Гитлера своей стране приписывать! Про Катынь слышали?

– Да уж слышал.

– Вот-вот! Геббельс на том свете от радости «Семь-сорок» танцует! Сам президент России взял на себя расстрел поляков. И русский премьер-министр! А до них – и Горбачев, и Ельцин оговорили и оклеветали собственную страну! Вот скажите, почему, когда КГБ признался, что Рауль Валленберг [38] умер у них в тюрьме, на Лубянке… то хватило одного раза признать и за Валленберга извиниться. Сам Андропов [39] извинялся. Не знаете, почему один раз? Я скажу: потому что это была правда! Рауль Валленберг умер в тюрьме НКВД. Один раз умер и один раз извинились. А почему про Катынь столько лет каждый год признаются и прощения просят? Одного раза недостаточно? Правильно, недостаточно! А почему? Да потому что это неправда! Никто им не верит, что Сталин виноват и своих союзников будущих взял и расстрелял. Он же тогда решил создавать советскую польскую армию против Гитлера. Но для польской армии нужны-таки поляки. Зачем их расстреливать? Не смешите меня. А вот над Россией сейчас весь мир смеется! Все знают, что поляков немцы расстреляли! Ничего, – мрачно пообещал Брафман, – скоро мы узнаем, что и Освенцим Красная Армия устроила, и холокост Берия организовал…Так что вот так, молодой человек! Что можно простому советскому еврею ждать от такого государства? Вот и приходится нам объединяться. А вот когда эта власть рухнет, нам, евреям придется отвечать и за Чубайса, и за Абрамовича, и за Березовского. За всю воровскую банду. Они воровали, грабили, людей убивали, вывозили миллиарды по Женевам и Лондонам, а нам – отвечать. Как во все времена… может, кто-то и успеет убежать в Израиль или в ту же Германию – среди немцев евреям сейчас лучше всего. За деньгами не надо бегать. Деньгами за холокост немцы сами на квартиру приносят. Но уже такой старый или такой совсем русский, как я?.. Куда мне ехать! Не доеду.

Мышкина внезапно стало жаль этого колоритного старика. Он вздохнул и спросил:

– А если… если бы однополчанин Штейна или ваш, но другой национальности, казах, например, или русский, захотел к вам, вы его к себе приняли бы?

Тонкие губы Брафмана сложились в презрительно-брюзгливую усмешку.

– Вы читали табличку на двери? – властно спросил он.

– Конечно, – улыбнулся Мышкин. – У вас это взаимопомощь. А если бы появилась организация, такая же, ветеранская, но только для русских? В России для русских? – совсем весело спросил он.

– Ха! – фыркнул Брафман. – Зачем вы так спрашиваете? Вы сами знаете, как это называется. Национализм и шовинизм.

– Да-да, – торопливо согласился Мышкин. – В самом деле. Преступление.

– Хотя… хотя… – с неожиданным сочувствием добавил Брафман. – Вам, русским, тоже надо брать хорошие примеры. Хоть с нас. У вас нет такого национального единства.

– Вы абсолютно правы, Исус Соломонович, – грустно подтвердил Дмитрий Евграфович. – Нам все равно, кто какой национальности. Был бы человек хороший. Так нас с детства учат. В самом деле, не могу же я любить бандита и убийцу Ельцина только потому, что он русский. Оттого и страдаем. Грузин Сталин поднял Россию из дерьма на высоту, небывалую в истории человечества. А русский Горбачев ее развалил. Нынешние вообще превратили остаток России в концлагерь, где заключенными – нормальные законопослушные граждане, а надзирателями – воры и бандиты…Спасибо вам! За все.

Провожая Мышкина до выхода, охранник пожелал ему всего доброго и неожиданно добавил, улыбнувшись:

– Раскричался наш Зуся. Он вообще любит кричать – такой характер. Вы на него не обижайтесь. Вообще, он мужик хороший.

– Я заметил, – усмехнулся Мышкин. – Берегите его.

Спускаясь в ПАО, он еще на лестнице услышал, что в его кабинете надрывается телефон. Мышкин торопливо открыл дверь и бросился к столу.

– Вы где так много ходите и гуляете? – раздалось в трубке знакомое пронзительное кудахтанье.

– Это вы? – удивился Дмитрий Евграфович. – Зуся Соломонович?

– Я точно есть Зуся Соломонович! А вот вы, доктор, где гуляете?

– В настоящий момент я на службе.

– Это сейчас вы на службе. А раньше? Целый час вам звоню, а вас нет!

– Но… Исус Соломонович… Я ведь был у вас, потом добирался общественным транспортом… «И что я перед тобой оправдываюсь?»

– Целый час надо ехать?! – не отставал Брафман. – Целый час!

– Вы что-то хотели спросить? – осведомился Мышкин.

– Еще как хочу спросить!

– Пожалуйста.

– Так вот, молодой человек. Я хочу узнать, знаете вы или не знаете: а что – Бог есть?

– Бог?… – удивился Мышкин. – Бог и религия не по моей специальности. Я занимаюсь наукой.

– Вы так думаете? Бог для вашей специальности не годится? А для других годится?

– Не знаю. Отчего такие интересные вопросы?

– Оттого, что сейчас узнаете! – с угрозой пообещал Брафман. – Вы за Штейна спрашивали и за его дочку, бандершу из Хайфы. Так?

– Бандершу? – растерялся Мышкин.

– Хозяйку борделя, то есть дома терпимости. Так в Одессе называют – бандерша и всё. Так знайте: эта сука объявилась. Прискакала. За наследством!

– В самом деле? – равнодушно удивился Мышкин. – Вы говорили, что после Штейна ничего не осталось.

– О, еще, оказывается, что осталось! – воскликнул Зуся. – Целых триста тысяч зеленых долларов!

– У парикмахера? Триста тысяч баксов? Откуда? – возмутился Мышкин.

– А что, по-вашему, парикмахер не человек? – обиделся Брафман.

– Ну, отчего же… Это же сколько парикмахеру надо работать, чтоб накопить триста тысяч долларов. Слухи, наверное?

– Никаких слухов! – отрезал Брафман. – Один наш ветеран только был у меня. Он адвокат у Штейна. Готовил завещание, печати ставил. И все триста тысяч долларов Штейна завещал… кому? Вы думаете?

– Даже не думаю.

– Триста тысяч! Понимаете? Целых триста тысяч! – вопил Брафман, будто его резали, чтоб отобрать у него эти триста тысяч. – Прискакала за наследством, а Штейн!.. А Штейн!.. – задыхался Зуся Соломонович. – Взял да и завещал все в благотворительный фонд «Смерть раком»! В Женеву! А ей – ни доллара, ни рубля, ни шекеля! Чтоб знала, как папу надо любить.

Мышкин молчал.

– Вы что там? – спросил Брафман. – Удивляетесь?

– В какой-то степени, – в раздумье ответил Мышкин. – Не знаю, где такое благотворительное общество с таким названием.

– Может, как-то по-другому, но против раков – точно. Они в Женеве частное предприятие открыли. Ох, какой молодец наш Абиноам! Какой молодец! Но мог бы и фронтовым товарищам отсыпать. Хоть половину. Только мы и нашлись у него в трудную минуту. Теперь уже ничего не сделать. Швейцарские раки не отдадут, ой-вей!

– Спасибо, Зуся Соломонович. Одного не понимаю, зачем вы мне сообщили. Мне совершенно не интересно. И завещание Штейна не имеет отношения к моим служебным обязанностям.

– А затем, чтоб вы знали: Бог есть!

– Спасибо большое. Учту в своей работе.

– Будьте здоровы, доктор!
– И вы тоже, – Мышкин положил трубку.
Да, новость, действительно, была интересная.

15. Тетродоксин для Ладочникова

Впервые Мышкину очень не хотелось идти на утреннюю конференцию. Он прекрасно знал, чем она кончится. Заведующая архивом и без пяти минут кассирша мясной лавки Потапова вцепится ему в горло и не разожмет челюсти, пока он не вернет ей историю болезни Салье. Он должен был отдать ее три дня назад, но не выпадал момент скопировать документ.

До начала оставалось еще сорок минут. Но Мышкину надо было всего четверть часа. И Дмитрий Евграфович полез с ключом в нижний ящик своего стола.

Ключ в замке не проворачивался. Мышкин вытащил его, снова вставил, пробовал провернуть ключ вправо, потом влево. В конце концов ключ застрял намертво. Вчера замок открывался нормально.

Мышкин приказал себе успокоиться. закрыл глаза, расслабился, ясно представил себе, как ящик сейчас откроется сам. Потом изо всех сил рванул ключ на себя. Послышался треск, отлетела щепка, и ящик с запертым замком вылетел на пол.

Ящик был совершенно пуст. Еще вчера вечером в нем лежала история болезни Салье, сорок страниц начатой докторской диссертации, пять страниц недописанной статьи, «Правила дорожного движения», шесть гибких дисков и два компакта и, наконец недочитанный исторический роман «Наследство последнего императора». Но это все ерунда. Хуже всего, что пропали стекла с нелегальными срезами.

Он положил ящик на стол. Осмотрел и ощупал сантиметр за сантиметром. В правом углу фанерное дно отошло сантиметра на полтора. Он сунул руку в проем стола, пошарил наугад и почувствовал, что порезал палец. Пошла кровь, но Мышкин вздохнул с облегчением. Не обращая на порез, нащупал выпавшие стекла – пять штук. Шестого не было.

Пошептал над окровавленным пальцем, проделал несколько пассов – без толку, кровь обильно стекала на пол. Он понял, что сегодня остановить кровь не получится, и заклеил порез пластырем.

Загремела дверь. Мышкин прислушался к шагам на лестнице – Клементьева.

– Вы уже здесь? – удивилась Большая Берта.

Мышкин угрюмо глянул на нее поверх очков и снова уставился в ящик.

– Нет, – проворчал наконец. – Не здесь. Я в Лас-Вегасе.

И рявкнул:

– В Лас-Вегасе! Поняла? Где мне еще быть?

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Клементьева.

– Вот, – он кивнул на ящик. – Взлом. Какой сволочи понадобился черновик моей диссертации? И история Салье? Дебилы чертовы, даже замок не смогли открыть по-человечески!

– Замок сломала я.

Мышкин уставился на нее.

– Какого черта?.. – угрожающе начал он.

– Того самого, который притащил сюда Потапову, – невозмутимо ответила Большая Берта. – Почему-то в семь вечера притащил. Орала на всю клинику – немедленно подать Салье! Я даже испугалась за нее: вдруг у нее инсульт состоится. Да на моих глазах. Говорю: «Завтра шеф придет и отдаст».

– В самом деле, странно. Что она с ней собралась делать? Да еще вечером. Ей домой бежать, чтоб муж не бросился от ревности калечить всех подряд … Отелло рядом с ним отдыхает. А теперь объясни, какого дьявола ты испортила казенное имущество и меня в стресс загнала?

– Чтобы я могла объяснить, вы должны немного помолчать.

– Молчу, молчу… – торопливо сказал Мышкин.

– Потапова немного успокоилась, тут откуда-то выпрыгнул Литвак. И этот тоже – орать на меня. Найди немедленно Салье, она должна быть тут, сейчас же, иначе всем нам будет очень плохо. Тогда я им говорю: «Все бумаги в ящике заведующего. Сходите на вахту, там ключ от стола. И открывайте».

– Что ты городишь? Я никогда не оставляю ключ на вахте.

– Знаю. Потому и погнала их за ключом. Мне показалось, что им не Салье нужна. Пока они ходили, я своим ключом открыла ваш ящик. С трудом, правда. Сломалось что-то в замке. Забрала всё – на всякий случай. Тут они притащили кучу ключей. Литвак целый час возился. Но замок-то сломан. В общем, мне этот цирк надоел, и я их выгнала. Огорчились оба сильно. Все ваши бумаги и Салье я положила под свежего покойника.

– И вот еще, – она протянула Мышкину предметное стекло со срезом. – Там было только одно.

Дмитрий Евграфович едва не прослезился.

– Танечка, солнце мое! Ты настоящий друг. Наворожу тебе еще одного мужа – в запас, на всякий случай…

Историю болезни Салье Мышкин изучил тщательно – сантиметр за сантиметром. И на странице назначений в верхнем правом углу нашел то, что искал: едва заметную потертость, похожую на следы старого затвердевшего ластика. Он позвал Клементьеву.

– Найди мне где-нибудь кусочек копирки, дорогая.

Через пять минут Клементьева вернулась из канцелярии с угольно-черным лоснящимся листом.

Мышкин оторвал кусочек копировальной бумаги и, затаив дыхание, осторожно потер копиркой след от ластика. На черном фоне проступили белые буквы, вдавленные в бумагу шариковой ручкой: «Индекс-м интенсивно, семьдесят два часа с двухчасовым интервалом».

«Хорошо. Вернее, плохо. Для меня. Вернее, еще не плохо, но может стать хуже некуда».

Клементьевой он велел историю отсканировать и записать файлы на компакт-диск.

– Никто не должен знать, что существует копия! – предупредил он. – Даже ты не должна знать. Все! Я на конференции.

– Дмитрий Евграфович, – остановила его Клементьева. – Извините… Вчера звонил Валера…

Он придержал шаг.

– Какой еще Валера? Из вытрезвителя?

– Из Австрии, – слегка порозовела Большая Берта. – Туманов Валерий… Валерий Васильевич. Тот, со своим покойным дядей из Петропавловской…

– Уже и звонит тебе? Из-за границы? – удивился Мышкин. – Ну, Клементьева, блин, даешь! Ну и молодец, Даниловна! Он для тебя уже просто Валера?

– Как сказать… – густо покраснела она. – Просил вам передать…
– Все! – оборвал Мышкин. – Опаздываю. Потом твоего Валеру!
Рысцой пробегая вестибюль, он внезапно остановился, словно с размаху наткнулся большую фотографию в траурной рамке на доске объявлений. И остолбенел, не поверив глазам: они выхватили из подписи четыре ключевых слова: «Трагически погиб наш сотрудник Ладочников С.А.»

– Да, Дима. Все, как у Пушкина, – раздался сзади громкий голос. – «Сейчас живем, а завтра, глядь, умрем!»

Он вздрогнул и обернулся.

Вестибюль был весь в тумане. Сквозь него Мышкин с усилием разглядел анестезиолога Писаревского. Снял очки, протер полой халата. Туман исчез.

Писаревский вздохнул и добавил с мудрой печалью, улыбаясь:

– Так-то.

– Что это? – с неожиданной ненавистью вскинулся Мышкин на Писаревского и ткнул пальцем в сторону фотографии. – Почему?

– Почему? – пожал плечами Писаревский. – Пить надо меньше, вот почему. Зато родственникам на похороны тратиться не надо.

– Не надо? Кто так решил?

– Он же не в случайную катастрофу попал. Врезался на своем броневике в бетонный столб, тачка вспыхнула как порох. Теперь ему и крематорий не нужен. Все сделано. Пепел в наличии. Осталось сгрести ложкой – и в урну. Большая экономия.

– Как опознали?

– Говорят, по солдатскому медальону.

– Откуда у него солдатский медальон? Лепишь ты что-то.

– Мне-то зачем? – обиделся Писаревский. – Он в Чечне воевал.

– Откуда знаешь?

– Все знают. Ранило, в плен попал. Оттуда в рабство – продали его. У хозяина чеченца тридцать русских рабов было. И только один Серега сбежал.

– Тебе-то откуда известно?

– Все знают. Кроме тебя, – усмехнулся анестезиолог. – С мертвецами только и общаешься. Вот и на живых людей набрасываться стал.

– И он влетел в столб? Сам?

– Нет, с Божьей помощью! – фыркнул Писаревский. – У пьяного, знаешь, иногда появляются необычные желания.

Рука Мышкина сама потянулась к горлу Писаревского, но тот успел отскочить.

– Сдурел? – крикнул он.

– Ты чему радуешься, скотобаза? – прорычал Мышкин, наступая. – Когда ты видел, чтоб Серега пил? – и схватил Писаревского за рукав халата.

Тот позеленел и рванулся в сторону. В руке Мышкина остался рукав. Писаревский покрутил пальцем у виска и побежал на конференцию.

Отбросив рукав в сторону и тяжело дыша, Мышкин раскрыл мобильник, однако, набрать номер не успел. В плечо ему вцепились женские, но крепкие пальцы. Перед ним стояла Потапова.

Не давая ей открыть рот, он злобно бросил:

– Салье нужна? Возьмешь у Клементьевой! Пошла отсюда!

Сбросил ее руку и двинулся к выходу, срывая с себя на ходу халат. Затрещали пуговицы, Мышкин скомкал халат и бросил его на пол гардеробной.

На улице набрал прямой телефон Карташихина. Трубку сняла секретарша. Мышкин назвался.

– Иван Антонович не разговаривает по телефону, – тихо сообщила она.

– Дорогая мисс! Дарлинг! – звонким, полным ненависти голосом сказал Мышкин. – Вы, наверное, забыли включить свой слуховой аппарат. Повторяю специально для глухих секретарей: моя фамилия Мышкин. Скажите шефу, он снимет трубку.

Секретарша у главного судмедэксперта города была сущим кладом. Звали ее Вия. Однажды Мышкин, явившись в бюро, ждал Карташихина и обратил внимание, какие у Вии длинные красивые ресницы.

– Теперь я все понял, Вия! Про вас понял, – таинственно сообщил Мышкин.

– Ой, как интересно! А что поняли? – она всплеснула руками.

– Это о вас написал Гоголь. Кто вам по вечерам поднимает веки?

К чести Вии, она дипломатично притворилась, что Дмитрий Евграфович остроумно пошутил. Никогда ему об его ляпе не напоминала, но ее отношение к Мышкину приобрело свою особенность. Вия Мышкина если не возненавидела, то по крайней мере, всегда изящно давала ему понять, что на дружеское отношение к себе он рассчитывать не может.

И сейчас она снова продемонстрировала профессиональное умение общаться с людьми. На грубость Мышкина Вия отозвалась сочувственным медовым голоском:

– Мне очень хочется вам помочь, уважаемый Дмитрий Евграфович – так вас по имени и отчеству? Почему-то никто никогда не помнит, как вас по отчеству… Так вот: я очень боюсь, что это у вас сломался слуховой аппарат, и я за вас очень переживаю, даже заплакала. Поэтому повторяю специально для тех глухих ослов, кто не разбирается в слуховых аппаратах, но научился хамить даме: ни с кем Иван Антонович говорить не будет. С вами – тем более.

Мышкин даже задрожал от злости. Но сумел удержать себя в узде.

И сказал, вполне искренне:

– Извините меня, пожалуйста, Вия м-м-м…

– Николаевна, – любезно подсказала секретарша.

– Вия Николаевна! Извините меня. Я действительно негодяй. Простите, пожалуйста, мое прежнее, настоящее и будущее хамство. Обещаю вести себя прилично. Очень постараюсь, поверьте.

– Я вас понимаю. И верю, – с неожиданным теплом отозвалась Вия. – И не надо бы мне говорить, но скажу: с этой секунды я стала вас уважать. Может быть, даже больше, чем вы заслуживаете.

– Но почему Иван Антонович не будет со мной говорить?

– Не знаете, что случилось?

– Знаю, потому и звоню.

– Поставьте себя на его место. Как вы себя вели бы, если бы у вас погибла дочь?

– Что? – не поверил своим ушам Мышкин. – Дочь? Вы сказали, дочь? Вместе с мужем?

– Вместе с мужем, – прерывисто вздохнула секретарша. – Автомобильная катастрофа. Ужасно. Никому не пожелаю пережить своего ребенка. Даже злейшему врагу.

– Он там?

– Пока да.

– Я буду у вас через полчаса, – сказал Мышкин. – Если соберется уходить, пожалуйста, скажите обо мне. Очень вас прошу!

– Конечно, Дмитрий Евграфович, конечно, дорогой! – заверила она. – Непременно скажу, не волнуйтесь. Думаю, вы его застанете.

Он вернулся к себе, достал из стола бутылку «хеннеси» и положил в кейс. Клементьева старательно пыхтела у компьютера.

– Много еще осталось? – хмуро спросил он.

– Минут на десять. Что-то случилось? – она глянула на Мышкина поверх дисплея.

– Со мной – ничего. И с тобой. Повторяю: ни один таракан на свете не должен знать, что есть копия. Иначе, как верно пообещал Литвак, будет плохо. И мне, и тебе. Отныне ты тоже в деле, хотя ничего хорошего в нем нет.

Она молча кивнула.

– Диск с данными запрешь на пароль.

Она снова кивнула.
– За историей Верка Потапова сама придет. А я уже не приду. Всем говори: вызвали меня на срочное вскрытие в Лас-Вегас. Президент Обама вызвал. Персональный самолет за мной пригнал. Будь здорова.
Едва он вошел в приемную городского бюро судмедэкспертизы, Вия Николаевна, сорокалетняя привлекательная дама в секретарской униформе позапрошлого века – белая кофточка, длинная темная юбка в такую-то жару – поспешила сообщить: – Буквально две минуты назад Иван Антонович просил вас разыскать. Проходите, пожалуйста. Ждет.

Карташихин сидел за столом, нависая над ним каменной глыбой. Лицо одутловатое, глаза красные, губы синюшные. «Цианоз, – отметил Мышкин. – Мотор барахлит. И давление, конечно, наверху».

Поставил бутылку на стол, откупорил. Карташихин долго и напряженно смотрел на коньяк, словно ожидал, что из бутылки выскочит кобра. Потом нажал кнопку вызова.

Он ничего не сказал секретарше. И не надо было. Коротко глянув на стол, она повернулась и ушла. И тут же появилась с двумя бокалами и чайным блюдцем, на котором была горка лимонных долек, обсыпанных сахаром.

Мышкин налил по полному. Молча выпили, взяли по дольке. Проглотив лимон, Карташихин кивнул на бутылку. Мышкин налил по половине.

Карташихин поставил пустой бокал, лимон брать не стал. Тяжело посмотрел Мышкину в глаза и спросил надтреснутым голосом:

– В какую аферу ты втянул Сергея?

Мышкин едва выдержал его взгляд. Медленно покачав головой, твердо ответил:

– Ни в какую, Иван Антонович. Все дела с ним были только по работе.

– Ты уверен? – и Карташихин снова бросил на него взгляд такой пронзительной силы, что Мышкин вздрогнул. Слова застряли у него в горле.

– Я жду, – напомнил Карташихин.

– Почему вы решили, что афера? Откуда такая… странная информация?

– От него. И брось эти свои еврейские штучки – отвечать вопросом на вопрос.

– Я спрашивал, Иван Антонович, чтоб отвечать поточнее, – осторожно возразил Дмитрий Евграфович.

Карташихин взял пустой бокал, повертел в руках и поставил. Мышкин потянулся к нему с бутылкой.

– Подожди! – остановил его Карташихин. Он вздохнул и тихо заговорил: – Последние четыре дня он был чем-то озабочен. Я все видел, но молчал. Захочет – сам скажет. Но позавчера, когда они уже сели в машину ехать в Старую Ладогу, я спросил. Смеется, машет рукой. Ненатурально смеется. Есть, говорит, проблема, острая и неприятная. Вернее, была. Но теперь, говорит, Мышкин тоже подключился, так что вдвоем справимся, и все будет хорошо.

Широкое лицо Карташихина побагровело, глаза заблестели. Он сжал кулаки и медленно разжал.

– Отвечаю с абсолютной точностью, Иван Антонович. Демидов дал мне задание поработать со статистикой по историям болезни наших покойников. Архив наш теперь электронный, а бюрократия страшней войны. Оформлять заявки, запросы, ждать доступ – много времени надо. У меня столько не было. Сергей и подсказал, как можно ускорить дело, как обойти формальности.

– Значит, доступа не получили. Значит, пошли незаконным путем, – в раздумье произнес Карташихин.

– Иван Антонович! – с нажимом продолжил Мышкин. – Это внутриведомственная проблема. К тому же у меня срочное задание руководителя ведомства. Банки мы не грабили, военные тайны не продавали. Потерпевших нет. Значит, нет преступления. Архив клиники, истории болезней… Какая тут секретность, к черту! Шеф приказывает залезть в эту «секретность» – я лезу. Где здесь афера, Господь с вами!

Карташихин снова повертел в руках бокал.

– Нет, Дима. Тут еще что-то есть… Что? – резко спросил он. – Или ты врешь… а мне очень хочется тебе верить! Что-то вы оба важное прохлопали. Хотя на Сергея не похоже, он умеет просчитывать все вероятные варианты. Значит, появился фактор, который даже Сереже предусмотреть не мог.

– Но Иван Антонович… – Мышкин наконец собрался с духом и задал самый главный вопрос. – Разве это не обычное ДТП? Каждый день в городе их сотни.

– Ты не знаешь Сергея. Он просто не мог попасть в автокатастрофу. По определению. Не такой он человек. Не мог.

Мышкин покачал головой.

– Знаете, я ведь каждый день езжу. Уже двадцать лет за рулем. И, скажу вам, исходя из собственного опыта: тут как повезет. Вот вы внимательно, аккуратно и не торопясь движетесь, например, по Московскому проспекту на зеленый свет. И тут слева в вас влетает на скорости сто двадцать километров в час грузовик с пьяным водилой за рулем. Но ведь он мог с таким же шансом влететь в машину, идущую сзади вас. Или впереди. Вы никогда не сможете предугадать, что именно на этом перекрестке будет специально для вас именно тот, роковой, грузовик с пьяным водилой. А если и сможете, то в ту секунду, когда он в вас влетает, ничего изменить не успеете.

– А столбы? Бетонные столбы на обочине? Они тоже движутся со скоростью сто двадцать километров в час на красный свет?

– Значит, пытался уклониться, но не повезло.

Карташихин сжал губы и отмахнулся.

– А Старая Ладога? – спросил Мышкин. – Зачем туда поехали?

– Ты не знаешь? Лена – на работу… Раскопки. Она у нас археолог… – у него перехватило горло, но он справился со спазмом. – Была. Была… – шепотом повторил он. – А он не мог без нее даже одного дня.

– Расследование или дознание было? – спросил Мышкин.

– Да! – отрезал Карташихин. – Дело закрыто.

– Так быстро? Версия?

Карташихин достал из кармана халата бумажку и помахал ею.

– Официальная выписка. Подписи, печати – все есть.

Он приладил на нос старые очки с одной оглоблей и прочел официальным тоном, словно докладывал экспертное заключение:

– «Причина ДТП: погибший водитель Ладочников С.Н. не справился с управлением, пытаясь избежать возможного лобового удара при возможной опасности столкновения с неизвестным встречным транспортным средством на двадцать втором километре Мурманского шоссе». Как тебе? Нравится? – едко спросил Карташихин.

– Что тут может понравиться?

– Например, место действия. Мурманское шоссе.

– А что шоссе? Хорошее шоссе. Несколько раз ездил. Нормальное.

– Тогда ты должен был заметить одну мелочь! – с язвительной злобой сказал Карташихин. – На Мурманском шоссе нет встречного движения. Движение одностороннее. В три ряда в обоих направлениях. Разделитель – сквер, сквозь который собаке не продраться, не то что неизвестному транспортному средству.

– Господи, Твоя воля!.. – только и выдохнул Дмитрий Евграфович.

– Интересно стало? – усмехнулся Карташихин. – Вижу, тебе понравилось. Там еще о-о-чень много интересного.

Взяв бутылку, Мышкин вопросительно глянул на Карташихина, тот отрицательно качнул головой.

– Примерно месяц назад Сережа сделал для заказчика систему автоматизированного управления коммерческим предприятием. С ним расплатились автомобилем УАЗ. Я ему тогда сразу сказал, что такая работа, насколько мне известно, стоит десяти УАЗов. Он в ответ: дескать, и этому рад, потому что заказчик вообще собирался его кинуть, как принято в нашей всероссийской банде. Так что уехали они на новой машине. И как ты понимаешь, машина сейчас – самое главное вещественное доказательство.

– Понимаю.

– В этой машине не оказалось ни одного отпечатка пальцев.

Мышкин опешил.

– Извините, Иван Антонович, что-то я не понял… Я на правое ухо немного глуховат. Где нет отпечатков?

– В машине! В машине нет отпечатков!

– Разве машина не сгорела?

Карташихин достал аэрозольный баллончик с нитроглицерином. Нажал кнопку, понюхал вылетевшее облачко, подумал и кивнул на бутылку. Мышкин наполнил бокалы – теперь на треть.

– Лимон! – приказал профессор.

Швырнув в блюдце пустую корку, Карташихин хрипло сказал:

– Ты, как всегда, – в своем репертуаре: задал самый интересный вопрос. Случилось то, чего вообще не должно было случиться. По закону больших чисел. Таких случаев – один на миллион. Или на сто миллионов. Именно в тот момент, когда УАЗ влетел в столб, навстречу шла пожарная машина с полным вооружением. В карбюраторе УАЗа вспыхнул бензин – вот и весь пожар. Залили пеной в две секунды.

– Разрешите? – Мышкин достал сигареты.

Карташихин кивнул, достал трубку, сунул в нее две щепотки табака. Роскошный аромат распространился по кабинету. «Себе, что ли, трубку завести? Табак – высший класс!» – подумал Мышкин.

– Так что… – откашлялся Карташихин. – Главный вещдок сразу уничтожить не удалось.

– А…

– Кроме того, у них были не пристегнуты ремни, – перебил Карташихин.

– И?..

– Сергей и десяти метров не мог проехать на машине без ремня. А уж если Лена была в машине!.. Он даже мотор не заводил, пока она не пристегнется. У него на этом деле пунктик был. И основания для пунктика. В свое время Сергей попал в ДТП с приятелем. Машина перевернулась раз десять, приятель, принципиально ремней не признавал, – в лепешку. Даже голову оторвало. Сергей был на ремне. Ни одной царапины. А сейчас… удар о столб был таким, что Лена… Лена… – он всхлипнул. – Лена вылетела через лобовое стекло… – договорил он. – И в столб. Сергею… – он откашлялся и сказал громче: – Сергея рулевое колесо разрезало пополам, до позвоночника. Еще улика: салон был залит бензином.

– Бензин, конечно, из «неизвестного транспортного средства»…

– Из него, – подтвердил Карташихин. – И канистра открытая сзади на полу машины – из того же средства.

– Однако при таких уликах… Как можно закрыть дело? Ведь ясно же – убийство, а не несчастный случай. Машина – да, главное вещественное доказательство.

– А нет уже! Никакого вещественного доказательства нет! – крикнул Карташихин. – Нету его! Нет машины в природе! И протокола осмотра, как выяснилось, тоже нет!

– А куда же?..

– Той же ночью машина случайно сгорела на прокурорской спецстоянке. Их там стоит всегда около сорока штук. Ни одна не сгорела случайно. Только вещдок.

Мышкин молчал.

– Что скажешь? – спросил Карташихин.

– Не успеваю осознавать.

– У меня тоже не сразу получилось.

– Иван Антонович! Вскрытие? Что вскрытие?

Карташихин страдальчески покрутил головой.

– Ничего.

– Опять ничего не понимаю! Разве так бывает?

– Бывает. Я не дал вскрывать, – вздохнул Карташихин.

– Почему?

– Потому что знаю, что оно покажет. Вскрывать-то будут не здесь. Еще одно «неизвестное транспортное средство». Никому не верю. Только тебе. А самому вскрывать… В общем, не могу.

– Они здесь?

– Здесь.

– Вы их видели?

– Нет, – шепотом ответил Карташихин.

– Понимаю.

– Надо быстро, Дима. Пока еще что-нибудь не исчезло или не сгорело.

Мышкин глянул на часы: половина двенадцатого.

– Гистологию и биохимию обеспечьте мне без очереди, чтоб все делали немедленно. Не выпускайте их никого, пока я не закончу. И помощника дайте.
– Не сомневайся. Помощник тебя уже ждет. Его зовут Николай. Можешь называть его Ника. Я ему доверяю, как тебе.
Ника оказался молчаливым парнем лет двадцати пяти. Он уже все подготовил – инструменты, весы, халат, перчатки, спирт.

– На диктофон запишем или текстом?

– И то, и другое. Быстро печатаешь?

– Надеюсь, сердиться не будете.

Сергей и его жена лежали рядом, каждый на своем столе. Увидев их, Мышкин ужаснулся. Ему всякое пришлось повидать, особенно, в начале своей работы. Он часто дежурил в больнице имени 25-го Октября, которую в народе называли «Пьяная травма». Сотни искалеченных мертвецов прошли перед ним. С оторванными руками, ногами, с оторванными головами, иногда в морг спускали на носилках бесформенные лепешки в оболочке из человеческой кожи – этих извлекали из-под поездов, самосвалов, туристских автобусов и даже из-под паровых катков. Но то были объекты . Теперь перед ним лежали друг и его жена – единственная дочь человека, которого Мышкин уважал больше многих остальных своих коллег.

Он подошел к столу, на котором лежало мраморное тело молодой женщины. Судя фигуре, она была красивой. Точнее не сказать, потому что погибшая была без головы. У ее ног лежала бесформенная кровавая куча из грязи и черной запекшейся крови. По единственному оставшемуся чистым белокурому локону можно было понять, что это была ее голова.

Тут Мышкин отметил, что у Елены чуть заметно, конусом выдается вверх живот. Рукой в резиновой перчатке он ощупал ее. Неужели беременна?

Сергей, действительно, перерезан пополам, и в гигантском разрезе виднелись раздавленное сердце, разорванные бронхи, розовые клочья легких, темно-коричневая бесформенная лепешка печени.

– Хорошо, что Иван Антонович не видел, – произнес Мышкин.

– Хорошо, – отозвался Ника. – Я бы такое на его месте не пережил.

Он подал Мышкину большой секционный нож.

– Будете начинать, Дмитрий Евграфович?

– Да… Хотя нет! Стоп!

Он резко обернулся к ассистенту.

– Увеличительное стекло! – приказал он.

– Какое?

– Любое! – гаркнул Мышкин. – Чем сильнее, тем лучше. Немедленно!

– Минуту, – пообещал Ника и двинулся к выходу.

Его остановил у двери голос Мышкина:

– Стой! Ты куришь, Ника?

– Вообще-то, не очень много…

– Мне на твое здоровье наплевать! Зажигалка есть?

– Есть.

– С фонариком?

– С фонариком.

– Отлично! Давай сюда! – приказал Мышкин. – И тащи лупу!

Крошечный светодиодный фонарик давал настолько мощный свет, что увеличительное стекло Мышкину уже не было нужно. На яремной вене Ладочникова Мышкин без труда разглядел уже знакомую крошечную черную дырочку.

Он направил ослепительный бело-синий луч под ключицу Елены. Точно такой же прокол и у нее, и тоже на яремной.

Ника принес лупу.

– Не понадобилась, – отмахнулся Мышкин. – Начинаем. Вот, держи свое кресало, садись за компьютер и включай диктофон.
– Пусть зажигалка у вас останется, – сказал Ника. – У меня таких две. Очень удобная штука, сильный фонарь, на пару секунд человека даже ослепить можно.
Они управились за четыре с половиной часа.

Оба погибших были практически здоровы. Только у Сергея Мышкин обнаружил признаки атеросклероза коронарных сосудов в начальной стадии и следы зарубцевавшейся язвы желудка. Елена, как и предположил Мышкин, была беременна на третьем или четвертом месяце.

Принесли ответы из лаборатории. Мышкин прочел результат биохимического анализа тканевых клеток, побледнел и медленно опустился на стул.

– Что-то особое? – поинтересовался Ника.

– Очень особое, – хрипло ответил Мышкин. – Тебе пока рано знать.

Из морга Мышкин позвонил по местному. Снова трубку сняла Вия.

– Вас беспокоит… – начал он.

– Я вас узнала, Дмитрий Евграфович, – приветливо и даже ласково ответила Вия. – Мы очень вас ждем и переживаем. Иван Антонович распорядился соединить с вами немедленно.
– Вот и соединяйте, – устало сказал Мышкин.
Дмитрий Евграфович не успел и слова сказать: Карташихин вырвал у него из рук заключение.

– Помолчи! – приказал он.

Когда он дошел до результатов вскрытия невестки, остановился и замер с закрытыми глазами.

– Беременна… Внук… И это поставим в счет!

Последние страницы он перечитал несколько раз.

– Вот теперь, – сказал он зловеще, – теперь можно и в прокуратуру. Но лучше к Господу Богу, который поможет мне нужными людьми, хорошо умеющими обращаться с оружием.

Теперь Мышкин видел перед собой не убитого горем старика. Перед ним был совсем другой Карташихин – собранный, целеустремленный и безжалостный. Дмитрий Евграфович вспомнил, что Карташихин вдовец, семьи у него теперь нет. Значит, и терять нечего. Жизнь его только что обрела новый и страшный смысл.

– Был такой испанский драматург Лопе де Вега, – начал Мышкин. – Пятьсот лет назад…

– Знаю, – бросил Карташихин. – Не ты один грамотный. «Фуэнте овехуна» [40] .

– Где-то у него мне попалась фраза: «Месть – такое блюдо, которое надо есть холодным».

– Я холодное не люблю, – отрезал Карташихин. – И нет у меня времени ждать, пока остынет. Они тоже ждать не будут.

– Вам виднее.

– Да, виднее. Значит, так: тебя здесь не было! Ты никого не вскрывал. Эпикриз подпишет мой заместитель.

– У вас должны быть свои образцы. Дубликаты. И из лаборатории все срезы надо забрать, – сказал Мышкин.

– Правильно, Дима. Спасибо, что напомнил.

– Сергей жил с вами?

– С нами. У меня же трехкомнатная в сталинском доме. Места всем хватало, – лицо Карташихина на секунду перекосилось, глаза заблестели. – Да, хватало…

– Где его компьютер?

– Дома.

– Вы можете войти в систему?

– Не знаю. У меня свой.

– Советую… нет, Иван Антонович, не советую, а требую: сделать копии всех его файлов, а винчестер отформатировать. А лучше вообще уничтожить. Потому что следы всей информации на жестком диске все равно остаются. Можно все восстановить хоть через сто лет.

– Да, надо.

– Если войти в компьютер не сможете, просто извлеките жесткий диск и спрячьте, чтобы сам дьявол не нашел. И все носители – всё, что найдете, туда же.

Карташихин молча кивнул.

– Результаты вскрытия заверьте у нотариуса. Вернее, вашу подпись. Но все равно, по закону, копию нотариус должен хранить у себя.

– В самом деле! – удивился Карташихин. – Мне бы и в голову не пришло.

– Потребуйте от прокуратуры повторную экспертизу. Пусть назначат эксперта из другой конторы. К примеру, из военно-медицинской академии. И только после этого принимайте решение.

– И это сделаю.

– Последнее, – сказал Мышкин. – Автомобиль они уничтожили. Но им надо, чтоб и от погибших остался только пепел. И они, безусловно, постараются. Здесь я вам не помощник. Но вы должны учесть такую возможность.

Прощаясь, Карташихин обнял Мышкина.

– Уходи, Димочка… И не звони мне и не приходи. Я сам тебя найду, если понадобишься.

– Нику отправьте в отпуск. Хорошо бы ему за границу на месячишко. А что вы сейчас будете делать?
– Отчитаюсь перед тобой позже. Не звони!

16. Клементьева и Лев Троцкий

День еле тянулся до вечера – медленно и сонно. Мышкин засыпал на ходу. Хорошо, было всего два вскрытия. Одно еще утром закончила Клементьева и до сих пор сидела у биохимиков. Даже обедать не пришла. С другим два часа назад справился Клюкин.

Широко распахнулась дверь – потоком воздуха снесло несколько бумажек со стола. Одну Мышкин успел поймать.

Большая Берта влетела в отделение, со свистом рассекая воздух. Дмитрий Евграфович едва успел отскочить в сторону.

– Точную тебе кликуху дали, подруга! – проворчал он. – Так и норовишь сделать из начальника кровавый бифштекс.

– Очень хорошо!.. – она пыталась одновременно отдышаться и говорить. – Хорошо… мне повезло, что вы еще здесь.

Мышкин снял халат, повесил в шкаф.

– Вот как! Значит, тебе повезло… А мне, похоже, не очень. Ну, что тебе не появиться на двадцать секунд позже!

Клементьева, глотала воздух, как щука на песке.

– Сядь, – приказал Дмитрий Евграфович. – Теперь слушай мою команду: сделала глубокий вдох! Задержала дыхание! Держим – считаем до тридцати. Медленный выдох. Еще раз… Теперь можешь рожать.

В самом деле, Клементьева успокоилась.

– С цепи сорвалась? – с участием поинтересовался Мышкин.

Но Большая Берта, дерзко пропустив вопрос мимо ушей, уже раскладывала на своем столе эпикриз и листки ответов биохимической лаборатории.

– Иди сюда, Дима, – приказала она.

Мышкин навострил уши: такого тона Татьяна себе еще никогда не позволяла.

– Не пугай меня, пожалуйста, – попросил он.

– Дима, я тоже сначала испугалась, – с твердым спокойствием произнесла Клементьева. – Подобного еще не видела за всю жизнь… Итак: у меня Туманов Владимир Ильич, шестьдесят два полных, обширный геморрагический инфаркт головного мозга. Это непосредственная причина смерти.

– Он что – единственный такой? – удивился Мышкин. – Из-за инфаркта каких-то мозгов ты меня чуть не убила?

– Боюсь, что да, единственный. Есть кое-что, кроме инфаркта.

Мышкин вдумчиво посмотрел на часы.

– Вообще-то, Даниловна, я очень спешу. У меня свидание. С девушкой. Такая девушка!.. Негритянка, представляешь? Чернее сапога. Очень я ей понравился. Давай завтра, а?

– Это невозможно! – протрубила Клементьева замогильным голосом.

Он обреченно бросил кейс на стол.

– Ну, валяй, садистка! Губи мне личную жизнь!..

– В анамнезе, – невозмутимо продолжила Большая Берта, – кроме инфаркта головного мозга, целый букет, даже венок: четыре инфаркта миокарда. На фоне тетрады Фалло. [41]

– Всего-то? – поднял брови Мышкин. – И ты меня посмела…

– Еще слипчивый перикард, гипертония обеих почек, некомпенсированный кардиосклероз, цирроз печени в терминальной стадии и рак поджелудочной железы.

– Значит, у тебя не покойник, а учебник пропедевтики внутренних болезней. Поздравляю. Все? Я могу идти? Разрешаешь?

– И еще аневризма аорты, – упрямо заявила Большая Берта.

– Интересно, как он дотянул до своего возраста?

– У меня было точно такое же сомнение, – сказала Клементьева.

– Что значит «было»? – подозрительно посмотрел на нее Мышкин.

Но она опять дерзко отмахнулась от вопроса начальника и продолжила, четко выговаривая каждое слово:

– По результатам вскрытия, по моим результатам, значит, имеем: четыре инфаркта – не подтверждаются. Тетрада Фалло – не подтверждается. Слипчивый перикард – не подтверждается. Гипертония почек – не подтверждается. Цирроз – не подтверждается. Рак поджелудочной – не подтверждается. Аневризма аорты…

– Не подтверждается? – тихо подхватил Мышкин.

– Именно так.

– А мозги?! – вскочил со стула Мышкин. – А твой инфаркт?

– Подтверждается.

И застыла – скифская каменная баба.

Несколько минут Мышкин ошалело смотрел на Большую Берту, чувствуя, как в голове у него возникает абсолютная пустота. Наконец спросил вкрадчиво:

– Ты в своем уме, Татьяна?

– Исключительно в своем.

– Значит, это я, по-твоему, спятил?

– Вы, Дмитрий Евграфович, совершенно нормальны. Даже слишком. Можно бы и поменьше.

– Хоть это радует, спасибо тебе, ангел из морга! – усмехнулся Дмитрий Евграфович. – Кто же это у нас такой замечательный врач? Чей пациент?

– Ничей.

– Как ничей? – огорошено переспросил Мышкин. – Выходит, ты на помойке его нашла? И сюда притащила. Зачем, притащила?

– Его привезли из Петропавловской, утром. Вы на конференции были.

– Кто привез? За каким дьяволом? И почему к нам?

– Родственники привезли. И предписание из горздрава тоже. На бланке. С печатью.

– Что еще за предписание? Впервые слышу о таком.

– Предписание вскрыть Туманова повторно. У нас.

– Где бумажка? С печатью, говоришь?

– Я в канцелярию отправила, чтоб зарегистрировали, номер поставили и все такое…

– Тащи сюда! Немедленно!

Через пять минут Мышкин читал:

...

Заведующему ПАО Успенской клиники

Г-ну Мышкину Д.Е.

ПРЕДПИСАНИЕ

Настоящим предписывается произвести вскрытие покойного пациента Туманова В.И. с целью постановки окончательного диагноза, а также проведения биохимических анализов.

Зам. председателя комздрава Л. Каменев

Зав. оргсектором Г. Зиновьев

Мышкин перечитал бумажку дважды и отшвырнул ее в сторону.

– А Троцкий где? – рявкнул он. – Троцкий – я тебя спрашиваю! – где? В Мексике на кладбище или в горздраве?

– Не понимаю вас, Дмитрий Евграфович, – обиделась Большая Берта. – Какой еще Троцкий?

– Тот самый! Лев Давидович! Бронштейн! С ледорубом в черепе. Товарищ Лопес Рамон Иванович он же Рамон Меркадер вогнал ему ледоруб в башку!

– Все-таки не поняла, Дмитрий Евграфович… Никакого ледоруба у меня нет.

– Ледоруба у нее нет!.. Каменев есть, Зиновьев есть. Не хватает только Троцкого. Откуда ты взяла эту филькину грамоту?

– Сказала же: родственник покойного привез. Утром. Вместе с трупом.

– И ты купилась на эту ерунду? – с нескрываемым презрением сказал Мышкин. – На Зиновьева с Троцким?

– С Каменевым, – уточнила Клементьева, совершенно сбитая с толку.

– Давай еще раз сначала: почему он здесь оказался?

Больной Туманов лечился в Петропавловской больнице четырнадцать месяцев, куда попал сразу после выхода на пенсию. Больше года! Это при том, что даже самая щедрая страховая компания оплачивает только десять койко-дней. После чего больного либо просто выбрасывают из больницы, либо заставляют платить из своего кармана.

Клементьева узнала о покойном не много, но информация оказалась интересной. Туманов был гендиректором крупного оборонного предприятия с Выборгской стороны. В начале счастливой демократической эпохи ему едва удалось спасти завод сначала от Гайдара с Чубайсом, а потом, в еще более счастливое время, от Путина с Медведевым с их модернизацией, которая означала тоже самое разворовывание остатков госимущества, но в особо крупных размерах. Туманов тоже мог бы совершенно спокойно украсть предприятие или часть его, как это делалось по всей России. Распродать уникальное оборудование, здания, станки, запасы металла, и положить в карман десять-пятнадцать миллионов долларов. Остальное разделить с заместителями, что-то отсыпать в пользу министерства обороны, которому принадлежал завод и которое возглавлял бывший торговец мебелью Сердюков. Путин назначил мебельщика специально для решения коммерческих вопросов в армии. Большего цинизма пополам с абсурдом и придумать было нельзя. Именно армия в нормальном государстве дальше всего отстоит от коммерции. Иначе это уже не армия, а огромная воровская кормушка, из которой тащат все – от офицера и генерала до президентской команды.

Но Туманов почему-то воровать не захотел. И, что еще хуже, не предусмотрел, что такие капризы в его обстоятельствах легко с рук не сходят. В самом деле: все вокруг воруют, а Туманов святее Папы римского. Кто такое стерпит? Его наглость вызвала справедливое возмущение начальников. И только одно оставалось для Мышкина непонятным: почему в итоге Туманов оказался в больнице, а не на кладбище? Или в Неве с гирей, привязанной к ногам.

Как только подошел Туманову пенсионный возраст, Сердюков немедленно, прямо в день рождения, отправил директора на вечный отдых. И пенсию персональную назначил – три недели на нее жить было можно. Четвертую нет. Получилось хорошо: не нужно и киллера нанимать. И никаких подозрений. Сам помер. От излишеств.

Еще через два дня Туманова с обширным инфарктом миокарда частная скорая помощь (государственная была, как обычно, занята) за полторы тысячи рублей отвезла в Петропавловскую больницу. Там он пробыл сначала десять дней, потом двадцать, потом четыре месяца, потом десять… Никто его из больницы не выгонял и денег не требовал. Наоборот, назначено было тщательное и комплексное обследование пациента, очень дорогое. И каждую неделю врачи у него обнаруживали новые болезни, одна другой страшнее.

Ему назначили сложный комплекс лечения, дорогого – для миллионеров. И опять чудеса – не потребовали и копейки. Туманов купался в океане внимания и заботы, чувствуя себя безмерно счастливым. Передружился со всем персоналом больницы: каждый месяц его переводили с отделения на отделение, чтобы лечить очередную болезнь.

Очень скоро персонал Петропавловской стал Туманову родной семьей. Серьезно изменились у него и взгляды на современную платную медицину и заодно – на демократию в России. За счастье, какое он нашел в Петропавловской, конечно, стоило побороться и в 91-м, и в 93-м годах. Конечно, цена счастья оказалась в целом высоковата – расчленение тысячелетнего государства и уничтожение голодом и унижением 20 миллионов сограждан. Но что поделать. Хорошее всегда дорого стоит.

Счастливчик Туманов не знал одного обстоятельства. И ему, по требованию жены, врачи об этом обстоятельстве не говорили. Его пребывание в клинике тихо, беспрекословно оплачивала жена, шестидесятилетняя дама с подкрашенной в сиреневый цвет сединой.

Сначала она продала их «министерскую» квартиру из трех комнат в сталинском доме на Московском проспекте. Сама переехала в двухкомнатную, впрочем, тоже в сталинском. Тем временем лечение мужа приняло множественный и интенсивный характер. На его многочисленные болезни медицина пошла в атаку широким фронтом.

Через полгода робко старушка поинтересовалась, улучшится когда-нибудь здоровье мужа. Врачи скрывать не стали: никогда не улучшится. Но есть шанс. Последняя надежда – чудо-лекарство последнего поколения, заграничное и, разумеется, не очень дешевое. Курс – всего пятьдесят тысяч долларов. Скромно по нынешним меркам. Нужно не меньше трех курсов.

Из сталинской двушки жена переехала в однокомнатную хрущевку. Муж прочно застрял в неврологическом отделении. Еще недавно, на других этажах, в него заталкивали, словно орехи в рождественскую индейку, чуть ли не весь справочник Машковского [42] , а в неврологии неожиданно все отменили и оставили только заграничное чудо.

Скоро пациент Туманов и его жена убедились: действительно, чудо. У него исчезли все симптомы прежних болезней. Он стал чувствовать себя замечательно, бодро и всегда был переполнен оптимизмом. Разве что в глазах появился странный стеклянный блеск и постоянно пересыхал язык – стал жестким и шершавым, как наждачная бумага. Он непрерывно пил воду. Жидкость отходила плохо. Туманов отяжелел, оплыл и обрюзг, под глазами выросли отечные мешки. Не всегда понимал, где находится, – в больнице, на своем заводе или на даче в Комарове. Жену он иногда принимал за свою секретаршу.

Потом его стала мучить и ночная жажда. Язык по-прежнему оставался вечно распухшим и невыносимо сухим, едва ворочался во рту. Пропал аппетит, есть не хотелось по нескольку дней, а то и неделями. Если, не приведи Бог, медсестры задерживались с лекарством, он поначалу вежливо беспокоился, потом стал откровенно свирепеть. На это ему и жене врачи доверительно разъясняли: чудо-препарат может иногда вызывать побочные симптомы, но ради общей победы здоровья стоит потерпеть. Тем более что результаты налицо. Врачам удалось не только избавить господина Туманова от гипертензии и остановить цирроз печени. Что там цирроз! Остановили развитие злокачественной опухоли поджелудочной железы, а потом она вообще рассосалась. Без следа. Однако принимать чудо-лекарство ему придется постоянно, до самой смерти. Зато и о смерти теперь можно не думать долгие-долгие годы, а потом вообще забыть про такую неприятность. А вот кто из больных пожадничал и отказался от чудо-препарата, тот давно на кладбище.

К исходу восьмого месяца жена Туманова переехала в коммуналку в деревянном бараке в поселке Саперный. Заболела сама, не внесла в срок очередную плату за лечение, и мужа немедленно лишили чудо-препарата. У него за несколько часов развился острый психоз, который закончился обширным геморрагическим инфарктом головного мозга.

– Значит, все-таки не очень долго мучился, бедняга, – удовлетворенно сказал Мышкин. – И все же, почему он здесь, у нас, я так и не понял.

– Вы все время не даете мне сказать! – обиделась Клементьева. – Ничего бы и не произошло, если бы…

– Подожди! – остановил ее Мышкин, взял трубку и набрал горздрав, секретаря начальника.

– Мирра Герцевна? Вас Мышкин беспокоит из Успенской. Низко кланяюсь.

– Здравствуйте, Димочка. Что могу хорошего для вас сделать? – ласково спросила секретарша.

– Знаете, Мирра Герцевна, я совсем от жизни отстал, закоснел в своем морге… Скажите, пожалуйста, у вас есть такие сотрудники м-м-м… Каменев и Зиновьев?

– Есть. Новые люди.

– А Троцкий?

– Троцкого нет, – невозмутимо ответила Мирра Герцевна. – Но ждем.

– Понимаете, тут они мне какую-то странную бумагу прислали.

– Я видела. Мне она тоже показалась странной.

– Тогда я отправлю ее обратно. Пусть сами выполняют.

– Не советую, Димочка, – мягко возразила Мирра Герцевна.

– Но это же полный бред, что они сочинили! Что, горздрав теперь филиал прокуратуры? А они – прокуроры?

– Серьезней, чем прокуроры, Димочка. Они люди Беленького.

– Вот оно… – протянул Мышкин. – Очень интересно… А кто они по основной специальности?

– Никто. Вернее, как и начальник, тоже продавцы бананов. Оба.

– Да какое они имеют право?.. – вскипел Мышкин.

– Никакого, – согласилась Мирра Герцевна. – Абсолютно никакого.

– Тогда я им… Нет! Этого я так не оставлю! – возмутился Мышкин. – Скоро придется им паковать свои шмотки и – на выход с главным арбузятником!

– Димочка, милый вы мой, – сказала мягко Мирра Герцевна. – Вы давно меня знаете?

– Сколько живу на свете. И столько же времени влюблен в вас!

– В самом деле? – вздохнула Мирра. – А я-то, скромница, полагала, что всего лишь с тех времен, когда вы у меня подрабатывали прозектором… Тем более, выслушайте мой совет. И не только выслушайте. Сделайте так, как я прошу. Моя личная просьба. Не откажете даме?

– А это опасно для жизни? – дурашливо поинтересовался Мышкин.

– Если не прислушаетесь, может быть.

– И что же вы советуете мне делать?

– Ничего, – сказала Мирра Герцевна. – Ничего не делать! Это и есть мой совет. И тем более не вступать в дискуссии и не учить начальников, как им начальствовать. Эту публику я давно ее поняла. Они признают только одно – деньги. Самая страшная сила. Она не знает логики, здравого смысла, не знает и знать не желает морали. То, что для нас с вами свято, для них – всего повод для смеха и издевательств. А вы, мой дорогой, слишком много хороших книг прочли в детстве… такой уж у вас недостаток. Димочка, я вас очень люблю и прошу, хотя бы ради меня: не становитесь у них на пути. Они вас просто переедут. Паровозом. Даже не пробуйте. Обещаете?

– Постараюсь. Спасибо, Мирра Герцевна, – уныло сказал Мышкин и положил трубку.

– Троцкого нет, – неохотно сообщил он Большой Берте. – Но остальные имеются… Едем дальше!

– И тут у Туманова вдруг объявился родственник. Племянник. Из-за границы…

– Как же: за дядиной квартирой прискакал… А квартирка-то – ку-ку! – злорадно бросил Мышкин.

– Ку-ку! – подтвердила Большая Берта. – Вся квартира ушла в Петропавловскую больницу…

– На лечение несуществующих болезней, – с удовлетворением констатировал Дмитрий Евграфович. – Продолжай.

– Племянник побежал в горздрав. Там ему кто-то шепнул, что единственное ПАО в городе, где не берут взяток, – наше.

– Так редко приходится слышать о себе правду! – растрогался Мышкин. – Но случается. Конечно, – скромно добавил он, – есть в городе еще парочка честных патологоанатомов. Все? Сюжет закончен? Тогда разбежались! Я еще могу успеть к своей негритяночке. А то она в Африку укатит без меня.

– Нет! – заявила Клементьева. – Не все.

– Что еще? Я уже ушел. Меня тут давно нет.

– Биохимия. Он весь пропитан барбитуратами. Насквозь. Как греческая губка.

– Пропитан? Чем пропитан? – не понял Мышкин. – Что-то я стал плохо слышать…

– Барбитуратами, – повторила Клементьева с упорством скифской каменной бабы. – Будто его мариновали в бочке. Только вместо маринада – барбитуровые соединения в разных немыслимых комбинациях.

И протянула ему результаты анализов.

Мышкин вырвал у нее листки и впился в них глазами. Потом отшвырнул их в сторону. Всхрапнул, как крестьянский мерин после кнута, вскочил и рысцой пробежал по комнате два круга. Тяжело свалился в свое жесткое вольтеровское кресло, обхватил голову руками и застонал:

– Что ты наделала, дубина стоеросовая… Что ты наделала!

– А что я наделала? – опешила каменная баба.

– Зачем ты влезла в это дерьмо? Зачем?!

– Не понимаю… Предписание…

– О, мама миа! – завыл Мышкин. – Кто тебя сбросил с Луны на мою несчастную голову? – он качался из стороны в сторону, как еврей на молитве. – Зачем вообще приняла этого проклятого жмура [43] ? Зачем взяла? Зачем вскрыла?!

– Но предписание… – пробормотала Клементьева.

Мышкин свирепо уставился на нее.

– Где? Где твое чертово предписание? – заорал он. – Где?!

Она наклонилась и достала бумажку из-под стола.

– Да вот же, – пролепетала Клементьева. – Вот… лежит – на бланке оно… и с печатью.

– С печатью?! – взревел Мышкин. Он схватил бумажку, смял ее в кулаке и потряс им перед носом Климентьевой. – Это? Это, по-твоему, предписание?

Он плюнул на листок с печатью, сложил его пополам. Подумал секунду, снова расправил бумажку, высморкался в нее до отказа, смял и швырнул в мусорную корзину.

– Вот и все твое предписание! – заявил он. – Там ему место. И тебе тоже!

Клементьева сначала побледнела. Потом лицо ее медленно залила багровая синюшность – ото лба вниз, словно ей на голову вылили ведро акриловой краски. Она удерживала слезы, яростно кусала губы и изо всех сил молчала.

Дмитрий Евграфович тоже затих, рот его заполнился слюной, словно перед рвотой. Тяжело перевел дух и бесконечно усталым голосом спросил:

– Ты хоть понимаешь, что отныне, именно в эту минуту твоя жизнь, и моя тоже, сумасшедшим образом изменилась? Вернее, даже в ту секунду все переменилось, когда ты согласилась принять проклятого жмура. В плохую сторону изменилась. И неизвестно теперь, выберемся мы с тобой из волчьей ямы или нет. Потому что переиграть и вернуться хотя бы на три часа назад, как ты, наверное, тоже понимаешь, невозможно.

Закусив губу добела, она кивнула.

– По закону, ты не имела никакого права принимать этот – да любой! – труп от посторонней конторы, – отчеканил Мышкин. – Горздрав не имеет права в явно криминальной, как у нас, ситуации проводить вскрытие, экспертизу или первичное дознание без участия следователя или прокурора.

Две крупные брильянтовые слезы, остро блеснув радужными искрами, скатились по круглым щекам Большой Берты и разбились о белый кафель.

Стыд уколол душу Мышкина, и он положил свою сухую от спирта руку на ее кулачок, оказавшийся не каменным, а мягким и теплым, слегка дрожащим.

– Тот козел, что за квартирой прискакал… – заговорил Дмитрий Евграфович. – Где он был раньше, мерзавец, когда его любимого дядюшку подсадили на колеса [44] и стали раздевать до кальсон? Я тебе скажу, где он был. Он надеялся, что дядя быстро дуба даст – денег-то на лечение у дяди не было, и козел, безусловно, знал об этом. Но вот в чем его оказалась ошибка. Он и допустить не мог, что для кого-то, в данном случае для дядюшкиной верной подруги, жизнь близкого человека оказалась дороже любых квартир и любых денег. И я вполне допускаю, что и племянник участвовал в деле с наркотой, был в сговоре. В противном случае, он должен был не в горздрав идти и там взятки давать за филькину грамоту. В прокуратуру ему надо было! Должно быть возбуждено уголовное дело. И только потом назначена экспертиза. И не какая-нибудь клементьевская экспертиза, цена которой грош в базарный день, а официальная, судебно-медицинская. Поняла? Разве тебя не учили в институте?

Не дождавшись ответа, он сказал:

– Судебно-медицинская. Официальная. Теперь повтори, что я сказал: какая?

– Судебно-медицинская. Официальная, – сквозь слезы и сопли выговорила Клементьева.

– Правильно. Молодец! – одобрил Мышкин. – Хорошо мыслишь, подруга. Но с опозданием. А теперь скажи мне честно – только очень честно… На сто процентов честно, потому что твое вранье я всегда вижу за два километра… Он тебе деньги предлагал?

– Предлагал, – всхлипнула Клементьева.

– Сколько?

– Три.

– Три рубля?

– Три тысячи.

– Фантиков?

– Долларов.

– А что же так мало? – искренне удивился Мышкин. – Ведь на кону миллионы. Квартирка-то – сталинская… Если преступление будет доказано в суде, он квартиру может потребовать обратно. Да еще с компенсацией ущерба.

Она тихо плакала. Мышкин терпеливо ждал. Наконец, вытерев нос, Большая Берта сказала:

– Вы не совсем правы насчет квартиры. Он сразу забрал тетку из коммуналки, перевез в собственную квартиру, и сейчас оформляет дарственную. На тетку.

– Нет, ты не пой мне песен Грузии печальной!.. Не увиливай. За что он тебе бабки давал? Что хотел за них? Что требовал? Сексуальных услуг?

Клементьева улыбнулась сквозь слезы:

– Ну, вы тоже скажете, гражданин начальник…

– Так все-таки?

– Чтоб вскрыла без очереди. И максимум данных.

– Взяла?

– Нет.

– А почему?

– Так ведь вы же не разрешаете! – она выпрямилась и открыто, с вызовом, посмотрела Мышкину в глаза.

– А если бы разрешил?

Усмехнувшись, Большая Берта отрицательно качнула головой.

– Не разрешили бы. Да я бы все равно не взяла.

– Ну и дура. Сейчас все берут. Кроме нас с тобой… А всё гордыня! Признайся, приятно отвергать гнусные предложения? А? «Я не такая!.. Я жду трамвая!»

Он замолчал и стал растирать левый мизинец руки, освобождая сердечный энергетический канал – к горлу подступила легкая, но уже знакомая опасная дурнота. Клементьева все поняла сразу:

– У меня есть валидол.

– Валидолом откупиться хочешь? Не выйдет! Спорю на ящик коньяка, что этот тип от тебя так не отстанет.

Чуть поколебавшись, Большая Берта призналась:

– Уже не отстал.

– Свидание назначил?

– Угу.

– Когда и где?

– Сегодня… в восемь, в ресторане «Ночной лев». Тут, на Васильевском.

Мышкин восхищенно стукнул себя кулаком по колену.

– Ну ты, Клементьева, блин, даешь! Это же не кабак. Ночной клуб! Безумно дорогой. И там одни бандюки собираются. Ну, может, еще их коллеги из родственной организации под названием «Единая Россия». Пойдешь?

Она вздохнула.

– Не знаю… Теперь нет, наверное.

Теперь глубоко вздохнул Дмитрий Евграфович, задержал воздух на шестьдесят секунд и медленно выдохнул, глядя вверх. Под потолком в мертвом свете энергосберегающей лампы, скрученной в стеклянную спираль, кружила мягкая ночная бабочка.

– Вот так и ты, – сказал Мышкин, указав на бабочку. – Как только что мы установили, твои результаты, согласно уголовно-процессуальному кодексу, юридически ничтожны. Он-то это понимает, твой соблазнитель?

– Да – кивнула Большая Берта. – Он знает. Ему нужно для себя. Для будущего, говорит.

– Для будущего… – кивнул Мышкин. – Задумал, значит, что-то. Потому что улики твои, несмотря на незаконный способ получения, – все равно большая ценность для некоторых наших коллег из Петропавловской больницы. Но вся гадость совсем не в этом. А в том, что ты, добровольно и по дурости, а я поневоле и по доброте сердечной, стали обладателями совершенно не нужной нам информации. Она осталась не только на бумаге, но и в наших головах. Ведь сказано: «Бойся первой мысли и первого движения души: они зачастую бывают благородными». Слышала?

– Кем сказано?

– А, – отмахнулся Мышкин. – Был двести лет назад такой французский гад и ворюга, член партии «Единая Франция», Талейраном звали…

– Бумагу можно сжечь, – продолжал размышлять Мышкин. – Но выбить информацию из наших голов можно только вместе с нашими мозгами… раз уж дело идет на миллионы. Теперь за наши с тобой жизни я не дам и рваного рубля. Ты мне вот что скажи: почему на меня все слила? Почему не на Литвака? Он же был с утра.

– Литвак с утра торчит в Петропавловской. Он и сейчас там. Он же там когда-то работал. Я и подумала, что он может оказаться лицом заинтересованным.

– Ах, вот как! – язвительно подхватил Мышкин. – Ты подумала! Поздравляю тебя с редким событием в твоей личной и профессиональной жизни. Но разве ты не подумала заодно, что я – лицо еще больше заинтересованное? Я заинтересован в том, чтобы мы с тобой остались в живых. И, по возможности, без телесных повреждений различной степени тяжести, влекущих длительное расстройство здоровья или смертельный исход.

– Так что же делать? – убито спросила большая Берта.

– Сейчас – молчать! – отрезал Мышкин. – Тишина! Хоть слово скажешь – изнасилую!

Клементьева потеплела и улыбнулась с легким кокетством.

– Ой, мужчина, вы только на словах такой смелый. А как до дела – ведь обманете, как всегда?

Он погрозил ей кулаком, закурил, откинулся в кресле и стал наблюдать за бабочкой. Она по-прежнему описывала резкие круги вокруг раскаленной лампы и вдруг коснулась ее и тут же мягким комочком медленно, кругами, упала на пол.

– То-то же, – проворчал Мышкин. – В следующий раз умнее будешь. Хотя следующего раза у тебя уже не появится.

Он стукнул кулаком по столу:

– Слушай мою команду! Иди в кабак да не опаздывай. Сейчас кавалеры не то что в мое время – по два часа ждать девчонку на свидании не будут. Там лопай, как можно больше и дороже, пей исключительно марочные коньяки, но не нажирайся, иначе погубишь всё. Нас погубишь. Так что прими, дорогая, взятку в виде ресторана на всю катушку, а козлу скажи так: дело ты сделала, но все материалы забрал шеф, то есть я, а он такая скотина, что может и не отдать – такой вот модус. Пересказать результаты ты не можешь, у тебя вообще нет памяти на документы и коньяк уже в голове… Да и вообще, без подписи шефа документы недействительны, а нести заказчику без подписи – плохая примета. Потому и не принесла. Вот видишь, и врать ничего не надо. А когда хорошенько поднапьешься, и вовсе скажи: пусть идет в прокуратуру – ведь все равно придется. А теперь давай мне все, что у тебя по этому Туманову, и вали отседова! Да и чтоб я тебя здесь никогда больше не видел с зареванной харизмой!

– Он… – робко произнесла Большая Берта. – Он сказал, что в прокуратуру никогда не пойдет.

– Это почему же?

– Говорит, у нас все законники продажные. От полицая до генерального прокурора.

– Так и сказал?

– Так и сказал.
– Что ж, здравом смысле ему не откажешь… Впрочем, нам еще лучше. Иди! То есть нет, стой! Самое главное: забудь про этого жмура все. Абсолютно все! Тогда и врать на допросе не придется. Закон не заставляет тебя все на свете помнить. Забыла – такой ответ любой прокурор примет.
Когда Клементьева убежала, оставив после себя шлейф французских духов, он полез в ящик стола к Литваку – в самый нижний и в самый дальний угол. Здесь Мышкин хранил свои ключи от спирта, справедливо рассуждая, что в таком месте Литвак точно искать их не будет. Налил в химическую реторту ровно сто граммов, опрокинул и запил квасом из холодильника – старым и уже кислым. Включил компьютер, отсканировал все клементьевские бумажки, переписал файлы на тот же компакт-диск, где хранились программы Ладочникова, и стер с винчестера не только файлы, но и их следы. Бумаги сложил на секционном столе, щелкнул зажигалкой, но поджечь не успел.

Загрохотала дверь. На пороге стоял Литвак – веселый, шустрый, сверкающий улыбкой. С ним реаниматолог Писаревский – он тоже излучал бесконечную радость. И незнакомый мужик лет сорока, с огромной, как у Фридриха Энгельса, рыжей бородой и в белом грязноватом халате. Здесь Мышкин его никогда не видел, но борода показалась знакомой – большая редкость. Где он видел рыжего, Мышкин вспомнить не успел, потому что радостный Литвак вдруг оказался рядом, резко оттолкнул Мышкина от стола и схватил документы.

– Отлично! Великолепно! Просто замечательно, – приговаривал он, разглядывая бумаги. – Везде подпись Большой Берты. Твоей визы, мосье Кошкин, здесь нет. Очень хорошо! – одобрил он. – Молодец, Полиграфыч, ты всегда был сообразительным пацаном. Не стал визировать всякий бабский бред. Даже спалить их хотел. Но ведь этим бумажкам, вообще-то, цены нет, точнее, есть и немаленькая. А ты так по-дурному… Не быть тебе, Дима, президентом России. Так и помрешь честным и нищим дураком. Божий человек, понимаете ли…

Мышкин молча пошел к своему столу и выключил компьютер. Компакт-диск Ладочникова оставался в дисководе.

– Эй, эй! – закричал Литвак. – Что так торопишься? Порнуху, небось, смотрел? Я тоже, может, хочу посмотреть голых баб.

Он подмигнул. Внезапно Писаревский и рыжий схватили кресло вместе с Мышкиным и оттащили в сторону. Рыжий, словно клещами, впился Мышкину в плечи, а Писаревский деловито и ловко коричневым скотчем примотал Мышкина к креслу. Теперь руками Мышкин пошевелить не мог. Ноги остались свободными – скотча не хватило.

Литвак включил компьютер. На мониторе появился запрос на логин и пароль. Литвак обернулся к Мышкину.

– Ну, друг наш бесценный, что я должен вписать? Диктуй.

Мышкин молчал.

– Вот ты какой! – с детской обидой протянул Литвак. – Плохой человек. Не хочешь давать доступ в систему. Пароль у тебя, конечно, сверхсекретный, год надо подбирать. Столько ждать я не могу. Но… мы тоже кое-что умеем. Гениальность твоего пароля в том… – Литвак сделал сначала печальную паузу, но потом с неожиданной радостью закончил: – В том гениальность, что никакого пароля не существует вовсе!

И он нажал на ввод. Система открылась.

– Ну, какой хакер способен подобрать пароль, которого нет? – усмехнулся Литвак. – Нет такого хакера во всем свете.

Первым делом Литвак запросил список недавних документов. Мышкин едва не застонал – как он мог забыть! Только бы компакт-диск не запустился автоматически. Правда, автозапуск Мышкин запретил, но кто знает, как поведет себя старый компьютер.

– Список есть, а где файлы? Стер, что ли? Скрыть решил от хороших людей? – огорчился Литвак.

Он дал компьютеру команду на восстановление файлов. И получил отказ.
– В два прохода, стер, конечно… Оригиналы решил спалить, а копии все-таки сделал. И где они? Куда записал? Где диск? Зачем записал? Для продажи? Или для шантажа?

– Никому твои дерьмовые файлы не нужны, – угрюмо заявил Мышкин. – Их и за копейку никто не купит. Они не имеют юридической силы.

Литвак умолк и впился взглядом в его лицо.

– Так, значит, ты решил, что товар неликвидный? – недоверчиво спросил он.

– Сам подумай: какой дурак возьмет липу? Ты, что ль? Больше она никому не нужна. Даже прокурору.

– Как знать, как знать… – покачал головой Литвак. – Говоришь, не имеют силы…. Сейчас нет, а завтра могут и поиметь.

И он отправил весь список в компьютерную корзину, потом очистил ее. Поразмыслил и дал команду на полное форматирование всех жестких дисков. В считанные секунды винчестер стал абсолютно чистым.

– На всякий случай, – будто извиняясь, пояснил Литвак. – Мало ли что там у тебя спрятано…. Может, троян какой-нибудь. А теперь точно знаешь: вирусов у тебя нет.

Он выключил компьютер, и Мышкин снова едва удержал вздох – теперь облегчения. Диск остался в приводе.

Литвак тем временем рылся у Мышкина в ящиках стола. В глубине самого нижнего обнаружил конверт с двумя дисками.

– Что здесь? – спросил он.

– Так, кино… – нехотя ответил Мышкин. – «Титаник» на английском. Да ты же видел.

– Да, хороший фильм. Только ни хрена не понять.

– Учи языки, – хмуро посоветовал Мышкин.

– Куда мне до тебя! – сказал Литвак, снова включил компьютер и тут же плюнул на пол.

– Тьфу, нахес тохес! [45] Систему-то я уничтожил! Ладно, дома посмотрю твое кино. Буду учить иностранный язык.

– Что тебе вообще надо, Женя? – тихо спросил Мышкин. – Ты не спятил случаем? Диски взял, результаты вскрытия тоже. Меня вот привязал. Зачем? Дальше что? То, что сделал со мной, не вернешь.

Литвак подошел к нему вплотную.

– Ты хочешь знать, что мне нужно? – спросил он. – Нечто очень важное. Мы с тобой друзья, так, Димон? И мне прежде всего нужно, чтоб у тебя было все в порядке – и душа, и мысли, и одежда…

– Антон Павлович Чехов! – хохотнул Писаревский.

– И одежда, – повторил Литвак. – Чтоб ты не пострадал по своей глупости или наивности.

Он кивнул рыжему. Тот взял с секционного стола скальпель и одним движением разрезал скотч на Мышкине. И тут Дмитрий Евграфович вспомнил: это же патологоанатом из Петропавловской. Он принялся срывать с себя остатки прилипшей ленты.

– Все у тебя? – мрачно спросил он Литвака. – Может, освободишь помещение?

– Сию минуточку! Сию секундочку! – весело заявил Литвак. – Я и тебя освобожу от лишних хлопот. Берите жмура! – приказал он.

Рыжий и Писаревский вошли в морг и вынесли на носилках труп Туманова. Он был уже зашит.

– Большая Берта шила, – посмотрел на шов Литвак. – Ее стежки и в Африке не перепутаешь.

– Зачем тебе покойник? – хмуро спросил Мышкин. – Ведь ответить придется за похищение.

– А кого тут похитили? Дочь Путина? Или шлюху Березовского? – удивился Литвак. – Просто покойный возвращается туда, где он помер и где ему надлежит быть. К родным пенатам, в родной морг. Ну, будь здоров, Кошкин-Мышкин, сходи в пивную. Денег дать?

И, не дождавшись ответа, двинулся за носилками. Поднявшись на три ступеньки, остановился.

– Дима, – неожиданно вполне человеческим голосом сказал Литвак. – Ты знаешь, я к тебе очень хорошо отношусь, и мое отношение, думаю, не изменится, хоть ты и сидишь в моем кресле… Знаю, знаю! Молчи! Не твоя интрига – Демидов на мне отыгрался, а ты, я знаю, не хотел, сопротивлялся и согласился тогда, когда Демидов пообещал привести к нам чужака. Так вот, дам я тебе совет на прощанье. Последний. Потому что мне кажется, мы скоро с тобой распрощаемся. В конторе грядут большие перемены. Ты полез туда, куда лезть не следует. Ты стоишь посреди минного поля. Без карты. Любой неосторожный или даже осторожный шаг – и … – он воздел руки к небесам и посмотрел на Мышкина, ожидая ответа. Однако Дмитрий Евграфович тоже ждал.

– Ходят слухи, – не выдержал паузы Литвак, – что ты стал по интернету гулять, чужими базами данных интересуешься, в том числе и закрытыми. Чужими, повторяю, не своими! За присвоение чужого знаешь, что бывает.

– Если ты про архив, то у меня приказ Демидова.

– Ordnung muss sein! Порядок должен быть! Даже в приказе, – отрезал Литвак. – Запрос – ответ – результат. Один тут наш бывший сотрудник тоже наплевал на порядок, хакера из себя изображал, крал чужую информацию. И где он? Где, спрашиваю? В могиле он. На пару с женой. Погиб в ДТП. Знаешь, – доверительно усмехнулся Литвак, – с этими хакерами почти всегда так – горят в собственных автомобилях.

– Ладочников не сгорел, – хмуро сказал Мышкин.

– Что? Что ты сказал? – Литвак даже спустился на две ступеньки. – Не сгорел? А говорили, сгорел. Дотла.

– Нет, не сгорел. Успели потушить. Он сейчас в городской судмедэкспертизе. И жена там.

Литвак постоял немного, поднялся на ступеньку, снова спустился.

– Сгорел – не сгорел, мне лично по барабану, – сказал он. – У нас с тобой другие проблемы. В том смысле, что общие. Но только ты их можешь для себя решить. Не ухудшай свое положение. Береги себя! – и хлопнул за собой железной дверью.

Когда Мышкин отодрал от себя последний обрывок скотча, зазвонил мобильник.

– Тебе еще чего надо? – устало спросил он у Клементьевой. – Дашь мне когда-нибудь покой?

– Дмитрий Евграфович. Не сердитесь, но очень важно, – по голосу Мышкин определил: уже выпила, но не больше двух рюмок.

– Что?

– Только не сердитесь… очень важно. Валерий Васильевич хочет с вами поговорить.

– Какой еще Васильевич? Не припомню такого.

– Туманов, родственник.

– Мне не о чем с ним разговаривать! – отрубил Мышкин. – Все, я пошел гулять!

– Правда, очень важно, – торопливо повторила Большая Берта. – Ну, пожалуйста! Ну… ради меня, Дмитрий Евграфович! У меня через девять месяцев день рождения. Пусть это будет мне подарок. Готова досрочно принять.

– Смотри, чтобы через девять месяцев акушеры от тебя ничего не приняли! – проворчал Мышкин. – Ладно, твоя взяла. Все вы бабы такие: на измор хороших людей берете. Запиши его мобильник. Будет возможность, позвоню.

– Поскорее бы, – попросила Клементьева. – Валерий Васильевич здесь только в командировках. Сам он в Вене живет. Почти постоянно.

– Ишь ты! В Вене!.. Ладно, скоро я там сам буду, в Вене. Может, и встретимся.

– А пораньше? Ну Димочка, миленький! Ну – ради меня!..

– Он рядом с тобой?

– Дать трубку? – обрадовалась Большая Берта.

– Ни в коем случае! Ты мне уже один подарок сегодня сделала. Моя очередь… Спроси., когда уезжает в Вену?

– Дней через пять. Квартиру на тетку оформит и уедет.
– Что-нибудь придумаем, – пообещал Мышкин.
«Будет давать деньги – возьму!» – злобно решил Дмитрий Евграфович.

17. Остров Коневец

– Ну, сколько можно, холера!..

Дмитрий Евграфович всердцах ударил кулаком по рулевому колесу, тут же взвыл и затряс кистью: больно, однако.

Уже восемнадцать минут он стоял в плотном потоке машин перед перекрестком, но красный на светофоре продолжал гореть. «Испорчен», – окончательно убедился Мышкин и дал длинный сигнал, приглашая товарищей по несчастью выдвигаться на перекресток и занимать его напором, подставляя бока наглецам, радостно проезжавшим на зеленый без очереди.

Завыли остервенело автомобили справа и слева, спереди и сзади. Колонна попыталась медленно выдвинуться, но слишком плотным оказался вражеский поток. Скоро от сплошного рева у Мышкина заломило в висках. Всего каких-то двести метров осталось до дома на проспекте Шверника, а враги бессовестно лезли на свой зеленый, и найти в их рядах брешь невозможно.

«Все, никакого смысла! Надо возвращаться», – решил Дмитрий Евграфович и тут же сообразил, что он наглухо запрессован в потоке машин. Оставалось одно: включить аварийный сигнал и бросить машину прямо на дороге. Способ парковки, конечно, хамский, но с недавних пор ставший популярным. Завезли его в Петербург весело-безжалостные и целеустремленные парни из северокавказских республик, чтобы туземное население знало, кто теперь в городе настоящий хозяин.

Так что сотни машин, теперь не только кавказских, припаркованных посреди городских магистралей и в насмешку мигающих аварийными сигналами, – картина привычная и давно никого не раздражает. Даже полицию, где руководящие посты медленно, но неотвратимо занимают земляки и родственники настоящих хозяев Петербурга. И нынче хоть труп посреди проспекта брось – публика в майбахах, бентли, хаммерах, порше и в бензотелегах попроще будет, самое большее, раздраженно плеваться, объезжая покойника, чтобы тут же о нем забыть. Своих дел полно. У полицейских тоже. И тоже своих.

Поэтому Мышкин бестрепетно включил аварийку, не торопясь, бросил взгляд на тротуар и вздрогнул. Потом отчаянно замахал руками, закричал, но в гуще автомобильного рева не услышал собственного голоса. И тогда он подобрался и в несколько огромных прыжков, на зависть любому кенгуру, оказался на тротуаре перед высокой красивой девушкой с длинными серебристо-платиновыми волосами.

– О, Господи! – испугалась она, когда у нее на пути вдруг вырос двухметровый худой субъект, сверкая очками в мощной роговой оправе.

– Вы меня напугали, гражданин, – возмутилась девушка.

– Именно этого я и добивался! – торжествуя заявил Мышкин. – Девушка, а, девушка! Разрешите с вами познакомиться. Вон видите, ради вас я даже машину бросил на дороге. Предупреждаю: если вы со мной немедленно не познакомитесь, ее угонят. Или утащат штрафстоянку. И я не смогу отвезти вас, куда прикажете!

– За кого вы меня принимаете? – девушка оскорблённо вздернула носик, почти треугольный в профиль. – Неужели вы думаете, что я знакомлюсь с мужчинами на улице?

– Никогда! – с жаром возразил Мышкин. – И в мыслях такое не допустил бы.

– А что же так? – недоверчиво прищурилась она.

– Потому что точно знаю: с такими уникальными мужчинами, как я, вы знакомитесь исключительно в пригородных электричках.

– Далеко не со всеми! – возразила она.

– А со всеми и не надо. Только с положительными. Вроде меня.

– Чистая правда. И от нее некуда деться, – вздохнула девушка, обняла обеими руками Мышкина за шею, поцеловала и спросила: – Что ты здесь делаешь, милый?

– А ты?

– Я вышла, чтоб встретить тебя.

– Неужели? – не поверил Мышкин.

– Честное слово.

– И все же не верю. Откуда ты могла знать, что я здесь?

– Я ничего не знала. И знать не могла. Да мне и не нужно знать.

– Понимаешь… – начал он, но остановился, отвернулся в сторону, снял очки, неожиданно запотевшие на жаре, и стал изо всех сил протирать их футболкой с крокодилом. – Со мной утром случился приступ безысходной грусти. Жуткий. Сплошная ипохондрия. Но все же до меня дошло: смогу вылечиться, если сделаю какую-нибудь глупость. Например, приеду и увижу тебя. Неожиданно. Без предупреждения.

Он решил не говорить о Ладочникове.

– Где же здесь глупость? – не согласилась Марина. – Напротив, мысль очень умная, хотя для тебя и редкая. – И, не отпуская его, поднялась на цыпочках и тихо сказала на ухо. – До безумия замечательно – идти, не зная куда, и страдать на ходу, потому что родного человека нет рядом именно сейчас, в эту минуту, в эту секунду… И именно в эту секунду он вдруг оказывается рядом. Чудо? Или что-то другое? Он услышал меня?

«Я едва пережил ночь, дожидаясь дня, чтоб приехать и тебя увидеть», – хотел сказать Мышкин.

– Знаешь, милый, я едва пережила ночь, едва дождалась дня, – сказала Марина. – Потому что знала: непременно и неотвратимо тебя увижу. Знал бы ты, как хотелось поскорее!..

Она говорила очень тихо, автомобильный поток ревел, как стадо мамонтов, уже на весь город, однако, Мышкин, с его наполовину глухим правым ухом, отчетливо слышал не только каждое слово Марины. Он слышал даже ее дыхание – выдох, когда говорила, и вдох перед новой фразой.

– Это… это… – начал Мышкин.

– Да, ты прав, – согласилась она. – Такие совпадения бывают очень редко.

Вдруг наступила оглушительная тишина.

– Смотри! – крикнул Мышкин, указывая на светофор.

– Что там?

– Он остановил меня именно здесь, чтобы я не разминулся с тобой. Мы встретились, и светофор тут же заработал: можно ехать. Тоже совпадение?!

Он схватил ее за руку, и они побежали к машине. Как только Мышкин запустил мотор, движение перед ним началось.

Машину Дмитрий Евграфович остановил на теневой стороне Варшавской улицы, и они прошли в Парк Победы. Единственная деревянная скамья у фонтана, окруженного прохладным облаком разноцветной водяной пыли, неожиданно оказалась свободной. Сзади над скамейкой нависал большой куст цветущего жасмина, его темно-зеленая тень смешивалась с радужной прохладой, которая тоже пахла жасмином.

Они долго смотрели на фонтанную струю. Под легким ветром она склонялась то в одну, то в другую сторону. Мышкину захотелось сказать что он не мальчик, сорок пять уже, что был женат два раза и оба неудачно, жизнь попробовал с разных сторон и давно понял, что ничего радостного ждать нет смысла. Мало того: желать себе счастья попросту опасно, потому что оно редко исполняет желания человека, даже если он и достоин, потому что всегда найдется демон, который всегда все слышит и знает, и в тот момент, когда вдруг почувствуешь себя счастливым, как накатываются беды – всегда большие и трудно переживаемые. И все равно: можно быть счастливым даже в беде. Даже во время войны…

– Знаешь, милый, – голос Марины остановил его мысль. – Я часто думаю: вот была война…

– Какая? Чеченская?

Она слегка поежилась, словно вдруг озябла.

– Нет. Чеченской войны не было. Была чеченская бойня. И она продолжается, только мы почти ничего о ней не знаем. Нет, я говорю про ту войну – святую, священную. С Гитлером…

– …Который почему-то очень стал нравиться нашим либеральным властителям дум, – вставил Мышкин. – Особенно в Прибалтике, цивилизованной до кретинизма.

– Честно говоря, я не люблю вникать в политику – дело исключительно мужское. Но тоже заметила, что они с каждым годом, действительно, любят его все больше. Особенно мои отдаленные соплеменники по отцовской линии… Та война была самой страшной. Но ведь и тогда люди все равно жили и выживали, влюблялись, женились, рожали детей, писали книги – художественные, научные. И даже издавали их. Представляешь, я недавно в Публичке видела книги, изданные во время блокады. Это же чудо. И многие были счастливы посреди океана горя, потому что запретили себе тонуть, упрямо плыли из последних сил и были уверены, что доплывут до берега. Хотя добрались немногие.

Мышкин осторожно обнял ее.

– О чем ты еще сейчас подумала?

– О том, что мне почти тридцать, что, может быть, я мало знаю жизнь и людей, но жалеть глупо, любой жизненный опыт не имеет никакого значения и смысла именно теперь, когда я встретила тебя, потому что час назад к ужасу своему поняла: вся моя жизнь внезапно упростилась и состоит из одного элемента – из тебя, и другой жизни мне не надо. Потому что посреди нескончаемого безумия и жестокости я никогда не узнала бы, где можно найти вот такую скамейку – тень, жасмин, фонтан, и радуга прикасается к лицу… Большинство обычных, нормальных людей живет всего двумя чувствами, вернее, двумя страхами: как бы не заболеть, потому что болезнь для них стала хуже смерти. И только бы ребенок не стал наркоманом, потому что каждый – именно каждый, без исключения! – русский ребенок может в любой момент стать жертвой… Еще вчера я думала, что в такое время нельзя желать для себя чего-то хорошего, просто опасно, потому что демоны всегда рядом и подстерегают на каждом шагу, они тебя видят и слышат, ловят каждое твое движение, каждое твое дыхание, и как только ты замечтаешься и подумаешь о чем-то хорошем, как они тут же подсунут тебе большую гадость.

Он слушал и ощущал, как его лицо медленно бледнеет – он хорошо знал, как это у него происходит: сначала холодеет лоб, потом щеки, потом застывают, словно на морозе, губы. «Как это? Что это? – в изумлении спрашивал он себя. И тут в мозгу всплыли слова настоятеля коневецкого монастыря. – А может быть, счастье – это просто отсутствие горя?»

– И так порой грустно… бывало. Но сегодня утром произошло нечто чрезвычайно важное, – она приложила ладонь к его щеке. – Я решила, что счастье – это просто отсутствие горя… Что такое? – встревожилась она. – Ты весь бледный. И щека похолодела.

– Наверное, оттого, что я слишком сильно тебя чувствую… Скажи, ты не замечала за собой способностей к телепатии? Умеешь читать чужие мысли?

– Чужие мысли? – удивилась она. – С чего бы это? Я простая девушка, стоматолог, не самая умная, ничего сверхъестественного. Сквозь стены ничего не вижу и чужие мысли не читаю.

– Ошибаешься! Сейчас я еще больше уверен, что ты – вовсе не простая девушка. Ведьма! Таких, как ты, надо бояться и обходить десятой дорогой.

– И ты боишься?

– Боюсь. Очень, – признался Мышкин. – Боюсь, что проснусь, открою глаза, а рядом – никого.

– Такое невозможно – проснуться и не увидеть самого себя. Ты не можешь во сне потерять часть себя самого. Я – часть тебя самого, как я могу исчезнуть? И ты – часть меня, ты уже стал мною, и я хочу – ужасно хочу, до слез и рыданий!.. – хочу навсегда быть частью тебя, но мне действительно очень страшно, потому что без одной или другой части будет не жизнь, а смерть.

– Значит, счастье – просто отсутствие горя, – повторил Мышкин. – Да.

– Ты никуда не спешишь? – вдруг спросила Марина.

– Куда мне спешить? – удивился Мышкин.

– Ты сегодня не работаешь?

– Бог ты мой! – спохватился он. – Совсем про все забыл. Конечно, работаю! Просто сбежал на полчаса. Думал, только увижу тебя и обратно.

– Может быть, пора? Я не хочу доставлять тебе даже крохотную неприятность.

– Ничего не получится: ты просто не способна доставить мне неприятность! Даже если и в самом деле будут из-за тебя неприятности, то это будут все равно радости, потому что из-за тебя могут произойти только одни радости.

– Поедем, – предложила она. – Я провожу тебя до работы.

– А потом? Домой?

– Нет, дома я не усижу – мой дом слишком далеко от тебя. Я хочу быть недалеко, знать и чувствовать, что ты близко. Вот что: зайду в Покровскую больницу. Она, кажется, недалеко от твоей клиники?

– В двух кварталах.

– Очень хорошо. Там у меня подруга работает, кардиолог. Давно ее не видела. Освободишься, меня заберешь.

– Но я могу прямо сейчас забрать… – начал Мышкин. Но Марина мягкой ладонью закрыла ему рот.

– Тихо! – шепнула она. – Скажу самое важное. Много лет я бродила по пустыне. И все эти годы умирала от жажды. Едва не умерла совсем. Когда уже не было надежды, случайно натолкнулась на колодец. Какая в нем оказалась чудесная вода… Волшебный колодец. Вода чистая, прохладная и разноцветная, как эта радуга. Теперь я боюсь уходить далеко от колодца. Понял?

– Не надо бояться. Никогда.

– Нет, надо! Всегда надо бояться! – упрямо, как ребенок, сказала Марина и даже топнула ножкой. – Надо, потому что отвернешься на секунду, отойдешь в сторону на шаг – быть беде. Песком занесет мой колодец. Теперь навсегда. Что мне тогда делать? Я ведь просто не смогу жить, понимаешь? Физически не смогу. Не только душой. Вот эта биологическая масса, – она приложила руку к груди, – эта примитивная и одновременно ужасно сложная биологическая масса, шестьдесят с лишним килограммов органики просто не выдержат всей тяжести отсутствия другой части, и будут в лепешку раздавлены пустотой. Не говори больше ничего! – попросила она. – Не надо говорить. Я и так все знаю.

– В самом деле, все?

– В самом деле, все. О тебе и обо мне. О нас.

– Что же?

– Знаю, что я тебе тоже нужна.

– Ведьма! Говорил же я!

– Не стану больше отпираться, – неожиданно и с каким-то облегчением рассмеялась Марина. – Я очень хорошенькая ведьмочка. Только большей частью я не ведаю , а чувствую . Этого, конечно, мало.

Она легонько оттолкнула его и тут же крепко обвила его шею обеими руками и прижалась лицом к его щеке. Потом вздохнула, вздрогнула. Он почувствовал, как по его щеке заскользили горячие ручейки.

– Ты плачешь? – смятенно спросил Мышкин.

– Да, – судорожно вздохнула она. – То есть, нет… – и, отстранившись, вытерла ладонью глаза.

– Но почему?

– Не знаю. Так… Испугалась.

– Что тебя так напугало?

– Что кто-то злой меня сейчас подслушивает. И уже что-то задумал.

Она снова судорожно вздохнула.

– Что-то, конечно, произойдет. Такое счастье, как у меня, не бывает бесплатным. Мне придется что-то отдать взамен. Что-то большое и важное для меня. Но я так тебя люблю, что хочется от этого плакать.

Мышкину стало не по себе. Он продолжал молча смотреть в ее глаза и видел, как из ярко-синих они становятся темными, как небо ночью, и непроницаемыми.

Она достала из сумочки батистовый платочек, аккуратно, как котенок, высморкалась и улыбнулась.

И тут он увидел у нее на груди нательный крестик – серебряный на тонкой серебряной ниточке. «Откуда он взялся? – недоуменно подумал Мышкин. – Я же его не видел – ни в «Октябрьском», ни час назад…»

– Крестик тебя удивил? Ты так часто и подолгу смотришь на мою грудь, что мог бы и заметить.

– Твоя грудь настолько прекрасна, что невозможно замечать рядом с ней еще что-либо.

– Будем считать, что ты сказал правду. Не удивляйся: я православная христианка. Мама окрестила, когда мне было четырнадцать лет. Имя мое при крещении – Мария. Мама отдала мне нательный крестик, старинный, еще от прабабушки, и сказала, что ей теперь спокойнее.

– А тебе?

– И мне стало спокойнее. Но не сразу. Только через несколько лет.

– И в церковь ходишь?

– И в церковь, и к исповеди, и к причастию.

– Ты никогда не говорила.

Марина удивилась:

– Зачем? Мне всегда казалось, что вера требует тишины. Это очень интимная вещь. Я обрела веру не сразу. Требуется большой труд.

– И…

– Что «и»? Разве у тебя не было в жизни хоть раз, хоть момент, когда ты чувствовал, что тебя ведет и помогает неведомая сила? И что она рядом с тобой?

Мышкин задумался.
– Не надо отвечать, – сказала Марина. – Мне не надо. Ты себе должен ответить и больше никому. А что до меня… – она улыбнулась, – я готова теперь ко всему! Пусть готовят любые козни, любые гадости, но и пусть знают: без тебя я умру. И сильнее моей смерти ничего быть не может, – решительно заявила она.
– Мне заехать за тобой? – спросил Мышкин, останавливаясь около Покровской больницы.

– Я могу сама прийти. Я хочу прийти к тебе прямо домой. Хочу видеть, как ты живешь.

– Более чем скромно. Берлога одинокого мужчины. Можно сказать, аскета.

– И ты не приводишь туда женщин? – прищурилась Марина. – И думаешь, я тебе поверю? Ни за что не поверю!..

– Замечательно! – расхохотался Мышкин. – Прелесть! Сказать: «Не привожу женщин» – не поверишь. Сказать: «Привожу женщин» – тоже не поверишь.

– А ты как думал? Уж таковы мы, женщины. Не знал?

– Только в романах читал, – он тяжко вздохнул. – Так уж и быть, скажу тебе правду, какой бы горькой она ни была…

– Скажи.

– Не привожу, – признался Мышкин.
– Верю. Но вечером проверю.
Они вышли из машины, и по ушам ударил истошный собачий лай, даже не лай – крики, вопли, полные страдания, почти человеческие. Оба вздрогнули.

У входа в Покровскую больницу метался пес, двухцветный «дворянин» – хвост кольцом, страшно грязный, бродячий. Он наскакивал на прохожих и кричал, испуганные люди с руганью отскакивали от него.

Мышкин вспомнил, что питерские бродячие собаки с недавних пор освоили вполне человеческое ремесло. Выбирают жертву, обычно пожилую женщину, идущую из магазина, принюхиваются к ее сумке, и, если определяют, что цель имеется, набрасываются на жертву всей стаей. Оглушительным, свирепым лаем запугивают до полусмерти, вырывают из рук сумку и мгновенно исчезают.

– Черт знает, что такое! – возмутился Мышкин. – Куда власть наша воровская смотрит! По улице не пройти. А если он, грабитель хвостатый, еще и бешеный?

– Нет, – возразила Марина. – Тут не грабеж. Тут что-то другое.

– В пивную приглашает всех подряд?

– Может, не в пивную. Но куда-то приглашает.

– Стало быть, кроме испанского языка, ты выучила еще и собачий.

– Мне не надо учить собачий. И так ясно. У него что-то случилось. Какая-то беда.

Они приблизились. Пес, увидев их, безошибочно бросился прямо к Марине, припал на землю перед ней на передние лапы и заныл, заскулил, заглядывая ей в глаза. Потом отбежал на несколько шагов. Остановился и обернулся, глядя на нее через плечо.

– Что с тобой, дружок? Что тут случилось? – спросила Марина.

Пес отбежал еще немного и снова остановился, оглядываясь. Они прибавили шагу, и он привел их за угол, к приемному покою. Как раз бригада скорой выгружала носилки с больным. Но в стороне, под бетонным пандусом, лежал другой пес, светло-шоколадный коккер-спаниель, – в кровавой луже, с разорванным брюхом, откуда наполовину вылезли кишки и валялись на земле.

– Бог ты мой! – присвистнул Мышкин.

От собаки по асфальту тянулась длинная кровавая полоса. Пес умирал, но бока еще еле заметно поднимались и опускались, и неподвижные глаза до конца не потускнели.

– Так вот оно! – сказала Марина, присев около несчастной собаки. – Он звал людей на помощь.

– Как же его? – растерянно проговорил Мышкин. – И кто?

– А машина переехала! – услышал он у себя за спиной.

В двух шагах от них стоял мальчишка с велосипедом.

– Сам видел? – спросил Мышкин.

– Переехала и даже не остановилась, – подтвердил мальчишка. – А второй, вот этот, лохматый, притащил дружка своего сюда и к врачам. Так его из приемного покоя выгнали. Палкой от швабры. И меня выгнали, а я просил у них хотя бы бинт, сам хотел перевязать. Тоже врачи называются!

– Нет, друг мой, – покачал головой Мышкин. – Это не врачи. Это скоты. Кроме того, бинтом здесь не обойтись. Его надо срочно на стол.

– Здесь где-то недалеко должна быть ветлечебница, – сказала Марина. – На семнадцатой линии, кажется.

– На семнадцатой, – подтвердил мальчишка.

– Частная? – спросил Мышкин.

– Не, – мотнул головой мальчишка. – Нормальная.
– Вы оба оставайтесь здесь – на случай, если живодеров черт принесет, а я туда сгоняю. Может, успеем…
Ветлечебница на семнадцатой была открыта, и там были даже два врача – в смотровой девушка и на регистрации – щуплый брюнет лет тридцати в нейлоновом белом халате и с нашлепкой усов под Микояна. Он выписывал рецепт старухе, прижимавшую к груди худую черную кошку в белых носочках.

– Нет, совсем нет, уважаемая! – с сильным кавказским акцентом громко говорил ветеринар старухе, которая встревожено вслушивалась, приложив ладонь к уху. – Это совсем бесплатно, какая тут работа – простую бумажку написать, да?

– Как вас зовут? – спросил Мышкин.

Ветеринар ответил не сразу. Мышкин понял: намекает, что можно и повежливей.

– Меня зовут Карен, – наконец, холодно произнес врач. – Для вас так важно?

– Очень важно. Мне больше нравится общаться с людьми, а не с функциями, пусть они даже в белых халатах. Вот что: тут неподалеку обнаружился ваш пациент. Бездомную собаку машина придавила.

– И что вы хотите?

– Послушайте, коллега! – с тихой злобой выговорил Мышкин. – Вы меня действительно не поняли или русский язык до сих пор не выучили? Чего можно хотеть с такой травмой? Не знаете? Отвечаю: врача можно хотеть. Хирурга. И очень сильно. Я понятно высказался? Или перевести на армянский?

Ветеринар покраснел, яростно поиграл желваками челюстей и даже прикрыл на несколько секунд глаза. «Йога из себя изображает, мизерабль чернозадый!» – подумал Мышкин.

– Вы сказали понятней некуда, – с еще большим холодом произнес ветеринар. – И вы угадали. Я, действительно, родился в Армении. Но живу здесь двадцать восемь лет. У меня двое детей. И я до сих полагал, что мой русский язык понять можно. Наверное, я ошибался.

Мышкин смутился и тоже покраснел: он оценил точность и изящество ответного удара.

– Извините, Карен! – проворчал он. – Не хотел вас обидеть. Взвинчен немного. И не научился управлять собой… как вы. И все же настаиваю: нужна срочная госпитализация.

– Собаке? У нас нет ургентной помощи. Только в больницах для человека есть.

– А что, собака не человек? – прорычал Дмитрий Евграфович.

– Конечно, не человек! – отрезал ветеринар. – Собака лучше человека.

– Тогда… – удивился Мышкин. – Тогда почему вы отказываетесь помочь?

– Ничего я не отказываюсь, понятно, да? Говорю, что не знаю, как ее сюда доставить. Хоть я и лицо кавказской национальности, но машины у меня нет.

– У меня есть!
– Тогда подождите пару минут, собраться надо.
Пока Мышкин ездил, Марина успела послать мальчишку в ближайший хозмаг, откуда он притащил кухонную клеенку в огромных красных цветах. Клеенку расстелили на заднем сиденье волги. Врач натянул резиновые перчатки, сверкнувшие свежим тальком, осторожно поднял пса, и, придерживая его внутренности, аккуратно положил в машину. Открыл свой чемоданчик к большим красным крестом на крышке, извлек шприц и ампулу.

– Противошоковое, – обронил он, нашел на лапе собаки тонкую, почти невидимую артерию и медленно ввел лекарство.

Мышкин и Марина переглянулись.

– Ювелирная работа, – признал Дмитрий Евграфович.

Ветеринар отмахнулся.

Когда Мышкин сел за руль, заволновался товарищ спаниеля, заскулил и ткнулся носом в ладонь Марины.

– Нельзя его бросать, – сказала она. – Смотрите, как волнуется.

– Страдает, – кивнул Карен. – Не возражаете? – спросил он Мышкина.
– Безусловно.
Пострадавшего сразу внесли в операционную. Приятель попытался юркнуть вслед за врачами, но Карен успел закрыть белую стеклянную дверь перед самым его носом. Пес тоненько заскулил, жалобно заглядывая Марине в глаза.

– Послушай, – сказала она псу. – Ты должен понять: здесь больница. Молчи, иначе тебя выгонят. И меня с тобой. И правильно сделают: мешаешь врачам работать. Правда, доктор?

– Конечно, правда! – подтвердил Карен.

Пес раздраженно зыркнул на него, потом вопросительно на Марину, проворчал что-то и с шумом залез под скамью. Устроившись там, свесил лиловый язык и с важным видом запыхтел.

– Что с ними дальше будет? – спросил Мышкин ветеринара.

– А вы не хотите взять собачку? – поднял на него глаза Карен.

Сокрушенно вздохнув, Дмитрий Евграфович развел руками.

– С детства хочу собаку. Но такая ответственность… при моем образе жизни… Ее не только кормить и выводить надо. Надо с ней общаться, разговаривать, спорить, играть, читать ей книги, петь дуэтом, учить службе, возить на природу… А я домой прихожу к ночи, а то и по нескольку дней меня нет. Вот скоро ехать в Австрию, на конгресс, это вообще на полтора месяца.

– Сейчас гостиницы есть для собак, – сказал Карен. – Удобно, такого раньше не было.

– Да, гостиницы… Зачем собаке такой хозяин, если ей всю жизнь придется провести в гостинице?

– Вы совершенно правы, коллега… Можно к вам так обращаться?

– Почту за честь.
– Ничего, что-нибудь придумаю, – сказал Карен. – В месяц я пять-шесть собак пристраиваю. Тут, правда, случай посложнее. Но разлучать их, действительно, нельзя.

– Выживет?

– Не знаю, я не хирург. Зато знаю, чем собака отличается от клеветы.

– От чего? – не понял Мышкин.

– От клеветы. От лживых обвинений.

– И чем же? – заинтересовался Мышкин.

– У собаки только девять жизней.

– Карен! – послышался из операционной недовольный женский голос. – Хватит лясы точить, наркоз давать надо!

– Бегу, Маша! – спохватился Карен. – Извините, она не только хирург, но и моя жена, а я у нее вечный ассистент. Кстати, вопрос можно?

– Один?

– Один… Вы по какой части врач?

– Я личный врач Александра Борисоглебского. Слышали про такого?

– Вместе с Невзоровым делал «600 секунд»? [46]

– Именно. Однажды на него напали, получил несколько ножевых ран, правда, не опасных. Он тогда потребовал, чтобы его госпитализировали только в нейрохирургический институт. Не по профилю, конечно, но я там работал тогда, а он заявил, что больше никому из врачей не доверяет. На следующий день газета «Смена» сообщила: «Как сказал лечащий врач Борисоглебского доктор Мышкин Дмитрий Евграфович…» и дальше чушь какая-то.

– Ничего не понимаю… – удивился Карен. – Кто такой Мышкин, я знаю. Он патологоанатом, его все знают. Он не может быть лечащим врачом.

– А пресса решила, что вполне может.

– Минуту… Так это вы и есть Дмитрий Евграфович? – воскликнул Карен.

– Отрицать бесполезно, – печально вздохнул Мышкин.

– Вот так встреча! Очень рад с вами познакомиться. Я много о вас слышал и читал ваши статьи. Спасибо.

– Но я, кажется, ничего на ветеринарные темы не писал, – удивился Мышкин.

– Так ведь и я не ветеринар. Терапевт общего профиля. Участковый врач в недавнем прошлом.

– А как сюда пришли?

– Как и другие, у кого диплом врача. Зарплаты, сами знаете, издевательские, все путинские прибавки тут же съедают инфляция и цены. Так что после его подачек, милостыни для нищих, мы становимся беднее, чем до того. Неужели он такой тупой и не понимает, что делает?

– Хуже! – сказал Мышкин. – Всё понимает. Но он человек с рыбьей кровью. Люди для него – мусор. Что есть они, что их нет, ему всё равно.

– Ну, я бы так не сказал, – покачал головой Карен. – Он же с людьми общается, что-то делает, отвечает на вопросы во время встреч с народом… в виртуальном пространстве…

– Вы, Карен, уж не обижайтесь на меня, – сказал Мышкин. – Но вы, я вижу, один из немногих наших сограждан, на кого еще действуют путинские сеансы коллективного гипноза. Манипулятор он почище Кашпировского – надо отдать ему должное. Неплохой гипнотизер.

– Не знаю, – вздохнул Карен. – Он мне нравится. Но все равно, частных больниц для богатых на всех врачей не хватает, вот и работают мои однокурсники хирурги, терапевты, акушеры, невропатологи грузчиками, таксистами, продавцами на рынках, рубщиками в мясных лавках… Мне немножко повезло. Ассистентом при ветеринаре, конечно, не очень большая удача, но все же лучше, чем в поликлинике. Главврачом здесь моя жена. Долго не хотела брать меня на работу, но решилась, в конце концов. Она у меня выдающаяся дама. Чуть что не по ней – сразу посуду бьет. Здесь пока еще ничего не разбила: значит, худо-бедно справляюсь.

– Вообще-то говоря, вы замечательно говорите по-русски, – сказал Мышкин. – Уж получше покойного Черномырдина. Помните – «здесь вам не тут»?

– Помню, – засмеялся Карен.

– Еще раз прошу извинить мое хамство и дай Бог удачи вам и вашей супруге.

– Карен! – крикнула Маша. – Последний раз говорю: прекращай лясы точить! Немедленно сюда! Еще пара минут – и можно пса не оперировать.

– Уже бегу!

– Строгая она у вас начальница, – усмехнулся Мышкин.

– Да, – согласился Карен. – Но справедливая. И животных любит. Почти так же, как меня. Даже больше.

Мышкин отвез Марину к Покровской и вернулся в клинику. И за весь день он, любитель поболтать и похохотать, произнес всего несколько слов. Большая Берта сначала побеспокоилась, вопросительно ловила его взгляд. Но не увидела в нем ничего тревожного.

– Статья идет к концу? – все же деликатно поинтересовалась она.

– Да-да, всё идет к концу. И все диссертации мира тоже, – рассеянно ответил он.

Снаружи послышался далекий собачий лай.

– Что? – вздрогнул Мышкин. – Таня, ты что-то сказала?

– Нет, – невозмутимо ответила Клементьева. – Вы меня перепутали с другим млекопитающим.

– Да, извини…

И вдруг спросил:

– Таня, а ты хорошая собака?

Но и на этот раз Большая Берта самообладания не потеряла. Подумав, ответила вполне серьезно:

– Думаю, что я больше лошадь, чем собака. Рабочая лошадь патанатомического отделения. А вы?

– Сам не знаю… Бегемот. Или жираф. До собаки или лошади мне еще расти и расти. Ты давно читала «Братьев Карамазовых»?

– Давно. Но перечитать не тянет. Не для женщин писал Достоевский.

– Скорее, не для таких, как ты. Тогда слушай. Там Достоевский говорит, что когда наступит Страшный суд (а он непременно настанет!), то человек, отягощенный непростительным количеством грехов и тяжких преступлений, предстанет перед лицом Господа, понимая свою гадостную сущность и не надеясь на снисхождение. И Бог задумается, как бы пострашней его наказать. Но тут увидит, что в правой руке человек держит «Дон Кихота», а левой он ведет в поводу лошадь, которую он, человек, за несколько тысяч лет сделал своим другом. И, увидев такое, Господь отпустит ему все смертные грехи, простит и пустит к себе…

– Помню такую фразу.

– По-моему, мысль интересная, но не совсем точная. Вернее, незаконченная.

– Хотите поправить Достоевского? – с нескрываемым уважением тихо спросила Большая Берта и широко раскрыла глаза.

– Думаешь, я способен?

– Вы способны на многое хорошее.
– Только уточнить его мысль хочу. Увидит Бог, что в руке человек держит «Дон Кихота», а рядом с ним идут лошадь и собака. И вот тогда-то Создатель простит человечество, хотя, по-моему, никакого снисхождения оно не заслуживает. Хотя бы за Аушвиц, Хиросиму и за российских демократов, которые сумели то, что удалось восемьсот лет назад только Чингисхану и его внуку Батыю.
– Мне почему-то кажется, хорошо бы нам с тобой совершить этакий зигзаг в ровной линии нашей общей жизни. На меня в последнее время плохо влияет город. Я перестаю его любить. Очень хочется плюнуть и рвануть куда-нибудь, как говорил Антон Павлович Чехов.

– Без плевков, пожалуйста.

– Хорошо, только рвануть, – послушался Мышкин. – На два-три дня.

– Надеюсь, не на Канары, Багамы, не в Куршевель, и не в Турцию.

– Еще не хватало – самое толковище и жральбище новых и старых русских бандитов, банкиров и трудящихся Кремля, – возмутился Мышкин. – Уж лучше в лепрозорий!

– В лепрозорий тоже не очень хочется. Но если тебе надо…

– Ты слышала что-нибудь про остров Коневец?

– Да, что-то слышала. Еще в школе, на уроке географии. У нас был замечательный географ. Остров Коневец – на западе Ладожского озера, на нем расположен Свято-Рождественский Коневской Божьей Матери монастырь. Мужской.

– Он так называется? – удивился Мышкин. – Я и не знал.

– Полное название. Знаешь, что-то странное все-таки происходит с нами. Минут пять назад и я подумала: как хорошо бы нам побывать на Коневце.

– У меня там настоятель знакомый. А ты почему собралась?

– И у меня там есть знакомый. Только как попасть на остров? Туристов туда не возят. Пароходы не плывут, вертолеты не летают. И в тоже время масса паломников. Ведь как-то добираются.

– Женщина! – торжественно сказал Мышкин. – Не переходи границы своей резервации! И запомни: тебе дано только одно-единственное право. А все остальное у тебя – обязанности. Вот и пользуйся, пока не отобрали.

– И какое право я заслужила?

– Заниматься исключительно женскими делами.

– Растить детей, мыть посуду, печь блины? – улыбнулась Марина. – Это право у меня могут отнять?

– Безусловно. Однако не это главное для тебя и для всех женщин.

– А что главное?

– Женские обязанности. Валить таежный лес, тянуть линии электропередач, строить дороги, мосты, укладывать рельсы, добывать уголь в шахтах и все такое… А жизнью управлять оставь мужчине.

– Оставляю! – рассмеялась Марина. – С большим удовольствием.

И стала убирать со стола.

Дмитрий Евграфович долго копался в своем потрепанном справочнике, где держал телефоны тридцатилетней давности, еще с буквами, и наконец нашел криво нацарапанное карандашом: «диффузор 732 – 20–20».

После первого же гудка в телефонной трубке он услышал:

– Мичман Сергеев!

– Ну-ка мичман, – тоном отца-командира приказал Мышкин. – Дай-ка мне быстренько монастырь, самого настоятеля!

– Есть монастырь!

В трубке пискнуло, проскрежетало, и прозвучал усталый женский голос:

– Аминь.

– Добрый вечер, Анна Васильевна, – как можно сердечнее сказал Мышкин.

– Здравствуйте, очень приятно, – с мягким малороссийским акцентом отозвалась женщина. – Мы с вами знакомы? Извините, не вспомнить.

– Доктор Мышкин из Петербурга… Дмитрий Евграфович. Давний знакомый его высокопреосвященства владыки Назария. Мы с вами тоже виделись. Правда, один раз. Лет пять назад.

– Дмитрий Евграфович… Помнится, вы не просто врач. А ученый. Патологоанатом.

– Совершенно верно! – восхитился он памятью Анны Васильевны Гребельной [47] , экономки монастыря и двоюродной сестры настоятеля.

На ней держалось все монастырское несложное, но обширное хозяйство: подворье со странноприимным домом – большой, в три этажа, бесплатной монастырской гостиницы на триста человек, прием паломников, кухня, кормежка, стирка, мастерские, огороды, коровы, куры и гуси, и даже сбор ягод и грибов и ловля рыбы.

– Хотелось бы провести у вас дня два.

– На два дня, стало быть… Вы один?

Он глянул на Марину: она мыла посуду, стараясь не звенеть в раковине.

– С супругой.

– Помнится, она тоже врач?

– Врач, – чистосердечно подтвердил Мышкин: и врать не пришлось.

– Сейчас очень много гостей. Особенно с Украины. Но все равно приезжайте, что-нибудь придумаем. Только апартаментов не обещаю.

– Даже не знаю, что означает это слово! – заверил Мышкин.

– Может быть, придется поселиться в свободной келье.

– Замечательно! Лучше любых апартаментов.

– Да, наверное. Главное, там прохладно. У нас четвертую неделю сорок пять градусов. Ночью тридцать.

– Мы и под открытым небом переночуем с радостью. Жене тоже лишь бы у вас побывать.

– Многие приезжают и сами не понимают, зачем, – вздохнула Анна Васильевна. – Только уезжая понимают. И то не все. Когда вас ждать?

– Завтра. В середине дня.

– Милости просим.

– А с владыкой поговорить можно?
– Нет. На всенощной. И придет очень усталым. Не волнуйтесь, я передам.
На Коневец путь был один и только летом – военным катером из войсковой части в бухте Владимирская. При советской власти бухта была полигоном для испытания и доводки суперсекретных подлодок-невидимок с экипажем из одного человека. В НАТО их называли «убийцами авианосцев». Малютка могла подойти к любому вражескому кораблю, взорвать его и уйти такой же незамеченной, как и пришла.

После сокрушительного разгрома СССР в 1991 году оккупационная администрация новой России получила команду доставить в распоряжение Пентагона образцы готовых и еще не собранных подлодок, а испытательную базу, которая находилась в зданиях бывшего коневецкого монастыря, уничтожить. От базы остался лишь ее береговой обломок в бухте Владимирская, бесхозный и никому не нужный, как автомобиль без мотора и шасси.
Военные ушли из монастыря очень быстро, оставив вернувшимся монахам четырех коров (братия так их и называет —» морские коровы») и терриконы металлического хлама на берегах. Время от времени на остров высаживался морской десант: командование, чтобы матросы не сошли с ума от безделья, присылало их помогать монахам обустраиваться – после семидесятилетнего перерыва.
Они добрались на машине Мышкина удивительно быстро – всего за три с половиной часа. И за десять минут до отхода катера.

Вся палуба была занята паломниками, в основном, усталыми женщинами – молодыми и пожилыми, многие с детьми. Были и мужчины – человек пять. На одного из них, парня лет двадцати, Мышкин обратил внимание сразу. Парень сидел на корме, обхватив плечи костлявыми руками, озираясь время от времени диким взглядом. Его был крупный озноб, пот с лица и шеи стекал ручьями, и Дмитрий Евграфович без труда определил, что перед ним наркоман в состоянии жестокой ломки.

– Тринадцатый за лето, – сказал Мышкину командир катера – худой малорослый капитан второго ранга с лицом, заляпанным коричневыми кляксами веснушек. – Спасаться сюда едут.

– Как? – спросила Марина. – Как они спасаются?

– Да очень просто! – охотно пояснил капитан. – С острова за наркотой не сбегаешь, и никто не привезет. Помучаются недельку, поорут, повоют, потом за любую работу хватаются, как сумасшедшие.

– Сумасшедшие и есть, – заметил Мышкин.

– Многие потом ни одной службы не пропускают и так становятся трудниками . Вольноопределяющиеся, но, ясно, без зарплаты, только за харчи и крышу над головой. Через год-два, могут стать послушниками. Если настоятель благословит. А там и постриг монашеский принимают, самые упертые.

– Да, – согласился Мышкин. – Лучший способ избавиться от дури – жить там, где наркотиков никогда не бывает. И много таких счастливчиков?

Кавторанг пожал костлявыми плечами.

– Не считал. Главное для них – пересидеть тут год-полтора. Кто уходит раньше, почти всегда опять возвращается к наркотикам.

Мышкин решил, что пора представиться.

– Саша, – в свою очередь назвался кавторанг и лихо козырнул. – Честь имею!

– Честь? – удивился Мышкин. – А по отчеству как будете?

– Да никак! – махнул рукой капитан. – Саша – и все. Честь имею! – с удовольствием повторил он.

– Вы ведь офицер? – спросил Мышкин.

Рыжий удивился:

– Не видно?

Мышкин не ответил и повернулся к Марине.

– В романе Алексея Толстого «Петр Первый» есть интересный эпизод, – неторопливо, словно на лекции, начал он. – Император уговаривает русское купечество развернуть торговлю с заграницей. И обещает купцам массу льгот и привилегий, и среди них такую мелочь: отныне писать их будут во всех бумагах с отчеством. Тут купечество бросилось на колени и завопило: «Надежа-государь! Не надо нам привилегий, отмены пошлин – ничего не надо! Только пиши нас всегда с отчеством, нас и потомков наших!»

Кавторанг хлопал рыжими ресницами и ничего не понимал.

– Для нормального русского, да любого, человека честь и самоуважение дороже богатства, – отозвалась Марина.

До рыжего медленно стало доходить. Лицо капитана окаменело, веснушки застыли, глаза превратились в голубые щелочки.

– Вообще говоря, культура и даже простая грамотность среди туземного населения колонии под названием РФ нынче ниже плинтуса. Особенно обидно не за интеллигенцию русскую, большей частью, продажную, алчную и трусливую. Это про нее товарищ Ульянов-Ленин верно заметил, что она не соль русской нации, а… ее испражнения. Нет, обидно, прежде всего, за офицерство. Вот, еще к примеру: еще при царе среди воспитанных людей в ходу такое словосочетание: «Примите, милостивый государь, мои заверения в глубочайшем к вам почтении». Так обычно заканчивали письма. Потом прижилось сокращение: «Примите и проч.»

– Вот как! – удивилась Марина. – А я-то все голову ломаю, особенно, у Чехова: «Примите и пр.» Что за «пр.» такое?

– Или такая фраза – при расставании: «Честь имею кланяться». Опять пошло сокращение. Особенно среди офицерства. Щелкнул каблуками, резко склонил голову: «Честь имею!» То есть, для меня большая честь была повидать вас, а теперь откланяться. Нынешнее малограмотное и тупое руссияньское офицерство вцепилось в словечко и рявкает направо и налево: «Честь имею!» Подразумевается: «Имею, в отличие от вас». То есть: «Я не проститутка, а честная девушка, хотя и с десятилетним стажем работы в доме терпимости».

Рыжий кавторанг Саша запыхтел, веснушки превратились в одно коричневое пятно. Он резко повернулся и двинулся к рубке, отдавая на ходу какие-то приказания матросам.

– Как тебе не стыдно! – возмутилась Марина. – За что ты его?

– За что? – недобро усмехнулся Мышкин. – Пусть спасибо скажет, что я ему харю не начистил и за борт не бросил.

– Он что-то плохое тебе сделал?

– Да. И тебе тоже. И всем русским и не русским нашим согражданам тоже. Ненавижу эту мразь, – сквозь зубы выговорил Мышкин. – Не его лично, а все их сословие. Не офицеры, а полмиллиона трусливых подонков.

– Ты хочешь сказать, когда их вышвырнули из Восточной Европы, как мусор, прямо в чистое поле целыми армиями, с семьями, детьми в палатки…

– Именно это я и хотел сказать, – перебил Мышкин. – Никто из них даже не пискнул, а ведь сплошь вооруженные люди. С пистолетами, автоматами, гранатометами. Иные ракетами управляли, на боевых самолетах летали и на ракетных крейсерах на воде и под водой с полным боекомплектом. Когда в Кремль влезла оккупационная администрация и перестала им выдавать зарплату, одни офицеры пошли по ночам вагоны разгружать, другие грабить и разбойничать, а третьи – их тысячи оказалось – дружно себя перестреляло. И вот эти-то самоубийцы омерзительнее всех, омерзительнее даже бандитов в офицерских погонах. Они не только согласились с тем, чтобы кремлевская банда приговорила их жен и детей к мучительной смерти путем медленного умерщвления голодом. Они, вышло, активно приветствовали смертные приговоры их семьям. Одобрили и даже скрепили своего рода печатями, пуская себе пули в башку. Вот не понимаю: если ты решил подохнуть и бросить на произвол судьбы свою семью и свою родину, то почему в себя надо стрелять, а не в оккупантов и их полицаев? Вот такие саши с офицерскими погонами. Офицеры без отчества. И, стало быть, без Отечества. Без чести и без совести. Но все они говорят, будто что-то там имеют.

– Легко рассуждать, глядя со стороны, из окна своей безопасной квартиры. А будь ты на его месте?

– Ну, нет! – решительно заявил Мышкин. – Это не довод – «ты на его месте»! Даже формальная логика запрещает такие доводы. Каждый сам выбирает свое место. Меня никто палкой не загонял в мединститут. Их – никто палкой не загонял в военные училища. Они выбрали простую и самую опасную профессию. Ты военный? Значит, смерть – твое ремесло и смерть – твой друг. Будь готов умереть в любую минуту, но защитить страну, своих жен и детей. За эту готовность все страны платят большие деньги. Меньше, чем врачам. Я деньги взял и беру, но честно исполняю свою работу. Они деньги взяли, еще при советской власти, большие деньги, а работу не сделали, значит, украли денежки – наши с тобой денежки. И теперь я должен жалеть воров, трусов и предателей? Они пожалели тех, кого расстрелял из пушек Ельцин? Своих сограждан? Ведь на них напал враг! Разве я впустил врага на территорию страны добровольно, даже без боя? Это я без единого выстрела открыл оккупанту ворота столицы? Они пожалели тех, кого безнаказанно убивали и продолжают убивать чеченцы среди бела дня, кого расстреливают для развлечения русские полицаи на улицах и супермаркетах? Пожалели двадцать миллионов тех, кто погиб за двадцать лет от голода, нищеты и унижений? Пожалели сотни тысяч русских детей, ставших беспризорниками или жертвами маньяков или «приемных родителей» в Америке? Они…

– Остановись. Хватит, – тихо прервала его Марина и прижала пальцы к его губам. – Не надо. На нас уже смотрят. И вообще, мы здесь по другому поводу.
Мышкин умолк и смотрел на нее диким взглядом. Его трясло.
Катер резко снизил ход, и тут раздался удар в корпус. Пассажиры хватались за поручни, за свои вещи, друг за друга. Мотор сбросил обороты и несколько раз чихнул и затих.

Мышкин поднял голову. Перед ними была пристань, сколоченная из неструганных досок, по краям кранцы – шесть старых автомобильных шин. О них-то и ударился ржавым бортом военный катер.

Паломники сдержанно и все сразу заговорили, медленно двинулись к трапу и дисциплинированно, тихой очередью выходили на берег.

Встречали катер молоденький священник в новой рясе и с медным наперсным крестом. Черные, чуть воющиеся волосы стянуты на затылке аптечной резинкой, бледное, без следа загара лицо, редкая юношеская бородка. Он ласково и чуть смущенно улыбался каждому, прищуривая сильно косящие черные глаза, и мелко крестил проходящих мимо. Рядом невысокая сильная женщина лет пятидесяти в полотняной юбке, белой кофточке без рукавов и в прозрачной косынке на роскошных русых волосах, сильно тронутых сединой.

– Анна Васильевна! – подошел к ней Мышкин. – Здравствуйте, рад вас видеть.

– О! Вот и наш доктор Мышкин! – улыбнулась женщина и крепко пожала ему руку. – Милости просим. Ваша супруга?

– Марина Михайловна, – сказал Мышкин.

– Хорошо, – сказала Анна Васильевна и перекрестила Марину. – Мы знакомы? – и, не ожидая ответа, сообщила Мышкину: – Я где-то видела этого ангела. Но не в качестве вашей супруги.

– Мне казалось, что ангелы только на небесах, – осмелел Мышкин.

– Сюда тоже залетают, – улыбнулась Анна Васильевна. – Сами видите, прилетел. – И вдруг грозно крикнула: – Ты куда вознамерился, сокол ясный?

На пристань спрыгнул кавторанг Саша. Он прижимал к груди белый полиэтиленовый пакет и озирался.

– Кто разрешил? Кто разрешил, я спрашиваю? У меня гостиница не резиновая – видишь, сколько людей?

– А я без ночевки, – робко сказал Саша.

– И что с того? Кто позволил на берег высадиться?

– Отец Назарий позволил, – он смотрел на нее честными голубыми глазами.

Монастырская экономка даже на шаг отступила. Уперев руки в бока, возмущенно обратилась к Мышкину:

– Вот видите? Видите, Дмитрий Евграфович? Да что же это такое, в конце концов! Этот отец Назарий совсем обнаглел! – и кавторанг: – Владыка тебе разрешил, а я не разрешаю. Отец Назарий в храме командует. А здесь я хозяйка.

И добавила с язвительной лаской:

– Иди, соколик, иди. Иди со своим сверточком, пока не заставила тебя развернуть. Катер вон без тебя уйдет.

Саша постоял, как оплеванный, глянул с ненавистью на Мышкина и вернулся на борт.

Анна Васильевна торжествующе оглядела берег и встретила взгляд Марины.

– Осуждаешь, – понимающе сказала экономка. – Жалко стало.

– Ему сегодня везде не везет, – ответила Марина и глянула на Мышкина.

– Знаешь ли ты, деточка, что у него в свертке? – спросила Анна Васильевна. – Не знаешь, сонечко! [48] Водка там у него. Сатана опять прислал. К нам люди спасаться приезжают, а он пить предлагает тем, кто от водки бежал. Четыре раза ловила. И каждый раз прощала. Теперь – все. Доложу командирам.

Она обернулась к священнику и крикнула сердито:

– Отец Серафим! Куда собрался? Кто разрешил? А моих гостей благословить?

Молоденький отец Серафим, уже ступивший на тропинку к монастырю, вздрогнул, зарделся, но послушно вернулся, благословил Мышкина и Марину, смущенно улыбаясь, отчего глаза его почти вылезли на переносицу.

Раздался сочный глубокий бас:

– И кого ж я тут вижу! Какие у нас гости! Редкие и долгожданные!..

К причалу торопливо спускался священник лет пятидесяти, круглолицый, загорелый, черные гладкие волосы схвачены на затылке той же аптечной резинкой, черная борода с проседью. Батюшка был толст и говорил точно, как Анна Васильевна, нараспев, смягчая по-малороссийски «л» где надо и где не надо.

– Машенька! – подошел он к Марине. – Солнышко, как хорошо, что приехала! Почему не раньше? Тысячу лет тебя не видел. Радость! Радость! – он благословил Марину, перекрестил и поцеловал в обе щеки. А она, к потрясению Мышкина, поцеловала священнику руку.

– Здравствуйте, батюшка. Каждый день собиралась к вам и только сейчас получилось, – и указала взглядом на Мышкина.

– Доктор! – радостно сказал отец Назарий. – Дорогой мой! И вы здесь. Но тоже – долго, очень долго собирались!

Пока Мышкин готовил ответ, настоятель глянул на Марину, потом на Мышкина.

– Вы вместе?

– Вместе, – робко ответил Мышкин.

– Как хорошо! – еще больше обрадовался настоятель. – Тогда, подобно болярину Льву Толстому, и я не могу молчать: вам невероятно повезло с женой, Дмитрий Евграфович. Заявляю вам на правах ее духовного отца. Прекрасная пара, Анна Васильевна! Заметили?

– Как тут не заметить! – согласилась экономка. И с упреком: – Отец Назарий! Снова этот пьянчужка. Сказал, вы ему разрешили сойти на берег. И опять он с водкой. Надоело: доложу его командирам. Завтра же.

– Нехорошо, – огорчился отец Назарий и торопливо уточнил: – Нехорошо, что опять привез! Но, может, не будем торопиться? Сами образумим. Попробуем еще раз.

– У нас с вами не получается! Сколько вы ему шансов понадавали? Он людей нам губит!

– Попробую еще раз, – примирительно сказал отец Назарий.

– Тогда всю ответственность, ваше высокопреосвященство, берите на себя!
– Возьму, возьму… – с готовностью пообещал настоятель, провожая взглядом уходящий катер. – Устраивайтесь, – сказал он Мышкину. – Будет минутка – заходите. А ты, ангел мой, непременно зайди уже сегодня. Мне много чего спросить с тебя надо…
Монах лет сорока – высокий, сутулый, с бородой войлочного цвета – отец Досифей проводил их к свободной келье. Мышкин впервые увидел монашеское жилье: четыре квадратных метра, низкий потолок и стены сплошь выложены голубем кафелем. Узкая кровать, рядом раскладушка, ниша вместо шкафа. На крошечном, словно кукольном, столике – лампа-миньон и медный подсвечник с новой свечой. Печки или батареи отопления не было.

– Здесь сейчас очень хорошо, – сказал отец Досифей. – Зимой немножко хуже.

– А как отапливаете зимой?

– Никак. Только, если кто из братьев заболеет, обогреватель ставим. А нонешней зимой пришлось буржуйки мастерить: до весны без электричества сидели. Так и непонятно до сих пор, за что нас так чубайсово ведомство наказало. Платим всегда вовремя.

– Как же вы от холода спасались? – удивился Дмитрий Евграфович.

– Молитвами. Итак, в два часа просим в трапезную. Сегодня пятница. Если что нужно, не стесняйтесь, спрашивайте у любого из братии. Да я вижу, вы с Анной Васильевной дружны. Значит, не пропадете.

– При чем тут пятница? – спросил Мышкин, когда монах ушел.

– Пост, – сказала Марина.

– Так вот какого знакомого ты хотела видеть. Отца Назария?

– Да.

– Давно его знаешь?

– Лет пять. Когда он еще в городе приход имел.

– А почему мне не сказала?

– Ты не спрашивал.

– Мда… не спрашивал. Плохо, наверное, что мы соврали и ему и экономке.

– О чем соврали? – удивилась Марина.

– Что мы – муж и жена.

– А разве мы не муж и жена? – удивилась она еще больше.

– Хм, в самом деле, – пробормотал он. – Так все просто.

– Слушай, – сказала Марина. – Нас здесь будут кормить, без денег, разумеется. Но надо помочь, я пойду на кухню.

– Я с тобой.

– Тебе там делать нечего. Ты продолжай руководить жизнью. А у женщины – свое занятие: продлевать жизнь и обеспечивать ее.

– Тут всякой жратвы я захватил. Может, отдать на кухню? Консервы, тушенка, салями…
– Конечно, пригодится.
Монастырская кухня оказалась огромной, как станция метро «Автовская». В гигантских котлах (в таких сто лет назад варили на улицах асфальт и ночевали беспризорники) булькало, пыхтело, на огромной плите скворчали сразу с десяток сковородок, в каждой с трудом вмещалось по одному огромному лещу. Старшая повариха, молодая черноглазая монахиня, с нездешним, явно кавказским, выговором, консервы одобрила:

– К зиме пригодятся. Поставьте вон там, в буфетную.

Жесткую деревяшку настоящей финской салями по четыреста рублей кило она повертела в руках и сказала:

– Такое мы не едим. Но все равно спасибо. У нас собачки есть. Обрадуются.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Мышкин. – Для собачек ничего не жалко.

Над островом разнеслись три звонких удара колокола.
– Пожалуйте в трапезную, – сказала старшая. – Ваше место – за столом владыки. Он просил вам сказать.
Трапезная оказалась огромным общим залом – не меньше ресторана «Метрополь» на Садовой, напротив Гостиного двора. Паломники сидели за огромными деревянными столами, в основном молчали, время от времени раздавались детские голоса. Послушники быстро и бесшумно разливали суп по тарелкам. Нет, с умилением принюхался Мышкин. Не суп. Уха, надо полагать, настоящая монастырская.

Настоятель тоже сидел за общим столом в окружении братии. Увидев Мышкина, отец Назарий подмигнул ему, словно заговорщику, и кивнул в сторону молодого монашка с еле пробивающейся бородкой.

– Брат Иона, – сказал ему настоятель. – Не откажи в моей смиренной просьбе: сядь поскромнее и локти не разводи по столу, потому что рядом с тобой сейчас сядет доктор Мышкин, наш гость. Он согласился разделить с нами скромный обед.

Монашек покраснел и резко сдвинулся вправо. Задел локтем свежую, только из печи, плюшку, она упала под стол и куда-то укатилась. Брат Иона побагровел и двинулся под стол, но отец Назарий его остановил.

– Пусть, оставь, собачка тебе спасибо скажет. Лови мою!

Он с изумительной точностью метнул плюшку брату Ионе.

– Жаль, – огорченно сказал настоятель. – Жаль, что в Олимпийских играх не предусмотрен такой вид спорта, как метание плюшек. Быть бы мне чемпионом мира…

Он откашлялся и под сводами зазвучал мощный бас:

– Братья и сестры! Не стесняйтесь, чем Бог послал, озеро большое рыбы хватит всем. Думаю, только что прибывшие успели сильно проголодаться. После обеда советую сходить в лес, особенно тем, кто приехал с детьми. Такой черники, брусники и даже ежевики вы нигде не найдете. Сразу предупреждаю: если кто пожелает взять ягод при отъезде домой, ради Бога, – сколько унесете. Тоже самое и с грибами. Господь особенно щедр в этом году. И жаль, если Его дары пропадут. А теперь – на молитву. Можно из-за стола не вставать, и без того тесно.

Но трое все-таки встали – молодые, и нескрываемо веселые монахи. В три голоса они начали «Отче наш», но не на древний и мрачный византийский мотив, а на простенькую и радостную мелодию. У Мышкина даже потеплело на сердце.

Через минуту он обо всем забыл. Работая ложкой, непрерывно приказывал себе: «Спокойнее. Медленнее. Еще спокойнее, еще медленнее», потому что такую уху он не пробовал даже в самых дорогих ресторанах.

Засуетились послушники с огромными сковородками, и на каждой едва умещались по два-три куска гигантских лещей.

– Голова к голове! – услышал он удовлетворенный голос настоятеля, когда послушник сгрузил ему на тарелку его порцию. – А ты, брат Иона, не стесняйся, я же вижу, ты акулу готов съесть, но скромничаешь. Сколько тебе еще осталось наколоть дров? Кубометра четыре будет?

– Восемь, ваше высокопреосвященство.

– Тогда, – печально сказал настоятель, – эту восхитительную голову я должен отдать тебе… Мне дрова не колоть.

Лещ мелькнул над головами и шлепнулся точно в тарелку брата Ионы.
– Напоминаю, дорогие мои! – сказал после обеда настоятель. – Сегодня литургию служит наш почетный и долгожданный гость – его высокопреосвященство митрополит Смоленский и Крутицкий владыка Даниил. Заходите ко мне, если будет минутка, – сказал он Мышкину.

Дмитрий Евграфович поплелся снова на кухню. Там производство не затихало. Он нашел Марину на заднем дворе. Здесь несколько женщин чистили картошку: два мешка лежали пустыми, оставалось еще восемь.

– Помочь? – тихо спросил Мышкин.

– Нет, не стоит. Лучше изучи остров и потом мне все расскажешь, – улыбнулась Марина. – Уже сейчас жду с нетерпением твои впечатления.

– А литургия?

– В пять часов. Хотелось бы, но не знаю, справимся ли. А уходить, когда другие остаются, неудобно. А ты сходи, почему-то мне кажется, что для тебя это будет кстати.

Поболтавшись по лесу, Мышкин без пяти пять был у дверей собора. Здесь, похоже, собрались все паломники, кроме трудников, но свободное место в храме было.

На входе ему неожиданно загородил путь тот самый брат Иона.

– Вы крещеный? – спросил он.

В недоумении Мышкин решил, что не понял вопроса.

– Вы о чем, уважаемый брат Иона?

– Вас крестили? – громче спросил монах. – Нательный крест на вас есть, прежде чем в храм войдете?

Оторопело Мышкин смотрел на монаха и молчал.

– Есть крестик? Покажите, – сказал брат Иона.

– Скажите, пожалуйста, – с трудом вернул себе дар речи Мышкин. – Здесь храм Божий или закрытый распределитель красной и черной икры для партийных товарищей? Или толковище «Единой России»?

– Не надо так кощунствовать, – неодобрительно покачал головой монах.

– А как надо? Как надо кощунствовать? – и, не дождавшись ответа, сказал. – Тогда я спрошу по-другому. Если бы сейчас здесь перед вами был не я, а Иисус Христос, вы пустили бы его в храм?

Теперь остекленел брат Иона.

– А вы как думаете? – наконец сказал он.

– Думаю, что не пустили бы. Потому никакого нательного или наперсного креста у Христа не было. И не могло быть. И даже его купание в реке Иордан, строго говоря, и крещением признать нельзя. Потому что ответственный за крещение Иоанн Предтеча не имел сана священнослужителя. И не было у него в руках креста, о котором вы так страстно хлопочете, потому что Христос еще не был распят.
Из собора послышался густой медовый баритон:

...

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины! Иже везде сый и все исполняяй, сокровища благих и жизни подателю. Прииди и вселися в ны и избави ны от всякие скверны. И спаси, Блаже, души наши!

Служба началась.

– Я сейчас оставлю вас в покое, – пообещал Мышкин. – Но сначала ответьте: кто захочет креститься в православную веру, если его в храм не пускают? Чего ему ждать от крещения? А если он к тому же правоверный иудей или магометанин, задумавший принять христианство? Вы его палкой погоните? – Мышкин распалялся все больше. – Тогда, молодой и не очень умный человек, я советую вам потребовать, чтобы из числа Апостолов исключили Павла, который был не только упертым иудеем, но и с неслыханной жестокостью преследовал первых христиан! – тут он обнаружил, что вот-вот перейдет на крик, остановился и грустно качнул головой. – Вы бы лучше вспомнили, что сказал на Голгофе Спаситель своему распятому соседу слева, разбойнику. На всякий случай напоминаю. «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое». Тут, конечно, Иисус должен был спросить у разбойника, где его нательный крестик. Но вместо этого Спаситель сказал: «Истинно говорю тебе, нынче же будешь со Мною в раю». Так что вам, мой юный пастырь, надо пойти в телохранители к Абрамовичу: такой талант пропадает!

Мышкин демонстративно высморкался в два пальца, сплюнул и снова побрел в лес.

К собору он вернулся в половине восьмого. Служба кончилась, медленно выходили люди – умиротворенные, с просветленными и даже счастливыми лицами, некоторые со следами слез на глазах. Марины не было.

Мышкин нашел ее, где и оставил – уставшую, но в хорошем настроении.

– Был на литургии? Наверное, нелегко отстоять два часа с непривычки? Зато потом хорошо на душе, правда?

– Правда, правда… – проворчал Мышкин.

Она внимательно смотрела в его лицо.

– Ты не был на службе. Тебя что-то обеспокоило или расстроило. Да?

– И да, и нет… – промямлил он. – Просто мне позвонили. Надо срочно на работу.

– Когда?

– Завтра с утра. А лучше уже сегодня.

– Сегодня катера уже не будет. Завтра в десять.

– Значит, в десять. Когда за тобой приехать?

– Не нужно специально приезжать. К тому же я хотела бы побыть дня три-четыре.

– Я заберу тебя. Советую не забывать, что я гусар-одиночка с мотором и поэтому не упускай момента эксплуатировать меня самым безбожным образом.

– Безбожным не хочу! – засмеялась Марина. – Но у меня есть своя.

– Какая? Ровер? Ягуар?

– Обычная корейская мыльница, нексия. Иногда Литвак на ней ездит. Если мне не надо.

– Не знал, что у Литвака есть права.

– У него нет прав. Да он и пьян почти все время. Нанимает водителя. Получается дешевле такси.

– Не жалко?

– Нисколько. Нам на свадьбу подарили. Оформлена на меня, но не могу же я запретить ему. Да и берет он ее очень редко. Он пришлет ее с сюда кем-нибудь. Так уже бывало. Зайдем к настоятелю попрощаться?

– Конечно!

На стук в дверь они услышали:

– Аминь!

Келья владыки Назария оказалась чуть больше монашеской – за счет второй, смежной комнаты. Увидев Мышкина, он встал, положил мягкую легкую руку ему на голову, благословляя, а Марину поцеловал в лоб. И подмигнул в сторону самовара на столе.

– Заждался вас.

В соседней комнате говорила Анна Васильевна:

– Сережа, я прекрасно понимаю, что сан твой требует уважения, невзирая на личность. Но именно потому, что ты сын мне, я не считаю, что у тебя здесь есть какие-то привилегии – пусть даже в обращении. Наоборот, я просто обязана быть к тебе строже, чем к братии или паломникам. Очень, хочу, чтобы ты меня понял.

– Мамочка, – послышался бархатный голос отца Серафима. – Я все прекрасно понимаю, не волнуйся, и давай больше не будем на эту тему…

– Стынет самовар, – подал голос настоятель.

На пороге показался отец Серафим. Увидев Мышкина и Марину, он покраснел, отчего его глаза и вовсе сошлись на переносице. Марина перекрестилась.

Когда последняя чашка была выпита, Мышкин сказал:

– Давно хочу, ваше высокопреосвященство, задать вам вопрос, да боюсь показаться бестактным.

– Недавно я слышал от кого-то, – лукаво прищурился владыка, – что не бывает глупых вопросов. Бывают глупые ответы.

– Глупые – да, но бестактные хуже…

– Я весь внимание.

– Мы ведь с вами коллеги, то есть, я хочу сказать, что вы кандидат наук, докторскую писали… И не могу понять, как могут уживаться в одном человеке наука и религия.

– Им не надо уживаться, – ответил владыка. – Они существуют себе рядом, вполне мирно, хорошо дополняют друг друга. Вы помните теорию академика Опарина о зарождении жизни на Земле?

– Разумеется. Сначала на Земле, то есть в мировом океане возник так называемый «первобытный бульон» – вирусы, простейшие, дальше эволюционное развитие и, в конце концов, мы получили Ломоносова, Льва Толстого, Менделеева…

– И мне тоже казалось, что теория вполне удовлетворительная. Пока я не глянул впервые в электронный микроскоп. И понял: без Создателя не обошлось. Ведь что самое трудное и уязвимое в рассуждениях об эволюционном пути развития? Неувстранимое противоречие: предполагается, что слепая эволюция не есть цепь случайностей, а проявляется в закономерностях . А коли так, то выходит, она наполнена смыслом. А где смысл, там творчество. Но слепой случай творить не может по определению. И если есть замысел, творчество, то есть и Творец. Посмотрите в окно.

Мышкин посмотрел в окно. Он увидел на берегу кучу железного лома чуть не до неба.

– Еще не все успели прибрать, – словно извиняясь, сказала Анна Васильевна. – Было в двадцать раз больше.

– Вы можете себе представить, чтобы из этого металла когда-нибудь, пусть через миллион лет, а главное, вдруг сам собой вдруг появился стратегический бомбардировщик?

Мышкин усмехнулся, но ответа не нашел и перевел на другое. Заговорил о том, что он хоть и атеист, но в храм иногда ходит отдохнуть душой, однако, с каждым разом все реже. Раздражают придирки служек.

– А недавно, представляете, – пожаловался он, – у меня потребовали пропуск – нательный крестик. И не пустили.

– Где? Кто? – возмутился настоятель.

– Неужели священнослужитель? – не поверила Анна Васильевна. – Если так, то это был просто негодяй, а не служитель… прости меня, Господи, за мои слова!..

– У нас? – огорченно спросил отец Серафим.

– Нет-нет! – торопливо сказал Мышкин. – Совсем в другом месте!

– Боюсь, что все-таки у нас, – покачал головой владыка Назарий. – Кто же он, паршивец этакий?
Врать Мышкину не хотелось, и он торопливо попрощался.
Уехал он отвратительном настроении.

18. Погром

Подъехав к служебной стоянке, Мышкин неожиданно обнаружил, что его персональное место занято. Там стоял незнакомый форд – белый, с какой-то надписью по бокам и роскошной мигалкой. Дмитрий Евграфович рассвирепел:

– Сволочь депутатская! Мало того, что вы, суки демократические, государство себе в карман положили. Ты еще и мое законное место захапал!

Он подошел к форду и ударил ногой по левому переднему колесу. Машина вздрогнула, но смолчала. Мышкин разъярился еще больше. «Даже сигнализацию, гад, не поставил. Неприкосновенность у него! А у меня вот – нет».

Обошел машину и ударил по правому колесу. Форд молчал.

Ладно, черт с ним. Но прежде чем уйти, Дмитрий Евграфович щедро, от души, плюнул на лобовое стекло автомобиля.

Внезапно машина исторгла истошный рев и скрежет. Замигали фары и подфарники, завертелась огромная корзина сине-красного спецсигнала. Тут-то Мышкин и обнаружил, что на боку форда написано «полиция».

Сохраняя достоинство, Мышкин неторопливо направился к своей волге, еще медленнее вырулил и со скоростью черепахи загнал машину в узкий переулок, куда выходила пожарная дверь патанатомического отделения.

Он поставил волгу прямо напротив входа. Вышел, запер машину и обнаружил: что-то странное витало в воздухе. Принюхался. Запах очень знакомый, только не к месту.

И только подойдя к двери клиники, понял: густо пахнет водкой.

– Какая скотина бутылку с водкой разбила? – пробормотал он.

– Это не водка, доктор! – услышал он сзади.

За ним шел Литвак, усмехаясь, как ни в чем не бывало. Будто несколько дней назад никто Мышкина не привязывал скотчем к креслу. Он протянул Мышкину руку, и Дмитрий Евграфович смалодушничал – пожал ее.

– Привет, академик! – сказал он. – А что?

– Сейчас сам увидишь, – загадочно сказал Литвак. – Не соскучишься.

У входа в ПАО Мышкин остановился, как вкопанный. Мощная дверь из сейфовой стали была вырвана из коробки и висела на одной петле. Из замка торчал сломанный ключ.

Только он протянул к нему руку, как прямо в ухо ему кто-то гаркнул:

– Не трогать!

Мышкин отскочил. И только сейчас увидел в стороне Клементьеву и Клюкина. Рядом с ними – незнакомый полицай в огромной, величиной с полевой аэродром, форменной фураге.

– Нельзя трогать, – внушительно повторил полицейский. – До экспертов ничего нельзя.

Клюкин кивнул на сорванную дверь.

– Такие дела, Полиграфыч, – вздохнул он. – Не иначе Кинг-Конг нас посетил.

Клементьева сочувственно посмотрела на Мышкина и строго сказала полицаю:

– Наш заведующий – профессор Дмитрий Евграфович Мышкин.

– Оперуполномоченный старший лейтенант Зыбин! – отозвался полицейский. И добавил, словно извиняясь. – Такое правило.

– Разумеется, – сухо ответил Мышкин и погрозил кулаком Клементьевой за «профессора». – Но мне все-таки надо посмотреть. Срочно.

– Вместе и посмотрим, – пообещал Зыбин. – Чуть позже.

Из дверного проёма медленно вытекал мощный спиртовый дух. Так пахнет в бродильном цехе ликеро-водочного завода. Издалека Мышкин хорошо видел драгоценную алюминиевую флягу. Она валялась на боку, крышка сорвана. Вокруг лужа. «Минут через сорок высохнет… – отметил Мышкин. – А это что?!»

Весь пол сверкал и переливался разноцветными искрами – кто-то рассыпал полмешка алмазов. Мышкин подошел к порогу, вытянул шею изо всех сил, присмотрелся, потом резко выпрямился, плюнул и тихо выругался.

– Что? – встревожился полицай. – Что-то увидели?

Мышкин не ответил.

– Там труп? – спросил Зыбин.

– Кто пришел первым? – осведомился Мышкин.

– Я, – дисциплинированно ответила Большая Берта.

– Заходила внутрь?

– Нет, Дмитрий Евграфович. Сразу вызвала милицию.

– Не входила? Точно?

– Разумеется, – с легким удивлением ответила Клементьева. – Точнее не бывает.

– Что значит «разумеется»? – рявкнул Мышкин.

– Не понимаю вас, – растерялась Большая Берта.

– Кто там еще был? Кто из вас заходил туда?! – заорал Мышкин.

– Никто не заходил, – обиделась Клементьева. – Ни Толя, ни Евгений Моисеевич.

– А чтоб вас всех черт побрал! – сказал Мышкин и, раздувая ноздри, полез в карман за сигаретами.

– Что там увидели? – снова спросил Зыбин. – Труп? Убили кого?

– Убили! – мрачно подтвердил Мышкин. – Меня убили.

Через полчаса появился дознаватель – девица лет тридцати, рослая, крашенная под лисий хвост. Отлично пригнанный мундир майора полиции убийственно выделял все сексуальные выпуклости. «Голая она была бы совсем не соблазнительной», – решил Мышкин. На лице майорша носила маску оскорбленной невинности.

«Харизма еще та! – оценил Мышкин. – Видно, ей пообещали, что изнасилуют прямо в морге, а потом вдруг отказали».

Еще полтора часа ждали, пока эксперт, приехавший с майоршей, измажет черным порошком дверные ручки, медель, водопроводные краны, даже ручку слива на унитазе и перенесет на пленку отпечатки пальцев. Отпечатков не оказалось. Никаких. Даже в туалете. «Где-то я с подобным уже сталкивался. Совсем недавно…» – мрачно подумал Мышкин.

Потом майорша битых два часа оставляла протокол осмотра. Но Мышкин ничего не видел вокруг и не слышал. Он не отводил глаз от стеклянных крошек: так теперь выглядела его докторская диссертация, ее первичный материал – срезы, препараты… Результаты пятилетней упорной ежедневной работы.

Под секционным столом Мышкин разглядел уцелевшее предметное стекло, стал на четвереньки и полез за ним.

– Стоять! – крикнула девица. – Ничего не лапать!

От неожиданности Мышкин выпрямился, сдавленно вскрикнул и вылез, прижимая ладонью ушибленный затылок.

– Вы! – с ненавистью набросилась майорша на оперативника. – Проследить за порядком не можете? Уснули? Или с похмелья?

– Я всех предупредил, товарищ майор, – вежливо сказал Зыбин.

– Это мое, – сказал Мышкин и снова полез под стол.

– Наручники тебе надеть? – пригрозила майорша.

– Мой препарат! – упрямо повторил Дмитрий Евграфович. – И ничей больше.

– Ничего твоего здесь нет! – отрезала полицейская девица. – Никаких личных вещей. Здесь есть только улики.

Мышкин неторопливо вылез, осторожно отряхивая с колен радужную пыль.

– Извините, мадам, – пробормотал он. – Вы, конечно, правы.

Рыжая пристально посмотрел на него и вдруг произнесла с неожиданным сочувствием:

– Что тут поделать, профессор. Можно сказать, стихийное бедствие. Непреодолимая сила.

– Но зачем? Кому понадобились мои стекла? – недоумевал Мышкин. – Они нужны только мне. Никаких секретов, на базар не вынесешь, ЦРУ не купит. Бред какой-то…

– Вот и подумайте, – предложила майорша. – Потому что я собираюсь вам задать точно такие же вопросы.

Она устроилась за столом Мышкина и положила перед собой бланки протокола допроса.

– Да спирта, бездельники, нажрались, вот и на подвиги потянуло! Колотили все подряд, – предположил оперативник. – Дмитрий Евграфович, – повернулся он к Мышкину. – Можете сказать, сколько спирта украли?

– Нет. Для начала надо знать хотя бы, сколько разлили. Это же спирт. Быстро испаряется.

– С какой скоростью? – спросил Зыбин.

Мышкин посмотрел на потолок и сказал от балды:

– Пятьсот-шестьсот граммов в час. В зависимости от площади испарения.

– Следовательно, – предположил оперативник, – если знать приблизительно время совершения преступления, можно установить, сколько испарилось. Потом вычесть испарившееся из вчерашнего объема спирта и таким образом установить, сколько украдено. Можно?

Мышкин удивился, но на всякий случай согласился:

– Можно. Теоретически.

– Как вы считаете, профессор, – спросила рыжая, – от кого или откуда преступники могли узнать о нахождении здесь больших запасов спирта?

Дмитрий Евграфович удивился.

– Да откуда угодно! Из книг, из телевизора. И пингвины знают, что в любом морге всегда есть спирт. В больших объемах.

– Ну да, – согласился полицай. – Знает или не знает, а догадаться каждый может.

Явился Литвак и сел на угол стола Мышкина.

– Все стекла переколотили? – посочувствовал он.

– Всё, – хмуро ответил Мышкин. – Надо все теперь заново.

– Все стекла здесь держал? Я бы дома у себя хранил. Надежнее.

– Все здесь.

– Так-таки все?

Мышкин только плюнул на пол.

Литвак наклонился к Мышкину и сказал шепотом.

– Не пойму, гражданин начальник Дмитрий. Ты мне решил мозги прокомпостировать или страдаешь выпадением памяти?

Мышкин поднял брови и ждал пояснения.

– А ведь ты, Дима, наврал Барсуку. Служебный подлог, можно сказать, совершил, – усмехался Литвак.

Мышки молча смотрел на него немигающим взглядом.

– Ты главному сказал, что не вскрывал бабушку русской демократии, – напомнил Литвак. – И Сукину сбрехал. Прямо в глаза.

– Ты про Салье?

– Про нее, сердечную.

– Разве я ее вскрывал? – удивился Мышкин.

– А разве нет? Все видели, как ты делал срезы. Пять или шесть штук.

– Восемь, – уточнил Мышкин. – А теперь ты мне ответь…

– Ну?

– Говорят, ты по профессии патологоанатом. Или врут?

– Ты о чем? – осведомился Литвак.

– С каких пор местная трепанация считается вскрытием?

– Это как посмотреть… – уклончиво ответил Литвак. – Конечно, не на сто процентов, но все-таки вскрытие. И эти стекла, с контрабандой, тоже разбили?

Мышкин вздрогнул и рывком открыл нижний ящик стола. Сунул в него руку и с облегчением перевел дух.

Из ящика он извлек пергаментный конверт и высыпал на стол предметные стекла с теми самыми нелегальными срезами. Пересчитал.

– Эти здесь… – пробормотал он. – Все восемь. Весь криминал. Вот и все, что осталось на докторскую. Могу продать. Или так отдать.

– Давай! – обрадовался Литвак.

Тут не выдержала Клементьева.

– Женя! – возмутилась она. – Тебе не стыдно? Как ты можешь? В такой момент?

– А что «момент»? – удивился Литвак. – И спросить нельзя? Тем более по теме.

– Некрасиво, – поджала губы Большая Берта.

Тем временем Мышкин сложил стекла в конверт, заклеил его скотчем, сунул в ящик и запер на ключ.

И как раз рыжая майорша объявила:

– На сегодня всё. Ждите повестки на допрос. Всё? – спросила она у Зыбина.

– Вроде бы.

Она указала пальцем под стол.

– Вот еще улика.

Зыбин наклонился, взял из-под стола уцелевшее предметное стекло и уложил в отдельный полиэтиленовый пакетик.

– Вещественное доказательство, – пояснил он Мышкину. – Там могут быть отпечатки.

– Вернете?

– Посмотрим по ходу следствия, – ответила ему майорша. – Вам сейчас стекло нужно?

Мышкин вздохнул:

– Не нужно, – печально сказал Мышкин. – И, может быть, уже никогда не понадобится.

Зазвонил местный телефон. Трубку снял Клюкин.

– Да, – сказал он. – Он здесь. Хорошо.

Положил трубку и сказал Мышкину:
– Барсук проголодался. Велел тебя пригнать. К столу. Ох, как жрать хочет! Давненько, говорит, не пробовал свежей человечины.
В приемной пусто, значит, Эсмеральда ушла навсегда. Потоптавшись у автомата с бахилами, Дмитрий Евграфович подумал и не стал обуваться. «Да пошел ты к черту! – сказал он главврачу. – В следующий раз прикажешь в операционных масках приходить!»

Главврач встретил его кисло-брезгливой гримасой. «Ну, давай, начинай свои репрессалии! Только по-быстрому!.. А это что еще за тип? Малюта Скуратов, надо думать».

Рядом с Мышкиным сидел седоусый мужик запенсионного возраста в черной саржевой куртке и таких же брюках. На его нагрудном кармане Мышкин с трудом разобрал желтыми буквами: «security». «Идиоты! И этот туда же – секьюрити, мерчандайзеры, менеджеры, логисты, хипстеры, флешмобы… Но харя знакомая». И тут же вспомнил: три года назад этот мужик приходил по вызову к нему в квартиру травить крыс.

– Докладывайте, господин Мышкин! – мрачно приказал Демидов.

«Ого! Кажется, иду на повышение. Точно: из потерпевшего сейчас стану налетчиком…» И в двух словах рассказал то, что уже знала вся клиника.

– Всё? – помолчав, спросил главврач.

– Всё, что мне известно, – осторожно сказал Мышкин.

– В таком случае… – начал Демидов.

– Нет, не всё! – вдруг рубанул крысолов-security и вцепился взглядом в Мышкина. – Не всё! – повторил он с вызовом.

Демидов недовольно поерзал в кресле.

– Видишь, кажется, Сергей Иванович тоже хочет тебя спросить, – буркнул он.

– А кто это такой – Сергей Иванович? – удивился Мышкин. – Я с ним не знаком. Но догадываюсь. Он, конечно, посол государства Ватикан в Питере. А ведь еще вчера был простой крысолов с Васильевского острова.

Лицо усача слегка раздулось и побагровело.

– Ну-ну, – примирительно сказал Демидов. – Придержи лошадей, Дмитрий!

Крысолов ткнул пальцем Мышкину чуть ли не в глаз.

– Такая дисциплина? – спросил он у главврача. – Цирк, а не дисциплина.

– Это я виноват, – ответил ему главврач. – Не представил вас друг другу. Коллега Мышкин, перед вами Сергей Иванович Кухарчук, новый заместитель начальника службы безопасности нашей клиники. И мой заместитель тоже.

– В самом деле? – поднял брови Мышкин. – Тогда мне полный… конец.

И повернулся к Демидову:

– Мне на выход с вещами?

– Не торопись. Всё в свое время, даже немного позже, – успокоил главврач. – Спрашивайте, Сергей Иванович! – предложил он. – Все, что нужно, спрашивайте. Может быть, оставить вас вдвоем?

– Я боюсь! – дрожащим голосом произнес Мышкин. – Не уходите!

Демидов вопросительно глянул на Кухарчука. Тот не шевельнулся.

– Хорошо, останусь, – объявил главврач. – Может, окажусь полезным.

– Много у вас вопросов? Все про наше горе? – спросил Мышкин охранника.

Кухарчук открыл рот, но Мышкин его опередил:

– Вы сами-то на месте происшествия были?

– Вы меня… – начал Кухарчук.

– Зачем вам это вообще надо? – опять не дал ему сказать Мышкин.

– Я сейчас… – снова попытался бывший крысолов.

– А у вас ордер на арест есть? – с угрозой осведомился Дмитрий Евграфович.

– Сергей Сергеевич! – возмутился Кухарчук. – Вы только посмо…

– А разрешение суда допрашивать некомбатантов, то есть мирных граждан? Где оно? – не унимался Мышкин.

– Да что же это?.. – приподнялся Кухарчук.

– Тихо, Мышкин! – прикрикнул Демидов. – Заткни фонтан.

– «Господин Мышкин»! – с язвой поправил начальника Дмитрий Евграфович.

– Ты у меня до гражданина договоришься! – пригрозил главврач. – Сергей Иванович… – предложил он.

Сергей Иванович вытащил из нагрудного кармана «security» листок, сложенный вчетверо, развернул и, отставив его от себя подальше, на вытянутой руке, откашлялся.

– Вопрос первый, – внушительно начал он. – С какой целью была проведена инсценировка взлома и кражи в патанатомическом отделении?

– Инсценировка… чего? – приложил Мышкин ладонь к уху. – Не слышу.

– Взлома, – повторил Кухарчук. – И кражи.

– Рекомендую спросить у того, кто этот взлом организовал или инсценировал! – посоветовал Мышкин.

– Не хотите, значит… чистосердечно… – отметил крысолов. – Тогда зайдем с другой стороны.

– Только имейте в виду, я не педераст! – предупредил Мышкин. – И никому не позволю с другой стороны!

Кухарчук замолчал, выпучил глаза. Продолжил.

– Какого объема достиг перерасход спирта во вверенном вам отделении?

Мышкин вопросительно посмотрел на главврача.

– Отвечай по-человечески, Дима, – сказал Демидов. – Не сокращай нам жизнь своими еврейскими штучками.

– Хорошо, отвечу, – послушно пообещал Мышкин. – Но только в конце квартала. Или года.

– Это почему же? – вытаращился Кухарчук.

Ответил Демидов:

– Я понимаю Дмитрия Евграфовича. Надо все подсчитать, вывести баланс. В самом деле, сразу не получится.

– Тогда по-такому спрошу, – согласился Кухарчук. – Какая на сегодняшний день недостача у вашего спирта?

Мышкин насупился, потом тяжело и злобно задышал, заскрипел зубами – максимально ясно дал понять, что оскорблен смертельно. И спросил клокочущим от ярости голосом:

– В свое время отвечу и на этот ваш идиотский вопрос, Сергей Иванович. Приходите ко мне в конце квартала, налью вам стаканчик, и мы с вами запишем его в недостачу.

– Никто меня никогда не подкупил! – приосанился Сергей Иванович.

– Ну что ж, надо когда-то начинать. В конце квартала и начнем. Я буду вас подкупать, а вы мне продаваться.

– Не паясничай! – снова одернул главврач. – Продолжайте, Сергей Иванович.

Сергей Иванович глянул в бумажку:

– Сколько килограммов спирта вы и ваши подчиненные, а также соучастники унесли вчера в ночь якобы ограбления?

– Сколько килограммов? – переспросил Мышкин, посмотрел на потолок и долго беззвучно зашевелил губами, подсчитывая. – Многовато. Килограммов пятьсот. Позавчера. А вчера – ничего. Что там уносить? Ничего не осталось.

– Совсем другое дело! – удовлетворенно сказал Кухарчук. – Сразу бы так. Надо под протокол. А вы, Сергей Сергеевич, – свидетель. Как бы не вышло потом отказа от дачи показаний.

Еще раз старательно оскорбившись, Мышкин вскочил и отшвырнул в сторону стул.

– Да кто ты такой?! – взревел он. («Слюной надо было брызнуть, – запоздало упрекнул себя Дмитрий Евграфович. – И злости маловато»). – Ты что – прокурор? Ты Карла дель Понте? Загримировалась под крысолова с Васильевского острова? Смотрите все на неё – усы приклеила!

И указал пальцем на Кухарчука. Тот обалдело схватился за свои усы.

– Она-то, Карла, хоть и сука паскудная, – продолжил Мышкин, – но все-таки прокурорша и имеет право допрашивать. Сергей Сергеевич! – попросил он главного. – Снимите с него штаны. Надо проверить для блага закона, Карла он или все-таки Карл? И куда он девал кораллы? И где кларнет?

У Демидова по щекам текли слезы: он задыхался от смеха.

– Но если, – угрожающе зазвенел голос Мышкина, – если государственная экспертиза, которую я по закону имею право проводить, установит, что ты – не Карла, то будешь арестован за присвоение чужих властных полномочий. И получишь пять лет трудовых лагерей. В подарок рабочему классу.

– Да что это такое, Сергей Сергеевич? – взвыл Кухарчук. – Скажите ему!..

Главврач с трудом успокоился и вытер глаза.

– Не обращайте внимания, Сергей Иванович. Он так шутит. Понимаете ли, Дмитрий Евграфович к нам из цирка работать пришел.

И, пригнувшись к Кухарчуку, сказал доверительно:

– Он и меня иной раз разыгрывает. И я ничего не могу. Даже уволить его не могу! – пожаловался он.

– Почему не можете?

– Во-первых, нет такой статьи в законе. Во-вторых, где же я себе бесплатного клоуна найду? В цирке Чинизелли таких теперь не делают. Разве что самородок попадется. Вы, Сергей Иванович, оставьте мне свои вопросы, я сам господина Мышкина поспрашиваю, а ответы переправлю вам. Вы не против?

– Никак нет, – поспешно согласился Кухарчук.

«Понял, скотина, что Барсук тебя выручил, харю помог сохранить, – злобно отметил Мышкин. – Мог бы и спасибо сказать».

– Разрешите идти? – Кухарчук встал и поддернул свои негнущиеся черные брюки.
– Идите, идите. Будьте здоровы. Всегда.
– Это был твой последний спектакль, – предупредил главврач. – Меру надо знать. Ты даже не заметил, что сию минуту нажил себе лишнего врага. А я, благодаря тебе, – недоброжелателя и, возможно, доносчика. Соображаешь?

– Но, Сергей Сергеевич…

– Не услышал вопроса?

– Соображаю, – уныло ответил Мышкин. – Но…

– Никаких «но»! Теперь твоя задача сделать из него если не друга, то хотя бы лояльного знакомого по работе. Считай, что это приказ. Как понял?

– Я понял, Сергей Сергеевич, что клоун вам в клинике не нужен. Но зачем вам кретин?

– Дима, Дима… – вздохнул Демидов. – Правду говорит, что от глупости нет лекарства, кроме гильотины. Ты же слышал – он мой заместитель. Заместитель главного врача!

– Тогда почему ваш заместитель не исполняет своих служебных обязанностей? Ведь это он должен был предотвратить возможность взлома. Он этого не сделал.

– Продолжаю: зама по безопасности я себе не подбираю. Подбирает фонд. Скажу больше… – он остановился и склонил голову, прислушиваясь. – Глянь-ка в приемную – есть там кто?

Мышкин заглянул и в приемную и в коридор.

– Никого.

– Учти: говорю сугубо секретно, – продолжил Демидов. – Дубина Кухарчук – всего лишь резиновая подсадная утка. На самом деле, не он обеспечивает безопасность в клинике в широком смысле – в таком широком, что я даже не знаю, в каком.

– А кто?

– И этого не знаю, – ответил Демидов. – Наш начальник охраны – второй Маркус Вольф [49] . Я его никогда не видел. Но общался с ним по телефону – целых три раза за пять лет.

– Не может быть! Так не бывает.

– Ты, Дима, хочешь сказать, что я тебе вру? Тогда зачем?

– Нет-нет, не хочу, – отступил Мышкин. – Но очень уж как-то непривычно. И непонятно – мы же не ракеты в операционной делаем! Какая тут секретность?

– Повторяю: того требует безопасность клиники в самом широком смысле.

– То есть, у нас имеется свое гестапо. И свой Мюллер. Мюллер-невидимка… И все-таки, что охранять с таким бешеным ресурсом? Покойников? Спирт?

– Полтора месяца назад я уволил невропатолога Сечкина и его любовницу – операционную медсестру Кадымбекову.

– Помню, – сказал Мышкин – Потрясающей красоты азиатка. Так никто и не знает, за что. Можно узнать?

– Нельзя.

– Тогда зачем сказали?

– Ладно, передумал… – вздохнул Демидов. – Тебе полезно узнать. Они наркотики воровали. На пару. Сечкин прошлой весной стал ездить на кабриолете «ланчия». Видел?

– Нет.

– Никто не видел. Он не выставлялся. Чтоб не было лишних вопросов.

– Сообразительный, – с уважением признал Мышкин. – И много украли?

– Тысяч на двести.

– Нет, не сообразительный, – отступил Мышкин. – Рисковать из-за такой ерунды?

– Двести тысяч долларов – ерунда? – не согласился профессор. – Они и дальше продолжали бы конспирировать. Но сработало, как ты выразился, наше гестапо. Быстро, бесшумно. А главное, эффективно.

– Утопили обоих? Или закопали живыми?

– Не валяй дурака! Я их просто уволил.

– Тогда не понимаю! – искренне удивился Мышкин. – Столько людей погубили, скоты! Надо было довести их до тюрьмы. А так, по закону, выходит, что вы сообщник.

– Правильно! – с сарказмом согласился Демидов. – Довести до суда и погубить репутацию клиники!.. Не просто все, Дима. За правдой погонишься, себя же в яму и столкнешь.

– Не просто, – согласился Мышкин.

– И еще неизвестно, какой вышел бы приговор.

– Точно! Наши правоохранители любят преступников больше, чем их жертв. И что, Сечкин и Кадымбекова так и гуляют?

Демидов помедлил, но все-таки сказал:

– Только между нами… Для начала охрана убедила их вернуть двести тысяч клинике.

– Вернули?

– Не сразу, но вернули. Потом заставили выплатить штраф. Миллион долларов на двоих.
– Неужели заплатили? – не поверил Мышкин. И добавил неуверенно. – Так ведь тоже незаконно…

– С этих денег, уважаемый ты наш папа римский, который святее ватиканского, я всему персоналу, от уборщицы до главврача, выдал новогоднюю премию! Каждому по четыре месячных оклада. Всем понравилось. Но если тебе не понравилось – верни деньги!

Мышкин смущенно затряс головой: нет, понравилось.

– Правда, для этого Сечкину пришлось пересесть на битые «жигули», – кисло добавил главврач. – А Кадымбекова продала квартиру на Крестовском острове.

– Да… И как им теперь?

– А никак, – сказал Демидов. – Через полгода Сечкин почему-то умер, хотя здоров был, как бык. Внезапная остановка сердца.

– Внезапная… – похолодел Мышкин. – Что ж, понятно: хлопоты, огорчения, деньги отдавать надо. А Кадымбекова?

– Тоже не повезло. Попала под поезд метро. Прямо в центре города, на станции «Гостиный двор».

– Нервы… – прошелестел Дмитрий Евграфович.

– Может, и нервы, – согласился Демидов. – Но были слухи, что ее кто-то толкнул под поезд. Случайно.

– Случайно? – тихо переспросил Мышкин. Он почувствовал, как на голове у него приподнялись волосы и по скальпу пошел мороз.

– Еще отметь, – не ответил Демодов. – Особая задача нашей гестаповской охраны – обеспечить личную безопасность всего персонала. Не только в клинике, но и за воротами. В том числе и по домам.

– Значит, все-таки тотальная слежка! А я не верил…

– Доктора Зубкова [50] помнишь? – спросил Демидов. – Из нейрохирургического института?

– Такое не забудешь!

Смерть одного их ярчайших нейрохирургов России потрясла тогда многих. Он был зверски зарублен топором в подъезде собственного дома.

– Убийство так и не раскрыто, – сказал Демидов. – А мог бы жить, если бы работал у нас. Да, частная медицина обогатила многих наших коллег. Есть даже миллионеры. Но уже немало погубила. И погубит еще больше. Потому что наша профессия передвинулась в зону повышенного риска. Так что лучше пусть гестапо и слежка, чем топор бандита или мстителя.

– Мстителя? – удивился Мышкин. – При чем тут месть? Кто может мстить врачу?

– Так ведь не всех вылечиваем. А деньги берем! Любой человек хочет за свои деньги получить результат.

– И когда это кончится? – тоскливо спросил Мышкин. – Когда вернется нормальная человеческая жизнь? Спокойно учиться, работать, растить детей, лечить больных и не трястись от страха круглые сутки…

– Когда-нибудь. Но вернется. Резня только будет большая. Покруче, чем в начале советской власти.

– Полностью разделяю ваш оптимизм! – заявил Мышкин. – Бог даст – так и будет: покруче.

– А толку? Как там у Некрасова: «Только вот жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

Когда он вернулся, Клементьева сидела за электронным микроскопом, Клюкин вскрывал очередного покойника.

– Литвак? – тихо спросил Мышкин у Большой Берты.

– Понятия не имею.

– Ты надолго закопалась?

– Вам нужен микроскоп?

– Скажу, когда понадобится.

Он взял стул и подсел к Большой Берте.

– Ты тоже думаешь, что простая кража?

– Думаю, да. Хулиганы… Нажрались до скотского состояния, больше пролили, чем выпили.

– До скотского? – переспросил Мышкин. – Конечно, могли. И отключились потом, да?

– Как рабочая гипотеза, – уточнила Клементьева.

– Почему же ты их не застала? Ты должна была их застать здесь! После скотской выпивки, да ректификата прямо из бочки – вволю! – неизбежно наступает, как всем нам хорошо известно из экспериментов на самих себе, интоксикация и вслед за ней – глубокий продолжительный сон. Иногда с потерей сознания, элементами бреда и галлюцинаций.

– Могли и раньше очнуться. Все индивидуально.

– Индивидуально, – согласился Мышкин. – Пришли в себя и вылили весь спирт на пол? Ничего себе не взяли. Даже на похмелюгу.

– Действительно, – задумалась Большая Берта. – Из-за стакана спирта ломать такую дверь… Или даже двух…

– Ее только взрывом можно вышибить! Дверь не ломали. Нашим ключом спокойно открыли, сняли дверь с петель, обломок ключа демонстративно оставили в замке. Вот он.

Мышкин достал из кармана халата обломок. Он успел его вытащить до майорши.

– Наш ключ, – повторил он. – Всегда открывал и закрывал нормально. Зачем ломать?

– Чтобы следователь решил: ключ посторонний, – уверенно заявила Клементьева.

– Умница! Тогда что им на самом деле здесь понадобилось? – спросил Мышкин.

Она быстро оглянулась вокруг и сказала испуганным шепотом:

– Кажется, я тоже понимаю…

– Ты слышала: я демонстративно сообщил всем только о срезах Салье. О других знаешь только ты и Толя. Предупреди его, чтоб не ляпнул вдруг.

– Сейчас сказать?

Ответить он не успел. Раздался металлический грохот, потом глухой удар.

Мышкин и Клементьева вскочили одновременно.

Стальная дверь, висевшая на одной петле в ожидании плотника, лежала на каменных ступеньках. На полу растянулся во весь рост Литвак. Из рассеченного лба стекала на пол темно-красная струйка.

– Что вытворяешь, сволочь! – воскликнул Мышкин, едва удерживаясь, чтоб не врезать Литваку ногой в пах. – Ты же губишь всех нас, а себя – первого!

Одно веко Литвака медленно приподнялось, показав черный глаз, залитый пьяной слизью.

– Не-не боись! – хрипло вытолкнул из себя Литвак. – С-с-о м-мной н-не пропадешь…

– Уже пропал, скотина! Как ты сумел нажраться за полчаса?

Ответа он не услышал. Литвак аккуратно и доверчиво, как ребенок, свернулся на холодном полу, положил обе ладони под щеку и захрапел.

Дмитрий Евграфович толкнул ногой Литвака в мягкий, расслабленный бок.

– Вставай, сионист хренов!

Сионист не отозвался. Мышкин сбегал в морг, бросил там на пол старый матрас и, как оьычно, схватил Литвака за ноги и потащил по кафельному полу. Литвак вдруг зарычал, стал отчаянно брыкаться, но глаз не открывал.

– А чтоб тебя дождь намочил! – вырвалось у Клементьевой.

– Спокойно, барышня! – бодро заявил Мышкин. – Хватай его за руки.

Вдвоем они втащили Литвака на его привычное место – у порога морга.

– Внимание! – сказал Мышкин. – Раз, два – бросаем!

Литвак шлепнулся, каак лягушка, на матрац, но не проснулся. Спокойно перевернулся набок и снова принял позу эмбриона.

– Да, – сказал Мышкин, запирая морг на ключ. – Был бы трезвым, позвоночник сломал бы, когда с лестницы летел. Или насмерть.

– Ну, положим, трезвым он не упал бы, – отозвалась Большая Берта. – Он действительно пьян? Вы уверены?

Дмитрий Евграфович почесал в затылке.

– Кости целы – значит, пьян.

– Между прочим, не успела сказать: когда вы были у главврача, он прямо с ножом к горлу пристал. Требовал сказать, остались какие-нибудь ваши стекла еще где-нибудь.

– И ты?..

– Сказала, что больше ничего не осталось.

Мышкин дико всхрапнул.

– Дура! – завопил он. – Под монастырь меня подвела!

– Как это – под монастырь?.. – опешила Большая Берта.

– Откуда тебе знать, сколько у меня было и сколько осталось стекол! Ты просто не можешь этого знать! Изначально! Потому что, согласно твоей брехне, ты могла видеть только два стекла. Боже милосердный! – простонал Мышкин. – За что мне такое наказание?.. Учишь вас, бестолковых, учишь, как надо врать, и все напрасно!

Клементьева всхлипнула и отвернулась.

Мышкину стало жаль ее. Он осторожно обнял Клементьеву за плечи.

– Ну, не сердись, Тань… Виноват, совсем истериком стал.

Она тихо заплакала. Мышкин достал носовой платок и бережно вытер ей слезы.

– Больше не повторится, – пообещал он. – Гадом буду!
Клементьева не ответила. Слегка дернула плечом и гордо пошла к своему микроскопу.
Весь день Мышкин набирал номер телефона Марины – каждые полчаса, но без толку.

19. Как заключают сделку с правосудием

С большим трудом Мышкин заставил себя уснуть к половине третьего. Но через пять минут его разбудил мобильник.

Он нашарил под кроватью очки и, шатаясь из стороны в сторону, побрел на кухню. Трубка верещала из кейса.

На дисплее появилось изображение необычайно красивой женщины. Но только портрет ее слегка портила синяя борода, которую Мышкин пририсовал своей бывшей жене. И персональный рингтон ей выделил, какого нет ни у одного жителя планеты Земля.

Прозвучало вступление к неаполитанской песенке из «Лебединого озера» гениального композитора Петра Ильича Чайковского. И женское меццо-сопрано проникновенно исполнило:

Девки спорили на даче,

У кого … лохмаче.

Оказалася лохмаче

У хозяйки этой дачи!

– Ты хоть знаешь, что я иногда сплю? – недовольно спросил Мышкин.

– Ты шляешься по ночам, а не спишь! – отрезала Регина. – А ведь тебе не двадцать лет. Неужели до сих пор не дошло?

– Увы! Так что я могу для тебя сделать? – грустно вздохнул Мышкин.

– Ты уже все сделал, мерзавец! Какая же я дура, что не вернула после развода свою фамилию! Всё – рухнула моя репутация! Ты хоть соображаешь, что твои пакости задевают всех, кто имеет несчастье быть с тобой знакомым?

– Подожди, подожди! – забеспокоился Мышкин. – Притормози. А теперь объясни четко и популярно, кто тебя укусил. Или что там у тебя…

– Укусил? – возмутилась Регина. – Еще острить вздумал. Насильник! Маньяк проклятый! Жаль, что нет смертной казни, и такие негодяи, как ты, дышат одним воздухом с нормальными людьми. И со своими жертвами!

Мышкин не поверил своим ушам.

– Насильник? – переспросил он и свистнул. – Вона как! Вижу, мой рейтинг пошел вверх. Вот радость-то!

– Ягненка из себя строишь? Поздно, мерзавец, поздно!

– Неужели все бывшие жены такие же садистки? И что я тебе такого сделал? Если не считать развода и того факта, что тебе осталась квартира моих родителей, а я доживаю свой век над конюшней, где жила еще прабабушка.

На самом деле, в его доме при царе была каретная, а не конюшня. Однако конским навозом на лестничных клетках попахивало до сих пор, хоть и очень слабо.

– Теперь у тебя будет другая квартира. С решеткой! – пообещала Регина.

– Да объяснишь ты, наконец, черт бы тебя побрал!.. – взорвался Мышкин.

– Та девушка, Марина, дочь нашего профессора Шатрова, которую ты изнасиловал в поезде, набралась смелости и написала заявление в прокуратуру. Не побоялась твоих угроз. Понял, чудовище?

Минут пятнадцать Мышкин переваривал услышанное. Наконец вздохнул и спросил устало:

– Откуда ты взяла этот бред? Сама изобретаешь или сошла с ума, безнадежно?

– Если информация из ФСБ – бред, то с ума сошел ты. Короче, мой Андрей, по сердечной простоте своей, хотел тебя предупредить еще вчера. Думай, ищи адвоката или…

– Да пошла ты к черту, идиотка! – зарычал Мышкин и отключил связь.

Он стоял оглушенный, совершенно ничего не понимая. Окончательно спятила баба. Такого она еще не вытворяла. Но он скоро нашел объяснение.

Регина была энергетическим вампиром. И частенько подпитывалась, доводя Мышкина до белого каления.

В тишине квартиры раздраженно прокаркала ворона – три раза. И после каждого «каррр!» раздавался медный бой. Так теперь отмечала время кукушка в часах на кухне. Еще недавно она куковала, как и двадцать лет назад, – звонко, спокойно, может быть, немного задумчиво. Но как только на город обрушилась жара, кукушка неожиданно закаркала – хрипло и злобно. Как Ворона, которой где-то Бог послал кусочек сыра второй раз, а Лиса и этот у нее выдурила.

Мышкин утверждал, что и второй раз Лисица подошла к делу творчески. Она не хвалила Ворону, не просила спеть, а задала только один, но зловещий вопрос: «За кого голосовать будешь, растяпа, – за Путина или Медведева? Отвечай, если не хочешь, чтоб тебя обвинили в экстремизме!» – «За Медведева!», – с перепугу каркнула Ворона. Когда же Лисица с сыром скрылась, старая дура грустно подумала: «А если бы я сказала: «За Путина»? Что изменилось бы?»

Тишину разорвал дверной звонок – длинный и требовательный.

«Принес же черт! В такое время! Кого?»

В глазок Мышкин увидел двух полицейских – офицера, среднего роста, с гигантской форменной фурагой в руке, и сержанта, двухметрового громилу, этот был без фураги. В тусклом свете лестничного фонаря отсвечивала его бритая башка, вся в неровных шишках.

Мышкин осторожно вложил запор цепочки в гнездо и бесшумно задвинул тяжелый стальной засов.

– А хозяин-то проснулся, – послышался из-за двери сиплый бас сержанта.

– В чем дело? – грубо спросил Мышкин. – Кого?

– Здравствуйте! – вежливо произнес капитан. – Мышкин Дмитрий Евграфович здесь проживает?

– Вам-то что? Кто такие?

– Полиция.

– Я не вызывал полицию! Да еще в такую рань. С ума еще не сошел.

– По-вашему, мы только к сумасшедшим ездим? Я капитан Денежкин Геннадий Степанович. Со мной сержант Бандера. Да, рановато мы… По мне – так вообще никуда не ездить по ночам, а пить чай в дежурной части. Дело, стало быть, важное и срочное. В ваших интересах, – добавил он. – Иначе бы не стали бы вас тревожить.

– Тревожить! – фыркнул Мышкин. – Слова-то какие выучили. Интеллигенты.

За дверью послышался долгий вздох. Нет, конечно, не бандиты. Перед нападением так устало не вздыхают.

– Откуда мне знать, что вы не налетчики? – на всякий случай уточнил Мышкин.

– А вы в глазок посмотрите, – посоветовал полицейский.

– Очень хорошо! – одобрил Мышкин – Смотрю в глазок – и получаю пулю точно в глаз!

– Это вы прямь как в кино! Да вот мое удостоверение, служебное. Можете смотреть и не бояться. Оно не стреляет, честное слово.

– Честное, говорите?

В глазок Мышкин крупно увидел раскрытую узкую книжечку, мутное пятно фотографии, подпись – длинную неразборчивую, но очень кудрявую, и государственного двуглавого петуха в фиолетовом кружке. «Эх, давно надо было широкоугольник поставить на дверь, а то ведь высунешь башку, а по ней со стороны – топором!» – подумал Мышкин.

– Откроете? – медленно убрал книжку Денежкин.

– Сначала скажите, где ксиву купили! – потребовал Мышкин. – На Сенном рынке? Или на Кузнечном? Хочу такую же.

Он видел в глазок, как полицейские переглянулись, разглядел даже, что Денежкин криво усмехнулся.

– Тогда что вы хотите? – спросил капитан.

– Это я должен вас спросить, что вы хотите! – возмутился Дмитрий Евграфович. – Вламываетесь среди ночи, стаскиваете с кровати законопослушных граждан, суете под нос неизвестно что и не знаете, что я могу хотеть после этого!

Все равно придется открыть.

– Я хочу, – четко, как на утренней врачебной конференции, произнес Мышкин, – чтобы вы назвали мне своего начальника – фамилию, имя, отчество, звание, а также отделение и телефон дежурной части. А я посмотрю, совпадет ли все с моим справочником по ГУВД. Служебным справочником, между прочим! Не слишком велико мое желание?

– Нисколько! Совсем скромное желание, – сразу согласился Денежкин. – Звоните прямо дежурному по городу: 278-19-45. Назовитесь, адрес, и он вам скажет сразу, кого к вам направили. И номера удостоверений назовет.

Телефон был верный, Мышкин знал номер, поэтому, ворча под нос проклятия, отодвинул засов, отпер замок. Цепочку снимать не спешил. Через приоткрытую дверь стал рассматривать полицейских – хмурого капитана Денежника и двухметрового сержанта Бандеру – громилу, который равнодушно изучал щербатую эмалевую дощечку с номером соседней квартиры. Наконец, Денежкин не выдержал:

– Ладно, мы уходим. Но открыть – в ваших интересах. Придется вам потом своими ногами побегать. Так что вам резон – поверить.

– Я должен вам поверить! – фыркнул Мышкин. – Полиция заботится о моих интересах! Что там у вас произошло?

– Где?

– Да где еще – в ментовке вашей или как у вас там сейчас, у господ полицейских, называется!.. Дустом, что ли, всех ваших оборотней в погонах повытравили?

– А вы как думаете? – поинтересовался Денежкин.

– Думаю, что не всех.

– Нам уходить?

– Нет, – вздохнул Мышкин и снял цепочку. – После такого вопроса как не поверить, что вы пришли меня спасать. Коль скоро готовы сейчас же отказаться от спасения…

– Может, и так, – согласился капитан Денежкин.

– Пошли на кухню.

Они расселись вокруг крошечного круглого стола.

– Но сначала вопросы задаю я! – заявил Мышкин. – Жрать хотите, мужики? Могу сделать кофе. Настоящий. Сыр есть и колбаса.

Громила оживился, но тут же сник, услышав ответ начальника:

– В другое бы время. Спасибо. Надо ехать. Начальство ждет.

– Куда?

– В ГУВД. На Литейный.

– Я так и не понял: это что такое? Арест?

– Даже не задержание! – заверил Денежкин.

– А что?

– Приглашение. И просьба. Мы приглашаем вас, то есть, предлагаем, по вашей собственной инициативе и добровольно, проехать с нами. Дело очень срочное. Оно касается вас лично. Следователь очень просит вас к нему приехать. Прямо сейчас. Добровольно и самостоятельно. А мы с сержантом окажем вам бесплатную транспортную услугу – машина во дворе.

– Слушайте, мужики! По-человечески сказать не можете, зачем я вам?

Полицейские переглянулись.

– Не имею полной информации. А если б и была, не имею права разглашать. – медленно произнес Денежкин. – Поэтому я вам не скажу, а вы, соответственно, сейчас ничего не услышите.

Он переглянулся с сержантом.

– Ладно… Я ничего вам сейчас не скажу, а вы ничего не услышите… Вам известна гражданка Шатрова?

– Какая еще Шатрова? – удивился Мышкин. – Откуда взялась? Что ей надо от меня?

– Ей уже ничего не надо, – ответил Денежкин.

Громила мотнул бритой башкой:

– «Ничего теперь не надо ей, никого теперь не жаль!» – бухнул он. – И кранты!

Что-то дикое показалось Мышкину в неожиданном цитировании романса Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном».

– И коньяка «хеннеси» тоже не надо, – добавил жути капитан.

– При чем тут «хеннеси»? – встревожился Мышкин.

– Да ни при чем, – ответил капитан. – Просто к слову пришлось. Я его и не пробовал никогда. А вы?

Мышкин не ответил. Он уставился неподвижным взглядом на большой морской термометр на стене. Красный спиртовой столбик застыл у цифры 36.

– Вы про какую Шатрову?.. – наконец, тихо спросил он.

– Шатрова Марина Михайловна, проспект Шверника, дом шесть, квартира восемнадцать.

– И что Марина Михайловна? – голос Мышкин дрогнул.

– Уже ничего, – ответил капитан. – И вы, очевидно, были последним, кто ее видел перед смертью.

– Да что вы такое несете? – ошарашено произнес Мышкин. – Какая такая смерть? Кто умер?

– Вы не расслышали?

– Не расслышал! И не понял! При чем тут Шатрова?

– При том, что Шатрова Марина Михайловна убита.

– Вы с ума сошли! – крикнул Дмитрий Евграфович. – Это невозможно! Она не может умереть!

Идет расследование, возбуждено дело, – сочувственно вздохнул капитан. – Следствию нужна ваша помощь. Так что же, Дмитрий Евграфович? Поедем?

Мышкин не шевельнулся.

– Да не расстраивайтесь так заранее, – сказал капитан. – Конечно, неожиданно. Такое происходит всегда неожиданно. Все мы думаем: такое с кем угодно может случиться, только не с нами.

Мышкин окаменело молчал.

– Знаете, давайте не будем торопиться с переживаниями, – предложил капитан. – Ведь еще не факт, что убийство. Очень много неясностей. Следствие рассчитывает на вашу помощь. Да и у нас ошибки всякие бывают. Даже большие. Сами понимаете: наша служба и опасна, и трудна. Бывает, человек вроде тот, а адрес или год рождения – не тот. Или отчество другое. Начинаешь разбираться, а потом выясняется, зря людей тревожили.

Мышкин поднялся, достал из буфета валерьянку и вылил в рюмку весь флакон. Выпил одним глотком, запил из-под крана.

– Вот тут у нас арестовали одного парня, – продолжил Денежкин. – По фамилии Кошкин. Он, понимаете, захватил в собственность ночной клуб с подпольной рулеткой. Казино – незаконное, в подвале, дверь железная. Охрана – сплошь бывший ОМОН. И два страшных пса – доберманы. В общем, солидная была точка, серьезные люди туда ходили. Прокурор, вице-губернатор, два генерала полиции, главный смотрящий от воров в законе и даже очень известный киллер. Самое интересное, что хозяином казино был папаша того парня, Кошкина. Короче, захват чужого бизнеса. По-научному, значит, «рейдерство». Представляете? Кто-то несколько лет ишачил, делал фирму, ни сна, ни отдыха. А когда баксы закапали, приходит отморозок и говорит: «Было твое – стало мое!» Так он, Кошкин, не только бизнес украл у родного папаши, он своего родителя еще и завалил двумя выстрелами из глока.

– Из вальтера, – влез сержант Бандера.

– Субординация! – прикрикнул капитан Денежкин. – Старшего по званию перебиваешь. Сколько учить? Тут тебе не воровская сходка, сержант Бандера, а господин Мышкин – не вор в законе. Понял-нет?

Сержант растопырил пальцы веером.

– Поня́л, гражданин начальник! Поня́л.

– Значит, из глока папашу погасил двумя выстрелами, потом его секретаршу, которая папаше секс делала после работы. Потом еще и главбуха – до кучи. В общем, взяли, убийцу, упаковали и в СИЗО на Литейный. Он – в несознанку: дескать, ничего не знаю, ничего не видел, папаша мой вообще в другом городе живет, к тому же два года как помер. Прессовали мужика полтора месяца. Упрямый оказался. Потом стал постепенно признаваться, пошел на сотрудничество со следствием, расследование пошло, как по маслу. Обвинительное заключение готово, Кошкин ознакомился, все подписал… Суд через два дня. Как вдруг буквально за пять минут до процесса следователь случайно обнаружил, что им не Кошкин был нужен, а Кишкин! В буквочке ошибка, в одной буквочке! Представляете, Дмитрий Евграфович? Надо выпускать Кошкина. А как тут выпустишь? Много уже наработали. В общем, совершил Кошкин попытку к бегству. И прямо в СИЗО, не отходя от кассы, получил девять грамм в затылок.

– А Кишкин? – машинально спросил Дмитрий Евграфович.

– А что Кишкин? – пожал плечами капитан. – Гуляет. До сих пор ищут. Так что всякое бывает! Вы не волнуйтесь заранее.

Мышкин съежился на стуле.

– Да не переживай, брателло! – сержант Бандера приятельски похлопал Мышкина по плечу.

Сочувственно-угрожающие байки капитана Денежкина Мышкин мог еще вытерпеть, но не лапу Бандеры.

– Никуда я не поеду! – он вскочил. – Никуда! Или несите постановление суда.

Громила дернулся, но капитан жестом остановил его.

– Совершенно справедливое требование, – согласился Денежкин. – Только вот все судьи сейчас спят. Надо ждать до утра. А зачем? Я ж вам русским языком сказал: никакого ареста, привода, никаких мер пресечения. Вы добровольно с нами согласились ехать.

– Не поеду! – отрезал Мышкин, тяжело дыша.

Денежкин удивился.

– Смотри-ка, сержант Бандера! – весело заговорил он. – Он что – псих? Или пыльным мешком из-за угла двинутый? Ты, что ли, его мешком из-за угла шарахнул? Признавайся, если не хочешь, чтоб тебя до ефрейтора понизили!

– Не-е-е, – обиделся Бандера. – Он сам себя.

– Наверное, ты все-таки прав, сержант. С ним надо ухо востро. А то ведь может сам себе и ребра переломать. Или башку проломить. Или из окна выпасть. А то и застрелиться к чертовой матери при попытке к бегству. А? Может?

– Такой может, – согласился Бандера. И добавил: – А то еще и почки сам себе отобьет, потому как полицию не любит. И следов не оставит, только кровью будет мочиться целый месяц.

– И опять ты прав, Бандера, – грустно сказал Денежкин. – И как его удержишь? У нас не получится.

Громила гмыкнул, а Денежник вдруг схватил Мышкина за большой палец и, ломая, резко дернул вниз. Мышкин взвыл, выгнулся за пальцем, но капитан не отпускал и нажимал сильнее. Мышкину понял, что кость сейчас треснет.

– Пусти! – сдавленно крикнул он. – Пусти, сломаешь!..

– А я-то причем? – удивился Денежкин. – Разве я тебя трогаю? А, сержант?

– Так это он сам себе палец ломает! – возмутился Бандера. – И не удержать здоровенного такого… Потом на нас будет всё сваливать, клеветать на органы.

– Не получится у него, – повеселел Денежкин и отпустил Мышкина. – Береги пальцы! И почки тоже.

– Все равно не поеду, – угрюмо выдавил из себя Мышкин. – Ордер давайте.

– А, вот оно что! – протянул Денежкин, будто, наконец, понял. – Ордер, значит?

– Да, ордер на арест. Или задержание.

– Один момент! Сержант, у тебя случайно ордера нет? Не завалялся в кармане? Или в сапогах? А то я свой где-то потерял. Гражданин правильно требует соблюдать его права человека.

– Есть у меня! – с готовностью отозвался сержант. – Очень хороший ордер. Ему понравится.

В руках Бандеры оказалась короткая черная палка.

– Вот он, ордер!

Он поднес палку к стакану на столе. С ее конца сорвались две толстые голубые молнии. Стакан треснул, осколки свалились на пол. Резко запахло озоном.

– Такой подойдет? – спросил Бандера.

– Ладно, – сдался Мышкин. – Сейчас оденусь…

Он молча повернулся и пошел в комнату. Натягивая брюки, услышал из кухни сержанта Бандеру:

– Чёй-то не очень на мочилу тянет…

– Господин полицейский, – строго ответил капитан. – Думай, что говоришь. А лучше вообще молчи. Болтун – находка для шпиона.

– Дак я… Дак я ничего… Молчу.

– Для чего тебя сюда послали?

– На случай сопротивления задержанного.

– Вот и жди случая . Только молча. Проследи за ним.

Сержант немедленно двинулся в комнату и не отходил от Мышкина ни на шаг, даже в туалет не отпустил одного.

Во дворе стоял полицейский форд, чуть не упираясь радиатором в дверь подъезда. Мышкин глянул на часы: половина четвертого. Солнце уже взошло, но лучи его не могли пробиться сквозь дымно-пылевую взвесь, не осевшую с вечера и не остывшую.

Мышкина усадили на заднее сиденье, справа к двери его прижал сержант Бандера. Денежкин сел впереди и сказал, оглянувшись:

– Нарушаю правила! Только ради вас, господин Кошкин…

– Мышкин! – поправил Бандера.

– Кишкин, – исправился Денежкин. – Чтоб комфорт у вас был полный. Дверь, кстати, на замке. А Бандера любит стрелять по тем, кто от него убегает. Очень любит, прохиндей…

Шофер завел мотор и включил передачу.

– Подожди, Витя, – попросил Денежкин. И Мышкину: – Покажите руки! Обе!

Мышкин протянул обе руки и сержант тут же защелкнул на них пластмассовые наручники.

Американские! – с удовольствием сообщил Бандера.

Едем! – приказал Денежкин.

Водитель дал полный газ, завизжала резина, форд рванул с места.

При скорости в сто тридцать километров в час форд проскочил Большой проспект и подлетел к Дворцовому мосту. Тут на переносных шлагбаумах уже мигали красные огни, толпа гуляющих наблюдала, как мост медленно переломился на две половины и каждая пошла вертикально. Десятка два машин стояли в очереди. Форд взревел и резко прибавил скорость. Мышкин откинулся на заднее сиденье. Он услышал треск сбитых турникетов, заныл желудок, когда форд на несколько секунд повис над Невой, появившейся между разведенными половинами моста. Потом все четыре колеса форда упруго, словно футбольные мячи, ударились о мост на другой стороне. Отлетел в сторону второй шлагбаум, толпа с воплями и смехом расступилась. Водитель, не обращая внимания на запрещающий знак, резко отвернул влево и помчался по Дворцовой набережной.

– Не обкакался наш пассажир? – обернулся Денежкин.

Сержант Бандера шумно и с фырканьем, словно старый мерин, втянул воздух.

– Да не, вроде.

– А что у него на руке?

– Так наручники, – удивленно ответил громила. – Вы ж приказали. Сейчас начнут ему кости ломать.

– Нет, что там еще?

На левой руке Мышкина были прекрасные японские часы в черном титановом корпусе, герметичные, со светящимися стрелками и автоподзаводом – подарок Регины к защите кандидатской.

– Котлы, – доложил Бандера. – Клевые!

Он расстегнул браслет, поднес часы к уху, встряхнул и удовлетворенно кивнул.

– Сами заводятся. Подойдут? – протянул он часы Денежкину.

Капитану хватило секунды, чтоб оценить, и ситизьен мгновенно исчез в нагрудном кармане его темно-голубой форменной безрукавке с жирной полосой грязи на воротнике.

– Между прочим, именные, – угрюмо предупредил Мышкин. – С дарственной надписью. Там имя и фамилия.

Денежкин кивнул: он принял к сведению.

Мышкин глубоко вздохнул, решив, что с потерей часов у него появились какие-то права или хотя бы послабления.

– А теперь скажите честно, мужики, – заговорил он. – Зачем меня взяли? Зачем выдумали про убийство? Почему правду не сказали? Я ведь и так согласился с вами ехать. Сначала…

Денежкин обернулся на четверть оборота и брезгливо спросил:

– На хрен ты мне нужен!

– Тогда тем более: зачем забрали?

– Потому что ты – убийца, – равнодушным и оттого особенно страшным тоном ответил капитан. Ты убил молодую красивую бабу. Сработал на доверии. Зачем ты ее убил, а, мужик?

Мышкин не ответил, потому что лицо капитана Денежкина скукожилось и поплыло куда-то вбок. Поплыла, теряя очертания, и физиономия сержанта Бандеры. При этом она несколько раз изменилась, словно пластилиновая, и из человеческой превратилась в собачью морду африканского павиана. «Ну, теперь хоть ясно, кто они на самом деле, – успокоился Мышкин. – Недолго же они притворялись людьми, к тому же полицейскими…»

И словно в подтверждение, водитель растаял в воздухе, превратившись в тонкое облачко дыма, тотчас сдутое встречным ветром. Теперь форд с ревом летел по набережной самостоятельно, но, тем менее, – с большим мастерством. Где надо, форд притормаживал и снова прыгал вперед, потом круто завернул вправо на Литейный и сейчас же влево – на Шпалерную и резко затормозил у подъезда Большого дома [51] .

Тут в грудь Мышкину кто-то вонзил железный кол, и, благодаря боли, Мышкин обо всем догадался: «Ну, конечно же… Сейчас проснусь. Или через секунду. Нет, через пять».

Но он не проснулся ни через пять, ни через двадцать секунд.

– Или сразу в СИЗО? – спросил водитель; он, оказывается, никуда не исчез.

– Пока здесь, – ответил Денежкин и крикнул Мышкину: – Станция! Пассажир, вылезай!

Мышкин не шевельнулся. Он снова ничего не видел вокруг и не слышал. И даже не почувствовал, как его вытащили из машины, подхватили с двух сторон и поволокли к подъезду.

Здесь его, как столб, прислонили к стене, окрашенной серой масляной краской. Пока капитан объяснялся с часовым, Мышкин почувствовал свои ноги и стал на них тверже. Потом его, все еще ослепшего и оглохшего, повели по широкой лестнице с серыми гранитными ступенями и перилами на пузатых гипсовых балясинах. Провели мимо громадной мраморной доске с высеченными золотом именами и званиями погибших сотрудников. Старый скрипучий лифт доставил их на четвертый этаж, и Мышкин очутился в длинном, с полкилометра, коридоре с черной лентой ковролина на полу. Все это он уже скоро вспомнит и восстановит в памяти до мельчайших подробностей, а сейчас он только чувствовал, что из глаз по щекам медленно стекает что-то соленое, напоминающее вкусом физиологический раствор. Он стекал с лица и капал на грудь и на пол, но это был не физраствор, а что это было – Мышкин никак не мог вспомнить, но был уверен, что когда-то знал, что за жидкость, откуда берется и при каких условиях диссимилируется. А если знал, то, значит, непременно вспомнит, и волноваться не о чем. И как только Дмитрий Евграфович успокоился, к нему немедленно вернулись зрение и слух.

Остановились у двери со стеклянной табличкой: «Ст. дознаватель Шарыгин А.И.».
– Стоять и ждать! – скомандовал Денежкин. – Не вздумай дергаться. Через пост не пройдешь. Мониторы через каждые три метра. Два шага отсюда – попытка к бегству. Я предупреждал: сержант Бандера любит это дело.

В подтверждение Бандера показал зубы с двумя стальными фиксами на резцах. Мышкин начал усиленно вспоминать, кто такой Бандера и что он любит, но решил оставить на потом. Но на всякий случай спросил:

– Мы с вами встречались?

Тот снова показал стальные коронки.

– «Мы странно встретились и странно разойдемся!» – ответил Бандера цитатой из популярной блатной песни.

– Доктор под фраера косит, – отметил Денежкин. – Под сумасшедшего фраера.

Бандера весело спел из другой песни:

Собака лаяла

На дядю фраера!..

– Концерт окончен, – недовольно объявил капитан и скрылся в кабинете Шарыгина.

Мышкин сел на жесткую скамью, покрытую черным дерматином, прислонился к холодной стене и заставил себя ни о чем не думать. Горели запястья под кольцами наручников. Он осмотрел их и не нашел замка. Одноразовые, значит. Американские. Скрытое орудие пытки: запястья распухают, ребристая пластмасса врезается в них все сильнее. Часа через два он может от боли потерять сознание.

Над головой Мышкин услышал громкий щелчок: электрические часы показали половину пятого.

Из кабинета Шарыгина вышли двое кавказцев, оба в металлических наручниках. У одного не было глаз, только две едва заметные черточки в сплошной багрово-синей опухоли. Лицо другого вообще отсутствовало – сплошная кровавая маска. Их вывел сержант Бандера.

– Морды к стене! – приказал он и каждого ткнул резиновой дубинкой в затылок. – Теперь на колени! – и подрубил обоих ударами дубинки сзади.

Оба рухнули на колени, один взвыл, другой смолчал, заскрипев зубами.

– Стоять прямо! Не садиться! Не оборачиваться! Не разговаривать! С дерьмом смешаю, – пообещал сержант Бандера. – Или свиное сало жрать заставлю.

И вернулся в кабинет.

Кавказцы постояли с минуту на коленях, перебросились словами на своем языке и сели на пятки. В ту же секунду дверь кабинета Шарыгина распахнулась, вылетел сержант Бандера. Резиновая дубинка обрушилась на спины кавказцев, оставляя на их пиджаках пыльные следы.

– Кому сказано – не сидеть, чурки поганые! В следующий раз – по башке.

Один по-прежнему молча стал на колени. Другой тихо застонал и снова получил дубинкой по спине.

– Кому сказано, чернозадый, – молчать!

Мышкин закрыл глаза и отключил себя от всего внешнего, погрузившись, хоть и с трудом, в состояние пустоты.

Часы показали пять утра, когда он услышал голоса в коридоре. Громила привел еще одного кавказца – пожилого, седобородого, в дагестанской папахе.

– Вот, – сказал ему Бандера. – Вот товар, – он указал на стоящих на коленях. – Не испортился. Только чуток поистрепался, – ухмыльнулся он.

Не глядя на Бандеру, старый кавказец достал из бокового кармана пиджака большой пергаментный конверт и брезгливо протянул Бандере. Сержант извлек из нее пачку зеленых кредиток и быстро, профессионально пересчитал.

– Нормально, – заявил он, достал из кармана ключ и отпер наручники у того, кто тихо постанывал.

– На выход! – приказал он.

Молчун протянул к нему руки.

– Ну, брателло, мне некогда, – развел руками Бандера. – И нечем. Ключ потерял. Сам откроешь дома. Лет через двадцать.

– Сколько стоит ключ? – спросил старик.

– Двести зеленых, как знамя Пророка.

Кавказец порылся в карманах и достал розовую кредитку.

– Только русские. Пять тысяч.
– Сойдут.
Очередной щелчок над головой. Семь часов. Мимо просеменил мелким шагом толстяк в белых брюках, в белой безрукавке. На голове ни единого волоска. Даже бровей нет. Он скользнул равнодушным взглядом по лицу Мышкина и скрылся за дверью. Через минуту показался капитан Денежкин.

– Мышкин! – скомандовал он. – К дознавателю! На допрос! – и внимательно посмотрел Мышкину в лицо.
Дмитрий Евграфович понял. «Страх на моей морде хочешь увидеть. Не дождешься! – со злобой мысленно сказал ему Мышкин. – Сегодня ты заставил меня не бояться вас, тварей. За что тебе большое спасибо».
Перед ним сидел тот самый толстяк. Вблизи Мышкин рассмотрел его получше. «Пацан, и тридцати нет, а старший дознаватель. Быстро у вас карьеру делают!»

– Гражданин Мышкин? Дмитрий Евграфович? – отрывисто, словно продолжая свою мелкую рысцу, спросил толстяк.

Мышкин медленно, с достоинство кивнул.

– Оглох, скотобаза?! – визгливо крикнул Шарыгин. – ФИО – живо!

– Не понял вас, – вежливым профессорским тоном сказал Дмитрий Евграфович.

– Фамилия? Имя? Отчество?

– Ах, вот вы о чем. Мышкин Дмитрий Евграфович.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот семидесятый, пятнадцатого января, город Полтава, Малороссия.

– Место жительства? Прописка?

– Санкт-Петербург, Седьмая линия, дом двадцать пять, квартира двадцать пять.

– И квартира двадцать пять? – переспросил толстяк.

– Именно так.

Шарыгин попыхтел и вдруг замолчал. Он часто и поверхностно дышал, взгляд мелко шарил по комнате, перескакивая с предмета на предмет. На бритом черепе выступил мелкий пот. Правая рука с карандашом мелко задрожала, и Шарыгин придержал ее левой.

Мышкин слегка потянул носом воздух. Алкогольным перегаром не пахнет. «Паркинсон, что ли? Рановато, – подумал Дмитрий Евграфович. – А так чистая абстиненция».

– В коридор! – приказал ему Шарыгин. – Ждать вызова. Мне позвонить надо. Секретно.

Мышкин вышел, удивляясь: зачем объяснять? Будто разрешения спросил.

«Что тебя так обеспокоило? Ей-богу, похмелюга, – размышлял Дмитрий Евграфович. – Но где выхлоп?»

– На допрос! – через пять минут крикнул ему Бандера.

Старшего дознавателя Шарыгина было не узнать. Спокойный, вальяжный, добродушно-предупредительная улыбка. Мышкин глянул на руку: никакой дрожи, спокойно поигрывает карандашом. Глаза блестят, но блеск стеклянный. Ноздри покрасневшие, влажные. Чуть склонившись к Шарыгину, Мышкин незаметно понюхал воздух. Слабо пахло сгоревшим электропроводом. «Эге, дознаватель. Ты совсем бдительность потерял. Что ж не припудрил носик кокаином раньше?»

– Мне очень жаль, Дмитрий Евграфович, – сочувственно заговорил Шарыгин, – что заставил вас ждать. Дело не простое, понимаете ли. Я могу рассчитывать на ваше понимание и помощь? Поможете юстиции? Торжеству правосудия?

– Если смогу, – сдержанно пообещал Мышкин. – Из любви к юстиции. С детства ее люблю.

И протянул к дознавателю руки.

– Ну что же это такое? – возмутился Шарыгин. – Зачем? Бандера! – указал пальцем на наручники. – Что за безобразие? Пытки запрещенные применяешь к задержанному? Снять немедленно!

Бандера притащил из другой комнаты садовый резак, но освобождать Мышкина почему-то не спешил.

– Перестарались, извините, – улыбнулся Шарыгин. – В любой работе бывает. В вашей, наверное, тоже.

– Бывает, – согласился Мышкин.

– Итак, – Шарыгин открыл тонкую картонную папку. – С Шатровой Мариной Михайловной знакомы?

– Да, – еле слышно сказал Мышкин.

– При каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

– Вы снимете наручники, наконец?

– Конечно, конечно! – поспешил еще раз заверить Шарыгин. – Так при каких обстоятельствах?

– У меня распухли суставы, – упрямо сказал Мышкин. – И аллергия на пластмассу.

– Я же сказал – сейчас! Сию минуту.

Его крошечные, словно булавочные головки, зрачки кольнули Мышкина.

– При каких обстоятельствах?

– Пытки законом запрещены, – веско заявил Мышкин. – Ваша Россия подписала на этот счет международную конвенцию.

– Вы о чем? – удивился дознаватель.

– Пластмассовые наручники.

Дознаватель огорчился.

– Не ожидал от вас, не ожидал, – покачал бритой головой. – Вам добра желают, а вы…

– Это я уже слышал. От ваших тонтон-макутов [52] .

– Нельзя так. Агрессивно ведете себя на допросе. Дознавателя перебиваете, слова не даете сказать. Нелепые обвинения предъявляете. Каких-то макутов называете и опять же с угрозой. А потом дознавателя душить начнете. Попытаетесь – уж это точно! Много таких я видел. Все они из этой комнаты отправились на магаданские курорты лес валить. Валить и сажать. И снова валить. И снова сажать. Есть, правда, и другие курорты – урановые шахты.

– Снимите наручники, – потребовал Мышкин. – О каком сотрудничестве вы говорите? Смешно. Сотрудничество подразумевает равенство возможностей и исключает насилие.

Такого аргумента Шарыгин явно не ожидал. Но кокаин держал его на подъеме, и он все сообразил за секунду.

– Сержант Бандера! Снять сейчас же! Сколько ждать?

Растирая онемевшие и распухшие кисти, Мышкин удовлетворенно отметил, что одержал хоть и крохотную, но победу.

– Примерно три недели назад, – заговорил Мышкин, – мы с Мариной Шатровой случайно оказались в одном вагоне пригородной электрички. Там на нее напала шайка насильников и убийц.

– Да что вы говорите! – воскликнул пораженный Шарыгин. – Не может быть!

– Почему не может? – возразил Мышкин. – Такое каждый день теперь – сплошь и рядом. Вы, как государственный служащий, должны знать лучше меня.

– И что было дальше? Все это так интересно! – доверительно признался Шарыгин.

– Меня сбили с ног и выбросили на ходу поезда, а Марину Шатрову попытались изнасиловать там же, в вагоне.

– Как это так? – не понял дознаватель. – Как вы узнали, что ее пытались изнасиловать, если вас выбросили?

– Сначала пытались изнасиловать, а когда я попробовал вмешаться, меня выбросили из вагона.

– И что Шатрова? Расслабилась и получила удовольствие? – с подкупающей простотой поинтересовался дознаватель.

– Пока они возились со мной, она убежала. Поезд остановился, она сошла, вернулась ко мне, оказала первую помощь.

– Так-так-так! – разочарованно произнес дознаватель. – Огорчаете, Дмитрий Евграфович. Не уважаете меня. Всех в этом помещении не уважаете. И в нашем лице – закон с правами человека. Не могли придумать что-нибудь поинтереснее?

– Мне не надо ничего придумывать, – возразил Мышкин. – Все так и было.

Шарыгин лег на стол объемным животом и заговорил, полный сострадания:

– Дмитрий Евграфович! Какое у вас интересное отчество. Культурное. Мы все здесь вас сильно уважаем и сочувствуем. Каждый может оказаться, от сумы да от тюрьмы… Только неувязочка выходит! – с отчетливой угрозой неожиданно рыкнул он. – Большая!

– В чем неувязка? – похолодел Мышкин.

– Именно в тот день 18 июня в двадцать часов тридцать две минуты в райотдел полиции поступило заявление от гражданки Шатровой Марины Михайловны, проживающей по проспекту Шверника, дом шесть, квартира восемнадцать… Она?

– Она.

– Не отрицаете? Хоть это радует… Итак, в тот же день в райотдел внутренних дел поступило заявление от гражданки Шатровой Марины Михайловны о том… – он достал из папки лист с отпечатанным текстом. – Цитирую из документа, чтобы вы меня потом не обвинили. «В пригородном электропоезде Сосново – Санкт-Петербург в пустом вагоне на меня напал пьяный мужчина, разорвал на мне всю одежду вплоть до нижнего белья и попытался изнасиловать в извращенной форме. За меня попытались затупиться вошедшие в вагон подростки, сколько их было – не помню, но потом слышала, что они состоят в местной антифашистской организации. Сначала они попытались пристыдить этого мужчину, но он был сильно пьян, избил мальчиков и повыбрасывал их из вагона на полном ходу. Я попыталась бежать, но мужчина преследовал меня все время до самого дома. Ворвался со мной в мою квартиру и угрожал расправой и даже убийством в случае моего обращения в правоохранительные органы. В нападавшем насильнике я с полной уверенностью опознала доктора Мышкина Дмитрия Евграфовича, которого очень часто встречала в своем доме, когда он еще студентом приходил к моему отцу сдавать зачеты»… Такие дела. Что скажете?

Но Мышкин ничего сказать не мог. Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получился злобный оскал.

– Так что скажете? – ласково повторил Шарыгин.

– Здесь говорить нечего. Спросите у того, кто сочинил этот бред.

– Но, но! – погрозил пальцем дознаватель. – Это документ, как-никак.

– Можно вопрос?

– Пожалуйста. У вас имеются все права человека, – разрешил дознаватель.

– Уголовное наказание за заведомую дачу ложных показаний в России отменено?

– Нет, вроде бы.

– «Вроде бы…», – повторил Мышкин. – А заведомый обман правоохранительных органов карается?

– Разумеется.

– Ну хоть за это спасибо. Тут еще одна, третья по счету, уголовная статья просматривается: клевета. Ну и нанесение ущерба – тут можно покопаться и еще что-нибудь выкопать. А ведь этот мерзавец еще и вас под удар подставил. И мне будет искренне жаль, если еще и вы пострадаете из-за гада, который сочинил эту пакость.

– Хм… Спасибо за заботу. Это весь ваш комментарий?

– Не весь. К нему имеется рекомендация. Желаете?

– Интересно.

– Арестуйте сочинителя – и в суд. Дело верное. Для вас дополнительное раскрытие преступления. Статистика улучшится. Хорошо ведь?

– Очень хорошо. Я только еще не все сказал про эту бумагу. Она, как вы правильно отметили, в вашем деле не имеет процессуального значения. К тому же не была, как следует, оформлена. Дежурный не зарегистрировал заявление. Уже наказан. Мне его не жалко. Одним оборотнем в погонах меньше. Кстати, откуда вы так хорошо разбираетесь в юриспруденции?

– Так ведь меня часто в эксперты приглашают. Прокуратура, следственный комитет. И спецслужбы бывало…

– И все же, Дмитрий Евграфович, мы с вами не продвинулись ни на шаг, увы! – озабоченно сказал Шарыгин. – Что же нам с вами делать? С вами – значит, нам с вами. Вдвоем. Сообща. Надо искать выход. Помогите мне! А я помогу вам.

– Что вы ждете от меня? – спросил Мышкин. – Если вы озабочены тем, чтобы найти убийцу Марны Шатровой, то обещаю: в лепешку разобьюсь, все сделаю, чтоб вам помочь.

– О! – воскликнул Шарыгин, подняв указательный палец. – Мне только что в голову пришла эврика. Есть отличная идея. Мы сэкономим друг другу массу времени и нервов.

Он извлек из ящика стола сверток и положил перед Мышкиным.

– Узнаете?

Мышкин увидел в прозрачном пакете четырехгранную бутылку из-под виски «Джонни Уокер» с отбитым горлышком. И горлышко тоже здесь, с острыми краями, а на них почерневшие следы крови. Его, Мышкина крови.

– Кажется, да, – произнес Мышкин. – Нет, я точно узнал эту бутылку. Я был в гостях у Шатровой и отбил, точнее, отломал горло с пробкой. И порезался – вот, – он показал свежий шрам на правой ладони.

– Замечательно! Просто замечательно! – обрадовался Шарыгин, даже не посмотрев на ладонь. – Кровь: группа вторая, резус-фактор положительный. Это кровь гражданки Шатровой.

Он перевернул пакет и показал Мышкину наклейку «Орудие убийства».

– Еще не факт! – возразил Мышкин. – У меня тоже вторая группа, резус положительный.

– Ну и что?

– Как «ну и что»?! Нужно сделать клинический анализ. И посмотреть ДНК. И не гадать на кок… на кофе! На кофейной гуще, – уточнил он.

Шарыгин поморщился и слабо отмахнулся от Мышкина.

– Зачем кричать? Не надо кричать. Не на базаре. А то подумают, что вы угрожаете правоохранительным органам.

– Я только предлагаю провести генетическую экспертизу, – твердо произнес Дмитрий Евграфович. – Анализ ДНК все поставит на место.

Неожиданно Шарыгин ударил кулаком по столу с такой силой, что Мышкин отшатнулся. На столе подпрыгнула и зазвенела бутылка из-под виски.

– На кой хрен мне нужна твоя ДНК! А ты подумал, козел очкастый, сколько стоит генетическая экспертиза?! – визгливо закричал Шарыгин. – И сколько времени? А у нас – сроки. На наши сроки тебе наплевать. Тогда о своем сроке подумай – сколько ты получишь! Не хочешь? ДНК ему!.. Может, тебе еще и пива холодного сюда подать? И бабу не потную? Ты только скажи. Все сделаем!

Мышкин смотрел на череп дознавателя. Он снова покрылся мелким бисером.

– Разрешите мне, господин дознаватель, обдумать ваши слова и аргументы в коридоре, – вежливо попросил Дмитрий Евграфович. – Серьезные решения я принимаю в одиночку, без свидетелей. Чтоб никто не подумал, что на меня органы оказывали давление.

– Чё? – спросил дознаватель. Потом дошло. – Выведи, – приказал он сержанту Бандере.

Бандера вывел, ушел и появился через десять минут.

– Надумал?

– Кажется, – неохотно сказал Мышкин.

– Заходи!

Перед ним был совсем другой Шарыгин. Глазки, улыбка – сплошная доброта и сочувствие. Кончик носа снова красный. Ну и запах горелой электропроводки.

– Знаете, что я вам предложу, дорогой вы наш Дмитрий Евграфович? – таинственно заговорил дознаватель, словно отец, у которого сын просил велосипед, а он купил мотоцикл и наслаждается сюрпризом.

– Нет, конечно.

– Я вам сейчас очень хорошее дело предложу. Прекрасный выход и разрешение всех противоречий.

И протянул Мышкину большой почтовый конверт.

– Видите, он заклеен.

– Вижу. Что это? Акции «Газпрома»?

– Вроде того.

– Взятка? – усмехнулся Дмитрий Евграфович.

– Но-но! – погрозил пальцем Шарыгин. – Осторожнее. А то вам еще и вымогаловку дошьют. Вымогаловку при свидетелях.

– Так что же?

– Сейчас узнаете. Только крепко держите конверт. И никому не передавайте.

– Даже вам?

– Даже мне. Отдадите специалисту.

– Какому?

– Какому надо. Вас когда-нибудь дактилоскопировали? Отпечатки пальцев снимали?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда, – повторил Мышкин.

– Значит, ваших пальчиков у нас нет.

– Это мне неизвестно.

– Но вы же только что сказали…

– Я сказал, что официально меня никогда не дактилоскопировали. Но всегда можно получить отпечатки любого человека. Он и знать не будет. Проверьте вашу базу данных.

– А мы уже проверили! – радостно сообщил дознаватель. – Нет их у нас. Так что держите конверт покрепче. Потому что сейчас будет фокус: айнс, цвай, драй! И в дамках. Максим Петрович! – крикнул он. – Клиент ждет вас с нетерпением. Мы тоже.

Из соседней комнаты появился щуплый старик с клочками желтоватых волос на голове и прокуренными усами и в грязном белом халате. Он поставил на стол дознавателя большую шкатулку, потом принес два школьных микроскопа с облезшей от старости черной краской и поставил перед Дмитрием Евграфовичем.

– Начинайте! – скомандовал Шарыгин. И Мышкину: – Внимание, Дмитрий Евграфович! Напоминаю: держите крепче свой конверт.

Максим Петрович открыл ящик, извлек штемпельную подушку и лист бумаги.

– Руку – правую! – буркнул он.

На вопросительный взгляд Мышкина дознаватель ответил:

– Дайте ему правую руку.

Максим Петрович вцепился в большой палец Мышкина, словно решил его оторвать. Безжалостно выкручивая, приложил верхнюю фалангу сначала к штемпелю, потом к бумаге. Остался жирный черный отпечаток. То же он проделал с остальными пальцами, а под конец сделал отпечатки обеих ладоней Мышкина.

– Сейчас будет самое интересное, – предупредил Шарыгин.

– Ваш инструмент, – сказал Максим Петрович и пододвинул микроскоп к Мышкину. – Начнем сразу с правого указательного. Очень характерный отпечаток с уникальными признаками. Прошу взглянуть.

– Да, пожалуйста, Дмитрий Евграфович, – добавил дознаватель. – Оцените и сравните. Проведите экспертизу сами. Уверен, у вас получится.

Мышкин навел микроскоп на резкость и рассмотрел узор. Надо же, сохранилась тоненькая белая ниточка от давнего, еще детского пореза. Ему было пять или шесть лет, когда он развил любимый бабушкин бокал «Наполеон» богемского стекла.

– Полюбовались? – спросил Шарыгин. – Вскрывайте конверт.

Там оказались такие же отпечатки. И подпись: «Отпечатки пальцев, оставленные преступником на бутылке, которой была убита А.М. Шатрова».

– Сравните, – предложил Шарыгин.

– Правый указательный, – напомнил Максим Петрович.

Тут и сравнивать было нечего. Вот он, шрам.

– Мой отпечаток, – сказал Мышкин. – Ну и что?

– Заносим в протокол, – заявил Шарыгин. – Подозреваемый признал, что отпечатки на орудии убийства принадлежат ему. Признали? – он глянул на Мышкина.

– Разумеется. Мои отпечатки. Я оставил.

– Замечательно! – восхитился Шарыгин. – На бутылке, на бутылке оставил! Да?

– Вы не расслышали? – спросил Мышкин.

– Подпишите протокол экспертизы. Что вы согласились с выводами. Чтоб потом не утверждали, что доказательства сфабрикованы.

– Что? Какие доказательства? Этот бред вы называете доказательствами? – брезгливо сказал Мышкин. – Это не доказательства.

– А что это? – удивился Шарыгин.

– Бред сивой кобылы у мешка с овсом. Я же только вам сказал – да, брал бутылку в руки, оторвалось горлышко, я порезался. Посмотрите внимательнее! – он протянул раскрытую ладонь Шарыгину, но тот стукнул кулаком по столу.

– Арестованный Мышкин! Сидеть! Руки на колени! Сержант!..

Одним прыжком Бандера оказался рядом.

– Не спускай с него глаз! – приказал дознаватель. – Видишь, угрожал жестами. Если повторит попытку покушения на дознавателя, то… Понял-нет?

– Так точно! – рявкнул Бандера.

Толстяк успокоился.

– И опять вы нас за лохов держите. Унижаете. Обижаете. Оскорбляете. Обзываете всячески – то сумасшедших здесь, в главном управлении МВД, нашли, то лошадей. А ведь мы терпим. Мы не железные. Мы, в некотором роде, тоже являемся потерпевшими. От вас.

– Очень интересно, – сказал Мышкин. – Будете требовать возмещения ущерба?

– А как же! – воскликнул Шарыгин. – Ведь что получается: мы к вам по-человечески, наручники сняли. Никто вас не бьет. Не запугивает. Иголки под ногти не загоняет. Педерастам на расправу вас никто не отдал – пока! И что за это? Мы к вам лицом повернулись, а вы к нам, простите за грубое выражение, повернулись задом. Ягодицами, значит.

– А другой музыки у вас нет? – вежливо поинтересовался Мышкин.

– Какая музыка? – возмутился дознаватель. – Ты про что?

– Про постановление суда о моем аресте или задержании. В соответствии с законом.

– Законное желание, – согласился дознаватель. – Правосудие должно торжествовать везде и в любое время.

Он посмотрел на часы.

– К счастью для вас, господин Мышкин, судья уже проснулся. И должен быть на службе.

Он подвинул к себе телефон и набрал номер.

– Ваша честь, Иван Александрович! От всей нашей команды приветствую вас! Да, Шарыгин. Срочно нужен ордер, знаете, просто немедленно. Да, нас можно немного поздравить. Обложили зверя. Да, мокрое… Серийный убийца и педофил. Тот самый, целый год за ним бегали, высунув языки. Любовницу свою бутылкой замочил. Двух девочек в феврале изнасиловал, десять и восемь лет. И еще двоих уже в апреле. И всех убивал, сволочь. Признание? Хочет явку с повинной. Дает признательные вовсю. Уже показал, где закопал двух, февральских. Апрельских завтра покажет. Нет, ордерок сейчас надобно. Иначе, боюсь, на свободе он до тюрьмы не доживет. А нам он нужен живым, и закону тоже. Сейчас продиктую. «Мышкин Дмитрий Евграфович, 1970-го года рождения, 15 января. Родился в Ленинграде. Разведен, детей нет. Проживает: седьмая линия, двадцать пять, квартира двадцать пять. Сейчас пришлю сержанта Бандеру.

По мере того, как Шарыгин излагал дело, Мышкина все сильнее охватывало отчаяние. Он теперь осознал, что может вообще не выйти отсюда.

– Ну что, придурок? – усмехнулся Шарыгин. – По-моему, у тебя появились большие проблемы. Или нет?

– Зачем вам это? – тихо произнес Мышкин. – Зачем чужих преступлений навешиваете?

– А почему нет, если выпала такая возможность? – весело ответил дознаватель.

– Но вы же знаете, что я ничего не сделал. И дети… Вы хотите меня посадить. А настоящий педофил и убийца на свободе. А если он завтра вашего ребенка убьет?

– Не убьет! – заверил Шарыгин. – По причине наличия отсутствия.

– Других убивать будет. Не жалко детей?

– Значит, так, – перебил его Шарыгин. – Хочешь жить – будешь дышать, как я скажу. Последний шанс тебе даю: явку с повинной. Тогда тебе дадут шесть, от силы десять лет трудовых лагерей. А если, идя тебе на встречу, Шатрову мы переквалифицируем как непредумышленное убийство, по неосторожности, – вообще красота. Срок в два раза меньше. А там и на УДО можно заяву подавать. Отдохнешь на зоне годика три и выйдешь довольный и счастливый.

– УДО? Что это?

– Условно-досрочное освобождение. Все-таки я слишком мягкосердечный и гуманный – а, Бандера? Гуманный?

– На все сто! – важно подтвердил сержант Бандера.

– А заявление об изнасиловании? Которое в деле?

Шарыгин махнул рукой.

– Можешь забыть. Выручу тебя еще раз, авансом. Мы люди добрые. Мы, может, друзья твои, настоящие. Таких нигде не найдешь.

– Я не могу… – сдавленно произнес Мышкин. – А убийца тем временем…

Толстяк приблизил к нему свое круглое лицо, по-прежнему издававшее легкий запах сгоревшей проводки, и медленно, с ненавистью и презрением, заявил:

– Ты и есть убийца, придурок! И дело твое конченое! Разве что на зоне совершишь попытку к бегству. Которую, конечно, конвой пресечет.

– Я не побегу, – мрачно сказал Мышкин. – Не дождетесь. Не будет такого подарка Бандере.

– Ха! – удивился Бандера. – Все так говорят поначалу: «Не побегу!». Если надо побежишь, как миленький. До самого горизонта.

Мышкин решился.

– Давайте бумагу и ручку, – сказал он Шарыгину.

Потом спросил:

– Что писать?

– Все равно что, – ответил Шарыгин. – «В ГУВД от такого-то, год рождения, адрес. Явка с повинной. И дальше излагай поближе к материалам дела.

– Покажите материалы дела. Я должен посмотреть. Вы же не хотите, чтобы появились непреодолимые противоречия? Ни один суд не примет.

Шарыгин и Денежкин переглянулись.

– Умный, – кивнул Денежкин.

– А ты как хотел? – довольно ответил Шарыгин. – Господин Мышкин у нас большой специалист. Он ученый. Его даже к крупным делам привлекают. И прокуратура, и следственный комитет, и даже КГБ привлекал.

– И до сих пор на свободе? – удивился сержант Бандера. – Типа коррупция вокруг, значит. Его привлекают и те, и эти, а он гуляет на свободе, как фраер.

– Господин Мышкин привлекался в качестве помощника правоохранительных органов, – внушительно пояснил Шарыгин. – А ты, Бандера, опять за свое! Я на субординацию намекаю. И дисциплину. Не спрашивает тебя старший по званию – сиди и молчи. На зоне ты себя вел по-другому. Уважал начальников.

– Дак…дак я ж типа за справедливость. Законность еще, – обиделся Бандера.

– Без тебя обойдемся. Открой сейф. Возьми там папку и тащи сюда.

В папке было несколько фотографий.

– Вот, господин Мышкин, – сказал толстяк, выкладывая перед ним две большие фотографии. – Можете полюбоваться на свою работу.

Фотографии были цветные, с принтера.

Да, это была она. Вернее, уже не она. И даже не ее тело. Органическая масса, выведенная из жизненного оборота, но еще сохраняет прежние очертания, морфологию, фактуру и цвет того, что недавно было шедевром Создателя – женским телом потрясающей красоты. Но чем больше Мышкин вглядывался в снимки, тем бесстрастнее он становился. И даже ощутил нечто совершенно незнакомое: за грудиной у него образовался кусок льда.

– Камера цифровая? – сухо спросил Мышкин.

– Не понял, – качнул черепом Шарыгин.

– Снимки сделаны цифровой камерой?

– Ну-ка, дай сюда…

Шарыгин долго всматривался в фотоснимки.

– Не могу сказать точно, – ответил он. – Вернее, могу точно сказать, что не моя камера. Можете следователю задать свой вопрос. Когда допрашивать вас будет. Если дождетесь. А ведь может и не повезти, – предостерег он. – Иные задержанные до-о-лго ждут в СИЗО, когда их вызовет следователь на первый допрос. Годами – пять, шесть, а то и десять лет. Хорошо, когда хватает сил дождаться. Многие так и помирают, не узнав, за что сидят и кто у них следователь.

– Понимаю, – кивнул Мышкин. – Камера, я имею в виду фотоаппарат, цифровая. Это точно.

– И что? – насторожился толстяк.

– А то! – огрызнулся Мышкин. – Вы специалист, вы должны лучше меня знать, что цифровое изображение можно редактировать, как угодно. Добавлять детали, убирать детали… Вставить предмет, которого не было на месте происшествия. Вот и цена такого фотодокумента.

– Ваших грубых намеков, – сказал Шарыгин и с удовольствием потянулся, – я не понимаю.

– Все вы хорошо понимаете. Иначе не сидели бы здесь.

– Всё? – спросил Шарыгин. – Налюбовались?

И протянул руку. Мышкин фотографии не отдал.

– Вы хотите, чтоб я помог? Я еще не все рассмотрел.

– Еще две минуты, – разрешил Шарыгин и глянул на часы. – Не один вы у нас.

– Послушайте, Шарыгин! – в голосе Мышкина зазвучал металл. Вы назначили мне трудную роль: быть одновременно обвиняемым и экспертом, который должен из обвиняемого сделать преступника. То есть, я сам себя должен посадить в тюрьму. Тогда не мешайте, если хотите получить какой-нибудь результат.

Толстяк поднял брови, неодобрительно покачал бритой головой, на которой снова проступил бисер. «Опять добавить хочешь, – отметил Мышкин. – Слабый у тебя кокаин, разбодяженный. Не меньше, чем наполовину. Наверняка отобрал у наркоторговца и ему же продал. И себе немного оставил – такой вот бонус».

– Значит, так! – сказал дознаватель. – Я должен отлучиться. Несколько минут. Производственная необходимость. Не вздумайте шалить. Бандера вас просто придушит и будет прав.

Полез в ящик стола, пошуршал в нем целлофановым пакетиком и рысью выскочил, даже не затворив дверь. Ее молча закрыл Денежкин и занял место начальника.

Не обращая на него внимания, Мышкин продолжал изучать фото. Он всегда допускал в своей жизни любые неприятности, какие есть на свете. Но никогда не думал, что будет рассматривать и с холодным профессионализмом изучать фотоснимки трупа любимой женщины.

Она была в стареньких, затертых добела джинсах и в легкой белой майке. Лежала на правом боку, на одной ноге остался домашний тапочек, другой валялся в стороне рядом с пустой бутылкой без горлышка. Лицо, белое и спокойное, с угольно-черными бровями казалось живым, словно Марина просто уснула. Смерть еще не начала свою последнюю работу.

На снимке хорошо была видна небольшая продолговатая рана на виске. От нее тянулся черный ручеек засохшей крови. Мышкин долго смотрел на белоснежную ослепительной красоты руку – неловко подогнутую. Снимок был очень четким, даже лунки холеных ногтей хорошо просматривались, а сами ногти все еще сохраняли розовый цвет. Впрочем, на фото цветность насыщеннее и ярче, чем в натуре.

Вернулся дознаватель Шарыгин – веселый, напевающий песенку. Глаза – сплошь из стекла.

– Ну? Как тут без меня?

– Покажите остальные фотографии, – сказал Мышкин.

– Ого! – подал голос Бандера. – Он уже командует. Понравились картинки. Хоть и не порнуха.

– Повторяю, – мрачно сказал Мышкин. – Я действительно хочу вам помочь, как вы просили. И себе тоже.

– Просили? Да, – подтвердил Шарыгин.

– Покажите остальные снимки с места происшествия.

– Всё.

– Не может быть! Всего два снимка с места предполагаемого убийства?

– А тебе разве мало? Не насмотрелся?

– Честно сказать, маловато. Так в практике следствия не бывает – всего два снимка. Их должно быть с полсотни. И к ним видеозапись.

Шарыгин, словно извиняясь, развел руками.

– Всё к следователю. Он ответит на все вопросы.

– Понятно, – кивнул Дмитрий Евграфович.

Он придвинул фотографии Шарыгину.

– Обратите внимание. Она лежит на диване.

– Точно замечено! – похвалил дознаватель. – По-научному. А мы и не видели, и не знали.
– Прошу обратить внимание: погибшая лежит на диване! – упрямо повторил Мышкин.

– А что ей, ламбаду танцевать? Тебя шарахнуть бутылкой по кумполу – много натанцуешь?

– Тогда смотрите сюда! – Мышкин указал на окровавленный висок Анны. – От такой раны, как правило, одномоментно не умирают. Так что она вполне могла добраться до телефона, вызвать полицию. Просто позвать на помощь. Соседей, например. Или оказать ее самой себе. Она врач. Значит, должны быть на месте преступления приготовленные или использованные бинты, йод… У нее в домашней аптечке все это есть. Сам видел. И аптечка в этой же комнате.

– Так ведь ты ее так долбанул, что она и на том свете до аптечки не доберется, – заявил Бандера. – Наповал!

– Боюсь, что ты и здесь прав, Бандера, – поддержал Шарыгин. – Он же, как лось, здоровенный. И тебя с первого раза может погасить.

Дмитрий Евграфович снова взял фотографии.

– Вы Шарыгин, что закончили? Университет? Юридические курсы? Или купили диплом о высшем образовании?

– Нет, ты только глянь! – снова не вытерпел Бандера. – Кто кого тут допрашивает? Кто теперь дознаватель?

– Никто никого, – успокоил его Шарыгин. – Мы с господином убийцей просто беседуем. По душам, – и Мышкину. – Школа полиции. Устроит? Диплом проверять будешь?

– А есть диплом?

– Когда-нибудь мое терпение кончится, – предупредил Шарыгин.

– Берем как рабочую гипотезу: вы прослушали полный курс школы полиции. И сдавали экзамен по методике раскрытия преступлений. В вашем учебнике по расследованию убийств имеется рекомендация, даже требование: обратить принципиальное внимание на характер и направление стока крови.

– И что?

– А то, – медленно произнес Мышкин, – что в ее положении, зафиксированном, кровь должна стечь сюда! – и он указал, куда. – С виска на лицо, а не на затылок.

Шарыгин и Бандера переглянулись. Денежкин не шевельнулся: он слушал с большим интересом.

– Так ведь ты, пацан, уложил ее бутылкой на пол. А потом на диван перенес. Чтоб кровью тебя и все вокруг не испачкала, – объяснил Бандера. – Все так делают. И ты сделал.

– Разумеется! – неожиданно согласился Мышкин. – Но до того ждал минут пятьдесят, пока кровь свернется. Чтобы вы, сержант, потом давали мне идиотские разъяснения.

– Ну ты и даешь, фраерок! – прогудел Бандера. – А за базар ответишь.

Не обращая на него внимания, Мышкин продолжил:

– И на полу должна быть кровь. Она, если вы не знаете, не испаряется. Ни один нормальный следователь или дознаватель во всем мире эту деталь не пропустил бы. Кроме вашего, который приказал сделать всего два снимка, а не сто. Подозреваю, что следствие ведет не дипломированный специалист, а сержант Бандера.

– За базар ответишь, – с угрозой повторил Бандера.

– Тихо! – прикрикнул на него дознаватель. – Никакого базара. Не пугай моего гостя. Ведь господин Мышкин, кроме всего прочего, еще и мой гость. Наш общий гость. Понял?

– Пусть будет гость, – легко согласился Бандера. – Начальству виднее. Запомнил: гость.

– И это тоже не правильно, – возразил дознаватель. – Он не просто гость. Он, можно сказать, наш сотрудник. Наш добровольный помощник. Но в любой момент он может снова стать преступником, который старается ввести в заблуждение правоохранительные органы… Все от него лично зависит. Он хозяин своей судьбы. При том, что убийство, которое совершил господин Мышкин, вполне могло быть непредумышленным. Да так и было! Или в состоянии эффекта…

– Аффекта, – машинально поправил Мышкин.

– Кому как нравится. Главное, у Дмитрия Евламповича есть шанс. Таких вот убийств у нас каждый божий день – мешок. Вон позавчера мы приглашали очень уважаемого человека, вице-губернатора, дать показания. Задавил своим лексусом прямо на даче собственную жену. Почему задавил, зачем? Могу открыть тайну, но только для вас: по неосторожности. Перепутал педали газа и тормоза.

– Так нажраться – и жену с тещей перепутаешь, не то что педали! – гоготнул сержант.

– Бандера! – неодобрительно глянул на него дознаватель. – Сниму погоны.

– И он пришел к вам на допрос? – поинтересовался Мышкин.

– Вице-губернатор? Нет, конечно, к нему ездили. Занятой человек, государственный. А другой гражданин вчера задавил на Московском проспекте школьницу. Прямо на «зебре». И светофор работал. И она шла на зеленый сигнал. Этот гражданин почему задавил? Обратно ж, по неосторожности. Не заметил ни «зебры», ни красного сигнала. Тоже по государственному делу спешил, тоже человек важный – заместитель городского прокурора. Когда ему на ваши светофоры смотреть?

– Банкир домработницу кирпичом мочканул, – подсказал сержант Бандера.

– Точно, – подтвердил толстяк. – Кирпичом. Рука подвела. Целил в жену – попал в домработницу. Чисто неосторожное убийство. Так и вы, дорогой наш гость и помощник. Вы типа в окно бутылку хотели выбросить – шутки ради. И случайно задели потерпевшую по кумполу. Дальше шок, испуг, эффект, помрачение сознания… Забыли вызвать полицию. И вообще ничего не помните. Правильно излагаю, Дмитрий Ефимович, а?

Не дождавшись ответа, Шарыгин взял фотоснимки.

– Верно подмечено: не туда кровь затекла. Надо сказать фотографу, чтоб поправил. Ну так что, Мышкин? Сейчас сознаваться будешь или после спецдопроса? Зубов не жалко?

– Знаете, как это называется? – решительно сказал Мышкин. – Фабрикация дела. Уголовное преступление.

Шарыгин расхохотался, Бандера что-то проворчал, Денежкин подмигнул Мышкину.

– Нет, дорогой вы наш и любимый! – отсмеявшись, возразил дознаватель. – Это не фабрикация. За такие слова, возбуждающие социальную рознь, тебя сразу сажать надо. А до того мочкануть при попытке к бегству. То, что я тебе предлагаю, дело хорошее. Мало того – законное. Называется «сделка со следствием». Стыдно не знать.

– Это как у американцев? – удивился Мышкин.

– Это как у американцев, – эхом отозвался Шарыгин.

– И как это делается?

– Да вот так, как у нас сейчас. Ты нам – признательные показания. И получаешь в награду три, от силы пять лет. Не дашь – получишь пожизненно. И там же сдохнешь от туберкулеза или спида.

– Как в лавке? Я тебе деньги, ты мне – бутылку.

– Примерно так.

– Не понимаю… – тихо произнес Мышкин. – Как можно заключать торговую сделку с правдой? С истиной? Сделку с совестью?

– Есть такой закон, значит, можно. И даже нужно.

– А настоящий преступник на свободе?

– Кого это волнует? – усмехнулся толстяк.

– Кого волнует? Допустим, зверски убили вашу жену. Следствие заключило сделку – посадило невиновного. А тот, настоящий, смеется. И следующим шагом убивает вашего ребенка. Опять сделка, опять невиновного посадили. Преступник вошел во вкус, ему очень нравится. И он с наслаждением убивает вашего второго ребенка. И опять сделка. Вы сами-то хоть понимаете, какая это страшная вещь – сделка с правосудием? Там где есть сделка, там нет правосудия. И неужели вы…

– Всё! – перебил Шарыгин. – Даю команду: всем разойтись. Кому домой, а кому на службу. А вам, Дмитрий Евстафьевич, – в СИЗО. Там вас уже ждут. С нетерпением. Ваши сокамерники ждут – туберкулезный педераст и серийный убийца. Там у вас будет другой митинг. Годится?

Мышкин понял: все кончено. Совершенно подавленный, он невидящим взглядом смотрел на стекло на столе Шарыгина. И вдруг осознал, что под стеклом списки телефонных номеров. Он изо всех сил вгляделся в списки и все-таки нашел строчку и прочел ее верх ногами: «ФСБ. Полковник Костоусов А. А. 278-14-14».

– Кажется… кажется, что мне нечем возразить, – словно уступая, сказал Мышкин. – Но это слишком ответственное решение. Мне надо обдумать и посоветоваться.

– Да кто по такому делу советуется? – прогудел Бандера. – С кем?

– Есть с кем, – возразил Мышкин. – Мне надо позвонить. Всего один раз. Двадцать секунд.

– По закону, один раз можно, – согласился Шарыгин. – Кому?

– Приятелю. Он юрист.

– Дак мы тут тоже все юристы! – сообщил Бандера. – Скажи, что тебе посоветовать?

– Мы вам найдем адвоката, – пообещал Шарыгин. – Хорошего. С ним и советуйтесь.

– Ну это уж нет! – упрямо сказал Мышкин. – Без него и слова не скажу и пальцем не шевельну. Никаких показаний не будет вообще. Даже под пытками. Мне лучше умереть, чем опозориться. И чего боитесь? При вас же говорить буду.

Толстяк поколебался. Потом снял телефонную трубку и протянул Мышкину.

– Говори номер. Что собираешься сказать?

– Сами услышите. Просто проинформирую.

– Говори номер.

И набрав номер, он пробормотал:

– Где-то я его уже видел или слышал такой номер. Первые три цифры.

– Так это же внутренняя АТС, – подал голос Денежкин. – Первые три цифры 278. Значит, полиция, КГБ, СИЗО, паспортный стол.

Шарыгин выпучил глаза и потянулся к аппарату – отключить. Но опоздал. Мышкину ответили сразу после первого звонка.

– Капитан Орлов!

– Соедините с Андреем Александровичем! – отрывисто приказал Мышкин. – Немедленно!

– Назовитесь, пожалуйста.

– Доктор Мышкин.

– Это все?

– Это все.

– Тема беседы?

– Чрезвычайно важная информация. Лично для полковника. Он ждет ее вторые сутки. В любое время – днем и ночью.

– Ждите.

Пот с черепа Шарыгина покатился градом, сержант Бандера как открыл рот, так и забыл его закрыть. Один Денежкин оставался спокоен, и когда капитан Орлов снова заговорил, прошипел Шарыгину:

– Громкую связь!

Шарыгин нажал кнопку, загремел динамик:

– Вы слушаете? Ничем не могу помочь. Сожалею.

В глазах у Мышкина потемнело.

– Но это невозможно, капитан Орлов! – крикнул он. – Вся ответственность за провал операции будет на вас! Полковник готовил целых шесть месяцев!..

Капитан Орлов поразмыслил.

– Индекс, – сказал он.

– Не понял вас.

– Ваш индекс? Или псевдоним?

– Не… не имею права! – нашелся Дмитрий Евграфович.

– Еще раз уточните тему.

– Пусть вам полковник сам скажет о содержании темы. Если сочтет нужным! – заявил Мышкин и перевел дух: это был правильный ответ.

– Не отключайтесь.

По спине Мышкина бежали ручьи. Мертвая тишина стояла в комнате. Насупился Шарыгин, посинел Бандера, а на лице Денежкина появилась ухмылочка.

– Вы еще здесь? – снова прогремел Орлов.

– Да-да! – встрепенулся Мышкин.

– Пожалуйста, еще пару минут.

И ровно через сто двадцать секунд капитан Орлов сообщил:

– К сожалению, ничем не могу помочь. Полковник Костоусов в настоящее время недоступен. Я могу ему что-нибудь передать?

– Ничего, – устало ответил Мышкин. – Теперь уже ничего не можете.

– Может быть, ваш номер телефона?

– Нет, спасибо, – пробормотал Мышкин и медленно стал опускать телефонную трубку на аппарат. Когда до рычага оставался сантиметр, динамик вдруг снова ожил.

– Минутку! – загремел Орлов. – Не кладите трубку! Не кладите трубку, Дмитрий Евграфович. Андрей Александрович только что вошел и сейчас будет с вами говорить.

И почти сразу раздался сдержанно-приветливый голос бывшего и теперешнего мужа Регины:

– А, Дмитрий… Что стряслось, профессор? Чем обязан в такую рань?

– Сейчас… – он повернулся к Шарыгину. – Немедленно выключите громкую связь!

Дознаватель лениво усмехнулся и нажал на кнопку. За спиной Мышкин услышал хриплый шепот Бандеры:

– Значит, агентурное погоняло – «профессор».

– У меня, товарищ полковник, чрезвычайно срочная информация! – сообщил Мышкин. – Та самая, которую вы ждете.

– Да ты чего, Дима? – удивился полковник. – Выпил, что ли, с утра? Мне не до шуток. Я – на работе.

– Да-да! Именно та самая информация, государственной важности! – пробивал головой стенку Мышкин. – Нельзя терять ни минуты. Вы должны получить ее немедленно.

– Постой, постой! Да что ты такое…

– Вы сразу все поймете! – не дал ему говорить Мышкин. – Сразу!

– Пойму, говоришь? – задумчиво произнес полковник. – Завтра можешь зайти? Или лучше через неделю.

– Немедленно!

– Хм… Ладно. Сейчас закажу пропуск.

– Нет! – крикнул Мышкин. – Я уже здесь, рядом с вами.

– Это где же?

– У ваших соседей в ГУВД. Я арестован по подозрению в убийстве.

– Так-так, интересно, – нисколько не удивился Костоусов.

– Четвертый этаж, дознаватель Шарыгин. Когда вы примете от меня информацию, можете снова вернуть меня сюда.

– Шарыгин там? Может взять трубку?

Мышкин протянул трубку дознавателю:

– Вас.

Шарыгин хмуро выслушал Костоусова и сказал:

– Понял, товарищ полковник. Пусть заходит.

Через десять минут появился высокий парень лет тридцати, одетый, как и Шарыгин, в белые брюки и в белой безрукавке.

– Капитан Орлов! – представился он.

Он пошептался с дознавателем, подписал какие-то бумаги. Шарыгин отдал ему папку с материалами и пакет с бутылкой из-под виски.

– Прошу следовать за мной, – сказал Орлов Мышкину. – Паспорт при вас?

Мышкин молча кивнул в сторону Денежкина.

– Извините, – встрепенулся Денежкин. – Совсем забыл.

И протянул Мышкину паспорт.

Дмитрий Евграфович не шевельнулся.

– Да-да! – спохватился Денежкин. – Возвращаю, как мы с вами договаривались.

И отдал часы.

– Будьте здоровы, Дмитрий Евграфович!

– До новых встреч, доктор! – многозначительно добавил Шарыгин.

Дмитрий Евграфович не обернулся.
Он едва поспевал за капитаном Орловым, чувствуя себя пациентом Успенской клиники, которому вчера поставили смертельный диагноз. Но сегодня гистология показала, что опухоль доброкачественная. И приговоренному разрешается еще какое-то время побыть на этом свете.

20. Спаситель из ФСБ

Кабинет полковника Костоусова оказался на удивление маленьким – Мышкин никогда в зловещем здании на Литейном не был и полагал, что офицеры, наследники кровавого ведомства, должны совершать свои гнусные дела в помещениях, по крайней мере, немногим меньше пирамиды Хеопса.

Тут был обычный канцелярский стол, накрытый стеклом, четыре стула, небольшая дверь сейфа в стене. Портрет президента за спиной хозяина кабинета. В углу, на американский манер, трехцветный флаг на полутораметровом древке. На полу огромные часы; сонно качается из стороны в сторону большой медный маятник.

Когда Мышкин вошел, они пробили девять.

Полковник работал за ноутбуком. При виде Мышкина он поморщился и молча указал подбородком на стул.

Через четверть часа Костоусов закрыл ноутбук и, не скрывая недовольства и раздражения, изучал лицо Мышкина.

– Видно, я похож на прокаженного, – робко сказал Мышкин.

– Хуже. На дурака.

– Каким родился… – развел Мышкин руками.

– Говори. Быстро, сжато, но с подробностями. Что натворил? Во что влез?

– Ничего! Абсолютно ничего! – вскричал Мышкин. – Я ни в чем не виноват!

– Все так поначалу говорят. И в суде, и даже на зоне.

– Но я, в самом деле!..

Полковник с досадой поморщился.

– Раз тебя упаковали, значит, было за что. Ты дал повод. Вот только какой?

– Андрей, неужели… – с обидой начал Мышкин.

– Я не утверждаю, что ты убил девушку. Надеюсь, ты заметил это. Но без повода даже кошки не родятся. Так что давай все с самого начала.

Когда Мышкин закончил, полковник открыл ящик стола и достал начатую пачку «кэмела» и бензиновую зажигалку с колесиком.

– Это я так, между прочим, бросил курить, – хмуро сказал он, будто в упрек Мышкину.

– Так зачем начинаешь? – удивился Мышкин.

– С такими придурками, как ты, не только закуришь, но и запьешь… – вздохнул Костоусов. – А ведь я тебе помочь хотел по доброте душевной. Регина говорила?

– Звонила, – признался Мышкин.

– И даже ухом не повел! Ты от природы такой безответственный, Дима, или по глупости вышло?

– Так ведь она только сегодня позвонила. За час до ареста.

И Мышкин беспомощно пожал плечами.

Костоусов протянул ему пачку.

– Дохлое твое дело, – сказал он.

– Ты уверен? – упавшим голосом спросил Мышкин.

– Очень все плохо. Я должен вернуть тебя назад. Шарыгину.

– А самим расследовать? То есть, чтоб ваши следователи взялись?

– А почему не следственный комитет? Или прокуратура?

– Так ведь полицаи сознательно шьют мне дело! Ты же сам все видишь! И ты знал, оказывается, что так будет! И ты прекрасно знаешь, что я действительно ни в чем не виноват. Вот сейчас они мне сделку предложили: бери преступление на себя, а мы в свою очередь позаботимся, чтоб срок тебе дали небольшой. Будто случайное убийство, по неосторожности Если ты меня вернешь полицаям, – все! Мне конец.

– Скорей всего, так и будет. Юстиция, дорогой мой, изменилась кардинально. Что такое юстиция вообще? Возведенная в закон воля господствующего класса. Что было главной задачей прежнего суда? Установление истины. Неотвратимость наказания. Справедливое воздаяние. Теперь что? Установить границы сделки, за которыми заканчивается экономическая заинтересованность правоохранителя. Жить стало проще.

– Но где справедливость? – убито спросил Мышкин. – Где ее искать теперь?

Полковник указал на потолок.

– Там, где нас нет. Но все будем.

Мышкин только вздохнул.

– Полная безнадега… Как жить? Ведь жить совершенно невозможно!

– Что тебе ответить на это, Дима? – сочувственно сказал полковник. – Ничего не могу ответить. Самое главное, никто не позволит мне расследовать твое дело. Никому из наших не позволит. Просто потому, что оно за пределами нашей компетенции. Что там в основе? Убийство по личным мотивам. Пусть непреднамеренное, но – тоже по личным. То, что именуется бытовухой. Где здесь государственная безопасность? Почему должна вмешиваться ФСБ? Не должна она ничего. Своих проблем выше крыши.

– Тогда что ж… – еле слышно произнес Мышкин. – Я пойду? Да?

– Куда, если не секрет? – поинтересовался полковник.

– В прокуратуру. И к правозащитникам. В «Мемориал», например.

– Что-о-о? – приложил ладонь к уху полковник Костоусов. И, не дождавшись ответа, сказал огорченно. – Ты, Дима, удивляешь меня. Будто с Луны свалился и прямо в Большой дом. Кому ты там нужен? А уж правозащитникам!.. Вот если бы ты компромат на президента России в ЦРУ передал или обнаружил в архивах неизвестное демократической общественности преступление Сталина – тут да. Тут правозащитники тебя – как родного. И прессу западную подключат. А у тебя что? Банальное убийство.

– А у меня, – возразил Мышкин, – преступная попытка полиции уклониться от поиска настоящего преступника и свалить преступление на невиновного! И ты сам сказал – такова сейчас практика. Значит, такое делается повсеместно. Разве эта практика не представляет угрозы для государственной безопасности России?

– Это кому как нравится, – насмешливо сказал полковник. – В твоей ситуации важно совсем другое. Ты пришел ко мне за помощью. Ты что-то такое сделал. Или попытался сделать. И вызвал ответную реакцию. Так просто, от скуки, никто не будет фабриковать уголовные дела. И вот ты, вызвавший своим поведением реакцию неких серьезных сил, сидишь передо мной, офицером ФСБ, который тебя, падающего в пропасть, успел схватить за воротник и держит изо всех сил, – вот ты мне сейчас в глаза врешь! Плюешь мне в глаза, если быть более точным.

Мышкин сначала онемел от обиды. Потом горько усмехнулся и поднялся со стула.

– Сиди! – приказал полковник. – И не вздумай врать дальше. Иначе я могу подумать, что ты просто издеваешься. И это после того, как тебя спасли от пресс-хаты или от попытки к бегству, которую обычно в полиции пресекают пулей в затылок. Ты говоришь – не убивал девушку. Значит, тебя заказали именно в такой упаковке. Дальше: подобные заказы никто бесплатно не исполняет. Значит, кто-то на тебя потратился. И потратился основательно, потому что тарифы на фабрикацию уголовных дел растут постоянно. Чем ты заставил заказчика расстаться с деньгами – и немалыми? За что тебя заказали? Что ты сотворил? Подумай! Может быть, тебе есть смысл все-таки не врать мне? И не скрывать то, что мне следует знать? Вот ты просишь, чтобы я тебе поверил. Но ведь тем самым ты дал мне право требовать от тебя того же. Да? Или нет?

– Хорошо, – сказал Мышкин. – Попробую объяснить. Но сразу предупреждаю: все, что я скажу, пока на уровне предположений и подозрений. Поэтому я и не рассказывал. Но если это даст пользу…

Он неторопливо, взвешено рассказал о запретах на вскрытие, о странных закономерностях запретов, о непонятных переводах покойных в категорию невостребованных и поспешном кремировании, о странных завещаниях Салье и Штейна. И, наконец, о взломе базы данных Антиракового фонда и неучтенных трупах. О Ладочникове и Карташове решил пока промолчать.

– Однако! – удивился полковник. – Да ты, оказывается, еще и хакер по совместительству? Уважаю специалистов. Все у тебя?

– Все.

– Опять врешь, – укоризненно сказал полковник.

– Нет! – горячо возразил Мышкин. – Все, что мне известно…

– Что такое индекс-м?

Мышкин изумленно уставился на полковника.

– Оглох? – поинтересовался Костоусов. – Сходи к врачу, – посоветовал он. – И про Туманова я забыл спросить. Что за зверь?

– Нет… – покрутил головой Мышкин. – Чудеса. Фантастика… Значит, у тебя есть информатор в клинике. Конечно, есть! Причем, недалеко от меня этот информатор находится. Кто же это? Литвак исключается. Клюкин? А что Клюкину Туманов? Он и не знает Туманова… Бог ты мой, неужели Большая Берта? Клементьева, значит, твой агент? Агентесса?

– Видно, Дима, ты мозги свои у полицаев забыл, – с сожалением сказал Костоусов. – Кто же тебе на такие вопросы будет отвечать? А ты на мои по-прежнему не отвечаешь. Хотя твоя заинтересованность больше, нежели моя. Я тебе дал шанс – ты им не воспользовался. И что ты намерен теперь делать?

– Не знаю… – грустно сказал Мышкин. – Залягу где-нибудь. Выжду время.

– Кто тебе даст это время? Да ты шагу не ступишь. Публика тебя пасет серьезная.

– Что же мне тогда?..

Полковник пожал плечами.

– Сдаваться полицаям. Или пулю в лоб, пока не опозорили. Пистолет у тебя есть?

– Нет.

– Вот видишь, и пистолета нет. А выход, тем не менее, виднеется.

– Да? – встрепенулся Мышкин. – Какой? Скажи!

– Ты сам все знаешь. Сам допер и сам нашел выход.

– Не понимаю… – робко улыбнулся Мышкин.

– Как ты сюда попал? Кого сыграл в полиции? За кого себя выдал?

– А за кого я себя выдал? – не понял Мышкин.

Полковник недовольно покачал головой. Рука его потянулась к кнопке вызова.

«Все! – промелькнуло в голове Мышкина. – Теперь точно конец. Сейчас войдет капитан Орлов и вежливо выкинет меня на улицу. А там сержант Бандера уже принял стойку…»

– Стой, минутку, Андрей! – поспешно сказал Мышкин. – Я понял тебя. Но ведь это у меня получилось само. От отчаяния.

– Отлично! – похвалил полковник. – Даже в отчаянии сообразил, стало быть, не безнадежен. Понял все-таки, что как гражданин Мышкин ты для полиции – блоха. А вот как человек полковника Костоусова – шалишь; тут, брателло, не просто.

Мышкин угрюмо замолчал. Потом обхватил голову обеими руками.

– О, Господи! – взвыл он. – За что? В провинился? За что наказание? Может, ты знаешь, Андрей?

– Ты выпустил джинна из бутылки, а обратно его затолкать не можешь, – и добавил сочувственно. – Так выпали карты, Дима. Надо продолжать игру.

– Я не смогу. Твоя организация не вызывает радости. И отношение к ней… – он умолк.

– Не бойся! Хуже чем к гестапо, да? «Кровавая гэбня». Знаю. Не один ты такой.

– Понимаешь, когда меня еще в институте поймали на самиздате…

– Знаю, – кивнул Костоусов. – Перепечатывал и распространял среди таких же дуриков тексты Солженицына. «В круге первом», кажется? Где воспевается изменник. Не жалеешь?

– Теперь жалею, – признался Мышкин. – Очень жалею. Но тогда все казалось иным. И Солженицын был для советского студента героем. Не зря же нас воспитывали в школе на Чернышевском, на Герцене, на Льве Толстом. И на декабристах. Тот институтский гэбэшник сразу мне предложил сделку. Я стучу на товарищей, а меня не выгоняют из института. Я сразу отказался.

– И что потом?

– Потом самое удивительное – меня никто не вышиб. И того гэбэшника я больше никогда не встречал.

– Бывает… – кивнул Костоусов. – А дальше?

– Дальше – хуже. Вскоре я понял, что КГБ – преступная организация. Это был очень тяжелый вывод.

– Ну-ну, – откинулся на спинку стула полковник. – Что же тебя толкнуло к такому выводу?

– Эти люди не выполнили свой профессиональный долг. Они оказались изменниками. Студентов за чтение Солженицына сажали. Но безопасность нашей с тобой страны не обеспечили. А затем занялись раздачей государственной собственности. Это – Абрамовичу, а то – Березовскому… И среди так называемых чекистов не нашлось ни одного человека, ни одного настоящего офицера, кто бы застрелил Ельцина с Горбачевым. И заодно Новодворскую с Чубайсом.

– Здесь находится другая организация, – напомнил Костоусов.

– Конечно, этот факт очень обнадеживает. Только я до сих пор не знаю, какое государство защищает эта другая организация. Если американское – поверю. Если скажут, что Россию, не поверю. А ты веришь?

– Все! – отрубил полковник. – Капитан тебя проводит.

Он нажал кнопку. И капитан Орлов появился мгновенно – словно из эфира материализовался. И стал рядом с Мышкиным.

– До выхода, – сказал ему Костоусов.

Мышкин встал.

– Спасибо, Андрей Александрович, – сказал он. – У меня одна маленькая просьба. Можно?

Полковник кивнул.

– Дайте мне на решение двадцать четыре часа. Завтра в одиннадцать я все скажу.

Но Костоусов молчал, и Мышкин добавил:

– Я хорошо понимаю, ситуация жесткая и другого выхода не предусматривает. Но, прошу и меня понять, тут чистая психология… У нее свои правила. Мне надо просто свыкнуться с мыслью. Осознать ее.

Костоусов по-прежнему сохранял каменное выражение лица.

– Я очень надеюсь, что вы меня понимаете! – в отчаянии воскликнул Мышкин.

Полковник чуть заметно кивнул.

– Завтра в одиннадцать, – и капитану Орлову. – Надо доставить Дмитрия Евграфовича… куда?

– В клинику.
– Доставьте в клинику и проводите до рабочего места.

21. После ареста

В ПАО все шло своим чередом, и в то же время появились незаметные постороннему перемены. Клюкин вскрывал покойника – высохшего почти до костей старика с седыми кустиками посмертной щетины на желто-синих щеках. Мудрая задумчивость и изысканно-старательное внимание к процессу выдавали Клюкина сразу. Он был пьян – в разгар рабочего дня. Впервые за пятнадцать лет безупречной работы.

За столом Мышкина устроился Литвак. Ноги в рваных кроссовках положил на стол и со вкусом, медленно курил черную сигару с красно-золотым пояском – бразильскую, для богачей, 100 долларов штука – и пускал в потолок сине-желтые кольца. На нем были только плавки. Скомканный халат валялся рядом на кафельном полу.

Клементьева писала – быстро и с усердной ненавистью. Лицо зареванное, опухшее, из красно-синего носа течет. Она непрерывно сморкалась в мокрый платок с такой мощью, будто дула в медный контрабас – самый большой инструмент в духовом оркестре.

Мышкин не торопясь сошел по ступенькам и на последней остановился. Первым почувствовал изменение обстановки Клюкин. Мельком глянув на лестницу, он вдруг открыл рот – и остекленел с отвисшей челюстью. Большой секционный нож выскользнул у него из руки и попал острым концом по правой ступне – точно по большому пальцу. Истошный визг взлетел под потолок морга. Похожий вопль Мышкин слышал в детстве, у бабки в деревне: сосед резал свинью.

Следующим заорал Литвак. Увидев неожиданно появившегося Мышкина, он выронил изо рта сигару. Черная «бразиль» в падении перевернулась и угодила горящим концом в то место, которое у Литвака было прикрыто плавками.

Но всех заглушил рыдающий вой Клементьевой. Со слезами она бросилась Мышкину на шею.

– Вернулся! – запричитала она. – Сам вернулся!..

Рядом подпрыгивал Клюкин.

– Ну, шеф, блин, даешь! – восклицал он. – А мы тут в твою защиту прокламации собрались рассылать – в ООН, в «Международную амнистию», в Лигу сексуальных реформ!..

– Неужели в ООН? – удивился Мышкин. – Такие хлопоты!.. Вот в Лигу – да, это хорошо придумано.

– Он еще янкесам, в Америку, самому президенту Обаме в евонный барак телеграмму сочинять собрался, – наябедничала Большая Берта.

– А Барак с Обамой тут причем? – спросил Мышкин, осторожно освобождаясь из железных объятий Клементьевой.

– А кому еще? – вызывающе поднял бороду Клюкин. – У нас же нет президента. Иначе бы я к нему первому.

– У нас, можно сказать, два президента, – напомнил Мышкин. – Тебе мало?

– У нас, из этих двоих, – еще выше задрал бороду Клюкин, – один, якобы вчерашний, – компьютерный наркоман, а другой – артист, исполнитель главной арии «Она утонула» в оперетте «Гибель подлодки «Курск». И по совместительству – мочила сортирный. Вот к ним – по любому поводу бесполезно. У них в жизни другие цели и приоритеты. Наши с тобой проблемы и заботы в их списке не значатся. Были бы у нас президенты, не держали бы тебя в Большом доме.

– Смотри, Клюкин, – заметил Мышкин. – Допрыгаешься. Пришить тебе экстремизм или заговор сейчас очень даже просто. Червонец гарантирован без права переписки.

– Да брось ты, Полиграфыч, – отмахнулся Клюкин – он стоял уже на обеих ногах. – Какой еще экстремизм, какой червонец!.. За что тебя народ любит – так за то, что у тебя на каждую кочку и колдобину шуточка припасена.

– Тема не шутейная, – возразил Мышкин. – И я не шучу. И тебе не советую. А откуда узнали?

– Литвак сказал, что тебя схватили. А за что, говорить не стал: «Страшно сказать, сами узнаете». Сначала решили, что тебя за политику. А потом…

– Сейчас любого можно за политику, – перебил Мышкин. – И лет на двадцать-тридцать забыть в тюрьме до суда и следствия, которых можно и не дождаться.

– С чего ты взял такие страхи?

– А вот только что мне полицаи грозили такой перспективой. Только не вышло, не на того напали…

Тут подошел и Литвак, натягивая на ходу халат. Он поколебался, потом решительно обнял Мышкина за плечи и молча, подчеркнуто, очень многозначительно пожал ему руку.

Мышкин растерялся. Потом отвернулся и стал искать по карманам носовой платок, но и не нашел. Судорожно вздохнул, избавляясь от острого кома в горле, и сказал – тихо и с болью:

– Горе, Женя, большое горе…

– Что уж теперь… – тихо отозвался Литвак. – Теперь все слова без толку!.. – И переменил тему. – Значит, тебя выпустили. Ты на подписке о невыезде? Или под залог?

– Какая подписка? – возмутился Мышкин. – Я не обвиняемый, а свидетель по уголовному делу. И какой может быть залог? Да мне десять жизней не хватит собрать на залог!

– А-а-а, вот как… – закивал Литвак. – Значит, свидетель. Хорошо, если свидетель. Даже очень хорошо. Имей в виду: я рад за тебя. Мы все рады за тебя.

– Да, нам тут полчаса назад такое про тебя набрехали!.. Писаревский на хвосте принес! – влез Клюкин. – Вся клиника на ушах. Некоторые, между прочим, уже списать тебя в расход поторопились.

Он не сказал, кто поторопился и даже не намекнул, но Мышкин понял.

– Да-да! Вот так все и выясняется! – подхватила Клементьева. – Толя – он сразу внес ясность. Кулаком по столу и чтоб вся клиника слышала: «Скорее, говорит, я поверю, что девушку папа римский убил! С Путиным на пару». И тут же всем объявил, что у нас образовался народный фронт «Свободу Дмитрию Мышкину!» Приходите, говорит, всех запишем.

– Замечательно! – через силу улыбнулся Мышкин. – И есть такие, кто записался?

– А то как же! – гордо выставил вперед свою нейлоновую бороду Клюкин. – Я первый.

– И Таня? – спросил Мышкин.

– Спрашиваешь, гражданин начальник! – обиделась Клементьева.

– И Женя?

– Что Женя? – мрачно огрызнулся Литвак. – У Жени универсальный принцип, научный, между прочим. Женя не располагает достаточными фактами, чтобы делать какие-либо выводы. Даже о друзьях-товарищах.

– Правильно, Моисеич! – одобрил, хоть и без радости, Мышкин. – Как там говорил старый еврей в фильме Михалкова «Двенадцать»? «В жизни бывает все, и я ничему уже не удивляюсь!» Так что ты прав.

– Спасибо за понимание и поддержку, – буркнул Литвак.

Мышкин глубоко вздохнул, потоптался и, собравшись с духом, сказал Литваку виновато:

– Прости, Жень… Я же ничего не знал. Не знал, что она… она твоя бывшая жена. И познакомились случайно.

– Знаю, – не глядя на него, кивнул Литвак; он раскуривал сигару. – Она мне рассказала, как ты ей в электричке помог. Как раз за день до… – он сломал сигару, смял ее в ладони и выбросил комок табачных листьев в корзину. – Рассказала за день… до этого… что случилось. Я еще хотел тебя поблагодарить. Да вот не успел, как видишь. Она хотела, чтобы…

– Не надо. Потом, – попросил Мышкин. И Клюкину: – У нас там есть?

– Сей момент! – пообещал Клюкин, взял реторту и, забыв о раненой ноге, рысцой двинулся к фляге.

Выпили за благополучное возвращение начальника, который пришел из полиции даже не искалеченным. «Почему-то», – хмуро пошутил Литвак, на что Клементьева обиделась, а Мышкин – нет, не обиделся.

Он робко спросил Литвака:

– Как обнаружили?.. Кто? Знаешь?

– Соседи, – нехотя ответил Литвак. – Увидели, что дверь в квартиру не заперта. Позвонили, постучали, вошли. Ну и…

– А тебе кто?

– Они же мне и позвонили, сразу. А я уж после мусоров вызвал.

– Прокуратура? Судмедэкспертиза?

– Сразу появились. Три часа рыли в квартире, все вверх дном. И на тебя под конец намекать стали. Я им: «Не там ищете!» Разве их можно убедить? Им позарез нужен преступ… – он искоса глянул на Мышкина и поправился. – Им нужен любой фигурант. Здесь и сейчас. Ищут деньги не там, где они лежат, а где светлее.

– Где она сейчас?

Литвак удивился.

– Где же еще? В городском бюро. Забыл, что ли, куда всех доставляют?

– Вскрывали?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Да и что тут узнавать? Тяжкие телесные, несовместимые с жизнью. И так ясно.

– Но почему? – с болью произнес Мышкин. – Что за судьба такая зараза? За что?

Все притихли. Потом осторожно заговорила Клементьева:

– Все в этом мире имеет свою цель и свой смысл. И нам неведомо, какая цель и какой смысл. Независимо от наших желаний.

– В самом деле? – удивился Мышкин и почувствовал облегчение от смены темы. – А не ты ли еще на прошлой неделе совсем другое в башку вбивала нам? «Человек – кузнец своего счастья, все остальное не в счет» – вот формула твоего заблуждения. Правильно я тебя процитировал?

– И это тоже верно.

– Тогда, Таня, я тебя вообще отказываюсь понимать.

Она пожала плечами.

– Всё вы понимаете, – убеждено заявила Клементьева. – Только еще не осознали.

– Нет, не понимаю… Вот нас взять. Со смертью, можно сказать, мы в приятелях. Мы ее знаем, и она нас… возможно. Знаем, что смерть – всего-навсего результат выхода из строя какого-то узла в биомашине. И что все машины изнашиваются и, в конце концов, отправляются на свалку. Какая тут жизнь вечная?

– Дима, – с чувством сказала Клементьева и возвратила подачу: – А не ты ли на позапрошлой неделе тоже вбивал нам… то есть, говорил, что для верующего человека смерти нет? И что верующий живет полноценнее, радостнее, он более стоек в беде, потому что не боится ни жизни, ни смерти.

– Я говорил об абстрактном верующем, – уточнил Мышкин. – Обобщенном. Но какая может быть вера в потустороннее у человека с высшим образованием? Хотя, – отступил он, – и таких приходилось встречать. Недавно узнал, что настоятель коневского монастыря сначала стал кандидатом биологических наук, а уж потом монахом. А еще был секретарем комсомольской организации в своем университете. Конечно, проблема требует дифференцированного подхода… – он вспомнил, как монах не пустил его в храм, но решил смолчать.

– Правильно, шеф! – подхватил Клюкин. – Мухи – отдельно, котлеты – отдельно. То есть, наука отдельно, религия – отдельно. Одно другому не противоречит.

– Что не противоречит? Сотворение мира за шесть дней не противоречит исторической геологии? – усомнился Мышкин.

– Дмитрий Евграфович, – осторожно возразила Большая Берта. – Разве можно воспринимать Библию буквально? Да вся она – притчи, иносказания, метафоры. С позиции здравого смысла – глупость, когда, влепив тебе пощечину, предлагают подставить для удара вторую щеку. Но это ведь только образ, метафора – ничего больше. Причем тут геология? По-моему, чистая вера – сама по себе благо и не каждому оно дается. Большой труд нужен.

«Где-то я уже слышал эти слова… – отрешенно подумал Мышкин. – В Парке победы. Серебряный крестик». Он почувствовал влагу в глазах, все вокруг смазалось и замутилось. Его выручил местный телефон.

– Вас, товарищ начальник, – сказала Клементьева, протягивая Мышкину трубку.

– На проводе, – хмуро сказал Мышкин.

– Дмитрий Евграфович? Это вы? – он услышал свежий и приветливый женский голос, явно молодой.

– Нет! Это Лев Николаевич Толстой. Ведь вы ему звоните? – спросил он.

– Я… – растерянно ответил голос. – Дмитрию Евграфовичу Мышкину.

– Тогда зачем дурацкие вопросы – кто да где? Говорите!

– Здравствуйте!.. – сказала девушка, словно хватаясь за спасательный круг.

«Голос вроде знакомый … Или не знакомый?»

– И вы тоже… здравствуйте.

– Вас просил зайти Сергей Сергеевич.

– Какой еще?

– Какой Сергей Сергеевич? – удивился голос. – Главный врач клиники…

– Просил зайти?

– Да.

– А с чего вы это решили, что главврач клиники желает меня видеть и просил зайти?

– Я не решала, – опять растерялась девушка. – Он сам сказал мне вам позвонить и…

– И почему он выбрал именно вас для такого ответственного дела?

– Видите ли, я новый секретарь-референт.

– Вот оно что! Поздравляю. И давно?

– Первый день.

– А имя у вас есть, сеньора референт?

– Сеньорита… – поправила девушка. – Зовут меня Оля.

– Не понял.

– Ольга.

– Опять не понял! – раздраженно сказал Мышкин.

– Ольга Николаевна Шеншина.

– Теперь понял. Иду.

– Но он просил…

Однако Мышкин положил трубку.

Он шел, не разбирая дороги и никого не замечая вокруг. Не заметил и бахилонадевателя перед приемной. Переступил порог и удивился. За столом Эсмеральды сидела молоденькая и очень красивая девушка, которую он, похоже, когда-то где-то видел. Только вот где?

– Здравствуйте Дмитрий Евграфович! – приветливо и открыто улыбнулась она.

– М-м-м, – промычал он, все еще пытаясь вспомнить.

– Вы меня не узнаете?

– Извините, но… кажется… вроде…

– Неужели я так изменилась с прошлой недели?

– Ах, Господи, твоя воля! – воскликнул с досадой Мышкин. – Совсем память потерял. Полный склероз, надо переселяться в приют для маразматиков, пока не поздно.

Перед ним сидела его соседка Ольга, спасшая его на прошлой неделе от полицейских.

– Извини, Оленька. Будь снисходительна к старому человеку.

– Всем бы такую старость! – возразила Оля.

– Что ты здесь делаешь? На прием пришла?

– Нет, Дмитрий Евграфович. Это вы на прием пришли. А я на работу.

– Теперь все понятно. Значит, ты и есть синьорина референт. И давно?

– Первый день.

– Да-да, ты уже сказала… Оля, ты даже не представляешь, как приятно тебя снова увидеть. Да еще здесь, в таком интересном, чтоб не сказать «гнусном», месте. Очень, очень приятно и радостно!

– Мне тоже… приятно, – смутилась она, уловив скрытую фальшь в радости Мышкина: густо покраснела, нежные прозрачные мочки ушей с крошечными серьгами-бусинками порозовели.

Мышкин подошел ближе и с высоты своего роста обнаружил, что у Ольги сквозь белую кисею кофточки хорошо просвечивает грудь, небольшая, но безукоризненной формы даже в лифчике. Она поймала его взгляд, смутилась еще больше и, словно невзначай, прикрылась локтем.

– Ничего-ничего, – ворчливо сказал Мышкин. – Мы, эскулапы, народ простой, нас смутить трудно. Как же ты сюда попала?

– Как попала? – она пожала плечами. – Написала заявление в отделе кадров. Мне показали стол, стул, дали справочник, новый компьютер…
– В подобную контору, а в нашу тем более, с улицы не берут, – уточнил Мышкин. – Спорить не буду. Но дам тебе совет по случаю первого дня работы. Очень важный совет. Здесь, – он повел рукой вокруг, – никогда, никогда, никогда!.. Не высказывай своих мнений. Не только о кремлевских ворах, но вообще никаких мнений. Не забывай: у нас в стране демократия, свобода слова и права человека – всего навалом, на каждом углу. А в этой клинике – в особенности. Как сказал Тютчев Федор Иванович:
Молчи, скрывайся и таи

И мысли, и мечты свои…

– Поняла?

– Неужели вы в самом деле так думаете?

– Нет! – жестко заявил Мышкин. – Я так не думаю. Я знаю – наверняка! Ты хороший, славный человечек, Оля, и это я тоже теперь хорошо знаю. И я очень огорчусь, если из-за пустякового неосторожного слова тебе сломают жизнь.

– Но ведь сейчас не тридцать седьмой год… – робко удивилась она.

– Не тридцать седьмой, – тотчас согласился Мышкин. – К сожалению, не тридцать седьмой. Гораздо хуже – учти и не забывай… Так кто тебя сюда привел? Кого благодарить?

– Тетя привела. Папина сестра. Александра Николаевна Шеншина.

– Что-то знакомое… Слышал такую фамилию, определенно слышал.

– Она здесь же работает. Заведующая аптекой.

– Точно! – удивился Мышкин. – Но мне простительно сразу не вспомнить. Я в аптеку не хожу: для моих пациентов лекарств еще не придумано.

И двинулся к кабинету.

– Дмитрий Евграфович! – остановила она, когда Мышкин взялся за дверную ручку. – Сергей Сергеевич на операции.

– Что же ты сразу не сказала? – недовольно спросил он.

– Я пыталась сказать, но не успела – вы положили трубку.

Он сел в кресло около ее стола и положил на него локоть.

– Народишко судачит обо мне? – спросил вполголоса.

– Как вам сказать…

– Прямо. Прямо говори.

– Я стараюсь не слушать сплетни. И не распространять. По возможности.

– Иногда полезно послушать. И почему ты решила, что сплетни? Может, все правда.

– Потому что такого, как про вас говорили… что-то там такое – арест, несчастный случай… Кто-то погиб… Женщина убита – молодая и красивая, ваша знакомая… Такое вы не можете.

– Это почему же?

– Душа у вас другая.

Он молча уставился на нее, потом хмыкнул.

– Откуда тебе знать душу человеческую? – усмехнулся Мышкин. – Душа чужая – потемки, а в потемках, когда никто не видит, может все что угодно происходить!.. Всякая пакость. Даже у сущего ангела. Откуда тебе знать? – повторил он.

– Я не знаю, – тихо ответила Ольга. – Я чувствую.

– Смотри, мадам Баттерфляй [53] , не ошибись. «Чувствую» – не истина в последней инстанции. Да и пророки, бывает, ошибаются. Кстати, сколько тебе лет? Не стесняйся, никому не скажу.

– Двадцать два.

– Бог ты мой! – удивился Мышкин. – Золотой возраст. Возраст первого счастья и первого несчастья. Одно плохо: молодость – такой недостаток, который очень быстро проходит. Ну а где он оперирует? Под колпаком?

– Кажется, да… Вернее – точно под колпаком. Вспомнила.

Он прошел на колпак – балюстраду над операционной, у которой вместо полотка был большой стеклянный купол. Вокруг уже сидели пара аспирантов, четверо интернов из мединститута и ординатор отделения ЦНС Семенов с театральным биноклем в руках. Все внимательно смотрели вниз. Интерны время от времени записывали ход операции на видео.

– Привет, Виталик, – сказал Мышкин.

Семенов кивнул и отодвинулся, освобождая Мышкину место.

– Давно режет? – спросил Мышкин.

– Уже третий час.

– Погано… А что так?

– Там опухоль продолговатого мозга, а под ней две аневризмы – здоровенные, в сантиметр каждая.

– Врагам бы нашим.

– Да пусть так живут, – разрешил Семенов.

Для нейрохирурга аневризма сосуда – проблема тяжелая, муторная и часто с непредсказуемым опасным результатом. Особенно если она поражает мелкие сосуды. Тогда на стенке крошечного сосуда с нежными стенками, образуется вздутие – небольшой и тонкий пузырь. В любую минуту может лопнуть. Дальше – кровоизлияние, инсульт, паралич и, если повезет, недолгая, но все равно нелегкая и нерадостная смерть. Единственный способ предотвратить разрыв – пережать аневризму у основания стальным клипсом. Но главная проблема не в тонкости операции. Проблема в клипсах. В СССР их выпускали немерено – разных сортов, размеров и разной жесткости. Теперь крошечный зажимчик покупается за границей. Большие деньги и отвратительное качество – или жесткие или слабые. Слабые сползают с сосудов, аневризма разрывается. Жесткие просто перерезают сосуды.

– Все! – вдруг воскликнул под ухом Семенов. – Кранты!

Мышкин видел сверху только зеленую хирургическую шапочку Демидова, но по его поведению понял, что Демидов в злобе и готов в клочки разорвать все вокруг.

– Силь ву пле, дай-ка на секунду, – он взял у Семенова бинокль и увидел, что операционное поле залито кровью.

– Ты прав: точно готов, – кивнул он. – Зачехлился пациент. Кровищи в мозгах – как из крана. Похоже, он аневризму перерезал?

– Ее, – сказал Семенов. – Теперь целый день нельзя на глаза Барсуку попадаться.

– И тут ты обронил жемчужину мудрости, – заметил Мышкин.

Засуетились ассистенты в операционной. Один куда-то сбегал и принес новую прозрачную упаковку с клипсами. Демидов выхватил ее у него из рук и швырнул в угол. Коробка разбилась, клипсы высыпались на голубой кафельный пол. Демидов указал на вскрытый череп пациента и злобно крикнул. Тот ассистент, что с клипсами, схватил электроотсос и принялся осушать операционное поле. Другой электрокоагулятором прижигал поврежденные сосуды. Кажется, у него получилось, кровь остановилась. Но это мало меняло дело. Если пациент и выживет, это не значит, что он будет жить. Кем он проснется после наркоза – идиотом, паралитиком? А может и «овощем», не соображающим даже, что он человек. Правда, бывали случаи хорошей и стойкой ремиссии и даже реабилитации. Тут кому как с геномом повезет.

Когда пациенту закрыли череп и увезли, Мышкин спустился в операционную. Демидов, все еще кипящий от ненависти, снимал перчатки. Правую бросил на пол, левая словно приклеилась. Тогда он просто разорвал ее и отшвырнул в сторону клочки прозрачной резины.

– Какого дьявола тут шляешься? – раздраженно спросил он Мышкина. – Хирургом, что ли, сделался? Почему не на рабочем месте?

– Ваша новая секретарша сказала, что вы хотели меня видеть.

– На кой ты мне сдался?

– Значит, я могу идти гулять?

– Не гулять, а работать! Пошел вон!

Мышкин развел руками:

– Тогда я улетаю. Гусь никому не товарищ.

– Куда?! – рявкнул Демидов. – Кто тебя отпустил?

– Вы. Только что. Даже прогнали.

Демидов постепенно остывал.
– Подожди, – проворчал он. – Сейчас переоденусь. Иди ко мне.
Демидов открыл сейф и достал оттуда начатую бутылку наполеона. Налил рюмку, выпил, потом налил еще одну.

– Тебе не предлагаю, – хмуро сказал он. – Чтоб ты не нарушал мой приказ. Помнишь, какой?

Мышкин кивнул:

– Наизусть выучил: ни капли на рабочем месте!

Демидов осушил вторую и закурил. Помолчал, окончательно остывая.

– Мне звонил этот… товарищ из НКВД, – заговорил Демидов, стряхивая белый сигарный пепел под стол.

– Из ФСБ, наверное.

– Да, из МГБ. Полковник… как его – Костин? Или, дай Бог памяти, Усов?

– Костоусов, – подсказал Мышкин.

– Да, правильно – Бен Ладен. – Сказал, что ты опоздал на работу по уважительной причине. Что опять?

Но едва Мышкин открыл рот, как Демидов перебил.

– Когда это, наконец, кончится? Сколько ты будешь меня долбать своими приключениями?

– Зачем вы так говорите?.. – с обидой отозвался Мышкин. – Тут такие обстоятельства…

– Если бы ты знал!.. – снова не дал говорить Демидов. – Если бы только представить мог, как вы мне все надоели! В печенках у меня сидите! А ты, – он похлопал себя по бритому затылку. – Ты вот сюда уселся! И думаешь, я будут тебя вечно терпеть?

– Думаю, да, – смело согласился Мышкин. – Рассказывать?

– Давай уж! – обреченно махнул рукой Демидов.

– Меня вызывали на допрос как свидетеля, – начал Мышкин. – При странных обстоятельствах убита жена Литвака.

– А ты здесь причем?

– Она… – у Мышкина перехватило горло. – Она была моей…

– Любовницей?

– Да.

– Не знал я, что ты еще и по чужим женам шастаешь, – упрекнул Демидов. – Да еще жена друга и сотрудника. Ведь Литвак друг тебе?

– Да.

– И что же ты ему такое дерьмо сотворил?

– Я не знал, что она его жена. Была женой…

– Не знал?! Что за бред! Как такое может быть? Какие же вы друзья после этого? Неужели он ее тебе не показывал? Не поверю. Когда он женился?

– Он ее никому не показывал. Он женился в сентябре прошлого года, а уже в ноябре они развелись.

– Неужели? О времена, о нравы! – сокрушенно покачал головой Демидов. – Через месяц!.. Из-за чего? Что это могло быть?

Мышкин поколебался, потом решительно сказал:

– Не знаю.

– Врешь, знаешь!

– А если бы и знал, все равно не сказал бы.

– Так-так… А что мое поручение? Накрылось медным тазом из-под варенья?

– Нет, я продолжаю работать. Точнее, остановился. Надо решить главный вопрос. Я сам не смогу.

– Что там?

– Неучтенные трупы – первое, – и Мышкин замолчал: он хотел, чтобы Демидов взял на себя роль активной стороны, а значит, пусть не осознано, и ответственность за дальнейшее.

Получилось.

– А второе? – нетерпеливо спросил главврач.

– Второе посложнее. Что такое «индекс-м»?

Демидов сделал несколько коротких затяжек.

– Позор, – неодобрительно покачал он головой. – И ты у меня об этом спрашиваешь? О том, что сам должен знать. Похоже, у нас неполное служебное соответствие. Твое.

– Не могу согласиться, – сказал Мышкин. – Нигде никаких сведений об индексе-м нет. Ни в печати, ни в сети. И в справочнике Машковского нет.

– У Машковского много чего нет! – заявил Демидов. – Каждый день появляются десятки и сотни названий. Никакому справочнику не угнаться.

– Согласен. Информация устаревает фантастически быстро – и не только в медицине. Но ведь и у нас в клинике, в конкретном месте, в конкретных отделениях и даже в кабинетах начальства – сплошное молчание ягнят. Скажите, Сергей Сергеевич, хоть кто-нибудь из наших врачей когда-нибудь упоминал про этот чертов игрек, то есть индекс? Публично? Например, на утренних конференциях? Я сам вам отвечу: никто и никогда. Я даже не знаю, что это такое – примочка какая-нибудь, вроде плацебо [54] , или лекарственный препарат?

– Тут ты прав, Дима, – согласился главврач. – Сей индекс появился у нас буквально намедни. Я и сам толком о нем ничего не знаю.

– Все-таки препарат?

– Да.

– Но ведь он уже применяется у нас? Что это – клинические испытания? Почему тогда о нем знает и пустил в дело только доктор Сукин?

– Еще и Крачков, – добавил Демидов.

– И Крачков? – повторил Мышкин. – Что дальше? Как они обходятся без нас, без гистологов, без биохимиков? Им что – не нужны результаты собственной работы?

Демидов неожиданно зевнул – громко и с удовольствием.

– Значит, так, – добродушно сказал он. – Докладываю, товарищ прокурор Мышкин… Слушай внимательно и не говори потом, что не знал. Наш волшебный цитоплазмид, как и все на свете, имеет известные ограничения и недостатки.

– Не смею опровергать… – усмехнулся Мышкин.

– Точнее, он не имеет тех возможностей, которые мы хотели бы иметь. Цитоплазмид, как тебе давно и хорошо известно, реагирует, в основном, на ткани головного мозга. А вот я лично хочу, чтоб работал и по спинному. И по почкам, печени, миокарду, кишечнику. Мне вместо дедовского дробовика хочется иметь пулемет с лазерным прицелом. Ты бы хотел иметь такой?

– Еще бы! – кивнул Мышкин. – Универсальное оружие. Мечта Шварценеггера.

– «Югофарм», производящий цитоплазмид, себя исчерпал. – продолжил Демидов. – Там уже не способны дать еще что-нибудь хорошее и полезное. Несмотря на то, что там командуют Златкис и этот… как его? Ну, министр иностранных дел у Ельцина? Господин «Да»? Давалка дешевая, подстилка американская.

– Оскорбляете честных давалок с Лиговки.

– Так как его фамилия? Напомни.

– Зачем нам кузнец?

– Кузнец нам не нужен, – согласился Демидов. – Едем дальше. Не способен «Югфарм» в первую очередь потому, что мозговой трест у них состоял почти сплошь из сербов. Где они теперь, сербские химики, фармацевты, врачи? Одних натовцы с землей смешали – бомбы с доставкой на дом. Других албанцы и хорваты перерезали, как ягнят молчащих. Для такого благородного дела у хорватов, например, даже ножи специальные есть. «Сербосек» такой нож называется.

– Подонки! – вырвалось у Мышкина.

– Оскорбление для честных подонков. Остальные на войне погибли, а те, кто уцелел, разбежались, потому как нынешние сербские власти…

– Оккупационная администрация, – вставил Мышкин. – Как у нас.

– …Эта администрация занимается чрезвычайно выгодным бизнесом: продает натовцам по твердым ценам в долларах за голову своих соотечественников, вся вина которых в том, что они хотели защитить свои семьи и спасти от уничтожения свое отечество. Это победителей, как мы знаем, не судят. А побежденных судят всегда, причем безо всяких законов. Короче, фонд решил подключить к делу своих специалистов из других своих контор – немцев, швейцарцев, голландцев и даже двух химиков из Исландии. «Индекс-м» – совершенно новый препарат, хотя в основе – наш старый добрый цитоплазмид. Вот как раз сейчас дело подошло к началу клинических испытаний. Вопрос одного-двух месяцев. Доволен?

– Не совсем, – осторожно ответил Мышкин.

– Что же вас, барин, ваше сиятельство не устраивает?

– Почему все делается тайно?

Демидов снисходительно усмехнулся.

– Да потому, ваше благородие, что ты не в советской стране живешь, а в бандитской малине. Это в те времена власть требовала, чтобы такие препараты и информация о них распространялась как можно шире среди советских врачей. А теперь – нет, шалишь! Теперь конкуренция. И коммерция. Стало быть, и тайна – коммерческая. Не будет тайны – ты первый без штанов останешься. Заруби себе на носу!

– Понимаю. Но почему тайна для патологоанатомического отделения? Что они там, испытатели, и доктор Сукин с ними, – телепаты? Экстрасенсы?

– Обиделся… – констатировал Демидов. – Мышкина не позвали в жмурки играть. Не позвали – значит, еще не время! Дело только начинается. Не волнуйся, детка, выйдет только срок, будет тебе белка, будет и свисток.

– А вы, Сергей Сергеевич, уже применяли?

– Еще руки не дошли. Во-первых, клинические испытания официально не объявлены. К тому же сейчас его у нас нет. Были крохи, погоды не делали.

– Спасибо, Сергей Сергеевич. Тогда я поспрашиваю Сукина.

– Можешь не трудиться. Он тебе ничего не скажет.

– А вы можете дать ему команду?

– Ни в коем случае!

– Почему?

– Тебе русским языком сказано: официально ничего не началось! – рассердился Демидов. – А я, по-твоему, должен теперь признать, что мы занялись самодеятельностью. За такое и посадить могут. Теперь все понял?

– Да, спасибо… Я могу идти?

– Давно пора – надоел. Только вот что: дам тебе бесплатный совет. Поосторожнее будь!. И не в частности, а вообще в жизни. Иначе не сносить тебе головы, доктор.

– Мне бы домой. Еле на ногах держусь. Вторые сутки не сплю. И отойти до сих пор не могу после всего этого…

– Понимаю. Говорят, красивая была?

Мышкин молча кивнул. К горлу у него снова подкатил острый комок. Он встал и, не говоря ни слова, вышел.

В коридоре вдруг остановился и со страхом обнаружил, что не может дышать, – опять железный кол в груди. Заныл левый мизинец – невыносимо, боль поползла вверх по локтю. Страх смерти охватил Мышкина, волосы на темени поднялись дыбом.

Он все-таки сумел набрать воздух в легкие – сколько получилось. Потом задержал дыхание и так стоял, опираясь спиной о стенку. Через несколько секунд потемнело сначала в голове, потом темнота окутала все вокруг, и только вспыхивали и гасли в ней голубые и быстрые, как грозовые молнии, пятна. Сознание помрачилось, и Мышкин испугался, что совсем его потеряет, но одновременно понимал: надо продержаться на вдохе еще чуть-чуть, еще несколько секунд и он победит.

Вслед за тем межреберные мышцы неожиданно расслабились сами, грудная клетка медленно опустилась, густой горячий воздух покинул легкие. Мгла перед глазами рассеялась, и вдруг все вокруг предстало в необычайной четкости и яркости – стертые узоры синтетического ковра под ногами, дрожь люминесцентной лампы, каждая трещинка в белой, после евроремонта, стене напротив. Еще несколько секунд – исчез железный кол, стенокардическая боль оттаяла. Мышкин прислушивался к себе и фиксировал дальнейшие свои ощущения. Осторожно сделал еще вдох – медленный и поверхностный. И тут блаженно-теплая волна пронеслась в голове, потом спустилась ниже, тепло неожиданно залило миокард, а вслед по всему телу распространилось легкое, но отчетливое ощущение эйфории.

Через эвакуационный выход он неторопливо прошел во внутренний двор клиники, где в заросшем и заброшенном садике среди одичавших роз и гортензий бродили бездомные коты, а в беседке, в центре садика, бездомные кошки организовали роддом. Сейчас там было пусто.
Посидев в тени беседки и с наслаждением вдыхая воздух с легким запахом розы, Мышкин глянул на часы: половина восьмого. И вдруг пронзительно осознал, что ему некуда идти. И он теперь такой же бездомный, как и местные коты, хотя и у него, как у них, тоже есть какая-то крыша над головой и можно под ней спрятаться от дождя, зимой от снега. Но того дома, который совсем недавно стал несущей конструкции всей жизни, уже нет. Еще несколько дней назад дом, новый и ставший родным, после того как его изменила одним своим присутствием Марина, и радовал и пугал своей новизной и счастьем обладания, какого еще никогда Мышкин не испытывал, а теперь он на пожарище. И никто не скажет ему, как жить дальше и можно ли отстроиться. Мало того, его же самого и обвиняют в поджоге.

Он не хотел и даже боялся возвращаться в свою квартиру и по другой причине. Мышкин хорошо знал свою слабость, в состоянии стресса очень опасную. Стоит только попробовать залить стресс водкой – и ему не остановиться: двухнедельный запой обеспечен.

– Нельзя сейчас, – сказал он сам себе вполголоса. – Ведь потом не поднимусь. Все элементарно просто, Дима: ты давно не студент – силы не те…

Ветер рывком пригнул большой разовый куст, подбросил вверх столбом горсть ярко-красных лепестков, и Мышкин отчетливо услышал, как лепестки, опускаясь на землю, шуршат сквозь воздух, и в шуршанье этом он услышал еще какие-то звуки – кажется, шепот, хорошо знакомый, не забытый, тоже почти не слышимый, но все равно отчетливый: «Счастье – это просто отсутствие горя».

Он вскочил, опрокинув полусгнившую скамью, и диким взглядом огляделся. В саду по-прежнему никого. Мышкин медленно опустился на землю рядом со скамейкой, задрал голову и, глядя на мутно-серое раскаленное небо, тихонько заскулил, время от времени повизгивая, как щенок, которого любимые хозяева, самые дорогие на свете существа, выбросили в лесу, а он не понимает, что же такое произошло, но безошибочно, хоть еще и смутно, чувствует – случилось большое и, наверное, непоправимое горе.

Вернулся в ПАО, потоптался без цели и объявил, что ему надо домой, да и остальным пора разбегаться. Литвак пожал плечами и пошел к себе переодеваться. Клюкин с Клементьевой многозначительно переглянулись.

Клементьева сказала – мягко, но убежденно:

– Вам нельзя сейчас одному.

– Да, нельзя, – тупо согласился Мышкин. – Что? – тут же встрепенулся он. – Что ты сказала?

– И алкоголя тоже не надо, – почти умоляюще добавила Клементьева. – Хотя бы несколько дней.

– Алкоголь… да, несколько дней, – соглашаясь, отозвался Мышкин.

– Хотите, я с вами пойду? – тем же просительным тоном предложила Клементьева. – Я провожу вас.

Он ничего не понял, и Большая Берта торопливо прибавила:

– Я не буду вам мешать! Вы меня даже не заметите. Хотите – заночую у вас? Можно?

– Да-да, Таня, сходи с ним, хоть до дому доведи, – поддержал Клюкин.

Мышкин уставился на нее и по-прежнему ничего не понимал.

– У вас есть раскладушка? – спросила Клементьева. – Нет? Я могу свою притащить из дома. На кухне у вас могу устроиться.

– Можно мою взять, – предложил Клюкин. – Я поближе все-таки живу.

До Мышкина наконец дошло. Он быстро отвернулся, снял очки, высморкался и долго, не оборачиваясь, протирал стекла. Потом подошел к Большой Берте и неожиданно поцеловал ее в щеку.

– Ничего, – проговорил он. – Спасибо вам, ребята… Ничего не случится. Все будет нормально. Нужно только выждать. Все на свете проходит.

– Проходит-то оно проходит! – звонко согласился Клюкин. – Только, увы, не сразу. Время долго пройти – хоть немного стечь… Ты устал, Дима. Мы видим – просто физически устал.

– Да, время… Оно уже течет и делает свое дело, – ответил Мышкин.

И, не попрощавшись, быстро пошел к выходу.

Поднимаясь по ступенькам, услышал приглушенный голос Литвака:

– И куда он намылился?

– Не в бордель, можешь не завидовать, – ответил Клюкин.

– Ну, тут еще проверять надо! – возразил Литвак. – И кто-то должен это дело на себя взять.

– Уж не ты ли?

– Меня… – помедлил Литвак. – Меня пока никто не просил. Но ежели кто попросит…
Мышкин тихо закрыл за собой дверь и отправился домой пешком.

22. Кокшанский и кристаллический вирус

– Привет, Мышанский, – сказал Дмитрий Евграфович, закрывая за собой дверь с табличкой «Лаборатория экспресс-анализа».

– Привет, Кошкин! – отозвался Игорь Кокшанский. – Уже заканчиваю. Посиди пока, позагорай.

Он сидел за компьютером и печатал – двумя пальцами, но быстро, не хуже профессиональной машинистки, работающей вслепую. Через пять минут, удовлетворенно кашлянув, запустил принтер.

– Твоё, – кивнул на растущую стопку листов, вылетавших из принтера.

– Так быстро! – удивился Мышкин. – Я думал, тебе еще неделя понадобится. Хотел еще дополнительно подбросить тебе халтурку.

– Нет, шеф, только не это! – в ужасе замахал руками Кокшанский. – Ты и так меня в стресс загнал. Знал бы я, что находится в твоих срезах, ни за что не взялся бы.

– Так интересно? – насторожился Мышкин.

– Интересно! – возмутился Кокшанский. – Ему всего лишь интересно! Работу для киллера ты мне принес. Или для следователя ФСБ.

– Так сложно? – пробормотал Мышкин.

– Хватит – заладил: сложно, интересно… Откуда срезы, почему мне принес, почему у себя не обработал?

– Все скажу. Но давай сначала ты.

– Выпьешь? Есть коньяк, есть водка питерская, джину могу налить.

– А без алкоголя?

– Лимонный сок. Натуральный.

– Где взял? – удивился Мышкин. – Для мозгов лучше допинга не найти.

– Именно! – подтвердил Кокшанский. – Папахен из Греции привез ящик. И еще заказал.

– Налей. Сахара у тебя немного будет?

– У меня все, как в Греции, – открыл банку с соком Кокшанский. Достал из ящика стола баночку с медом. – Вот тебе сахар.

Мышкин отвинтил крышку, понюхал и мечтательно зажмурился. Преобладал аромат цветущего подсолнуха.

– Настоящий! – подтвердил он. – Такого теперь не найти. Все вокруг фальшивка, – произнес он свое обычное заклинание.

Попивая мелкими глотками сок с медом, Мышкин спросил:

– Как же ты так скоро справился?

Кокшанский ласково погладил никелированный бок прибора с зеленым глазом осциллографа и с люминесцентной панелью управления:

– Мой самый лучший друг! Любое вещество раскладывает по молекулам за полчаса. Даже на расстоянии все увидит и расскажет.

– Откуда такая прелесть?

Кокшанский протянул ему толстую тетрадь-инструкцию.

– Глянь изготовителя.

– USA, понятно…

– А теперь копирайт.

– Sserkhej Stcherbakov, – медленно прочел Мышкин. – Надо же! Наш, что ли?

– Подарок от бывшего президента Медведева. Теперь главы нашего правительства. Виртуально-компьютерного.

– Ну, прямо-таки от президента!.. – усомнился Мышкин.

– Почти от него. Про Сколково знаешь?

– А кто не знает? Потемкинская научная деревня. Обычное дело.

– Не совсем обычное, – возразил Кокшанский. – Деревня для распила государственного бюджета по-научному. Модернизированного распила. Главный технолог там – Векслер. Тот самый, с яйцами Фаберже.

– Я ж и говорю – дело привычное. Знаю всё: миллиардер с яйцами. Фаберже.

– Ничего ты не знаешь! – заявил Кокшанский. – Скажи, почему именно Векслера поставили заведовать всеми будущими научными открытиями?

– Может, он тоже академик какой-нибудь. Как Березовский.

– Не смеши дядю, мальчик, – снисходительно произнес Кокшанский. – Березовский – да, тот хоть формально членкор. Еще советский. Он, действительно, математик и доктор наук. А Векслер в науке – никто.

– Помнится, когда Путин назначал министром обороны торговца мебелью, он сказал: «Я назначил Сердюкова, чтоб он решал коммерческие вопросы в армии».

– Именно! – подтвердил Кокшанский. – Чтоб не обороной страны занимался, а коммерцией. И тут то же самое. Сначала Векслер дорогу провел от Москвы до Сколкова за счет бюджета. Килограмм асфальта там обошелся государству дороже килограмма черной икры.

– Посадили?

– Да, – кивнул Кокшанский. – Президент посадил. Рядом с собой.

– А что – он тоже в тюрьме?

– Кто?

– Президент Путин?

– С ума сошел?

– Не я, – уточнил Мышкин. – За такие килограммы только тюрьма. И если Векслер сел рядом с президентом, значит, у них одна тюремная камера на двоих.

– Разбежался! – фыркнул Кокшанский. – Президент за асфальт рассчитался полностью. Без торга. То есть, взял из нашего кармана и отдал Векслеру.

– Из нашего кармана… – повертел в руках пустой стакан Мышкин. – Без звука и без торга… А повеселей музыки у тебя нет?

– Анекдот про Векслера хочешь?

– Только если не дурацкий.

– Итак, увидел Векслер в Женеве, в лавке ювелирной редкое яйцо Фаберже. Очень дорогое, денег не хватает. И тогда Векслер ночью лавку просто ограбил. Притащил яйцо домой, а тут нагрянула полиция. Обыск и сразу – вот оно, украденное! «Вы арестованы!» – «За что? Это моя собственность!» Полицейские: «Такого быть не может!» Он: «Может! Ведь я еще и скульптор по совместительству, а не только друг Путина. То, что вы мне показываете, есть деталь моей новой работы – скульптурного портрета моего дяди Мони из Бердичева». Полицейские репу чешут: «Вот оно что!.. Извините. Теперь понятно. Работайте дальше над портретом. Только почему вы начали скульптурный портрет вашего дяди Мони именно с этой детали его тела?» Векслер только руками разводит: «Так ведь Фаберже!..»

Мышкин не пошевелился. Потом спросил:

– Смеяться можно?

– Можно, – недовольно сказал Кокшанский.

– Ты на меня не обижайся, пожалуйста, – попросил Мышкин. – Иногда в башке все навыворот, ничего не понимаю сразу. Вот твой прибор…

– Этот прибор был выставлен на конкурс в том самом Сколкове. Вместе с другими интересными изобретениями. Но главный приз на том конкурсе схватил совсем другой мужик. Он придумал… нет, ты только представь себе! – придумал пульт дистанционного управления оловянными солдатиками! Второй приз дали какой-то бабе, эта сочинила прибамбас для айфона. А вот прибор для экспресс-анализа практически любого вещества, да еще на расстоянии, объявили ерундой. Его тут же перехватили американцы. По дешевке. Но запатентовали быстро.

– Ничему давно не удивляюсь, – сказал Мышкин.

– Тогда – внимание! – скомандовал Кокшанский. – На анализ каждого из твоих срезов мне в среднем понадобилось чуть меньше часа. В клетках обнаружено около четырнадцати разных соединений и элементов – в основном, попутный мусор. Например, хлорид кальция. Ясно: следы физраствора. Или элементы токоферола ацетата, пангамата кальция. Тоже понятно: пациенту была назначена витаминная терапия. Опиатные и морфиноподобные соединения: обезболивающее. Правда, несколько настораживает концентрация опиатов – высоковата, но тут у кого какая норма. И кто как привык к наркотикам. Одному больше, другому пока меньше, но потом будет больше.

– Совершенно верно, – согласился Мышкин. – Больше ничего интересного?

– Не гони! Терпеть не могу торопыг. Среди обнаруженных соединений легко определяется хорошо известный цитоплазмид – препарат югославского производства, предназначенный для химиотерапии. Глянь сюда!

Он щелкнул мышью, на дисплее компьютера появилась густая разноцветная молекулярная решетка.

– Он? – спросил Кокшанский.

– Это я у тебя должен спрашивать. Откуда же мне знать? А до таких подробностей и дойти не мог.

– И никто не дойдет! – заявил Кокшанский. – Дойдет лишь тот, у кого есть такой замечательный помощник, – он снова с любовью погладил бок анализатора. – А теперь, Дима, крепче держись за кресло…. То, что ты видишь на дисплее, – цитоплазмид. Но он здесь – всего лишь основной компонент другой композиции. Смотри в верхний правый угол. Там какая-то аномалия, так?

Он обвел часть решетки указателем мыши.

– Ну-ка, ну-ка, – забеспокоился Мышкин и уткнулся носом в монитор.

– Не надо так волноваться, – посоветовал Кокшанский. – На дисплее – только символ, абстрактное изображение вещества. Условность.

– Но ведь она указывает на что-то конкретное…

Кокшанский резко повернулся вместе с креслом к Мышкину.

– Ты мне ничего не хочешь рассказать? – неожиданно спросил он.

Он смотрел на Мышкина в упор – круглоголовый, налысо бритый, в двояковогнутых очках с круглой роговой оправой – и напряженно ждал.

Мышкин медленно покачал головой.

– Просто нечего.

Кокшанский с усилием выбрался из кресла, подошел к принтеру и вернулся с пачкой отпечатанных листов.

– Почему ты у себя не сделал анализ? И наверняка скрыл от начальства свои интересы?

– Скрыл, – признался Мышкин. – Потому что оно от меня тоже кое-что скрывает. И даже нагло врет. Поэтому возник ряд странных обстоятельств. И я, сам того не подозревая, оказался в них замешан. И пришел к тебе за выручкой.

– Боюсь, как бы я тебе еще хуже не сделал… – озабоченно произнес Кокшанский. – Идем дальше. Сейчас у нас начнется танец на проволоке под куполом цирка. Без страховки. Готов? Еще не поздно отменить.

– Попробуем. Начинай.

– Эта примочка здесь посторонняя, – Кокшанский снова мышкой обвел часть решетки, – Обычными методами ее не обнаружить. Что особенно интересно: она даже не встроена в основную структуру, а пристроена и потому не влияет на основные характеристики главного носителя. И потому внешне не выдает себя. Знаешь, я два дня рылся везде, где мог, но нигде ничего похожего не обнаружил. Что это? Как оно работает? Зачем? Две ночи не спал! Тогда я решил на помощь позвать своего папахена.

– Он тоже химик?

– Хуже – биохимик.

– А я думал, он у тебя военный.

– Правильно. Именно военный биохимик. Полковник в отставке.

– И в каких войсках?.. – спросил было Мышкин, но до него дошло раньше. – Биохимик, говоришь? Ах, мать честная!.. Вот оно что! Понятно…

– Хорошо, что понятно. Глянул он на картинку и схватился за нитроглицерин.

– Так серьезно?

– Очень серьезно, Дима, – тихо ответил Кокшанский. – Примочка ему знакомая. Иностранного происхождения… Ты знаешь, что такое избирательный вирус?

– Избирательный вирус… Если не ошибаюсь, это широкая категория болезнетворных вирусов, предназначенных для ведения бактериологической войны. То есть, это боевые вирусы. Убивают не всех подряд, а только те объекты, на распознавание которых запрограммированы. Допустим, людей определенной расы. Или определенной этнической группы…

– Это ты правильно отметил – определенные этнические группы.

– Не может боевой вирус содержаться в лекарственном препарате! – возразил Мышкин. – К нему прикасаются по ходу десятки и сотни людей. Он должен себя проявить еще до атаки!

– Вопрос ты задал грамотный, – одобрил Кокшанский. – Однако твои знания о вирусах остались на школьном уровне.

– Не спорю. Я не вирусолог.

– Я тоже! Но знаю, что кроме обычных, органических вирусов, существуют кристаллические. Понял? Вирусы в форме кристаллов! Их никто никогда при экспертизе искать не будет. Да и не сможет. Потому что генный конструктор-технолог сконструировал их так, чтобы их приняли за непонятную примесь, какую-то случайную грязь, не поддающуюся дефиниции. И я никогда не обнаружил бы, если б не мой новый друг Sserkhej Stcherbakov.

– Ничего себе! – только и выговорил потрясенный Мышкин.

– Ты хоть обратил внимание, что объединяет всех твоих пациентов?

– Смерть.

– Тонкое замечание. Все твои клиенты принадлежат разным расам и этническим группам. Азиат, семит, славянка, индус, негр… И у каждого из них оказался свой вирус.

– Но мы с тобой! – закричал Мышкин. – Нас они не тронули? Мы не заболели! Почему?

– Если я не ошибаюсь – а я не ошибаюсь, – то для нас может быть опасен только тот вирус, что у Салье. Почему он дальше не пошел? Куча объяснений. Возможно, он срабатывает только при внутривенном или парентеральном введении. Или через респираторные каналы. А может, он настроен только на женщин. Но может быть, здесь элементарная техника безопасности. Нельзя выпускать из лаборатории такой вирус без массы строжайших ограничений. Он должен срабатывать только при одном или при двух особенных условиях. Иначе будет косить всех подряд. В том числе и своих создателей.

– Но почему в нашу клинику? – сдавленно выговорил Мышкин.

– Потому что такого рода оружие, цель которого умертвить человека, лучше всего испытывать в естественных условиях, и не просто в естественных, а в тех, где смерть дело привычное. Вот твой первый срез. Здесь прибамбас типа «А», настроенный, грубо говоря, на европейца. А папахен уточняет: на европейца славянского генотипа. Этот, – на мониторе появилась другая молекулярная решетка, почти не отличимая от первой, – этот на негроида. Третий – «антиазиат». А четвертый, совершенно новый, с иголочки, – «антисемит».

– Кошмар! – пробормотал Мышкин.

– Это еще не кошмар, – возразил Кокшанский. – Кошмар будет сейчас. Это настоящее ноу-хау. Они не вызывают болезней, температуры, лихорадки и тому подобной симптоматики. Никакой холеры. Никакого СПИДа! При определенной концентрации в организме твой вирус инициирует внезапную остановку сердца. И ни следа. Отчего оно остановилось? Кто скажет? Да никто не скажет! Или, может быть, ты что-нибудь скажешь?

Мышкин ничего не мог сказать. Страх парализовал голосовые связки и сжал сердце. Мышкина затрясло, мелко застучали зубы.

Посмотрев внимательно ему в лицо, Кокшанский добавил:

– Папахен говорит, что твои вирусы – не самое последнее слово в производстве генетического оружия. Но у нас, в России, нет стратегических запасов антидота даже против простеньких возбудителей холеры, чумы, сибирской язвы, оспы. Случись другу Обаме захочется бросить на Питер бомбочку с обыкновенной бубонной чумой, то пока наши кремляди расчухают, что произошло, и даже дадут команду на производство антидота, то восьмидесяти двум процентам жителей он уже не понадобится. Никогда. Цифра верная, с отцом вместе считали. Тем более, нет никаких средств против боевых кристаллов. Но это еще не все. В Пентагоне уже сейчас разработаны еще более тонкие штаммы. Настраиваются очень легко. Нужно уничтожить всех рыжих на земле? Пожалуйста. Или мужчин призывного возраста – нет проблем. Или русских пенсионеров, но только лысых. А можно и не лысых…

Качнув круглой головой, Кокшанский выбрался из кресла и прошлепал к шкафу. Он держал там коньяк. Налил полстакана и протянул Мышкину.

Дмитрий Евграфович выпил одним духом, как воду, и даже не почувствовал вкуса.

– Еще! – попросил он.

После второго стакана зубная дробь понемногу прекратилась.

– Но самое отвратительное, Дима, что вывели эти новые штаммы наши люди. Русские. Молодые и очень талантливые ученые, которых сначала Ельцин, а потом Путин с Медведевым вытолкали в эмиграцию. За ненадобностью. А за границей их приняли как родных – только работай. Конечно, они уже не наши… И у них тоже нет антидота. Но будет. Думаю, скоро. Денег немерено, жилье, почет, уважение, уверенность в завтрашнем дне, пенсия в сто раз больше наших зарплат…

– Мерзавцы, – пробормотал Мышкин.

– Конечно, мерзавцы, – легко согласился Кокшанский. – Как большинство людей на земле. Ни плохие, ни хорошие, а что-то среднее, на подвижничество не способные, а за хорошие деньги сделают много. Но главное, у их детей там меньше шансов стать наркоманами или жертвами педофилов, которых так любят наши либерасты.

– А ты согласился бы за деньги сделать штамм, чтоб убили твоих родственников, или друзей, или просто соотечественников? – спросил Мышкин.

Кокшанский не ответил. Он записывал информацию на компакт-диск.

– И бумаги тоже отдай мне, – попросил Мышкин. – Не надо тебе носить с собой бомбу. Еще взорвется.

– Это уж точно! – согласился Кокшанский и бросил Мышкину диск в пластмассовой упаковке.

– Сколько я тебе должен? – спросил Мышкин.

– Обижаешь, гражданин начальник, – засмеялся Кокшанский. – Труд сам по себе – уже награда.

– Игорь! – не согласился Мышкин. – Ты работал. Ты потратил массу времени. Ты сделал колоссальную и очень опасную работу.

– Я для тебя сделал.

– Но все равно…

– Ты взял бы с меня деньги?

– М-м-м… – выжал из себя Мышкин: он вспомнил Ладочникова.

– Понял тебя! И ты пойми. Нельзя дружеские отношения переводить в бабки. Так все человеческое потерять можно. Скажи лучше, что будешь делать с этой бомбой? Кто-нибудь знает, что она попала тебе в руки?

– Полагаю, нет, – неуверенно ответил он. – Только ты и я.

– Добавь моего отца.

– Он тоже рискует, – сказал Мышкин.

– Не очень. Я все данные стер. На винчестере у меня ничего.

– Этого мало, – возразил Мышкин. – Следы информации на жестком диске все равно остаются. И все можно восстановить хоть через сто лет.

– Да, старик. Придется форматировать и шлифовать винчестер. А не хочется…

– Обязательно! И прямо сейчас.

– Нет, сейчас я спешу, – сказал Кокшанский.

– Я тоже.

– Очень хорошо! – повеселел Кокшанский. – Отдал я тебе фугас – и гора с плеч. Так все-таки, что дальше с бомбой?

– У меня есть куда ее отнести.

– Только учти, пожалуйста. Информация тебе упала с неба. Или ты ее нашел на Невском. Самое подходящее место для таких находок. Понимаешь меня?

– Еще как понимаю!

– У меня жена и ребенок.

– Напрасно я тебя вообще втянул в это дерьмо.

– Да, напрасно! – легко согласился Кокшанский. – Но все уже произошло. Не вернешь. Там, кстати, в твоих срезах, была еще какая-то бяка, попутная, но, похоже, посторонняя… Не успел с ней до конца разобраться. Кстати, ты знаешь, что такое «огурец зомби»?

– Что-то слышал… Не помню.

– Ничего ты не слышал! – отрезал Кокшанский. – Слышал бы – не забыл. Поинтересуйся при случае – это мой отец советует. Только аккуратно. Если бы мне принес не срезы, а чистый образец этого модернизированного цитоплазмида… Хотя бы одну ампулу. Мы могли бы продолжить разговор на эту тему.

– Ни в коем случае! – запротестовал Мышкин. – Хватит! И без того я тебя втянул…

– Втянул – да! Поэтому хорошо бы закончить. Довести до конца.

– И все-таки, что там еще? – насторожился Мышкин.

– Картина неясная. Нужен субстрат. Хотя бы одна ампула. В клетках срезов слишком мало вещества. Тогда и поговорили бы об огурцах. Очень интересный сорт.

– Нет! – решительно заявил Мышкин. – В жизни бывает и так, что одна и та же бомба падает два раза подряд в одно и то же место. Если, не дай Бог, у тебя появятся неудобства в жизни, я себе этого никогда не прощу.

– Смотри сам. Кстати, тебе, я слышал, полицаи дело шили?

– Откуда ты знаешь? – удивился Мышкин.

– Все знают. Ленинград – город маленький. Не спрашиваю тебя ни о чем. Раз ты здесь, а не в тюрьме, и ничего не рассказываешь, значит, не все так плохо.

– Не все… – согласился Мышкин. – Не все так плохо. То есть плохо, но не всё. Я пойду, Игорь.

– Ты на тачке?

– Куда мне сейчас на тачке? С таким синдромом, послеарестным. Задавлю кого-нибудь. И не замечу.

– Отвезу тебя. Но только до метро. До «Чкаловской».

– Ну, нет, зачем тебе… – попытался отказаться, впрочем, довольно слабо, Мышкин.

– Незачем, конечно! Я живу как раз напротив «Чкаловской». Так что не волнуйся, я себе хлопот не добавлю. Тем более что дочка ждет.

– У тебя есть дочь? – удивился Мышкин.

– А ты не знал? Уже четыре года. Друг называется… Да, – с легкой грустью констатировал Кокшанский. – Такая теперь дружба… Рвутся самые крепкие человеческие связи. Эта проклятая капитализма сильно разъединяет людей. Каждый теперь – участник гонки на выживание. А приз всем достается один и тот же: смерть.

– Как дочку-то зовут? – перевел на другое Мышкин.

– Дашенька! – расплылся от удовольствия Кокшанский. – Четыре года, а по-французски шпарит! Не то, что мы с тобой.

– А почему не английский? Куда без него?

– Не нравится! – сам удивился Кокшанский. – Грубый, говорит. Не музыкальный.

– Надо же! Не музыкальный…

До метро они добирались час.

– Это не улицы, а сосиски какие-то! – ворчал Кокшанский. – Набитые фаршем из автомобилей. Вот мой дом. Смотри балкон на третьем этаже.

На балконе лысый толстяк махнул рукой.

– Папахен, – пояснил Кокшанский. – Приветствует нас. Между прочим, ждет меня и волнуется. Теперь успокоился.

– Передай ему от меня огромное спасибо.

– И ты поторопись сбагрить свой вирус. Очень он вреден для нашего с тобой здоровья. И не вздумай с кем-нибудь обсуждать тему. Особенно, по телефону. Янкесы через спутники-шпионы давно все разговоры в России сканируют и обрабатывают.

– Неужели? – не поверил Мышкин. – Я думал, такое только в кино.

– Это не паранойя и не выдумка, а рекомендация серьезного специалиста – моего отца.
– Учту! – пообещал Мышкин.
В киоске перед входом в метро Мышкин купил «Завтра», «Советскую Россию» и «Новый Петербург». Скользнул взглядом по лотку с мороженым и вдруг ощутил зверский голод.

Он купил сразу четыре порции эскимо по десять рублей, жадно проглотил три одним махом, от четвертой стал откусывать мелкие кусочки.

Неожиданно его рука с мороженым замерла сама собой в воздухе. Мышкин прислушался. Что-то странное, тревожное возникло в атмосфере. Он прислушался напряженнее. Над его головой шевельнулся воздух, словно кто-то коротко вздохнул. Потом мягко пыхнуло – так загорается газ в духовке.

Он поднял голову, посмотрел на балкон Кокшанского – узкая дверь была открыта. В глубине квартиры Игоря прозвучал слабый хлопок. «Воздушный шарик лопнул, – успел подумать он. – Дашенька…» И сразу на улицу вылетела балконная дверь и потащила за собой из квартиры Кокшанского гигантский темно-красный протуберанец в черном жирном облаке копоти. Все вокруг залил ослепительный оранжевый свет, отбросив на асфальт черные и непривычно четкие тени людей и деревьев.

Рядом с Мышкиным медленно наклонилась в сторону грязно-белая «газель» с водителем за рулем и свалилась правым бортом на женщину с детской коляской. Одновременно зазвенели и с грохотом полетели на землю стекла из вестибюля метро и из окон соседнего дома. С дикими воплями люди заметались по площади.

Но Мышкин даже не пошевельнулся. Как зачарованный, он не мог оторвать взгляд от зияющего балконного проема и видел через него сплошную стену ревущего оранжевого пламени, которое бешено и с треском выжигало квартиру Кокшанских.

Затрещали стекла квартиры, со звоном вылетели рамы. На подоконник вскарабкалась черная фигура. «Негр? – удивился Мышкин. – Откуда у Кокшанских негр?» Но еще не отзвучала мысль, а Мышкин понял, что это не негр, потому что кожа вокруг глаз у черного была белой. Он сделал шаг вперед. Толпа охнула и взвыла – тело глухо, словно куль с мукой, шлепнулось на асфальт.

Обгоревший труп лежал головой к Мышкину, лицом вниз, и поэтому Мышкин не мог понять, кто это – Игорь или его отец. По асфальту медленно расплывалась пурпурная лужа.

Мышкин продолжал стоять, словно вкопанный, и с нарастающим удивлением наблюдал, как все люди вокруг быстро, рывками, задвигались и смешно подпрыгивали. Ему показалось, что он смотрит старое немое кино. С воем, леденящим душу, примчались три пожарные машины. Пожарные в необъятных брезентовых робах тоже подпрыгивали и дергались, на их медных касках плясали темно-красные блики пламени. К балкону приставили две алюминиевых лестницы, быстро размотали два шланга, и из брезентовых кишек вырвались два огромных облака белой пены. Огонь мгновенно прекратил рёв и исчез. Из квартиры повалил белый дым с паром и таял в воздухе.

Шустро, как детские заводные машинки, примчались два полицейских форда. Из них выскочили полицейские и тоже запрыгали по тротуару. Мышкин отвлекся на машины скорой помощи. В одну погрузили черное тело с тротуара. Из дома пожарные вынесли на носилках еще труп – черный с желтыми пятнами. Потом второй – без пятен, и за ним третий – совсем маленький, сплошь обугленную головешку. «Грубый, говорит. Не музыкальный», – всплыло в памяти Мышкина.

Санитарные машины быстро-быстро укатили, и все вокруг задвигалось с нормальной скоростью.

Мышкин, покачиваясь на ходу, зашел в метро. Он долго стоял у турникета, не понимая, что ему здесь нужно, потом догадался и пошарил по карманам. Пусто – ни жетона, ни денег. Дежурная, толстая тетка в униформе, с зареванным лицом, что-то злобно крикнула Мышкину, он не понял, она махнула рукой, подозвала Мышкина и велела пройти рядом с ней, где не было турникета.

Как он ехал и куда, Мышкин потом никак не мог вспомнить, но очнулся и осознал себя, когда обнаружил, что сидит в кабинете главврача, а Демидов, с багрово-синим лицом, как у президента СССР Горбачева, со сжатыми в нитку губами, медленно перелистывает страницы отчета, убившего Игоря Кокшанского и всю его семью.

Демидов перевернул последнюю страницу, закурил сигару и откинулся на спинку кресла. Он долго смотрел на голову Мышкина, словно там до сих пор торчали скрепки. Мышкин провел по темени ладонью – скрепок не было. Наконец главврач заговорил:

– Ужасно! Невозможно поверить. Чтоб у нас, в нашей клинике?.. Кристаллический вирус… – он покрутил головой. – Кто еще знает?

– Автор отчета Кокшанский и его отец, офицер ГРУ.

– Еще кто?

– Никто. Вообще никто. Все Кокшанские только что погибли. Вся семья. И ребенок. На моих глазах.

– Кто погиб? – отшатнулся Демидов с вытаращенными глазами.

– У них взорвалась квартира. И сразу выгорела. Я все видел. Я стоял напротив. Меня Кокшанский подвез до своего дома.

Демидов снова стал рассматривать волосы Мышкина, потом отвел глаза в сторону.

– Представляю, что тебе пришлось пережить… Держись, Дима. Хотя меня самого тоже надо успокаивать. А этот офицер? Он, конечно, передал отчет по команде.

– Нет. Он даже не держал его в руках. Даже не видел. А готовил сын. При мне печатал. И все материалы у меня. Абсолютно.

– Может, у них просто газ взорвался? – с надеждой спросил Демидов. – Такое бывает.

– Бывает. Но не в нашем случае. Газ такой копоти не дает. И не способен выжечь дотла квартиру за две минуты.

– Понятно, – кивнул Демидов. – Что будем делать с твоим компроматом?

– Продадим! – злобно усмехнулся Мышкин. – За десять миллионов долларов каждый срез и двадцать за каждый анализ! Хорошая цена? Твердая?

– У твоего материала есть и другая цена, – сказал Демидов. – Более твердая и реальная. Девять граммов свинца в голову. Или такой же фугас в квартиру, как Кокшанскому.

– Тут уж так: кто шустрее, тот и в чемпионах! – согласился Мышкин.

– И куда бежать собрался? В прокуратуру? В спецслужбы?

– Какая прокуратура? Какие спецслужбы? – с отвращением спросил Мышкин. – Где их взять? Нет у нас ни прокуратуры, ни спецслужб! А вот тонтон-макуты – это да, эти – в наличии. Даже больше, чем надо.

Профессор Демидов поразмыслил, склоняя голову то вправо, то влево – ворона с сыром в клюве.

– В грубом приближении просматриваются три уровня ответственности за происшедшее, – наконец заговорил он. – Первый – за все ответит Фонд, который монопольно снабжает нас цитоплазмидом. Оттуда и расследование, по идее, надо начинать. Второй уровень – отвечает клиника; копать у нас надо. Третий – козлом отпущения назначается главврач, то есть твой покорный слуга.

– А главврач причем?

– Очень хороший вариант! Всех устроит. Главврач – резидент заграничной террористической конторы. Не мог не знать. Из Златкиса признание выбить не получится, его не взять, он далеко. А из того, кто доступен, – можно, причем быстро. Есть люди, которые панически, до сумасшествия, боятся боли. Я как раз такой. Все будет просто: выбили признание, приговорили, посадили, перед начальством отчитались, получили ордена. Понял?
– Не понял. По-моему, Сергей Сергеевич, вы подъехали не с той стороны. Рядом с нами, почти на наших глазах кто-то, совсем не наш друг, испытывает оружие на наших же пациентах. Пусть даже нас использовали втемную! Или как болванов в преферансе. Мы, по дурости или по незнанию, применили оружие против ни в чем не повинных людей, которые нам доверились. – И вдруг крикнул фальцетом: – Да, черт возьми, есть еще на свете какая-нибудь этика, какая-нибудь мораль или уже все продано?!

– Оружие… – с подчеркнутым сомнением повторил Демидов. – Пока, с точки зрения права, это всего лишь наши предположения. Абстрактные умственные спекуляции.

– Хороша абстракция! Четыре человека сгорели живьем. И ребенок! И будут еще. Мои предложения в том, что…

Демидов перебил его:

– Давай сначала отработаем мою линию, потом твою.

– Не возражаю, – сбавил тон Мышкин.

– Ты мне еще не доказал, – веско начал Демидов, – что Кокшанских взорвали из-за твоих срезов. Может, они что-то с криминалом не поделили. Или с ЦРУ. Или с моссадом [55] .

– Нет! Все из-за меня. Там отец – профессиональный разведчик. Думаю, и сын. Оба иллюзий не строили, и меня предостерегали.

– Тогда продолжим… Вернее, начнем. С конца. Итак, у меня есть все основания полагать, что в скором времени в нашей клинике будет новый главный врач.

– С чего это?

– Сначала прошла пуля, что им станет Беленький из горздрава…

– Этот арбузятник?! – злобно хохотнул Мышкин. – Продавец арбузов – главврач Успенской клиники?

– А что такого? – спокойно ответил Демидов. – Наш министр – вообще простая бухгалтерша! Ни уха, ни рыла в медицине. Тебя не удивляет?

– Уже нет, – буркнул Мышкин.

– Итак, наш дорогой Ефим Евсеевич Беленький. Наверху уже решено. А заместителем ему по медчасти обозначен Литвак.

– Да бросьте вы! – отмахнулся Мышкин. – Все знают, что Литвак – неизлечимый алкоголик. Он же всю клинику пропьет. Как можно его назначать?

– Его алкоголизм – как раз самая решаемая проблема, – возразил Демидов. – Ты отстал в своем общепрофессиональном развитии, дорогой коллега. Фармацевтика на месте не стоит. Сделать Литвака убежденным трезвенником можно за сутки. Есть и другие варианты. В том же ИЭМе сын Бехтеревой, Медведев, набил руку на алкашах и наркоманах. Небольшая стереотаксическая операция на головном мозге – и пожизненная гарантия излечения.

– А! – вдруг дошло до Мышкина. – Значит, Литвак, уже репетирует! В новой должности себя представляет. Я-то думаю, почему он на сигары перешел?

– Шесть дней назад можно было ставить на Беленького. Да надо же такому случиться: зашел к нему невзначай пока еще действующий наш начмед профессор Крачков. Увидел Фиму и испугался. Вернее, сделал страшное лицо и уговорил Евсеича немедленно лечь к нам, потому что наш профессор увидел на морде начальника все признаки возможной опухоли головного мозга. Тем более Беленький почему-то убежден, что опухоль можно подцепить, как грипп или гонорею. Короче, услышал Беленький и рухнул на ковер в своем кабинете.

– Помер?

– Что ему сделается? – усмехнулся Демидов. – Лежит у нас. Лечащий врач – Переверзев.

– Психотерапевт? – удивился Мышкин.

– Беленькому другой и не нужен.

– Подтвердилась опухоль?

– Пока нет, – мстительно усмехнулся Демидов. – Да теперь и не надо. Однако месячишко полежит. Пусть поосмотрится. Страху поднаберется… Но все равно, кадровая проблема, как ее видит Златкис, не решена. А тут ты со своими диверсантами и террористами.

– И что? Вы этот индекс-м сюда запустили? Вы в него вирус встроили? Вы отправляли людей на тот свет с внезапной остановкой сердца? Любой суд будет на нашей стороне.

– До суда надо еще дожить! – жестко сказал Демидов. – В биологическом смысле. Не повторить судьбу Кокшанских. Но есть еще более важный момент. И он требует, чтобы вокруг этого вируса по-прежнему сохранялось полное молчание. Секретность. Пока.

– Что-то я вас не понял… Кто должен сохранять?

– Ты и я. Мы оба.

– Совершенно ничего не понимаю. Зачем?

– Представь себе ситуацию. Ты производишь боевой вирус, испытываешь в нашей клинике. И вдруг тебе становится известно, что я это дело раскрыл, значит, вполне возможно, есть или скоро будет антидот. Твои действия?

– Все сначала. По-новому.

– По-новому, значит, учтешь ошибки и сделаешь такую конструкцию кристалла, которую мне за сто лет не обнаружить. Так? А ежели ты не знаешь, что я твой вирус нашел, изучил и имею антидот?

– Тупо продолжаю свое нехорошее дело. Но уже под вашим скрытым контролем.

– Правильно! Умница! – похвалил Демидов. – Я всегда считал, что ты не дурак, и рад еще раз убедиться.

Он взял отчет Кокшанского и взвесил его на ладони.

– Это все?

– Это примерно десять процентов из того, что есть, – ответил Мышкин. – Остальное у меня на носителях: базы данных, истории болезней, эпикризы, неучтенные трупы и прочее…

– Где держишь? – встревожился Демидов.

– Дома.

– Молодец, – с облегчением сказал Демидов. – Здесь любой может залезть в твои карманы или в стол. И в сейф тоже. Бумаги мне оставь. И принеси все остальное. Сделаем свод и тогда будем думать, как действовать дальше. Правильно?

– Пожалуй, – нехотя согласился Мышкин.

– Сейчас важно всем подряд сообщать, по секрету, конечно, что Кокшанский сделал для тебя анализ срезов. Но передать тебе ничего не успел. Все сгорело в квартире.

– Понял.

– Сейчас время – наш союзник. Завтра станет врагом. Мы пока опережаем тех – плохих парней. Главное, чтобы они поверили: ничего у нас нет.

– Да, вы правы.

– Когда принесешь остальное?

– Завтра. С утра.

– Ни в коем случае! Немедленно! Сейчас! А вдруг они, пока мы тут лясы точим, уже роют в твоей квартире?

– Да, – согласился Мышкин. – Все материалы дома, лежат на столе. Даже не заперты.

– Непростительное легкомыслие! – возмутился Демидов. – Обоих нас погубить хочешь!

Мышкин отметил: уже – мы . Вот кто, действительно, не теряет времени.

– Нет, – сказал он. – Сейчас не смогу. Сил никаких нет. Пойду выпью водки.

– Ты не понял главного: мы оба рискуем!

– Я понял, – совсем сник Мышкин. – Хорошо, я на метро…

– Какое, к дьяволу метро?! Ты же на Васильевском живешь? Или переехал?

– Я хотел сказать, на автобусе.

– Тем более нельзя! – предостерег Демидов. – Бери мою машину. И мигом!

– Да, так лучше… Будете ждать?

– Не тронусь с места, – заверил главврач. – Копии делал? Есть у тебя копии твоих материалов?

– Зачем? Тут и одного экземпляра многовато…

– Умница! – опять похвалил Демидов. Он смотрел на Мышкина ласково и с бесконечной заботой. – Каждая копия – граната под твою задницу. Да теперь и под мою. Молодец, что ты это понимаешь. Ты меня по-настоящему радуешь. Я знал, что не ошибаюсь в тебе. Ты будешь здесь моим заместителем. Причем скоро. Как только вылезем из этой канавы – сразу можешь приступать к обязанностям начмеда. Три тысячи долларов – прибавка к твоей теперешней зарплате.

– Если вы так считаете… – проговорил Мышкин.

– Именно так я и считаю! – сердито заявил Демидов. – И никаких возражений!

– Я не возражаю…

– Займешь соседний кабинет. Рядом по коридору.

– А Крачков куда?

– Сам разберусь. Дам тебе персональную секретаршу. Выбью ставку у Златкиса. Куда он теперь денется? Сиди и пиши свою докторскую. Спокойно и не торопясь. Это не то, что по десять трупов в день вскрывать, дышать вонью и рисковать здоровьем.

– Да, совсем другое дело… – соглашался Мышкин. – Неприятно дышать.

– Так что беги! Чтоб как молния! И никуда по дороге не заезжай. Сразу сюда.

– Не заеду. Я пошел?

– Стой! А первичные материалы? Срезы и прочее?

– Опоздали, Сергей Сергеевич! – сокрушенно вздохнул Мышкин. – И я, осёл, не подумал. Нет у нас первичных материалов.

– Так куда девались?!

– Уничтожил, – виновато признался Дмитрий Евграфович. – Там, у Кокшанского на работе, и уничтожил. Своими руками. Все сжег в муфельной печи.

Демидов насупился, но потом взгляд его прояснился.

– Плохо, конечно, что сжег… Но ничего, как-нибудь обойдемся.

Мышкин проскочил пустую приемную, вышел в коридор, спустился по лестнице на два этажа ниже, потом взбежал наверх и рысцой вернулся к главврачу.

– Сергей Сергеевич! – с порога закричал он. – Извините, бежал, чтоб скорее… Сейчас отдышусь…

– Что случилось? – встревожился главврач.

– Какой же я идиот! Все отчеты Кокшанского, анализы, срезы – все ерунда! Потому что у нас нет в руках самого главного – образца препарата с вирусом! Нет главного вещественного доказательства. Без него все наши, то есть мои, размышления и обвинения – просто болтовня, в самом деле. Нас, меня то есть, прокурор непременно спросит: «А откуда вы, Дмитрий Евграфович, взяли, что какие-то предполагаемые негодяи травили ваших больных именно тем проклятым индексом? Покажите мне его!» Что я персонально ему отвечу?

Демидов снова склонил голову то вправо, то влево, всем своим видом говоря: «Даже не старайтесь, сыр все равно не выроню!»

– Да ведь ничего не ответишь.

– У нас в аптеке есть еще такой индекс?

– Ты уже спрашивал. Ничего нет.

– Значит, надо подождать, когда поступит новая партия.

– Да, пожалуй… – медленно произнес Демидов. – Подождать. А разве у тебя не было образца?

– Откуда?! – закричал Мышкин. – Кто мне даст подотчетный материал без вашего приказа?

– Никто не даст, – согласился Демидов. – Но материалы все равно неси.

– Но это уже завтра – можно? Никаких сил уже нет! – взмолился Мышкин. – Пойду водки выпью.

– Иди, иди… Но чтоб завтра все было на моем столе. И еще раз призываю тебя, Дима: будь осторожен. Максимально осторожен!

– Обещаю, – отозвался Мышкин уже с порога.

Теперь в приемной была Ольга.

– Ты здесь? – спросил Мышкин. – Рабочий день, вроде, кончился.

Она не ответила и, широко раскрыв глаза, смотрела на него, словно перед ней был не Мышкин, а Кинг-Конг.

– Что такое?

– Дми… Дмитрий Евграфович, – дрожащим голосом сказала Ольга, глядя на его голову. – Что с вами?.. С вами что произошло?
– Потом, Оля, – устало ответил Мышкин. – Никаких сил сейчас.

23. Шантажист Демидов

Как только Мышкин исчез, Демидов нажал кнопку селектора.

– Слушаю вас, Сергей Сергеевич, – отозвалась Ольга.

– Я понимаю, твой рабочий день закончился… – мягко начал он.

– У меня в контракте ненормированный рабочий день. Раньше вас уходить не могу.

– Значит, мне очень повезло!

– Жду ваших распоряжений, Сергей Сергеевич.

– Ну, если так, то соедини меня, пожалуйста, с Женевой. Точнее, разыщи там, в Швейцарии, господина Златкиса Соломона Наумовича. Где бы он ни находился! Учти – это наш главный босс. Именно он нам приказывает, как надо дышать и жить. И за это платит. Но все равно: разыщи хоть на Монблане, хоть на дне Женевского озера. Он нужен мне немедленно. А ежели не захочет говорить, предупреди: у меня для него лично – лично! – чрезвычайно важные сведения, от которых зависит существование Фонда.

– Поняла. Только… – она умолкла.

– Что «только»? Смелее!

– Извините, я забыла: какой там государственный язык? Французский или немецкий?

– И тот, и другой. В Женеве – немецкий. В Берне – французский.

– Спасибо.

– С господином Златкисом можешь говорить по-русски. Как найдешь, иди домой.

Златкис нашелся только через полтора часа у себя на вилле под Локарно. Все это время Демидов окаменело ждал, слушая в динамике селектора, как Ольга щебечет то по-немецки, то по-французски, легко переходя с одного языка на другой.

– Сергей Сергеевич! – наконец сказала она. – Господин Златкис на проводе.

– Хорошо. Спасибо. Ты свободна.

Златкис еще и говорить не начал, как Демидов почувствовал: хозяин крайне недоволен. Демидов слышал в трубке далекие оживленные голоса, смех, музыку: оркестр, похоже, камерный, исполнял «Английскую сюиту» Баха.

– Полагаю, мсье Демидов, вам хотелось позвонить мне в более удобное для вас время, – с явной неприязнью сказал Златкис, даже не поздоровавшись. – Но у вас такой возможности не нашлось.

«Гавкай, гавкай! – усмехнулся Демидов. – Сейчас ты у меня запоешь! Канарейкой».

– Информация чрезвычайной важности, – спокойно ответил он. – Вы должны получить ее немедленно. Сразу скажу – по телефону рискованно.

– Рискованно? – уже совсем другим тоном переспросил Златкис.

– Извините, не точно выразился. Не рискованно. Опасно.

– Для кого? – осведомился Златкис.

– Для всех нас. Для Фонда в целом.

Златкис задумался.

– Сейчас, – сказал он. – Не отключайтесь.

Голоса, смех, музыка зазвучали в трубке отчетливее, потом Демидов с удивлением услышал, как в трубке заквакали лягушки – десяток сразу. Закричала стая уток, и все внезапно стихло. Потом появился Златкис.

– Разговор шифруется, – сказал он. – Можете говорить всё.

– Я располагаю достоверной информацией, – заговорил Демидов, – что на прошлой неделе был взломан сервер Фонда. Преступник проник в базу данных и похитил конфиденциальную информацию, которая может заинтересовать правоохранителей сразу нескольких европейских стран. Причем взлом осуществлен был неоднократно.

– Откуда такие сведения? – невозмутимо спросил Златкис.

– Из чрезвычайно надежного источника. К сожалению, назвать его сейчас не имею права. Информация проверена. Я получил соответствующие доказательства. Дело касается испытаний индекса-м. Вам известно о взломе?

– Нет, – хмуро сказал Златкис.

– В таком случае мы с вами можем по достоинству оценить мастерство русских хакеров, которые даже не оставили следов на сервере. Это также свидетельство профессиональной подготовки тех, кто в Фонде отвечает за компьютерную защиту. Кроме данных об индексе-м, похищена и другая информация. В частности, весь архив по нашей клинике за последние три года. В том числе истории болезней тех пациентов, кто не отражен в общедоступной статистике.

– Так. Это все?

– Нет, не все. Теперь самое интересное. Здесь, в клинике, некоторые сотрудники, несмотря на мой строжайший запрет вскрывать пациентов, получавших индекс-м, нарушил приказ и тайно получил образцы тканей. Они сделали это во время транспортировки трупов в крематорий. Эти же лица тайно, в частном порядке передали срезы в химфарминститут специалисту по молекулярному анализу. Очень хороший специалист. Фамилия Кокшанский. Настоящий эксперт.

– И что показала экспертиза?

– Всё.

– То есть?

– Повторяю: всё. Все ингредиенты. В том числе свойства и назначение известной вам субстанции.

– Вы можете выражаться яснее? – в голосе Златкиса проскользнуло недовольство.

– Нет, не могу, – дерзко заявил Демидов. – Яснее некуда. О компетентности сотрудников Фонда, отвечающих за компьютерную защиту, мы только что говорили. Не исключено, что надо задуматься и о тех, кто сейчас отвечает за защиту нашего разговора.

– Вы абсолютно правы! – с неожиданно согласился Златкис. – Как далеко они подвинулись в анализе?

– Дальше некуда. Если немедленно не принять меры, нам остается только ждать визита Сюрте женераль или БНД [56] . Может быть, и Интерпола.

– Сюрте и БНД не придут. Они заинтересованы. Это совместный проект. Не наш – это их совместный проект. Насколько далеко продвинулся процесс? Его можно остановить или блокировать?

– Можно. Частично он уже локализован. Материалы уже почти были переданы в ГРУ. К сожалению, при этом погибли эксперт Кокшанский и его отец – офицер ГРУ.

– К сожалению? – удивился Златкис.

– Радоваться, когда гибнут невинные люди?

– Да-да, – поспешно согласился Златкис.

– Не сомневаюсь, что на высоте оказалась служба безопасности клиники. Кстати, я по-прежнему не знаю никого из этой службы. Тем паче руководителя. По-моему, такое положение не способствует эффективности ее работы. Им, например, не известно, что есть еще два человека, имеющие доступ к материалам.

– А вам они известны?

– Да.

– Кто они?

– Главврач клиники, то есть ваш покорный слуга. И еще один сотрудник клиники.

– Интересно, очень интересно…

– Вот передо мной отчет с подробным анализов срезов головного мозга. Расписаны все ингредиенты препаратов, которые были назначены. В том числе и кристаллическая субстанция.

– И она описана? – тихо спросил Златкис.

– И она. Еще раз подчеркиваю: сейчас в нашей, вернее, в моей власти остановить движение. Без последствий. Как будто ничего не было. Завтра я получу все исходные материалы и все остальное, что было похищено с сервера.

– Вы так уверены?

– Абсолютно уверен.

– Можно полюбопытствовать, почему?

– Если можно, Соломон Наумович, отвечу позже. Единственное, о чем могу сейчас проинформировать полностью, так это о том, что у меня нет никакого желания передавать эту опасную информацию, как и все вещественные доказательства, новому главврачу Успенской клиники.

Златкис умолк.

«Получил по морде? – торжествующе спросил Демидов. – Еще как получил».

– Почему вы решили, что в Успенской клинике должен быть новый главврач? – наконец спросил Златкис.

– Это не я решил, что он должен быть! – отпарировал Демидов, притворяясь, что понял совсем другой смысл вопроса. – Чтобы не тратить зря ваше время, могу проинформировать: господин Беленький, известный вам, в настоящее время лежит в нашей клинике с подозрением на обширную опухоль головного мозга. А Евгений Моисеевич Литвак, которого вы, полагаю, хорошо знаете, в последнее время пристрастился ночевать в вытрезвителе на Канареечной улице. Знаете такой?

– Нет, не знаю, – машинально ответил Златкис.

– Вам и не обязательно знать. Только если бы не эти его новые привычки, такой серьезной утечки информации, вполне возможно, не случилось. Увы, он имеет отношение к случившемуся, хотя, возможно, и не подозревает, что стал разменной фигурой в чужих руках. В тех самых, – добавил Демидов, – которые купили его лояльность обещанием, что он получит должность заместителя главврача клиники.

– Неужели?

– Конечно, Евгений Моисеевич – и это мое личное мнение – может быть хорошим руководителем, – не отвечая, продолжил Демидов. – Сам по себе он может принести определенную пользу нашему общему делу. Но алкоголизм, даже у очень хорошего человека, – фатальная и неустранимая опасность. Никогда и никто не может сказать, как поведет в трудной ситуации человек, даже полностью вылечившийся от алкоголизма.

– Здесь я вынужден с вами согласиться, – почти дружелюбно сказал Златкис.

– Вы, наверное, знаете, как хорошо я отношусь к Евгению Моисеевичу. Даже слишком хорошо. И в силу именно этого моего отношения, мне трудно представить, как доверить и ему ту самую информацию. Нет гарантии, что она не попадет вместе с ним в учреждение на Канареечной. Там, знаете, по-скотски относятся к клиентам. Обыскивают, грабят.… И скажу вам откровенно, Соломон Наумович: в клинике Евгения Моисеевича не любят. Если он займет руководящую должность, непременно столкнется либо с саботажем, либо его подставят под удар вместе с репутацией клиники. И тогда делу конец.

– Просто безобразие, – двусмысленно прокомментировал Златкис.

– Мне очень не хотелось вас огорчать, – дерзость Демидова достигла того градуса, когда он позволил себе разговаривать со Златкисом дружеским и даже сочувственным тоном. – Но я не мог скрыть от вас эту информацию. Для этого я вас слишком уважаю и ценю как незаменимого фундатора Антиракового фонда.

– Так-так. Спасибо. Но, боюсь, вы преувеличиваете мою роль в истории, – с легким недовольством ответил Златкис. – Хорошо!

– Что хорошо? – вкрадчиво спросил Демидов. – Извините, я не понял вас.

– У вас есть конкретные предложения? Для окончательного решения вопроса?

Демидов едва удержался от смеха. Златкис цитирует Гиммлера, взявшегося в свое время за окончательное решение еврейского вопроса.

– Нет, – сказал он.

– Почему?

– Полагаю, что окончательно решать должен новый главврач.

– А теперь послушайте меня, мсье Демидов! – жестко заговорил Златкис. – В Успенской клинике уже есть высококвалифицированный главный врач. И в новом главвраче нет никакой необходимости, потому что такая замена отрицательно скажется на нашем с вами общем деле, а значит, на здоровье наших пациентов. Поэтому прошу вас там работать, сколько считаете нужным. Это и просьба, и одновременно мое окончательное решение. А теперь скажите: вы абсолютно убеждены, что у моего племянника нет никаких перспектив карьерного роста?

– Теперь я убежден в обратном, – ответил Демидов. – Думаю, он может стать хорошим заместителем главврача по медицинской части. Главное, обеспечить хороший присмотр за ним. И контроль – дружеский, ненавязчивый. Это в моих силах.

– А по безопасности клиники? Есть предложения?

– Нужна конкретная координация усилий главврача и руководства службы безопасности. Например, я считаю, что служба должна воздержаться от любых акций, пока я не получу все похищенные материалы и буду уверен, что получил абсолютно всё!

– Может быть, следует все, что вы получите, отправить сюда, нам?

– Непременно! Непременно надо отправить вам. Но есть одна досадная деталь.

– Именно?

– В последнее время я, как руководитель и просто врач, ощущаю недостаток своих возможностей. Оставаться просто наемным работником значит упускать возможности для развития клиники.

– Хм, вот вы о чем… – хмыкнул Златкис.

Демидов ждал.

– Знаете, удивительные в жизни бывают совпадения, – вполне дружеским тоном заговорил Златкис. – Именно вчера я подумал, что давно пора вам стать полноценным членом Европейского Антиракового фонда. Но вчера я не мог поставить этот вопрос на совете директоров ввиду перегруженности повестки дня. Сегодня у нас пятница?

– У вас, наверное, еще четверг.

– Скоро будет пятница… В понедельник совет заседает снова. Полагаю, уже в среду вам будет направлено официальное извещение о вашем приеме действительным членом и мажоритарным акционером фонда.

– Спасибо, – равнодушно проговорил Демидов. – В таком случае, если не возражаете, вернемся к нашей проблеме после среды. К тому времени, когда придет уведомление, я смогу сообщить вам конкретные, более приятные новости. Вы не против?

– Я только за! – заявил Златкис.

– В таком случае до среды?

– До среды. Всем вам благ.

Положив трубку, Демидов некоторое время прокручивал заново разговор со Златкисом. Кажется, все сделано правильно. И тут он увидел, что на селекторе горит красная лампочка – он не отключил секретаршу.

Он выскочил в приемную. Там никого не было. Селектор со стороны секретаря был выключен. Демидов перевел дух.

Он позвонил на вахту.

– Доктор Мышкин ушел?

– Нет, Сергей Сергеевич, при мне не выходил, – ответил дежурный. – Ключ не сдан. Что-нибудь передать, если появится?

– Ничего. Ничего не надо передавать. Сам разберусь.

24. «Мартель» из Орли

«Кажется, это чертово колесо все же сбросило меня на асфальт», – думал Мышкин, спускаясь в патанатомическое отделение.

Большая Берта оживленно болтала по телефону. Обернувшись на звук шагов Мышкина, она вдруг побледнела, медленно встала и выронила телефонную трубку, которая с треском раскололась на кафельном полу. Но Клементьева даже не заметила. Она, застыв на месте, вглядывалась в Мышкина широко раскрытыми глазами.

– Ты чего, Татьяна? – встревожился Мышкин.

Большая Берта не отвечала. Он на всякий случай оглянулся: сзади никого не было.

– Да что с тобой? – громче спросил он.

Она беззвучно, как рыба, открыла рот и молчала. Потом так же беззвучно заплакала.

– Тебя кто-то обидел? Литвак? Да говори же! – крикнул Мышкин. – Кому харю бить?

Она отрицательно покачала головой и выговорила шепотом:

– Что они с тобой сделали, Дима!..

– Кто? С кем? Что сделали?

Клементьева открыла свою сумочку, достала круглое вогнутое зеркальце и протянула ему. Мышкин глянул на себя и вздрогнул: на него смотрел незнакомый мужик, совершенно седой. Очки свои, правда, Мышкин узнал.

– Еще и это… – усмехнулся он и неожиданно подмигнул Клементьевой. – Ничего особенного: одномоментная потеря меланина вследствие психосоматического шока. Иначе говоря, стресса. Хорошо, голова еще на месте. Ты одна? А где армия негодяев?

Она высморкалась.

– Часа два как разбежались.

– Вот так всегда! Стоит начальству отвернуться, как тут же пьянки, бабы, нарушения трудовой дисциплины…

– Литвак взял отпуск. За свой счет на десять дней, – сказала Клементьева.

– Наглеет со второй космической скоростью! Ведь я его не отпускал.

– Крачков отпустил.

– Без меня не имел права.

– Так ведь похороны, – напомнила Большая Берта.

– Он сказал?.. Литвак сказал, когда?

– Не сказал.

– Что ж так?

– Так ведь уголовное дело. Когда ему разрешат похоронить?

Мышкин кивнул:

– Да – экспертиза, вскрытие… Масса формальностей. К тому же там не все ясно. Есть детали, не укладывающиеся в следственную версию.

Он задумался и не сразу заметил, что Клементьева молча стоит рядом и словно ждет чего-то.

– Думаешь, у меня крыша поехала? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

– Не думаешь, значит… – сказал Мышкин. – А что думаешь?

– Абсолютно ничего.

– Ты счастливый человек, если так можешь!

Он зябко передернул плечами.

– Мерзну. Отчего здесь такая холодина?

Клементьева посмотрела на психрометр рядом на стене. Мышкин тоже всмотрелся в шкалу градусника.

– Странно, – удивился он. – Двадцать шесть по Цельсию, а холодно. Может, это двадцать шесть мороза?

– Двадцать шесть выше нуля, – уточнила Большая Берта.

– Ну, если ты так считаешь… Тогда налей мне рюмочку.

– Разбавить?

– Как обычно.

– Значит, пополам, – сказала Клементьева. – Ключ?

Он пошарил по карманам – ключа от фляги не было.

– Потерял, наверное. Или дома оставил. Придется ломать замок.

– Теперь это трудно, наверное… – то ли спросила, то ли сообщила Клементьева.

Конечно, трудно. Мышкин вспомнил, что позавчера он сам запер флягу со спиртом не на цепь с обычным замком, как всегда, а на антиугон – немецкий рычаг с секретом для запирания рулевого колеса автомобиля.

– Можно дырку во фляге проделать, – придумал Мышкин. – А потом деревянным клином забить.

– Ой, – всплеснула руками Большая Берта. – Я совсем забыла. У нас же коньяк есть!

– Как сюда мог попасть коньяк? – удивился Мышкин.

– Французский, – почему-то смутившись, ответила Большая Берта. – «Мартель».

– Да знаю я этот «мартель»! – фыркнул Мышкин. – Правильное название – «бормотель»! Непрерывное круглосуточное производство в подвале на Весельной улице.

– Нет-нет! Настоящий! – возразила Татьяна. – Там покупали!

– И где же твое там расположено?

– Во Франции. В аэропорту Орли. Там без наценки и пошлин купить можно.

– Когда же ты успела сгонять в аэропорт Орли и купить бутылку без наценки? В обеденный перерыв?

Тут Большая Берта улыбнулась – несмело, вымученно, но все-таки это была улыбка – первая человеческая улыбка, которую Мышкин увидел за последние дни.

– Подарили, – она отвела взгляд в сторону.

– Полный атас! Никогда бы не поверил, что таким девушкам, как ты, во французском аэропорту Орли ни с того, ни с сего дарят бутылками коньяк «мартель». Но если ты на этом настаиваешь… Лучший способ проверить – попробовать.

Она поставила перед ним богатую коробку – красную с золотом. Мышкин открыл, вытащил бутылку и опешил: бутылка была старого темно-зеленого стекла, тяжелая, грязная – в пыли и даже с паутиной.

– Фу, гадость! – поморщился он. – На какой помойке нашла? Это в Орли такие помойки? А коробка-то – коробка! Вот так нас, простых смертных, обманывают в аэропортах.

– На этикетку гляньте, – невозмутимо предложила Большая Берта.

– Да что твоя этикетка! При нынешнем развитии полиграфии…

На блеклой этикетке он нашел: «Répandre 1911».

– Сто лет! – поразился Мышкин. – Не может быть! И паутине сто лет?

– И паутине, – подтвердила Клементьева. – Ее специально не снимают. И пыль не вытирают. Ей тоже сто лет.

– Как интересно! Скажи честно, где спёрла? Или все-таки купила?

– Не по карману, – вздохнула Клементьева.

– Сколько же может стоить столетняя отрава?

– Восемь тысяч евро.

– Батюшки-светы! Машину можно купить! Лучше бы машину купила!

– Подарок.

– Тогда открываем!

Первую они выпили не чокаясь. Коньяк был густой, от него исходил богатый аромат винограда, и совсем не чувствовался алкоголь.

– Не распробовал! – заявил Мышкин.

Выпили еще по одной.

– А знаешь, вроде ничего! – признал Мышкин. – Может, в самом деле, не палёный. Я бы тоже не отказался от такого подарка.

– Вообще-то, это ваш коньяк.

– Ошибаешься. Я в аэропорту Орли ни разу в жизни не был, – возразил Мышкин.

– Не в том смысле. Это для вас подарок. Именно вам просили передать. Когда я сказала, что вы не возьмете, меня попросили просто выпить с вами и не говорить, откуда он взялся. Вот, выпила, язык развязался у бедной девушки, не удержалась – все разболтала.

– Взятка? – с тихой угрозой спросил Мышкин. – Взятка! – рявкнул он.

– Подарок! – крикнула Большая Берта.

– Зачем взяла? – сбавил тон Мышкин. – Кто позволил?

– Так ведь коньяк хороший. И кстати.

Простота аргумента сразила Мышкина.

– Ну, если так… – проворчал он. – Кто принес?

– Валерий Васильевич Туманов.

25. Еще погром. Пропажа в судмедэкспертизе

К двум часам ночи раритетный коньяк был выпит. Мышкин вызвал такси, отвез домой Клементьеву и назвал свой адрес.

Белая ночь заметно пошла на убыль, однако, в три ночи город все еще был залит молочно-серебристым светом. Мышкин расплатился, оставил на чай пятьдесят рублей и с трудом выбрался из машины. Но успел заметить, как перекосилась морда таксиста. Он брезгливо бросил синюю бумажку на пол. Мышкин остановился.

– Что такое? Пятьдесят рублей для тебя уже не деньги?

– Мусор, а не деньги, – с ненавистью подтвердил таксист.

– Это честные деньги! Я их не украл!

– Лучше бы украл, змей очковый! – посоветовал таксист.

Мышкин рванул дверь.

– Ах ты, демократ поганый!..

Тот не стал дожидаться.

– Совок недобитый! – крикнул таксёр, дал газ и умчался, толкнув своего пассажира боком автомобиля.

Мышкин медленно поднялся с асфальта, потирая ушибленный локоть.

– Демократ! Либераст! Чубайс хренов! – крикнул Мышкин вслед, но машина уже завернула на Большой проспект. – Дустом вас травить будем! Очень скоро! – пообещал он.

Бормоча под нос ругательства и угрозы в адрес водилы, Мышкин двинулся под арку в свой двор и вдруг остановился: где – то глубоко в его подсознании прозвучал отчетливый сигнал тревоги.

У его подъезда стоял сине-белый полицейский УАЗ-Хантер. По стенам тесного двора-колодца бегали красные и синие блики мигалки, придавая двору нелепый празднично-новогодний вид.

Не доходя двух шагов до автомобиля, Мышкин замедлил шаг и обреченно подумал: «Сейчас выскочит сержант Бандера и начнет отбирать часы…»

Бандера не выскакивал, и Мышкин увереннее двинулся дальше. Водитель в мундире бросил на него равнодушный взгляд и откусил половину от своего бутерброда с толстым фиолетовым кругом беспородной колбасы.

Нас площадке у его квартиры стоял полицейский с укороченным автоматом АКМ. «Понятно. Для верности засаду устроили. Но зачем, гады, дверь вышибли? В другой стране вас сразу бы посадили за незаконное вторжение…»

– Куда идете? – хмуро спросил автоматчик. – Что ищете?

– Я-то здесь живу. А что вы тут делаете? Зачем дверь ломать? Кто это сделал?

Автоматчик кивнул.

– Хозяин?

– Хозяин.

– Пока ничего не известно. Был вызов на взлом и ограбление.

– Что-то не пойму, – прищурился Мышкин. – В какой квартире ограбление?

– В вашей. Это ваша квартира?

– Я же сказал: моя.

– Документы есть?

– Документы в квартире. В столе. Но я вас, кажется, не вызывал.

Полицейский указал стволом автомата на соседнюю дверь.

– Соседка, – пояснил он. – Можете войти. Там и документы покажете и все узнаете.

Мышкин переступил порог и замер. Очевидно, в квартире побывало стадо бешеных слонов. Пол усыпан осколками посуды и беспощадно измятыми жестяными коробками для круп и чая. Мебель опрокинута, одежда на полу. Матрас и подушка вспороты и вывернуты наружу. В воздухе плавали редкие пушинки. Даже стиральная машина валялась на боку, дно было отвинчено и лежало рядом.

– Капитально поработали, ничего не скажешь, – оценил Мышкин.

Со стен клочьями свисали обои. «Сейф искали, – понял Мышкин. – Надо завести сейф».

Стараясь не хрустеть осколками, он осторожно прошел на кухню. За столом сидели двое – лейтенант полиции и штатский, который рылся в небольшом черном чемоданчике. Стало быть, следователь. «Удивительно: то их не докричишься – на труп только к вечеру приезжают. А тут, видно, сразу примчались…»

Он глянул на дверные ручки. На всех были полосы черного угольного порошка. «Наверняка, только мои отпечатки нашли. Громили капитально… Кто ж оставит свои пальцы после такого?»

– Дмитрий Евграфович? – поднял голову лейтенант.

– Я самый. Паспорт в столе.

– Лейтенант Осипов. Сочувствую. Мы пытались вас разыскать, однако, ваш мобильный не ответил.

– Не может такого быть! – заявил Мышкин. Достал трубку. – Так и есть, извините.

На дисплее было сообщение: «Батарея села, соединение невозможно».

– Пожалуйста, – сказал следователь. – Подключайтесь к нашей работе. Что у вас пропало?

Через полчала добросовестного осмотра Мышкин сказал:

– Нет заграничного паспорта. И нескольких дисков со служебной информацией.

Паспорт лежал у него в кейсе, прощаясь с Большой Бертой, он специально пощупал – все было на месте. Там же лежали и диски. На всякий случай он снова открыл кейс. Снова пощупал: все было на месте.

– Точно, – подтвердил Мышкин. – Нет паспорта и дисков.

– А ценные вещи?

– У меня, кроме свидетельства о браке, сроду не было ценных вещей. Разве что пара гранатометов.

Полицейский и следователь переглянулись.

– Извините, – сказал Мышкин. – Не научился шутить. Учусь.

С него сняли отпечатки – второй раз за сутки, дали подписать протокол осмотра. Следователь оставил свою визитку.

– Если что станет известно.

– А вам станет что-нибудь известно?

– Ну, это только Путин знает, – развел руками следователь. – Таких событий в Питере несколько сотен в день. Регистрировать не успеваем.

– Да, – согласился Мышкин. – Когда уж тут воров ловить?

Когда полицейские, наконец, ушли, Дмитрий Евграфович притащил в прихожую стиральную машину, приставил дверь к проему и забаррикадировался. Лег и подумал: «А ведь я должен вас благодарить, господа воры. Похоже. Вы меня здорово выручили».

Он ворочался с боку набок, смял в гармошку простыню и через два часа понял, что не уснет. «Жара проклятая». Открыл окно – в комнату ворвался горячий воздух с дымом и тонким пеплом далеких торфяных пожарищ. Мышкин тут же захлопнул окно и беспомощно сел на стул. «Не квартира, а газенваген для евреев в Освенциме», – мрачно подумал он.

Холодильник на кухне был пуст, но работал. Мышкин открыл морозильную камеру и пощупал стенки. Рука прилипала к замороженному металлу и даже суставы заныли, как в детстве, когда он обморозился на катке. «Неужели на свете бывает мороз?» – удивился Мышкин.
Он намочил под душем простыню и засунул в морозильник. Достал через полчаса и с удовольствием почувствовал под ладонями в простыне хруст льдинок. Завернулся в нее и лег в постель, ощущая, как с тела стекают легкие струйки, унося избыток мучительного тепла. Подумал, что несмотря ни на что, должен уснуть, иначе просто сдохнет от слабости, и тут же провалился в темноту.
В восемь утра он позвонил в мастерскую, а в десять ему уже ставили железную дверь – дорогую, со встроенным датчиком наблюдения и удивительным замком без скважины.

Он позвонил в ФСБ.

– Андрей Александрович, кажется, у меня уже есть то, чем вы вчера интересовались.

– Неужели? Отлично! – отозвался Костоусов. – Ты гений, Дима. Даже я так быстро не сработал бы. Когда ждать? И, кстати, ты всё обдумал?

– Обдумал. Завтра, наверное. У меня тут взлом в квартире, ограбление, следователь был, дверь вышибли. Вот сейчас ставлю, а потом еще сигнализацию.

– Сигнализация – это правильно, – одобрил Костоусов. – Но поторопись. И будь в пределах доступности.

Потом Мышкин набрал номер главврача.

– Плохие новости, – сообщил он. – Очень плохие.

– Что такое? Когда, наконец, услышу от тебя хорошие? – недовольно сказал Демидов. Выслушав, спросил: – И как ты оцениваешь новую ситуацию?

– Как обострившую и чрезвычайно поганую. Главное, никаких намеков – кто, что и зачем.

– Почему сразу домой не пошел, как я велел? Но что теперь… – вздохнул Демидов. – Еще что-нибудь украли?

– Загранпаспорт. А в нем шенгенская виза.

– У тебя же конгресс в Вене! – обеспокоился Демидов. – Успеешь получить новые документы?

– Пять дней осталось. Конечно, нет.

– Надо другого посылать, – задумался Демидов. – Кого? Литвака?

– Нажрется в первый же день. И там вытрезвителей нет. Там сразу в тюрьму.

– Клюкин?

– Молод еще.

– Значит, Клементьева.

– Голова у нее работает. Она в курсе всех наших научных дел, в последнем «Вестнике» статья вышла, правда, вместе со мной. Я все-таки попытаюсь документ выправить, но надежды нет.

– Попытайся, обязательно попытайся, – поддержал Демидов, и Мышкин понял, что главврач не очень огорчен тем, что в Вену поедет другой.

– Тут вот еще странность, – сказал Мышкин. – Следователь считает, что у меня воры побывали дважды. Или это были две разные банды. Так что, с одной стороны – врать не буду! – мне легче, что ворюги избавили меня от бомбы, которая в руках запросто взорваться могла. С другой, я остался без паспорта и к тому же должен…

– Потом поговорим, – перебил главврач. – Когда явишься?

– Сегодня точно нет. Не выйти – двери нет, а когда новую поставят, неизвестно.

– Не месяц же тебе дверь будут ставить! – усомнился Демидов.

– Не месяц. Но дня три-четыре могут уйти. Так что дайте мне отпуск.

– Ты же только что вернулся из отпуска, – возразил главврач.

– За свой счет, без содержания. По семейным обстоятельствам. Есть и дополнительные причины.

– Сколько?

– Десять дней.

– А в Вену?

– Да уж точно не попаду, – вздохнул огорченно Мышкин. – Ничего, Клементьева не подведет.

– Ладно, иди решай свои проблемы. Все?

– Нет, не все… Мысль такая: может, наша служба безопасности – та самая, которая интересная – попробует найти вора с моими дисками?

– Не знаю, – ответил главврач. – Как ее искать?.. Но попробую выяснить. Через Женевское озеро… Понял?

– Понял! – повеселел Мышкин, думая злорадно: «Попробуй теперь сказать, что у меня ничего не украли!» И добавил с беспокойством: – А разговор наш… о кадровых движениях… Он в силе?

– Ох, Дима! Ты же видишь, как все меняется! – в сердцах сказал Демидов. И торопливо добавил: – Конечно, в силе, конечно… Приедешь – продолжим.

«Продолжим, продолжим… Только на каких теперь условиях?» – усмехнулся Мышкин и положил трубку.

К шести вечера были готовы и дверь, и сигнализация.
– Обращаю ваше внимание, – втолковывал техник. – Код у вас двенадцатизначный, подобрать трудно. Вот на панели – тревожная кнопка. На тот случай, если налетчик все-таки проникает в квартиру вместе с хозяином и требует сигнализацию отключить. Выполнить требование преступника надо немедленно. Нажимаете эту кнопку, на панели загорается сообщение: «Сигнализация снята». И через пять-шесть минут вооруженный наряд у вас.
Едва дождавшись утра, Мышкин отправился в городское бюро судмедэкспертизы. Встречаться с Карташовым ему не хотелось, а когда Вия сказала, что Иван Антонович вчера ушел в отпуск, вздохнул с облегчением и направился к заместителю Глотову, своему однокурснику.

Тот сначала вытаращился, увидев седую голову Мышкина, потом сочувственно закивал, словно китайский болванчик:

– Да, старик, дела… Жизнь не сахар.

– Ты помнишь Шатрова? Историю медицины у нас читал?

– Как же! Отличный мужик был. Сколько я у него пирожков сожрал!.. И все прямо из духовки.

– Его дочь у тебя.

Глотов отшатнулся.

– Не может быть! Кошмар… Не знал. Меня не было три дня. Только появился. А Антоныч вчера ушел.

– Вскрывали?

– Сейчас выясним. Хочешь знать результат?

– Да. Очень надо. Личная бескорыстная заинтересованность.

– И корпоративная солидарность! Сейчас ради нее слегка нарушим закон, – он нажал кнопку селектора. – Валентин Григорьевич! – и Мышкину тихо: – Главный прозектор.

– Слушаю вас, – отозвался из динамика хриплый бас.

– Приветствую вас!

– И я вас приветствую, Вадим Леонидович. Час назад виделись.

– Точно… Да уж лучше два раза быть идиотом, но поздороваться, чем один раз хамом и не приветствовать своих сотрудников, – доверительно сказал Глотов. – Как вы считаете?

– Верно: идиотом лучше, чем хамом, – посочувствовал бас.

Глотов заговорил серьезно и даже строго.

– Скажите-ка, Шатрову Марину Михайловну – по прокуратуре числится – вскрывали?

– Сейчас, – послышалось шуршанье бумаг. Потом бас: – Еще подождать надо, что-то не нахожу сразу.

– Не волнуйтесь, подожду.

Прошло минут пять.

– Слушаете? – пробасил селектор. – Повторите, пожалуйста, кто интересует?

– Шатрова Марина Михайловна.

– Нет такой.

– Почему не вскрывали? – повысил голос Глотов. – Сколько можно тянуть? Это не простое дело. Надо срочно! – приказал он.

– Не получится срочно, – виновато сказал прозектор.

– Это почему же? – с вкрадчивой угрозой осведомился Глотов.

– Потому, – откашлялся Валентин Григорьевич. – Потому что некого вскрывать.

Глотов переглянулся с Мышкиным. Тот многозначительно щелкнул ногтем по кадыку.

– И это есть, – подтвердил Глотов. И в селектор: – Посмотрите, когда поступила Шатрова.

– Сейчас, – снова зашелестели страницы. – Вот: Шатрова Марина Михайловна, полных двадцать девять лет, поступила четвертого июля в двадцать три часа двадцать минут. Сдал следователь прокуратуры Перфильев. Принял Шингарев, то есть я принял. Холодильник, секция номер семнадцать.

– Так почему же не вскрыли до сих пор? – Глотов стал терять терпение.

– Так нет же никого, я сказал. Вскрывать некого.

Глотов возмущенно покрутил головой, вздохнул, глубоко выдохнул и сказал спокойно и даже доброжелательно:

– Валентин Григорьевич, я предупреждал тебя на прошлой неделе: выпьешь на работе – в тот же день уволю. Не забыл?

– Как такое забыть! – прогудел Валентин Григорьевич. – Предупреждали, да.

– Так чего же ты, блин, нажрался с утра? – крикнул Глотов. – Да еще знаешь, что я на работе и в любую минуту могу к тебе зайти. Соображать же надо! На улицу захотел? Кто тебя возьмет на работу после этого?

– Вадим Леонидыч, – обиженно отозвался бас. – Видит Бог, не хочу на улицу. Уже три дня, как ни грамма. Даже после работы. Могу в трубку подуть.

– Ни грамма?.. А труп Шатровой найти не можешь.

– Не могу, – подтвердил прозектор. – Потому что ее тут нет.

Глотов растерянно глянул на Мышкина и спросил с угрозой – медленно и раздельно:

– Так куда же она подевалась?

– Понятия не имею.

– Так-с… Может, ее забрали в другое место? – со слабой надеждой спросил Глотов.

– Никто не забирал. В списке выданных ее нет. В полученных есть, а в выданных нет.

– Черт знает что такое! – крикнул Глотов. – Жди, сейчас спущусь к тебе, вместе порядок наведем!

Холодильник был вместительный, на пятьдесят шесть персон. Двадцать металлических ящиков были выдвинуты наполовину – в ожидании клиентов. Глотов раз пять перечитал и даже понюхал гроссбух учета и приказал:

– Смотрим всех подряд! Открывай.

– Смотрел два раза, – обиделся прозектор. Он был совершенно трезв.

– Теперь я хочу посмотреть! Можно я доставлю себе такое удовольствие?

– Если вам так хочется – пожалуйста, доставляйте, – прогудел Валентин Григорьевич, отошел в сторону и сел, демонстративно скрестив руки на груди. – Ищите, ищите… Я ее хорошо спрятал.

Через полчаса Глотов и Мышкин растерянно сидели друг против друга и ничего не могли понять.

– Да что же это такое? – ошарашено повторял Глотов. – Что же такое? Ты что-нибудь можешь сказать? Что думаешь? Да скажи что-нибудь, Дима!

Но Мышкин молчал. Он ничего не думал. Его мозг работал сам по себе и, как чувствовал Мышкин, не впустую.

– Следователь, – наконец произнес он.

Глотов позвонил – и следователю, всем его заместителям, потом прокурору. Никто из прокуратуры труп не затребовал, в другой морг не переводил, а прокурор сказал, что ситуация представляется ему в высшей степени странной.

– Что вы намерены делать?

– Продолжить поиски, – ответил замученный Глотов.

– Прошу вас, если не трудно, – сказал прокурор, – доложить, когда прояснится. С таким еще не приходилось сталкиваться.

Мышкин еще раз внимательно просмотрел книгу учета. Все то же: поступление есть, выдачи нет.

– Спасибо, Вадим, – сказал он и поднялся.

– Дима, – со слезой в голосе сказал Глотов. – Бред какой-то!.. Что мне делать?

– Для начала докладную по начальству. А там видно будет. Ты же его не украл – труп не украл, я имею в виду.

– Только это утешает… – уныло согласился Глотов. – Идешь?

– Иду… Кстати, Вадим, ты не знаешь, что такое огурец зомби?

– Чего? – возмутился Глотов. – Совесть у тебя есть? Издеваешься?

– Значит, ты не знаешь, что такое огурец зомби… А кто знает, ты не в курсе?

Глотов отмахнулся.
– Иди, Дима, иди, – устало сказал он. – Видишь – мне работать надо, будь она неладна, такая работа!

26. Удар битой. Туманов

Из бюро Мышкин вышел в узкий и пустой переулок, остановился, закурил и стал ждать. Мимо прошла женщина с коляской, проковыляла сгорбленная старуха, зажавшая подмышкой половину круглого ржаного хлеба. Потом две девочки – подпрыгивая и болтая без остановки. Проехал хлебный фургон и на четверть часа переулок опустел.

Мышкин набрал номер Костоусова.

– Сенсация, – буднично сообщил он. – Из морга судмедэкспертизы исчез труп Марины Шатровой.

– Не понял, – отозвался полковник. – А кто она мне?

– Тебе – никто. Именно в ее убийстве меня и обвинили.

– Значит, та, которую ты зарезал? И выкрал труп? Молодец! Радикальное решение. Нет тела – нет дела. Профессионал.

– Не я украл. И не знаю, что теперь думать.

– Что ж там за порядки? Учет, контроль и прочее…

– Хорошие порядки. Прием зафиксирован, выдача – нет. И ни в одном морге города тоже нет.

– Спьяну записать выдачу забыли. Говорят, работники моргов сильно пьют. Спирта ведь у них – море.

– Это все равно, как если бы тебе выдали десять миллионов долларов золотом и забыли взять расписку. Спирт тут ни при чем. Не капусту же в моргах хранят.

– А прокуратура?

– Я же сказал: и там все в трансе. Божатся, что не брали. Зачем им врать?

Костоусов крякнул.

– Похоже, дело разворачивается по-новому, – весело сказал полковник. – Но это твое личное дело. Когда заедешь?

– Могу прямо сейчас.

– Завтра. В семь утра. Все?

– Минутку… Ты знаешь, что такое огурец зомби?

Полковник фыркнул.

– У меня жена огородом на даче занимается. У нее спроси.

– Значит, не знаешь?

– Я знаю только два вида огурцов: огурец маринованный и огурец соленый. Водка без них – отрава. А этот… как ты сказал? Сорт зомби – он годится под рюмку?

– Он на все годится. И даже на такое, что нам с тобой и не снилось.

В ПАО трубку сняли только после десятого гудка. Ответила Большая Берта.

– Я в отпуске, – сообщил Мышкин. – Ты вместо меня – со всеми полномочиями.

– Поняла, товарищ адмирал! – дисциплинированно ответила Клементьева. – Надолго?

– На недельку. Надеюсь, не будешь спрашивать, почему.

– Конечно. И так понятно.

– Что тебе понятно?

– Все мне понятно…

– Литвак не объявлялся?

– Нет. А должен?

– Клюкин там?

– Да, сейчас пойдет к биохимикам.

– Возьми у него мобильник и пусть идет.

Чуть погодя Мышкин услышал:

– Ушел, мобильник у меня.

– Теперь: кладешь трубку на аппарат и звонишь мне с мобильника.

Секунд через пятнадцать прозвучал звонок. На дисплее появилась бородатая физиономия в цейсовских очках и подпись: «Негодяй Клюкин».

– А теперь с городского позвони Литваку, – приказал Мышкин. – Меня не отключай.

– Спросить что-то?

– Придумай что-нибудь. Просто надо обозначить его в пространстве. И проявить, как фотопленку.

Он ясно слышал, как Клементьева набирала номер. Ждать пришлось недолго.

– Женечка! Привет, красавчик! Да, Таня. Ты когда появишься на работе? О, извини, совсем забыла, что ты в отпуске – столько навалилось сегодня, вообще с ума тронулась. Правильно, согласна: я всегда такая была. Значит, по-твоему, получается обратный процесс: все с ума сходят, а я умнею… Нет, тебя я не имела в виду. А нужно мне вот что. Ты вчера вскрывал демидовского пациента, а где эпикриз? Мне не надо. Это Демидов хочет посмотреть. Нет, я не буду говорить ему, что он идиот. Сам скажешь. Понятно – пусть ищет у себя. Так и передам.

– Позвонила, – сообщила Большая Берта.

– Слышал. Ты знаешь, что такое огурец зомби?

– Впервые слышу. А что это?

– Теперь снова звони Литваку и спроси, что такое огурец зомби.

– Сейчас позвоню… – слегка растерялась Клементьева. – А если спросит, зачем или откуда узнала?

– Придумай, но про меня – ни вздоха. Ты знаешь только, что я взял отпуск и уехал из Питера. От меня знаешь.

Снова треск телефонного диска.

– Ой, Женюля, извини, совсем забыла спросить: что такое огурец зомби? Я?.. Откуда?.. Да вот Клюкин пристал, спрашивает, а я в огороде не смыслю. Знаю, что и ты не овощевод. Только не кричи так, тебе вредно, а я за тебя волнуюсь… Нет, Полиграфыч даже не заходил. Звонил из какого-то города, не из Питера, сказал, что отпуск взял на неделю или две. Так что я за главного. Если что, обращайся к начальству вне очереди. Да не ори ты так!.. Слушай, ты, придурок, сволочь бородатая, явишься – башку оторву! Пошел вон, скотина!

Телефонная трубка шлепнулась на аппарат.

– Позвонила, – хмуро сообщила Клементьева.

– Замечательно! – восхитился Мышкин. – Умница! Какая же ты у нас умница! Я лучше не смог бы. А теперь подробности – вегетатика, эмоции, лексикон…

– Про лексикон ничего говорить не стану. А в остальном – вы не поверите, Дмитрий Евграфович, он моментально отрезвел. Даже голос стал абсолютно трезвый. Сразу завопил, откуда огурец, кто сказал, потом заорал, что вообще огурцов не жрет…

– Брешет, мы все видели: жрет и еще как!

– А когда я сказала, что вы меня за себя оставили, вообще с цепи сорвался и матом, а знает, что я мата не терплю – я не проститутка и не воровка.

– Ты – умница! – нежно повторил Мышкин. – И настоящий друг. Завидую твоему будущему мужу. Думаю, что скоро я сам ему об этом скажу.

– Не надо так шутить. Я же просила… – тихо сказала Клементьева.

– Я не шучу! – рявкнул Мышкин. – Значит. Повторяю? Я в другом городе, не известном, до меня дозвониться невозможно, потому что мобила там не работает.

– Дмитрий Евграфович, а можно мне?..

Он слушать не стал и немедленно отключился.

На другой стороне переулка мигала, несмотря на ясный день, неоновая вывеска блинной «У кумы». Дмитрий Евграфович неодобрительно: «Уж лучше бы тещу сюда…» Поколебался, перешел дорогу и спустился в полуподвал блинной. Здесь была тишина, прохлада, ни одного посетителя. За стойкой бара читал книгу светловолосый парень с короткой темной бородой, в белой безрукавке и при уникальной бабочке – лиловой в мельчайшую крапинку. Такую Мышкин видел только у своего московского приятеля – известного музыковеда Святослава Бэлзы, который признает только кис-кис. Как-то он показал Мышкину свою коллекцию бабочек. Дмитрий Евграфович рассматривал их и удивлялся полдня – коллекция насчитывала полтысячи галстуков. Бэлза собрал ее чуть ли не со всей планеты.

– У вас совсем не жарко, – вежливо сказал Мышкин. – Снаружи – ад, поэту Данте Алигьери и не снился.

Бармен отложил в сторону книгу («Бесов» Достоевского, успел заметить Мышкин) и понимающе улыбнулся:

– Передайте поэту, пусть к нам заходит. Мы поможем.

– Вряд ли зайдет: помер семьсот лет назад.

– Слышал, но не верил, – ухмыльнулся бармен. – Вам?

– Попить, чего-нибудь похолоднее. Пепси или что там…

– Попейте кваску, – посоветовал бармен. – Со льда, в нос шибает. Нет в мире ничего лучше русского кваса. А вы знаете, что кока-кола стальную трубу насквозь проедает?

– Легированную?

– Легированную тоже, – убежденно заявил бармен.

– Тогда это не легированная, – засмеялся Мышкин. – Но за совет все равно спасибо.

Он с удовольствием выпил шипящего темно-коричневого квасу из запотевшей пивной кружки, расплатился и поднялся по ступенькам. Не успел стать на тротуар, как около него, почти вплотную, с визгом затормозил черный тяжелый мерседес-брабус. Распахнулась передняя дверь, и веселый молодой парень в черной униформе частного охранника весело сверкнул белыми зубами.

– Дмитрий Евграфович, здравствуйте!

Мышкин отпустился на ступеньку. Водитель брабуса, тоже в черном и с желтой наклейкой «security» на рукаве, в солнечных зеркальных очках, доброжелательно улыбнулся Мышкину.

– Мы знакомы? – осторожно спросил Дмитрий Евграфович.

– Пока нет. Но можем познакомиться. Я – Виталик, а за рулем – Леша. Садитесь, пожалуйста, в машину.

– Зачем? – подозрительно спросил Мышкин.

– Нас прислали за вами.

– Кто? – он приготовился отступить еще на ступеньку.

– Хороший человек, – продолжал улыбаться охранник, но с легким напряжением.

– Я такую фамилию слышу впервые.

Парни переглянулись. Потом Виталик снова улыбнулся и сказал:

– Мы не можем назвать фамилию, – и добавил вполголоса, тоном сообщника: – Понимаете? Вы все хорошо понимаете. Служба!

– Я вообще-то плохо понимаю, извините, – с виноватой улыбкой ответил Мышкин. – С детства такой тупой. Мне по два раза объяснять надо. Так кто вас прислал?

– Очень серьезные люди, – без улыбки сказал Виталик.

– У нас серьезных – полгорода, – резонно отметил Мышкин. – Я спешу. Извините. Пропустите меня – отгоните машину.

– Мы вас потом отвезем, куда скажете, – пообещал Виталик, сверля Мышкина взглядом, и он понял настоящий смысл: «Никуда не денешься. Будет хуже!»

Он улыбнулся и кивнул.

– Ладно. Хорошо, – сделал шаг вверх, но вдруг хлопнул себя по лбу: – А чтоб тебя, холера! Совсем память потерял, – он смущенно пожал плечами. – Оставил кейс на столе. Вы, пожалуйста, не уезжайте. Я буквально через секунду.

В два шага он оказался около бармена.

– Черный ход? – шепотом спросил он. – Быстро!

Бармен понимающе кивнул и указал на дверь в стороне.

– Открыто?

Бармен снова кивнул.

– Запри за мной.

Бармен кивнул и подмигнул Мышкину.

Ему пришлось протискиваться между штабелями ящиков с бутылками, сделать несколько поворотов. За одним наткнулся на тетку со шваброй.

– Кто таков? Что надо? – грозно спросила уборщица, поднимая швабру.

– Полиция нравов! – крикнул Мышкин. – Где выход?
Но тут же увидел выход и оказался в проходном дворе.
Он стоял перед площадью Балтийского вокзала и не мог решить, куда бежать – к метро или к трамваю. А куда потом ехать? Да все равно. Только подальше.

Он сделал шаг и тут же увидел их.

С набережной Обводного канала из второго ряда рванулся вправо черный лакированный брабус и прямо перед носом заверещавшего трамвая вылетел на площадь. По дороге она зацепил корзинку на колесах, которую тащил небритый костлявый старик, из нее посыпались хлеб, несколько сосисок, яйца в прозрачном полиэтиленовом мешке, тут же превратившиеся в желтое месиво. Мышкину было не до пенсионера с сосисками. Он с удивительно легким спокойствием смотрел, как тяжелый немецкий джип летел прямо на него. И когда брабус оказался так близко, что Мышкин даже рассмотрел царапину под правой фарой, он резко отпрыгнул в сторону. Завизжали тормоза, джип дал влево, повернулся на базальте площади вокруг своей оси и снова двинулся на Мышкина.

Мышкин опять точно отскочил, но теперь оказался на цветочной клумбе, только что политой, и, увязая в рыхлой земле, перебрался на противоположную сторону. Как раз из метро повалил народ с очередного поезда. Он подумал немного и ринулся к толпе.

Эти несколько секунд оказались роковыми. Джип успел вывернуть и загородил ему дорогу. Из машины выскочил водитель в зеркальных очках и молча, улыбаясь, двинулся к Мышкину. В руках он держал наизготовку тяжелую полированную бейсбольную биту. «Да, – успел подумать Дмитрий Евграфович. – Вот такая она, смерть, – всегда молчит и неотвратима… Но где второй?»

Лишь когда водитель приблизился почти вплотную и занес биту над головой, Мышкин увидел в зеркальных очках, что второй – сзади и тоже с битой. Он развернул ее в сторону и обрушил на голову Мышкина боковой удар. В тот момент, когда щеки Мышкина коснулась струя воздуха, которую гнала перед собой бита, он резко присел.

Хрястнуло, будто переломился ствол дерева. Бита, свистнув над головой Мышкина, обрушилась на левый висок водителя и враз снесла ему череп до нижней челюсти. Из разорванных шейных артерий ударили вверх два ярко-красных фонтана и сникли. Водитель без головы, но с нижней челюстью, поверх которой свисал фиолетовый язык, пошатался из стороны в сторону, выронил биту, подскочившую на базальте, и медленно свалился набок, заливая кровью площадь. Голова шлепнулась рядом, очки отлетели в сторону, и Мышкин увидел, что голова сонно хлопает веками, с удивлением глядя на него. Второй застыл и молча таращился на свою окровавленную биту.

Воздух дрогнул от криков в толпе. Мышкин побежал на крики, врезался в толпу и протолкался в вестибюль метро. Тут он остановился, задержал дыхание и невозмутимо, даже нехотя, лениво, извлек из кармана жетон, небрежно опустил в щель турникета и, едва удерживаясь от желания сбежать по ступеням, опустился на перрон. Тут же перед ним раскрылись двери подошедшего поезда.

Отдышавшись, он попытался сообразить, куда идет поезд. Оказалось, в сторону Финляндского вокзала.

Через две остановки у него зазвенел мобильник. Лицо Большой Берты обозначилось на дисплее.

– Срочно? – отрывисто спросил Мышкин.

– Извините, Дмитрий Евграфович, еще раз хочу спросить: вы разрешаете все-таки, чтоб Валерий Васильевич вам позвонил?

– Какой еще Валерий Васильевич?

– Ту…

– А, вспомнил! Твой ухажер.

– Он не ухажер, а просто знакомый, – смутилась Клементьева.
– Так просто не бывает!.. Пусть звонит. Только сейчас, немедленно. Больше такой возможности у него не будет.
Телефон Туманова оказался защищенным, и его номер мобильник Мышкина не определил.

– Мне очень хотелось бы с вами повидаться, – в меру доброжелательным тоном заговорил Туманов. – В ближайшее, наиболее удобное для вас время.

– Я не занимаюсь частной практикой, – с подчеркнутой неприветливостью сказал Мышкин.

– Это мне известно, Дмитрий Евграфович. Но вы ведь консультируете коллег, экспертов, разные организации, в том числе и неправительственные? – спросил Туманов.

– И что?

– Прошу вас проконсультировать меня по одному вопросу. Прошу вас, не спешите отказываться сразу! Я сознаю, что любой труд, должен быть оплачен. А консультация такого специалиста, как вы, безусловно, должна оплачиваться по высшим ставкам.

«Таких специалистов, как вы… – передразнил Мышкин. – На тщеславие бьет, но аккуратно».

– Вы патологоанатом? – спросил Дмитрий Евграфович.

– Нет.

– Врач?

– Нет.

– Значит, вы следователь прокуратуры?

– Я не следователь, хотя вполне мог бы им стать.

– «Мог» – в нашем деле не считается, – отрезал Мышкин. – Тогда зачем вам моя консультация? Что вы хотите от меня услышать? По какому вопросу?

– По вопросу… по вопросу больше морального свойства, нежели медицинского.

– Тогда вам нужен психиатр. Или священник.

– Нет, Дмитрий Евграфович, только вы сможете мне дать нужный совет. Позвольте я задам вам вопросы при встрече. Уверяю, в моем любопытстве нет ничего такого, что противоречило бы вашим моральным убеждениям.

– Ха! Очень интересно! Вам известны мои убеждения?

– Полагаю, да.

– Откуда же, позвольте полюбопытствовать? Я вас не знаю, вы меня – тоже.

– Видите ли, – осторожно сказал Туманов, – По-моему, в настоящий момент важна сама информация, а не ее источник.

– Понятно: значит, вы заканчивали дипломатическую академию.

– Другое учреждение, но тоже интересное.

– И там вы научились так уходить от вопросов и, отвечая, не отвечать на них?

– Спасибо за комплимент, хотя и незаслуженный. Обещаю подробно ответить на все ваши вопросы. Когда это можно сделать?

– Сейчас. Минут сто двадцать свободных у меня есть.

– Огромное спасибо.

– Где?

– Я нахожусь сейчас в Комарове. Недалеко от того дома, где вы снимаете дачу.

– И это вам известно… Расписание поездов тоже знаете? Когда к вам ближайший?

– Я сейчас же пришлю за вами машину. Она в городе и через десять-пятнадцать минут будет вас ждать вас у Финляндского вокзала.

– Я буду около памятника Ленину. Как он выглядит?
– Он сам подойдет.
Водитель тумановского БМВ оказался сумасшедшим.

Как только выехали на шоссе, он сразу дал сто пятьдесят километров в час и до Комарова не снижал скорость. Мышкин судорожно вцепился в сиденье и упрямо молчал, только сердце замирало на поворотах.

– Гаишников не боитесь? – только и спросил он, когда машина остановилась у железнодорожного переезда.

– Пусть сами меня боятся, – заявил водитель, показывая редкие белые зубы.

«Не курит», – решил Мышкин и спросил:

– А если по колесам стрелять будут?

– Непробиваемые.

– А стекла, кузов?

– То же самое.

«Ну и ну! Бандит этот Туманов, определенно. Нахватался слов, как сучка блох, и под интеллигента косит…»

– Приехали! – объявил водитель.

Перед ними был большой двухэтажный кирпичный дом за сплошным забором из потемневших от старости досок. Открылись ворота, автомобиль въехал и остановился около огромной кучи угля, мелкого, пополам с породой.

Эту дачу Мышкин знал, вернее, проходил мимо почти каждый день, когда постоянно жил здесь, снимая в государственном дачном кооперативе крохотную комнату с верандой. За забором всегда стояла тишина, но там жили круглый год. Летом из калитки выходили всегда парой высокий подтянутый старик в парусиновых китайских брюках и допотопной футболке-сеточке и с ним аккуратненькая маленькая старушка в лиловом в горошек ситцевом платье и неизменно в соломенной шляпке с пучком искусственных цветов за лентой. Они медленно около часу гуляли по сосновому бору. Зимой из трубы шел тяжелый темно-синий дым и до вечера вокруг держался удушливо-кислый запах дешевого угля.

Дверь машины открылась – Мышкину вежливо улыбался тот самый Туманов. Сейчас Дмитрий Евграфович рассмотрел его подробнее. Ему было под сорок, загорелый и совсем седой. На нем был спортивный костюм, но и так было видно, что хозяин отлично тренирован: в каждом движении легкость и свобода.

– Большое спасибо, что приехали, – сказал Туманов. И внимательно вгляделся в лицо Мышкина. – Что-нибудь случилось?
– Нет-нет! Ничего не случилось! – торопливо ответил Мышкин. – Куда идти?
Они сидели в гостиной на первом этаже у окна, забранного противомоскитной сеткой; сквозь нее просвечивало солнце, и казалось, что оно состоит из тысячи мелких ярко-оранжевых сот. Чай готовила та самая старушка, которую Мышкин здесь и видел, только теперь она была в черном и сильно высохла и сгорбилась.

– Мария Александровна Туманова, – представило ее Туманов. – Вдова моего дяди Александра Степановича.

– Давно здесь живете? – поинтересовался Мышкин, когда старушка вышла.

– Второй день. Дачу эту убийцы в белых халатах (тут Мышкин вздрогнул) заставили продать за бесценок. Но обратно выкупал ее уже гораздо дороже. И то новые хозяева согласились только после того, как им пообещал, что через суд докажу незаконность сделки.

– И много содрали? Извините, – спохватился Мышкин. – Я бываю иногда непросительно бестактен.

– Много. Ушли почти все мои сбережения за восемь лет.

– Зато вы хорошо вложили свои средства. Что может быть лучше – участок в Комарове и такой дом. Земля здесь дороже, чем в зверинце новых русских – в Рублевке.

– Дороже, – согласился Туманов. – Однако все это принадлежало и сейчас принадлежит по праву наследства вдове брата моего отца. У нее больше ничего нет. Вот квартиру вернуть уже не удастся.

– А вы теперь наследник Марии Александровны?

– Нет.

«А кто?» – хотел спросить Мышкин, но вовремя прикусил язык. Роль высокомерного и хамоватого субъекта, которую он себе выбрал, начинала его тяготить.

Видно догадавшись, Туманов добавил:

– Это ее личное дело – кого назначить наследником. Пусть сама решает.

– В наше время, – Мышкин взял печенье – такое тонкое, что сквозь него он с любопытством посмотрел на солнце. Подумал и взял еще сразу три. – В наше время, – глотнул он из стакана в тяжелом серебряном подстаканнике, украшенном кремлевскими башнями, – редко сталкиваешься с подобным бескорыстием.

– Вы о деньгах? – исподлобья глянул на него Туманов. – Никакого бескорыстия здесь нет. Просто я вернул долг. И далеко не полностью. Если бы мне пришлось выложить не миллион долларов, как сейчас, а миллиард, то все равно это мелочь по сравнению с тем, что сделала для меня эта семья. Я им обязан жизнью в самом прямом смысле этого слова.

Он кашлянул и отвернулся, глядя на оранжевую оконную сетку.

Мышкин молчал. Он точно знал, что Туманов сейчас начнет рассказывать.

– Мой отец, Василий Степанович Туманов, был простым школьным учителем. Он погиб в девяносто третьем году, в октябре, около Дома Советов, больше известного нам как московский «Белый дом». Который Ельцин и его друзья-убийцы сделали черным. Как и всю Россию.

– Депутат? Защитник? Ополченец?

– Ни тот, и другой, ни третий. Но, как обычный советский человек, считавший, что нет ничего дороже правды и справедливости, пришел к блокированному Верховному Совету – тому самому Верховному Совету, который, кстати говоря, лишил нас с вами Родины, поддержав уничтожение СССР. Пришел сам не зная зачем. Просто посочувствовать. Он видел, как подонки расстреливали из танков эту власть – законную, что там ни говорить. Видел, как горел Дом советов, но не наслаждался, как наслаждался подонок Булат Окуджава. Ельцинские бандиты расстреляли отца и еще несколько сотен человек на стадионе рядом. Расстреляли просто так, за компанию… Мать умерла через месяц – сердце. А я – единственный ребенок… – он вздохнул и улыбнулся, и Мышкину его улыбка показалась застенчивой и совершенно беззащитной. – Я, как легко догадаться, свалился на самое дно. В самое дерьмо. Школу бросил, подсел на героин. Продал родительскую двухкомнатную в Сосновой Поляне, переехал в комнату в коммуналке, потом и комнату продал. Жил в колодцах теплотрасс. На героин перестало хватать, перешел на всякую дрянь типа эфедрона. Стал грабить людей. Хуже – пенсионеров стал грабить. Дело нехитрое. Следишь в сберкассе, кто получает пенсию, провожаешь до дома, оглушаешь и отбираешь все. Через пару дней – в другую сберкассу.

Он взял заварочный чайник.

– Вам?

– Да, спасибо.

– Может, чего-нибудь покрепче?

– На работе не пью, – грустно сказал Мышкин. – Я же сейчас на работе?

Туманов улыбнулся одним уголком губ.

– Как прикажете…

– Или… – несмело начал Мышкин. Перед ним промелькнули зеркальные очки, а в них искаженная огромная бита разворачивается перед ударом, потом голова на земле сонно хлопает глазами и удивляется. Его прошиб пот, и Мышкин вытер лоб ладонью.

– Наверное, что-то все-таки случилось, – деликатно произнес Туманов. – Я могу вам помочь?

Мышкин не ответил, присушиваясь к сердцу.

– Да валидол неплохо бы, – наконец сказал он.

– Сейчас спрошу у Марии Александровны, – Туманов встал.

– Нет! – неожиданно сказал Мышкин. – Не надо. Все прошло. Стыдно сказать – нервы, – он криво улыбнулся. – За какие-то несколько дней столько навалилось, сколько иному и за жизнь не выпадает.

Туманов внимательно слушал, наклонив голову.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Мышкин. – Я очень хочу услышать вашу историю.

Туманов кивнул и заговорил.

– Ну, так вот, заприметил я очередную жертву. Иду за пенсионером, носок с песком в кармане. Ударил его в подъезде – он ничком. Стал шарить у него по карманам, перевернул и вижу перед собой Александра Степановича Туманова. Он открывает глаза, понимается и со слезами обнимает меня и благодарит за то, что я спас его и пенсию от бандитов… Мне кажется, вы хотели бы курить?

– А вы?

– Уже десять лет, как не хочу.

Он поставил перед Мышкиным огромную пепельницу богемского стекла, мерцающую изнутри.

– Окно открыто. Но я вас, вижу, утомил своими россказнями… Хотя они имеют отношение к делу, хоть и косвенное.

– Нет уж, пожалуйста, – возразил Мышкин. – Продолжайте. Я хочу знать.

– В тот вечер он забрал меня сюда, на эту дачу. Я согласился сразу: надеялся, что-нибудь там украду – уже ломать всего стало. Но Александр Степанович меня обыграл. Когда он успел увидеть синяки у меня на руке и дырки от шприца, не знаю. Короче, запер меня в подвале. Хороший подвал! Прекрасная звукоизоляция. Десять дней я орал, выл, колотился головой о стенку, угрожал ему и жене, проклинал, умолял дать дозу, хоть полдозы, хоть четверть… Ничего не получал, кроме трех литров воды в день. На одиннадцатый день дверь открылась, и на четвереньках из подвала выполз совершенно другой человек… Дальше все пошло стремительно. У Александра Степановича оставались еще старые связи, он запихнул меня в военное училище, а оттуда меня забрали в спецназ ГРУ.

– И тут ГРУ… – пробормотал Мышкин.

– Простите?

– Ерунда, так вырвалось – без смысла.

– Заканчиваю… Когда я вручил Марии Александровне документы на дачу, ей, конечно, стало плохо. Пришла в себя и вдруг заявила, что такой жертвы принять не может, что продала она дачу сознательно, и потому вся ответственность на ней. Но самое главное, говорит, она не может себе позволить быть кому-либо должной, даже мне. И тут я собрался с духом и сказал, что все наоборот, что это я в неоплатном долгу перед ней и покойным. И признался, что тогда был не спасителем, а грабителем. И как вы думаете, что она сказала?

– Ничего. Еще один обморок.

– Ошибаетесь. Совершенно спокойно, будто речь о том, чтоб сходить в булочную, говорит: «Мы это знали. Александр Степанович узнал тебя. Еще когда ты шел за ним». – «Так почему же, – спрашиваю, – вы молчали столько лет?! И ни единым словом…» – «Потому, – говорит, – что не хотели тебя расстраивать. Жалко тебя было. Ты и так настрадался».

– Так вы теперь офицер ГРУ? – спросил Мышкин после паузы.

– Уже нет. Во вторую чеченскую был ранен, уволен в запас, но тут мне предложили другую работу. Очень деликатную. На государство.

– Деликатное государство… – усмехнулся Мышкин. – Что-то новое.

– Ничего нового.

– Это как тонтон-макуты? Или эскадроны смерти?

– Ошибаетесь. Я не профессиональный убийца. Хотя любого военного можно назвать профессиональным убийцей, когда его не защищает закон. Видите ли, время от времени у любого правительства возникает необходимость осуществить то и ли иное дело максимально деликатно. Не оставляя следов. Работа моя курьерская. Иногда экспедиторская. Пересечение границы без паспортного контроля и без досмотра груза. В обе стороны.

– Мне бы так, – с завистью сказал Мышкин. И спохватился: – Шутка!

– Понял: шутка! – весело сказал Туманов.

– Значит, занимаетесь контрабандой и другими видами преступной деятельности под прикрытием правительства.

– Точнее и я не мог бы сказать. Помните выборы президента России в девяносто шестом?

– Кто такое издевательство забудет? – хмыкнул Мышкин.

– Помните, как Ельцин принимал присягу?

– Да. Перед нами был живой труп. Точнее, почти не живой. Я очень ждал и горячо надеялся, что он отдаст концы прямо там, на сцене. Но Борис Николаевич меня разочаровал.

– Он и умер. Через восемь дней после вступления в должность.

– Я знал! – закричал Мышкин и ударил себя кулаком по колену. – Я все видел и догадался! Только не верил своим глазам!..

Когда Ельцину делали операцию на сердце, из Америки пригласили знаменитого кардиохирурга Майкла де Бейки. Первое сомнение у Дмитрия Евграфович появилось, когда кремлевский кардиохирург Ренат Акчурин сообщил, что Ельцину было наложено шесть шунтов, а де Бейки утверждал, что восемь. Когда же весь медицинский мир узнал, что знаменитого американца вообще не пустили в операционную, и он был вынужден наблюдать за операцией из соседней комнаты через выносной монитор, Мышкин и вовсе загрустил: сюжет для сумасшедшего дома. Скоро Ельцин стал демонстрировать чудеса резвости и молодечества. Но чудес в таких случаях не бывает. Прогноз для него был единственный: гонка с атеросклерозом – кто кого? И тут Мышкин увидел в телеящике репортаж о стамбульской конференции стран «семерки», где Ельцину, как всегда, была доверена роль «шестерки» и он окончательно поднял руки вверх перед НАТО. И вот встречается с журналистами. И тут Мышкин ощутил не грусть, а пронзительную тоску. Как профессионал, он сразу определил: в ящике – совсем другой человек, с совершенно другими, не ельцинскими особенностями конституции. Лицо, голос – не Ельцин. А когда «Ельцин» вдруг обнаружил свое собственное словечко-паразит «спокойно!», которое он вставлял к месту и не к месту, Мышкин выключил зомбоящик и поклялся себе, что никогда больше на «Ельцина» смотреть не будет. Правда, раз он все-таки попытался посмотреть на того, кого положили в гроб и выставили напоказ в храме Христа Спасителя. Однако покойного в телевизоре показывали плохо. Так что Дмитрий Евграфович так и остался со своими сомнениями.

– Да, согласился Туманов. – Словечко «спокойно» было страшным проколом. Этого мужика больше не использовали.

– Интересно, где он?

– Исчез.

– Навсегда?

Туманов развел руками.

– Не могу понять, – вздохнул Мышкин. – Зачем им это понадобилось? Тайны, двойники…

– Им позарез нужен был тайм-аут, чтоб распихать по заграницам все, что нахапали. Всей семье – большой и малой.

– А вы здесь каким боком?

– Непосредственным. В таких делах возникает масса рутины: переправить покойника за границу. Да чтоб вылететь без паспортов и виз – никаких документов, никакого контроля, никаких следов. Пересесть в Вене на другой самолет, с которым уже прилетел «друг Гельмут», потом в Германию – и тоже без контроля, потом кладбище, участок, надгробие с двусмысленной надписью. Конкретные хозяйственные задачи – ими надо кому-то заниматься. Человеку с улицы или из Госдумы их поручать нельзя.

– И долго будете кататься туда-сюда? До пенсии? Туманов усмехнулся, помедлил и сказал, пристально глядя Мышкину в глаза, словно прожигая насквозь («Ну, сукин сын, тебе Вольфом Мессингом работать в цирке! – подумал Дмитрий Евграфович):

– Есть основания полагать, что в будущем, надеюсь, ближайшем, у нашей группы будет особая работа. Невероятно интересная и полезная. Можно даже сказать, душеспасительная и патриотическая.

– Путина на вечное царство?

– На этот раз, Дмитрий Евграфович, вы далеки от истины, как никогда, – весело заявил Туманов. – Слишком много было украдено вывезено из России. Десятки триллионов долларов. Все это надо вернуть. До копейки.

Мышкин криво улыбнулся.

– Так они и согласятся! Особенно те, из правительства.

– Их согласия никто не будет спрашивать! Оно нам не нужно, – жестко сказал Туманов.

– Иголки, что ли, под ногти будете загонять? А права человека?

– Какого человека? Вора? Негодяя? Коррупционера? Почему мы должны думать о правах бандитов, а не их жертв? Нет уж, меня больше интересуют права бесправной части наших соотечественников. Так что всё будет – шантаж, угрозы, похищения, сделки, заложники, средневековые пытки, показательные казни… Слишком велика цена вопроса. Они нас с вами и еще двести миллионов не пощадили. С какой стати мы их щадить будем?

Дмитрий Евграфович с сожалением посмотрел на свой опустевший стакан и сказал застенчиво:

– Я бы, Валерий Васильевич, пожалуй, рюмку… За успех вашего дела. И для храбрости – надо же начинать работу.

– Бержерак, курвуазье, греческая метакса?

– Метакса, – мечтательно повторил Мышкин. – Только читал про метаксу.

Семисотграммовая бутылка с темно-янтарной жидкостью тут же появилась на столе, будто Туманов вытащил ее из рукава.

Отложив в сторону пустую лимонную корку, Мышкин сказал:

– Готов к труду. И к обороне тоже. Что я могу сделать для вас хорошего?
– Дмитрий Евграфович. Произошло убийство. Убийство с заранее обдуманными намерениями. В особо циничной форме. Отягощенное мошенничеством и грабежом. Преступники должны быть наказаны.

Мышкин только руками развел.

– Валерий Васильевич! – взмолился он. – Вы что-то напутали. Я не прокурор. И даже не участковый уполномоченный. Вам нужно в другое место. Там и предлагайте вашу идею.

– Я знаю, что вы не прокурор, – невозмутимо ответил Туманов. – Но если бы вы и были прокурором, я обратился бы к вам, то есть, не к вам, а к вашей должности, в самую последнюю очередь. А точнее, совсем не обратился бы. У меня нет таких денег на взятку, какие есть у противной стороны. И кому на аукционе достанется прокурор, догадаться легко.

– Тогда вам остается одна надежда – на высший суд. То есть суд Божий.

– Я на него и рассчитываю! – без тени улыбки заявил Туманов.

Мышкин испытывающе разглядывал Туманова.

– Не пойму, шутите вы или всерьез?

– Мне не до шуток.

– Стало быть, – осторожно сказал Мышкин, – вы очень религиозны.

– Не очень, – улыбнулся Туманов. – Я исхожу из того, что Господь действует на земле через конкретных людей, которые, сознательно или нет, но исполняют Его волю. Двух таких исполнителей я уже нашел. Правда, один из них еще не подозревает о своей миссии.

– И кто же эти… орудия Божьи? Тайна?

– От вас у меня нет тайн. Эти орудия Божьи – я и вы.

Мышкин ошарашено уставился на Туманова.

– Пардон, – наконец выдавил он из себя. – Что-то я вас не понял. Кто?

– Вы и я.

– Постойте, постойте… – он не знал, то ли посмеяться над шуткой, если это шутка, то ли обидеться. – Но, помнится, никаких заданий оттуда, – он показал пальцем на потолок, – я не получал. И я знаю, почему не получал. Потому что моя профессия и вообще весь мой модус вивенди [57] никак не вяжется с тем, что вы задумали. Если вы всерьез, конечно…

– Ошибаетесь, Дмитрий Евграфович, – возразил Туманов, и лицо у него при этом стало каменным. – Такое задание вы получили. Только еще не успели осознать.

– Ну и ну! – покрутил головой Мышкин. – На ходу подметки режете… Но считаю необходимым поставить вас в известность: я один из тех редких субъектов, кто не поддается никакому гипнозу. Я не гипнабелен, понимаете? Так что извините, Валерий Васильевич, но ваши штучки на меня не действуют. Кроме того, они мне не нравятся. Приберегите их для других. А теперь, если тема исчерпана, позвольте откланяться. Спасибо за гостеприимство и за коньяк.

Он встал. Туманов не шелохнулся.

– Я вам еще не сказал самые последние новости, – безразлично произнес он. – Два дня назад Александр Степанович был кремирован.

– И что тут особенного? – пожал плечами Мышкин. – Вам не по душе? Есть масса людей, которые мечтают отправиться в места счастливой охоты через печку крематория. Им не хочется лежать в холодной и мокрой яме. Вы же знаете, подпочвенные воды в наших краях располагаются слишком высоко. Индусы, между прочим. И до сих пор сжигают своих мертвецов…

– Его кремировали без нашего ведома и согласия. Как невостребованного. Даже неизвестно, где его прах.

На левом виске у Мышкина мелко задергалась жилка. Он покачал головой. Потом пощупал у себя пульс на левой локтевой артерии. Не меньше девяноста в минуту да еще с диастолой – пропусками удара, после чего он словно проваливался на секунду в бездну. Мышкин снова сел и с тоской подумал: «Еще не хватало замерцать, [58] не отходя от кассы…»

– Все-таки у вас что-то случилось, – уверенно сказал Туманов. – Нужна помощь? Может, врач?

– Я сам врач, – мрачно отозвался Мышкин. – Впрочем, нужна. Еще одну… Спасибо. И, пожалуй, вторую.

Теперь ему полегчало.

– Вот как я смотрю на статус-кво, – заявил Мышкин увереннее и придвинул к себе бутылку. – Простите за горькую правду, но я обязан вас предостеречь. Вы уже проиграли. Напрочь! Проиграли, даже не вступив в игру. Если его так срочно кремировали, и без вашего согласия, что абсолютно логично, это значит одно: уносите поскорее ноги из этого казино! Вы человек опытный и должны знать: в таких казино выигрывает только заведение, а не игрок. Только хозяева казино!

– Убийцы должны быть наказаны, – жестко произнес Туманов.

Мышкин с сожалением покачал головой.

– Вы словно не слышите меня, – сказал он. – Как наказаны? Кто их будет наказывать? Разве что кирпич каждому на голову упадет? Так это сколько ждать надо! И где набрать столько кирпичей? Пациент кремирован – занавес опущен. Все по домам, пока метро не закрыли! Вам остается одно: перестрелять их всех, как бешеных собак, и сесть в тюрьму. Не лучшее завершение трудовой биографии. И пенсию не получите.

– Да, вы правы, – после некоторого молчания сказал Туманов. – Прямая акция… – он открыл ящик стола, высматривал в нем что-то с полминуты. – Прямая акция только на первый взгляд предпочтительнее… Только на первый! – он решительно задвинул ящик.

Мышкин принюхался.

– Кажется, запахло оружейным маслом.

– Угадали, – Туманов снова открыл ящик. Достал оттуда новенький «тульский Токарева» и вернул его на место.

– Послушайте! – возмутился Мышкин. – Зачем вы мне все это рассказываете? Куда вы хотите меня втянуть? Кто дал вам право?! Я не позволю сделать меня сообщником! Вы не боитесь, что я, хотя бы из чувства самосохранения или страха, сообщу кому-нибудь о ваших… истребительных проектах?

– Не боюсь, – качнул головой Туманов.

– Отчего же так? Запугаете? Может, и запугаете…

– Ерунда! – отрезал Туманов. – Вы только играете запуганного. Самому себе изображаете… Не боюсь по другой причине.

– Умоляю! Может, и мне откроете истину? – желчно сказал Мышкин. – А то я ничего про себя не знаю. Так вот живешь…

– Просто вы честный и порядочный человек. В этом и вся причина.

– Ха-ха-ха! – злобно рассмеялся Дмитрий Евграфович. – Кто же вам сказал такую чушь? Уж не Большая ли… не Татьяна ли Клементьева?

– Она мне сказала правду, – кивнул Туманов.

– И вы ей поверили?

– Татьяна Даниловна только подтвердила то, что я знал и без нее.

– Нет, скажите прямо: вы ей поверили? Неужели поверили? Неужели вы так плохо знаете женщин?

– Я ей поверил и удивляюсь вашим вопросам.

– Почему же вы ей поверили? – не отставал Мышкин.

– Потому что она тоже – честный и порядочный человек, – упрямо заявил Туманов – похоже, выдержка его тоже имела пределы.

Мышкин снова расхохотался – смехом сумасшедшего Мефистофеля. Потом внезапно оборвал себя, решительно взял бутылку, наполнил рюмку, поднес ко рту, поколебался и поставил ее на стол.

– Вы слишком легковерны, господин контрабандист, – сочувственно заметил Мышкин. – Это вредно для здоровья. И… опасно для жизни!

И решительно осушил крохотную рюмку.

– Ошибаетесь, Дмитрий Евграфович, – мягко возразил Туманов. – Я очень недоверчивый человек. Иначе меня давно не было бы на этом свете.

Мышкин повертел в руках рюмку, задумался, потом сказал нормальным тоном.

– Пустое дело, Валерий Васильевич, – он вздохнул. – Вам их не взять. Они отрубили все концы. Самое большее, что можно им предъявить, – самовольное кремирование покойного без разрешения и участия родственников. Они свой грех признают сразу и очень охотно. И объяснят всем нам: да, виноваты, проявили небрежность, произошла служебная ошибка. Готовы понести любое наказание. И какое наказание им грозит? Выговор, вычет из зарплаты в счет моральной компенсации недовольным родственникам. Ну, самое страшное – увольнение. Ерунда все. Сегодня уволят, завтра примут обратно. Все они там – сообщники. Подельники. То есть…

Но Туманов не хотел сдаваться.

– Все равно должна быть зацепка, – заявил он с еще большей уверенностью. – Не по этому, моему, делу, так по другому. Они создали систему. А в любой системе. Даже в сверхнадежной, всегда есть слабое звено. Всегда! По-другому не бывает. Не будете опровергать?

Мышкин махнул рукой.

– Пустое… – повторил он. – Хотя… – Дмитрий Евграфович поколебался, потом совершил огромное усилие над собственной волей и чувством самосохранения. – У вас есть выходы на Интерпол?

– Когда надо? Сроки? – быстро спросил Туманов.

– Когда, когда… – проворчал Мышкин. – Остановитесь, господин Торопыга. И послушайте меня сначала. Вот что я вас сейчас расскажу… Такое звено есть. Черт с вами, попробую рискнуть головой. Одна надежда, что Татьяна в вас не ошиблась. Представляете! – диковато хохотнул Мышкин. – И вас тоже она считает честным и порядочным человеком. Откуда столько порядочных набралось да еще на одной территории – смех да и только! Эх, все равно мне уже некуда деваться… Одному не справиться и не выбраться. Мне тоже нужна помощь. Но от серьезного человека. Серьезного – значит, понимающего, на каком свете он находится и какие проблемы, вредные для здоровья, он сам себе создает.

27. Огурец зомби

Туманов слушал, ни разу не перебив. Только черкнул что-то на карточке, когда Мышкин дошел до обвинения в убийстве, и покачал головой, выслушав про удар битой.

– Вы удивительный человек, Дмитрий Евграфович, – сказал он.

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю только двух или трех человек, способных выдержать то, что выпало вам, и не сойти с ума. И то – мои коллеги, профессиональные диверсанты.

Мышкин зябко передернул плечами.

– Это всё, что вы можете сказать?

– Не всё. Относительно девушки… – помедлил Туманов. – То, что я скажу, не надо принимать сразу. Совсем не значит, что так на самом деле и есть, как я полагаю. Но моя версия тоже имеет право на существование. Согласны?

– Да.

– Налить? – Туманов поднял бутылку с метаксой. – Не отказывайтесь. По-моему, не хуже валерьянки.

Мышкин подумал.

– Хуже, но все равно хорошо. Давайте.

– Есть хотите? Не стесняйтесь. Пожалуйста, будьте проще. Хотя бы для экономии времени.

– В таком случае – ради экономии – не откажусь. Ох, как я хочу жрать! – признался Мышкин. – Вы не поверите!

Туманов понимающе усмехнулся:

– Мне очень знакомо. Когда обнаружишь, что ты жив и жизнь продолжится, в первую очередь хочется в безопасности и много поесть.

Он вышел и через несколько минут вернулся с горой бутербродов на подносе. Потом терпеливо ждал, пока от горы почти ничего не осталось.

– Мне кажется, ваша девушка жива, – буднично, даже небрежно произнес Туманов.

Мышкин перевел дух.

– Мне… мне тоже так стало казаться, но я боюсь верить… чтобы потом не рехнуться. Но с другой стороны – имеется следствие, заведено уголовное дело. Существует такая штука, как судмедэкспертиза. Труп приняли и зарегистрировали. Значит, был?

– Разумеется, был. В подобной конторе, уверен, не регистрируют то, чего нет, – согласился Туманов. – Скажите, Дмитрий Евграфович, вам известно, что такое огурец зомби?

Мышкин шлепнул себя по коленям обеими ладонями.

– Вот! Вот! – вскричал он. – Этот чертов огурец вертится у меня в голове с утра!

– Так знаете?

– Только в общих чертах. А вы?

– Очень мало. Но представление имею. И даже приходилось использовать – не сам плод, конечно, а похожий препарат. Но сначала расскажите вы, а если что не скажете, добавлю. Хотя, уверен, добавлять ничего особенно не придется.

Дмитрий Евграфович устроился в кресле поудобнее.

– Зомби, – начал он своим сочным преподавательским баритоном, – есть категория из арсенала вуду, одного из самых жестоких и опасных видов африканской магии. На суахили «зомби» означает «живой мертвец». В понятии «зомби» есть еще дополнительные смысловые оттенки, которые на европейские языки перевести невозможно, потому что не существует у европейцев таких понятий. Огурец зомби – плод почти легендарного растения, которое в европейской ботанике не описано, так как его никто из белых не видел. Хотя результаты некоторым счастливчикам наблюдать приходилось. В научном обороте имеются даже некоторые инструментальные исследования воздействия плода на человека. Вообще-то, африканские колдуны не любят конкурентов. И тщательно скрывают грядки, где растут такие огурцы. Предположительно огурец зомби содержит курареподобные соединения, парализующие нервную систему – центральную и часть периферической… – Мышкин устроился еще удобнее. – Итак, колдун дает огурец намеченному человеку, тщательно отмерив порцию. Через определенное время подопытный впадает в глубокую каталепсию. У жертвы наступает паралич почти всей мускулатуры, за исключением тех групп мышц, которые отвечают за работу некоторых внутренних органов, обеспечивающих жизнь. Температура тела понижается до трупной, дыхание почти останавливается – ровно настолько, чтобы его нельзя было обнаружить. Пульса нет, электроэнцефалограф фиксирует отсутствие активности головного мозга. Мнимого мертвеца закапывают, после чего специалист по вуду объявляет всем, что он оживит труп в любое назначенное время. И оживляет. Пациент, пардон, готовый зомби, получает другой огурец, выходит из паралича, но теперь в состоянии помрачения сознания. Как в старой советской песне: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». И только на колдуна, на своего хозяина, он реагирует. Теперь он полный раб. Он выполняет любое приказание хозяина, поскольку способность критики и анализа всего окружающего зомби теряет. Иногда полностью и навсегда – в зависимости от намерений колдуна. Такие вот огурчики…

– О военном применении синтетических курареподобных препаратов приходилось читать? Или слышать? Иметь с ними дело?

– Приходилось, – мрачно ответил Мышкин. – Мало того, мне удалось эту гадость обнаружить в срезах головного мозга компьютерщика нашей клиники.

– Ладочникова? Вашего хакера?

– Да. Моего друга. Вы его знаете?

– Какие последствия приема синтетических препаратов? – уклонился от ответа Туманов. – Жертва остается идиотом? Как после африканского огурца?

– По имеющимся данным, синтетические зомби-препараты, в частности, тетродотоксин, условно безопасны или, по крайней мере, почти безопасны по отдаленным последствиям. Осложнения в открытой печати не описаны. У меня – всё.

Туманов поднял руку и, не глядя, снял с книжной полки у себя над головой книгу Виктора Кандыбы «Магия».

– В дополнение к вашему интереснейшему докладу… Вот что пишет известный экстрасенс о зомбировании на Гаити, – сказал он, открывая книгу. – «Практика зомбирования была завезена на Гаити жрецами вуду и потомками черных рабов – выходцев из современной Дагомеи. Состоит она как бы из двух звеньев: сначала убийство, а затем воскрешение к жизни. Жертве, которую намерены превратить в зомби, дают яд, приготовленный из рыбы-двузуба (diodont histrix). Рыба содержит сильный нервнопаралитический яд тетродотоксин, превышающий степень воздействия цианистого калия в 500 раз. У жертвы сразу же прекращается дыхание, синеет поверхность тела, стекленеют глаза – наступает смерть.

Через несколько дней умершего похищают с кладбища, чтобы вернуть к жизни. Так он становится зомби. Осознание своего «я» возвращается к нему не полностью или не возвращается вовсе. В рассказах очевидцев, встречавших зомби, говорится о них как о людях, которые «бессмысленно смотрят перед собой».

Правда, такая потеря памяти и своей личности не всегда может быть необратимой. Судить об этом позволяют несколько случаев, связанных с зомби и ставших известными в последнее время.

Некая Натагетта Джозеф умерла в 1966 году, о чем ее родным была выдана справка местного полицейского управления. Она была похоронена, а 6 лет спустя односельчане встретили ее, блуждающую в окрестностях деревни, где она когда-то жила. В другом случае умерла 30-летняя женщина, о чем также была сделана запись в магистратуре. А через 3 года муж встретил ее в состоянии зомби в отдаленном округе, где она работала на плантации.

История с Клаудиусом Нарциссом получила особую огласку, ибо случаем этим заинтересовались не только ученые, но и телевидение и газеты. У Нарцисса была долгая тяжба с братьями по поводу земельных участков. Весной 1962 года он неожиданно заболел, был помещен в больницу в Порт-о-Пренсе, где вскоре скончался, факт смерти был констатирован двумя ведущими медиками больницы, один из которых был американский врач. Оплаканный родными, он был похоронен. Когда же сознание вернулось к нему, оказалось, что он находится на какой-то отдаленной ферме. Там он работал на полях от зари до зари с доброй сотней таких же, как он. Очевидно, время от времени им подмешивали в пищу какое-то одуряющее снадобье, туманившее память. Когда однажды почему-то это не было сделано, зомби разбежались и разбрелись по острову. Подозревая, что причиной того, что было сделано с ним, был его брат, Нарцисс не стал возвращаться в свою деревню. Однако кто-то опознал зомби и сообщил родным. Делом заинтересовались власти. Нарцисс был доставлен в семью, где не был со дня своих похорон, – 18 лет! Близкие признали его, но отказались принять. В ожидании, пока ему будет найден какой-то приют, Нарцисс был помещен в госпиталь. Фотография, где он был снят сидящим на собственном надгробии, обошла многие газеты мира.

По наблюдениям исследователя, проведшего на Гаити несколько лет, для зомби выбирают наиболее сильных физически, чтобы потом, вернув к жизни, использовать их как рабов на плантациях сахарного тростника. Страх перед превращением в зомби у людей настолько велик, что похоронный ритуал на Гаити включает ряд действий, цель которых – помешать похитить умершего, чтобы потом вернуть его к жизни.

Как сказано, практика превращения человека в зомби была вывезена их Дагомеи. Там и по сей день процветает этот бизнес. Рассказывает американский врач-путешественник:

«Человек лежал на земле, не проявляя никаких признаков жизни. Я заметил, что одно ухо у него было наполовину отрублено, но это была старая рана; больше никаких следов насилия не было видно. Вокруг него стояла группа негров, одни были совершенно голыми, на других были надеты длинные неподпоясанные рубахи. Среди них было несколько жрецов, которых можно было отличить по пучку волос на бритой голове. Слышался равномерный шум голосов: шла подготовка к церемонии.

Всем распоряжался старик в старом, вылинявшем армейском френче, свисавшем до колен. Он покрикивал на остальных, размахивая руками. На его запястье был браслет из слоновой кости. Старик, очевидно, был главным жрецом, и ему предстояло изгонять злых духов.

– Я белый доктор, – сказал я. – Я хотел бы осмотреть человека и убедиться, что он действительно мертв.

Быстрым движением я поднял лежащему веки, чтобы проверить зрачковую реакцию. Реакции не было, не было и признаком биения сердца.

Через некоторое время «мертвый» неожиданно повел рукой по груди и попытался повернуться. Барабаны били сильнее. Лежащий повернулся, поджал под себя ноги и медленно встал на четвереньки. Его глаза, которые несколько минут назад не реагировали на свет, теперь были широко раскрыты и смотрели на нас»… Так-то.

Мышкин снисходительно усмехнулся.

– Подобных историй море. Жизни не хватит прочесть. Для меня сейчас главное, что и курареподобные препараты и тетродотоксин в военной и в бандитской практике в России чаще всего используются только для имитации смерти.

– Вы не упомянули еще одну важнейшую область применения зомби-препаратов – рабовладение в современной демократической России, в частности, на Северном Кавказе. Но и в так называемых других субъектах Российской федерации рабство тоже имеет место быть… – возразил Туманов. – Возьмем Северный Кавказ. Считается, и всегда считалось, что нормальный чеченец непременно должен иметь русского раба. А лучше десять и больше. И это вопрос не столько экономики, сколько престижа. Так бы выразиться, комильфо . Вот джентльменский набор для молодого чеченца, если он хочет, чтоб соплеменники его не презирали: оружие, рэкетирские или просто награбленные деньги и непременно русские рабы. Тут без зомбирования никак. Тысяча или полторы тысячи обычных русских рабов не создадут проблем для свободной республики Ичкерия. А вот полмиллиона людей, не потерявших разум и память, спрятать от внешнего мира невозможно.

– Полмиллиона русских рабов в Чечне? – воскликнул потрясенный Мышкин. – В двадцать первом веке?! Немыслимо! А права человека? ООН? Европарламент? «Международная амнистия»? «Мемориал»? Где Лукин, специальный чиновник по правам человека при президенте России? Да просто где министерство внутренних дел? Где ОМОН?

Туманов грустно вздохнул:

– Все эти ПАСЕ и ООН, дорогой Дмитрий Евграфович, рассчитаны только на тех, кто ненавидит Россию, как ненавидел раньше СССР. Что касается министров и президентов России, то не мне вам сообщать: нынешней власти на своих граждан сугубо наплевать. У нее совершенно другие задачи. Вернее, одна, зато большая: наглое, просто безумное воровство, помноженное на истребление собственного населения. За всю ее тысячелетнюю историю России такого гнусного правительства еще не было. Так что нам, можно смело сказать, повезло.

– Чем?

– На наших глазах такие события, такие катаклизмы… Помните у Тютчева? «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…»

Мышкин протестующе поднял ладонь.

– Нет, – сказал он. – Я не могу этому радоваться. Мне не хватает хорошей, полезной для здоровья, порции цинизма. И я не в состоянии поверить… про рабов.

– Дело ваше, – пожал плечами Туманов. – Я вам рассказал только о том, что видел собственными глазами… Еще один вопрос: как вы определили, что в джипе были убийцы? По каким признакам? Это профессиональный интерес, – пояснил он.

– То, что они убийцы, я никак не определял. А почему решил, что от них надо подальше? – задумался Мышкин. – Было еще какое-то словечко… какая-то фраза. Вот, вспомнил: они сказали, что их за мной прислали «хорошие люди». Дело в том, что хорошие люди звонят заранее и спрашивают, могу ли я к ним приехать. Или они ко мне. По-другому не бывает. Следовательно, их прислали нехорошие люди.

Туманов кивнул.

– Похоже, вас голыми руками взять непросто. Это мне нравится. Значит, я не ошибся, обратившись к вам, Дмитрий Евграфович.

– Итак… – сказал Мышкин.

– Итак, предварительные выводы, – продолжил Туманов. – В городе вам лучше не показываться, по крайней мере, пока мы с вами что-нибудь придумаем.

– У меня отпуск за свой счет. Десять дней.

– Они нам с вами очень нужны.

– Запрусь на даче.

– Только не на своей! – предостерег Туманов. – И к вашему другу художнику тоже не ходите.

– И про него знаете? – удивился Мышкин.

– И про него немножко, – кивнул Туманов. – Вас будут искать по известным адресам. То, что вы сейчас здесь, не знает пока никто из посторонних. Да вот беда: мне надо ненадолго отлучиться из России, поэтому прошу дождаться моего приезда здесь, на этой даче. Я с Марией Александровной уже переговорил.

– И каждый день ездить на работу? Утомительно все-таки… Даже если машиной…

– Вас будет везде сопровождать наш сотрудник – до моего приезда. И прошу не пользоваться своей трубкой. Сергей вам даст другую. У него их много. И все защищены.

– Что ж… – решительно перевел дух Мышкин. – Так и быть. Послушайте, Туманов, можно я уже сегодня у вас переночую? Никаких сил возвращаться.
– Милости прошу. Только обяжете меня.

28. Сообщница Ольга

Когда въехали в город, Мышкин сказал:

– Мне нужно в клинику.

– Надолго?

– Часа на два. Не возражаете?

Сергей подумал.

– Лично мне возразить нечем. На два часа, на три. Проблема в том, что я не должен оставлять вас одного.

– И в туалете? – криво усмехнулся Мышкин.

– И туалете, – невозмутимо подтвердил Сергей.

– Тогда пойдемте вместе. Вы можете подождать в моем кабинете. Может, мне и не два часа понадобится, а меньше.

Они въехали на Тучков мост, забитый автомобилями. БМВ пополз со скоростью черепахи – его обгоняли пешеходы.

– Думаю, что мне не следует светиться рядом с вами. Пока никто не знает, что вы не один, а со мной, преимущество на нашей стороне. Сделаем так: вы выйдете метров за тридцать от больницы, я сделаю круг по острову и припаркуюсь у приемного покоя. Будто жду на выписке кого-то. Только одна просьба: если вдруг что-то вокруг покажется вам необычным или тревожным, немедленно дайте мне знать.

– Как?

– Вот вам мобильник. Нажать на цифру семь, и я приму сигнал.

Ему повезло: Ольга в приемной была одна. Мышкин приложил палец к губам и вопросительно кивнул на дверь Демидова.

– Нет, – сказала она. – С утра.

– Ты однажды меня уже спасла, – тихо сказал Мышкин. – Выяснилось, что это была только часть спасения. Тридцать процентов.

– Нужны еще семьдесят? – чуть порозовела девушка.

– Еще семьдесят.

– Это опасно? – улыбнулась она.

– Как сказать. Думаю, тебе особенно не стоит бо…

– Я не про себя спрашиваю, – перебила Ольга. – Про себя мне и так известно: вы не станете заталкивать меня в мышеловку.

– Почему ты так решила? – удивился Мышкин.

– И решать нечего. Так знаю. А вот для вас? Опасно?

– На этом этапе еще не очень. То, что я прошу, вообще говоря, мелочь. Но от нее многое зависит. В том числе, человеческая жизнь. И не одна. Сотни, даже тысячи.

– И ваша?

– И моя тоже.

– Что я должна сделать?

Она внимательно выслушала и задала только один вопрос:

– Когда?

Он глянул на часы.
– Минут через десять.
Дверь в аптеку была из броневой стали, с сейфовыми замками. На косяке – глазок видеокамеры, рядом с ним табличка «А.Н. Шеншина, заведующая», под ней записка маркером: «Любая выдача – только с санкции главврача».

Мышкин ни разу не был в аптеке. Он нажал на белую выпуклую кнопку звонка. Дверь немедленно распахнулась, будто Шеншина только и ждала его.

– Прошу, Дмитрий Евграфович! – громко сказал динамик приветливым женским голосом. – Я вас вижу на мониторе. Не стесняйтесь.

Тяжелая дверь мягко закрылась за ним, он оказался в тамбуре. Отворилась вторая – тоже сейфовая с тонну весом и, пропустив его, снова закрылась.

– Здравствуйте, Александра Николаевна.

– Рада вас видеть, – сказала Шеншина. – Хоть и не могу догадаться, зачем вам понадобилась.

Шеншиной на вид было лет пятьдесят. Еще три года назад у нее были роскошные, червонного золота волосы, которые она заплетала в косу и, по давней моде советских женщин, укладывала на голове золотой короной. Болтали, будто к ней из Киева специально приезжала Юлия Тимошенко узнать, как это делается: вороватая богачка, чтоб не сесть за решетку, рвалась сначала в премьер-министры, потом в президенты Малороссии. Корона – знак коллективному бессознательному, кому должна принадлежать власть. «Вранье, конечно, – считал Мышкин. – Другое дело, любая женщина с такой короной выглядит королевой».

Теперь косы у Шеншиной нет, а золото превратилось в тусклое серебро. Три года назад она овдовела. У мужа случился обширный инфаркт, осложнившийся уже через два часа отеком легких. В реанимацию больницы, дежурившей в городе по скорой помощи, он попал только к вечеру.

В приемном покое Шеншину сразу предупредили: противоотечные препараты, по приказу министра здравоохранения Голиковой, теперь не входят в перечень бесплатных жизненно важных лекарственных средств. Надо платить. И желательно поспешить: пациент может задохнуться в любую минуту.

– Будем лечить? – спросил ее дежурный врач. – Или так пусть помрет?

Черный юмор до Шеншиной не дошел. Пока ездила за деньгами, оформляла платеж, муж скончался. Но даже фармацевт Шеншина знала, что его можно было спасти и поддерживать какое-то время без дорогого препарата. Способ простой, доступный, когда-то известный любому советскому фельдшеру: сто граммов чистого медицинского спирта в вену одномоментно. Спирт испаряет пену с поверхности легких, дыхание восстанавливается – пусть на несколько часов, до более серьезного вмешательства, но все-таки пациент получает шанс на спасение.
Прокуратура долго тянула, но, в конце концов, под напором Шеншиной сдалась: возбудили против больницы уголовное дело сразу по трем статьям. Это стоило вдове полутора лет жизни и седых волос. Никто не сомневался, даже подсудимые врачи, что приговор будет обвинительным. Однако за две недели до судебного заседания в клинике почему-то пошел слух, что на днях в аптеку придет новая заведующая. А за неделю с Шеншиной приватно беседовал начмед Крачков. О чем они говорили, так никто и не узнал. Узнали, что уже на другой день после беседы Шеншина забрала из прокуратуры свое заявление и оставила новое, в котором отказалась от всех претензий. Новая заведующая аптекой не появилась.
Рабочий стол Шеншиной был отделен от посетителей барьером. За ее спиной, уже в другом помещении, по стенам, как в коммерческом банке, металлические ячейки, где хранились лекарства. Каждый препарат – под своим кодовым замком.

– Я вся – внимание, – любезно улыбнулась Шеншина.

– Смешное дело, Александра Николаевна, – начал Мышкин, словно просил прощения. – Стыдно даже говорить.

– Не стыдитесь. Все останется между нами, – пообещала Шеншина.

– Я всегда знал, Александра Николаевна, что можно рассчитывать на ваше понимание и доброе отношение. Накануне я пережил несколько позорных минут на утреннем сборище. Говорили о новом поколении цитоплазмида, больше известного как «индекс-м». Работа с ним идет вовсю, в частности, у Сукина. А я… – нет, не могу… Вы меня, правда, не выдадите?

Шеншина ждала. Она никогда не повторяла свои обещания дважды.

– Да… А я, понимаете, только щеки надуваю на конференции. До сих пор толком ничего не знаю о клинике пресловутого индекса, будь он неладен! Так, на уровне коридорных разговоров. А ведь индекс уже определяется на вскрытиях. Честно говоря, раньше хотел взяться за него, но кто-то, не помню, кто – из начальства, кажется, сказал мне, что этого индекса у вас нет. Но, тем не менее, препарат назначают чуть ли не ежедневно. Тот же Сукин. Значит, он есть у вас? Или вы ждете новую поставку? Если ждете, то когда зайти к вам?

Шеншина недоуменно плечами.

– Не знаю, кто из начальников сказал вам такую чепуху. Месяца полтора назад получили большую партию, а запросов за все время было всего десятка два.

– Уф, гора с плеч! – обрадовался Мышкин. – А скажите, пожалуйста, Александра Николаевна, сопроводительные документы приложены? Сертификат, описание, фармакологические свойства, инструкция по применению, противопоказания?

– Разумеется. Без документов я не приму даже упаковку аспирина. Тем более цитоплазмид «индекс-м».

– Вы разрешите взглянуть?

– Боюсь, ничем помочь не могу, дорогой мой, – сочувственно сказала Шеншина. – Это не обычный препарат, совершенно новый, он входит в категорию лекарственных средств строжайшей отчетности. Даже не в группу «А» – наркотики, а новую, недавно введенную в оборот Всемирной организацией здравоохранения и подтвержденную Еврофондом – в группу «Икс». Требования контроля за хранением и расходованием особо жесткие. При всем уважении к вам, вынуждена отказать. Нужна санкция главврача или начмеда. Но боюсь, вы ее не получите. Извините.

– Нет-нет, Александра Николаевна! – панически заторопился Мышкин. – Мне не препарат нужен! Зачем он мне? Только описание, формула, как работает, противопоказания…

– Ну, это проще, – успокоилась Шеншина. – Каждая упаковка имеет описание. Целую тетрадку. Только, кажется, на французском языке. Русского и английского точно нет.

– Мне и французский сойдет.

– Но, Дмитрий Евграфович, на руки выдать описание не могу. Если хотите, читайте здесь. Формально и сигнатура под грифом. Поймите меня правильно.

– Здесь хочу читать! Только здесь, рядом с вами! – горячо воскликнул Мышкин.

– Минутку.

Она принесла банка небольшую картонную коробку с надписью на французском: «Europeen fundation anticancer Index-m. Genf». Вскрыла и протянула Мышкину солидную брошюру.

– Можете работать за тем столом, в углу.

– Огромное спасибо! Я быстренько. Молниеносно, – пообещал Мышкин. – Делать записи можно?

Шеншина поколебалась.

– Делайте. Только никто не должен знать. Иначе меня уволят. За преднамеренное нарушение должностной инструкции.

– Боже упаси! – воскликнул Мышкин. – Пусть меня пытают, поджаривают, как индюка, на вертеле – буду молчать! Могила. Честное слово.

– Надеюсь, до вертела не дойдет… – усмехнулась заведующая.

Он открыл сигнатуру. Беглого просмотра по диагонали хватило, чтобы понять: ничего нового для него нет. Разве что упоминание, что индекс-м есть синоним известного цитоплазмида.

– Интересно, интересно, – озабоченно приговаривал Мышкин – тихо, но чтобы Шеншина слышала. – Даже не подозревал,… Кто бы мог подумать? А формула-то!.. Красота. Фармацевты Фонда зря хлеб не едят и мыла не хавают…

Раздался звонок в дверь. На мониторе появилась Ольга. Шеншина неодобрительно покачала головой.

– Между прочим, Александра Николаевна, эта девушка – новый секретарь-референт главного врача, – таинственным шепотом сообщил Мышкин. – С ней поосторожнее на всякий случай. Девушка она, говорят, умненькая, старательная и дисциплинированная. Но вдруг она не только секретарша, но и личная шпионка Демидова? Скорей всего, так и есть.

– Надеюсь, нам она не навредит, – улыбнулась Шеншина. – Это моя племянница.

– Неужели? – изумился Мышкин. – Тогда поздравляю вас. Говорят, умненькая, старательная. И дисциплина…

– Сейчас она у меня получит дисциплину на полную катушку! – с угрозой пообещала Шеншина и сказала в микрофон:

– Входи, Ольга.

– Здравствуйте, Дмитрий Евграфович, – сказала Ольга.

– Мы с вами уже виделись, – проворчал он. – Утром. Я заходил к вам.

– Да, в самом деле… Извините.

– Оля! – строго начала Шеншина. – Я тебя о чем предупреждала? Здесь не дискотека, а клиника. Учреждение с особым дисциплинарным режимом. Как ты могла уйти с рабочего места? Смерти моей хочешь? Я же за тебя головой ручалась главврачу!

– Ой, тетечка Шурочка! – затараторила Ольга. – Не волнуйтесь, у меня перерыв, и Сергей Сергеевич лично разрешил отлучиться на полчаса.

– Что тебе? Только быстро!

Ольга зашептала что-то, указав взглядом на Мышкина.

– Подойди ближе!

Ольга прошла за барьер и снова зашептала.

– Только и всего? – удивилась Шеншина. – Подожди.

Она снова прошла в банк, принесла свою сумочку, достала из нее кошелек.

– Триста хватит?

– Даже много! Я, тетечка, с зарплаты сразу отдам.

– Надеюсь, – проворчала Шеншина.

Тут подал голос Мышкин:

– Александра Николаевна, можно вас на секунду? – и, когда она подошла, сказал вполголоса. – Огромное вам спасибо. Теперь все. Надеюсь и вы про мой ликбез никому.

– Можете быть спокойны, – ответила Шеншина. – Даю слово. И всегда вам рада.
Ольга догнала его в коридоре, поравнялась и, не сбавляя шаг, незаметно вложила в ладонь Мышкину коричневую ампулу.
Дождавшись, пока Литвак пойдет к биохимикам, а Клюкин в морг, Дмитрий Евграфович поманил пальцем Большую Берту.

– Спрячь, пожалуйста, – он протянул ей ампулу. – Это…

– Ничего не надо говорить, – перебила Клементьева. – Так надежнее.

– Умница! – с чувством сказал Мышкин. – Не к чему отягощать тебя опасной информацией: вдруг не выдержишь под пыткой и все выдашь, когда начнут пятки прижигать. Тем не менее, здесь не цианистый калий и не боевой вирус лихорадки Эбола, а только образец препарата. Используется в нашей конторе уже несколько месяцев. Но ельцинская загогулина в том, что именно я, да и ты за компанию, ничего знать о нем не должны. Хочу признаться: я хранитель не очень надежный. Точнее, очень ненадежный. Если найдут, неприятности мне гарантированы. И даже больше. Но я-то должен узнать, что там внутри! Поверь, Танечка, для меня очень важно.

– Поняла.

– В конторе закапывать нежелательно. Лучше где-нибудь подальше. И понадежней. Положить в пчелиный улей, например. Или в осиное гнездо.

– В волчью нору, – подхватила Клементьева. – В медвежью берлогу. А еще лучше – в термитник.

– Нет, дорогая, волки и медведи – группа риска. В том смысле, охота на них не запрещена.

– Так ведь и пчелы не самые надежные сторожа. Бак автомобиля – вот что лучше.

– У тебя есть такой бак?

– И не один, – заверила Большая Берта.

– Автомобили, если я не ошибаюсь, имеют свойство гореть, взрываться, менять хозяина или терять, – засомневался Мышкин.

– У меня не загорится и не взорвется.

– А где он? Чей? Твой, что ли? У тебя, вроде бы, водительских прав нету. Или уже есть?

– Не к чему отягощать любимого начальника лишней, пусть даже не страшной, информацией. Вдруг не выдержит испанского сапога или гаротты [59] . Я хорошая ученица?

– Ты не просто хорошая ученица. Ты замечательная ученица. Ты – очень хорошая, умненькая и добрая девочка… Я бы добавил – ангел-хранитель, но среди ангелов, кажется, потрошителей трупов не бывает. Или уже есть?

– Как только узнаю, сразу скажу.

Мышкин подумал немного, печально вздохнул и сказал:
– Нет, ты все-таки должна хоть немного знать, что это за гадость. Подойди ближе. И не вздумай что-нибудь записывать…
Не доезжая до здания бюро судмедэкспертизы метров двести, Мышкин попросил Сергея остановиться.

– Хотите выйти? – спросил водитель, аккуратно останавливая машину. – Я с вами. Валерий Васильевич велел одного вас не оставлять.

Мышкин отрицательно качнул головой.

– Еще не знаю. Смотрите-ка!

У входа в бюро два полицейских форда разбрасывали вокруг синие и красные огни своих огромных американских мигалок.

– Прямо наваждение! – пожаловался Мышкин. – Последние дни ни шагу, чтобы на них не наткнуться.

– Думаете, за вами приехали? Вы же тут были только утром. Что вечером вас ждать? Других ждут.

– Утром… да. И все равно, встречаться с ними желания нет.

– Лишняя предосторожность не нужна только идиоту, – поддержал Сергей.

– Давно работаете с Валерием Васильевичем? – поинтересовался Мышкин.

– Два года. А кажется, что всю жизнь.

– Тиранит?

– Да, есть такое, – подтвердил Сергей. – Только за дело. Он и в морду дать может. Но для пользы. Чтоб боец и задачу выполнил, и домой целым вернулся. Боец у него – на первом месте. Зарплата, жилье, наши семьи, их безопасность… За ним – как за каменной стеной.

Он вдруг от души расхохотался.

– Извините… Просто вспомнил, как он меня учил стрелять по-македонски, то есть из двух рук, целясь только на звук. Обе руки должны работать одинаково. Берет шеф мою левую руку и говорит: «Вот, Серега, твоя правая рука. Ты должен ей доверять». – «Нет, товарищ подполковник, – говорю. – Это у меня левая рука». Он удивляется: «В самом деле? Ну, знаешь, старик, тебе не повезло. Отныне это у тебя будет правая рука, и не вздумай перепутать…»

– Семья у него есть? Большая?

Водитель как-то странно посмотрел на Мышкина.

– Я думал, вы с ним приятели.

– Можно сказать да, но всего лишь с сегодняшнего дня, – сказал Мышкин.

– Плохо у него с семьей, – вздохнул водитель. – Жена была и дочка. В прошлом году мы вернулись из Испании – он осиротел. Девочка ходила в лицей, не помню, в какой, но дорогой. Какие у нас теперь государственные школы, сами знаете.

– Знаю, – кивнул Мышкин. – Их просто уже нет. А то, что есть, давно не школы.

– Вот и я о том же. Говорят, только в частной можно встретить толкового учителя, да и то, если повезет. Но нет таких частных школ у нас, даже с самой страшной охраной, куда не может пролезть торговец дурью. Школьники для наркодилера – самые лучшие и перспективные клиенты. Спрос создается очень быстро: первая доза после уроков – бесплатно. Она должна быть максимально грязной, чтобы зависимость возникла сразу. Короче, не миновала беда. Дочка скончалась от передоза. Жена в тот же день – от разрыва сердца. Так что наш шеф после демократов больше всего ненавидит наркодилеров. Вам, действительно, надо туда?

– Мне нужно узнать, появлялся ли там в последние дни один человек.

– Фото есть?

– Фото отсутствует, – огорчился Мышкин. – Хотя… что я говорю? Есть фото! – оживился он. – В мобильнике, файлом.

– Качните на мой телефон.

Сергей сохранил файл и открыл дверь.

– Минутку, – сказал Мышкин торопливо. – Минутку… – нерешительно повторил он. – Я дам вам еще фото… Одной девушки. Может, её там тоже видели?

– Давайте.

Загрузив и этот файл, водитель открыл перчаточный ящик, достал оттуда плоскую трехсотграммовую бутылку «Московского коньяка».

– Абсолютное оружие! – подмигнул он, открыл дверь и неторопливо, враскачку, зашагал к бюро. Полицейские на него не обратили внимания.

Сцепив зубы, Мышкин судорожно ждал и боялся о чем-либо думать.

Через четверть часа Сергей открыл переднюю дверь.

– Представляете, у них, оказывается, нет охраны. В таком-то учреждении! Только вахтер, дедок столетний – с виду толковый и не в маразме, но мозги все ж набекрень. Или шутник, все по черному юмору… Бородатого он видел здесь вчера. Пропустил его без вопросов – по служебному удостоверению, там указана была специальность – патологоанатом. А в той конторе все патологоанатомы. Фамилию, правда, не запомнил.

– Очень хорошо, – медленно выдохнул Мышкин. – Дальше.

– Пробыл бородатый там с полчаса. Но ушел не один, а с дамой под ручку. Крепко ее поддерживал – бледная была и еле шла, расстроенная или больная.

– Вы… вы фото показали? – Мышкин задрожал, даже зубы застучали.

– Именно с ней бородатый и вышел. И тут дед такое бухнул!..

– Пошутил? Черный юмор из морга? – спросил Мышкин, стараясь унять дрожь в челюстях.

– Сначала он глотнул из бутылки. И тут же окосел – от одного глотка, потому что сказал, что даму эту двумя днями раньше привезли сюда… в качестве покойницы! Два дня будто там пролежала. Теперь ее ищут с собаками, а она живая вчера ушла. Я, честно говоря, не стал его бред слушать. Да что с вами, Дмитрий Евграфович?

– Это от жары, – пробормотал Мышкин. – От жары. Одни млеют от жары, а я дрожу, как в мороз… – он попытался улыбнуться.

– Да, бывает, слыхал, – неуверенно сказал Сергей.

– Вы даже не представляете, что вы сейчас для меня сделали. Страшно вам благодарен.

– Да ведь пустяк! Всего-то делов – выдать шкалик и показать две фотки.

– Нет, – улыбнулся Мышкин. – Вы даже не представляете, какое великое дело сделали. Это невозможно представить.

Сергей пожал плечами и завел двигатель.

– Куда теперь?

– Опять превышать скорость будете? – весело поинтересовался Мышкин.

– В городе? Никогда! – заверил Сергей. – Может мешать работе.

– Верю… Мне надо домой заскочить.

Всего через десять минут они были на 14-й линии Васильевского острова. Сергей не нарушил ни одного правила, но сумел добраться по забитым машинами улицам почти молниеносно.

– Давайте заедем с тринадцатой линии, – попросил Мышкин. – Хочу зайти к себе с черного хода. Там через арку можно в мой двор проехать.

Сергей поставил БМВ почти впритирку к подъезду – выйти из машины можно почти незаметно.

– Вы надолго?

Мышкин замялся, потом решился:

– Знаете, я заночую у себя.

Сергей неодобрительно покачал головой.

– Мне придется с вами. Приказано вас одного не оставлять.

– Зачем усложнять? Да и рабочий день окончен.

– У нас так не бывает. Мы работаем, сколько надо.

– Нет никакой необходимости сейчас, – как можно убедительнее сказал Мышкин. – Уверяю вас. Совершенно точно!

– У меня приказ.

– Не надо. Я сам с вашим боссом переговорю. Ведь вы не можете охранять меня против моего желания. А сегодня ничего не случится. Гарантия. Я знаю.

– Гарантий, говорят, даже Господь Бог не дает, – возразил Сергей.

– На это раз дал. К тому же я поставил только что железную дверь. И сигнализация есть.

Но Сергей стоял на своем:

– На любое железо всегда найдется подходящий кусочек пластида.

– Может быть, завтра. Но не сегодня – точно. Я сейчас позвоню Валерию. Васильевичу. Какой у него номер?

Он достал мобильник и раскрыл, но неожиданно Сергей вырвал телефон у него из рук.

– В чем дело? – опешил Мышкин.

– Трубка ваша паленая! – отрезал Сергей. – Шеф предупредил: ни в коем случае не с нее не звонить! Никогда! И надо убрать сим-карту – даже при выключенном телефоне указывает, где вы находитесь.

– Кому?

– Кому надо… Лучше всего – выбросьте трубку в Неву и купите новую, желательно на чужой паспорт. Найдите какого-нибудь алкаша. Хотя нет: завтра я вам дам другую трубу – защита стопроцентная, типа как интернет-адрес компьютера. Сейчас она покажет, что вы в Москве, а через пять минут вы уже в Аддис-Абебе…

– А с вашего телефона можно сейчас шефу позвонить?

– Можно, но бесполезно. Начальник уже в воздухе где-нибудь над Польшей.

– А вы? Разве вы не должны были с ним лететь?

– Я и лечу с ним, – усмехнулся Сергей. – Только с небольшой задержкой. И все-таки вам надо заночевать в Комарове. Вот там – гарантия безопасности, хоть и относительная. На девяносто пять процентов.

– Одна ночь! – умоляюще воскликнул Мышкин. – Сейчас здесь меня никто искать не станет.

– Надо ехать, – озабоченно сказал Сергей. – Привлекаем внимание.

– Тогда прощаемся. Я вам позвоню сразу, как здесь освобожусь. Завтра с утра. Мне очень нужно здесь поработать.

– А в другом месте не можете? Возьмите работу с собой.

– Никак.

– Ну что мне делать… – огорченно вздохнул Сергей. – В самом деле, не могу же я насильно… Подождите.

Он открыл мобильник.

– Валерий Васильевич, докладываю…

Перекинувшись несколькими словами с начальником, сказал Мышкину:

– Хорошо. Пусть по-вашему. Но в квартиру войдем вместе.

– А говорили, что шеф недоступен! – упрекнул Мышкин. Он подумал, что можно надо бы сказать Туманову об ампуле, но сдержался.

– Кому нет, а кому доступен… – пробормотал Сергей. Он достал из подмышечной кобуры ТТ с лазерным прицелом и сунул за ремень сзади.

– У вас токарев? – поинтересовался Мышкин.

– У большинства наших.

– А что же беретта, глок или зброевка? Не пользуетесь?

– Хорошие машинки, но с родным ТТ не сравнить. Любой кевлар пробивает.

Сергей засунул пистолет за пояс сзади и сказал:

– Я иду первым. Держитесь в метре. И, в случае чего, немедленно выполнять мои команды. Не раздумывая!
– Слушаюсь, товарищ фельдмаршал!
Когда Сергей ушел, Мышкин бросился к телефону и набрал городской номер Марины. Прозвучало только два длинных гудка, как вдруг раздался долгий и пронзительный звонок в дверь. Мышкин бросился к двери и увидел на мониторе двух полицейских с укороченными калашами. На рукаве одного из них можно было различить изображение совы. Мышкин облегченно вздохнул, но на всякий случай спросил – недовольно и с угрозой:

– Кого черт несет?

– Дмитрий Евграфович? – прозвучало в домофоне.

– Я есть.

– Фамилия!

– Еще чего! Зачем вам моя фамилия?

– Немедленно отвечайте! – потребовал полицейский. – Немедленно, иначе дверь будет взломана!

– Ну, Мышкин.

– Дмитрий Евграфович Мышкин, вы ничего не забыли сделать, когда вошли в квартиру?

– О, Господи, твоя воля! – он хлопнул себя по лбу. – Сигнализация!

– Снимите!

– Один секунд!

Отключив сигнализацию, спросил:

– Вы хотите войти?

– Подождите…

Полицейский вытащил из кармана мобильник, позвонил и, услышав ответ, сказал:

– Все в порядке. Отбой пошел. В следующий раз будьте внимательнее. За ложный вызов будете платить.

– Так зайдете? – он взялся за замок.

– Теперь незачем.

Он снова бросился к телефону. Набирал квартирный, потом мобильный, снова квартирный. Так прошел час.

Тогда он набрал номер Клюкина.

– Толян, друг мой! – закричал Мышкин, не давая Клюкину опомниться. – Умоляю – выручи! Только ты меня можешь спасти!

– Что? Что такое? – забеспокоился Клюкин. – Ты где?

– Дома, в городе.

– А говорили, будто ты уехал.

– Я уехал, но на минутку вернулся. Толь, умоляю! У меня мобилу в метро сперли. А может, сам посеял. Труба нужна. Позарез! Вопрос жизни и смерти!

– Жизни и смерти? – еще больше обеспокоился Клюкин. – Что ж тут делать… Когда надо? Завтра привезти?

– Нет! – отчаянно закричал Мышкин. – До завтра никак, невозможно! Сейчас! Немедленно! Привези, прошу тебя. Я не могу сейчас выйти из квартиры.

– Почему не можешь?

– Я тебе все расскажу – обещаю! Так получилось.

– Ладно, – безрадостно сказал Клюкин. – Правда, у меня дама… Но если так… А как же я без трубки? – снова обеспокоился он.

– Я тебе деньги дам, купишь новую – прямо сейчас и купишь. У метро магазин. Ты давно хотел нокию с видеокамерой – вот и купишь сейчас! И будет у тебя два мобильника.

– Нет, это ты себе купишь новую! – отпарировал Клюкин. – А я уж как-нибудь… Надолго тебе?

– До завтра, до утра. Завтра и верну.

– Вот и хорошо. Ночью я никому не звоню. А то развел: «Купишь себе две трубки, пять трубок!.. Десять!..» Я ж не ростовщик тебе.

Через полчаса Клюкин с восхищением разглядывал новую дверь.

– Класс! Мечта! Перейду к тебе жить! А, может, и работать.

– В любую минуту! – согласился Мышкин. – И твой прозекторский стол тут поставим. В прихожей.

– Вонять будет… – озабоченно заключил Клюкин и потрогал правую щеку, которая была явно больше левой.

– Что с мордой? – спросил Мышкин.

– Черт ее знает! Флюс, наверное.

– «Наверное»? Никогда флюса не видел?

– У себя не видел. Если хочешь знать, я с детства ни разу не был у зубного врача.

– Боялся?

– Нет. С зубами повезло. Они у меня от бабки. Она в девяносто умерла и все зубы при ней. Свои.

– Вот это действительно повезло! Как и мне. Только в детстве один раз был в кресле зубодера – молочный зуб выпадать никак не хотел.
– Все, меня барышня ждет.
Мышкин выждал, пока Клюкин выйдет во двор, и бросился вниз за почтой.

Ящик был забит до отказа рекламной дрянью. «Интересно, в интернете идет борьба со спамом. А это не спам?» Он вывалил рекламу в коробку, которую дворник поставил именно для этого. Остался только счет на квартплату и письмо с иностранной маркой. «Опять, подонки, враги народа, повысили плату! Сразу на треть и без всякого основания? Когда же вас на фонарях перевешают вместе с вашими кремлевскими паханами?»

Письмо было из Исландии от коллеги и приятеля Эли Андерссона. Шло оно из Рейкьявика целых полтора месяца, хотя на конверте была красная метка «express».

Эли не признавал электронной почты, предпочитал старую добрую. Писал он письма от руки и всегда перьевой авторучкой.

Он внимательно осмотрел конверт. Он был заклеен не иначе как слюной, потому что тут же и открылся. «Перлюстрация живет и здравствует. Поленились, гады, даже заклеить нормально. Да здравствует демократия, права и свободы и их гарант – президент воровской Руссиянии!»

Дверь он теперь закрыл тщательно, по инструкции, включил сигнализацию.
В письме вверху была цифра 2, обведенная кружком. «Что сие? От клопов, что ли? Или от цензоров?»

...

Дорогой Дмитрий!

Поскольку я не дождался ответа на мое предыдущее письмо, пишу еще раз. Теперь каждое письмо я буду нумеровать…»

«Значит, первое письмо придет за вторым».

«…нумеровать. Надеюсь те, кто интересуется твоей почтой, на меня обижаться не станут.

Я рад выходу очередной твоей интересной статьи в русском «Вестнике патологии». Я перевел ее на наш язык и предложил к публикации в местном бюллетене. Надеюсь, ты не станешь возражать. Другой вопрос – гонорар. Исландия, конечно, великая страна, почти сверхдержава, но авторам наших научных изданий не платит. Дай Бог этим изданиям вообще выходить в свет!

У меня к тебе накопилась масса вопросов. И касательно некоторых проблем по нашей общей специальности и просто о жизни. В последний мой приезд я прожил у вас девятнадцать месяцев и честно скажу: не могу понять, что там у вас происходит и как вы вообще задержались на этом свете, а не на том, который, говорят, для русских все-таки лучше. То есть, я видел своими глазами, как живет русский народ. По Невскому проспекту ползают лимузины, безумное количество дорогих машин, которые даже среднему благополучному исландцу не по карману. И в то же время я нигде не видел столько нищих, как в Москве и Санкт-Петербурге. Именно этого я понять не могу. Конечно, при прошлой власти у вас невозможно было купить майбах или линкольн, а уж хаммер (апогей уродства) тем более. Но у вас было нечто более важное и необходимое – мощная наука, особенно, фундаментальная. У нас, в исландском языке, даже такое словосочетание было – «русская наука», значит, самая мощная и прорывная. И теперь я молю (надеюсь, вместе с тобой) Создателя, чтобы он сжалился над Россией и не подвергал больше ее таким жестоким испытаниям. Верю, что наступит время, и Россия, которую я очень люблю (не забывай, откуда моя жена), обретет покой и благоденствие, которые могут быть достигнуты после справедливого наказания тех, кто вверг одну из самых прекрасных стран на Земле в пучину страданий, обворовал ее и продолжает обворовывать. Я очень кровожадный, да? Так ведь я потомок викингов! И одновременно хороший лютеранин. И потому особое значение придаю одному из самых важных законов Мозеса [60] о справедливом воздаянии: око за око, зуб за зуб.

Теперь о конкретных делах. Два дня назад у меня был весьма плодотворный и перспективный разговор с ректором медицинского университета господином Тором Свенссоном. Как ни странно, но мне удалось его убедить, что исландская медицинская наука очень выиграет, если нам удастся уговорить некоего русского ученого прочесть у нас цикл лекций. Университет берет на себя все расходы по проживанию гостя, обеспечит так называемые командировочные, ему будет выплачиваться зарплата из расчета среднего оклада исландского профессора медицины. Лекции будут оплачены отдельно и дополнительно. И уже вчера профессор Свенссон говорил на эту тему с заместителем премьер-министра и получил от него гарантию, что русский лектор будет приглашен от имени правительства. Собственно говоря, он может считать себя уже официально приглашенным в любое удобное для него время – пусть назначает. Официальной бумаги от правительства еще нет. Но это не имеет никакого значения. Слово члена правительства у нас надежнее любой бумаги.

Мне осталось только удовлетворить твое любопытство и открыть тайну, кто этот загадочный русский ученый, в котором так нуждается медицина Исландии. Ни за что не догадаешься! Но так уж и быть, не стану испытывать твое терпение. Его зовут Дмитрий Евграфович Мышкин. Живет он в Петербурге. Возможно, ты о нем что-нибудь слышал. Личность, широко известная в узких кругах.

(Ну, как интрига? Правда, все таинственно и коварно? Уж такие мы, исландцы – хитрецы и пройдохи, покруче ваших березовских и абрамовичей).

Мы с тобой намечали встретиться в июле на конгрессе в Вене. У меня, увы, изменились обстоятельства. Они носят исключительно личный характер. У жены была неудачная беременность. Пришлось абортировать плод через кесарево сечение. И теперь я не могу оставить ее даже на один день: ей сейчас психологически очень трудно. Через месяц приедет ее мать (моя теща – вот!) из Воронежа, тогда будет немного проще. Многие мне завидуют, так как в наших обычаях, может быть и полезных, после женитьбы или замужества ребенка родители сразу обрезают виртуальную вторую пуповину, и на их помощь, в том числе психологическую, рассчитывать очень трудно. Светлана только удивляется.

Мы пять лет мечтали о ребенке. Вокруг нас идут разговоры друзей и коллег о преимуществах экстракорпоральной беременности или использовании суррогатной матери. Но у меня, как у христианина, первое похоже на вмешательство в дела Божьи, а второе чем-то сродни рабовладению. Моя Светлана тоже так считает. Здесь мы едины, «одна плоть», как сказано в Библии.

Конечно, великая страна Исландия – всего только большая деревня из нескольких городков. Все или почти все друг друга знают.

Кто-то нам сочувствует, кто-то злорадствует. Особенно злорадствуют те из женской половины здешнего населения, кто не может смириться с тем, что моя русская жена – самая красивая, самая умная, самая добрая и мудрая, самая верная своему мужу, самая… самая… лучшая не только во всей Исландии, но и во всем мире.

Могу допустить, что тебя все написанное выше может мало интересовать, но мы, исландцы, народ сдержанный, и любим рассказывать друг другу только о своих успехах. Однако у каждого нормального человека, даже если он исландец, бывает иногда настоятельная необходимость пожаловаться (Какое точное русское слово! В исландском нет соответствующего эквивалента, есть близкое слово, но его основное значение в переводе на русский – «просить милость или милостыню». Какое тут может быть уважение и сочувствие к нищему попрошайке!). Европейцы (а уж американцы во стократ) предпочитают бегать к психиатру, который за деньги готов с каменным сердцем и лицемерным сочувствием слушать чужие жалобы и хныканье в течение рабочего дня – и минуты больше. Так что только тебе, моему русскому другу, могу с открытой душой говорить обо всем с чувством полной внутренней свободы и безопасности. Уже одна такая возможность врачует душу.

Может, ты смог бы после конгресса заскочить и на наш остров? У тебя, по-моему, шенгенская виза. Или я ошибаюсь? Три с половиной часа полета из Вены – не так долго. Тем более, наши вулканы как раз замолчали, и думаю, они это делают намеренно, чтобы тебе было удобнее лететь. Побудь здесь, присмотрись (за счет правительства это даже очень приятно), искупаешься в наших целебных источниках, наберешься сил перед началом занятий в университете. А в сентябре можно приступать к чтению. Могу предположить, что тебе не очень захочется быть здесь одному, а незамужних дочерей у потомков древних викингов каждый год появляется на свет все больше, хотя искать хоть одну хорошенькую среди них нужно лет сто. Что касается лично меня, то Господь, конечно, очень добр и милостив, если всегда держал меня поближе к России и подальше от золотоволосых дочерей Исландии, из которых никакая цивилизация не способна выбить разбойничий дух и скверный характер. Надеюсь все-таки, что мы со Светланой коренным образом улучшим местный генотип, и про моего светлого ангела новые скальды будут слагать новые саги.

Остаюсь – твой Эли.

15 мая 2012 года.
Рейкьявик.
P.S. Кстати, помню хорошо одну твою фразу, которая вырвалась у тебя во время одного из наших замечательных застолий. Смысл в том, что тебе еще не приходилось встречать трезвого исландца. Спешу тебя порадовать: твоя мечта может сбыться. Я не пью ничего, кроме воды и соков, уже восемь месяцев. Но это, тем не менее, не значит, что мы не сможет посидеть с тобой вечерком за бутылочкой. Дать только знать заранее, чтобы жена успела наложить мораторий, временный, конечно, на наш семейный сухой закон».

Внизу была приписка четким школьным почерком: «Дорогой Дима! Эли рассказывает мне о вас каждый день. Мы с нетерпением ждем Вас! Здесь всегда хорошая погода и даже зимой можно ходить в летнем плаще или даже в костюме.
Светлана Андерссон».

«Тебе, красавчик, надо было не восемь месяцев всухую, а минимум два года, – подумал Мышкин, складывая письмо. – Глядишь, и родила бы нормально. Породу он улучшить хочет… Это советская деревенская девчонка, крутая, как яблоко, могла внести свежую струю в островной генетический кисель, где все давно друг другу родственники. А твоя выросла и развивалась при руссияньской демократии, на генно-модернизированном дерьме, от которого перестают размножаться крысы и русские. Сами, небось, не жрете чудеса генной инженерии!»

Он нашел в справочнике телефон Эли Андерссона, набрал на городском две цифры и, вовремя испугавшись, бросил трубку. «Меня же здесь нет!»

Взял клюкинский мобильник и сочинил сообщение: «Письмо получил, все понял, огромное спасибо, с меня причитается». Подумал и оставил только «С меня причитается». Лучше не скажешь.

Очень захотелось лечь в прохладную воду. Но у Мышкина ванны не было, а только крохотная душевая кабинка, которую он смастерил сам. Он забрался в свой тесный «пенал», постоял под холодными струями час, думая, как ему действовать дальше. И ничего не придумал.

29. Сексот Робинзон

Удар был такой сильный. что Мышкин слетел с кровати. Со сна он решил, что в стальную дверь попал сорокапятимиллиметровый снаряд из пушки, которую на войне называли «Прощай, Родина!».

Еще удар.

Нет, наверное, простая кувалда.

– Перестань колотить, придурок! – заорал Мышкин.

Странно: его услышали, и удары прекратились.

Босиком он прошлепал к двери, погасив по пути забытый свет в своем душевом пенале.

– Кто? – спросил он, напряженно вглядываясь в монитор камеры слежения.

Там была темнота, различались только две мутные тени.

«Опять какая-то тварь свинтила лампочку! – с ненавистью подумал Мышкин, взялся за засов, но тут же одернул руку: советская привычка открывать дверь без спроса и кому попало!»

– Кто, я спрашиваю?

– Жилконтора! Сантехник! Срочно!

– Какой, блин, сантехник! – разозлился Мышкин. – Мне не нужен сантехник!

– Соседи снизу вызвали. Вы им квартиру залили!

– Бред собачий! – заявил Мышкин. – У меня все краны закрыты. С вечера.

– Может, и закрыты, а вниз льет! Там уже по колено, и ниже пошла вода, уже на четвертый этаж!..

Мышкин ничего не понял: «Что такое? Куда еще ниже? Я же еще вчера жил на четвертом этаже! И сейчас живу. За ночь, что ли, достроили?»

– На какой этаж льет? – переспросил он. – Может, на третий?

– Да, правильно. На третий. Открывайте.

Он не отвечал.

– Вы бы поторопились, – посоветовали из-за двери. – А то ведь убытки возмещать придется. По двум квартирам. Надо стояк у вас перекрыть.

– Минутку. Что-то не пойму: откуда у меня течет-то?

– Да какая сейчас разница! – нетерпеливо возразил сантехник.

– Со стояка? Из ванны?

– Из ванны! Из ванны!

Глубоко вздохнув, Дмитрий Евграфович посмотрел на часы: семь тридцать.

– А где Миша? Он что – в отпуске? Вроде собирался…

– В отпуске! Со вчерашнего дня, – энергично подтвердил сантехник. – Открывайте, надо остановить воду.

– А почему вы просто дом не отключите? Не можете?

– Можем, конечно! Только отключить дом удовольствие платное. И платить придется тому, из-за кого отключили. Вам придется. Одна минута дома без воды – десять долларов. Это сколько в час получится?

– Ну уж десять долларов!.. – примирительно отозвался Мышкин. – Только вот чего не пойму: Миша только вчера вечером большой ремонт у меня в ванной сделал. И стояк совершенно новый принес!

Сантехник не ответил.

– За что вам тогда деньги в конторе платят? Грабители! Что ни месяц – квартплату повышаете, уже до неба задрали, а толку? Даже не знаете, что Миша стояк мне поставил. Да что вы вообще знаете?! Сейчас жалобу на вас в прокуратуру накатаю! Да я МЧС вызову, службу чрезвычайных ситуаций! Быстро с вами разберутся!

– Да знаем мы всё, – отступил сантехник. – Значит, просто стояк вам бракованный попался. Бывает. Вон внизу соседи возмущаются…

– Не слышу возмущений! Да еще в семь часов. Они что – всю ночь в затопленной квартире спали и не заметили?

– В ванной никто не спит. Так вы откроете или пусть льет?

– Ну, раз вы так уверены… – сдался Мышкин. – Сейчас.

Он побренчал задвижкой.

– Потерпите пару минут, – попросил он. – Замок не открывается. Застряло что-то… За плоскогубцами схожу.

– Только побыстрее. В ваших же интересах.

Мышкин оделся за двадцать секунд. Извлекая из секретера деньги левой рукой, он правой схватил походную подзорную трубу и встряхнул. Труба открылась. Он подкрался к окну и осторожно глянул во двор.

Напротив его черной лестницы, с тринадцатой линии, стояли потрепанные «жигули» шестой модели. Шофер был незнакомый. А вот пассажира Мышкин узнал сразу и даже отпрянул. На цыпочках подошел к пульту, нажал тревожную кнопку сигнализации.

Потом бесшумно открыл дверь на черную лестницу. Прислушался, потом аккуратно выглянул. Тихо и пусто. Сюда выходила и дверь соседа – Алика Егизаряна, профессионального картежника и шулера. Мышкин трижды нажал звонок.

– Ты чего? – удивился Егизарян, открыв сразу. – Гуляешь? Так рано? А ну, дыхни!

– Привет, старик, – весело сказал Мышкин и деликатно отодвинул соседа в сторону. – Замок у меня сломался, дверь не открыть, я через тебя выйду.

Шулер Егизарян даже понять ничего не успел – Мышкин быстро пересек квартиру, отпер дверь и оказался в соседнем подъезде. Перешел на другу сторону, стал под аркой, закурил и, не спуская глаз со своего подъезда.

Долго ждать не пришлось. Издали послышался рев полицейской сирены. У его подъезда остановились две «восьмерки» с изображением совы на дверях. В подъезд вскочили трое автоматчиков в бронежилетах и в сферических сверкающих касках. Еще двое рванули под арку к черной лестнице.

Через несколько минут охранники вывели троих, прикованных наручниками друг к другу. В спину каждому упирался ствол автомата. Лиц «сантехников» Мышкин не разглядел и побежал рысцой к метро «Василеостровская».

Он катался в метро часа полтора, переходя с линии на линию и остановился на станции «Автово». Занял позицию у витой стеклянной колонны и достал свой мобильник.

– Приемная, капитан Орлов!

– Здравствуйте, товарищ капитан, – значительно сказал Мышкин. – Беспокоит Дмитрий Евграфович. Мы с вами знакомы.

– Да-да! Помню! – приветливо отозвался капитан. – Вам Андрея Александровича? Придется немного подождать. Можете?

– У меня в распоряжении только одна минута. После чего вся операция полетит к черту, – зловеще предупредил Мышкин.

– Я могу вам как-то помочь?

– Немедленно свяжите меня с полковником. Он ждет.

– Товарища полковника здесь нет. Но… подождите немного.

Не прошло и полминуты, как Мышкин услышал:

– Дмитрий! Другого момента найти не мог?

– Здравствуйте, Андрей Александрович! – вежливо сказал Мышкин.

– Привет. Мы на другое время договаривались.

– Боюсь, что наши с вами договоры и договоренности рваного рубля не стоят! – с неожиданной дерзостью заявил Мышкин.

– С каких же это пор? – удивился Костоусов.

– Андрей! Зачем ты прислал ко мне своих отморозков? В половине восьмого они пытались под видом сантехников ворваться в мою квартиру, но, как последние идиоты, выдали себя. У вас там не профессионалы работают, а бестолковщина, хоть и киллеры все.

– Ты что несешь? – возмутился Костоусов. – Какие, к бесу, киллеры?

– Зачем ты убийц ко мне прислал?

– Скажи, пожалуйста, Дима, – ледяным тоном спросил полковник. – Честно скажи: ты пьян уже с утра? Или шутки у тебя такие? Тогда напоминаю: ты звонишь не в театр и не в цирк. А в организацию, где такие штучки никому просто так с рук не сходят. Можешь коротко и ясно объяснить?

– Объясняю. Полтора часа назад трое неизвестных пытались взломать дверь моей квартиры. Кувалдой работали. Выдали себя за водопроводчиков, хотя кувалда – не есть инструмент сантехника… Сказали, что у меня течет из ванной и залило соседей с четвертого этажа. Обрати внимание на их профессиональный уровень: у меня ванны нет и никогда не было. И в четвертом этаже живу я. В квартире моей ничего интересного нет. Кроме меня самого… – он замолчал.

– Продолжай! – сказал полковник. – Я слушаю тебя, Дима!

– Сейчас… Докладываю дальше, ваше благородие. Трое твоих придурков арестованы. Четвертому, скорее всего, удалось смыться.

– Почему ты решил, что это мои?

– Потому, ваше превосходительство, что одного из них я опознал с абсолютной уверенностью, – ответил Мышкин. – Его, а с ним еще двоих, ты ко мне как-то подсылал, и они кулаками и ботинками учили меня, как надо ухаживать за чужими женами.

– Это когда еще было! – хмыкнул полковник. – В другую эпоху. Да и ты сам был виноват. Или я не прав?

– Прав, прав… А сейчас зачем?

– Как он выглядит? Тот, кого ты опознал?

– Длинный, под два метра. Белобрысый, плешивый, с тех пор лысина у него подросла. Нос перебит, как у боксера.

– Ерофеев, – уверенно заявил полковник. – Точно он. Уволился из органов шесть лет назад. С треском. Без права на военную пенсию. Даю тебе слово офицера, Дмитрий Евграфович: ни я, ни наша фирма к твоим визитерам никакого отношения не имеем. Поверь.

– Поверил… Спасибо, Андрей, – со вздохом облегчения сказал Мышкин. – И что мне теперь делать?

– Мы вроде бы хотели встретиться. Ты откуда звонишь?

– Из метро. Чтоб мобильник не засекли.

– Из метро? – встревожился полковник. – Уходи оттуда немедленно! Все пеленгуется. Твоя сим-карта…

– Понял! – и Мышкин дал отбой.

Подошел поезд. Едва он тронулся, на платформу выбежали двое. Один из них был высокий, белобрысый и плешивый.

Поезд, грохоча, летел под землей, мелькали в черном окне фонари на бетонных стенах тоннеля, и Мышкину казалось, что он падает в колодец бесконечной глубины. А если в нем есть какое-нибудь дно, так только в аду.

Он вытащил клюкинский телефон и снова набрал Костоусова.

Ответил сам полковник.

– Ты звонишь с другого номера, – отметил он. – А тот?

– Я сел на станции «Автово», – не отвечая на вопрос, сказал Мышкин. – И тут же появился твой Ерофеев и с ним еще амбал. Сколько мне осталось жить?

Полковник немного подумал и с уверенностью сказал:

– Жить будешь до самой смерти. А сейчас подгребай ко мне. Пропуск внизу. Паспорт есть?

– Нет.

– С поста позвонишь, капитан встретит. Избавься от телефона.

– Еду.

На «Чернышевской» он положил паленый мобильник на сиденье и побежал к эскалатору.

Капитан Орлов принес чай – скверный, но сладкий и горячий, к нему блюдце прогорклых сухарей.

– И все-таки, вернемся к главному: за каким чертом кому-то понадобилось тебя гасить? – спросил полковник. – Ты мне так и не объяснил толком.

– Думаю, за то, о чем ты меня в прошлый раз спрашивал.

– Так ты собрал информацию?

– Собрал. Но надо еще проверить. Сырую не принесу.

– Когда будет?

– Думаю, через пару дней. Я договорился с одним серьезным аналитиком… мой однокурсник. Возьмет на анализ срезы тех покойников, у которых в историях болезни назначение цитоплазмида индекс-м.

– Почему, кстати, «м»? Тут есть смысл?

– Не знаю. Но с буквы «м» начинается латинское слово «mortus».

– Мертвяк.

– Мертвяк.

– А что по уголовному делу? Труп нашелся?

– Испарился.

– Разве такое возможно?

– Если произошло, значит, возможно! – раздражаясь, ответил Мышкин.

– Можно украсть труп и не оставить следов? Это же не собаку увести.

– Не собаку. Забыл рассказать тебе еще об интересном событии. Две недели назад погибла в автокатастрофе дочь городского судмедэксперта Карташихина. Вместе с мужем, нашим компьютерщиком Сергеем Ладочниковым. Полицаи дело закрыли сразу: у них – несчастный случай. По просьбе Карташихина я вскрывал обоих. В тканях обнаружился курареподобный препарат. Используется как компонент при анестезии. Но не только в медицине. И в различных деликатных операциях – диверсионных, террористических и тому подобных. Такой препарат вместе с «вакциной правды» и промедолом имеется в штатном комплекте бойца нормального спецназа. Препарат отключает у человека все, кроме важнейших органов системы жизнеобеспечения, да и они переходят в режим гибернации [61] . Можно смело имитировать смерть. И при этом никаких внешних признаков жизни никто не обнаружит. Так вот, с таким препаратом в крови муж и жена врезаются на УАЗе в придорожный столб. Машина заблаговременно залита бензином. Даже канистра из-под бензина в машине – пустая, кстати. Но произошла невероятная, фантастическая случайность. Один на миллиард. Машина не загорелась. Точнее, загорелась, но сейчас же потушили. В обоих трупах я обнаружил тетродоксин. Я закурю. Можно?

Полковник подвинул к нему пепельницу.

Мышкин пошарил в карманах.

– Черт возьми, забыл… – и с ожиданием уставился на полковника.

Но Костоусов сделал вид, что не понял.

Дмитрий Евграфович вздохнул.

– Сергей Ладочников был высокопрофессиональным хакером. Он взломал сервер швейцарского антиракового фонда, откуда и поступает к нам этот чертов индекс, влез в базу данных. И часть информации передал мне. Теперь, после Ладочникова с женой, моя очередь. За мной и приходил твой Ерофеев.

– Очень похоже на то, – согласился Костоусов.

Он нажал кнопку вызова.

Черкнул что-то на листке и передал капитану Орлову.

– Срочно нужен.

– Как срочно, товарищ полковник?

– Через пять секунд.

– Да, Дима, – вздохнул полковник, когда Орлов исчез. – С тобой не соскучишься.

– Мне тоже весело! – с вызовом заявил Мышкин. – Смеюсь с утра и до ночи.

– Не кипятись! Прими совет: ты должен понять особенность ситуации… – начал полковник, но вошел капитан Орлов.

– На проводе, товарищ полковник! – сообщил он.

– Ну, молодчина, – похвалил его Костоусов и снял трубку. – Владим Владимыч? Да, это я и есть собственной персоной. Неужто сразу узнал? Это радует. Очень. И вселяет большие надежды. Скажи-ка, друг любезный, ты слышал такую фамилию – Мышкин? Дмитрий Евграфович. Из Успенской клиники. В первый раз слышишь? Очень хорошо. Володя, это мой человек. Говоришь, никакого у тебя к нему дела нет? Великолепно! Ведь ты сказал, что его не знаешь? Да, мой человек. Учти, Володя, если с ним что случится, то вопросы я буду задавать тебе. Именно тебе! Присмотри за ним, по возможности, чтоб его никто не обижал. А так заходи! В любое время. Чайку попьем, жизнь вспомним. Ну, будь здоров!

И полковник положил трубку.

– Вот так. Все понял?

Мышкин растерянно спросил:

– И что? Больше не придет?

– Я бы не стал утверждать наверняка. Тем не менее…

– Понимаю… Понимаю, Андрей.

– Тем не менее, начало сделано. Китайцы говорят: «Первый шаг есть половина пути».

Мышкин потер уши обеими руками и сказал как можно сердечнее:

– Никогда не забуду, что ты для меня сделал. Располагай мной, как считаешь нужным.

– Что ж, – сказал Костоусов, – ты сам предложил располагать. Уже второй раз предлагаешь. Обратил внимание, как я тебя отрекомендовал этому… горе-киллеру?

– Да.

– Они могут творить все, что угодно и с кем угодно. Но хорошо знают: тронь моего человека – мало не покажется. На том свете найду.

– Да-да, – кивнул Мышкин. Он почувствовал легкую тоску.

– Надо тебя залегендировать.

– Это как?

– Ты должен дать письменное согласие на агентурную работу.

Дмитрий Евграфович беспомощно пожал плечами и растерянно молчал.

– Кто еще тебя может прикрыть? Жизнь твою никчемушную?

– Не знаю…

– Я могу тебе подсказать: никто. Или здесь тебя замочат, или за город вывезут. И еще могилу для самого себя копать заставят. Бесплатно.

Мышкин только и нашел силы, чтобы снова кивнуть и жалко улыбнуться.

– Ты, собственно, и без официальной подписки уже стал моим агентом. Так сказать, де факто. Ты уже самостоятельно провел агентурную работу, накопал массу важной информации. И принес ее мне. Добровольно принес, отметь себе! И рисковал для этого и продолжаешь рисковать жизнью. Из-за этой информации уже погибли трое, если судить по твоим агентурным сведениям. Хочешь наказать убийц? Или пусть радуются и пиво в Лондоне пьют?

Огромные часы пробили двенадцать раз.

Полковник усмехнулся и кивнул на часы:

– Слышал? Сама фортуна подсказывает.

– Иначе нельзя? – безо всякой надежды спросил Мышкин.

– Можно, – неожиданно сказал полковник Костоусов. – Ты свободен. Иди, куда хочешь. Только мне не звони. Впрочем, что я: уже через полчаса ты никогда никому больше не позвонишь. Кстати, не будешь возражать, если я скажу Регине, пусть подсуетится насчет участка на кладбище. На Южном. Для тебя. Ты все ж не совсем ей чужой.

– Да, – уныло согласился Мышкин. – Лучший выход – на Южное. Но и Серафимовское неплохо. Что мне подписывать? Кровью надо, наверное?

– Можешь кровью, можешь чернилами. Толерантность и политкорректность – наш принцип! – и положил перед Мышкиным шариковую ручку и четвертушку бумаги.

Мышкин долго вертел ручкой, чесал ею нос, куснул ее несколько раз. Наконец поднял взгляд на полковника:

– А писать-то что?

– Что хочешь, – сказал полковник и подмигнул. – Можешь всех, и меня в том числе, послать к Бениной маме. А можешь высказать скромную, но твердую просьбу, чтобы управление ФСБ в лице полковника Костоусова А.А. согласилось, в виде большого исключения, считать тебя добровольным помощником. Только обязательно нужно дописать: «Обязуюсь не разглашать служебную информацию. Сознаю, что за невыполнение данного обязательства я понесу любое наказание вплоть до высшей меры». Подпись. Все-то делов.

Мышкин писал медленно, с огромным усилием, пот валил градом, лицо побагровело, будто он был не Мышкин, пишущий вербовочную расписку в тайную полицию, а Моисей, высекающий на каменной плите законы для язычников-евреев.

– Вот, – он протянул бумажку полковнику.

Тот в две секунды пробежал ее глазами.

– Сойдет… Стоп, а подпись? Подпись где?

Сокрушенно вздохнув, Мышкин добавил закорючку.

– Все?

– Нет, не все. У каждого сотрудника есть псевдоним. Конспиративная кличка. И у тебя должен быть, раз ты теперь наш сотрудник, хоть и внештатный.

– Штирлиц сгодится? Или Исаев Максим Максимович?

– Что за манера – вечный балаган устраивать? Ты, парень, не понимаешь, что у тебя только что были большие проблемы. И теперь их у тебя нет, благодаря нашей фирме и мне лично. И свое право на жизнь тебе придется теперь отрабатывать до гробовой доски – буквально. Это все очень серьезно.

– Понимаю, – убито подтвердил Мышкин.

– Веселее гляди, товарищ секретный агент! Голову выше! О такой крыше, какую ты сейчас получил совершенно бесплатно, даже Чубайс мечтать не может.

– Чубайс… – повторил Мышкин. – Когда вы его, наконец, замочите? Или сортиров на него не хватает?

– Не всё сразу, – успокоил его полковник. – Быстро делаются только плохие дела.

– Подожду, – согласился Мышкин. – А его покровителей в сортир когда? Тоже мочить?

– Каких покровителей? – прищурился полковник.

– Будто не знаешь! – возмутился Мышкин. – Всех ты знаешь. И того типа знаешь, у которого в вашей конторе когда-то была кличка «Моль подковёрная».

Костоусов сверкнул глазами.

– Итак, псевдоним… Котов! Будешь называться и подписываться «Котов»!

– Легко раскрыть, – возразил Мышкин. – От противного. Где кот, там и мышь.

– Тогда предлагай сам.

– Лучше уж Волков.

– Нет, – покачал головой Костоусов. – Волковы у нас уже есть. Шестеро. Один настоящий, остальные поддельные.

– Тогда пусть Медведев.

– Мммм… – скривился полковник. – Зачем? Человек только что в президентах побывал…

– По твоей логике, теперь нельзя давать мальчикам имена Вовы и Димы… Ладно, последнее предлагаю – Робинзон Крузо.

– Кончай базар, Робинзон!

– Вот! – радостно воскликнул Мышкин. – Робинзон! Просто Робинзон. Без Крузо. Пусть будет Робинзон. Ты первый сказал, а я только согласился.

– Робинзон? – прищурил левый глаз полковник. – Ну, пусть. Допиши: «Псевдоним – Робинзон Крузо».

– Ты же сказал – «Робинзон»!

– Пиши: «Робинзон Крузо». Так и останется.

Полковник перечитал «контракт с дьяволом», открыл сейф, положил расписку на нижнюю полку, а с верхней достал пачку американских долларов в банковской бандероли. Отсчитал пять стодолларовых купюр и придвинул их к Мышкину.

– Получай! Подъемные, – пояснил он. – Пиши расписку на всю сумму.

Мышкин одернул руку, словно из кипящей кастрюли.

– Это что? – он густо покраснел.

– Не догадался? – удивился полковник. – Поясняю: это, Дима, американские деньги, главная валюта на земном шаре. Называются «доллары».

– Никогда… – угрюмо сказал Мышкин. – Никогда я не продавался и не буду.

– Да кому ты нужен? – презрительно фыркнул Костоусов. – Таких, как ты, в базарный день за пятак ведро купить можно. Тоже мне Памела Андерсон [62] без лифчика! Больше гривенника за тебя никто не даст. Советскими. А это, – показал он пальцем на деньги, – это честный гонорар. Аванс. Любой труд и риск должен быть оплачен. Быть нашим помощником – риск. У нас к тому же никакого психологического комфорта, какой есть в других профессиях и занятиях. Пиши: «Я, Робинзон Крузо, получил 500 долларов США». Больше ничего. Только подпись и число.

Мышкин взял ручку, занес над бумагой, но никак не мог решиться. Полковник вздохнул.

– Мало? – спросил он. – Маловато…

И отсчитал еще десять сотенных.

– Бери. Но теперь пиши так: «Я, Робинзон Крузо, получил три тысячи долларов США». Цифрами и прописью.

– Так ведь тут полторы.

– А про меня ты подумал? – упрекнул полковник. – Или только о себе, ненаглядном?

Мышкин набрал воздуху, будто собрался с вышки прыгнуть воду, отчаянно взмахнул авторучкой и в два счета написал расписку.

Полковник дождался, пока полторы тысячи исчезли у Мышкина в кармане.

– А теперь о тебе подробнее. И о деле. Я вижу, вернее, чувствую, у тебя что-то изменилось в последние дни. Что-то к лучшему. Так?

– Может быть, – осторожно ответил Мышкин. – Я еще не уверен.

– От меня теперь ничего нельзя скрывать. Я твой начальник. И твой главный защитник. Понял?

– Еще как понял!

– Тогда расскажи еще раз и подробнее, что с трупом девушки, которую ты зарезал?

– Не балаганьте, гражданин полковник, – неожиданно осмелел после рептильных денег Мышкин. – Труп исчез бесследно. Будто и не было. Мой источник сообщает: «Привезли в судмедэкспертизу трупом, а ушла самостоятельно. Только очень бледная и расстроенная». Каково тебе, а?

И он коротко рассказал все, что произошло накануне. Об ударе битой, Туманове и Сергее решил пока умолчать.

– Какая ты, однако, импозантная у нас персона! – то ли удивился, то ли усмехнулся полковник Костоусов. – Покруче Бен Ладена. Те, кому ты мешаешь, ухлопали кучу денег на твою ликвидацию. И теперь у них появились и свои проблемы. Выхода нет – им надо доводить до конца. Любой ценой.

Мышкин кивнул и медленно побледнел.

– Не плачь, Робинзон! – бодро хлопнул его по плечу полковник. – Не дадим тебя в обиду. В случае чего – отомстим.

– Спасибо, утешил. Я так люблю, чтобы за меня мстили каждый день. Без выходных. Только чтоб не за мертвого.

– Девушка твоя, конечно, жива. И, кажется, я почти знаю, кто сотворил подлянку с ней и с тобой.

– Кто? – Мышкин хватанул ртом воздух. – Скажи, кто?

– Глухой? Я же сказал: «Почти знаю. Почти ». Потерпи. Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– А уголовное дело? Следствие? Им ведь надо продолжать. Раскрывать, в суд кого-то тащить…

– Оно тебя волнует? Не расстраивайся по пустякам, Робинзон, – посоветовал Костоусов. – Как открыли, так и закроют. Но ты мне обещал кое-что поважнее. Где твой индекс-эм? Не тяни кота за хвост, выкладывай информацию.

– Ее у меня нет.

– А где же она? – удивился полковник. – У кого прячешь?

– Ее вообще нет. Украли вчера. Взлом. Ограбили меня. И диски утащили. Из квартиры. Я тебе вчера хотел сказать, но ты спешил.

Полковник озадаченно поднял брови.

– Сперли, значит?

– Сперли, – огорченно кивнул Мышкин.

– Подозреваешь кого?

Мышкин пожал плечами.

– Конкретно никого.

– Наука имеет много гитик [63] , – озабоченно произнес полковник. – В любом деле, а в твоем – безусловно, есть главный игрок. Иногда даже не один. Он непременно высунет свою харизму. И тут мы его увидим… А этот, как его, – Туманов? Что за птица?

– Для меня – сплошной туман, – неудачно сострил Мышкин. – Ухажер Татьяны Клементьевой, моей сотрудницы.

– Ведь ты к нему ездил.

«Ничего себе! – поразился Мышкин. – Вот так работа! Класс!»

– Ездил, – как можно равнодушнее подтвердил Мышкин. – В Комарово. Консультировал его. За деньги. Небольшие, правда.

– По какому поводу? Разве он тоже патологоанатом? – поднял бровь полковник.

– У него дядю в больнице на иглу посадили под видом лечения. Заставили продать квартиру, дачу. Мужик помер, виновных нет. Туманов хочет найти. Спрашивал, как можно наказать негодяев.

– И что ты ему посоветовал?

– Чтобы он всё забыл. Концов нет. Никаких доказательств. И не предвидится. В нашей родной медицинской мафии омерта [64] страшнее, чем в «Коза ностре». А вообще-то, он постоянно за границей живет. В Германии. Кажется… Или в Швеции.

– В Австрии, – уточнил Костоусов. – Ладно, пусть пока живет. Подождем, когда приедет.

Полковник вышел из-за стола и отжался на ковровой дорожке тридцать четыре раза.

– Ставлю ближайшую задачу, – сказал он, отряхивая ладони. – Завтра, а можно и послезавтра, принесешь мне полную копию компромата, который у тебя украли.

– Так украли же! – воскликнул Мышкин.

– Оригинал украли. А копия?

– Я же сказал: всё украли! И копию. То есть, нет, копии не было. Вообще не было. Подумай, откуда у меня копия?

– Думать тут нечего! – отрезал полковник. – Неси и дело с концом.

– Но у меня её…

– Не впаривай мне мозги. Она у тебя есть! В таких делах не бывает без копии. Не удивлюсь, если к ней ты приложил свое посмертное слово. Теперь свободен. Но ненадолго. Жду материал.

– Подожди гнать меня! – воскликнул Мышкин и вздохнул. – Скажи, что теперь дальше будет?

– Дальше все будет наилучшим образом! – заверил полковник.

– Я имею в виду, со мной, с моей жизнью?

– И я имею в виду – с тобой, с твоей жизнью. Наилучшим образом, повторяю.

– Нет! Не наилучшим, – с горечью возразил Мышкин. – Вот у тебя теперь моя расписка. Даже две. У меня деньги – рептильные, как называли их еще в царской охранке. Деньги для гадов ползучих. Но я смогу их отработать и уволиться из стукачей? Навсегда? Что мне надо для этого сделать?

– Что тебе делать? – усмехнулся полковник. – Для начала советую не торопиться. Вообще никуда не торопиться. Помнишь, что говорила пантера Багира маленькому Маугли? «Когда наступают плохие времена, главное, расслабиться и не делать лишних движений». Золотые слова! Расслабься. Занимайся наукой. Не взламывай чужие сайты. Полицию и вообще закон не раздражай. И еще: держись подальше от этого типа Туманова. Темная лошадь. Заранее могу сказать: ежели вдруг попадет в нашу разработку, он многих утащит за собой на дно. А ты… – он глянул Мышкину в глаза так пронзительно, что тот невольно сжался. – Вздумаешь без разрешения с поезда соскочить…

– Понимаю, – кивнул Мышкин. – Прибьёте.

– Еще чего! Так легко не отделаешься.

– Застрелите.

– Э, братец, такую почетную меру еще заслужить надо. Тебе попроще сделаем: снимем с тебя секретность и сольем информацию. И будешь до гробовой доски ходить с клеймом стукача и дважды предателя. Все сольем твоим лучшим друзьям, близким, научным руководителям, нынешним и будущим, а также заграничным коллегам. Покажем все доносы и всяческую клевету, которую ты за несколько лет написал на них в нашу тайную полицию.

– Но… – опешил Мышкин. – Но… я никогда не писал доносов! Ни на кого!

Полковник снисходительно усмехнулся и похлопал Мышкина по плечу.

– И не надо. Без тебя управимся. У нас, знаешь, прекрасные специалисты. Всё могут – и почерк, и чужие подписи, лучше оригинала. Да что там подписи – вчерашний день! Вот не так давно неизвестные доброжелатели – сам догадайся, кто – передали нам материал на одного козла. Видеозапись, как он насиловал и убивал детей. Двенадцать детских трупов. Отличное кино получилось, я сам смотрел. Лучше настоящего. И всё – спёкся мужик. Теперь пусть хоть вагон алиби предъявляет – ничто ему не поможет.

– Разве так можно? – ужаснулся Мышкин.

– Все решает принцип целесообразности. Как и тысячи лет назад. Думаешь, если человек вместо Карла Маркса принялся читать Солженицына с Иваном Ильиным, он другим стал? Ничего подобного. Такая же скотина. Что при Торквемаде, что при Петре Первом. Думаешь, общество за тысячи лет изменилось? Да, изменилось – у нас, в СССР, но не надолго – на семь десятков лет. Теперь Россия снова возвратилась к исходной точке – к средневековой дикости. Есть у нас, в новой Рашке, феодалы, и крепостные, и рабы. И царь есть – даже два сразу! Второй раз за историю в России два царя. И бояре есть с привилегиями пожизненными, и опричники, и продажные дьяки, то есть судьи с прокурорами. Так что, милый, смотри на жизнь проще, иначе второй раз свою девушку зарежешь. Теперь по-настоящему.

– А того… якобы педофила за что?

– За усердие не по уму, – брезгливо ответил Костоусов. – Слишком много брал, а отдавать не хотел. Как Коржаков у Ельцина. По его доносам, лживым, как выяснилось, четыре абсолютно невинных человека сидят за решеткой. И вытащить их оттуда невозможно. Один из них – мой приятель. Но нашему сочинителю стало мало отечественных рептильных рублей, он валюты захотел. И брал от всяких шпионских заграничных контор типа норвежской «Беллоны». Параллельно.

– «Беллону» наши демократы очень любят.

– Еще бы! Столько их от нее кормится! А знаешь, что означает на латыни это название?

– «Война».
– Правильно. Вот теперь псевдопедофил пусть сам посидит. Обдумает свое поведение на досуге. Лет шесть у него для этого есть… Будь здоров, гражданин Робинзон! Пятнице привет передай.
Выйдя на раскаленный Литейный проспект и остановившись на автобусной остановке, Мышкин с удивлением обнаружил, что совесть или стыд его совершенно не мучат. Только легкое чувство брезгливости комком стояло у горла. Но он уже знал: преодолеет. Теперь все преодолеет. Была бы ситуация менее сложной, он вряд ли справился. Но с этой точно справится именно потому, что другого выхода нет.

Он пощупал в кармане доллары. Пачка успела нагреться. «И не жгут меня, проклятые! – удивился Мышкин. – Но ведь я никого не предал и не оклеветал. Главное, жив и на свободе… Сейчас, действительно, главное: расслабиться и не делать лишних движений. А вот Туманов, вернее, его человек нужен срочно».

Подошел автобус. Но Мышкин поколебался и отправился на трамвайную остановку. Сел в вагон поближе к мотору, чтоб оказаться в зоне электромагнитных помех, и набрал телефон Сергея.

– Это я, – сказал он. – Узнали?

– Кто? – сквозь треск и рычанье помех едва донесся голос Сергея.

– Мы с вами вчера катались по городу.

– Где вас искать? – крикнул Сергей. – Прямо сейчас?

– Я еду в трамвае по Литейному. Через десять минут буду на Невском.

– Ждите около бывшего «ТЖ»!

– Но его там давно нет! – удивился Мышкин.

– Вы знаете, где он был?

– Конечно.

– Вот там и ждите.

Едва Мышкин стал на углу Невского и Литейного, где в давнее советское время был парфюмерный магазин «ТЖ», напротив кинотеатра «Октябрь», как перед ним бесшумно затормозил БМВ. Открылась дверь с тонированным окном.

– Быстро! – приказал Сергей.

И не успел Мышкин дверь захлопнуть, как машина, чуть приподнявшись на дыбы, рванула вперед и втиснулась в еле видимый просвет между линкольном и тойотой.

– Больше так не делайте! – хмуро бросил Сергей.

– Что?
– Вы исчезли, а отвечать мне. По полной программе – головой. Что вы обещали?

– Извините…

– Пустые слова. Ими ни одного мертвеца не воскресишь.

– Простите меня, – искренне огорчился Мышкин, – но все произошло неожиданно и стремительно.… У меня не было ни секунды!

– У меня, между прочим, тоже, – примирительнее сообщил Сергей. – Давайте по порядку – сначала, что у вас. И почему вы оказались в Большом доме? Почему не позвонили?

– Потому что ко мне в квартиру рвалась гээбня кровавая. Вы бы ее остановили?

– Смотря что вы понимаете под словом «остановили». Пистолет ТТ, например, обладает хорошей останавливающей силой.

– Не тот случай… – тоскливо отметил Мышкин. – Дело в том, что в ФСБ служит муж моей бывшей жены. Мы с ним, как ни странно, в приятельских отношениях.

– Товарищи по несчастью? – искоса глянул на него Сергей.

– Он меня и отмазал только что от бывших гэбэшников. Но не уверен, что надолго.

– Кто не уверен?

– Оба мы с ним не уверены, – на всякий случай сказал Мышкин. – Кстати, как вы узнали, что я там был?

– Есть возможности… – уклонился Сергей.

– У ФСБ, оказывается, тоже есть свои возможности… Они меня спрашивали про Туманова.

– Кто спрашивал?

– Полковник Костоусов. Знаете такого?

– Нет, но если понадобится, узнаем. Что спрашивали?

– Кто такой Туманов, откуда его знаю, зачем ездил к нему. Я сказал, что только дал консультацию. За деньги. Как и было на самом деле. Но мне кажется, у полковника есть какой-то дополнительный интерес к вашему командиру.

– Почему?

– Почему есть интерес?

– Почему вам так показалось?

– Потому что он посоветовал быть подальше от вашего шефа. И что ФСБ рано или поздно возьмет Туманова в разработку. поскольку они слишком мало о нем знают и не могут понять, чем он занимается.

– А-а-а! – присвистнул Сергей. – Захочет больше знать, ему ФСО [65] объяснит.

– Сомневаюсь. У него уже есть объяснения какие-то… Он сказал, чтобы я держался подальше еще и потому, что Туманов скоро очень многих потянет на дно. И ФСБ ему поможет.

– Что-нибудь писали?

– Не понял.

– На бумаге им какую-нибудь информацию оставляли?

– Никакой! – сказал Мышкин и подумал: «И это правда. Я подписал только контракт с дьяволом, а о Туманове ни слова. Эх, что же теперь будет?» И повторил: – Абсолютно никакой – ни слова.

– Понятно… – кивнул водитель. – Почему не позвонили?

– С какого телефона?

– Ах, черт возьми! Вы же без связи! Вот, – он протянул Мышкину плоскую нокию. – Надежный. Для широкого повседневного использования. Но через неделю отдадите – надо его сменить. Освежить, так сказать.

– Спасибо, – тепло сказал Мышкин, принимая мобильник и с удовольствием разглядывая его. – Сколько я вам должен?

– Бросьте! У меня таких ведро. Еще могу дать поиграть… Вот вам второй.

Мышкин удивился.

– Зачем второй? Все равно я не смогу звонить сразу с обоих.

– Сможете! Если понадобится. Дай Бог, чтоб не понадобилось. Это телефон, как и тот, что я вам давал вчера, тревожный. В случае опасности или чрезвычайной необходимости нажимаете семерку и сразу соединяетесь с шефом или с тем, кто его заменяет, или кто вообще поблизости. Пожалуйста, – ни единого шага, ни единого движения без меня. Хотя бы до приезда шефа. Обо мне бы подумали. Надеюсь, вы не хотите, чтобы моя семья осталась без куска хлеба?

– Как вы можете такое говорить! – испугался Мышкин. – Ни шагу! Даю слово! Клянусь.

– Вот и мне полегчало, – сказал Сергей. – Приехали.

Они затормозили перед воротами тумановской дачи.

Сергей достал пульт управления и нажал кнопку. Ворота не открылись.

– Что такое! – сказал он и нажал еще раз.

Ворота не дрогнули. Сергей помрачнел, высунул голову из окна машины и прислушался.

– Интересно… – пробормотал он, достал свой ТТ и снял с предохранителя. Завел мотор и сказал: – Садитесь за руль. Машину водите?

– Пятнадцать лет.

– Прекрасно. Переключение передач стандартное. Дополнительно пятая и шестая скорости. Хорошо рвет с места и со второй передачи. Только газовать надо сразу до упора.

– Приходилось и так. Дальше? Куда-то ехать?

– Может быть. Все может быть.… Например, отрываться мгновенно и по полной.

– Я вас одного не оставлю, – встревожился Мышкин.

– Я тоже не хочу остаться один, – усмехнулся Сергей. – Будете решать по обстановке. Если что… и я не смогу, то не раздумывайте и уезжайте немедленно.

– Куда?

– Куда хотите!

– А дальше?

– Дальше я вам дал спецтелефон. Тревожную кнопку. Все. Я пошел!

Он, как и вчера, сунул пистолет за ремень сзади и неторопливо двинулся к воротам.

Мышкин перевел дух, выжал сцепление и включил вторую скорость. Нащупал ногой педаль газа и стал ждать.

30. Летающий рояль и смертельный лексус. Клюкин

С минуту Мышкин прислушивался к тихому шелестению мотора. Потом включил реверс и отъехал от ворот на несколько метров. Теперь между ним и дачей оказались пять вековых сосен.

Едва он перевел рычаг скоростей в нейтральное положение, как услышал негромкий хлопок: явно лопнул автомобильный баллон за дачным забором, во дворе. И тотчас же неторопливо, даже торжественно взмыла вверх облезлая коричневая крыша дома, словно шляпа гигантского гриба. Ее вытолкнул огненный шар, обведенный белой дрожащей аурой. Через секунду шар лопнул, взорвавшаяся плазма хлынула во все стороны, увлекая и разбрасывая кирпичи, обломки крыши, мебели, посуду. Мышкин ошарашено, с отвисшей челюстью, смотрел, как в воздухе плывет, будто в замедленном фильме, черный сверкающий флигель рояля.

Взрывная волна повалила забор сразу во все стороны, словно он был составлен из игральных карт. Ударила в борт БМВ и сдвинула машину с места. Долетающие обломки с треском разбивались о мощные сосновые стволы, застревали в ветвях.

По двору дачи бежал Сергей с пистолетом в руке. Лицо в черных полосах копоти – точно маскировочная окраска диверсанта. Мышкин торопливо открыл правую дверь, потом включил вторую передачу, выжал сцепление и несколько раз попробовал газ до отказа. И как только Сергей вскочил в машину и упал на сиденье, Мышкин рванул с места – даже радиатор БМВ слегка приподнялся перед прыжком.

– К вокзалу! – крикнул Сергей. – Если нас еще не обложили, как волков флажками!..

Он поднял тонированное стекло, включил лазерный прицел пистолета и, прищурив глаза, фиксировал пространство вокруг.

Когда Мышкин вылетел на Морскую улицу, Сергей нервно засмеялся:

– Покойному хозяину дачи до конца жизни буду свечки в церкви ставить: будто для меня специально построил летний гальюн во дворе. Кирпичный… Хороший кирпич, еще советский.

– Там еще был кто-нибудь? – торопливо спросил Мышкин, выворачивая к железнодорожному переезду.

– Старушка еще вчера уехала в город, а шеф все там же. Никого, слава Богу…

Он перевел дух.

– Представляешь, решил сначала освободить мочевой пузырь, дернул дверь в хату. Заперто, а ключи здесь, в машине. Хорошо, в углу двора – летний сортир. Только вошел – тут и салют!.. Спасибо, старик, что нервов у тебя хватило, что не дал деру с перепугу. А главное, машину переставил грамотно. Сообразил же! Не каждый профессиональный диверс догадается и тачку прикрыть на всякий случай.

– Ничего я не соображал. Само вышло, бессознательно. Вернее, подсознательно.

Сергей с уважением глянул на Мышкина.

– Прижмись к тротуару и пусти меня на рабочее место. Секи оперативное пространство.

Шлагбаум у переезда оказался закрыт, перед ним выстроилась очередь из десятка автомобилей.

– Жаль, дача пропала, – сказал Мышкин. – Туманов говорил, отдал за нее все до последней копейки.

– Застрахована, – бросил Сергей, всматриваясь в зеркало заднего вида. – У нас, кстати, появилась компания. Чтоб скучно не было. Наверняка исполнители, с дистанционника взрывали. И, догадываюсь, очень недовольны своей работой.

– Где? – невольно съежившись, спросил Мышкин.

– Не оборачивайся. Глянь в свое зеркало и увидишь замечательную машину, мечту моей юности – немецкий джип, названный прелестным женским именем Мерседе́с Бенц.

– Мерсе́дес Еллинек… – машинально поправил Мышкин.

– Не понял.

– Ее фамилия – Еллинек, а не Бенц. Дочь одного немецкого мужика, автолюбителя. На его деньги другие немецкие мужики, Даймлер и Майбах, построили первую машину марки мерседес. Бенц добавился потом.

– Вот оно как! Очень интересно…

Увидев сзади черный брабус, Мышкин пробормотал:

– Машина, похоже, знакомая.

В джипе опустилось правое окно, выглянул пассажир – на пару секунд, однако, Мышкин узнал его немедленно. Именно он на площади Балтийского вокзала промахнулся бейсбольной битой по Мышкину и снес полчерепа своему напарнику.

– Одного точно знаю! Рядом с водителем. На днях пытался проломить мне башку американской дубиной для игры в лапту.

– Неужели тот? Ты, старина, у нас, в нашем кругу, уже в легенду вошел! – уважительно отозвался Сергей. – Стало быть, у твоего крестника сегодня двойное огорчение. И тебя битой не достал, и я в туалет пошел не туда. Теперь он должен погасить нас обоих. Иначе самого погасят. Надо поскорее выбираться.

– Как? Куда?..

– Тебе, друг мой Дима… Извините: совсем обнаглел с перепугу, – спохватился Сергей. – Вам, Дмитрий Евграфович, надо…

– Сережа! – перебил Мышкин. – Если ты теперь, после всего, еще раз скажешь мне «вы», буду считать, что ты на меня в смертельной обиде.

– Согласен! – засмеялся Сергей. – Пристегиваемся. И по моей команде… скажем, «фас!» толкаем, сколько сил, корпусом в спинку кресла. В пределах разумного, конечно.

– Взлететь собрался?

– Именно.

Перед ними прогрохотала электричка в сторону Выборга. Но шлагбаум не поднимался, заградительные стальные боны не сдвинулись.

– Еще поезд! – сказал Мышкин. – В город.

Сергей медленно подъехал к шлагбауму и, дождавшись, когда локомотив окажется в трех метрах от переезда, резко нажал на дроссель. Машина рванулась, шлагбаум с треском разлетелся на куски.

– Фас!

Он рванул руль на себя, Мышкин ударился о спинку сиденья. Всего на несколько микронов, может, и меньше, приподнялся передний мост. Но и этого хватило, чтобы БМВ перепрыгнул стальные боны.

– Фас! – еще раз крикнул Сергей.

Вторые боны остались позади.

БМВ свернул влево, и под прикрытием электрички они добрались до Репина.

Сергей остановился на торговой площади. Ни одной машины сзади, лишь неторопливо ползла по шоссе одинокая корейская микролитражка ядовито-лимонного цвета.

– Я схожу за сигаретами? – спросил Мышкин.

Чуть помедлив, Сергей кивнул.

– Только, если очередь, сразу назад. Я прикроюсь за магазином. И купи воды какой-нибудь морду смыть.

Магазин был совсем пустой. С пачкой сигарет в одной руке и пятилитровой бутылью воды в другой Мышкин обошел магазин. Сергей ждал в метрах пяти. Свою дверь оставил открытой.

Подойдя, Мышкин удивился: Сергей спал, опустив голову на рулевое колесо. «Да что же он, в самом деле! В такой момент…» – удивился Дмитрий Евграфович.

Он слегка тряхнул Сергея за плечо.

– Все, едем.

Сергей медленно повалился набок. На лбу у него, между бровей, Мышкин увидел небольшую темно-красную точку. От нее тянулся вниз такой же ручеек и медленными каплями срывался на пол.

Затаив дыхание, Мышкин медленно осмотрелся. Никого. Только неторопливо выехала на шоссе лимонная «кореянка». Пусто и тихо со стороны леса – он начинался в нескольких десятках метров.

Медленно поставил Мышкин бутыль на землю и еще медленнее, словно поплыл под водой, двинулся к лесу. И лишь когда до сосен оставалось несколько шагов, не выдержал и побежал.

Ворвавшись в лес, он едва не сбил двух рыжих белок: они выискивали у тропинки орехи, которые для них оставляют прохожие. Белки возмущенно затрещали Мышкину вслед, пока он не скрылся в сосняке.

Мышкин не знал, сколько он, оглушенный, бродил по лесу. Остановился, лишь когда обнаружил, что вокруг резко потемнело.

Он поискал глазами солнце. Но все небо над ним оказалось в темно-синих грозовых тучах.

Мышкин сел под густой старой елью. «Куда же я забрался? Куда дальше? Этак можно плутать в лесу до голодной смерти…».

Издалека донесся легкий рокот. Электричка. Мышкин вскочил и решительно двинулся на звук. Скоро лес поредел, запахло сыростью и креозотом, и внезапно он вышел из леса. Перед ним была платформа «Солнечное».
Он решил вернуться в Комарово. Редкий человек станет искать убежище там, где он едва не погиб. Да и машина там же, в Комарове. Обычно Мышкин ставил свою волгу под крышу – в пустой сарай к приятелю, через две улицы.
За триста метров до покосившегося старого дома на окраине дачного поселка, где он снимал комнатушку с верандой, Мышкин загнал машину в боковую аллею, за которой начинался сосновый мачтовый бор.

Был всего двенадцатый час ночи, но темнота сгустилась, как в сентябре. Мышкин долго смотрел на небо, оно было сине-черным, без просвета, низкие облака, казалось, задевают верхушки сосен. Духота, словно желатин, растеклась повсюду, липко охватывая тело, одежду, автомобиль, деревья. В атмосфере накапливались электрические ионы – Дмитрий Евграфович кожей чувствовал их легкое покалывание. «Нет, сегодня ничего не произойдет, – подумал Мышкин. – После такой жары дождь собирается недели две».

Через час он решил, что пора. Умыться, поесть, что там у него из консервов?.. Тогда и в голову придет что-нибудь полезное.

Лесом он подобрался к даче, зашел сбоку и забрался в густой лещинник в нескольких метрах от веранды. Выщипал несколько листьев на уровне глаз, получилось наблюдательное окошко.

Так просидел минут сорок, наблюдая за домом, пока не затекли мышцы. «Хватит! – решил он. – Теряю время. Сижу, как пень, а исполнители наверняка шарят вокруг. Непременно нагрянут, когда поймут, что я вернулся… И поесть не дадут!»

Он встал, поправил брюки. Но едва сделал шаг, как открылась дверь веранды и на двор вышли двое полицейских с автоматами. Осмотревшись, уселись на траву в нескольких метрах от Мышкина. Он, затаив дыхание, осторожно сел на место.

– Глянь-ка, Витюха, – сказал один. – Даже трава горячая. Когда кончится это пекло? Хорошо хоть здесь приказали залечь, а не в городе.

Мышкин изо всех сил сжал челюсти и остановил ненадолго дыхание. Он узнал знакомый бас. Это был сержант Бандера. Оба сидели спиной к нему, но он разглядел их погоны: да, здоровенный – сержант, второй помельче – старшина.

– Может, и прольет сегодня, – с надеждой отозвался Витюха. – Никаких сил… А у тебя, Костя, дача есть?

– Нет! – весело ответил Бандера. – Но скоро будет. Зря, что ль уродуемся? Правда, я бы за очкастого побольше запросил – верткий оказался, пять штук зеленых маловато… Да и не придет он сюда. Его ж совсем недалеко сегодня чуть не взорвали. Дружка его в Репине мочканули. Дураком надо быть, чтоб полезть прямо в капкан. Зря время теряем.

– А Генка-то наш никак свою халупу не достроит. Здесь, недалеко, – мечтательно сказал старшина.

– Денег не хватило? – лениво поинтересовался сержант.

– Соображения! Соображения ему не хватило! – то ли удивился, то ли возмутился Витюха. – Камин ему мраморный подавай. Кирпичный уже западло. Мрамор из самой Италии везут, все никак не привезут.

– Это нам с тобой кирпичный, а Генка уже всё – не нашего полета. Из младшего лейтенанта в капитаны за полтора года не каждый прыгнет.

– Место хлебное схватил раньше других, вот и прыгнул. И где он сейчас? Нас заткнул сюда очкастого ловить, а сам сидит в кафешке у Абовяна, пиво пьет, – возмутился старшина.

– Не просто сидит! – неожиданно сурово поправил Бандера. – Задача перед ним труднее нашей. Принципиальная. На принцип пошел Генка. Понял-нет?

– А, так он все ж таки поспорил с тобой? – хохотнул старшина. – Ну, заводной мужик! Я бы на его месте не подписался.

– Каждый пусть на своем месте! – огрызнулся Бандера. – У тебя там есть что?

Витюха молча снял автомат, положил на землю. Из кармана достал плоскую металлическую фляжку. Отвинтил крышку, поднес к губам. Но фляжку вырвал у него Бандера.

– Субординация! – гаркнул сержант. Послышалось громкое бульканье.

– Субординация… – плаксиво повторил старшина. – Я старше тебя в звании, между прочим.

– Это все… – ответил Бандера, вытираясь рукавом. – Это, как говорит наш Гена, – нелепые формальности. Что погоны? Реальный авторитет – вся субординация. Откуда отрава? – недовольно спросил он, возвращая фляжку. – Клопомор!

Старшина потряс ею – на звук осталось меньше половины.

– Отрава… – обиделся старшина Витюха. – Бержерак, настоящий французский! А ты: «Клопомор, клопомор…»

– Не врешь?

– Падло буду!

– Ну-ка, еще раз проверю! – Бандера опять вырвал фляжку у старшего по званию и снова приложился. – Не, – сказал он, возвращая, – на этот раз вроде получше.

Витюха растерянно тряс пустой фляжкой.

– Ну, ты даешь, брателло! – огорчился он. – Тормоза у тебя вообще есть какие?

– Ладно, на обратном пути возьмем на вокзале, – успокоил его Бандера. – Там ларь подпольный, круглосуточный.

Они оба закурили.

– Так чего тогда, Костян, здесь торчать? Смотри, дождь влупит.

– В хате спрячемся.

– Думаешь, придет?

Бандера ответил не сразу, вероятно, делал вид, что думает.

– Не придет, зараза! – наконец согласился он.

– Тогда чего? Генки боишься?

– Так Шарыга приказал… – лениво ответил Бандера. – Психология хитрого преступника. Поня́л? Не по стандарту себя ведет очкастый хрен.

– Шарыга… – сбавил тон старшина. – Он знает. Юрист все ж таки, на такой должности…

– Да какой он юрист! – расхохотался сержант Бандера. – У Шарыги папаша – крупный авторитет, вор в законе. Он и в Кремль Шарыгу затолкнул, если бы захотел. Да только Шарыга на игле, уже давно. Выше начальника райотдела ему не светит. Если не перестанет ширяться.

– Шарыга не колется. Нюхач он. Порошок нюхает.

– А ты откуда знаешь? – удивился Бандера.

– Все знают, – коротко ответил старшина.

– Очкастый Шарыгу сразу вычислил. И даже попросился в коридор, чтоб Шарыга нюхнул и добрее стал. Я чуть со смеху не помер. А Гена огорчился – нельзя, мол, так открыто. А чего нельзя? Пока папаша в авторитете, все можно. Ему можно, – уточнил сержант. – Не нам с тобой.

Витюха снова вытащил флягу, зачем-то встряхнул ее.

– Да-а-а, – протянул он. – Умеют же люди устраиваться! Нам с тобой ничего не светит. Не успели мы с тобой. Все занято.

– Верно говоришь, – с сожалением согласился сержант. – Перспективы не очень. Раньше хоть братки отстреливали ментов побольше, да чеченская. Места освобождались быстро. Теперь ловить что трудно. Разве по своей инициативе. И то – что ловить, когда такая конкуренция! Вот мне, например, у меня дочка замуж выходит. «Что подарить? – спрашиваю. Она: «Мне лексус, Саше – хаммер». Ну, хаммер я ей нашел. Лох один задавил дочку прокурора, я его и сцапал. Он даже без намеков тачку отдал, усёк, лучше без хаммера на свободе, чем на зоне… опять же без хаммера. А с лексусом просто беда. Присмотрел тут один, хвать! А на нем дружок Путина ездит. Выискал другой – там сын губернаторши. За третьим пошел! Опять неудача – нарвался на племянника Кости Могилы.

– Это который все кладбища в городе захапал?

– Да, можно сказать, приватизировал. Короче, все в управлении смеются, а Геша не смеется, ему меня жалко, он и говорит: «Хочешь на спор? За ящик коньяка уже сегодня вечером получишь свой лексус!» Ударили по рукам – что мне терять? Коньяк все равно у твоего Абовяна возьму.

Вздохнув и сочувственно покачав головой, Витюха посмотрел на небо, принюхался.

– Гад буду, дождем пахнет.

Бандера тоже несколько раз втянул носом воздух.

– На понт берешь. Ничем не пахнет. Даже елкой.

– Это тебе после бержерака ничего не пахнет, – мстительно пояснил Витюха. – А у меня с детства нюх собачий… Думаешь, Шарыга будет гавкать, если мы уйдем? – озабоченно спросил он. – Вопить, наверное, будет, что психологию испортили…

– Не в Шарыге дело. Я бы давно ушел, но психологию очкастому придумал полкаш один, гэбэшник, он у нас смотрящий по ментам. Шутить не любит. А ваще… – сладко потянулся Бандера. – Не придет, и хрен с ним. У нас другое, еще важнее, чем взять очкастого.

И он зевнул так звучно, что даже у Мышкина свело скулы.

– Ну? – спросил старшина. – Чего тогда темнишь? Мы ж вроде напарники. От гэбэшника дело?

– От него. Подготовить место действия. Для прокуратуры.

– Чё сразу не сказал? – обиделся старшина Витюха.

– А зачем? Говори не говори – все равно приказ выполнять.

Они замолчали.

– Что-то не едет наш Гена, – минут через пять заговорил старшина. – А понтов сколько! «Сегодня вечером, лексус за бутылку!»

– За ящик, – поправил Бандера.

– Все равно. Кто тебе за ящик тачку отдаст? Консервную банку никто не даст.

Неторопливо Бандера звучно выбил одну ноздрю, потом вторую, но прежде чем он открыл рот, старшина махнул на него рукой:

– Тихо! Заглохни, Костян! Едет.

Бандера приложил ладонь к уху.

– Чевой-то я не врубаюсь… – признался он.

– Гешин УАЗ я за тысячу километров различаю. Я сам же и ремонтировал ему мотор, когда еще в гараже работал. Тихо! – снова прикрикнул он. – Еще один мотор, дорогая тачка, позади идет.

– Ну! – вскочил Бандера. – Ну! Кого ж он тащит?

– Иномарка – точно, – заявил Витюха.

В свою амбразуру Мышкин увидел, как на дорожку упали лучи фар, появился УАЗ с мигалкой на крыше и затормозил у самого крыльца. Сзади мягко остановился серебристый лексус.

Бандера подскочил к лексусу, наклонился, разглядывая водителя.

– Выходи! – торопливо приказал он и повел стволом автомата. – Сюда, к дому.

Из лексуса выбрался парень лет тридцати, в шортах, белой майке. Он дрожал всем телом – так крупно, что Мышкину показалось, будто он слышит, как у парня стучат суставы позвоночника.

Открылась дверь УАЗа, со ступеньки аккуратно сошел капитан полиции. «Денежкин! Он, скотина. Геша, значит. Ну да, как он представился, когда меня хватал? Геннадий Степанович. Он».

– А теперь, – приветливо и даже радостно сказал Денежкин. – Приступим к тщательной проверке документов.

– Но… – у водителя теперь и зубы застучали, как на морозе. – Вы все только что проверили. И сказали, с документами все в полном порядке.

– Увы, я ошибся, – мягким интеллигентным тоном возразил Денежкин. – Помилуйте, никогда не бывает, чтоб все было в полном порядке. Обязательно найдется что-нибудь. Так уж устроен мир, – философски констатировал полицейский и печально вздохнул.

И обернулся к Бандере:

– Ну, Костян? Годится телега?

– Что надо! – расплылся в улыбке Бандера.

– Завтра чтоб коньяк был у меня! И не паленка, а настоящий! – и водителю: – Капот!

Тот растерянно переводил взгляд с капитана на сержанта и обратно.

– Помер прежде времени, что ль! – гаркнул Бандера. – Кто разрешил помереть? Открывай капот, полудурок!

Парень торопливо открыл дверь, нырнул под рулевую колонку и набрал код замка. Капот мягко поднялся.

– Так-так-так, – промурлыкал капитан. – Посвети мне, Костян! Знаешь, сколько в день угоняют таких тачек? – и сам ответил: – Под тридцать штук. Одной больше, одной меньше – все равно…

Он долго сравнивал номер двигателя с техталоном. Выпрямился, тяжело вздохнул и развел руками:

– Машина в угоне, – огорченно сообщил капитан Денежкин.

– К-к-как?! – задохнулся парень. – Это я… Моя машина! Лично покупал! И документы есть… у вас они!

– В угоне! – заорал Бандера и ткнул автоматом парня в живот. Тот взвыл и скрючился.

– Ре… ребята… – с трудом полепетал он. – Вы… я… понял – я нарушил!.. Сейчас я штраф – да!.. Штраф, вот двести!.. – словно обрадовался он и полез в карман, но никак не мог попасть трясущейся рукой.

– Ничего ты не нарушил, – спокойно сообщил капитан Денежкин. – Отойди от аппарата. От машины отойди! В сторону. Еще на пару шагов. Еще пару. Так, хорош. Это чтоб не смывать кровищу после тебя, – охотно пояснил он. – Ты бы тоже не захотел, думаю. Так что пойми меня правильно.

Бандера дал короткую очередь, и голова парня раскололась, как яйцо. Не сгибаясь, он упал плашмя, как падает доска. Коротко передернул ногами, затих и застыл.

– Так-то лучше, – удовлетворенно заметил Денежкин. – А то заладил: моя, да моя, сам купил… Теперь не твоя.

Из машины неожиданно донесся истошный вопль. Хлопнула дверь, выскочила молодая женщина с короткими белыми волосами. Она бросилась к трупу, споткнулась и упала около него на колени.

– Что?! Что?! Что?! – кричала она. – Что?!

Два одиночных выстрела сделал старшина, крик оборвался, перешел в тихий болезненный стон, потом в хрип. Витюха выстрелил еще раз, она беззвучно свалилась на тело мужа.

– Ну что, Костяра Бандера? – Денежкин похлопал по капоту. – Забираешь? – и разрешил с улыбкой. – Забирай!

Бандера, коротко повизгивая от восторга, подошел к машине, открыл дверь, но тут же захлопнул ее и резко отступил.

– Там… еще кто-то, – растерялся он.

– Еще? – удивился капитан, открывая заднюю дверь. – Точно – моя вина, недоглядел.

Он вытащил за руку девочку лет десяти. Она рыдала и одновременно пыталась подавить рыдания, искривив губы и прижимая к ним ладошку. И вдруг схватила Денежкина за руку.

– Дяденька!.. Дяденька, дорогой, хороший!.. Не убивайте меня!.. Пожалуйста!.. Я очень вас прошу – не надо! Я теперь всегда буду послушной! И кашу манную буду кушать, и молоко с пенками!.. Телевизор не буду включать без разрешения!..

Денежкин присел около нее на корточки и переспросил недоверчиво:

– Не будешь телевизор включать? Точно? Не обманешь?

– Не буду!.. – со детской убедительностью заверила девочка.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал Денежкин. – Как тебя зовут?

– То… Тося…

– Антонина, значит. Хорошее имя? – спросил он, оборачиваясь к своим.

– Хорошее, – хором подтвердили Бандера и Витюха.

– И ты хочешь жить, – в раздумье произнес Денежкин. – Так?

– Очень хочу! – кивнула девочка и всхлипнула.

– Но ведь родителей у тебя теперь нет, – огорченно сказал капитан. – Как же ты будешь жить без них?

Она подумала и просветлела – нашла выход.

– У меня еще бабушка есть. И кот Михайлик.

– Михайлик… Надо же так назвать кота! – удивился капитан. – А собачки у тебя нет?

– Собачки нет…

– Так-так… Видишь ли, Тося, я знаю: ты хорошая девочка. И меня тебя очень жалко. Не такой уж я злой дядька.

– Вы добрый! – с надеждой воскликнула Тося.

– Не всегда, – скромно возразил Денежкин. – И я с удовольствием исполнил бы твою маленькую просьбу. Отпустил тебя прямо сейчас. Иди, куда хочешь. Но не могу, извини.

– Почему? – прошептала девочка.

– Потому что ты нас видела, Тося, – ласково пояснил капитан. – И обязательно выдашь.

– Нет! – снова заплакала девочка. – Никогда не выдам! Я скажу, что никогда вас не видела!

– Ну вот, – с упреком покачал головой Денежкин. – Все-таки скажешь… Нет, Тося, не могу. И не проси. Рад бы, но не получается.

– Дяденька! Хороший! Добрый! Не надо, не надо!.. Подождите, я вам стихотворение прочитаю!.. Про зайчика!

– Про зайчика? – словно заколебался Денежкин.

– Взятку предлагает, – мрачно предостерег Бандера.

– Точно! – спохватился капитан. – Нет, мы люди честные, неподкупные.

– Дяденька! Дя…

Сухо треснул одиночный выстрел. Мышкин изо всех сил впился зубами в кулак, чувствуя во рту соленую кровь.

– Так я беру? – спросил Бандера, заглядывая капитану под козырек его гигантской форменной фураги.

– Бери, бери!.. – ворчливо, но по-доброму, разрешил Денежкин.

– Ах ты, моя япошечка! – Бандера поцеловал машину в лобовое стекло.

– Номера сними! – приказал капитан.

Мигом сержант Бандера отвинтил передние и задние номера.

– Куда их?

– Здесь и оставь. Теперь наш очкастый дачник пусть расскажет прокурору, откуда у него здесь три холодных и куда он девал дорогую японо-американскую машину марки «лексус», от которой свинтил номера, чтоб не попасть сразу в руки правоохранителей. Таких, например, как наш сержант Бандера.

Бандера только хрюкнул, улыбаясь во весь рот: опьянел от счастья.

– Япошку я себе оставлю, – решительно заявил сержант. – Пусть они на хаммере катаются. А то что: я – старайся, задницу рви, с лохами разбирайся, а все пирожки им! Харя не треснет?

– Абсолютно справедливо! И логично, – одобрил капитан. – Умеешь ты, Бандера, логично мыслить! Продолжай в том же духе, и быть тебе министром внутренних дел. Или, на худой конец, заместителем.

– Не, – возразил Бандера. – Я лучше скромно – в депутаты.

– Да кто тебя выберет? – фыркнул Витюха.

– Выберут! – убежденно возразил сержант. – Народ у нас любит бывших ментов. Путю почему выбрали? Думали – гэбэшник, офицер, значит, человек государственный, все знает, и видит и порядок наведет. А я чем хуже?
– Ничем, – согласился Денежкин. – Ничем наш Бандера не хуже. А может, и лучше.
Еще с час Мышкин оставался в лещиннике, совершенно окаменевший. И когда почувствовал, что за грудиной у него появился кусок льда, встал и спокойно, равнодушно, не глядя по сторонам, двинулся к дому. Бесстрастно глянул на убитых, подобрал номера от лексуса, потом швырнул их на землю. Поднял, тщательно вытер рукавом и снова бросил. Постоял, разглядывая трупы, и пошел к своей машине.

Посидел за рулем, осмотрел укушенную руку – кровь остановилась сама. Завел двигатель, и, не включая свет, неторопливо, со скоростью пешехода, выбрался на Средне-Выборгское шоссе.

Он стал на обочине. Что-то с ним случилось. Что-то внутри сдвинулось. Так он сидел, пока не понял: он только что потерял чувство страха. Ничего хорошего.

Прямо над его головой, неожиданно зашипев, взорвалась гигантская магниевая лампа-вспышка, залив все вокруг едким белым светом. Тотчас же кто-то одним махом разодрал в воздухе кусок брезента. Затем робко прошелестело по крыше машины, мелко застрекотали капли, помутнело лобовое стекло, и внезапно на землю обрушился водопад – где-то наверху прорвало гигантскую плотину.

Молнии сверкали почти без перерыва, разряды гремели то вдали, то совсем рядом. Порой от близкого грохота позванивала крыша старенькой волги.

В нескольких метрах от Мышкина в асфальт воткнулось длинное бело-голубое корневище. Шоссе треснуло поперек, поднялся белесый столб дыма, но был сразу растоптан водопадом. Ехать нельзя. Свет фар не пробивал водяную стену.

Вздремнуть? Самое время – всё в мире сейчас притаилось и переживает грозу. Кто под таким ливнем будет гоняться за Мышкиным? Пренебрегать подарком судьбы опасно.

Едва он устроился в кресле поудобнее, как в машине раздалась трель соловья. «Уже слуховые глюки, в башке звенит… Откуда соловей в такую бурю!» Однако звенело не в голове, а из кармана: там заливался мобильник.

На дисплее появилась его собственная фотография и его же номер телефона. «Что за черт! – опешил Мышкин. – Не могу же я сам себе звонить!..» Но тут же сообразил: у него звонит телефон Клюкина. А вызов пришел с его собственной, паленой, трубки, которую Мышкин выбросил в метро.

Телефон пел, выдавая коленца, минут пять. Поколебавшись, Мышкин включил связь.

– Дима! – голос Клюкина. – Это я, слышишь меня? Или гроза не дает? Есть связь или нет? Ответь, если слышишь.

– Да, Толя, слышу тебя… Правда, плохо, – устало отозвался Мышкин. – Ты откуда?
– Да вот, заскочил в контору – кошелек забыл в морге. Вдруг из твоего стола слышу звонок. Открываю ящик – твоя мобила. Лежит, верещит. А ты думал, сперли.

– Сначала думал, а потом нет, – ответил Мышкин. – А кто мне звонил?

– Не знаю, я не стал отвечать. Значит, моя труба не нужна больше?

– Не нужна. Куда подвезти?

– Ты не в городе, наверное.

– Скоро буду в городе.

– Когда?

– Еще не определился. Может, завтра. Заеду на работу и отдам. Хотя могу и пораньше. Если надо.

– Как сможешь, мне все равно. Я пока твоим попользуюсь. Можно?

– Конечно, Толя, что за вопрос!

– Тогда будь бесконечно здоров.

– Очень постараюсь. Твое пожелание, как никогда, вовремя.

И отключив связь, Мышкин, наконец, сообразил, что надо сделать немедленно: забрать из клиники компакт-диск с архивом Фонда и отчетом Кокшанского.

Снова звонок. Опять Клюкин! Неймется же ему.

– Вот еще, Дима… – тихо и будто нерешительно начал Клюкин. – Ты радио слушал сегодня? Или, может, телевизор включал?

– С какой стати? Я вообще не слушаю радио и зомбоящик не смотрю уже десять лет.

– Значит, ты ничего не знаешь…

– Что еще я должен знать?

– Понимаешь, Карташихин Иван Антонович… Зачехлился. Погиб сегодня утром.

Мышкин молчал, отметив машинально, что новость, которая еще вчера оказалась бы ударом, оставила его холодным и равнодушным.

– Дима! Полиграфыч! Ты слышал, что я тебе сказал?

– Как это случилось?

– Грузовик его задавил. На выезде из города, за Пулковской обсерваторией. Как он там оказался?

– Водителя задержали?

– Нет. Скрылся. У Антоныча полчерепа – как фрезой.

Мышкин вздохнул.

– Всё у тебя? – с невыносимым равнодушием спросил он.

– Нет, Дима, не всё, – растерянно сказал Клюкин, удивленный бесчувствием Мышкина. – Вечером я звонил Глотову в городское бюро. Он вскрывал Карташихина. Говорит, Антоныч попал под машину уже мертвым.

– Мертвым, – холодно отметил Мышкин.

– И это еще не все! Из морга судмедэкспертизы исчезли трупы его дочери и Сереги Ладочникова.

– Не везет. Глотову не везет, я имею в виду.

– Да, сначала труп этой девушки, Марины. Теперь два сразу пропали. И никто не ищет. Что это такое, Дима? Что происходит? Что это за жизнь?!

– Самая обычная, – равнодушно ответил Мышкин. – Зато у нас теперь есть нечто большее – права человека. Выше головы. Некуда складывать.

– И у Сереги с женой беременной, и у Антоныча тоже? – с горечью воскликнул Клюкин.

– У Сереги с женой и у Антоныча этих прав теперь больше, чем у Путина с Медведевым и с Авраамом Линкольном вместе взятыми. Извини, Толя, мне пора. Всё? Тогда я пошел.

31. Последний подвиг Клюкина

Через полчаса водопад затих, все вокруг накрыла тонкая дождевая сетка, и Мышкин неторопливо двинулся в город. Проехал благополучно три поста ДПС, миновал двух гаишников, в одиночку собирающих взятки в центре города. Оставил машину на узкой Весельной улице и, так же не спеша, даже с ленцой зашагал к клинике.

Улицы были безлюдны, а в клинике стояла мертвая тишина. И Мышкину показалось, что во всей Вселенной остался только он и тот из небесного ведомства, кто отвечает за дожди на Земле.

Он остановился перед дверью. Из замочной скважины торчал ключ на связке. Связка клюкинская. Не запер дверь? Или сам еще здесь? На часах – половина десятого.

Мышкин положил в карман связку и толкнул тяжелую дверь.

В отделении горели все лампы, даже бестеневые над секционными столами. И свет, поганец, не выключил. Устроил иллюминацию. По какому поводу? Можно и без повода, если налакаться неразбавленного до поросячьего визга. Но у Клюкина нет ключей от фляги. Или уже появились?

Мышкин спустился в морг. Так и есть. Тут он. Не запылился.

Клюкин спал на своем рабочем месте – на стальном секционном столе. Глаза закрыты, лицо спокойное, безмятежное, как у ребенка.

Но уже от порога, Мышкин понял, что Клюкин не спит. Вблизи увидел, что из угла рта у него стекла тонкая струйка крови и засохла в бороде.

Мышкин расстегнул верхние пуговицы его рубашки с короткими рукавами и погончиками. На яремной вене он увидел, что ждал, – след шприца. Свежий, через крохотное отверстие просочилась капелька лимфы и еще не свернулась.

Понимая, что надо спешить, Дмитрий Евграфович тем не менее, неторопливо прошагал в холодильник. В шестнадцатой секции вытащил из-под покойника упаковку с компакт-диском. Принес свое вольтеровское кресло и сел рядом с Клюкиным.

– Извини, Толя, – тихо, с горечью заговорил он. – Во всем я виноват. Все из-за меня. Но, клянусь, прямой вины моей нет. Просто шальная пуля залетела в тыловую траншею…

Он помолчал. Мышкин был уверен, что Клюкин слышит его, хотя и не так, как слышал бы живым. Головной мозг умирает не сразу весь, многие функции, хоть и слабые, могут сохраняться несколько дней.

– Толя, – снова обратился он к мертвецу. – Прошу тебя, во-первых, простить меня. И, во-вторых, выручить. В последний раз – следующего не будет, даже если захочется. Потом ты уже ничего не сможешь. Обратного хода у тебя нет. А у меня он еще есть. И тоже последний. Ты можешь спасти хотя бы меня, раз уж сам не спасся…

– Помнишь, Толя, ты говорил, что никогда не ходил к стоматологу? Я тоже никогда не ходил. И никто нигде не найдет рентгеноскопии нашего стоматологического статуса. Вот что связывает нас с тобой сейчас и свяжет еще крепче. И навсегда.

Ему показалось, будто в воздухе что-то шевельнулось. Но, быть может, и не шевельнулось. Однако что-то произошло определенно.

– Спасибо, Толя: я понял тебя. Почему-то я знаю, что мы с тобой встретимся. Правда, неизвестно, когда и при каких обстоятельствах. То есть, это мне еще не известно, а ты наверняка уже все выяснил. Еще раз прости, и я начинаю…

Однако он продолжал сидеть: что-то мешало. Внезапно вскочил в ужасе.

– Стоп! Отбой! Ведь ты, может быть, еще живой! Живой! Что ж это я… так поздно сообразил. Но все же сообразил! Слава Богу, вовремя. Или это ты мне подал сигнал?

Он взял Клюкина за кисть правой руки. Пульса нет, конечно. Рука натурально безжизненная, холодная, уже коченеет. Однако окоченение после огурца зомби – нормально. «Кошмар! Еще немного – и никогда не исправить», – перевел дух Мышкин.

Он приподнял труп. Клюкин оказался легким, как ребенок. Неожиданно его голова отвисла, как у тряпичной куклы, и повернулась лицом к спине.

Мышкин осторожно положил Клюкина на место и ощупал шею. Пальцы сразу наткнулись на острый обломок позвонка.

Из кладовой Мышкин принес черный полиэтиленовый мешок и уложил в него Клюкина. Снял с вешалки все белые халаты, взвалил мешок на спину, запер дверь и неторопливо пошел к машине. Уложил Клюкина на пол – в темноте черный мешок не виден. Сверху бросил халаты. И сразу в машине расплылся удушливо-формалиновый запах морга.

Завел мотор, пристегнулся и двинулся туда, откуда приехал.

До поста ГИБДД в Ольгине оставалось с десяток метров. Мышкин съехал на обочину и аккуратно затормозил.

Гроза взяла свое, и остался только мелкий легкий дождь – мягко шелестел по крыше волги.

Черным зеркалом сверкал асфальт. На шоссе в обе стороны – никого. И ни огонька.

Мышкин достал из багажника пятилитровую алюминиевую канистру, оторвал рукав от халата, обильно смочил бензином. Открыл капот. В темноте хорошо виден выпускной коллектор, раскаленный докрасна. Затаив дыхание, чтобы не задеть опасные чугунные отводы, Мышкин затолкал рукав под воздухофильтр. Глянул под машину – на асфальте расплылось радужное пятно. Теперь можно и в гости.

Легкая алюминиевая будка ДПС на тонких опорах возвышалась над дорогой на уровне третьего этажа, не меньше. Прожектор выключен, но внутри она была залита мертво-голубым светом энергосберегающей лампы. Там мелькали и двигались тени.

Поднявшись по тонкой лестнице, Мышкин постучал в дверь. Никто не отозвался. Снова постучал и опять молчание. Он приложил ухо к двери и с ужасом расслышал стоны, хрипы и обрывки слов – там душили человека. «Бойся первой мысли!» – приказал себе Мышкин, но поздно: рука сама схватилась за ручку двери и резко ее распахнула.

В нос ударил запах гниющего линолеума, дешевой водки и вонючих, сигарет «Мальборо» российского производства.

В тумане он разглядел три фигуры. Расположением своим относительно друг друга они составляли трапецию. Верхнее основание трапеции изображала дорожная проститутка – толстая пьяная девка. Она продолжала стонать, хрипло и протяжно, изредка матерясь. Сторонами геометрической фигуры были два гаишника. Они оторопело таращили на Мышкина пьяные глаза.

– Еще и третий? – прохрипела девка. – Не договаривались! Я вам не резиновая!..

– Дверь! Дверь! – заорали гаишники оба сразу.

Мышкин отпрыгнул назад и захлопнул дверь. Он стоял на площадке, тяжело дышал и вытирал пот со лба.

Дверь приоткрылась, на ладонь, протиснулся боком младший сержант с гаишной бляхой.

– Чего хулиганишь, мужик? – угрожающе спросил он.

Но Мышкин никак не мог отдышаться.

– Обалдел, что ль? – сержант толкнул его в грудь к лестнице. – Или нанюхался?

Толкнул еще раз – на ступеньки. Но Мышкин успел вцепиться в тонкие перила лестницы и не скатился вниз.

– Что молчишь? – повысил голос сержант. – Хулиганишь на представителей при исполнении обязанностей, нарушитель! На зону захотел? Или на тот свет? Сейчас устроим, у нас быстро, – пообещал он, доставая из кобуры пистолет Макарова.

– Нет-нет! – затряс головой Мышкин. – Пожалуйста, я же постучал! Я к вам за помощью… Совсем не знаю, что делать. И кого спросить!.. Помогите! Пожалуйста…

– Ага! Ты решил, что тут тебе типа скорая помощь… Так? Признавайся! – рявкнул гаишник.

– Да-да! Именно так я и решил! – радостно признался Мышкин. – Только вы и можете оказать скорую помощь в моем положении.

Сержант озадаченно остановился. Видно, он ждал оправданий, а не признания вины. И спросил почти миролюбиво, засовывая макаров в кобуру:

– Ограбил типа кто? Где? Сколько взяли?

– Нет-нет! – снова затряс головой Мышкин. – Никто не грабил. И даже наоборот… – он полез во внутренний карман пиджака.

Сержант молниеносно выхватил свой пистолет:

– Руки! – гаркнул он. – Руки вгору!

Мышкин так же, молниеносно, поднял руки.

– А теперь медленно, по сантиметру в час, доставай свою пушку. Медленно, я сказал! Пукнуть не успеешь – развалю башку, как арбуз.

Стараясь не превысить предписанную скорость, Мышкин двумя пальцами вынул бумажник – кожаный, прекрасного темно-вишневого цвета.

Гаишник присмотрелся.

– Что там? Открывай лопатник! – приказал он. – Своими руками открывай! И опять – медленно.

Мышкин раскрыл бумажник, достал сто долларов и протянул гаишнику.

– Чтоб никто не мешал исполнению служебных обязанностей, – как можно мягче пояснил он. – И за скорую помощь. Мне нужен совет. Только совет. Или консультация.

Сержант взял купюру, потер ее между двумя пальцами.

– Настоящая, – поспешил заверить Мышкин. – Сам в банке получал.

– Ну, если сам… – проворчал гаишник. – Так чего тебе?

– Консультацию.

– Тут нас два консультанта.

– Понял! – осмелел Мышкин и достал такую же купюру.

– Тоже из банка?

– Из банка.

– И много у тебя таких? – прищурился сержант.

– Еще две.

– Потерять не боишься?

– Не боюсь! – убежденно заявил Мышкин. И многозначительно прибавил: – Жизнь дороже. Я же понимаю, куда пришел. Не в бандитскую малину.

Сержант смерил его взглядом и усмехнулся.

– Правильно просекаешь, мужик. Говори.

– У меня что-то с мотором. Вон моя машина. Посмотрите, пожалуйста. Может, что подскажете?

Из-за двери раздались два истошных вопля, слившиеся в один.

Другой гаишник крякнул в будке:

– Портки подтяни, шаболда! – и громче: – Что там у тебя, сержант?

– К тачке я пошел, вниз. Смотри на меня внимательно. Чуть что – стреляй, меня можешь не жалеть.

Мышкин сел в машину, отпер изнутри капот, но выйти сержант ему не дал.

– Сидеть! – неожиданно приказал он. В руке у него опять оказался пистолет. – Сидеть, я сказал!

– А… Что?..

– Руки на руль! – рявкнул гаишник. – И не шевелись. Иначе останешься с дырявой головой. На всю жизнь.

Он сунул голову в машину и принюхался. Потом снял пистолет с предохранителя и загнал патрон в ствол.

– Куда ж ты, мужик, жмура везешь? – деловито осведомился он. – Сам грохнул? Или заказал кто?

Такого Мышкин не предусмотрел. Все кончено.

– Оглох? – повысил голос сержант. – Показывай жмура!

– Н… не… нет никакого жмура. Вы пошутили, понимаю… – наконец выдавил он из себя, оттягивая страшную минуту.

– А вот этого – не надо! – посоветовал гаишник. – Сержант Вавилов знает, что говорит. Сержант Вавилов работал в крематории. И хорошо помнит, как пахнет настоящий жмур. Сержанта Вавилова на фу-фу не возьмешь. Открывай, сука! – заорал он и больно ткнул пистолетом Мышкина в висок.

Одеревенелой рукой Мышкин покорно дотянулся до ручки левой задней двери и попытался открыть. Дверь не подалась – была на предохранительной защелке.

– Ты что, падло, за дурака меня держишь?! – гаркнул сержант и еще раз ткнул стволом Мышкина в висок. – Багажник открывай! Живо!

Багажник открылся, внутри зажглась лампочка. Трупа сержант Вавилов не увидел. Только ящик с инструментами и два флакона автошампуня.

– Ага! Уже успел, значит! – зловеще произнес сержант. – Говори: куда жмура скинул? Ну? Куда сбросил труп, спрашиваю?!

И тут Мышкин широко и радостно улыбнулся.

– Товарищ сержант! Так это же я и есть покойник! От меня трупом пахнет! Это я!

– Чи-и-во-о? – тонким голосом протянул сержант. – Кого дуришь, дурило?

– Честно, товарищ сержант! Я же в морге работаю. В день по десять трупов вскрываю, вот и весь пропах. Так сказать, производственный запах. Вот везу спецуху на дачу – постирать, а то жена уже домой пускать перестала.

– В каком морге?

– В Успенской клинике. Да вот мое удостоверение! – и он протянул сержанту служебный пропуск.

Тот включил фонарик, долго изучал документ, несколько раз сравнил фотографию с лицом Мышкина, ослепляя его до боли.

– Клиника, значит… – недовольно пробормотал гаишник и нехотя вернул пропуск. – Что сразу не сказал?

– Так я и сказал, – совсем повеселел Мышкин. – Как спросили – так сразу и сказал.

– Открывай капот… Что там у тебя?

– Еще в городе запахло бензином. И все сильнее и сильнее пахнет, – озабоченно сообщил Дмитрий Евграфович. – Боюсь загореться. Или ничего – можно ехать?

Из-под открывшегося капота поднялись испарения свежего бензина. Сержант Вавилов потрогал воздухофильтр, ощупал карбюратор, вытащил руку и понюхал ее.

– Ничего страшного, – заявил он, вытирая пальцы о брюки. – Карбюратор слегка переливает. Надо, конечно, ремонт. И побыстрее. А лучше купи новый. Езжай потихоньку, чтоб бензин ветром на коллектор не сдуло. Иначе реально загоришься. Хорошо еще, что дождь.

– Да, – согласился Мышкин. – Я уж думал, уже никогда дождя в этой стране не будет.

– Далеко ехать-то? – спросил сержант человеческим тоном.

– В Осиновую Рощу.

– Дача?

– У приятеля.

– Ну, только потихоньку, – повторил сержант и протянул к Мышкину открытую ладонь. В нее сама собой запрыгнула еще одна зеленая сотня. – И не нарушай.

– Да я – никогда! – заверил Мышкин. – За всю жизнь – еще ни разу!..

– Поезжай! Счастливо.

Плавно отпустив сцепление, Мышкин медленно тронулся с места.

Он отъехал километров десять и развернулся.

Теперь на будке ГИБДД прожектор горел, и в его луче вспыхивали редкие, но крупные дождевые капли.

Мышкин понялся и почти по-хозяйски стукнул три раза кулаком в знакомую дверь. Она тут же открылась сама.

– Сюда нельзя! – заявил старший лейтенант. – Служебное помещение.

В приоткрытую дверь Мышкин успел увидеть, что девка исчезла, а на столе – бутылка водки и два стакана, налитые до половины.

– Знаю, знаю, – поспешно сказал Дмитрий Евграфович и доверчиво улыбнулся. – Я поблагодарить пришел. Спасибо сказать.

– Спасибо? За что? Кому?

– За помощь. Вы мне помогли.

– Я?

– Ваш коллега. Сержант Вавилов. И вы тоже.

– Не понял! – старший лейтенант открыл дверь шире. – Эй, Вавилов!

Мышкин увидел сержанта за столом и закивал, широко улыбаясь, как другу. Тот махнул рукой.

– Что, уже постирал шмотки? Так быстро?

– Нет. Решил вернуться в город и с утра – в автосервис. Боюсь, знаете. А вдруг? Еще и взорвусь некстати.

– Ага! – одобрил сержант. – Правильно. Только потихоньку.

Мышкин поманил сержанта пальцем и сунул ему еще сотню.

– За внимание и отзывчивость. Товары эти в наше время дорогие.
– Дорогие, – согласился сержант Вавилов.
За третьим поворотом Мышкин затормозил.

Место подходящее. Хороший бетонный столб справа. Слева на обочине густой кустарник тянется метров на двадцать.

Оглянулся вокруг, выждал. Тишина. Аккуратно посадил труп на место водителя и пристегнул.

– Спасибо, Толя. Спасибо тебе за все. Еще раз извини, что так вышло. До свиданья.

Облил салон бензином, завел мотор и, стоя левой ногой на земле, нашел правой педаль сцепления. Потянул на себя ручной дроссель. Мотор взревел. Мышкин вывернул руль точно на столб, осторожно отпустил педаль сцепления и едва успел отскочить. Машина дернулась, дверь захлопнулась. Волга сорвалась с места и влетела точно в столб.

Раздался удар, глухой и плоский – кто-то хлопнул палкой по сосновой доске. Бетонный столб дрогнул, зазвенели осколки стекла, сверкнули голубые искры под рулевой колонкой – замкнула электропроводка. Машина стала, как вкопанная. Двигатель заглох.

Не спеша Мышкин подошел к машине, щелкнул зажигалкой и голливудским жестом швырнул ее в салон. Зажигалка погасла в воздухе и упала на пол машины.

«Ну, холера!..» – с досадой плюнул Мышкин.

Нащупал на полу мокрую зажигалку, тщательно вытер полой рубашки. Отозвал от рубашки полосу, скрутил узлом и макнул в бензиновую лужицу на полу. Снова высек огонь, поднес пламя к тряпке, швырнул ее в машину и в три прыжка оказался за кустарником.

В машине кто-то глубоко и шумно вздохнул. Потом ухнуло, и в машине медленно родилось до жути красивое желто-белое пламя. Через несколько секунд огню стало тесно, он выбил все стекла. Несколько осколков долетело до кустарника. Последнее, что Мышкин увидел, – в машине вдруг зашевелился, как живой, огненный кокон, будто пытаясь отстегнуть ремень. Тишину потряс гром, красное яркое пламя вырвалось через лобовое окно, подпрыгнуло и лизнуло верхушку столба.

Через пятнадцать минут примчалась гаишная машина с сиреной и мигалкой. Старлей и сержант Вавилов наблюдали, как угасает пламя в разорванном кузове волги. Скоро послышался паровозный рев: появилась пожарная машина.

Огня уже не было. Пламя ничего не оставило в обгоревшем кузове. На его радужной от огня, металлической поверхности шипели, испаряясь, редкие капли дождя. И все равно пожарные размотали брезентовые шланги. Через две минуты кузов исчез под горой белой шевелящейся пены.
Пригибаясь за кустарником, Мышкин вышел на шоссе и зашагал в город.
Через полчаса он был на проспекте Энгельса. Миновал баптистский молельный дом, и остановился под старым раскидистым тополем. Он решил здесь ловить машину и добираться на дачу Волкодавского. На всякий случай прощупал пиджак – правый внутренний карман. Ничего не прощупывалось. Диска там не было.

Все поплыло перед глазами. Мышкин пошатнулся.

Лихорадочно обшарил все карманы, хотя уже понял: незачем.

Диск мог выпасть в машине. Или рядом на землю, когда Мышкин доставал из машины зажигалку и смачивал тряпку бензином.

Бессильно Мышкин прислонился к мокрому тополю. Несколько раз глубоко вздохнул и расслабился. Закрыл глаза, добился ощущения абсолютной пустоты в голове и стал ждать.

Через три-четыре минуты внутренняя видеозапись, перемотанная назад, повторила картинку.

Он укладывает в черный полиэтиленовый мешок Клюкина. Рядом, на секционном столе, лежит диск. Мышкин выложил его, чтоб не мешал. И не взял.

Вернуться? Риск. Тем более, есть копия – у Туманова.

Нет. Нет у Туманова копии. Она была на его даче.

Решительно подняв руку, Мышкин остановил старенький москвич.

Водитель на треть опустил стекло.

– Случилось что?

– Вы могли бы меня отвезти на Васильевский?

За рулем был старик с длинной седой бородой, как у Льва Толстого.

Он покачал головой:

– Извините. Не по дороге.

– Я заплачу. Как за такси. И сверху добавлю.

– Довез бы бесплатно в другое время, в советское, – с сожалением сказал старик. – А сейчас вообще не по пути.

Мышкин вытащил из кармана последнюю сотню долларов. Остальные пятьсот он предусмотрительно спрятал под резинкой носка.

– Пожалуйста, умоляю! Вопрос жизни и смерти. Не преувеличиваю, честное слово. Этого хватит?

Пенсионер заколебался.

– Доедем, получите еще столько же. Как раз ваша пенсия.

– Да, месячная, – вздохнул водитель. – Садитесь. Хоть я, честное слово, очень устал.

– Так давайте я поведу! – с готовностью предложил Мышкин. – У меня есть права, при себе, стаж пятнадцать лет. На сумму вознаграждения это не повлияет.
– Садитесь, – повторил пенсионер. – Довезу. Только пристегнитесь и помогайте следить за дорогой.
Ехали долго. От денег пенсионер все-таки отказался. Тогда Мышкин решительно положил сотню на заднее сиденье и рысцой двинулся к клинике.

Ключ в дверном замке повернулся только на один оборот. И дверь медленно открылась сама. Но Мышкин помнил, что запер на два оборота. За грудиной заныло, и он снова ощутил там кусок льда.

Диск лежал на том же месте – в морге на столе.

Сзади раздался шум, загремела стальная дверь, и по лестнице резво спустился Литвак.

– Смотри! – крикнул он, подбегая. – Смотри, Дима, что у меня есть для тебя!

Он резко поднес к лицу Мышкина газовый баллончик, нажал распылитесь. Все вокруг погасло.

Падая в черную бездну, Мышкин успел услышать, как злобно кричал Литвак:
– Куда лепишь, лепило?! Руки оторву! В яремную надо, в яремную!.. Дай сюда, я сам!

32. Похоронен живым

Когда Мышкин открыл глаза, ему показалось, что после крика Литвака прошла секунда, максимум, полторы.

Он по-прежнему в отделении. В своем вольтеровском кресле. Хорошо видит все вокруг – и предметы, и людей. Странно только, что здесь собрались люди, ничем не связанные.

За его столом главный врач клиники Демидов. Не в белом халате, а в кремовом чесучовом костюме. Внимательно смотрит на дисплей компьютера, рядом – полковник ФСБ Костоусов. А этот как сюда попал?

Перед Мышкиным верхом на стуле – Литвак с черной сигарой в зубах. Смотрит озабоченно, даже с тенью сочувствия. Поодаль, у самых ступенек, Мышкин различил реаниматолога Писаревского.

Что-то непонятное здесь. Он хотел спросить, что происходит, но, что язык словно примерз к небу. Руки и ноги тоже отказали. И с удивлением и страхом он обнаружил, что чувствует себя не живым человеком, а неподвижным бревном.

«Инсульт, – в ужасе догадался Мышкин. – Меня разбил инсульт. Все правильно: полный паралич. Но почему-то сознание нормальное. Ему полагается быть сумеречным. Хотя… кто сказал, что все вокруг не мои собственные галлюцинации? Интересно, оказали мне первую помощь? Не вижу капельницы. И следов инъекций на руках. Если не успели, на всю жизнь могу остаться с перекошенной рожей. Или вообще сыграю в ящик. А может, я как раз при смерти. Как интересно, холера! Вот удача! Жаль, не рассказать и не описать, как это бывает на самом деле… А ведь хорошая глава для докторской. Или даже монография страниц на пятьсот».

– Вернулся наш красавчик! – сообщил Литвак.

Демидов и Костоусов одновременно повернули к Мышкину головы и снова уставились на монитор.

Наконец Демидов откинулся на спинку стула, достал вечную «белинду», закурил и огорченно уставился на Мышкина.

– Как же так? Какая неосторожность! – с упреком сказал он. – Я же тебя предупреждал. Долбил тебе тысячу раз: будь осторожен, будь осторожен, будь осторожен, черт побери!.. А ты? Большую должность тебе предлагал, членство в фонде, большие деньги, пожизненную ренту… Без всякой корысти, без личной мне выгоды. Лишь бы наш умник Мышкин рос и развивался, науку двигал, людей помогал спасать. И что в ответ? Это?! – крикнул Демидов, ткнул пальцем в дисплей и покраснел до синевы. – Кому ты хотел продать эту гадость?

«Тому, кто сломает тебе шею, скотина! – хотел сказать Мышкин, но сумел только открыть глаза – изо всех сил, понимая, что скоро и веки перестанут двигаться.

– За сколько же ты хотел продать своих друзей, своих товарищей, свой коллектив, который стал тебе и отец и мать… Семьей тебе стал. А! – он сокрушенно махнул рукой. – Так вот пригреешь на своей груди змею… – он оглядел всех вокруг. – Всем нам наука!

– Сергей Сергеевич! – подал голос полковник Костоусов. – Вернитесь, пожалуйста, к тому месту, где Кокшанский пишет о кристаллическом вирусе.

– Сами возвращайтесь! – прорычал Демидов и отодвинулся вместе со стулом. – Или я у вас на побегушках?

Костоусов невозмутимо взял мышь и защелкал.

– Ты хотел, Дима, узнать у меня, что такое огурец зомби? – спросил Литвак. – Вот тебе мой ответ. Практическая демонстрация. Это то, что ты сейчас ощущаешь. Жаль только, что записать не можешь и вставить в докторскую свою, которая так и не появится. Никогда. Осознай, что это такое – никогда .

Он помолчал.

– Главная твоя ошибка, Дима: не надо было жену у меня уводить. Только не говори, что ты здесь ни при чем, что не знал, что мы были в разводе… В разводе – да, но у меня был очень большой шанс ее вернуть. И я вернул бы. Да только ты украл у меня этот шанс. Вот в чем твоя ошибка, Дима. И самое печальное в том, что ты ее уже не исправишь. Жизнь твоя кончилась. Хоть и жаль. Мне лично жаль. Ты был мне другом. И не плохим. Я тебя уважал.

Мышкин отвел взгляд в сторону.

– Не надо! – усмехнулся Литвак. – Я и так знаю, кем ты себя считаешь, а кем – меня. «Был бы человек хороший» – так, по-моему, ты говорил?

Дмитрий Евграфович медленно открыл и закрыл глаза.

– Во! – весело крикнул Литвак. – У нас тут уже диалог наладился!

– Кому он нужен со своим диалогом? – меланхолически отозвался издалека Писаревский. – Пусть платит по счетам – вот и весь диалог. И что он с Клюкиным сделал?

– Клюкина он убил, – оторвался от монитора Костоусов. – Убил прямо здесь, в морге. Шею сломал – садист, маньяк одно слово. А труп уничтожил. Подложил вместо себя в машину и только что сжег. Вместе с собственной тачкой. Буквально часа полтора назад. Переоценил ты себя, Дима, переоценил… Неужели ты надеялся, что тебя никто не будет контролировать? Да ты и шагу без меня не мог сделать. Даже в сортир сходить, как верно отметил взломщик Ладочников. Все знал, собака… И девушка твоя – все ей казалось, что кто-то ее подслушивает. Интуиция прямо-таки собачья у нее. Была, – добавил полковник. – Э-хе-хе… Не только профессор предостерегал тебя от глупостей. И я тебя предупреждал, много раз. Добра тебе хотел, как и другие здесь. А толку? Информацию отдать советовал. Послушался? Нет. Ничего не отдал. Убеждал с Тумановым дружбу не водить. Опять глухарем прикинулся. И что Туманов? Помогли тебе твои ляхи?

Он вместе со стулом развернулся к Мышкину.

– Скажу честно: такого идиота, как ты, я встречаю первый раз в жизни. Хотя нет – второй. Был еще на моем пути некий генерал Рохлин – тот самый, герой чеченской войны, еврей, между прочим… – тут он бросил короткий взгляд на Литвака, но тот не шевельнулся. – Приятель мой давний, вместе в школе учились. Так Рохлин вообще государственный переворот готовил, хунту военную, Ельцина скинуть хотел со всеми чубайсами. Военный человек был Рохлин, а не соображал, как и ты, что такие люди никогда не остаются без заботы со стороны нашей внимательной и деликатной службы. Рохлина жена вовремя застрелила. По нашей просьбе. Правда, никто не поверил, потому и выпустили ее так быстро. А вот тебе, в отличие от Тамары Рохлиной, придется слопать весь огурец, который так сильно тебя интересовал.

И неожиданно рассмеялся.

– А вот моих пацанов ты хорошо уделал! Просто гениально. Тех, у Балтийского вокзала. Представляете, – обратился он к Демидову, – два моих кадра, работники нашей службы безопасности – я имею в виду службу нашей клиники… Профессионалы, мастер-класс, можно сказать, ни одной осечки… А сугубо штатский, слабый, трусливый и пьяница к тому же, заставил их убивать друг друга. И один снес битой башку другому! Своему напарнику и другу. Как вам это понравится?

– Очень, – проворчал Демидов. – Полагаю, что с того момента, как вы возглавили службу безопасности Успенской клиники, должны были предусматривать нечто подобное. Ведь это же у вас, в вашем гестапо, имеется такая категория – «синдром сумасшедшей бабуси»?

– Вы абсолютно правы, профессор, – согласился Костоусов. – Мышкин – классическая сумасшедшая бабуся. Можете какие угодно предъявлять мне претензии, Сергей Сергеевич, и вы будете еще более правы. Но ведь результат говорит сам за себя. Хотел бы я знать, какие государственные спецслужбы могут так быстро и почти без потерь вычислить сумасшедшую бабусю по фамилии Мышкин.

Теперь Мышкин бесповоротно осознал: на этот раз точно конец. Жить осталось немного, может быть, несколько минут. И он мысленно поблагодарил Литвака за тетродотоксин. Боли Мышкин боялся всегда. А после огурца зомби переход на тот свет должен быть безболезненным. Даже комфортным.

Послышался зуммер мобильника – паленая трубка Мышкина на столе. Костоусов взял телефон, некоторое время глядел на дисплей, не решаясь ответить. А когда решил и нажал кнопку «ответ», было поздно.

– Не удалось. Обратный номер защищен и, похоже, многократно зашифрован. Сейчас я дам команду, чтоб наши специалисты… Нет! – перебил он сам себя. – Никакой команды я дать не могу, – и пожал плечами, словно оправдываясь. – Рабочий день в нашем научно-техническом отделе начнется только через десять часов.

– Кто его может искать? – спросил вполголоса Демидов. – Кто? – обратился он к Мышкину, но тут же вспомнил, что Мышкин не ответит, и обернулся к полковнику. – Есть соображения?

– Только один человек может его сейчас искать, – сказал Костоусов.

– Туманов? – подал голос Литвак.

– Скорее всего. Кстати, Евгений Моисеевич, вы его хорошо обыскали? Как бы на нем не оказался маячок какой-нибудь.

– Был бы маячок, – возразил Литвак, – то мы имели бы сейчас честь беседовать с господином Тумановым. Я бы не хотел. Особенно если учитывать его особую любовь к любого рода нейролептикам и наркотикам… Но если так хочется, проверю еще раз.

Он нехотя подошел к Мышкину, приподнял его, словно мешок с соломой, посадил прямо и охлопал сверху донизу.

– В задний карман загляните, – посоветовал Костоусов.

В заднем кармане у Мышкина лежал тревожный мобильник Туманова.

– Уже смотрел, – ответил Литвак. – Но если желаете…

Он приподнял Мышкина и сильно хлопнул по карману с мобильником.

– Пусто, – и вернул Мышкина на место.

Мышкин поспешно закрыл глаза. Он сказал – «пусто»?

– Писаревский! – позвал Литвак. – У тебя есть, что сказать ему на прощанье? Или пусть так уходит? Учти, больше его не увидишь!

Писаревский брезгливо скривился.

– Сказать нечего, – ответил он. – А вот должок я возвратить хочу!

И нанес Мышкину правый боковой, классически боксерский, удар в челюсть. Голова Мышкина дернулась, рот заполнился кровью, но зубы уцелели. И боли не почувствовал: тетродоксин работает.

– Идиот! – разозлился Литвак. – Он же кровянкой все зальет!

Кровь потекла у Мышкина по груди, пропитывая рубашку, и закапала на пол.

– Кто убирать будет?! – заорал Литвак. – Иди, козел, за шваброй!

– А где? Где взять?

– Где хочешь, придурок!

– А если я не хочу? – поинтересовался Писаревский.

– Тогда я твоей мордой пол вытру. Или заставлю вылизать. Языком.

– Слова-то какие, – неодобрительно бросил Писаревский. – Мордой…

Он взял с секционного стола пиджак Мышкина.

– Лучше всякой швабры, – и скатал пиджак в рулон.

Но приступить к уборке не успел. Литвак вырвал пиджак и ударил Писаревского локтем в лицо. Тот, падая, успел схватился за дверцу шкафа для бумаг. Шкаф с грохотом свалился рядом с упавшим Писаревским. Зазвенела разбитая стеклянная дверь.

– Всё заставлю гадёныша отремонтировать! – заявил Литвак.

– И чего раскипятился? – бормотал Писаревский, собирая осколки на папку с черновиком диссертации Мышкина. – Будто у себя в квартире…

– Больше, чем в квартире! – отрезал Литвак. – Тут моя территория. И командую здесь теперь я!

Писаревский понял: глянул на Мышкина, потом на Литвака и хмыкнул.

Демидов недовольно поморщился.

– Без шума нельзя? Как с цепи сорвались.

– Это он… – начал Писаревский, но Литвак перебил.

– Заткнись, пидор гнойный! Ляжешь рядом с Мышкиным! В морг иди! Там швабра.

Писаревский засопел, собрал стекла, принес швабру с мокрой тряпкой и вытер пол начисто.

– Какой прогноз, доктор? – спросил главврач.

– Насчет чего? – отозвался Литвак.

– Насчет нашего горячо любимого и уважаемого.

– Все по науке, – сказал Литвак. – Поскольку органической массы в нашем шпионе и предателе выше средней нормы, то тетродотоксин распространяется гораздо медленнее, чем хотелось бы…

– Не на лекции! – перебил Демидов. – Конкретнее.

– Конкретнее: через пятнадцать-двадцать минут он впадет в кому. Еще через полчаса или, самое большее, через пятьдесят минут отключатся зрение и слух. Внешние рецепторы у него уже, считайте, не работают. Вегетатика тоже отказала.

– Это что значит? – поинтересовался Костоусов.

– Это то значит, что если я прижгу ему харю раскаленной кочергой, он ничего не почувствует и даже спасибо скажет. И запаха собственного горящего мяса не учует. Часа через два электроэнцефалограф зафиксирует полное отсутствие электрической активности головного мозга. Миокард будет сокращаться со скоростью один удар в минуту, пульс не прощупает даже самый опытный китайский врач…

– Причем тут китайский врач? – удивился Костоусов.

– Не на лекции в институте! Слышали, что главный сказал? – огрызнулся Литвак. – Но в плане ликбеза нашего родного офицерства сообщаю: китайцы непревзойденные мастера диагностики по пульсу. С древних времен они описали сорок восемь вариантов пульса, и каждый вариант указывает на определенную болезнь. Но у Мышкина никакой болезни, кроме летального исхода, наблюдаться не будет, поэтому никакой китаец…

– Когда закончится действие препарата? – перебил Демидов.

– Никогда.

– Никогда? – удивился Демидов. – Так не бывает.

– Бывает! – возразил Литвак. – Как раз наш случай. Если в течение сорока восьми часов не ввести антидот, господин Мышкин самостоятельно отправится в тот мир, где тамошние начальники нас с вами ждут как можно раньше!..

– На что намекаешь? – прищурился Писаревский.

– На то, что и тебе, и мне, и нашим старшим товарищам по организованному преступному сообществу следует отправиться на тот свет раньше Мышкина, – дерзко заявил Литвак, глядя в упор на Демидова.

– Прекрати! – поморщился Демидов. – Или абстиненция загрызла?

– Она! – подтвердил Литвак. – Уничтожать ее, проклятую надо!

Он взял пиджак Мышкина, пошарил по карманам.

– То ищет, тот всегда в дамках!

И показал всем ключ от фляги со спиртом.

– А ведь не оставил товарищам! – упрекнул он Мышкина. – Зачем не оставил? О себе только и думал… Писаревский!

– Ну? – недовольно отозвался тот.

– Писаревский! – заорал Литвак, словно не услышал.

– Чего?

– Писаревский! – завопил Литвак так, что на стеллаже звякнула банка с препаратом.

– Что надо, можешь сказать?

– Это другое дело. В конюшне нукать будешь… Вызывай транспорт! А мне надо принять грамм полтораста. Еще кому налить?

Никто не захотел, и он направился к фляге. Писаревский стал вызывать Бабкина.

В приподнятом настроении вернулся Литвак.

– Ну что же, Дмитрий, – сказал он. – Пожил на этом свете больше сорока лет – пора и честь знать. Надо в гроб ложиться. Самое время.

Из морга появился Писаревский. На спине он тащил гроб.

– Совсем другое дело! – одобрил Литвак. – Хвалю. Молодец. Спирту дать, а, Валера? Спирту, спрашиваю, угодно? Не стесняйся – заслужил.

– Потом, – пропыхтел Писаревский. – После работы.

– Святой человек! Таких Мышкин очень уважал.

– Он не поместится, – сказал Писаревский.

– Ты о чем?

– Он в гробу не поместится. Я взял самый большой.

– Не может быть! – воскликнул Литвак.

Он пальцами измерил рост Мышкина, потом гроб.

– Странно. Крышка подходит по размеру, а ящик нет. Сантиметров двадцать не хватает. И чего ты такой верстой вымахал? – с упреком обратился он к Мышкину. – Только трудности создаешь. В такой напряженный момент…

– А без гроба? – спросил Костоусов. – В простыню завернуть? Или в халат?

– Как еврея в саван? – оживился Писаревский. – А что – идея: русского шовиниста и антисемита похоронить в еврейском саване! И еще кадиш прочитать.

– Брешешь, собака! – с ненавистью возразил Литвак. – Никогда Мышкин шовинистом не был. Антисемитом тоже. «Не бывает плохих народов. Бывает плохое воспитание». Правильно я тебя процитировал, Дима?

Но Мышкин уже ничего не воспринимал. Он слышал только непрерывное журчание слов, потерявших смысл. Сознание гасло, сумерки становились гуще.

– Без гроба никак, – в раздумье сказал Литвак. – Нам что главное? Крышкой накрыть, чтоб никто даже случайно не узнал, какой тут у нас безымянный и неопознанный бомж. Ломай, Писаревский, гроб!

– Как? – растерялся Писаревский.

– Аккуратно и с умом! – пояснил Литвак. – Вышибай нижнюю сторону. Да не дно, придурок! Только доску выбей, где ноги! Будут торчать, – сказал он Демидову. – Крышка прикроет.

Ручейки журчали все тише, в отделении стало совсем темно. Однако вестибулярный аппарат еще работал, и Мышкин чувствовал, как его перемещают в пространстве.

Сняли с кресла. Положили на жесткие доски гроба из сырой, сильно пахнущей сосны. Накрыли. Крышка прикоснулась к кончику носа. Потом он поплыл по реке – гроб понесли и затолкали в кузов автомобиля. Автомобиль задрожал, в гроб проник запах сгоревшей солярки.

Сначала ехали долго и не быстро. Движение он продолжал чувствовать. Значит, еще не умер. Смерть наступит только через двое суток.

Машина покатила резвее. Значит, выехали на шоссе. Дыхания почти не было. В голове пустота.

Через час пребывания почти в полной каталепсии он почувствовал, что машина стоит.

Почему он ощутил, что движение прекратилось? По расчетам, уже должны отключиться все рецепторы и вестибулярный аппарат.

Толчок в спину, крышка чуть сдвинулась в сторону – гроб положили на землю.

– Может, все-таки на участок номер три [66] отгоним? Вдруг кто тут найдет? Стройка все же. Начнут фундамент заливать, траншею раскопают.

Голос Бабкина. Да. Это голос Бабкина.

– У тебя, Бабкин, вместо мозгов – дерьмо посконное, кавказское.

Голос… Голос Литвака. Литвак меня убил.

– Еще чего? – Бабкин.

– Если кто его будет искать, начнет именно с кладбища. И всем нам конец. Из-за тебя. И все потому, что ты, оказывается, типичный северокавказский дурак и предусматривать возможный ход событий не способен. Все вы только воровать и убивать умеете. – Литвак.

– Так уж все!.. – Бабкин.

– Может, не все. Но все тебе подобные. – Литвак.

– А ты, значит, умеешь предусматривать? – Бабкин.

– Я – да! Я умею. Стройка тут уже два года заморожена. Даже бродячих собак нет. А ежели его тут найдут, то все вопросы к хозяину коттеджа.

– Дай закурить.

– Забыл волшебное слово, обезьяна кавказская?

– Дай, Женя, закурить, пожалуйста.

– Вот так всегда надо. Держи.

Опять Литвак:

– Покурил? Полезай в траншею. Есть куда гроб ставить?

– Да отсюда видно! Есть.

– Я тебе что приказал?

– Ладно, – проворчал Бабкин.

Глухой удар ботинок о землю. Тотчас приподнялась крышка гроба. С левой стороны. Всего на секунду.

– Нормально, – вылез Бабкин.

– Гвозди, молоток? – Литвак.

– Молоток есть, а гвозди…

– Нет гвоздей?

– Нет.

– Плохо. Ну да хрен с ним! Кто его открывать будет? Никто.

– А сам не откроет? – озабоченно спросил Бабкин.

– Он через час сдохнет, – успокоил его Литвак. – Или еще раньше.

Гроб резко качнулся, ноги пошли вверх, голова вниз. Потом удар гроба о землю, голова дернулась, ударилась о крышку. Никаких ощущений. Рецепторы уже не работают.

– Держи, придурок, свою сторону! – заорал Литвак. – Иначе тебя рядом закопаю!

– По счету «три» опускаем и ставим, – скомандовал Литвак. – Раз, два, три!

Гроб мягко стал на землю.

– Засыпай!

Раздалась непрерывная барабанная дробь по дереву: сверху посыпался щебень. Сначала громко, потом все тише и, наконец, наступила полная тишина. Или слух уже пропал.

Нет. Издалека, с другого конца планеты, донеслось:

– Может, песком сверху? Быстрее задохнется, – Бабкин.

– Нельзя песком. Воздух вниз поступать не будет. Ему вкололи такой препарат, что без воздуха не работает. Химию знать надо! – Литвак.

– А, химию… – Бабкин.

– Без воздуха препарат начнет разрушаться со страшной силой. И если Мышкин сам не вылезет, будет кричать и звать на помощь. Тогда я нам с тобой не позавидую, – Литвак.
Завелся мотор, водитель газанул несколько раз, машина взяла с места и затихла вдали.
Черное время ползло, струилось сквозь тело, сквозь мозг. И не оставляло следа.

Но он ощутил еще что-то. В недавней жизни это было похоже на боль. Так болят затекшие мышцы. И боль усиливалась. Значит, нервная связь между телом и мозгом почему-то восстанавливается? Плохо.

Послышался сверху легкий стрекот. То громче, то затихая. Сильный запах мокрого погреба просочился в гроб. Дождь. Наверху дождь. Бабкин и Литвак засыпали гроб щебнем. Песок воду пропускает плохо. Щебень пропускает хорошо. Вода уже струится сквозь щебень. Скоро дойдет до крышки. Сырость усиливается. Вода начнет просачиваться через щель между ящиком и крышкой. Потом через все щели меньшие и совсем мелкие. Дождь может идти долго. После такой жары. Он может идти сутки. Или двое суток. Или неделю. Быть может, с перерывами. Перерывы не играют роли. Он все равно утонет. Просто утонет в гробу. Сначала захлебнется. Но еще раньше может просто задохнуться. Мучительно умереть от удушья. Мучительно. Умереть от отсутствия кислорода. Вода – хороший изолятор. Хороший уплотнительный материал. Она лишит его доступа воздуха. Перекроет кислород.

Значит, надо умереть сейчас. Безусловно, сейчас, до потопа. Как? Как это сделать? Один способ: ввести себя в медитацию. В глубокую медитацию, в глубочайшую медитацию и дать телу команду на прекращение работы. На прекращение всего. На остановку абсолютно всех функций. Прекратить движение того, что называется энергией или жизненной силой.

Он может дать телу такую команду. Но не сможет дать такую команду духу. И подсознанию. Вот чем трудность. Подсознание недосягаемо для простых команд рассудка. Подсознание обладает беспредельной мощью, распоряжается гигантской силой В виде тройной спирали сила эта обвивает поясничную часть позвоночника. Беспредельная энергетическая мощь. Как у Бога. Может быть, Бог и находится там, в подсознании. И в Его власти дать старт силе, свернувшейся тройной спиралью. Но Бог – это жизнь. И он не примет смерть и не станет выполнять команду на самоуничтожение.

Все-таки надо попытаться. Если Бог допустил, чтоб закопали живьем не только Мышкина, но и одновременно его самого, Бога, существующего в Мышкине, то Бог должен исправить свою ошибку и отпустить Мышкина туда, где нет боли и страха, нет горя и нет смерти.

Мышкин почувствовал, как по ногам у него потекло что-то теплое. Освободился мочевой пузырь.

Стоп! Он действительно почувствовал тепло. Почувствовал и отметил течение жидкости по телу. «И что дальше?» – едва успел подумать он, как внезапно с левой стороны лица, рядом с глазом раздался ужасающей силы взрыв.

Сначала ослепительная голубая вспышка. С такой силой и яркостью взрывается сгусток плазмы – шаровая молния.

Вспышка длилась секунду. В гроб тотчас вернулась могильная чернота. И сразу там же, слева около лица, раздался оглушительный гром.

Новый взрыв шаровой молнии опять ослепил Мышкина, осветив на секунду внутренность гроба. И снова тот же циклопический гром. Так гремели иерихонские трубы и мощью звука разрушили целый город. Трубы медным звуком разрушили древний Иерихон.

Новая вспышка. Пауза. В третий раз прогремел гром, и теперь Мышкин понял, что это не гром. Это звонит телефон .

Какой-то телефон. Мобильный телефон. Трубка. Она почему-то лежит у него на груди слева – с той стороны, где перед захоронением на секунду приподнялась крышка. Телефон продолжал звонить, и звонки сопровождались миганием дисплея.

Он хотел немедленно схватить трубку и нажать кнопку связи. Схватить не получилось. Но рука шевельнулась .

Мобильник прозвенел еще раз пятнадцать, пока рука Мышкина медленно, мучительно преодолевая боль, доползла до трубки. Доползла самостоятельно. Независимо. Словно в ней был еще один Мышкин. Оставалось только наблюдать за рукой при вспышках дисплея.

Большой палец сам нажал кнопку. И телефон сказал живым человеческим голосом – прямо в левое ухо Мышкину:

– Хорошо.

И замолчал.

Снова ожил.

– Даже очень хорошо. Раз ты включил связь, значит, оживаешь. Минут через пятьдесят уже сможешь встать. Восстать из гроба, как Лазарь! Ха!

Голос был мужской. Мышкин слышал его не в первый раз.

– Ха-ха, – продолжил голос. – Вот, Дима, видишь, как надо рассчитывать дозу! Можешь что-нибудь сказать? Попытайся. По моим расчетам, уже можешь.

Мышкин сумел чуть шевельнуть головой. Язык оставался в глубокой заморозке. Но уже начинал оттаивать.

– М-м-м, – прошелестел Мышкин.

– Отлично! Слышу тебя! – радостно воскликнул голос. – Отлично! Потерпи еще немного. Мы уже едем к тебе.

Теперь Мышкин вполне определил, кому принадлежит голос.
Литвака голос.

33. Литвак и Марина

Дождь наверху продолжал стрекотать – то громче, то замирал совсем. Все отчетливее пахло сыростью, и скоро вода добралась до гроба. Сначала отдельные капли застучали по крышке, потом на Мышкина полились ручейки.

Его зазнобило. Тело била мелкая дрожь. Застучали зубы.

Трясучка – хорошо. Все равно что массаж. Восстанавливает кровообращение. Но слишком медленно. Надо усилить.

Глубоко, по хатха-йоге, Мышкин вздохнул и задержал в легких воздух, насколько смог. Отчетливо ощутил, как в крови накапливается углекислый газ, как он раздражает сосуды, заставляя их расширяться, дополнительно питать и согревать мышцы, освежать всю паренхиму [67] . Медленно выдыхая, он представил себе, что спускается вниз на скоростном лифте. Медленный вдох – лифт остановился. Расслабленных выдох – лифт полетел вниз.

С каждой секундой Мышкин чувствовал, как вливается энергия во все клетки тела. То загадочное и безграничное, как Вселенная, что спрятано в нем – под сознанием и еще ниже, пополняло энергетические запасы, сожженные за последние сутки и часы. Расплывшись в релаксации, растворившись в пространстве гроба, Мышкин ощущал себя тончайшей, как спиртовое испарение, субстанцией. Он открыл всего себя внешнему потоку, и, наконец, почувствовал, как сквозь него стало протекать время – мягко и медленно. И скоро время остановилось. Исчезло.

Так прошло пять или шесть лет, а может, и все сто. Мышкин неподвижно, в полном трансе и в состоянии восковой гибкости, лежал в гробу, в траншее для ленточного фундамента, под полутораметровым слоем мокрого щебня, ничего не чувствуя и не зная. Он забыл, кто он такой, откуда, и как сюда попал.

Но что-то изменилось наверху. Он услышал далекий звук мотора. Мышкин ничего не подумал. Мыслей не было. Знание пришло само: работал, приближаясь, мотор микролитражки.

Затем он отчетливо услышал прямо над собой два тихих голоса. Сердце вдруг заколотилось – один из голосов был женский. Очень знакомый – до боли, из той жизни, когда он был человеком, а не полутрупом, и был уверен, что счастье – всего лишь отсутствие горя.

Послышался над головой металлический скрежет. И снова знание пришло без его участия: визжала о мокрый щебень совковая лопата.

Холодные ручьи ушли в сторону – приподнялась крышка гроба. Кто-то, кряхтя и ругаясь, отшвырнул ее. Над лицом Мышкина склонился Литвак.

Он молча рассматривал Мышкина. Потом спросил:

– Живой?

И не дожидаясь ответа, включил светодиодный фонарик на зажигалке. Голубой луч, словно клинок, пронзил Мышкину один глаз, потом другой.

– Нормально, – пробормотал Литвак. – Реакция зрачков имеет место. Да ты еще лучше, чем был, Полиграфыч!

И спросил – громко, недовольным тоном:

– Долго еще валяться будешь, курортник? Здесь не Канарские острова. Вставай, простудишься! И я из-за тебя насморк схвачу.

Мышкин шевельнулся, потом медленно, с невыносимым трудом приподнялся. Литвак схватил его за руку, словно железными клещами, и, подталкивая, помог выбраться из могилы.

Мышкин тупо сидел на краю траншеи. Сидел как на пляже, опираясь на правую руку, а левой рукой обхватил пятку. Дождь жемчужно сверкал в свете автомобильных фар. Он был теплый и бережно смывал с Мышкина грязь, пот и кровь.

Литвак постоял рядом, помолчал, зашвырнул лопату в кусты, ушел к машине, открыл заднюю дверь и уселся там.

Медленно открылась дверь водителя. Сквозь серебристые косые линии дождя Мышкин разглядел мерцающий невесомый силуэт.

Тень шевельнулась и двинулась к его могиле. Подошла вплотную, нежно обняла Мышкина за шею и прижала к себе.

– Милый, – шептала Марина. – Милый… Ты здесь. Я тебя вижу и чувствую…

Ее теплые слезы потекли по лицу Мышкина. Он слизнул их у своих губ и осторожно прижался щекой к ее лицу.

– Милый, – продолжала шептать и беззвучно плакать марина, прижимая Мышкина к себе, как ребенка.

– Время, – донесся от машины голос Литвака. – Хватит. Прощайтесь.

Марина чуть отстранилась.

– Ты еще не можешь говорить?

Мышкин качнул головой, набрал воздуха, но слов не получилось. Из груди вырвался сдавленный щенячий скулеж. Потом пришли слова.

– За-за-за ч-ч-ем? – прошептал он. – Ты т-т-то-же с ним? – с непереносимой мукой произнес он.

– Я узнала все три часа назад. А до того несколько дней была в коме.

– Они воспользовались тобой… Огурец зомби. Ты была мертвой. И лежала в морге. Меня арестовали за убийство. За то, что я тебя убил. Потом он забрал тебя из морга. Раньше они расправились с Ладочниковым. И его женой, беременной. Потом с ее отцом. Еще раньше взорвали и сожгли всю семью Кокшанского. Сожгли его ребенка… пять лет, девочка. Она не хотела учить английский, говорила, что грубый язык… Убили в машине Сергея – он охранял меня, и с ним я был живой, но недолго.

Она с болью посмотрела на Мышкина и снова беззвучно заплакала.

– Господи! Это когда-нибудь кончится?..

– Это не кончится никогда, – хрипло выдохнул Мышкин. – Не кончится, пока они хозяева нашей жизни. Пока мы всего лишь чьи-то вещи.

– Я пообещала ему… Если он тебя вытащит и поможет уйти, я… снова вернусь к нему. Официально. И навсегда. Сначала я думала сразу уйти вслед за тобой, чтобы искать и найти тебя там . Но сколько придется искать? А если целую вечность? У меня на такое не хватит сил. Но ты, слава Богу, здесь, а не там . За это можно отдать все. Я была готова дорого заплатить за ту каплю счастья, которую ты мне дал. Но какой бы не оказалась цена, она все равно не будет чрезмерной. Ты живешь – и я поэтому счастлива. Нет сейчас на свете женщины счастливее меня. Пойми: я могу и дальше тебя любить, живого, где бы ты ни был и с кем. Никто не может мне запретить каждую минуту думать о тебе… – она говорила все тише, Мышкин не слышал слов – их заглушал дождь, но он и без того знал, о чем она говорит. – Сейчас я – чужая собственность, чужая вещь. Но вечно так продолжаться не может. Только бы ты меня дождался, не забыл и не бросил.

Подошел Литвак.

– Ты соображаешь, что уже давно должен исчезнуть? – раздраженно спросил он Мышкина. – Причем немедленно и надолго!..

– Да… – обронил Мышкин. – Отвези меня в Сосново. И дай свой мобильник.

– У тебя уже есть мобильник! – возразил Литвак.

– Чужой. И связь – в одну сторону.

– Тумановский, конечно.

– Не все ли равно? Главное, я не могу с него звонить. Только принимать.

Литвак поколебался.

– Черт с тобой! – наконец сказал он. – Пользуйся моей добротой… В последний раз. Мобилу дам, а вот в Сосново не повезу!

– Почему?

– Ты и так уже в Соснове. Видишь вон ту полоску над леском?

– Вижу.

– Главная улица. Оттуда до дачи Волкодавского километра полтора. По лесной дорожке. Все на этом! А с моей трубки больше одного раза звонить не советую. В России прослушиваются все мобильные телефоны. Без исключения. Даже путинские. Так что второй звонок может оказаться в твоей жизни последним. Пошли, Марина! Надо срочно отсюда убираться.

– Да… – тихо сказала Марина.

Литвак ушел, снова сел на заднее сиденье и захлопнул дверь. Марина погладила ладонями щеки Мышкина, повернулась и медленно ушла. Запустила мотор, зажгла фары, включила передачу.

Но задняя дверь снова открылась.

– Стой! – закричал Литвак. – Момент! Дмитрий, повторяю: Марина и я живы до тех пор, пока ты мертв. Если они узнают, что ты восстал из гроба – вернут обратно. И нас к тебе – за компанию.

Мышкин кивнул.
Машина осторожно взяла с места. Мышкин постоял немного и двинулся в сторону светлой полоски над лесом.

34. Прощай, полковник Костоусов!

Ночью да еще под дождем, который снова превратился в тропический ливень, Мышкин никогда не нашел бы дачу Волкодавского, которая была не в поселке, а в стороне, в сосновом бору – в конце лесной тропинки. Но он знал заранее, что выйдет правильно. Нужно только отпустить вожжи. Подсознание, как лошадь, выведет.

Но как только Мышкин вышел из мутного света фонарей, ступил на лесную тропинку и сделал несколько шагов в полной темноте, кто-то внезапно ударил его деревянным молотком по лбу.

Из глаз посыпались искры – голубые и красные на черном бархатном фоне. Оглушенный, оцепеневший, Мышкин стоял, раскрыв во всю ширь глаза и ожидая нового удара.

Постепенно до Мышкина дошло: никто не нападал. Удар был сильный, но равнодушный и тупой, без чувства.

Вытянув вперед руки, как слепой, Дмитрий Евграфович нащупал мокрый и скользкий ствол. Сосна, мачтовая.

Нагнулся, пошарил по земле. Впереди – мокрые, но острые сосновые иголки толстым ковром, мягкий мох и мелкие сучки. Сзади земля тоже мокрая, но твердая.

Значит, тропинка делает здесь поворот. Придется смотреть ногами и отмечать, что под ними – утоптанная тропа, охваченная вековыми корнями, как шпангоутами, или хвойный ковер.

Так он прошел с полкилометра, оставив позади несколько поворотов и ни разу не уклонившись в лес. Остановился, когда обнаружил, что вокруг стало заметно светлее. Дождь пошел на убыль.

Он стоял на краю лесной поляны. Впереди, шагах в двадцати, Мышкин разглядел сквозь дождевую сеть черный силуэт небольшого дома с мансардой. Дом стоял посреди поляны и был окружен покосившимся полусгнившим штакетником.

Рывком дунул ветер и плеснул в лицо горсть воды. Дождевые струи, падавшие вертикально, моментально наклонились и теперь секли вкось и громко шелестели в густой траве.

Легкий жестяный скрежет донесся до Мышкина. Повернулся флюгер на коньке дома, около печной трубы. Мышкин разглядел, хотя и с трудом, знакомого чертика с длинным, как у кота, хвостом на отлете. Чертика Волкодавский выковал своими руками.

Ручей, который Волкодавский пропустил через свой участок, превратился в стремительный поток. Кое-где вышел из ровных, в линейку, искусственных берегов, оставляя на траве ветки, листья и достижения цивилизации – пластиковые бутылки, полиэтиленовые мешки, презервативы.

В старой ржавой бочке около веранды вода переливалась через край. Мышкин попытался разом ее опрокинуть. С таким же успехом он мог бы валить набок скалу: сил никаких.

Он перевел дух, закрыл глаза, сконцентрировался, подробно представил себе, что бочка уже лежит на земле, и всем телом навалился на нее. Бочка нехотя качнулась и медленно опрокинулась, извергнув на землю целое море.

Мышкин пошарил по открывшемуся месту. Пусто. Волкодавский всегда держал ключ под этой бочкой.

Оставалось одно. Обмотал правую руку пиджаком, с которого дождь так и не смыл кровавые пятна, подошел к окну веранды, зажмурился, размахнулся и ударил. Осторожно освободил раму от осколков, забрался на веранду, и не поверил, что на свете еще есть место, где ничего не льет на голову.

Входная, конечно, тоже заперта. Он дернул ручку – машинально, без надежды. Неожиданно дверь мягко подалась и со скрипом отворилась.

С литваковского мобильника Мышкин набрал номер Волкодавского.

– Привет, Михаил Николаевич…

– Кто? – утробно пробурчал Волкодавский.

– Дима. Мышкин.

– Дима? Дима?! Ты что – охренел?! – взревел Волкодавский.

– Нет, я не охренел, – слабо возразил Мышкин.

– А кто?!

– Не знаю.

– А что ты знаешь? Ты хоть знаешь, который час?

– Сейчас скажу.

– Половина третьего, чтоб ты знал, садист!

– У меня, Миша, машина сгорела. Вот сейчас.

– Да ну! – поразился Волкодавский. – Совсем сгорела? – сочувственно спросил он.

– Совсем.

– Авария? Бандюки? Оборотни в погонах?

– Карбюратор перелило. Бензин попал на выпускной коллектор. Вспыхнула, как щепка.

– А ты? Жив?

– Мертвый не позвонил бы… Или позвонил?

– Отвечай, скотина, на прямой и ясный вопрос! С тобой все в порядке? Пострадал?

– Ни царапины.

– Уф! Это главное, – успокоился Волкодавский. – Все остальное – дрянь. «Все дерьмо, кроме пчел», – процитировал он Метерлинка. – Что я могу? Где ты?

– На твоей даче.

– А как ты туда попал? – удивился Волкодавский.

– Я же сказал: машина сгорела. Совсем неподалеку. Мне некуда было идти. И я пошел к тебе.

– Это правильно! – убежденно заявил Волкодавский. – Правильно, что пришел. Ты уже в доме?

– В доме.

– Постой-постой, – с подозрением спросил Волкодавский. – А как же ты вошел? Ключ-то я забрал!

– У меня свой. То есть, я попробовал на всякий случай свой, от квартиры. И он сразу подошел.

– И что? На веранде сидишь?

– В доме. Ты забыл запереть входную дверь.

– Вот холера! – огорчился Волкодавский и тут же поправился. – Нет, это очень хорошо, что не запер. Видно, сам Бог велел в расчете на тебя. А то сидел бы ты. Только моей жене не вздумай ляпнуть, что я не запер, – забеспокоился он. И пояснил: – Убьет.

– Не скажу, – пообещал Мышкин.

– Там на кухне, под лестницей, в ящике консервы. Тушенка, рыба какая-то – не помню. Зеленый горошек. Огурцы. Консервный нож в буфете. Завтра приеду. Только не звони мне сегодня больше. Дай поспать.

– Дам… Миша, можно душ у тебя приму? Грязный, как трубочист.

– Электричество есть? Проверь.

Мышкин щелкнул выключателем.

– Нет электричества.

– Подойди к счетчику, глянь автоматы. Если рычагами вниз, кинь все вверх.

С телефоном около уха Мышкин открыл ящик со счетчиком, поднял рычаги автоматов вверх – на кухне зажглась лампа и зафырчал холодильник.

– Есть электричество, – сообщил он.

– Отлично! – обрадовался Волкодавский. – Поставь в душе регулятор нагревателя на красную метку. Автоматы выдержат, зато ждать, пока нагреется, будешь не час, а двадцать минут. Только воды там нет. Придется тебе натаскать с водопровода. Ведерком. В сарае возьми. Только замок придется сбить.

До водопровода было с полкилометра.

– Нет, – вздохнул Мышкин. – Не смогу. Никаких сил. Ладно, обойдусь. И на том спасибо. Будь здоров.

– Стой! – крикнул Волкодавский. – Иди на кухню.

– Я на кухне.

– Подними половик посередине. Что видишь?

Мышкин увидел металлическую крышку люка.

– Вход какой-то.

– Колодец. Еще отец делал, чтоб зимой не ходить. Он там жил круглый год. Отдыхай. И не буди меня! – напомнил Волкодавский. – Сам позвоню.

Мышкин открыл люк. Блок, веревка, ведро висит на крюке сбоку. Сверкнула вода – близко, не больше двух метров. Он опустил ведро.

Ждать, когда нагреется, пришлось не двадцать минут, а все сорок. Он лежал в семейной кровати Волкодавских, в новой, ни разу не надеванной пижаме хозяина и смотрел в окно на тонкие косые струи, сверкающие в свете наружного фонаря. Лежал неподвижно и тяжело, как бревно, и больше всего боялся вогнать себя в бесконечный круг мысленной жвачки. Как в учебнике психиатрии, где врач внушает буйному пациенту: «Для вашего блага: изо всех сил старайтесь не думать об обезьяне с красным задом!» Буянить психу теперь некогда. Он изо всех сил думает именно об обезьяне с красным задом для того, чтобы не думать об обезьяне с красным задом. Отяжели и стали гореть веки, словно засыпанные песком. Сон придет. Еще час без сна – и конец. Никто столько не может выдержать без биостимуляторов. И сон пришел.

Внезапно он проснулся. Разбудил далекий звук автомобильного мотора.

Половина четвертого. Дня. Он проспал не меньше десяти часов. За окном – свет, но серый и тусклый. Значит, дождь продолжается.

Звук мотора все сильнее. Скоро Мышкин понял, что слышит не один мотор. К даче приближаются несколько машин. С четырех сторон одновременно. Четыре автомобиля. Вот и занавески осветились. Дополнительные фары высоко. Значит, внедорожники.

Они взяли дачу в кольцо и заглохли, как по команде. И почти одновременно во все окна, с четырех сторон, ударил мощный поток ослепительного света ксеноновых фар.

Мышкин бросился к двери – слава Богу, запер. Он мгновенно оделся, обулся, надел очки и осторожно подполз к кухонному окну. Слегка отогнул угол занавески и отпрянул, ослепленный кинжальным светом.

– Дмитрий! – неожиданно прогремел над поляной гнусавый голос мегафона и отразился эхом в лесу. – Это Андрей Костоусов. Я знаю, что ты здесь. Напрасно ты украл у Литвака трубку. Его мобильник на контроле. Мог бы сам догадаться. Выходи. Ничего плохого не будет. Обещаю. Слово офицера.

Мышкин не ответил. Ему было некогда: в мозгу шла лихорадочная работа.

– Робинзон Крузо! Не дури. Выйдешь добровольно – дам тебе шанс. Наша фирма нуждается в тебе. Именно в таком, какой ты сейчас. Я тебе все объясню. ТО, что произошло, – операция прикрытия. Ради твоей же безопасности. Ты должен мне верить.

Мы приоткрыл форточку и крикнул:

– Именно тебе я не должен верить! Скорее поверю сатане! Слово твое не стоит и того дерьма, которым ты загаживаешь землю. Ты не офицер. Ты бандит. И слово твое – бандитское.

– Выходи, Дмитрий! Иначе мои ребята сейчас пойдут за тобой.

– Давай-давай! – закричал Мышкин. – Пусть попробуют. С нетерпением жду дорогих гостей! Только учти: будешь ложкой их соскребать со стен.

– Что ты сказал? – угрожающе протянул Костоусов. – Ты бредишь, Дима. Повтори!

– Я нахожусь на кухне. Левая рука моя – на кране газового баллона. Сто литров жидкого газа. В правой – зажигалка. Так что пусть идут. Милости прошу – приглашаю всех! И тебя первого. Вместе на тот свет побежим. Или полетим.

Мегафон скрипнул и умолк. Мышкин различил приглушенные голоса.

Снова мегафон хрюкнул голосом Костоусова.

– Блефуешь ты, мой дорогой Робинзон. Не обостряй: последний добрый совет! Я еще хочу тебя спасти. Но через шестьдесят секунд мое желание изменится. Последний раз предлагаю – сдайся. Ровно через минуту мои парни тебя уничтожат.

– В гробу я видал твой ультиматум! – в отчаянии крикнул Мышкин. – Потому что у тебя, бандюга, оказывается, была в школе двойка по физике! И ты не соображаешь: столитровый баллон с жидким газом – хорошая средняя авиабомба. Для взрыва достаточно искры. Или детонации. Идите сюда, бандерлоги! Все вместе, возьмитесь за руки! А то ведь я могу рассердиться и передумать.

Опять тихий бубнеж.

– Дима! – каркнул мегафон. – Еще раз предлагаю по-хорошему разрулить ситуацию. На равных. Неужели тебе не хочется жить?

Мышкин усмехнулся.

– Рядом с такими подонками, как ты, – нет, не хочется. Но я сейчас умру, как человек. Я даже рад умереть, потому что утащу с собой вашу кодлу, и счет все равно будет в мою пользу. А ты, отличие от меня, подохнешь, как гнусная мразь. Как подонок. Учти: смерть уже рядом с тобой! Она дышит тебе в затылок! Она схватила тебя за горло! Ты сейчас от страха готов нагадить в штаны. Потому что безумно боишься смерти, как боится ее только мразь, а не человек.

Он перевел дух.

– Ладно: могу дать тебе шанс остаться в живых, – устало продолжил Мышкин. – Но убирайся со всем кагалом, и я тебя не трону. Но только на этот раз. Второго не будет. И даю тебе не минуту, как ты мне, паскуда, предлагал. А целых две. Уходи, а то опоздаешь.

– Кто тебя вытащил? – спросил Костоусов. – Литвак?

– Он только закапывать умеет. Хороший человек меня вытащил! Он только что взял ситуацию на контроль. Минут через десять ты можешь с ним познакомишься. Но не советую. Беги поскорей на все четыре стороны!

– Всё! Конец связи! – злобно-металлическим голосом рявкнул мегафон. – Ты сам выбрал свой лотерейный билет.

Моторы взревели, автомашины сдали назад и выключили свет.

От внезапной темноты Мышкин ослеп. Перед глазами плавали и расплывались ксеноновые лучи – зеленые, на черном фоне.

Но секунд через десять зрение восстановилось.

Внезапно раздался удар о дверь веранды. Зазвенело стекло. «Бутылка, – безошибочно определил Мышкин. – Коктейль Молотова» Бутылки заколотили по всем стенам дачи. Одна влетела в окно и разбилась прямо у ног Мышкина, окатив его бензином.

В тот же момент вспыхнула веранда, загорелись одновременно все четыре стены. В доме стало светло, как в полдень на экваторе.

Мышкин заметался по дому. Стены трещали, огонь разгорался необычайно быстро. Пламя загудело, завыло, подпрыгнуло до крыши. Мгновенно вспыхнула ондулиновая кровля – картон, пропитанный битумом. Дым быстро заполнял комнаты.

Мышкин бросился на кухню, вытащил из буфера огромный кухонный нож и одним движением перерезал резиновый шланг газопровода. Достал из кармана зажигалку, поднес ее к шлангу, из которого с шипением пошла пропановая смесь, но заколебался. И сунул зажигалку в карман.

Одним рывком поднял половик и отворил металлический люк. Завязал петлю на веревке. Накинул ее на блок. Обжигая ладони, спустился в колодец и с плеском упал в воду, подняв тучу брызг.

Ледяная вода оказалась ему по пояс, но Мышкин, словно под наркозом, холода не почувствовал.

Наверху ревел огненный ураган. При такой мощи пожара в колодце над поверхностью воды начнет скапливаться углекислый газ – тяжелее кислорода. К нему добавится угарный. Все зависит от скорости горения.

Можно попробовать приподняться над слоем газа, упираясь ногами и спиной о бетонные кольца колодца. Только насколько хватит сил? На десять минут, на полчаса?

Он ощупал круглую стенку. Внезапно рука провалилась в пустоту. В восхитительную пустоту – даже сердце радостно защемило.

Прямо перед Мышкиным оказался проем в кольце бетона. За ним – ниша. Точно как в могиле на деревенском кладбище. Мышкин сунулся головой в проем и вытянул руки. Пусто. Полтора метра пустоты.

Он протиснулся в проем и закричал от отчаяния: плечи не проходили. Охваченный животным ужасом, Мышкин изо всех сил, крича от боли, обдирая кожу, упорно заталкивал свои плечи в проем. В глазах потемнело – сейчас потеряет сознание от боли.

И в тот момент, когда черное облако почти накрыло его, Мышкин вдруг испытал неописуемое облегчение и блаженство: плечи прошли.

На животе он осторожно вполз в нишу. Места хватило. Он пошарил рукой вокруг и попал на что-то круглое и холодное. Мышкин нажал кнопку фонарика на зажигалке – перед ним был штабель консервов в железных банках, покрытых толстым слоем солидола.

Он взял одну – без этикетки, толстая жесть. Дата производства – 1985 год. И гадать нечего: армейская тушенка, еще советская. Большой настоящий кусок мяса – говядина, без жира, ушей, копыт, щетины и обрывков кожи.

Он развернулся головой к колодцу, лег на спину и стал ждать.

Пламя ревело оглушительно – даже бетонные кольца колодца резонировали, словно литавры в симфоническом оркестре. Трещало дерево, со звоном лопались стекла. Понемногу в колодце запахло дымом.

Скоро Мышкин почувствовал, что у него слипаются глаза. Очень захотелось спать.

Он со страхом понял: колодец заполняется углекислым газом: он тяжелый и всегда стекает вниз. В смеси с угарным, безусловно.

Мышкин с трудом тряхнул головой. Мысли копошились, извиваясь в голове, словно змеи, и он никак не мог сообразить, что это за мысли, какой в них толк, а главное, что он здесь делает. Значит, смертельная газовая смесь сконцентрировалась в крови и отравляет головной мозг.

В боковом кармане пиджака пискнула мышь. Он с трудом сунул в карман руку и вытащил какой-то пластмассовый прямоугольник с кнопками и маленьким голубым экраном.

Он долго не мог вспомнить, что надо делать с этим предметом. Потом решил: выбросить. На всякий случай. Эта штука может оказаться опасной. Все незнакомые предметы всегда могут оказаться опасными.

Мышкин занес руку над водой, но почему-то не бросил в нее неизвестный и опасный предмет. Решил прежде нажать цифру 7. Зачем – он не знал, но все-таки нажал.

Трубка пискнула четыре раза. На дисплее он с трудом прочел: «Принято. Трассировка получена. Местонахождение локализовано. Ждите. Держитесь. ВВТ».

Вздрогнула земля, затрясся колодец, загремели консервные банки. В воду упал, подняв фонтан брызг, исковерканный кусок металла – крышка колодезного люка. Посыпались пылающие головешки и с шипением гасли.

«Прекрасно заменяет небольшую авиабомбу», – вспомнил Мышкин.

Пожар быстро затихал. Очевидно, взрыв погасил его, разметав по сторонам все, что горело и что час назад было дачей Волкодавского. Неожиданно стало легче дышать, сознание быстро прояснялось. Значит, взрывная волна ворвалась в колодец и очистила его – вышибла углекислый и угарный газы.

Через четверть часа наступила полная тишина. Мышкин почувствовал, что оглох.

Нет, не оглох, потому что различил в тишине зудение комара. Комар зудел все громче и наконец обратился в мотор автомобиля.

Машина остановилась почти над его головой. Мотор заглох.

Прошло несколько тысяч лет, прежде чем до Мышкина донеслось сверху:

– Дмитрий Евграфович! Вы здесь? Вы должны быть где-то здесь! Отзовитесь, если слышите. Или дайте еще раз тревогу.

Мышкин нажал семерку. В колодце потемнело. Мышкин осторожно выглянул и увидел: Туманов загородил свет. Но не весь. Над его головой светило солнце и сияло свежевымытое голубое небо.

– Дождь кончился? – хрипло спросил Мышкин.

– Кончился, Дима, кончился.

– Значит, можно выходить?

– Полагаю, да.
– Спусти мне на веревке кувалду, – попросил Мышкин. – Слишком тесная нора. Влез, а назад – никак.

35. Ширли Лютер Кинг и Татьяна Туманова

– Good morning, sir!

– Morning! – пациент с удовольствием отозвался на белоснежную улыбку чернокожей докторши лет сорока в белом хирургическом костюме и с фонендоскопом на шее. Продолжая показывать беломраморные зубы, она присела на кровать, протянула длинную черную руку и обхватила запястье больного ладонью, ярко-розовой, как язычок котенка. Щелкнула секундомером и замолчала, шевеля ярко накрашенными губами, слишком узкими для негритянки.

– Просто идеал! Шестьдесят четыре в минуту, – заявила она. – Теперь давление, – к другому запястью она приложила смарт-тонометр. – Сто двадцать на семьдесят – мечта! Температура, – попыталась вставить больному в рот градусник.

– Спасибо, – пациент деликатно отвел в сторону ее розовую ладошку. – Но я привык иначе.

И сунул термометр себе подмышку.

– Замечательно! – восхитилась докторица, глянув через пять минут на градусник. – Тридцать пять и девяносто percent [68] по Цельсию. Или шестьдесят восемь по Фаренгейту. Никак не привыкну к метрической системе… Как хорошо, сэр, что вы помните свои домашние привычки. А как меня зовут, запомнили? Или по-прежнему не получается?

Он медленно покачал головой.

– Тогда начнем с нашей обычной молитвы.

– Молитвы? А если я атеист?

– Не имеет значения, – успокоила она. – У нас с вами приземленные молитвы. Утилитарные.

– И как мы молимся? – поинтересовался он. – Кому? Сколько раз в день?

– Отвечаю. Первое – молимся исключительно по-научному. Второе – интернациональному Эскулапу. Третье – тридцать минут по утрам. Но пока, нужно честно признать, без особенного результата.

– Из-за меня?

– Отчасти. Итак, для начала, как всегда, напоминаю: меня зовут Ширли Лютер Кинг. Я дипломированный врач, невропатолог, заведую отделением нервных болезней в монастырской клинике ордена святой Бригиты и – обратите внимание! – женщина.

– Трудно не заметить. Причем, женщина ярко выраженная… Вы американка?

– Мой отец американец. Или, как сейчас говорят в США, – афроамериканец.

– И фамилия ваша очень известная. Случайно, не родственница тому самому?..

– Когда белые убили знаменитого негритянского проповедника Мартина Лютера Кинга, дедушка и бабушка назвали в его честь своего восьмого ребенка. Каким-то странным образом ребенок оказался потом моим отцом.

– А скажите, Ширли, в Америке, действительно, говорят, что человечество делится на три категории: мужчины, женщины и женщины-врачи?

– Да, так там говорят. Я заканчивала медицинский факультет в университете Восточного Кентукки. А вот моя мать – белая, стопроцентная. Исландка, местная. Тора Изакссон – до замужества. Теперь Тора Лютер Кинг. И тоже врач. Педиатр. И заканчивала тот же университет.

– И отец врач?

– Нет. Отец умер. А до того читал опять-таки в университете Восточного Кентукки курс политической психологии. Такие совпадения. Каково?

Пациент не ответил. Он украдкой обвел взглядом ее гибкую, но несколько массивную для негритянки фигуру. Волосы черные, но прямые, ровные, стянуты в узел на затылке. «Все же Тора подпортила породу Кингам. И, кажется, у меня был знакомый исландец».

– Но вот мой младший брат – натуральный белый. Как мама. И блондин, золотые волосы, только короткие, жесткие и вьются, как у негра. Представляете? – открылась беломраморная улыбка.

– Нет, откровенно говоря.

– Я вам покажу его фото, – пообещала Ширли.

– Стало быть, вы невропатолог? Как и вчера?

– Совершенно верно.

– Из ваших слов можно сделать вывод, что в моем случае мы имеем амнезию, полную или частичную. А что с этиологией?

– Пока не выяснена окончательно.

– Но, может быть, мне нужен психиатр?

– Как раз вчера мы с вами обсуждали этот момент и оба пришли к выводу, что до психиатра дело пока не дошло. Точнее, к такому заключению пришли вы, а я с вами, как с коллегой, согласилась.

– И давно я порчу вам жизнь?

– Все бы так портили! – рассмеялась Ширли. – Не жизнь тогда, а сплошное удовольствие.

– И все-таки?

– Четвертый месяц.

– Четвертый? – поразился пациент. – И утром не помню, что было накануне вечером? Но ведь это ужасно!

– Я бы так не сказала, сэр. Правда, есть небольшая проблема: случай, конкретно ваш, не описан, хотя каждый элемент синдрома, взятый отдельно, ничего особенного собой не представляет. Мой прогноз для вас весьма и весьма благоприятный. Ваша амнезия – классический пример самозащиты второй сигнальной системы. Подсознание не позволяет вам снова переживать какую-то крайне тяжелую и, вероятно, опасную для вашей психики ситуацию. Но и подсознанию эта работа когда-нибудь надоест.

– Когда-нибудь… Вам известны моя личность, персональные данные, анамнез?

– Известны, сэр.

– Откуда?

– От ваших друзей и коллег, благодаря которым вы находитесь здесь.

– Клиника платная?

– Еще раз напомню: клиника монастырская, то есть не коммерческая. Кроме того, лечение в Исландии для всех граждан бесплатное. В том числе для иностранцев. Если, конечно, у них есть страховка. Но вас пригласило министерство здравоохранения, поэтому вам страховка не нужна, все оплачивает правительство. Оттуда постоянно справляются о вашем самочувствии. Так что пусть вас этот момент не беспокоит. Все-таки здесь не Россия и не Зимбабве. Требовать от вас деньги за лечение, то есть за жизнь, по нашим законам, – тяжкое преступление.

– Миссис Лютер Кинг, прошу вас…

– Мисс! – улыбнулась Ширли. – С недавних пор – снова мисс. Молодая и свободная. Можете считать, что это тонкий, изящный намек.

– Счастливчик тот, кто станет вашим мужем, – покачал головой пациент. – Завидую, честное слово.

– Таких было уже два. И ни один из них не понял своего счастья.

– Извините, – смутился пациент.

– За что? Ведь это я была дважды замужем, и оба раза не за вами.

– О чем я очень сожалею… И все-таки, если вам известны мои данные, и личность установлена, почему бы не записать все на бумаге и дать мне просто выучить?

– Мы с вами это проходили. Личную информацию ваша память удерживает в течение дня. Но во сне она стирается, и утром вы уже ничего не помните.

– Ужасно, – пробормотал пациент, чувствуя холод за грудиной, словно там был не миокард, а кусок льда. – Этак я останусь идиотом на всю жизнь…

– Боюсь, вы переоцениваете свои возможности, – возразила, улыбаясь, Ширли Лютер Кинг. – Русский академик Наталья Бехтерева, дочь великого нейрофизиолога, уничтоженного по приказу Сталина…

– Внучка.

– Pleas? [69]

– Внучка Владимира Михайловича Бехтерева.

– Да, в самом деле, внучка. Простите. Крупнейший в мире специалист по высшей нервной деятельности. Итак, Наталья Бехтерева утверждает, что мозг человека – бесконечная и неизведанная Вселенная с миллиардами галактик. Его возможности безграничны, это одно из величайших чудес природы. И в любую минуту он может выдать самые неожиданные, на грани чуда, повороты.

– Чудеса – не по моей части, – хмуро заметил пациент.

– Ошибаетесь! – с чувством возразила Ширли Лютер Кинг. – Каждый из нас способен совершить чудо. И вы – не исключение.

– Спасибо за ваш оптимизм, мисс Лютер Кинг, но если целых четыре месяца моя голова остается дырявым корытом, то не пришлось бы мне до конца жизни ждать чудес от самого себя … Кстати, почему вы решили, что Бехтерев был убит? Да еще по приказу Сталина?

– Это не мое решение, сэр. Об этом печальном факте знают все и особенно те, кто изучает его труды и его биографию. В частности, в первый раз я об этом узнала в университете, из курса нейрофизиологии.

– И как же это случилось? Я о смерти Бехтерева.

– По приказу безжалостного НКВД, доктор Бехтерев консультировал Сталина, тогдашнего президента красной России. Кто-то из коллег спросил, зачем он ездил в Кремль. Мистер Бехтерев ответил, что осматривал там некоего сухорукого параноика. Сталину передали его слова, он обиделся и велел Бехтерева отравить.

– И эту чушь преподают в университете? – удивился пациент. – Ширли, darling, столь наглую ложь вам мог сообщить или классический параноик, даром что он читает курс в Восточном Кентукки. Или негодяй из современных русских либералов или членов партии «Единая Россия», которую в самой России называют не иначе, как партией жуликов и воров.

– Zulik? – подняла тонкие подщипанные брови Ширли.

– Cheats. Swindlers. Rogues.

– Honey! Beautiful! – неожиданно просияла негритянка. – Просто великолепно!

– Что вам так понравилось?

– Ваш ответ! Вы только что сами убедились, что память ваша работает, и неплохо. Следовательно, перспективы у нас с вами превосходные. А в настоящий момент вы пребываете в своего рода защитной оболочке. Она заперта. На замок. Но если есть замок, значит, должен быть и ключ. Наша задача – ключ найти. Это может быть какая-то информация или определенные эмоции, ассоциации, иногда даже просто отдельное слово. Мы с вами сообща справимся, если продолжим работать вместе. Что касается Бехтерева, то профессор Брещинский в той же лекции посоветовал студентам не верить подобным политическим мифам. Даже если они официально подаются как неоспоримая истина.

– Вы заражаете меня своим оптимизмом, – грустно улыбнулся пациент, глядя в ее черные глаза с желтоватыми белками. – Неужели это все, на что я способен?

– Не все, – заверила Ширли. – Например, вчера мы с вами играли в шахматы.

– И кто победил? – оживился пациент.

– Очередная ничья.

– Раз у меня отшибло память, все что угодно можно утверждать, – недоверчиво заметил пациент. – Может, выиграл я? А мне говорят, что я все забыл.

Ширли Лютер Кинг от души расхохоталась.

– Ваша победа, – заявила она, – стала бы большой честью для меня, абсолютной чемпионки Исландии по шахматам. Уже шестой год, между прочим. И никто не оспорил. Даже вы.

– Верю, – сдался пациент. – Все равно, другого выхода у меня нет.

Из нагрудного кармана Ширли достала записную книжку в черном лаковом переплете и положила себе на колено. Пациент с удивлением увидел на переплете яркую изящную картинку – тройку, запряженную в сани. Палех! Ширли заметила его взгляд.

– Милый русский сувенир, – сообщила она. – Подарок миссис Андерссон, супруги профессора Андрессона. Она у него русская.

– Итак, повторение пройденного, сэр. Ваше имя Дмитрий Мышкин, вы русский, но родились на Украине. В Петербурге закончили медицинский институт по специальности патологическая анатомия, защитили диссертацию по патологиям сосудов головного мозга, кандидат медицинских наук, что, по западноевропейским критериям, соответствует доктору наук. Несмотря на то, что формально вы не имеете диплома профессора, ваши работы содержат новое знание и известны не только в Европе, но и в Новом Свете. Вы приехали в Исландию по приглашению правительства прочесть в медицинском государственном институте Рейкьявика курс о сосудистых патологиях. Однако перед отъездом из России вы пережили сильный психологический шок неизвестной этиологии, от которого не можете оправиться уже четвертый месяц…

В дверь деликатно постучали.

– Yes! – сказала Ширли.

Вошла медицинская сестра в одежде монахини цистерцианского ордена и что-то сказала по-исландски.

– К вам посетители, – сообщила Ширли.

– Откуда?

– Местные. Ваши друзья. Разрешаете?

– А разве я могу запретить?

Вошел могучей стати белокурый исландец с молодой женщиной редкой красоты – черные волосы, ярко-синие глаза. Тип, скорее всего, не северо-германский с кельтским, а славянский. На вопросительный взгляд исландца Ширли Лютер Кинг отрицательно покачала головой.

– У меня кое-что есть для него, – неожиданно сказал по-русски исландец, а красавица открыто улыбнулась, прищурив синие глаза.

– Привет, Дмитрий! – сказал он и протянул письмо. – «Из России с любовью!..» [70]

Когда он вскрывал конверт, у него мелко задрожали руки. Он растерянно глянул по сторонам, протер очки.

...

Здравствуй, дорогой наш Дима!

Если бы ты не был моим начальником, учителем и другом, то я сказала бы, что ты – большая свинья.

Как так можно?! Четыре месяца ни слуху, ни духу! Неужели так трудно хотя бы позвонить? И Валера – тот вообще негодяй. Знал, где ты, и молчал. Правда, он придумал две с половиной тысячи причин, но ни одну из них я не признала уважительной…

– Здесь можно курить? – неожиданно спросил пациент, оторвавшись от письма.

– Конечно, нет! – ответил исландец. – Но тебе – можно, раз уж вспомнил, что – то куришь.

Протянул нераспечатанную пачку мальборо и зажигалку, а красавица принесла откуда-то каменную пепельницу в виде мальтийского креста.

...

…Конечно, поначалу все думали, что в сгоревшей волге был ты. Я все глаза выревела, работать не могла несколько дней. Стоматологический статус ничего не дал, и только после экспертизы ДНК выяснилось, что погиб Толя Клюкин. Сомнений нет, потому что у него митохондрическая ДНК имела уникальную мутацию, которая совпала после сравнения с его образцом, взятым с его щетки, которой Толя всегда причесывал бороду.

Никому не пришло бы в голову искать тебя за границей. Все знали, что заграничный паспорт у тебя украли, новый ты не получал. В Вену не улетел, Демидов меня туда собирался отправить, но раздумал, потому что некого оставить на хозяйстве. И только совсем недавно выяснилось, что у тебя приглашение правительства Исландии и шенгенская виза, а по дороге ты заболел. Мне рассказал об этом профессор Эли Андерсон – неделю назад он звонил мне по твоей просьбе. Сказал также, что твои дела пошли на поправку и попросил написать тебе, потому что ты давно ждешь от меня письмо. Я бы сделала это еще раньше. Но как я могла знать, где ты и жив ли вообще! Валера, как ты уже знаешь, развернул тайны мадридского двора, хотя потом утверждал, будто затеял всю эту идиотскую конспирацию, чтоб не навредить тебе и себе тоже. Впрочем, это теперь совершенно не важно, раз ты объявился живой и почти здоровый.

С тех пор, как ты уехал, произошло несколько печальных событий. Три месяца назад мы похоронили Сергея Сергеевича Демидова. Какая-то дикая смерть: литваковский питон, о котором мы думали, что он пропал навсегда, неожиданно вынырнул из унитаза в его кабинете, в бытовой комнате, когда Демидов решил облегчиться, и вцепился ему в известное место. Профессор Демидов скончался от болевого шока и кровотечения там же. Он даже не смог позвать на помощь. А сам Какашка, когда вошли в туалет, прыгнул в унитаз и с тех пор о нем ничего. Как и почему он там оказался, никто объяснить не может. Скорее всего, случайно, хотя есть версия (Валера принес), что на это дело его каким-то образом навострил Литвак, который поклялся (кому поклялся? когда? – на эти вопросы ответов он почему-то не нашел) отомстить главному за свое увольнение. По-моему, все это басни, я так Валере и сказала, но, тем не менее, не прошло и двух недель, как и Литвака настигла злая судьба.

Конечно, многих опечалила смерть Демидова, на панихиду в крематорий явилось столько народу, что там пришлось остановить все остальные траурные церемонии. Но больше всех горевала Мирра Периклес – помнишь, в горздраве работала такая симпатичная евреечка, не очень молодая, но очень красивая? Оказывается, у них с Демидовым был роман. На панихиде не узнала ее: сгорбленная, худющая, совершенно седая и ничего не соображающая старуха. Слезы лила без перерыва. А ведь еще за неделю я ее видела, была такая аппетитная булочка, хотя, конечно, не сорок лет. Говорят, сдала за один день. Жалко мне ее, хорошая тетка, только счастье испытала, и вдруг – бац и жизнь кончена.

А у Литвака вышло так, что даже я огорчилась. Через две недели после Демидова уехал наш Литвак в Израиль. И не один, с новой (бывшей) женой. Только самолет сел в Бен-Гурионе и Литвак радостный сошел на землю предков, как его арестовала израильская полиция. Прямо в аэропорту надели наручники. И то ли от местной жары, то ли от шока он тут и свалился: ишемический инфаркт головного мозга. Помер по дороге в больницу. Тогда задержали и его жену, точнее новоиспеченную вдову. Три недели ее непрерывно допрашивали, пытали, лишая сна. В конце концов, выпустили, возвратили паспорт – у нее русский, израильского не было. И предложили покинуть Израиль в течение тридцати шести часов. Даже билет на самолет выдали за счет правительства.

В чем Литвака хотели обвинить, так никто толком и не знает. Единственное, что сказал Валера, арестовало его местное отделение Интерпола. И наряду с другими обвинениями ему намеревались инкриминировать убийство Толи Клюкина или соучастие в убийстве.

Но вот, что я тебе хочу сказать.

Ты знаешь, какие у нас с Литваком были отношения, я могу поверить многим гадостям о нем. Но никогда не поверю, что он хоть в микроскопической степени виноват в смерти Толи. Подозрение скорее вызывает бывший начальник охраны клиники Костин или Константинов – точно не помню, как его. Но и тут ничего не прояснилось, потому что этот Костогрызов таинственным образом исчез сразу после похорон Демидова.

Такие вот дела. Приезжай, если можешь, поскорее. Надоело мне здесь пахать за всех, устаю к вечеру безумно.

Да, вот еще – чуть не забыла! Коньяк, Дима, я тебе проиграла, но не жалею и готова сделать свой проигрыш перманентным, но только после твоего возвращения.

Жду с нетерпением.

Татьяна Туманова.

...

PS!!!!! Ой, Дима! Только что приходила молодая и красивая дама, спрашивала о тебе. Вот она приписала.

«Я помню: счастье есть просто отсутствие горя. И я – здесь. М.»

Мышкин сложил письмо. Все вокруг слегка расплылось, кусок льда за грудиной медленно оттаивал.

– Эли! – тихо сказал Мышкин. – Эли, дружище… Мне надо домой. Но я вернусь. И, может быть, скоро.

...

Санкт-Петербург —

Михайловское.

2010–2012.

Примечания

1

«Большая Берта» – немецкая осадная пушка-гигант калибром 450 миллиметров. В первую мировую войну немцы использовали ее для обстрела французских городов, впрочем, с мизерным результатом ( ред. ).

2

«Панта рей» – начальные слова фразы: «Panta rhei, panta kineitai kai ouden menei» – «Все течет, все движется, и ничего не остается неизменным». Это выражение приписывают древнегреческому философу Гераклиту (ок. 544–483 гг. до н. э.) ( ред. ).

3

Так Мефистофель обращался к Фаусту ( ред. ).

4

Delirium tremens– белая горячка ( лат. ).

5

Рошаль Леонид Михайлович, детский хирург, живет в Москве ( ред. ).

6

Facies Hippocratica ( лат. ) – маска Гиппократа: читаемые на лице признаки близкой смерти.

7

Городская психиатрическая больница № 3 имени И.И. Скворцова-Степанова.

8

Образ жизни, способ существования ( лат. ).

9

Здесь печатают и хранят доллары США.

10

Простак. См. повесть Вольтера «Кандид, или простодушный».

11

Война испанцев против мавров и изгнание их с Пиренейского полуострова.

12

Электронная почта – e-mail.

13

RAM – Random Access Memory – оперативная память компьютера.

14

Доступ невозможен. Неправильные логин или пароль.

15

Распространенный компьютерный вирус.

16

Сергей Есенин. «Собаке Качалова».

17

Гранада, ты – земля, политая кровью корриды.

Ты – женщина с чарующим взглядом мавританки,

Заветная мечта цыган и бродяг.

Я целую твои уста, сочные, как яблоко,

И говорю тебе о любви… ( исп. ).

18

Отделение химиотерапии.

19

Метастазы.

20

Хасиды – религиозная иудейская секта. Согласно хасидизму, хранителями божественного начала (Шехины) на Земле признаются исключительно евреи ( ред. ).

21

Зачехлиться – умереть ( мед. жаргон ).

22

Медицинский прибор для запуска остановившегося сердца с помощью электрического разряда.

23

Дочь А. Собчака. Вызывает изжогу у немалой части населения России.

24

Доступ невозможен ( англ. ).

25

Невостребован ( англ. ).

26

Выдан ( англ. ).

27

Петербургское общество евреев – ветеранов войны.

28

Причина смерти: внезапная остановка сердца.

29

На жаргоне музыкантов – краткая потеря тембра и тональности из-за мгновенного спазма голосовых связок. Звук, действительно, напоминает петушиный крик.

30

– Сколько я должна тебе повторять, безумная? Ни единого звука, ни единого слова! Тебе не сорок и даже не пятьдесят лет! Ведь договорились: только открывать рот. Но не так, как дохлая рыба, а натурально. Горло должно работать, лицо должно работать. Слава Пресвятой Деве толедской, твоего визга никто не заметил. Ведь знаешь, русские любят живой голос…

31

– Не знаю! И знать никакого желания.

32

– А надо знать, несчастная! Хорошо никто не засмеялся, непонятливая! Учти, бестолковая: любой провал или срыв голоса для «Баккара» не страшен. Страшнее всего – смех в зале, ленивая!

33

Войдите.

34

Благодарю, профессор. Очень мило с вашей стороны!

35

Поверни сюда голову, нелюбопытная! Посмотри! Вот красота! Типично русская. У них вообще нет некрасивых женщин. Удивительно. В Мадриде такую не сыщешь. А глаза, глаза!.. Сирень Мадрида!

36

Мадрида, говоришь? Нет, она с южного берега Средиземного моря. Таких я видела в Иерусалиме. И в Тель-Авиве. Много раз.

37

Слышала? Ты слышишь, невежественная? Этот русский не только очарователен, он еще и неглупый мальчик ( исп. ).

38

Р. Валленберг – гражданин Швеции еврейского происхождения, коммерсант. Во время второй мировой войны спас многих евреев от уничтожения, выкупая их у шефа СС Гиммлера. Для этого Валленбергу пришлось вступать в тесные контакты с гестапо и СС.

39

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984), советский государственный деятель, генеральный секретарь ЦК КПСС (1982-84). В 1967-82 гг. председатель КГБ СССР.

40

Пьеса Лопе де Веги «Овечий источник».

41

Комбинированный порок сердца из четырех поражений одновременно

42

Справочник лекарственных средств.

43

На жаргоне медиков и музыкантов – покойник.

44

Наркотические таблетки.

45

Буквально: счастье в заднице ( идиш ).

46

В 90-е годы телепрограмма, имевшая оглушительный успех не только в России, но и за рубежом. Поначалу ее создатели были на стороне антисоветских и либеральных сил, но когда Ельцин вместе с такими преступниками Шушкевичем и Кравчуком, главами ублюдочных «государств» Белоруссии и Украины, ликвидировали СССР под аплодисменты Запада, «600 секунд» заняла активно непримиримую позицию по отношению к своим бывшим единомышленникам, безжалостно разоблачала предательскую суть демократов, к тому времени уже сросшихся с преступностью.

47

Реальное лицо, как и владыка Назарий.

48

Солнышко ( малоросс. ).

49

Маркус Вольф – гениальный начальник разведки ГДР. Враги называли его человеком без лица – они не знали даже, как он выглядит ( ред. )

50

Реальное лицо.

51

Народное название дома по Литейному, 4. Тут размещаются Главные управления ФСБ и МВД.

52

Личная гвардия из головорезов гаитянского диктатора Дювалье.

53

Главная героиня оперы Джакомо Пуччини «Чио-чио-сан».

54

Имитация лекарства для внушаемых больных. Часто используется в психотерапии и психиатрии.

55

Израильская военная разведка.

56

Сюрте женераль – французская спецслужба, БНД – германская.

57

Modus vivendi – образ жизни ( лат. ).

58

Испытать приступ мерцательной аритмии.

59

Средневековые орудия пытки, применяемые инквизицией.

60

Моисей.

61

Искусственно созданное состояние замедленной жизнедеятельности организма, похожее на смерть ( ред. ).

62

Американская порнозвезда с огромной грудью.

63

Формула карточного пасьянса.

64

Закон молчания в сицилийской мафии.

65

Федеральная служба охраны президента.

66

Кладбище ( жарг. ).

67

Главная функциональная ткань печени, селезенки, легких и некоторых других органов ( ред. ).

68

Percent – процент ( англ. ). У больного тридцать пять и девять ( ред. ).

69

Не поняла.

70

Название одного из романов И. Флеминга о супершпионе CIC Джеймсе Бонде.

Content

Волынский Николай Год беспощадного солнца

Николай Георгиевич Волынский Год беспощадного солнца

1. Попутчица

2. Квартира профессора Шатрова

3. Литвак, мертвые старухи и синие черти

4. Бабушка русской демократии

5. Во всем виновато солнце

6. Арбузятник Ефим Беленький

7. Ладочников. Только хакинг

8. Питон и лиловый негр

9. Спор о Сионе. Иудей Пушкин

10. Полицейские и соседка Ольга

11. Архив фонда. «Левые» трупы

12. Голодные вампиры и дуэт «Баккара»

13. Рембрандт ван Рейн. «Урок анатомии доктора Литвака»

14. Еврейские ветераны

15. Тетродоксин для Ладочникова

16. Клементьева и Лев Троцкий

17. Остров Коневец

18. Погром

19. Как заключают сделку с правосудием

20. Спаситель из ФСБ

21. После ареста

22. Кокшанский и кристаллический вирус

23. Шантажист Демидов

24. «Мартель» из Орли

25. Еще погром. Пропажа в судмедэкспертизе

26. Удар битой. Туманов

27. Огурец зомби

28. Сообщница Ольга

29. Сексот Робинзон

30. Летающий рояль и смертельный лексус. Клюкин

31. Последний подвиг Клюкина

32. Похоронен живым

33. Литвак и Марина

34. Прощай, полковник Костоусов!

35. Ширли Лютер Кинг и Татьяна Туманова