Виктор КАННИНГ

Проходная пешка

Глава первая

Эндрю Рейкс проверял гостиничный счет. Девушка за конторкой смотрела на него с одобрением — ей нравились его белая рубашка, светло-голубой галстук, который как нельзя лучше подходил к костюму, сшитому на заказ из твида в мелкий рубчик. И его глаза, прекрасные глаза, почти такие же голубые, как и галстук. Когда Рейкс прищурился, изучая счет, в уголках веером собрались морщинки. «Такой высокий, стройный. А ведь ему уже далеко за тридцать», — подумала девушка и представила, как проводит кончиком пальца по его подбородку, по упругой, жесткой, загорелой коже. Она почти с восторгом смотрела на это лицо — открытое, честное и умное, с большим волевым красивым ртом. Девушка на миг зажмурилась, пытаясь удержать его в памяти, но образ внезапно затуманился. Красивое лицо, а вот запомнить его нелегко. Сама того не подозревая, она столкнулась с одним из маленьких достоинств Рейкса.

Он заполнил чек и расписался: «Джон Э. Фрэмптон».

Выписав квитанцию, девушка приколола ее к счету и сказала:

— Спасибо, мистер Фрэмптон. Надеюсь, вам было хорошо у нас?

— Благодарю вас. Конечно.

Рейкс улыбнулся. И у девушки вдруг поднялось настроение, радость овладела ею, захотелось что-то сделать для него, разделить с ним что-то… все, что угодно (еще одно достоинство Рейкса). Она, однако, и предположить не могла, что, если бы обстоятельства потребовали — правда, они никогда еще не были с Рейксом так жестоки, — он убил бы ее, не моргнув глазом. «Хорошая девушка», — подумал Рейкс. Она оказалась не просто служительницей отела, а тем человеком, кому он выписал последний поддельный чек. Сегодня наступит конец почти двадцатилетию хорошо продуманных, изобретательных афер. Двадцатилетию, в котором не было места ни раздумьям о правомерности содеянного, ни тем более раскаянию. И теперь Эндрю Рейкс, столь долго живший под чужими именами, предает их забвению. В эти минуты душа его обрела долгожданный покой: он наконец исполнил то, что поклялся сделать еще девятнадцатилетним юношей, глядя, как гробовщики, поплевав на ладони, взялись за лопаты, и комья сухой от летней жары девонской земли застучали по крышке дубового гроба с телом отца.

На улице было жарко, пахло разогретым асфальтом. В ущелье узенького переулка влетел голубь, захлопал крыльями, притормозил и приземлился рядом с Рейксом. Под лучами солнца перышки на шее птицы покрылись радужной глазурью. Это был голубой турман с серебряным кольцом на лапке — не простой лондонский бродяга, а путешественник, житель голубятни на каком-нибудь заднем дворе.

Рейкс повернул на Сент-Джеймс-стрит и не торопясь направился к Пэлл-Мэлл. «А дома речка, наверно, разлилась и помутнела от недавних дождей, — думал он, — на муху клевать не будет». Ему вдруг захотелось купить еще парочку мормышек и маленьких блесен для спиннинга, благо магазин Харди был в двух шагах. «Взгляну на блесны, и все, — сказал себе Рейкс. — И не буду торчать у прилавка, глазея на дорогие удочки или спиннинги. Нужно уметь обуздывать свои чувства… В этом году здорово клюет… Вот плывет большая морская форель. Шестифунтовая рыбина заглатывает наживку, и катушка, травя леску, издает душераздирающий вой…»

Рейкса обогнала девушка в мини-юбке. Она двигала бедрами, словно каталась на коньках. Эндрю смотрел на нее равнодушно. Девушка скоро затерялась в толпе. На ней были коричневые кожаные туфли, желтая юбочка с темным пятнышком справа, внизу, белая блуза и мешковатый зеленый джемпер. Тусклые черные волосы до плеч, рост около 165 сантиметров, вес — примерно 55 килограммов. Если даже через пять лет что-нибудь напомнит Рейксу о ней, он сумеет воскресить в памяти любую мелочь. Вся жизнь для него состоит из таких мелочей. Запомнить подробности — залог остаться в живых.

Рейкс заглянул в магазин. На душе было легко и спокойно. Продавец, к которому он обычно обращался, теперь паковал леску и удостоил его лишь извиняющейся улыбкой. Рейкс прошелся вдоль прилавка. Удочки, стоявшие рядком, отливали янтарем. Проведя пальцем по растрескавшемуся японскому бамбуку, он взял маленькую удочку, какими рыбачат в ручьях на муху, взвесил ее в руках, попробовал подсечь, почувствовал, как она изгибается, играет от рукоятки до самого кончика. Продавец взглянул на него и кивнул. Однажды, стоя у низко нависшего над водой ольховника, Рейкс закинул манок из фазаньих перышек вверх по течению к стрежи, подвел его к пасти голодной форели — вечно голодной, но не всегда глупой… Эндрю воскресил в памяти коричневую, похожую на темное пиво муть водоворота, а выше по течению — поросший мхом валун, на котором трепетала крылышками птичка-нырок.

Он купил несколько искусственных мушек, четырехграммовые блесны и удочку. Вырвав лист из чековой книжки эксетерского банка, Рейкс подписал его своим подлинным именем. Семейство Рейксов держало сбережения в том банке с 1790 года, со времени его основания.

Потом он направился в Королевский автоклуб. Бернерс уже ждал его. Они сели за маленький столик в углу. Бернерс вынул из папки бумаги — тщательно подведенный итоговый баланс и распределение доходов за пятнадцать лет совместной работы. Доходы делились не поровну: 75 процентов шло Рейксу, 25 — Бернерсу, и оба были вполне довольны. На самом деле Бернерса звали совсем не так. Рейкс и не знал его настоящее имя. Когда они познакомились, он сам дал ему эту фамилию. Почему именно ее, Бернерс не узнает никогда. А Рейксу досталось от компаньона имя Фрэмптон. О Бернерсе ему было известно только то, что имело отношение к их совместной работе. Женат ли он, где живет и что собирается делать теперь — об этом Рейкс не имел ни малейшего представления.

— Те деньги, что были у вас за границей, переведены в швейцарский банк. Номер счета я, естественно, знаю, — сообщил Бернерс.

— Через несколько дней я его сменю.

Бернерс постучал ногтем по папке и с гордостью заметил:

— Больше десяти лет мы получали примерно шестьдесят процентов годового дохода.

— Но мы в рисковали сильнее большинства бизнесменов, — улыбнулся в ответ Рейкс.

— Кстати, я послал анонимную дотацию в Общество помощи заключенным.

— Сколько?

— Двести пятьдесят фунтов.

— Надеюсь, этим мы не искушаем судьбу.

— Мы могли бы пойти и на более крупные дела, — улыбнулся Бернерс. — Мы молоды и…

— Всему есть предел. Людей губит жадность.

Бернерс пожал плечами и стал аккуратно убирать бумаги в папку. Таков он всегда: опрятный, последовательный, никогда ничего не пропустит; голова у него как компьютер — хранит и оценивает цифры, факты и возможности. Он невысок, у него покатые узкие плечи, а руки — большие, сильные, словно одолжены у другого человека. Кожа на белом лице блестит тускло, будто мрамор, глаза серые, затуманенные. Сейчас на Бернерсе голубой саржевый костюм, полосатая рубашка и черный галстук. Бернерс светловолосый, с залысинами над высоким лбом — в общем, внешность у него самая заурядная. Где-то у него есть и другая жизнь, в ней он спит, ест, встречается с людьми. Но это Рейкса не интересует.

Бернерс засуетился, собираясь уходить, и предложил:

— Может быть, закажем бутылочку шампанского, а?

— Уже поздновато вспоминать об условностях, — вновь улыбнулся Рейкс.

— Что ж, тогда, значит, все.

Рейкс встал, взял папку. Они пошли рядом, остановились у дверей. Швейцар побежал за такси.

Бернерс переминался с ноги на ногу. Рейкс уже знал, что он скажет, и ждал этого. Знал, потому что сам думал о том же.

— А как быть, если что-нибудь случится? — спросил Бернерс.

— Каждый станет выкручиваться в одиночку… Я для вас больше не существую.

С этими словами он направился к подоспевшему такси. Бернерс тащился сзади. Ни слов прощания, ни крепких рукопожатий. Все кончено, больше они не увидятся.

— Вокзал Чаринг-Кросс, — сказал Рейкс водителю так, чтобы услышал Бернерс. Швейцар открыл ему дверцу, он сел в машину, чуть-чуть повернул голову, улыбнулся, кивнул Бернерсу. И уехал. Когда машина повернула за угол, Рейкс опустил стекло между водителем и собою и сказал:

— Паддингтонский вокзал, а не Чаринг-Кросс.

В Тонтон Эндрю приехал к полудню, вывел из платного гаража свою машину и не торопясь проехал еще сорок миль до дома…

Рейкс жил один. Из деревни приходила некая миссис Гамильтон и убирала особняк. Сегодня она оставила записку, что вернется в шесть вечера и приготовит ужин. Поднявшись в спальню, Рейкс переоделся и решил побыть часа два на реке. Но перед домом по гравию прошуршали шины, прозвучал гудок. Рейкс выглянул в окно и узнал машину. Он услышал, как открывается входная дверь, как стучат по полу каблучки. В поисках Рейкса Мери заглянула во все комнаты первого этажа, а потом стала несмело подниматься по ступеням дубовой лестницы.

— Что же ты не позвал меня? — спросила она, появляясь в дверях спальни.

Рейкс подошел к ней, взял за руки и улыбнулся.

— Так ты не окликнул нарочно, чтобы завлечь сюда? — быстро спросила девушка и с улыбкой добавила: — Не надо, Энди.

— Нет, сегодня можно везде. Мы одни. Миссис Гамильтон ушла.

Неожиданно он поднял ее, поцеловал и понес в постель.

— А после свадьбы все будет по-прежнему? — спросила Мери.

— Конечно. Только чаще.

— Хорошо, — вздохнула Мери с улыбкой и закрыла глаза.

Как и Рейкс, она родилась в здешних краях. Ее отцу принадлежат три тысячи акров земли, из которых восемьсот — леса и болота. Впрочем, это унаследуют ее братья. Рейкс ценит в Мери другое — родовитое имя, связи ее семьи с порядочными людьми. Да и сама она именно такая, какую он всегда хотел видеть на месте своей жены. Она младше его на двенадцать лет. Они знают друг друга уже семь лет, в первый раз он овладел ею на четвертый день знакомства в зарослях папоротника на двухкилометровой высоте в Дартмуре, и луна сияла в небе над ними ярче золотой гинеи. Отец ее удостоился целого абзаца в «Справочнике управляющих». Однажды Бернерсу удалось выжать из отдела, которым он руководит, три тысячи фунтов. На эти деньги Рейкс купил Мери часы с бриллиантами, а оставшееся вложил в акции английской фарфоровой компании, которые теперь приносят ему немалую прибыль. Если Эндрю и не любит Мери, это не так уж важно. К ней он испытывает чувство, настолько близкое к любви, насколько он вообще способен. Мери Уорбутон. Звучное, честное имя. Прекрасное происхождение, голубая кровь. Она вырастит именно таких детей, о каких мечтает Рейкс.

Мери снимала платье, бормоча что-то, когда заедала пуговица или крючок. Наконец она легла в постель. Рейкс приблизился к ней, обнял. От прикосновения к сокровенным частям женского тела его охватила настоящая страсть, на которую Мери сразу же откликнулась, и они занялись любовью с наслаждением двух здоровых животных.

Потом, лежа рядом, так близко и все же так далеко от нее, Рейкс попросил:

— Назови день свадьбы сама. В будущем году.

— Почему в будущем?

— Потому что с нового года я стану владельцем поместья Альвертон, хозяином дома, куда всегда хотел привести тебя.

Мери прижалась к нему, тронула ложбинку над его верхней губой и заметила:

— Ты говоришь о доме, куда всегда собирался вернуться, с такой любовью, что кажется, будто ты и не покидал его вовсе.

— Может быть. А пока почаще думай об Альвертоне.

— Зачем?

— Просто мне так хочется. Надо, чтобы мы привыкли к этому… к этой мысли… пока мы порознь. — Рука Рейкса скользнула по ее животу, и он спросил: — Тебе было хорошо?

— Ты же знаешь, — прошептала Мери. — Иногда кажется, у меня вот-вот взорвется голова. — Она взглянула на часы, те, что он ей подарил: — Боже, мне надо быть в Барнстепле через полчаса. Позвоню тебе завтра утром.

Рейкс смотрел, как она одевается, жесткой щеткой причесывает густые темные волосы, и наслаждался. Ростом Мери ему не уступала, была загорелая от частых путешествий на Багамы… Грудь упругая, тело налитое… Он лежал, ни о чем не думая, и едва ощутил, как она поцеловала его, едва услышал, как выбежала из дома и уехала.

— Вот и кончилась старая жизнь, — сказал он себе. Рейкс снова стал Рейксом. Джон Э. Фрэмптон и другие уже мертвы. Добро пожаловать, сэр Эндрю Рейкс, человек с собственностью и состоянием. Боже, звучит, как фраза из романа времен королевы Виктории. Ну и пусть. Он возвратился в Альвертон и вскоре перенесет через порог невесту, жену. Она даст ему детей, будет сидеть подле него во время визитов местной знати, общество которой он возглавит. Будет охотиться вместе с ним и в точно назначенное время достанет корзинку с завтраком… Да, совсем как сто лет назад. Но именно этого он и добивается. Двадцатый век интересует его лишь постольку, поскольку дает заработать на жизнь.

Глава вторая

Спустя два месяца, в середине ноября, когда рыба уже перестала клевать, Рейкс поздним вечером возвращался с реки. С той самой, где когда-то отец учил его, восьмилетнего мальчишку, насаживать червя, закидывать удочку и подсекать, травить леску… где он на всю жизнь запомнил, что терпение и труд победят все.

Зная, что разминется с миссис Гамильтон, он лениво брел к дому в сумерках, бросавших под деревья густые тени. Поднимаясь по тропинке через сад, Рейкс вдруг услышал крик молодой совы и увидел свет в гостиной.

Перед домом, в пятне света от лампы над входом, стояла машина — синий «Ровер 2000» модели ТС. Заглянув в нее, Рейкс догадался, что приехала женщина: рядом с педалями стояли мягкие дамские туфельки для езды в машине, на спинке сиденья водителя висел короткий замшевый жакет, на полочке у спидометра лежали флакон с маникюрным лаком, несколько пилочек для ногтей и пакет бумажных носовых платков.

«У машины кентский номер, — подумал Рейкс. — МКБ 800 Ф. Женщина мне явно незнакома».

А незнакомцев в доме он не любил.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Через щель он сумел разглядеть только руку, лежащую на журнальном столике, с ногтями, покрытыми темно-вишневым лаком. Длинные тонкие пальцы без колец играли стаканом, до середины наполненным виски.

Рейкс распахнул дверь. Незнакомка, оказавшаяся молодой девушкой, сидела в кресле к нему лицом. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. У нее было длинное бледное лицо, привлекательное, но испорченное слишком толстым слоем косметики. Немного вьющиеся каштановые волосы были так сильно зачесаны на правую сторону, что левый висок и ухо чересчур оголились и поэтому казались какими-то беззащитными. На девушке был простой белый пуловер, зеленая короткая юбка и белые туфли на высоких каблуках: те, что, садясь за руль, она снимала. На шее у нее была нитка жемчуга. Незнакомка поднялась и сказала:

— Надеюсь, я вам не очень помешала. Миссис Гамильтон попросила подождать здесь, когда уходила. Ну и… — Она нервно рассмеялась. — Я выпила немного вашего виски. Вы — мистер Рейкс, верно? Эндрю Рейкс? — Девушка была почти одного роста с ним.

— Да, это я.

— А я — Белла Виккерс. Так, по крайней мере, меня всегда называют. Если точно — Мейбл. Ужасно, правда?

— Почему же? Совсем неплохое имя. — Он улыбнулся и почувствовал, как исчезает ее скованность. Обойдя столик, Рейкс подошел к бару, налил себе виски и, держа сифон в руке, спросил:

— Что я могу сделать для вас, мисс Виккерс? Сядьте, пожалуйста. — Он указал на кресло и плеснул содовой в стакан.

Она села и, пригубив виски, ответила:

— Ничего. Наоборот, это я должна сообщить вам кое-что.

— А точнее? — Рейкс приблизился к девушке, не сводя с нее глаз.

— Боже, какой ужас! — неожиданно воскликнула Белла. — Мне эта затея совсем не нравится. Он сказал, я должна просто передать вам несколько слов и еще вот это, чтобы убедить вас прислушаться к ним.

Она подала толстый коричневый конверт без надписи, с пятью красными сургучными печатями.

— Что в нем, я не знаю… — Она снова порылась в сумочке. — Дайте мне расписку, что печати целы. Вот.

Она протянула Рейксу листок бумаги и шариковую ручку. Он положил их на край стола и вскрыл конверт. Внутри лежал крошечный листок с двумя короткими словами «Джон Э. Фрэмптон». Рейкс одним глотком осушил свой стакан. Мисс Виккерс участливо смотрела на него.

Рейкс подошел к камину, поднес огонек зажигалки к бумаге, посмотрел, как буквы сжимаются и исчезают, потом бросил пепел на угли и перемешал кочергой. Вернувшись к столу, он подписал расписку и подал ее мисс Виккерс вместе с ручкой. Она старалась не смотреть ему в глаза. Он тепло улыбнулся и взял ее стакан.

— Думаю, еще глоток виски вам не повредит, верно?

Она кивнула и снова начала суетливо копаться в сумочке. На сей раз оттуда появились сигареты и зажигалка. Рейкс тем временем разливал виски. «Беспокойная мисс Виккерс, — подумал он. — Когда-нибудь придется ее убить». Он вернул ей стакан. С извиняющейся улыбкой она взяла его дрожащей рукой.

— Итак, что означает это письмо?

— Мне поручено отвезти вас в условленное место завтра утром. Это займет часа три.

— Ясно.

Хотя потрясение было велико, он легко овладел собой — за его самообладанием стояли годы тренировки. Рейкс надеялся, что такой день никогда не наступит; да что там, готов был держать любые пари, что не наступит, и все-таки готовился к нему. Что же случилось? Ведь и он, и Бернерс были предельно осторожны. Очевидно, произошло, что-то совершенно непредвиденное.

— Я заеду за вами около девяти, — прервала его размышления Белла.

— Где переночуете? — На мгновение Рейксом овладела отчаянная мысль: «Если кончать с этим, то сейчас же». Но он тут же отверг эту идею.

— В Эггсфорде. Отель «Лиса и Гончие». — Белла улыбнулась. Ее скованность исчезла без следа. Девушка поправила прическу. Потом, не из сочувствия к Рейксу, а притязая скорее на некое родство по несчастью, продолжила: — Мне жаль, что я принесла такую весть. Не думайте, будто я не понимаю ваших чувств. Ведь нечто подобное случилось и со мной.

— Он мужчина, конечно?

— Да. Но не расспрашивайте меня ни о чем. Я должна привезти вас, и только. Может быть, дело не так худо, как вы воображаете. То есть… ну, со мной ничего страшного не произошло. В чем-то мне стало даже лучше, чем раньше, кроме… — Она умолкла.

— Кроме чего?

— Ну, кроме того, что потом — как бы хорошо ни шли дела — я уже не принадлежала себе. Словом, я потеряла свободу. Но с вами, видимо, будет иначе. Вы мужчина, а мужчиной нелегко овладеть, правда? Не то что женщиной. Мы, видимо, почти хотим в чем-то вам подчиняться… Я не знаю, — вздохнула она. — По-моему, я болтаю вздор просто так, понимая ваше состояние, чувствуя в нем долю и своей вины.

Она пыталась успокоить его. А Рейкса не надо было успокаивать. Он был недосягаем для утешения. Белла напрасно теряла время. Он думал только о грядущем, готовился к нему, зная, что необходимо изменить его в свою пользу.

По привычке он тепло улыбнулся, понимая, что она истолкует улыбку как благодарность за утешение, нагнулся и помог ей встать.

— Не беспокойтесь за меня. И не поднимайтесь сюда завтра. Я сам спущусь к дороге.

Рейкс проводил ее до машины, открыл дверцу. Когда Белла нагнулась, садясь за руль, он увидел ее шею — тонкую ж беззащитную. Один удар ребром ладони сломал бы ее. Но удар этот не принес бы избавления. Нет, она не тот человек, кого надо убрать в первую очередь.

Белла потянулась к зажиганию, повернула голову и посмотрела на Рейкса. Ее лицо под слишком толстым слоем косметики светилось сочувствием, и она снова повторяла надоевшие фразы:

— Я в самом деле понимаю вас. Я тогда чуть с ума не сошла. Но в конце концов все стало нормально. Во всяком случае лучше, чем могло бы быть.

Рейкс посмотрел, как машина выехала на дорогу, и вернулся в дом.

Белла лежала в постели и вспоминала Рейкса, его гостиную. Сначала ей показалось, что они не найдут общий язык. Он смотрел на нее, и это читалось в его глазах. Она знала таких людей, их голоса, уверенность в себе — нечто, заложенное в них с детства, что они не теряют, даже если идут по миру или становятся за прилавок кондитерской. И все-таки она жалела этого человека. Ему, наверно, было ужасно тяжело в ту минуту. Разве она не понимала, не прошла через это сама? Любой другой на его месте испугался бы. И войди он сейчас в номер, она впустила бы его к себе в постель, отдала бы ему в утешение свое тело и тепло нескольких минут забвения. Но потом, пошевелив длинными ногами под простыней, она поняла, что лукавит. К черту жалость и забвение… Она просто хотела его как мужчину. Мужской твердости, долгих жадных спазм страсти — вот чего она хотела. Он — ее мужчина. Именно он должен был оказаться в этой переделке. Он уже не первый, кому она отвозила запечатанные сургучом конверты. Но он был первым, кто принял его, не дрогнув. Да, он не такой, как все, и Белла понимала, что многое бы с радостью ему отдала. Она думала о его твердом налитом теле, об открытом, спокойном, умном лице, о той улыбке, что смущает других, об уверенных, почти не мигающих голубых глазах.

Белла села, включила свет и нашла сигарету. Закурив, посмотрела в зеркало.

Мейбл Виккерс. Родилась 7 февраля 1945 года (поэтому ее знак Зодиака — Водолей). Сегодня в «Дейли Мейл» в своем гороскопе она прочла: «В воздухе висит спокойствие, вы заведете новых друзей и упрочите старые узы». На упрочение старых уз ей было наплевать, а вот новые друзья всегда кстати, если могут дать то, чего так недостает…

Ее отец — зенитчик из частей противовоздушной обороны — погиб в автомобильной катастрофе в Италии за месяц до ее рождения. Это было, в общем, к лучшему: много позже Белла узнала, что не он был ее отцом. Но все же она думала о нем как об отце, хотя он был для нее не более чем именем, туманной и противоречивой материнской болтовней. Мать вновь вышла замуж в сорок седьмом; энергичная полная женщина, которую не интересовало почти ничего, кроме самой себя; веселая, счастливая — душа всех застолий, что собирались за графином крепкого портера и парой бутылок джина. Она вышла замуж за трактирщика, и они завели небольшую пивную в Хедингтоне, неподалеку от Оксфорда. Семнадцатилетней девушкой, после нескольких лет вялой учебы в школе и шести месяцев в колледже для секретарей, Белла устроилась машинисткой в одну из компаний. Полгода спустя отчим стал приходить к ней в спальню по ночам, «развлекать» грубоватыми шутками, что в конце концов превратилось в грязное заигрывание. Когда они пожаловались матери, та очень удивилась, но не желая нарушать покой в семье, дала ей пятьдесят фунтов из денег, отложенных на «черный день», и отправила в Лондон.

В шестьдесят втором она поселилась в квартире с двумя девушками, поступила служить в страховую компанию и — сама не зная почему — начала в свой обеденный перерыв воровать разную мелочь в магазинах. Сначала в крупных универмагах — там было легче, а потом и в магазинах подороже. Украденное продавала — в основном подружкам и их приятелям, объясняя, что знакома с людьми в торговых кругах и может дешево все покупать. Ее не поймали ни разу.

Первая действительно полная и не разочаровавшая связь была у Беллы в середине шестьдесят третьего года с женатым мужчиной. Раз в неделю он снимал номер в Эст-Эндском отеле, приходил в шесть, раздевался, делал перед окном зарядку, а потом занимался с Беллой любовью до семи часов. В следующие четверть часа они опорожняли бутылку виски, и он уходил. Ее воровство он считал удачной забавой, поощрял его и помогал сбывать похищенное. Вскоре Белла перешла на работу секретаршей в один их международных банков на Кэннон-стрит. А через неделю перестала воровать: оказалось, у нее хорошая память на цифры и счета, а в правой руке заложены выдающиеся способности к подделке подписей. Женатый любовник, восхищенный ее новыми способностями, наградил ее тем, что оставался теперь в отеле на всю ночь, а раз в два месяца проводил с ней целый уик-энд в Брайтоне. Они решили накопить двадцать тысяч фунтов и уехать в Ливан, где у него были связи. Белла настояла на том, чтобы класть все заработанные мошенничеством деньги в банк на ее имя, хотя это его заметно раздражало. Тогда же она стала изменять ему, в основном, из любопытства и от сознания того, что женский опыт не должен ограничиваться. В начале шестьдесят четвертого года женатый мужчина пропал (она всегда, и сейчас еще, связывала его исчезновение с Богом, но подтвердить это не могла). Среди других, многих других, был и директор банка. Как-то раз он вызвал Беллу к себе в кабинет, стал хвалить ее искусство обращаться с цифрами, счетами… да и способности, скрытые в правой руке. Она быстро оправилась от испуга и приняла поставленные им условия: сняла юбку, и они заключили договор на толстом ковре кабинета. Свидетелями сделки стали фотографии предыдущих директоров, висевшие на стене.

Ей и в голову не пришло, что он мог бы просто позвонить куда следует. Белла стала его личной секретаршей, одной из многих. С тех пор и по сей день она служила ему верой и правдой, отдавалась, когда он хотел, и редко задумывалась, счастлива ли она. Четыре последних месяца он не притязал на ее тело, но ни власть над ней, ни уважение и привязанность к ней ничуть не изменились. Он был их тех, кто не выбрасывает вещь, которая может еще пригодиться.

Завтра она доставит к нему Эндрю Рейкса. Возможно, ей так и не доведется узнать, что произойдет между ними. Лишь в одном Белла не сомневалась: Рейкс, что бы он сейчас о себе не думал, прежним уже не будет.

В самом начале десятого он встретил ее перед домом. На Белле было платье цвета морской волны с воротником и манжетами песочного оттенка. Над левой грудью она приколола серебряную французскую монетку, переделанную в брошь. На лице лежал густой слой косметики.

Белла вела машину быстро и сноровисто. Рейкс рассматривал дорогу, оказавшуюся знакомой — от него не пытались скрыть маршрут. Их бессвязный разговор давно затих, но когда машина отъехала далеко на восток от Эксетера и Белла включила радио, Рейкс вдруг спросил:

— А что вы знаете обо мне?

— Почти ничего. Лишь как вас зовут, да где живете. Перед визитом к вам мне показали несколько ваших фотографий, дали словесный портрет. Но о вас как о человеке — ничего.

— Кто бы он ни был, он, наверно, долго ждал.

— Пожалуй. Есть у него такая особенность. Узнать и дождаться удобной минуты.

На указателе, который они проехали, значилось, что впереди Винчестер. В мыслях Рейкса промелькнули ручьи с берегами из известняка, водоросли, плывущие по течению, а у самой поверхности — спинка горбуши. Конечно, рыбалка была его «карманным» забвением, он всегда помнил об этом. Рыбалка как способ уйти от мира. Для отца она была просто развлечением и счастливым дополнением к деревенской жизни. Отец, благородный старик, позволил миру подмять и обмануть себя, в итоге лишился имения, а потом — тихо умер. Не от потрясения или разбитого сердца, а лишь от презрения к миру, отобравшему у него все.

Час спустя машина повернула на проселочную дорогу. Далеко за деревьями парка, между вязами, мелькнул большой особняк из серого камня. Рейкс заметил, что Белла посмотрела на часы. Видимо, ей поручили привезти его к условленному времени. Они объехали возникшее впереди озерко. Поверхность его пестрела желтеющими листьями кувшинок. Между ними в десяти ярдах от берега пробиралась дикая утка.

— В конце озера — водопад, — объяснила Белла. — Сбоку от него — ступени. Вы подниметесь по ним. На вершине холма стоит летний домик. Он ждет вас там.

— А вы?

— Когда вы вернетесь, я буду здесь.

Рейкс вышел из машины и двинулся вперед, засунув руки в карманы твидовой куртки. Проходя мимо водопада, он в тумане брызг увидел маленькую радугу и почувствовал на лице влагу, которую пригнал гулявший по ступеням ветер. Летний домик напоминал пагоду. По фасаду шла тиковая веранда. Эндрю миновал ее и, открыв дверь, остановился. Весь этаж занимала одна огромная комната. Окна выходили на четыре стороны, простенки покрывали фрески, вернее, одно длинное панно: тропический пейзаж — джунгли, все в цвету, синие, желтые, красные павлины и попугаи, шоколадные обезьяны, желтоватые пятна и черно-белые шкуры других животных. Почти всю середину комнаты занимал стол со стеклянной столешницей на стальных ножках, выкрашенных в белый цвет. У стены, уставленный бутылками, рюмками, заваленный журналами, стоял точно такой же стол, но поменьше. Кроме всего прочего на нем были ящики с сигарами и сигаретами и завернутый в бумагу пакет. Большие электрические часы с бронзовыми стрелками и звездами вместо цифр глядели на Эндрю с противоположной стены. Рейкс обвел глазами комнату, все запоминая, фиксируя, расставляя в памяти так, чтобы ничего уже не забыть.

Стоя у бокового окна, на него смотрел человек ростом не выше пяти футов, в белой шелковой рубашке, широких парусиновых брюках синего цвета и в белых ботинках. Лицо его было безобразно: красное, со сплющенными чертами, словно когда-то огромная рука придавила его, сморщила и изуродовала; кожа местами блестела, словно вощеная, уши топорщились. На голове у него рос серо-белый пух. Коротко остриженный и прилизанный к большому лбу, он смахивал на ворс дешевого грязного ковра, местами, вытертого до дыр. Густые неухоженные рыжие усы казались смешными и неуместными. Под мышкой человек держал тоненький портфель из желтой кожи.

— Садитесь, мистер Рейкс, — сказал он, не двинувшись с места.

Рейкс сел в кресло у окна. Человек открыл портфель, и к Рейксу через стол скользнула папка.

— Можете посмотреть ее, пока я налью бренди.

— Кто вы такой? — спросил Рейкс.

— Мое имя Сарлинг. Джон Юстас Сарлинг. Вы слыхали обо мне?

— Да.

— Тогда не стоит продолжать. Имя как имя, хорошее имя. Жаль только, что принадлежит оно такой мерзкой физиономии. А досье полистайте. В такой час вы обычно пьете бренди с имбирным элем, верно?

— Да.

Сарлинг говорил спокойно, не торопясь. Он напоминал доктора, искусно и тактично старающегося развеять тревогу пациента.

Рейкс открыл досье. Внутри лежало несколько скрепленных листков форматной бумаги в линейку. Первая страница была исписана красными чернилами, мелким почерком.

«Эндрю Фергюсон Рейкс,

— прочитал он. —

Третий и единственный оставшийся в живых сын Энтони Бенкса Рейкса и Маргарет Рейкс (в девичестве Фергюсон). Родился в поместье Альвертон, в Эгсфорде, графство Девон. Закончил подготовительную школу в Дрегоне, графство Оксфорд. Среднюю школу — в Бланделле, графство Тивертон…»

Все было изложено сухо и кратко. Два старших брата погибли во Второй мировой войне. Они служили на подводных лодках в Королевском ВМФ. Смерть матери — 1945 год. Продажа поместья Альвертон — 1947 год. Смерть отца — 1948 год. Он читал механически, не давая волю ни памяти, ни чувствам.

На столе появились эль и бренди, но Рейкс не отрывался от чтения, только раз взглянул на Сарлинга, сидевшего напротив со стаканом молока в руке.

Последний абзац страницы гласил:

«Два года работал в фирме „Старкс и Пеннел“ в Мургейте в отделении анализа капиталовложений. Уволился добровольно в январе 1950 года. С тех пор не имел официального занятия и не пользовался в деловых операциях подлинным именем».

Рейкс пролистал оставшиеся страницы, отпечатанные на машинке. Они начинались или очередным его псевдонимом, или названием компании, проекта, операции, которые он проводил. Мартин Грэм, ПП-торговая компания (афера с пересылкой товаров по почте); «Джон Хэдам Пропертиз» (это было как раз тогда, когда он начал работать с Бернерсом); Феликс С. Сноу, «Бьюти Рэк ЛТД», Джон Э. Фрэмптон, «Биллингз, Хёрст энд Браун», «Силвертон Сэпплайерз» (их первое вторжение в винный бизнес); Энгус Хомстедз… одно за другим, все прошло перед глазами Рейкса, в памяти возникали конторы с одним-единственным служащим, снятые внаем заброшенные пустые склады. Первое, что Бернерс делал тогда по утрам, — это прибивал фальшивую вывеску, а к вечеру привозил клиента, с которым уже пообедал и которого уже изрядно подпоил, а потом окручивал его, предлагая купить все оптом, по дешевке. Иногда они даже пользовались товарами, на которые не имели ни малейших прав.

Не взглянув на Сарлинга, Рейкс перевернул несколько страниц и остановился на паре отчетов. Кто-то покопался в его прошлом основательно. Рейкс прочитал подробности операции «Джон Хэдам Пропертиз». Имя Бернерса упоминалось, хотя никаких сведений о нем самом не было. Рейкс пошел дальше, просматривая дела одно за другим. Снова и снова Бернерс, но ни комментариев, ни биографических данных. До Рейкса с другого конца стола донесся голос Сарлинга. Старик, казалось, прочел его мысли:

— У меня на Бернерса отдельное досье. — Он положил портфель на стол. — Не торопитесь, прочтите все.

Рейкс закрыл папку.

— Нет смысла. Вы своего добились. Итак?

— Итак, мы поняли друг друга. Позвольте лишь кое-что пояснить. Во-первых, я от всего сердца уважаю и ценю ваши способности, энергию и ум, но более всего — умение организовать, причем не только людей, но и дела тоже. — Он кивнул на досье. — Ваши достижения уникальны. Любой другой, будь он хоть гением, не сделал бы я половины. Вот поэтому-то вы мне и нужны. И, во-вторых, я не хочу вам зла. Но вы, наверно, и сами поняли это, ведь к вам пришла мисс Виккерс, а не полиция.

Старик улыбнулся. Его лицо было отталкивающим, но в карих глазах светилось тепло, почти доброта:

— Позвольте полюбопытствовать, сколько вы заработали за последние пятнадцать лет? Сам я, конечно, не мог этого узнать — тайна вкладов…

Рейкс тоже улыбнулся профессиональной улыбкой и сделал первый шаг навстречу некоему родству, сулившему Эндрю больше, чем Сарлингу. Рейкс не чувствовал ни тревоги, ни беспокойства. У него было одно желание — повернуть разговор в свою пользу, стать хозяином положения. Но прежде чем предпринимать что-нибудь определенное, надо было очень многое узнать.

— Около трехсот тысяч фунтов, — ответил он.

— А сколько выложили за Альвертон?

— Тридцать пять тысяч.

— Ради него, в общем, все и делалось, не так ли? — Сарлинг кивнул на досье.

— В общем, да. Мой отец доверял друзьям, особенно из Сити. Он полагался на их слова, потому что верил в дружбу, принимал их объяснения и советы, как поправить дела. И в конце концов потерял все, даже дом, где наш род жил более четырехсот лет. Это не сантименты, это факты. Он лишился всего, а потом умер. Зачем ему было жить? И я сказал себе, что верну все, вырву из рук тех, кто отнял.

— Для чего же?

— Чтобы стать богатым, снова жить в нашем доме, наслаждаться простотой, зная, что можешь позволить себе роскошь.

— Неужели вам не приходило в голову, что вы сделали все это по иным причинам? Просто вы человек, который получает от жизни удовольствие, пока в ней есть риск. Вы когда-нибудь над этим задумывались?

— Да, размышлял.

— Ну и…

— Мне хочется именно того, о чем я сейчас говорил. Возвратиться в Альвертон и жить как пожелаю. Что еще могло заставить меня так рисковать? — Он постучал по папке. — Если ко мне придет полиция, я покончу с собой. А теперь, быть может, на несколько моих вопросов ответите вы?

— Если смогу.

— Как вы узнали обо мне? Где мы ошиблись?

— В общем, ошибки не было. Досье появилось как результат двух маний — вашей и еще одного человека. Он умер полгода назад, но успел составить досье на вас, Бернерса и кое-кого еще. На тех, у кого есть что скрывать, но которых никогда не тронет полиция, ибо не станет даже подозревать их… Кое-кого из них я уже использовал, некоторых использую в будущем, а нескольких человек, возможно, оставлю в покое навсегда. Они и не заподозрят, что кому-то известна вся их подноготная. Видите ли, мистер Рейкс, я собираю людей определенного типа, как богачи собирают скульптуры, редкие книги… да что угодно. Я нахожу это очень выгодным… Человек, разыскавший вас, — его звали Вюртер — работал у меня с той поры, когда приехал после войны в Англию. А до этого он служил в гестапо. Его непреодолимо влекло к подробностям о людях. Стоило поставить перед ним такую задачу, и он не успокаивался, пока не решал ее, а потом не мог усидеть без новой. Он умер в пятьдесят четыре, сгорел на работе. Вы, конечно, помните вашу компанию «Силвертон Сэпплайерс»?

— Естественно. — Рейкс встал, подошел к маленькому столику налить себе еще. Он не спросил разрешения, он знал — его взаимоотношения с Сарлингом уже перешагнули порог отчужденной любезности.

— Это была великолепная, блестящая афера: состряпанные гроссбухи, липовые расписки, контракты и троекратно завышенные запасы на складе. Вы продали все винной компании «Астория». Она быстро расширялась и в спешке (жадность отшибает мозги большинству людей) пожирала мелкие склады поставщиков, не давая конкурентам подобраться к ним. Видите ли, «Астория» входила в огромное акционерное общество, где председатель — я. Когда афера раскрылась, я поставил на это дело Вюртера. Расследование было, конечно, не официальное, а мое собственное, частное. Вы не забыли ваш маленький офис на Дьюк-стрит?

Рейкс хорошо его помнил. Приличное место, солидная, взятая напрокат обстановка, которую потом продали за долги вместе с компанией. Склад и всякий хлам в нем. Чтобы привести его внешне в порядок, пришлось работать трое суток.

— И там мы допустили ошибку?

— Для официального расследования слишком ничтожную: в ящике стола среди всякой «липы» — поддельной корреспонденции и прочего — лежал каталог магазина Харди. Не думаю, что вы оставили его нарочно. Он, видимо, просто затерялся в бумагах. Каталог был изрядно потрепан. Ничто так не занимало Вюртера, как начинать дела с подобного пустяка. В каталоге обнаружилась только одна пометка — маленькая красная точка, поставленная шариковой ручкой против удочки. Если человек помечает в каталоге какую-нибудь вещь, он, скорее всего, хочет купить и купит ее. Магазин Харди — на Пэлл-Мэлл, в пяти милях от Дьюк-стрит. Нам оставалось одно: достать список всех, кто покупал такие удочки, а потом выделить и проверить двадцать, от силы пятьдесят человек. Именно такую работу любил Вюртер, ею он жил.

— Я уверен, фирма вроде Харди не подпустила бы вас к своим книгам.

Рейкс хорошо помнил эту удочку — спиннинг «Харди-Уонлесс». Теперь он увидел эту страницу как на ладони: рядом с удочкой фотография десятифунтовой рыбины, пойманной скорее всего самим Дж. Л. Харди. Красная точечка и неугомонный человек по имени Вюртер…

— Он их и спрашивать не стал. Служба в гестапо научила его находить ходы и выходы. Для меня он однажды просидел три ночи в конторе биржевого маклера и сфотографировал отчеты трехмесячной деятельности. Никто в офисе и не заметил, что у них побывал взломщик. Ваше дело заняло у него пять месяцев, и я уже не узнаю, как ему удалось добыть искомое. Но список он достал, проверил каждое имя, отобрал шесть кандидатур, сфотографировал всех. Потом занялся только вами. Итак, можно ли назвать ошибкой точку, сделанную шариковой ручкой? Думаю, да. Вюртер ради собственного удовольствия порылся и в других ваших делах. Теперь составить досье не только на вас, но и на Бернерса было проще простого.

— Так вы связались и с Бернерсом?

— Нет. Это сделаете вы сами. Мне нужны вы оба.

— А без него нельзя обойтись?

— Нет. Я хочу задействовать вас обоих.

— В чем?

— Пока я не собираюсь раскрывать карты. Скажу только, что это будет наша единственная совместная операция. Потом вы вернетесь к прежней жизни. Вас больше не потревожат. Мало того, я хорошо заплачу. Но сначала надо сделать дело. И тут без помощи посторонних не обойтись. Для этого следует привлечь людей, которые есть в моих досье.

— Это преступление?

— Разумеется.

Рейкс повернулся к столу и пригубил бренди. За окном паслись овцы, виднелся парк, а вдали — красная кирпичная стена ограды. Эндрю поставил рюмку на свое досье и спокойно сказал:

— У вас в портфеле досье на Бернерса. Мое здесь. На остальное мне наплевать. Почему бы не прикончить вас сейчас же, потом — мисс Виккерс, сжечь досье и исчезнуть? — Он вынул из кармана куртки пистолет и положил его на стол.

Сарлинг провел ладонью по обезображенному пятнистому лицу, скривил рот, туго натянув кожу под подбородком, и спросил:

— Вы способны на это?

— Да.

— А прежде убивали?

— Нет.

— И вы все-таки уверены в себе?

— Да. Мне это будет не труднее, чем оглушить форель.

— Понятно. А чтобы охладить ваш пыл, скажу: у меня есть светокопии досье. Запечатаны в конверт, адресованный моим адвокатам с указанием, что в случае моей насильственной смерти или при сомнительных ее обстоятельствах его должны вскрыть. Если я умру естественной смертью, конверт уничтожат, не распечатав. Как видите, прикрытие неплохое.

— Вы предлагаете нам пойти всего на одно дело, однако после мы окажемся в ваших руках на всю жизнь.

— Так же, как я — в ваших. Ведь я окажусь вашим сообщником. По-моему, мы рискуем одинаково.

— Неужели?

— Вы сомневаетесь?

— Еще бы!

— Рейкс, нам придется довольствоваться моим словом. — Он встал. — Думаю, на сегодня мы сказали друг другу все. Я с вами свяжусь очень скоро. — Сарлинг направился к столу поменьше.

— Что обо мне знает мисс Виккерс? — бросил ему в спину Рейкс.

— Из этого досье — ничего.

— А что вам нужно от нас — знает?

— Нет. — Сарлинг вернулся к Рейксу. — Настоящее имя Бернерса — Обри Катуэлл. Он живет в Брайтоне на Принцесс Террейс, дом номер 3. И еще… — Старик протянул коричневый бумажный пакет, взятый с маленького столика.

— Что это?

— Подарок. Полагаю, он вам понравится. Но сейчас открывать его не стоит.

Обойдя Рейкса, Сарлинг вышел из домика. Он не попрощался, даже головы не повернул. Зашагал узкой тропкой, терявшейся меж тисов.

Рейкс следил за Сарлингом, пока тот не скрылся за деревьями, и лишь потом вернулся к машине.

Белла Виккерс ждала его, сидя за рулем.

— Домой?

— Домой.

Машина тронулась. Помолчав, Белла сказала:

— Все-таки странное у него лицо. Вскоре перестаешь замечать, что оно обезображено.

Рейкс, разозлившись, проворчал:

— Насколько я понял, оно останется в моей памяти до самой смерти. Не трудитесь передавать ему это, он и сам знает!

Они приехали в пять часов. Рейкс вышел у дороги к дому.

На столе лежала записка от миссис Гамильтон: звонила Мери Уорбутон.

Ему было совсем не до этого. Рейкс расстроился. Он знал — бороться с этим редким для него состоянием бессмысленно, надо просто перетерпеть, и вскоре снова можно будет соображать нормально.

Эндрю развернул подарок Сарлинга. Оказалось, это экземпляр «Трактата о ловле рыбы на крючок» графини Джулианы Бернер — первой английской книги об ужении рыбы и первой в мире о ловле на муху — факсимиле издания 1490 года, напечатанное в 1880-м. На вложенном листе почерком Сарлинга было написано:

«Будьте добры получить инструкцию в следующий понедельник, 27-го, в Лондоне, Маунт-стрит, Голвей Хауз, корпус 1, квартира 10».

Мерзавец с поганым лицом мог бы это и сразу ему сказать. В Рейксе бушевала ярость, и, чтобы успокоиться, он налил себе большой стакан виски. До сего дня Рейкс принадлежал самому себе. Теперь на него имел права кто-то еще, и сознавать это было невыносимо. Он вытащил том «Кто есть кто», со злостью распахнул и листал, пока не нашел имя Сарлинга. «Ничего, ничего, — говорил он себе, — перетерпи, выбрось все из головы прямо сейчас, здесь, в этом доме, возьми себя в руки и хорошенько поразмысли».

Вот он, Джон Юстас Сарлинг. Его хозяин. И все из-за красной точки в каталоге. Оставив каталог, Рейкс и впрямь промахнулся. Единственный раз за пятнадцать лет. Ему все еще служил этот спиннинг. В первый же раз он поймал на него шестифунтовую форель. Наверняка и у Сарлинга, родившегося 21 декабря 1908 года, есть хобби. Оно и предаст его, позволит Рейксу подобраться к досье и светокопиям, а потом пустить пулю в обезображенный лоб. Но в книге ничего не было даже о том, где он родился, не упоминались ни отец, ни мать, ничего не было об образовании, детях, жене — ни одной мелочи, просто прыжок от рождения к председателю следующих компаний: «Сарлинг Холдинга», «Стенфорд Шипбилдерз Ко. Лтд», «Оверсиз Меркантайл Бэнк Лтд» — длинный список организаций, кончающийся словами: «также директор нескольких государственных компаний, занимающихся промышленными и коммерческими делами. Адрес: Даунэм Хауз, Парк-стрит». Может быть, там и хранятся светокопии. А возможно, они лежат в Уилтшире — в Меон Парке, его летней резиденции.

Рейкс отложил книгу и сел, глядя в никуда. Открылась входная дверь, в коридоре послышались шаги, в комнату заглянула миссис Гамильтон.

— Так ты уже вернулся. — Она взглянула на его стакан. — Не рано ли начал?

Он вдруг успокоился и овладел собой.

— Не задирайтесь.

— Ну и денек! Ты еще не звонил Мери?

— Нет.

— Так позвони.

— Позвоню.

Она ушла на кухню, не закрыв ни одной двери, и Рейкс услышал звон посуды. Миссис Гамильтон было шестьдесят пять лет, в ее черных волосах сквозила седина. Она служила у Рейксов поварихой еще в Альвертоне и однажды сняла с семилетнего Эндрю штаны и выпорола за то, что он обозвал ее «старой сволочью». А старик Гамильтон, ее муж, принес его домой на руках, когда он впервые напился. Это было в поле во время жатвы — пили сидр.

Рейкс позвонил Мери.

На следующий день они вместе пообедали, и он сказал, что в понедельник ему нужно ненадолго съездить в Лондон. Он не вдавался в подробности, ничего не стал объяснять. Он ей вообще никогда ничего не объяснял. Раньше, уезжая на разные аферы с Бернерсом, Рейкс просто давал понять, что едет по делам в Лондон. Мери не вмешивалась в его столичную жизнь в основном потому, что выросла в семье, где мужчины редко обсуждали дела с женщинами. В прошлом, приезжая в Лондон, Рейкс всегда останавливался в отеле, но снимал еще и комнату в клубе, ночевал там по нечетным числам, а утром обычно узнавал, не было ли для него почты. Желая поговорить с Мери, он звонил только из клуба.

…В понедельник утром, когда он сел в лондонский поезд, все было решено. Сарлинга, а потом и Беллу Виккерс придется устранить. Пока они живы, ни он, ни Бернерс не будут в покое и безопасности. Но сначала нужно заполучить досье и их светокопии.

До отеля «Коннот» Рейкс добрался на такси и не торопясь пошел по Маунт-стрит. Голвей Хауз стоит почти напротив ресторана «Скотт». Войдя в дом, Рейкс поднялся на второй этаж по лестнице, устланной фиолетовым ковром. Квартира № 10 была с правой стороны в конце правого коридора. Рейкс уже сообразил, что ее окна выходят на Маунт-стрит. На двери в бронзовом держателе висела визитная карточка с надписью «Мистер и миссис Виккерс». Рейкс позвонил. Открыла Белла. Увидев ее, он почувствовал себя излишне воинственным и неуклюжим.

— Я знала, что вы скоро придете. Я посмотрела расписание поездов.

Она впустила его, показала квартиру, похожую на сотни других: с прихожей, гардеробом, огромным балконом и маленькой нишей для продуктов у дальнего окна. Две спальни, между ними туалет и ванная, небольшая кухня. Тот, у кого есть опыт и деньги, обставят такую квартиру за час, сходив в мебельный отдел универмага «Харродз». Осмотрев ее, Рейкс достал из буфета бутылки и принялся смешивать коктейль.

— Мне джин с тоником, — сказала Белла. — Если вы голодны, есть немного холодного мяса и салат.

— Спасибо.

Он подал ей джин, а себе сделал коктейль из бренди с имбирным элем. Разбавлять элем хайнсовский бренди — кощунство, но другого не было. Коллегам мистера Сарлинга — все самое лучшее.

Осматривая комнату, замечая и запоминая все, он спросил:

— Снята и обставлена?

— Да.

— Давно?

— Не знаю.

— На ваше имя?

— Да.

— Как увидите Сарлинга, передайте, что я хочу знать подробности соглашения.

— Нам будет трудно, если вы не перестанете злиться.

В ответ он покачал головой:

— Я позволю себе эту роскошь до тех пор, пока не узнаю, чего от меня хотят.

Рейкс пересек комнату и остановился у картины на стене. По ровной, похожей на торфяник земле мчался табун лошадей.

Он поправил картину, подняв один угол на полдюйма, и спросил:

— А что под ней?

— Сейф.

Белла полезла в сумочку за ключом.

— Не стоит. Отдадите потом. — Рейкс подошел к телефону, взглянул на номер посреди диска. Повернувшись, спросил: — Когда приезжает Сарлинг?

— Насколько мне известно, он не приедет.

— То есть как?

— Запечатанное письмо от него лежит в сейфе. Вы дадите мне за него обычную расписку. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне.

— И как часто вы будете сюда приходить?

Поколебавшись, она ответила:

— Сарлинг сказал, я должна жить здесь и быть в вашем полном распоряжении. Вещи принесу завтра.

Рейкс взглянул на Беллу. Она сидела, пытаясь дерзко выпятить подбородок, но получалось это не очень убедительно. Эндрю понимал, что постоянно ее обижает, но это его не пугало. Если понадобится, все можно будет исправить за несколько часов, и он наверняка это сделает. Сегодня она не так сильно накрасилась, зато зачесала волосы на макушку, и они стали похожи на воронье гнездо. На Белле был черный джемпер — руки оголились до плеч — и розовые брюки в обтяжку. Рейкс взглядом исследовал ее ноги, плоский живот, большой бюст. Прекрасное было у нее тело.

— А если мне это совсем не по душе?

— Но так приказал Сарлинг… Вам придется объясняться с ним. Хотите поесть здесь? Могу оставить вас одного, если так лучше. А я тем временем схожу за вещами.

— Успеется. Их можно принести и после обеда. — Рейкс подошел к девушке. — Простите, если обидел вас. Но такие дела могут свести с ума кого угодно. Правда? — Он улыбнулся, взял свой чемодан и понес в одну из спален.

Белла вышла на кухню, надела передничек, занялась салатом. И поймала себя на том, что размышляет, понравится ли Рейксу приготовленное ею блюдо. Он продолжал волновать ее. Этот гад Сарлинг, «Живи с ним, делай все, что он захочет, и не спускай с него глаз». Что она, сыщик, что ли?! Она просто женщина, стремящаяся вырваться из ненавистной ловушки. Белла взглянула на себя в зеркальце над кухонным столом. На нее посмотрело такое несчастное лицо, что она чуть не расхохоталась. «Охо-хо, Белла, перед рассветом всегда темнеет. Господи, почему все, что я ни делаю для себя, оборачивается мне же во вред? Посмотрите на эти волосы! Проклятая коротышка-парикмахерша уверяла, что такая прическа будет мне к лицу. И вот я выгляжу уродиной».

Белла сварила для салата два яйца. Одно оказалось недоваренным, раздавилось, измазало руки желтком. «А этот мерзавец Рейкс. Он ведет себя со мной, как с девчонкой…» Она хотела, чтобы он стал добр к ней. И сама хотела с добротой относиться к нему. С добротой, исполняющей все его желания. Но беспокойство не оставляло ее.

Глава третья

Белла пошла за вещами. Рейкс, дав ей расписку, открыл сейф. Там лежали запечатанное письмо от Сарлинга и толстый коричневый конверт с двумя тысячами фунтов мелкими купюрами. Эндрю не потрудился их пересчитать. Он был уверен: в денежных делах Белла и Сарлинг отличаются точностью.

Рейкс сел, закурил сигару, благо на столе стоял ящик «Боливар Рентос», вскрыл конверт. Оттуда выпало несколько скрепленных листков писчей бумаги, исписанных крупным почерком Сарлинга.

«Проводить операцию из Маунт-стрит,

— читал Рейкс. —

Связь со мной поддерживать через мисс Виккерс.

Расплачиваться с привлеченными извне людьми за услуги в проведении операции и покрывать иные расходы, связанные с ней, — из прилагающихся денег.

В целях безопасности неукоснительно придерживайтесь следующего: ни в коем случае не давайте понять подчиненным, что за вами кто-то стоит, не называйте свое настоящее имя или адрес на Маун-стрит. Знать друг друга должны только вы, Бернерс и мисс Виккерс.

Выбор исполнителей. В Даунам Хауз на Парк-стрит находятся досье более чем на пятьдесят человек — мужчин и женщин, с несколько, так сказать, неблагополучным прошлым. Указав мисс Виккерс тип нужного человека, вы получите несколько досье, из которых можно выбирать.»

Рейкс откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма в табун лошадей на картине. Злость и воинственность давно улетучились, он читал теперь, почти скучая.

Сарлинг еще что-то там вещал о мерах безопасности, о том, чтобы, например, Рейкс по возможности не появлялся на людях с мисс Виккерс. Да через три дня весь Голвей Хауз и так узнает, что они живут вместе. Разве не понимает Сарлинг, что в мире есть швейцары, почтальоны, прислуга и просто не в меру любопытные соседи?

На последнем листке под заголовком «ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ» было написано:

«1. Успех предварительной операции жизненно важен для успеха основной. Планировать ее будете вы с Бернерсом. Я требую только одного: ее нужно провести в две недели.

2. В квадрате МР 644550 листа № 171 военной топографической карты масштаба 1:4000 обозначен артиллерийский склад. В бараке № 5 хранятся шесть ящиков зеленого цвета, на которых, помимо обычных меток Министерства обороны, белой краской обозначено: „ПАРТИЯ 3/93. СЕРИЯ ГФ I.“ Необходимо украсть один из ящиков. Содержимое всех шести одинаково. Ящик нужно спрятать в надежном месте.

3. При операции проявить минимум насилия. Вы или Бернерс обязаны участвовать в ней непосредственно».

Рейкс аккуратно согнул листки и положил в нагрудный карман. «Партия 3/93. Серия ГФ I». Здесь и не пахло теми аферами, какие проворачивали они с Бернерсом.

Он вышел из дома и купил топографическую карту. Артиллерийский склад оказался в Кенте, недалеко от Ротерема.

Едва Рейкс вернулся, как в квартиру вошла Белла с большим чемоданом в руке. Эндрю отнес его в спальню Беллы. Белла сняла пальто, переоделась в простое платье со старинной французской монеткой на груди.

— Если вы заварите чай, мы немного поболтаем, — предложил он. — Он бы хотел кое-что выяснить.

Когда чай был готов, Рейкс спросил:

— Куда вы ходили за вещами — на Парк-стрит?

— Да. Я живу или там, или в Уилтшире. Но мне почему-то было интереснее жить с ним в Сити.

— Вы спите с ним?

— Раньше это бывало. Теперь — нет. — Вопрос не вызвал у Беллы, казалось, никаких чувств, настолько старик был ей безразличен.

— Что у него с лицом?

— Насколько я знаю, в молодости он обгорел. Как это случилось, мне не известно.

— Интересно, чего он добивается? Зачем коллекционирует людей, а потом их шантажирует?

— Мне кажется, все началось с бизнеса. Знаете, собрать о ком-то всякую грязь, а потом заставить этого человека провернуть какое-нибудь дело…

— И теперь все это разрослось, превратилось в нечто большее?

— Пожалуй, так.

— Он, конечно, предупредил, что я стану вас расспрашивать?

— Да.

— И вы расскажете ему о нашем разговоре?

— Да.

— Вы не прочь освободиться от него, правда?

— Да.

— Я тоже. Мы могли бы заняться этим вместе.

— Он предупреждал, что вы заговорите и об этом.

— Итак, каков ваш ответ.

— Я не знаю.

— Ну что ж, не торопитесь. А сейчас — к делу. Знаете ли вы об инструкциях, которые я получил?

— Нет. — Ей стало чуть легче говорить с ним, хотя полностью смягчить тон она еще не могла. К тому же она опасалась Рейкса — ничего другого ей не оставалось. Ведь ему на нее наплевать. Он заботится только о себе. Выйти сухим из любой передряги — его волнует лишь это.

— А вот досье, о которых он пишет. Я и впрямь могу получить те из них, что мне понадобятся?

— Он разрешил, но непременно узнает, каким досье вы воспользовались.

— Еще бы! У вас хорошая память?

— Да.

— Тогда слушайте. Мне понадобится мужчина лет сорока, британец, который служил в армии или на флоте, умеет носить форму и знает устав. Он должен разбираться в автомобилях, не быть слишком образованным и уметь постоять за себя в драке. Понятно?

— Да. Сегодня?

— Нет, завтра. У меня в запасе две недели. Начнем с завтрашнего дня, значит, сегодня мы свободны. Вы хорошо готовите?

— Нет. Ничего у меня по-настоящему не выходит.

— Тогда приглашаю вас на обед.

— Нельзя, — с тревогой возразила она. — Он запретил нам появляться на людях вместе.

Рейкс улыбнулся:

— «Минимальное появление» на людях он допускает. Один раз — это и есть минимальное.

Он встал и пошел к себе. Потом из спальни донесся его голос, приглушенный закрытой дверью:

— Для начала можно сходить в кино.

Белла выбрала «Звуки музыки».

Фильм полностью захватил ее. Это Рейксу понравилось. Несмотря на то, решил он, что Белла умудрилась попасть в лапы Сарлинга (совершила нечто, вызвавшее его уважение — видимо, она была по-своему и тверда, и мужественна), в душе она любит помечтать. Рейксу с ней будет легко. Возможно, Сарлинг глубоко ошибся, приставив к нему именно ее.

После кино они пошли в ресторан «Пастория» на Сен-Мартин-стрит. Им подали крабов, филе и бутылку «Шато Бейшевеле», к которому он едва притронулся.

Потом, когда они брели по Лейсестер-сквер в поисках такси, Рейкс сказал:

— Завтра к десяти утра мне понадобится машина. Фургон. Возьмите его напрокат на собственное имя, но наш адрес не давайте. Фургон лучше арендовать по крайней мере на месяц. Я вернусь под вечер. Успеете ли вы подготовить досье?

Белла кивнула. Рейкс взял ее под руку и перевел через дорогу. «Наверное, — думал он, — она все еще поет и танцует вместе с Джулией Эндрюс». (На самом деле Белла говорила себе, что Рейкс любезничает, заигрывает с нею, а это, конечно, значит, что он решил настроить ее против Сарлинга, переманить на свою сторону. И все же Белла наслаждалась его расположением. Он умеет развлечь, предупредителен, лишь изредка в его голосе звучит металл, как, например, в разговоре о машине и досье. Белла еще не решила, станет ли подыгрывать ему. Временами Сарлинг ведет себя странно, но он неглуп, располагает деньгами, властью и… умом тех, кто на него работает. Потому вполне возможно, у этого Рейкса шансов на успех в борьбе против Сарлинга нет, а ей во что бы то ни стало надо быть на стороне победителя. Словом, нужно все обдумать. Да и не время еще принимать окончательное решение.)

Рейксу захотелось выпить рюмочку на ночь. Согревая бренди в руке, он размышлял о том, что в Девоне у него десятки приятелей и знакомых, но после школы ему ни с кем не удалось близко сойтись. Единственным другом стал Бернерс. Они одного поля ягода. Рейкс улыбнулся, вспомнив об их первом деле. Операции под названием «Международный спортивный справочник», которой они руководили из комнаты в Стрэнде. Купив за несколько фунтов в почтовом агентстве список адресов знаменитых спортсменов, они напечатали биографическую анкету, которую спортсмен, желающий попасть в «справочник», должен был заполнить и возвратить с тремя гинеями вступительного взноса, и разослав ее по адресам из списка. Просто и старо, как мир, но уже через три недели они благополучно смотали удочки с тремя тысячами фунтов в карманах. Боже, узнай об этом отец, он перевернулся бы в гробу.

В начале одиннадцатого Белла вернулась на новой машине. Спокойная, деловитая, не суетливая. Такие ему нравились. Уходя, он протянул ей двадцать фунтов.

— Купите себе подержанное обручальное кольцо. Я не хочу, чтобы о нас ходили ненужные разговоры. Поболтайте как-нибудь с привратником, заговорите о муже. Дважды в неделю посылайте сюда письма. Нам обоим и каждому в отдельности, мистеру и миссис таким-то. Думаю, не стоит напоминать, что необходимо время от времени менять почерк и марки на конвертах.

— О кольце я не подумала, а письма посылать уже решила, — сухо ответила Белла. — Написать вам что-нибудь приятное?

— Довольно и чистых листов, — рассмеялся Рейкс. — Простите за некоторую резкость, но ведь вы понимаете, отчего она. Никому не хочется оказаться на лопатках.

Он поехал в Кент по дороге А 20 на Мейдстоун. Потом повернул вправо на Мереворт. В двух милях по правую руку виднелся армейский склад. Он стоял в рощице. С обеих сторон дороги деревья были вырублены на двадцать ярдов. Рейкс медленно проехал вдоль ворот, приметил казармы, пожарные рукава и помпы, дорожки, окаймленные беленым камнем, увидел небольшой барак прямо у ворот. Въезд был закрыт, во ни часового, ни других признаков жизни не наблюдалось.

Рейкс проехал дальше до кабачка под названием «Трактир под буками», потом вернулся. Отъехав метров сто от ворот, он убедился, что на дороге нет машин, сбавил скорость и левыми колесами заехал в кювет, близко подобравшийся к обочине. Придерживая машину тормозом, Рейкс прокрутил ее задние колеса, чтобы они еще глубже зарылись в мягкую землю. Затем открыл дверцу и заглянул под днище. Автомобиль перекосился и завяз прочно. Проезжавший мимо грузовик затормозил было, но потом помчался дальше. Рейкс обрадовался: сострадательные души ему сейчас не нужны. Он нагнулся над увязшим задним колесом, зачерпнул горсть земли, вымазал брюки, лицо и направился к главным воротам полевого склада.

Он шел совершенно спокойно. В нем, как всегда, жила холодная, спасительная уверенность в собственных силах, отчего каждая его ложь казалась людям правдой.

В комендатуре сидел пожилой человек в штатском. Рейкс объяснил, что застрял и хотел бы позвонить в автосервис, вызвать тягач. Мужчина назвал номер ближайшей станции и указал на телефон. Рейкс снял трубку, а одновременно постарался запомнить номер на диске. Услышав долгие гудки, он закурил, перебросился несколькими словами с комендантом, как бы в растерянности рассматривая карту на стене. На ней был план склада. Барак № 5 стоял у главной дороги, в рощице, третий слева на нечетной стороне.

Наконец Рейкс связался с автосервисом и договорился, чтобы его машину вытащили. Положив трубку, он повернулся к коменданту, показывая измазанные руки:

— Здесь можно умыться?

Он уже знал где. Судя по плану, уборная стояла у главной дороги, между шестым и восьмым бараками. Комендант подсказал, куда идти, и Рейкс побрел по тропинке.

Умывался он в полном одиночестве. Из окна виднелся пятый барак: стоял напротив, фасадом к дороге. Простой врезной замок, самая обычная дверь, по обе стороны от нее — окна без ставен.

Мимо проехал на велосипеде солдат в полевой форме, он насвистывал песенку.

Рейкс вышел из уборной через задний выход и обогнул шестой барак, точной такой же, как пятый. Сзади оказалась еще одна дверь. Вернувшись, Рейкс поблагодарил коменданта и направился к машине ждать тягач.

В половине пятого он был в Лондоне.

Белла Виккерс уже все приготовила. На столе ждали три оранжевые папки, две фунтовые бумажки и монетка в три шиллинга.

— А это что? — Он кивнул на деньги.

— Сдача. — Белла показала левую руку. На среднем пальце красовалось золотое обручальное кольцо. — Вы обрадуетесь, услышав, как легко оно мне досталось. Правда, помощник ювелира шлепнул меня разок ниже поясницы. Он был, конечно, уверен, что я собираюсь провести выходные с любовником. Сарлинг тоже заметил кольцо. Он весело расхохотался. По крайней мере, мне так показалось.

— Купите на эти деньги дешевого бренди. Не хочу разбавлять «Хайнс» элем, — сказал Рейкс, слегка сбитый с толку поведением Беллы.

— Понятно. Теперь, раз мы поженились, придется экономить.

Он улыбнулся:

— То, чем мы займемся во время медового месяца, вас удивит.

Он сел и взял папки. Кроме Бернерса (его пока можно не трогать), Рейксу нужен был еще один человек.

На другой день он поехал к нему.

Джордж Гилпин бросил в костер старую покрышку и отступил от огня, зная, что резина вот-вот лопнет, оплавится и вспыхнет сильным, желтым от серы пламенем. Поднимутся черные потоки маслянистой сажи, и через полчаса какой-нибудь сосед обязательно позвонит с жалобой. Так бывало каждый четверг, когда он разжигал костер. Ну и пусть. В гараже должен быть порядок, и всегда найдется, что сжечь: коробки, ящики, старые покрышки, грязную ветошь. Сбоку вырвался длинный, похожий на саблю, язык пламени, изогнулся дугой, оторвавшись от остальных. Гилпин смотрел на него, и радость светилась на его красном потном лице. Удивительная штука — огонь.

Из гаража — он был устроен под домом — вышла жена в голубом комбинезоне с вышитыми на груди красными буквами «Гараж Гилпина». Большая волна дыма, поднятая ветром, заставила Джорджа отступить еще на несколько шагов, и он увидел жену. Кто-то, должно быть, уже позвонил.

«Ей идет даже комбинезон, — подумал Гилпин. — Фигура — вот что у нее есть. Тело, которое, несмотря на одежду, так и кричит о себе. Мягкое, розовое, полное — местами даже слишком, — словом, такое, какое составляет одно из удовольствий жизни мужчины».

Когда жена подошла, он положил руку ей на бедро, потом обнял за талию. Ее жесткие светлые волосы щекотали ему щеку.

— Кто там, старушка? Не тот ли старый олух, что протер ее до дыр? — Гилпин кивнул на покрышку. — Весь корд перемолотил. Только это и умеют.

— Да нет. Какой-то парень приехал. Интересуется машиной.

— Тогда скажи этому другу… Какой машиной?

— Фургоном «Зефир».

— Не худо бы сбыть его с рук. Ничего костерчик, а? Надо сжечь мусор. — Он ущипнул ее за грудь. — Оставь мне этот кусочек на ночь, любовь моя.

Она хлопнула мужа по широкой спине и пошла обратно. Гилпин умылся, надел красный с белыми горошками галстук и натянул пиджак. Чуть-чуть вытащил из нагрудного кармана платок и одобряюще кивнул зеркалу. «Старый добрый Джорджи, приятный маленький бизнес, в бумажнике всегда есть лишняя пятерка, которую можно просадить в пивной, напоить всех и познакомить с женой… но руки прочь от нее; нет, я вот о чем: на днях мы вернулись с Майорки, где она местами сгорела на солнце… „Зефир“, что ли? Сотни три с половиной выйдет, сам за него двести семьдесят заплатил. На худой конец триста тридцать пять, и ни пенни меньше».

Он покачал головой, ворча на самого себя в зеркало: «Ты живешь слишком хорошо, Джорджи. Тебе всего сорок с небольшим, а ты уже расплылся. Пиво, наверно».

У фургона стоял довольно приятный парень. И не подумает, что его обдурят на сотнягу. С такими нечего церемониться и ходить вокруг да около.

Иногда с ними сил никаких не было, некоторые торговались до последнего пенни, давали в придачу пару старых шагомеров и ружье, да еще спрашивали, нельзя ли купить в рассрочку. Такие живут не по доходам, все хотят не отстать от соседей. Сегодня у одного появился цветной телевизор, а завтра, глядишь, цветные телики уже по всей улице. Жены обегают все магазина, лишь бы сэкономить пару пенсов, все перекошенные, только и ждут, как бы наорать на детей, когда те придут из школы. Да, жутко тяжелая кое у кого жизнь, и ведь сами в этом виноваты.

— Мистер Гилпин?

Приятный голос, культурный. Такой в старости не купишь.

— Мое имя Смит. — Парень протянул руку.

— Рад познакомиться, мистер Смит. — Гилпин быстро пожал ее. — Неплохая машина, а? Вы вроде такую и ищете. Набегала немного. Мы-то с вами понимаем, как это важно. Однако вам повезло, вы уперлись прямо в то, что вам надо. Видите, как новенькая.

— Можно на ней прокатиться?

— Почему нет? Если хотите, то до Джон О'Гроутс и обратно.

Усмехнувшись, Джордж Гилпин снял с машины табличку с надписью: «Недельная плата — 400 фунтов. Сдается только на одно имя».

Смит сел за руль. Отъехали. Гилпин разболтался. Обычно это делалось, дабы отвлечь покупателя и что-нибудь от него скрыть. Но сейчас скрывать было нечего, он говорил просто по привычке.

— Знаете, она побывала в одних-единственных руках. У директора школы в Уотфорде. Следил он за ней как за ребенком. Школа у него за углом, потому он всего раз в год брал машину на месяц и уматывал за границу. Большой путешественник. Спал сзади. — Гилпин хотел добавить: «И, наверно, каждый раз с новой французской шлюхой», — но передумал: клиент был не тот.

Машина повернула налево (время от времени Джордж указывал направление), и наконец они очутились на пустынной площади. Кивнув в сторону пивной, Джордж предложил:

— Выпьем по кружечке. У них в «Двух пивоварах» отличное пиво.

— Неплохая мысль.

«Ага, значит, с ним все в порядке. Не слишком задирает нос, соглашается выпить с плебеем».

Они сели на скамейку в скверике у трактира. Джордж Гилпин поднял кружку, сказал:

— Ну, за машину.

— За ваше здоровье.

— Что вы о ней думаете?

— Довольно сносный фургончик. Но не за четыре сотни. — Мистер Смит улыбнулся и продолжил: — Если б я его по-настоящему хотел купить, то дал бы триста двадцать-триста тридцать. Не больше. Да только он мне не нужен.

— Не нужен?! Так зачем же?…

«Кто он такой? Чокнутый или просто жмот, из-за которого я теряю время?»

— На самом деле мне нужно лишь поговорить с вами, без жены и вне гаража.

— Да?! О чем же?

— О вас.

— Правда? — В нем уже заговорила осторожность. Накапать на него не мог никто. Гилпин был чист, как чист и гараж — об этом он позаботился с самого начала. Но внезапно этот парень вселил в него беспокойство. Сидит как ни в чем не бывало в своей твидовой куртке, достает серебряный портсигар, закуривает и совсем не торопится.

— Раньше вы жили в Уолвергемптоне, верно?

Джордж Гилпин решил не грубить, пока не узнает, что к чему.

— Точно. Я был классным механиком. Да и сейчас не хуже. Какое у вас дело ко мне, мистер Смит? Знаете, время — деньги.

Мистер Смит согласно кивнул и продолжил:

— Думаю, вы помните бирмингемскую фирму «Нардон Бейнз Лтд». Делает краски и лак.

— Смутно… Я не очень-то знаю Бирмингем.

— А надо бы, мистер Гилпин. Еще там были фирмы «Гаррис энд Лич» и «Уэст Мидленд».

Гилпин почувствовал, как в животе от страха скисло пиво.

— Вы и впрямь были хорошим механиком, Гилпин. Ничто не валилось у вас из рук: ни моторы, ни часы, ни электропробки. И взрывчатка тоже. Все три фирмы, о которых я упомянул, сгорели меньше чем за год. «Нардон Бейнз» была последней. Увы, с ней не все прошло гладко. Сгорело только три четверти здания. Одна из ваших зажигалок не сработала. И все же в пламени погибли сторож и пожарный.

Гилпин вскочил. В нем бурлило так много чувств, что о страхе он уже не помнил.

— Вы нарываетесь на грубость, мистер Чертов Смит! Не знаю я, о чем вы говорите, но уверен в одном: сейчас я отвезу вас обратно, однако если мы встретимся опять, я за себя не ручаюсь. Вы с ума сошли.

Мистер Смит покачал головой:

— Сядьте, на вас смотрят. В полицейском архиве Бирмингема все еще хранятся ваша малютка-зажигалка и протоколы с прекрасными отпечатками пальцев. Вы были замечательным мастером, мистер Гилпин, и не верили, что сработанное вами может отказать, поэтому не надели перчатки. Вы чисты, иначе я просто не пил бы с вами пиво, но стоит позвонить в полицию, и вам придется туго. Только вам, потому что человека, который нанял вас и работал с вами, уже нет в живых. Финкель его звали. Герберт Финкель. Вас заботило одно: получить за три операции две тысячи фунтов, уехать на юг и открыть гараж.

Джордж Гилпин сел. Он был практичным человеком и знал, что после драки кулаками не машут.

— Вы играете с огнем, черт возьми, — пробормотал он. — Сколько?

— Вы понадобитесь мне дня на два или чуть дольше — после я заплачу вам пятьсот фунтов и забуду о вас.

— Заплатите мне?!

— Конечно.

— Ну уж нет. Лучше я заплачу вам. У меня хороший бизнес, прекрасная жена, много друзей. Я не хочу новых передряг. И в самом деле, я смастерил всего десяток таких штук и думаю, что сглупил тогда, но ведь мне для начала нужно было немного наличных. Надеюсь, Финкель попал в ад.

— Вы сделаете для меня только одно дело, мистер Гилпин. Поджигать на этот раз не придется. Все гораздо проще. А получите пять сотен.

Гилпин понимал, выхода нет. Звонок в полицию — это конец, а никаких концов ему, черт побери, не надо. Ему отпущено еще немало лет, и он проживет их. Поэтому Гилпин спокойно сказал:

— Ваша взяла. Что за дело?

— Поехали обратно. Потолковать можно и в машине.

Два часа спустя Джордж Гилпин сидел рядом с женой у себя в гостиной над гаражом. На столе стояла бутылка виски. Джордж снял пиджак, ослабил галстук и расстегнул воротник.

— Вот что я тебе скажу, старушка: не знаю я ничего о нем и о деле тоже. Он позвонит, когда приготовится подставить меня под пули. Пока же мне приказано достать армейский «Ленд-Ровер», покрасить его в цвет хаки, нарисовать вот эти цифры и значки и немного пообтрепать. — Гилпин постучал пальцем по листку бумаги на столе. — Это Королевская артиллерия. Черт возьми, я опять попал в армию!

— Нет, нет. Ты ведь понимаешь, на что идешь?

— Конечно, понимаю. Я же не хочу, чтобы он висел у меня на шее до скончания века. Сначала одно дело, потом другое. Знаю я таких. Но Гилпина голыми руками не возьмешь. Он может заставить меня один раз, но второй — никогда.

— Джордж, будь осторожен. Как ты собираешься выпутываться?

— Черт его знает. Надо подумать. Все зависит от обстановки. Но я его прикончу. — Осушив стакан, он подтолкнул его к жене, прося налить еще.

— Тебе хватит. — Она покачала головой.

— Возможно. — Гилпин встал, подошел к ней сзади, провел руками по ее плечам, погладил пухлую грудь. — Не волнуйся, старушка. Джорджи не пропадет. — Он нагнулся и поцеловал ее в лоб. — Этот парень сидит у меня в печенках, но прикоснешься к тебе — и жизнь опять прекрасна. Здорово, правда?

В тот вечер Белла Виккерс вернулась домой чуть позже шести. Рейкс сидел у окна. Он кивнул ей, посмотрел ей вслед, когда она шла в спальню переодеваться. На смену «гнезду» вернулась, наконец, старая прическа.

Через несколько минут Белла подошла к бару, налила себе выпить, спросила:

— А вы не хотите?

— Пока нет, спасибо. Где вы были? У Сарлинга?

— Да. Относила досье. И еще нашла запирающийся гараж, куда поставим машину. Вдобавок там есть такая штука, ну, знаете, вроде чердака с лестницей, опускающейся сверху, когда дернешь за веревочку. Я заплатила за полгода вперед под фамилией Смит. Гараж у поворота на Эдгвер-роуд. Не близко.

— Ничего. Как там наш Фантомас?

Белла изумленно взглянула на Рейкса и расхохоталась:

— Так вот каким вы его себе представляете?

— Почему нет? Он же не настоящий. В жилах у него не кровь, а какая-то зелень.

— Он спрашивал, кого вы выбрали.

— Неужели. А я ему говорить и не собираюсь.

— Значит, решили защитить того человека на случай, если Сарлинг не сдержит слово?

— Возможно. А может быть, хочу просто позлить старика.

— И то, и другое, наверно. Но, насколько я вас знаю, вы склонны ко второму.

— Вот как вы обо мне думаете?

Она села и пригубила выпивку.

— Время от времени. Я не против. Сама иногда такой бываю. Мы оба на крючке, а оттого обидчивы и капризны.

— Бели спросить, как он подцепил вас, вы ответите?

— Не сейчас. Может быть, потом. А вы — вы бы рассказали?

— Нет. Вы и без того знаете обо мне достаточно. Скажу одно: вы с Сарлингом ворвались в мою уже обустроенную, истинную жизнь. Она осталась там, в Девоне. А это, — он встал и обвел жестом комнату, — это кошмар. И он не кончится, пока есть Сарлинг и его досье.

— И светокопии.

— Где он их держит? За городом, в Меон Парке?

— Да.

— Вы когда-нибудь думали оставить его… просто исчезнуть?

— Наверно, думала. Но у меня не выйдет. И я перестала размышлять об этом. Рано или поздно он умрет.

— Богачи живут долго. У них есть деньги, они покупают время у врачей, обзаводятся слугами и местами под солнцем. Смерть кое-кого нужно ускорять.

— Я не… Да вы что, серьезно?

Он повернулся, возвышаясь над ней. В ее руке, в руке с обручальным кольцом — широким тусклым золотым ободком — серебрился от пузырьков тоника стакан с коктейлем. Иногда одна только речь ее, все эти «ну, вроде» и «возможно» так раздражали Рейкса, что ему даже смотреть на нее становилось неприятно. Однако это придется заглушать. Она ему нужна.

— Вы скоро поймете, насколько я серьезен, — ответил он. — Думаете, Сарлинг не знает, что я за человек? Он и сам предупреждал вас насчет моих замыслов.

Она не ответила. Рейкс опустил руку, взял Беллу за подбородок, крепко сжал его и повернул к себе:

— Разве нет?

— Да.

— Что ж, тогда поговорим начистоту. Я хочу убрать его. Но этого мало. Мне нужны досье и их светокопии. Пусть они сгорят на моих глазах. Бессмысленно убивать Сарлинга, не завладев ими. — Он улыбнулся. — Вы настолько влюблены в свою золотую клетку, что не хотите вырваться из нее?

— Она не так уж плоха. Особенно сейчас, когда он туда не заходит. Вы ведь шутите, да?

— Что хочу его убить?

— Нет. Что думаете, будто я… стану помогать вам.

— А почему бы и впрямь не помочь? Выгода очевидна.

Белла поняла: Рейкс интересуется ее решением по-настоящему. Ей вдруг стало жутко — она смотрела на него, такого высокого, непреклонного, воплощение здоровья и силы, слушала его речи о смерти — нет же, Господи, — об убийстве так, будто обсуждался распорядок дня. Заполучив досье и светокопии, он, несомненно, уничтожит старика. Раздавит как муху.

— Но это же убийство, — возразила она.

— А вы хотите служить ему до самой смерти? Он и сейчас уже немного не в себе, а может совсем спятить. В конце концов вы попадете в переделку, которая вас погубит. А я много не потребую. Только некоторые сведения.

Он стал готовить себе коктейль. Она не сводила с него глаз. А ведь Рейкс прав. Сарлинг за последнее время и впрямь изменился. «Господи, ты же знаешь, я хочу обрести свободу. Но убийство — плата слишком высокая даже за нее». Они по-разному относились к независимости. Рейксу она была дороже всего, его не заботила ее цена. Свободы требовали его ум, его самоуверенность, твердая вера в свои силы. «Зачем, — думала Белла, — протянула я руку и впервые украла из универмага баночку с присыпкой? Первый бесчестный шаг, а я — в блаженном неведении о том, куда он может завести».

— Что мне придется делать?

— Почти ничего.

Рейкс провел по ее подбородку тыльной стороной ладони. Белла понимала — он беззастенчиво пытается повлиять на нее. Но в глубине души она этого и хотела… у нее не было ничего, никого… лишь страстное, выворачивающее наизнанку желание сдаться на милость кого-нибудь, того, кто впустит к себе, заслонит и успокоит.

— Прежде всего мы должны поверить друг другу, — Рейкс подарил ей теплую, отгоняющую страх улыбку. — Отдать себя друг другу. Разумно?

— Ну… да.

— Значит, вы согласны?

— Не знаю. Что еще придется делать, кроме проявления преданности вам?

— Немногое. А вознаграждением станет ваша свобода. Не подумайте, — усмехнулся он, — что я заставлю вас отравить его молоко или всадить ему нож в спину. Ничего подобного.

Она вдруг вскочила, расплескав коктейль:

— Не хочу больше слушать! Вы же рассуждаете об убийстве!

Он пожал плечами:

— Простите. Я не хотел вас огорчить. Забудем об этом. Сходите, замойте пятно на платье.

Она взглянула на след, оставленный спиртным, и ушла в спальню, закрыла за собой дверь.

«Ничего не проходит легко и быстро, — подумал он. — Подозрительно именно то, что достается без труда». Но она пойдет его путем. Эта вспышка уже говорит в его пользу. Белле просто нужно дать время свыкнуться с мыслью об убийстве. Придя в себя, она поможет ему, и Сарлинг погибнет… а потом и она тоже. Его поместье, первородное право, женщина, которая жаждет родить детей, зачатых им, его судьба — этим полнились мысли Рейкса. На пути к счастью стоял один лишь Сарлинг.

Глава четвертая

На другой день рано утром Рейкс поехал в Брайтон. Обри Катуэлл. Принсесс Террейс, дом № 3. Но для Рейкса он навсегда останется Бернерсом. Рейксу вспомнилась их первая встреча. Как-то вечером, закончив одну из оптовых афер, он сидел в стилизованной под американский бар закусочной. Тут к нему и подошел Бернерс. Пятнадцать лет назад он выглядел гораздо моложе, полумесяц лысины над лбом только начал появляться. Без всякого вступления, лишь с тенью неловкой, извиняющейся улыбки он вдруг сказал:

— По-моему, вы не прочь заработать две-три тысячи фунтов.

— Возможно.

— Если вы заплатите мне десять процентов, я расскажу, как снять пятьдесят процентов прибыли с трех тысяч за две недели.

— Если вы расскажете, я, возможно, и заинтересуюсь. — Бернерс показался Рейксу похожим на дремлющую акулу, которая лениво шевелит плавниками в благодатных водах Дорчестера.

Бернерс знал одну компанию — импортеров-экспортеров химикатов, имеющих отделение в Сити, — акции которой оценивались по тридцать шиллингов. Через неделю в фирме начинались перевыборы, а раз контрольный пакет у директоров и они хотят остаться на местах, то поднимут курс до сорока пяти шиллингов. Рейксу оставалось только купить акции сейчас, а продать их после повышения курса.

Бернерс пробыл с ним не больше десяти минут, назвал в конце концов фирму и ушел, бросив на прощание:

— Если дело выгорит, приходите сюда через две недели в это же время. Если не придете, увы… — Тут Рейкс впервые увидел его чуть заметную, неуловимую улыбку и легкое нерешительное движение плечами, выражавшее покорность судьбе. Они даже именами не обменялись. Бернерс просто выбрал Рейкса, доверился ему и ушел. Потом Рейкс убедился, как тонко понимает людей этот человек. Он мог разложить по полочкам все людские качества, учесть их, как бесстрастная ЭВМ.

На другое утро Рейкс навел справки о фирме. По сравнению с доходами акции стоили недорого, поэтому в любом случае он ничего не терял.

Через две недели Бернерс получил от Рейкса двести фунтов.

— Сто пятьдесят — самое большее, что вы мне должны, — заметил он.

— Сколько вы зарабатываете? — поинтересовался Рейкс.

— Пятнадцать фунтов в неделю.

— В конторе этой самой фирмы?

— Да.

— Получая так мало, вы сами не в состоянии играть на бирже, верно? Поэтому считайте, что пятьдесят фунтов я дал вам как жалованье за первую неделю службы у меня. Кроме того, вы стали моим компаньоном: впредь двадцать пять процентов доходов — ваши. Работа подходящая — интересная, но начисто незаконная. Я не хочу знать ваше имя и не собираюсь называть свое. Если вам мое предложение не по душе — отдайте пятьдесят фунтов, и мы разойдемся.

Бернерс положил в карман все двести. Они вместе пообедали, стали Бернерсом и Фрэмптоном и продумали новую совместную операцию. Рейкс так и не спросил, откуда Бернерс узнал о перевыборах на фирме. Они всего лишь работали вместе. И знали друг о друге только то, что было нужно для дела. Но сегодня Рейкс ехал не к Бернерсу, а к Обри Катуэллу.

Брайтон. Солнечные зайчики скакали по синим волнам, разбивавшимся о мол. Голубая дымка на горизонте роднила море и небо. Грязно-зеленый прибой накатывался на сероватый берег, бурлил и пенился, толкая по гладкому песку пластмассовые стаканчики и мертвые водоросли. У кромки моря над посадками тамариска и вероники, венчая пейзаж, высилась Принсесс Террейс, изящная светло-желтая скала. Она изо всех сил тянулась к небу и зимнему солнцу. Окна второго этажа дома № 3 загораживала белый навес с красными полосами, оставляя узкие балконы в тени. Белая дверь, лестница с черными изгибами кованых перил. Отверстие почтового ящика и номер дома окаймлены полированной бронзой. Она прекрасно сочеталась с белым цветом вокруг. Рейкс позвонил. После долгого ожидания дверь открыла женщина. Лет шестидесяти, в глухом черном платье, крепкая, с серыми, тронутыми сединой волосами. Она стояла на пороге словно миссис Гамильтон — вежливая, но непоколебимая, готовая защищать хозяина до конца.

— Если мистер Катуэлл свободен, не будет ли он так любезен уделить несколько минут мистеру Фрэмптону? — спросил Рейкс и протянул одну из старых визитных карточек.

Через несколько минут женщина провела его на второй этаж в гостиную. Как только она закрыла за ним дверь, Бернерс, стоявший у окна, обернулся. За исключением одежды, он остался таким же: знакомая лысина, мягкое и даже сейчас не выражающее волнения лицо, казавшиеся выцветшими серые глаза. Вся внешность излучает почти скорбную добродетель. Но безликий мешковатый пиджак исчез. Его заменил серо-голубой костюм, роскошный бордовый жилет, серебристо-белый галстук. На ногах — коричневые замшевые башмаки… И это у Бернерса, всегда носившего черные туфли на толстой подошве.

— Я только что открыл бутылку рейнвейна, какой пью обычно в это время, если погода хорошая, — сказал Бернерс вместо приветствия. — Энджерс обрадуется, если вы разделите рейнвейн со мной. Она считает, одному целой бутылки слишком много. — И голос не изменился, только манера говорить стала другой.

Он подошел к маленькому столику. Там на серебряном подносе стояли бутылка и высокий бокал венецианского стекла. Увидев, что бокал только один, Бернерс повернулся к лакированному шкафчику на резных позолоченных ножках и открыл его. Внутри сверкнул хрусталь.

— Очень сожалею о причине моего визита, — сказал Рейкс.

Протирая салфеткой взятый из шкафчика бокал, Бернерс, не поворачиваясь, ответил:

— Сначала насладимся вином. И сядьте, прошу вас.

Рейкс знал толк в мебели (он сам заново обставлял Альвертон). Он сел на стул красного дерева с высокой спинкой и мог поспорить, что это Хеппельуайт. Резные центральные стойки на спинке изображали колосья пшеницы. Рядом стоял круглый, тоже красного дерева стол эпохи Регенства. Напротив окна был английский лакированный комод, по форме похожий на шкафчик с хрусталем.

После первого глотка Бернерс качнул головой в сторону комнаты:

— Вам нравятся?

— Такое оценит каждый.

Канделябр, подвешенный к ажурному потолку, был, наверно, от Мюрата, его старинные подвески из разноцветного стекла бросали на стены яркие блики.

— Верно, — кивнул Бернерс. — Я вырос в интернате и жил в обшарпанных меблирашках, пока не встретил вас. Я дал себе слово, что когда-нибудь у меня будет нечто подобное… дом с обстановкой, украшенный мастерами, людьми, которые относятся к своему делу с любовью. Неужели вы пришли сообщить, что я могу все это потерять? Не говорите таких слов.

— Нет, я здесь не поэтому. Но вам придется защищать свой дом. Нам нужно снова поработать вместе. Если бы можно было сделать все одному, я бы вас не потревожил. Но это не в моих силах. Нам придется постоять за себя и, видимо, даже пойти на убийство двоих. Ну что, мои слова не испортили вкус вина?

Без колебаний Бернерс ответил:

— Отчего же? Если в дверь постучит полиция, я покончу с собой. Так же, как и вы. Если я в силах отнять жизнь у себя, то еще проще, вероятно, спуститься на ступеньку и отнять ее у другого. — Он сел у окна.

— Прежде чем ввести вас в курс дела, я готов, если хотите, назвать свое настоящее имя и рассказать о себе.

— Не стоит.

— Вы можете докопаться… Через тех, кто знает меня.

— Тогда я и докопаюсь. Но хватит об этом. Останетесь на обед? Я предупрежу Энджерс.

— Не нужно. Я ненадолго. А кто она такая?

— Я нанял ее через агентство пять лет назад. Она прослужила у людей всю жизнь. Честная, преданная, всегда на моей стороне. Ничего не знает о Бернерсе, только о мистере Катуэлле. Если хотите еще рейнвейна, не стесняйтесь, наливайте сами.

Рейкс рассказал о Сарлинге, о красной точке в каталоге… О «предварительном» деле — нападении на склад, об отношениях с Беллой, ее будущей роли… Словом, все. Бернерс сидел и слушал, не перебивая, совсем как в старые времена, когда Рейкс разворачивал план новой операции, а он внимал, не задавая вопросов.

Рейкс закончил. Бернерс задумался. Наконец произнес:

— Сначала самое главное. Как насчет армейского склада?

— Я уже все продумал. В назначенный день вы приедете ко мне. А пока достаньте кое-что сообразно этому списку. — Рейкс протянул ему свои записи.

Бернерс внимательно прочитал их и сказал:

— Сделаем. А в курс дела меня введете, когда все будет готово. — Он положил список в карман. — Что вы думаете о Сарлинге?

Рейкс встал:

— По-моему, он ненормальный. Я уверен: его главный план — умопомрачительная затея, от которой волосы дыбом встанут, и без малейшей надежды на успех. С ним надо покончить. Но сначала заполучить досье и светокопии.

Рейкс уже ходил по комнате и сейчас остановился перед картиной. Перед ним была спокойная, безмятежная река, баржа под парусом медленно плыла по течению, вдали сквозь летний утренний туман проглядывала часовня. От умиротворяющего пейзажа, от того, что Бернерс снова рядом, Рейксу стало так легко, как не было все последние дни.

— Очаровательно, правда? — спросил Бернерс. — Это Джон Варли. Я купил ее на деревенском аукционе два года назад. — Потом, когда его мысли вернулись к теме разговора, он продолжил: — Согласен, Сарлинга придется устранить. Я начну копать под него, но мне еще многое нужно узнать — с вашей помощью. Сколько времени у нас в запасе?

— Не знаю. Судя по тому, как идут дела, месяца два, по крайней мере. Быстрее крупное дело просто не организовать.

— Насколько вы доверяете мисс Виккерс?

— Она боится Сарлинга и жаждет освободиться от него. Но ей не нравится мысль об убийстве.

— А кому она понравится?

— Мисс Виккерс должна помочь нам, но это уж моя забота. Не беспокойтесь.

— Не буду. Однако основные сведения мы можем получить только через нее.

Он скрупулезно перечислил все, что хотел узнать. Меон Парк. Подробный план дома и поместья. Сколько там слуг, их имена и привычки. Распорядок дня Сарлинга. Меры безопасности, сигнализация, место расположения сейфа. То же самое о доме на Парк-стрит. Еще ему нужен полный список основных предметов гардероба Сарлинга. Какие рубашки, шарфы, галстуки он предпочитает. Что ест. Подробности о его болезнях, приступах недомогания. Причуды. Имена его докторов. Стиль его работы. Имена его секретарей. Развлечения. Отношение к женщинам, и каких он предпочитает. Хорошо или плохо спит. На каких языках говорит, ездит ли за границу, есть ли у него там дома или квартиры… Словом, все. Сарлинг был пока полной загадкой, и Бернерс понимал, что не сможет его убить, не получив ответы на все вопросы. Чтобы уничтожить человека, с ним надо сжиться, почти полюбить его, а потом легонько подтолкнуть к смерти, да так, чтобы на воде не остались предательские круги. Он, Бернерс, испытал все это на собственной шкуре. За год до знакомства с Фрэмптоном он как-то раз подцепил незнакомца в баре Дорчестера. Тот пригласил его к себе, интересуясь, как думал Бернерс, делом. Но незнакомец только напоил его и попытался изнасиловать. Его, Бернерса, который не был ни гомиком, ни нормальным мужчиной — никем, просто бесполым эгоистом.

В отместку за унижение Бернерс два месяца глубоко в подробно изучал жизнь врага. И привел приговор в исполнение, как только суммированные наблюдения и факты сделали убийство безопасным. После он занял столик в ближайшем кафе, заказал булочку с изюмом, чашку кофе и не спеша перекусил, листая номер «Ивнинг Ньюс», тщеславно поддавшись желанию еще десять минут побыть рядом со смертью. Потом призрак предсмертных мук убитого покинул его навсегда. Сарлинга он будет обхаживать точно так же: досконально изучит, а потому полюбит его, как любил всякую подробно разработанную операцию, и никуда тот не денется — исчезнет, чтобы уже никогда не вторгнуться в его, Бернерса, рай. Он сказал:

— Когда уверитесь в этой девушке, дайте ей микрофотоаппарат. Мне нужны фотографии всего и вся и во всех ракурсах. Особенно сейфов в Меоне и Лондоне. Предупредите ее, пусть при нем не фотографирует. И даже камеру пусть при нем не носит — ни в лифчике, ни в чулке. Он человек с аппетитом. Один ее вид, одно движение рукой или ногой, самый невинный жест могут разбудить его страсть. Иметь при себе фотоаппарат в его присутствии ей нельзя.

— И все из-за одной проклятой пометки в каталоге… — проворчал. Рейкс.

— То же могло случиться и со мной. Маленькая черточка в каталоге мебели. Человеческая мания — самый страшный предатель. Вы, видимо, так и не обратили внимания на картины, что висели у нас в конторах якобы для пущей солидности? А ведь я покупал только подлинники. Несколько штук теперь висят у меня в доме. В принципе, нас могли заложить и они.

Рейкс ушел. Бернерс пообедал жареной вырезкой и свежим шпинатом — он не признавал консервированные или мороженые овощи. Ел Бернерс из тарелки обеденного сервиза на шесть персон, сделанного Российской Императорской фабрикой в 1843 году, с венком ярких цветов по краю и райской птицей в центре. Три года назад он купил неполный сервиз во Франции. С четкостью почти бессознательной он вспомнил, как впервые посмотрел сквозь тарелку на свет и увидел зеленый инициал «Н», увенчанный императорской короной Николая Первого. Захваченный воспоминаниями, подхлестываемый словом «императорский», которое никак не выходило из головы, он размышлял, как здорово иметь огромный дом, окруженный парком, жить в маленьком, но собственном мирке, ходить по саду, даже не замечая поток извечных приморских туристов; стоять одному на собственной земле и знать: если что-то здесь не понравится, можно и переделать.

Человек вроде Сарлинга может себе такое позволить. Интересно, как обставлен Меон Парк? Со временем он узнает об этом. Странный все-таки этот Фрэмптон. Чем может привлекать рыбалка? Но в мыслях Бернерса не было и следа укора Фрэмптону, хотя его причуда и привела к беде. Из всех, кого он знал, — а знал он немногих — Фрэмптон был ему самым преданным другом.

Когда Рейкс вернулся, Беллы не было дома, зато в кресле сидел Сарлинг. Он надел рубашку со стоячим крахмальным воротничком, который врезался в шею, и казалось, поддерживал большую голову старика. Темно-коричневый в крапинку костюм, похоже, не сгибался, складки брюк не желали облегать тощие колени. Свет, падавший на лицо старика сбоку, придавал сморщенной коже цвет вареной телятины.

Когда они обменялись кивками, лишь отдаленно напоминавшими поклоны, Рейкс спросил:

— У вас есть свой ключ?

— Да.

— Стоит ли вам приходить сюда?

— Почему нет? В этот дом каждый день заглядывают десятки людей. Один из моих директоров снимает квартиру на верхнем этаже. Правда, он здесь бывает нечасто. Вы ездили к Бернерсу?

— Да.

— Как он отнесся к вашему вторжению?

— Если оно и испортило ему настроение, то он не подал виду.

— Вы обсуждали, как избавиться от меня?

— Естественно.

— И что решили?

— Пока ничего.

— Когда что-нибудь надумаете, поделитесь со мной — засмеялся Сарлинг. — Ну, а как дела с армейским складом?

— Сделаем.

— Скоро?

— Полагаю, вам лучше этого не знать. Как только ящик окажется в надежном месте, мисс Виккерс сообщит вам об этом.

— Прекрасно.

— Когда покончим со складом, сколько времени останется до главного дела?

Сарлинг дернул себя за ус:

— Вы распоряжаетесь своей операцией и не рассказываете мне о ней. Так и я не стану говорить о вашем последнем — и главном задании. — Он поднялся и взял со стула коричневую трость с серебряным набалдашником.

— Откуда вы узнали об этом ящике? — поинтересовался Рейкс. Ответа он не ждал. Спросил, уже выгоняя старика из квартиры, двигаясь к двери, чтобы ее открыть.

— Да как-то по случаю. Не вам говорить, как развязываются языки у военных, если их хорошо напоить. Генералы, полковники, штурманы, командующие, полицейские комиссары, старшие констебли — все они люди, многие любят поболтать. В отличие от нас, Рейкс. Мы ведь не скажем ничего лишнего, верно? Как же иначе добиться успеха? Не возражайте; вы любили свою прошлую жизнь отчасти из-за презрения к большинству людей. — Сарлинг остановился у двери. — Вот в чем ваша сила, Рейкс. В презрении к ним. Не забудьте: мисс Виккерс должна сразу же известить меня, что ящик в надежном месте. — Он сморщил лицо в ужасное подобие улыбки. — И продолжайте ненавидеть меня, Рейкс. Таким вы мне нравитесь… опасный зверь, которому приходится подчиняться плетке хозяина, выжидая удобного случая, чтобы перегрызть ему глотку. Ведь вам хотелось меня убить, не правда ли?

— Да, хотелось бы. — Рейкс улыбнулся. — Но я, конечно, принимаю во внимание трудности.

— Другого я себе и представить не могу, — усмехнулся Сарлинг. Он поднял руку, чтобы Рейкс не торопился закрывать дверь. — Насколько я вас знаю, вы полюбопытствуете, что в ящике, поэтому предупреждаю: будьте осторожны.

Когда Сарлинг ушел, Рейкс упал в кресло и закурил сигарету. Он — опасный зверь, а Сарлинг — дрессировщик. Так вот кем старик себя воображает! Хочет властвовать, силой управлять другими. Вот чем он себя тешит. Откуда это у Сарлинга? От того, что люди отворачивались от его безобразного лица и неказистой фигуры? Но ни один из показавших Сарлингу спину и не подозревал, как сильно его за это возненавидели. Во всем, за что брался Сарлинг, будь то промышленность, финансы или коммерция, он превзошел всех остальных, но ему этого мало. Он алчет заполучить больше, причем любой ценой. Одному Богу известно, чего именно, однако мучительное стремление к власти сидит в его поганой душе прочно.

Рейксу придется уничтожить Сарлинга. А для этого нужна Белла — во что бы то ни стало надо приручить ее, вырвать из лап старика. Белла — первая большая рыба, которую он обязан поймать. Эта мысль заставила его улыбнуться… он вспомнил один из давних уроков терпения, смекалки и настойчивости, без которых не обойдешься, если хочешь выудить желанную рыбу. Дело было на речушке Хаддео — узенькой, зарослей травой, где редко рыбачили, а водились в ней в основном мелкие форельки, три-четыре на фунт. Стоял август, речка совсем обмелела, вода стала прозрачной. Он, четырнадцатилетний парнишка, был с отцом, который сетовал на плохой улов, ворчал, что рыбе все отлично видно, не помогало даже и то, что к берегу подбирались ползком. Отец сказал, в речке есть и большая форель, фунта на два, но чтобы поймать такую, нужно терпение и опыт, нужно быть настоящим рыбаком. «В трудной рыбалке рождаются хорошие рыболовы». Сколько раз он повторял это сыну! Спускались сумерки, отец рыбачил гораздо ниже по течению, а Эндрю уже целый час стоял за дубом с удочкой в руке, смотрел на воду. И вдруг заметил, как у другого берега в глубине золотом сверкнули бок и спинка рыбины. От желания поймать что-нибудь крупное он был готов идти наперекор всему, лишь бы утолить тщеславие. Как некоторые стремятся взобраться на самую высокую гору, он жаждал поймать самую крупную рыбу. Один раз форель вынырнула за чем-то, но он не успел заметить, за чем — над водой не было ни бабочки, ни мухи. Он знал, если сейчас из-за дерева закинуть удочку, рыба испугается и уйдет вглубь. Так пусть ее привлечет что-нибудь далекое, но соблазнительное, пусть она уверится, что это единственный случай заглотить редкое лакомство. В те времена Рейкс здорово ругался. Разве не за это миссис Гамильтон ободрала ему всю задницу? Эндрю насадил белого мотыля, которого сделал отец: крылья из больших розовых перышек белой совы, тельце из пуха страуса — словом, лакомый кусочек.

Рейкс все вспомнил. Он тогда размотал леску, чувствуя, что пройдет одна-единственная тактика. Закинув манок выше по течению, в двух футах от форели и, подрагивая удочкой, оживил его, заставил трепыхаться на воде, совсем как настоящего мотыля, пытающегося вырваться из водяного плена. Форель с жадностью набросилась на приманку, изогнулась, заглотила ее и потащила вглубь, а он все еще неподвижно стоял за деревом. Он вдруг успокоился, не спеша прошептал: «Боже, храни короля», резко подсек, ощутил, как крючок вонзился в рыбу, почувствовал ее силу и испуганные толчки. Через десять минут форель лежала на берегу. Весила она два фунта с четвертью. Когда подошел отец, Эндрю сказал только: «Вот. Я так и знал». И почувствовал гордость старика. И свою тоже. Эта рыбалка стала ему уроком на всю жизнь. Если хочешь чего-нибудь от людей, сначала узнай, чего жаждут они сами, дождись своего часа и дай им это, подцепи на крючок их собственной страсти и поймай. Часто они ни не поймут, что получили только раскрашенную подделку.

Раз Белла ему так нужна, он предложит ей самого себя. Остальное — вопрос времени.

Дверь отворилась, вошла Белла с сумкой в руке. Улыбнувшись, он взяла сумку и помог ей снять пальто.

Суббота. Четыре пополудни. Рейкс уехал в фургоне два часа назад. Шел дождь. С улицы доносился скрип шин по мокрой мостовой. Белла нервничала и никак не могла успокоиться. Не потому, что ей предстояло многое сделать. Она с изумлением поняла, что беспокоится за Рейкса, едущего сейчас сквозь дождь навстречу опасности. «Хотя, видит Бог, — думала она, — сам он не принимает риск близко к сердцу. Вел себя так, будто уезжал на обычную деловую встречу».

За спиной сидел тот, другой, по имени Бернерс — с ним она познакомилась пару дней назад, когда они вдвоем объясняли ее роль в этом деле. Он тоже спокоен; тихий, почти застенчивый человек, сплошная любезность. Его, как и Рейкса, совершенно не беспокоит предстоящее. Оба чертовски самоуверенны.

— Ладно, — послышался за спиной голос Бернерса. — Звоните.

Белла неловко ткнула сигарету в пепельницу и, не затушив ее как следует, подняла трубку. Набрала междугородный номер и глубоко вздохнула, услышав сигнал.

— Алло, да? — прервал гудки мужской голос — плохо слышный, усталый и бесцветный.

— Это склад в Мереворте?

— Да.

— Одну минуту. Звонят из Министерства обороны, Уайтхолл. Полковник Шримптон хочет поговорить с…

— Кто, кто?

— Полковник Шримптон! — Белла произнесла имя чуть резковато, уже войдя в роль. Так с ней бывало в универмаге, когда решишь, что украсть. — Из штаба генерал-майора артиллерии. Соединяю.

Она пару раз царапнула ногтем по перекладинкам микрофона, я потом, сменив тон на подобострастный, сказала:

— Говорите, полковник.

И подала трубку Бернерсу.

— Склад в Мереворте? — спросил он.

— Да, сэр.

— Капитан Келли еще не прибыл? Он едет к вам с важным поручением.

— Нет, сэр. Вообще никого не было.

— Понятно. Так вот: когда он приедет, пусть сразу позвонит мне в Уайтхолл 7022. Мой внутренний номер он знает. Полковник Шримптон. Сразу как приедет. Понятно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Благодарю вас.

Он положил трубку, улыбнулся, дернул себя за мочку уха и сказал:

— Вы отлично поработали. Уайтхолл — вот что сбило их с толку. Генерал-майор артиллерии. Это гипнотизирует, сводит всех с ума. Интересно, как зовут настоящего генерал-майора?

Бернерс взял шляпу, перчатки и встал.

Белла без труда вспомнила, как листала новейшее издание справочника Министерства обороны, и сказала:

— Его зовут сэр Чарлз Ричардсон. — А потом (Боже, как по-ребячески тщеславны мы бываем!) перечислила все его награды, чтобы произвести впечатление на Бернерса.

— У вас хорошая память, — похвалил он, стоя на пороге. — Теперь запомните: через полчаса вы позвоните снова и спросите Келли. Его там не будет. Скажете, что я велел ему ехать в Мейдстоун. Это будет той изюминкой, вместе с которой они проглотят все дело о Келли. Понятно?

Она кивнула.

Бернерс оперся рукой о дверь и добавил:

— Беспокоиться не стоит… За него, во всяком случае. Он за себя постоит. К тому же, что ни говори, в военной форме есть своя прелесть, как поется в старой песне.

«Он бросил меня, ушел, как уходят раньше времени с работы, чтобы поскорей вернуться к теплому домашнему очагу, — говорила себе Белла. — Мужчины, проклятые мужчины. Такие, черт возьми, спокойные и самонадеянные». Она поняла: что ни делай, что ни говори, а их не изменишь. Они убьют Сарлинга так же хладнокровно, как работают сейчас.

* * *

Все в порядке. Он доехал до первой развилки, повернул налево к холму, что по левую руку от равнины Кента. У трактира в Виго еще раз повернул налево, на узенький проселок. Виго, что здесь была за битва? Все кругом заняли моряки. Рочестер, Чатхэм, Грейв-сенд… Темза. Раньше, до того, как реку загадили, в ней водилось столько форели, что лондонские подмастерья, нанимаясь к хозяину, ставили условие видеть ее на обеденном столе не чаще двух раз в неделю. Да, Виго… Это на побережье Испании. Его дважды окружала армада сэра Фрэнсиса Дрейка. А он был родом из Девона. Как и два брата Рейкса, что лежат теперь на дне моря в стальных гробах.

Гилпин, в форме с погонами сержанта, ждал у дороги в «Ленд-Ровере» с армейским номером и путевкой. В закрытом кузове стоял серо-зеленый ящик с написанным под трафарет шифром 3/93 ГФ I и знаками Министерства обороны.

Гилпин хрюкнул что-то вместо приветствия. Рейкс забрался в машину, переоделся в форму капитана артиллерии, и «Ленд-Ровер» покатил обратно к развилке, а потом по дороге А 20 к повороту на склад в Мереворте. Они остановились у комендатуры, и все пошло как по-писаному, как в кино. Опасности не было — она появляется, если исчезает уверенность, если не все продумано, не учтено естественное поведение людей. Капитан Келли. — Есть, сэр, есть, сэр. Не знаем ничего о вашем ящике, но здесь давно все перепуталось. Да, сэр, нам звонили из Уайтхолла. — Еще раз только что? Ехать в Мейдстоун? Нахмуриться. Изобразить раздражение — ведь испорчены все субботние планы. Ну, ладно. Быстро подъехать к бараку № 5, дверь уже открыл комендант. Вряд ли кто-нибудь еще появится здесь в субботу под вечер. Уик-энд, девочки, футбол — и остановить болтовню коротким ударом по шее, парализовать коменданта. В рот — кляп. Связать покрепче, по рукам и ногам. Подменить ящики, поставить нужный в «Ленд-Ровер» — и вот капитан Келли со своим сержантом уже не спеша выезжают из ворот. Упорно молчат; дворники скребут по стеклу, бессильные перед изморосью. Операция закончена, остается вывести на экран титры: «Сценарий и режиссура Рейкса, костюмы — Бернерса, „Ленд-Ровер“ — Гилпина, дополнительные диалоги — мисс Виккерс». И ни одного отпечатка — ни на складе, ни в «Ленд-Ровере»: Эндрю и Джордж работали в перчатках, и если Гилпин не надел их, когда мастерил ящик или красил машину, значит, Рейкс в нем ошибся. Но он знал: это не так, знал столь же твердо, как и то, что с Гилпиным разговор еще не закончен, ведь Гилпин есть Гилпин, когти он выпустит.

Они остановились на пустынном проселке, у припрятанного фургона. Рейкс подошел к заднему борту «Ленд-Ровера» достать ящик. Гилпин помогал, сержантские погоны сверкнули, китель расстегнулся, показалась гимнастерка, галстук цвета хаки с подарком от Бернерса — масляным пятном у самого узла.

— Чертовски здорово сработано, — сказал Гилпин. Он стоял спиной к лесополосе у дороги, левой рукой придерживал запорную скобу борта, а правую засунул за отворот мундира. Рейкс знал, что этого мгновения Гилпин ждет уже несколько дней, поэтому молниеносно повернулся, схватил Джорджа за правую руку, крепко сжал запястье и выбил пистолет.

— Черт тебя подери!

Гилпин извернулся, пнул Рейкса, попал в колено и навалился на Эндрю всем телом. Рейкс оступился, упал, скорчился, царапая сырую траву. Перед глазами мелькнул сапог Гилпина.

Рейкс разозлился, что проиграл противнику хотя бы эту малость, сознавая: будь его воля, он убил бы Гилпина прямо сейчас, но понимал, что не всесилен. Вскочив, он двинул кулаком в широкую красную харю. Гилпин растянулся, примяв крапиву, облепив мундир сухими листьями.

Рейкс поднял пистолет и положил его в карман. По лицу текла кровь, ныло колено… Но злость отступила.

— Без фокусов, не то я вас убью. Встаньте и помогите мне, — приказал он.

Закашлявшись, морщась от боли, Гилпин тяжело поднялся.

Они подтащили ящик к фургону, толкнули внутрь по металлическим роликам в полу.

— Накройте его.

Рейкс отступил, глядя, как Гилпин маскирует ящик одеялом, лежавшим в кузове. Потом вернулся к «Ленд-Роверу» и, не снимая перчатки, осмотрел его. Забрал чемодан с гражданской одеждой, забросил в фургон.

Рейкс повел машину по проселочной дороге, потом повернул направо, на местную тропу. Он четко помнил карту, точно знал, где выехать на шоссе А 20, пересечь его и опять проселками добраться до лабиринта пригородов Лондона.

Он остановил автомобиль у маленького пруда, опустил боковое стекло и вынул из кармана пистолет.

— Можно по нему вас найти?

— Нет. Что я, рехнулся?

— Иногда и впрямь так кажется. — Рейкс бросил пистолет в затянутую ряской воду. — Переодевайтесь.

Они переоделись за кустами у пруда. Гилпин долго возился с голубым в белый горошек галстуком. Рейкс заставил его сделать в стогу ямку, сунуть туда форму и прикрыть сеном. Гилпин сделал это и вернулся, хлюпая ботинками по грязи.

Отъезжая, Рейкс сказал:

— Убив меня, вы ничего бы не добились. За спиной у маленьких людей стоят большие. Вы подписали бы себе смертный приговор.

— Я знаю одно: убить вас — это здорово.

Рейкс вытер лицо платком:

— У вас же хороший бизнес. Жизнь, которую вы любите. А больше никто вас тревожить не собирается.

— Ну… — В голосе Гилпина переплелись зависть и восхищение. — Откуда вы, черт возьми, узнали о пистолете?

— У вас все было написано на лице… Сойдете в Кемберуэле. — Рейкс улыбнулся, не предлагая расстаться, а настаивая на прощании. — Какое вы с женой придумали алиби?

— Я встречу ее у Кандоса, на углу Сент-Мартин Лейн. Мы были в кино. Потом обедали в «Джо Лайонз». Водостойкое алиби.

Гилпин открыл перчаточный ящик, вынул толстый конверт. Не распечатывая его, спросил:

— Пять сотен плюс плата за «Ленд-Ровер» и прочие расходы?

— Всего девятьсот. Достаточно?

— Да. Я купил фургон на аукционе. Проследить за ним невозможно.

— А я и не сомневался. Это ваша забота.

Выйдя из машины в золотистую при свете фонарей изморось, Гилпин нагнулся к окну, хотел протянуть Рейксу руку, но передумал, сказал:

— Прости за глупость, парень. Все в порядке.

Он пошел по мостовой, подняв воротник плаща. Остановился на углу, обернулся, помахал на прощание и исчез, растворился в памяти Рейкса.

Через тридцать пять минут Рейкс поставил машину в гараж. Он запер ворота изнутри и вытащил ящик из кузова. Рейкс еще раньше заметил, что он легкий. Он опустил лестницу, взял ящик за матерчатую ручку и поднялся на чердак. Там, разомкнув два больших пружинных запора, он открыл ящик. Сверху лежал слой опилок. Рейкс разгреб их и вытащил небольшую пластмассовую капсулу коричневого цвета. Ее удобно было держать в руке. Рейкс пошарил в ящике, нащупал еще несколько таких же штуковин. Положил одну в карман, остальные запер.

На Эдгвер-Роуд Рейкс поймал такси, доехал до самой Беркли-сквер, а оттуда пешком пошел на Маунт-стрит.

Беллы дома не было. Рейкс уже знал это. Он заметил ее на улице, когда ехал в гараж. Сейчас она там — тряпкой чистит, протирает кузов фургона, чтобы не осталось ни одного отпечатка. А вот в эту минуту, она, надев перчатки, наверно, уже едет в фирму по прокату машин. Едет, отбросив прочь этот кусочек жизни, поддельное имя и адрес, все, что через автомобиль может навести на след Рейкса, даже если в этот сырой день какой-нибудь деревенский гуляка случайно заметил фургон рядом с «Ленд-Ровером» и запомнил его номер.

Рейкс запер капсулу в сейф, налил себе виски с содовой и полчаса просидел, потягивая напиток. Потом пошел в ванную, разделся и лег под душ. Рана на лице уже подсохла, но под струями горячей воды снова начала кровоточить.

Он слышал, как вошла Белла, как ходит по комнате.

— Белла, — позвал он. Дурацкое имя, но он искренне попытался согреть его. Так и должно быть. Нужно чувствовать, а не притворяться. Хорошее имя Белла. Красивое, многообещающее.

— У вас все в порядке? — спросила она.

— Да. Без сбоев. Вы избавились от машины?

— Избавилась. Я предполагаю, вам понадобится новая. Завтра или к понедельнику?

Ничего не предполагай. Перестань, наконец, предполагать.

— К понедельнику. Выпейте чего-нибудь. Я и так ухе опередил вас на две рюмки. — Он лежал, представляя ее с бокалом в руке. Она красива. Ее тело, все в ней очаровательно: удлиненное, как у кинозвезды, лицо, смешная прическа, предположения и беспокойство. Это прекрасно, желанно, ведь Белла должна принадлежать ему.

Рейкс выключил душ, начал обтираться. Измазал полотенце кровью. Не вытершись как следует, он перерыл всю аптечку, но пластырь не нашел.

— Белла, — снова позвал он.

Она подошла к двери.

— Что?

— Нет ли у вас пластыря? Я поранил лицо.

Она не ответила, но Рейкс услышал, что ушла и вернулась через, минуту-другую.

— Мне войти?

— Да. Полечите меня сами.

Она открыла дверь. Рейкс сидел в кресле, обернув бедра полотенцем.

Белла стояла на пороге в черном платье. Нитка жемчуга, что была на ней в день их первой встречи, плотно облегала шею. Девушка не решалась войти, держала в руках коробочку с пластырем, будто это святой крест, всемогущий защитник от мирского зла.

Рейкс нагнул голову, чтобы она заметила ранку.

— Станьте ангелом — исцелите меня.

Она подошла, открыла коробочку и достала пластырь. Избегая взгляда Рейкса, положила коробочку на край ванны и взялась за дело. Рейкс увидел, как она сосредоточилась, нахмурилась, отрывая от пластыря защитную пленку.

— Я ударился о край люка, когда тащил ящик на чердак.

Он сказал это, зная, что она все равно не поверит, но так было нужно, именно этих слов она ждала от такого, как он.

Она кивнула и нагнулась к нему, наложила пластырь на щеку. Рейкс почувствовал прикосновение ее длинных пальцев, твердых во всем, кроме женской работы. Он тронул ее ноги под подолом платья, обхватил бедра, руки скользнули выше чулок к теплому мягкому телу. Рейкс почувствовал, что оно невольно затрепетало — так стройная березка внимает первому дуновению легкого ветерка. Белла молчала, разглаживала пластырь, овевала ухо Рейкса дыханием. Наконец выпрямилась и тихо спросила:

— Все нормально?

— Да, хорошо. Спасибо.

Она взглянула на его колени и скорчила рожицу, изогнув ярко-красные губы.

— Что у вас с ногами?

Она смотрела на колено, которое разбил Гилпин.

— Я, наверно, ушиб и его. У меня легко появляются синяки.

Он встал и обтерся насухо, не стесняясь, словно Белла была его женой и тысячу раз видела нагим. Она скользнула по нему взглядом в ушла в спальню.

Выйдя из ванной, он увидел, что она сидит за столом и читает «Ивнинг Стандарт». На столе стояла рюмка виски.

— Вы не против домашнего ужина? Сегодня мне не хочется показываться людям, — сказал Рейкс, потрогав пластырь.

— Есть бифштекс и цветная капуста.

— Хорошо. А какое вино прислал нам старик Фантомас? — Рейкс открыл дверцу бара и бросил через плечо: — Кстати, можете передать ему, что все прошло благополучно.

— До понедельника он на Мальте.

— Скажете, когда вернется.

Разглядывая бутылки, он стал тихонечко насвистывать.

Белла лежала в постели. Рейкс спал рядом.

Когда она вошла в ванную с пластырем и увидела его нагим, ощутила на бедрах его руки, она поняла — все безнадежно. Она, помимо своей воли, хотела того же, что и он. (Говоришь себе «нет» — и потом делаешь. Какой в этом смысл, черт возьми?) Если бы причина была только в нем, в его наготе, если бы между ними и их телами не было ничего, кроме секса, она не чувствовала бы ни отчаяния, ни страха. (Белла прекрасно понимала: он обольщал ее, чтобы потом ею воспользоваться, а плясать под чужую дудку ей не хотелось. Служить телом — да, но не помогать в этом новом, приближающемся дне. А впрочем… разве это так? Быть игрушкой Сарлинга ей тоже не улыбалось. Принадлежать Рейксу — это, по меньшей мере, вселяет надежду.) Белла перевернулась на спину, удивляясь, почему борется сама с собой.

Они приятно и красиво провели вечер, и не раз — случайно или намеренно? — он прикасался к ней; она не могла забыть его рук на своих бедрах, и он этим пользовался.

Два часа назад он вошел к ней в темную спальню. Она все поняла еще тогда, когда щелкнул замок его комнаты.

Он лег рядом, не сказав ни слова, снова коснулся ее руками, они скользнули под шелк ночной рубашки, блуждали там, и ей казалось, что по мягким пастбищам ее тела медленно бродят маленькие добрые животные и ласково пощипывают молодые побеги.

Его теплый мягкий рот наполнился страстью и ничего не жалел для нее, и у нее не хватало сил сдерживать собственные язык и губы, одержимые страстью, и слабеющий с каждой секундой крик страха замер где-то далеко-далеко.

Он взял ее властно, вонзил себя в нее, вогнал свою волю, присвоил, овладел, и она встречала его с бессознательной жестокостью — царапала мускулистую спину, поднималась навстречу, раскрывала себя для него. Чувствуя, что он оседлал ее, она уносилась, забываясь, во тьму смерти, иссякая и вновь находя в себе силы, потому что он воскрешал ее, а потом умертвлял, пока силы и само время не кончились, и она упала, опустошенная. Тогда, зная, что у нее не осталось сил сопротивляться, он наполнил ее собой, своей страстью и сознанием того, что она исполнит любое его желание, станет тем, кем захочет ее видеть он. Понимая это, она погружалась в сон только для того, чтобы пробудиться и почувствовать, что его тепло еще рядом, ощутить ладонь, упавшую на ее обнаженную грудь, руки, сомкнутые на ее теле со спокойной, властной твердостью даже во сне, сухой жар его ладони на восставшем соске, требующий того союза, которого она желала и который приветствовала.

Рука, лежавшая у нее на груди, поползла вниз, нащупала мягкий округлый живот, пальцы расправились, двинулись дальше, и Белла поняла — Рейкс пробудился и знает, что она проснулась тоже. Он повернулся, нежно притянул ее к себе, не переставая властно гладить руками; взял за правое колено, закинул ее ногу на себя. Вожделение, с которым он ласкал Беллу, вызвало в ней ответную страсть — и вдруг, как по мановению волшебной палочки, он вновь овладел ею, но теперь нежно, совсем не так, как раньше. Белла почувствовала, как распускается, словно цветок с влажными лепестками, и, надолго уносясь в пучину забвения, ощутила, что он следует за ней, любит ее…

На другой день, в воскресенье, Рейксу надо было возвращаться в Девон, однако он остался с Беллой. Ночь они снова провели вместе, он был то властен, то ласков, но Белла хотела и принимала его всяким — она поняла, что влюбилась в него, сознавала, что ее чувство обречено, и все же была готова стать его рабой, лишь бы время от времени вновь переживать подобные минуты. Обессилевшая и удовлетворенная, она ждала, что Рейкс заговорит, но он молча повернулся к ней лицом, притянул к себе и уснул.

Глава пятая

Рейкс взял в поезд утренние газеты. В воскресных номерах о нападении на склад не было ни слова, а сегодня об этом сообщалось уже на последних полосах как о пустяке: «Ничего важного не похищено». Рейксу показалось, что власти решили замять дело. Он листал «Таймс», начисто забыв обо всем, вычеркнув Лондон из памяти Белла Виккерс и прочее остались позади, когда за ним закрылась дверь лондонской квартиры.

За первой рюмкой перед обедом позвонила Белла. Сказала, Сарлинг вернулся, она его уже видела и сообщила об удаче. Сарлинг ответил, что Рейкс не понадобится ему недели две, но она, Белла, должна оставаться в квартире. Рейкс чувствовал, она хочет сказать что-то еще, дабы сохранить, насколько возможно, ту тонкую ниточку, что протянулась между ними. Надеясь на ее сообразительность, Рейкс сказал, что у него гости и ему некогда больше разговаривать. Он вернулся к виски. Какую бы роль он не играл в отношениях с Беллой в Лондоне, здесь Белле не место. Но когда он пытался отвлечься от мыслей о ней, ему тут же вспоминалось ее лицо в постели, закрытые глаза, чуть разомкнутые губы; она едва дышала, жизнь в ней была хрупка и слаба, как у спящего ребенка; рядом с ним было незнакомое лицо, умытое свежей росой невинности, чистое, без морщин, без страданий. Секунд пять его одолевало странное чувство — властность исчезла, вместо нее пробуждалось желание защитить и обезопасить Беллу. И он решил при случае заглянуть в глаза Мери. Может, сверхъестественная роса омывает всех женщин, когда они придаются теплой бездумной неге? Боже мой, сверхъестественная роса — это что-то новенькое. Ведь он хотел от Беллы одного: переманить ее от Сарлинга. И знал, что теперь добьется этого. Она разорвется на части, лишь бы помочь ему.

На другое утро, позвонив Мери, он поехал в Альвертон переговорить со старым владельцем поместья. Приехав, долго не хотел выходить из машины, смотрел на серый камень, остроконечную крышу, сводчатые окна. Рейкс помнил здесь каждую трещинку, каждый выступ, каждую черепицу на крыше. В детстве он туда лазил, знал щели в кладке, где гнездились галки, точно помнил тот изгиб ствола дикого винограда, где стрижи раз в год высиживали двух птенцов. Он помнил дом изнутри и снаружи, знал его как свои пять пальцев. Последний хозяин (скотина!) пристроил к одному крылу низкую террасу с модной стеклянной крышей. Первое, что Рейкс сделает, вступив во владение поместьем, — снесет ее, ведь она стоит на месте цветника матери. Цветник вернется, но уже к Мери. Целый час Рейкс ходил по дому, прикидывая, где какую мебель поставить, и не мог не думать о вещах, что раньше принадлежали отцу и ушли с аукциона. У Рейкса в нынешнем доме уже было кое-что из той обстановки, а недостающее искал и покупал для него агент в Эксетере.

Отправившись под вечер к Мери, он прихватил в портфеле капсулу из ящика. Он собирался пригласить Мери на ужин в ресторан, потом съездить к другу, а переночевать у нее. Рейкс сделал большой крюк, хотя точно знал, куда ехать; времени у него было хоть отбавляй.

По шоссе, ведущему в Порлок, он подъехал с южной стороны к сигнальной башне в Данкери. Через торфяник тянулась узенькая проселочная дорога, вела с вершины холма в глубокую долину с дамбой и котлованами. Он съехал на этот проселок. Низкие тучи плотно затянули небо, гонимый ветром туман оставлял на кустах дрока, вереска и брусники капли свинцовой росы. Мир просматривался ярдов на пятьдесят, а дальше все исчезало во мгле.

Сидя в машине, Рейкс достал капсулу и повертел ее в руках. Она хорошо прилегала к ладони, не так, как граната, а словно бы делалась по форме куска мягкой глины, который слегка сжали в кулаке и получили удобные волнистые очертания. Корпус капсулы делился канавками на ромбики, как у гранаты «лимонка», чтобы при взрыве получались осколки. На основании была маленькая впадина. На краю, заподлицо с основанием, крепилась тонкая полоска из легкого металла, узенький язычок, кончик которого загибался вниз в виде перемычки. В ушки по краям язычка была продета стальная игла, которая прижимала перемычку к основанию. Придерживая язычок пальцами, Рейкс попытался вытащить иглу. Ничего не получалось, пока он не заметил, что один ее конец расплющен в диск с насечкой по краям. Рейкс крутанул диск, игла повернулась и немного продвинулась вперед. Он завинтил ее обратно и вылез из машины.

Он прошел ярдов пятьдесят к овечьей тропке, что вилась между холмами. Ветер дул ему в спину. Откуда-то спереди и справа послышались грубое, будто простуженное блеяние и кашель овец. Рейкс сошел с тропы и двинулся на их голоса, пробираясь в высоком, до колена, вереске. С подветренной стороны у гранитной скалы паслись пара овец и три уже не маленьких ягненка. Один поднял мордочку, поглядел на Рейкса и вернулся к своей траве. Рейкс, послюнив палец, проверил, откуда дует ветер, прошел пару ярдов в гору, повернулся к ней спиной. Потом, крепко придерживая язычок, стал выкручивать иглу. Овцы паслись футах в сорока. Рейкс освободил иглу и бросил капсулу футов на двадцать вперед, услышал, как щелкнул, распрямившись, язычок. Капсула упала на кочку, покатилась вниз и остановилась у зарослей папоротника.

Медленно отступая, Рейкс считал про себя секунды. Овцы продолжали спокойно пастись. При счете «Десять» послышался мягкий хлопок, капсула подпрыгнула на фут и, видимо, разорвалась, потому что больше он ее не видел. Сказать по правде, Рейкс не заметил вообще ничего. Газ, очевидно, был бесцветный.

Он взглянул на овец. Они все так же мирно паслись. «Если в этой штуковине что-то и было, — подумал Рейкс, — его уже отнесло к ним ветром». И вдруг… Ближняя овца приподняла голову, а ноги ее подкосились. Словно разыгрывая сценку или прекрасно отрепетированный цирковой трюк, упала и вторая овца. На бок, не сопротивляясь и не протестуя, а просто подчинившись силе тяжести. Глядя на овец, Рейкс заметил, как над ними, футах в шести от земли, пролетел дятел, собираясь подняться на выступающий гранитный утес. Но на полпути земля вдруг призвала его к себе, и в мгновение ока, мелькнув красными, черными и белыми перьями, птица камнем упала на траву.

Рейкс повернулся и пошел обратно.

Мери пришла к нему в ту ночь, как делала всегда, даже если родители были дома, и осталась до рассвета. На заре, после любви, он взглянул на ее лицо. Это было лицо Мери. Лицо, ему знакомое, лицо той, благодаря которой в Альвертоне будут звучать детские голоса. На нем не было и следа сверхъестественной росы. Чувствуя его взгляд, Мери открыла глаза и подмигнула.

— Любишь? — спросила она.

Он кивнул в ответ.

Она приподнялась, поцеловала его и сказала:

— Ты сегодня не в лучшей форме. Слишком много вчера выпил.

На обратном пути он заехал в Данкери, оставил машину у дороги и спустился туда, где накануне паслись овцы. Опасность уже миновала. Содержимое капсулы давно улетучилось.

В то утро не было тумана, яркое солнце играло на бронзовом вереске.

В тени гранитной скалы лежала старая овца. Там же лежал и дятел, тоже мертвый. Но рядом с умершей матерью стоял ягненок. Он заковылял прочь от Рейкса, потом обернулся и заблеял, но не потому, что просил молока (он давно вырос из этого возраста). От второй овцы и еще двух ягнят не осталось и следа, не было и следов того, что животных убрали. Там, где взорвалась капсула, Рейкс нашел несколько пластмассовых осколков и оставил их на месте.

Возвращаясь, он размышлял, почему погибли старая овца и дятел.

Дома надрывался телефон. Звонила Мери.

— Сколько ты вчера выпил? — спросила она.

— А что?

— Да ты забыл сумку. Я привезу ее, когда буду проезжать мимо.

Через два дня он позвонил Бернерсу, пригласил его в Королевский автоклуб, где и рассказал о капсуле.

— За каким чертом они нужны Сарлингу?

— Кто его знает. Мне кажется, с их помощью разгоняют демонстрации. А держат под рукой, чтобы при необходимости поскорее распределить между силами армии Кента и Суссекса.

— Не хотел бы я увидеть толпу людей, лежащих, как те овцы, — признался Рейкс. — Многие уже не встали бы на ноги. Что это за штуки такая?

— Надо спросить у ребят в Нортоне или в Форт-Детрике, что в Мериленде. Похоже на нервно-паралитический газ. Он в закрытом помещении почти всегда смертелен. — Бернерс почесал лысину. — Вот она, великая цивилизация, но ни вы, ни я не похвалим ее за это. Постараюсь разузнать об этом газе.

— Надо убрать Сарлинга до того, как он ввяжет нас в свой дикий план с этими штучками.

— Здесь понадобится мисс Виккерс. Только она сможет раздобыть все необходимые сведения.

— И раздобудет. — Рейкс встал. — Я поговорю с ней и завтра позвоню вам.

В тот вечер он пригласил Беллу на обед в ресторан и между блюдами заговорил о капсуле, рассказал, что случилось в Девоне. Говорить об этом лучше всего было именно здесь, среди людей, где она не могла выйти из себя или решительно запротестовать. Рейкс беседовал с ней о Сарлинге так, будто обсуждал деловое предложение.

— Он собирается ввязать нас в дело с этими гранатами. Значит, может погибнуть много людей. Ведь одному Богу известно, что за сумасбродные мысли он вынашивает. Неужели я останусь в стороне и допущу это?… Кучу народа отравят только из-за прихоти Сарлинга. И предотвратить это можно, лишь уничтожив старика. Его нужно убрать, и ты должна помочь, Белла. Неужели не понимаешь?

— Но ведь ты еще не знаешь, придется ли взрывать эти гранаты.

— Да, конечно, придется. Не заставлял же он меня красть их просто так, для проверки моих способностей? Сарлинг не станет тратить время на такую ерунду. Белла, я понимаю, что прошу слишком многого, но у тебя нет выхода. Или мы убьем Сарлинга, или погибнут невинные. Так что такое для нас с тобою Сарлинг, если мы сможем спасти других и обрести свободу? Разве ты не понимаешь?

— Ну да, кажется, понимаю. Когда ты так говоришь…

— Все так и есть на самом деле. Во всяком случае тебе ничего такого с Сарлингом делать не придется. Нам просто нужны сведения о нем. Кое-какие факты. Узнаешь их для нас — и можешь обо всем забыть…

Она взглянула на бокал с вином, медленно покрутила его в пальцах:

— Все это меня пугает.

— Если поможешь нам, ничего плохого не случится. Мы с Бернерсом об этом позаботимся. Но без тебя не обойтись. Ты нужна мне больше всех… Так поможешь или нет?

Прошло немало времени, прежде чем она подняла, наконец, на него глаза. Белла хотела сказать очень многое, но понимала: ничто не собьет Рейкса с намеченного пути. Ей бы просто встать да уйти, уйти от него, и от Сарлинга, и будь что будет. Однако Белла знала — это не в ее силах. Она нужна Рейксу. И сама хочет быть с ним. Белла подняла голову и кивнула.

Рейкс протянул руку, вывел девушку из-за стола:

— Ты об этом не пожалеешь. А теперь забудем все и станем развлекаться. О том, что нам нужно, я скажу после.

В ту ночь, лежа рядом с ним, она слушала его, и все слова казались ей выдумкой, но все же каждое его предположение — а она их не оспаривала — глубже и глубже засасывало ее в какой-то кошмар. Рейкс рассказывал, что ему нужно знать. Столько о Сарлинге и его домах, так много всяких мелочей… еще, еще. Боже мой, зачем ему знать о его одежде? Два ужасных серо-черных твидовых костюма цвета мокрой гранитной набережной, два темно-серых фланелевых, гладких, а не вафельных… Вспоминая, она добавляла кое-что от себя, о чем Рейкс с Бернерсом сами не догадались бы спросить. Все это смахивало на игру, смысл которой в том, чтобы посмотреть, кто дольше продержится — Рейкс с его вопросами или Белла с ответами. Какая у него зубная паста, какого цвета щетка? Как он одевается и раздевается: ботинки, потом брюки, носки или носки идут за ботинками, а уже после них брюки? И микрофотоаппарат, который нельзя прятать на груди или под поясом…

— Ведь невозможно предугадать, Белла, что взбредет в голову этому мерзавцу…

«Ни в одном из убежищ тела», — вспомнилось ей выражение из какой-то статьи то ли о туземцах, то ли о контрабандистах алмазами…

Ей казалось, что она ходит по Меону и, как туристка, за пять фунтов изучающая чужие дома, глазеет на обстановку и щелкает фотоаппаратом. Щелк — снята кровать, столик у изголовья с подносом напитков и неразрезанной Библией; щелк — и готов нерезкий снимок ковра шоколадного цвета с единственной белой, в шесть дюймов ширины, полосой по краю. Такой ковер висит у него в кабинете.

Боже мой, это же настоящая игра. Конечно, игра: лежать в темноте после любви, когда уже бесстрастная, но деспотичная рука движется по ее телу, связывает их друг с другом. Игра. Все мужчины играют в эти проклятые игры. Сколь бы серьезно ни было дело, они превращают его в игру, нешуточную, но все же игру. На сей раз она называется «Уничтожь Сарлинга». Брось кубик, собери улики, и наградой первому, кто наберет достаточно очков для убийства, будет удовольствие застрелить, зарезать, задушить или просто кончиком пальца столкнуть человечка с лестницы жизни, заставить его, кувыркаясь, катиться вниз по ступенькам. Он расшибется о мостовую, а победитель, поерзав на стуле, спросит: «Ну, а теперь что? Сыграем в монопольку, выпьем или просто поболтаем?»

— Ты все поняла? — спросил Рейкс.

— Все.

Его ровный голос, отчужденный, холодный, был полон той уверенности, которой у нее никогда не будет. Он может войти и потребовать ответа на любой вопрос у кого угодно, где угодно и когда угодно. Наперекор словам Рейкса она сказала себе: «А я хочу одного — любить и быть любимой». Разве он этого не знает? Да если и не знает, неужели в этом желании нет волшебства, способного на него подействовать? Любовь — привычка. Белла наполнена ею, и, конечно же, часть ее перейдет к нему, прорастет в нем.

— Главное, чтобы Сарлинг ни о чем не догадался. Иначе мы с тобой окажемся в аду.

— Понимаю. — Она ответила, как секретарша, которая закрывает блокнот, поднимается со стула, одной рукой смахивая пылинки с юбки. И сделала это нарочно, потому что на миг его руки оставили ее, и она почувствовала, насколько серьезны его слова.

— Сарлинга надо убрать, — повторил Рейкс в темноту. — Очистить от него этот мир. И с таким заключением врача, которое стало бы для нас охранной грамотой. — А потом, обняв Беллу, он сказал: — И почти все зависит от тебя.

Он повернул ее к себе. В темноте она не видела, но чувствовала, как близко его лицо.

— Теперь я в твоих руках. Если захочешь, сможешь предать меня, а сама останешься невредимой. Ты ведь знаешь это, правда?

— Знаю. Но мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Никогда больше не буду.

И вдруг она спросила с какой-то болезненной дерзостью:

— А что будет потом, когда все кончится? Между нами, я имею в виду.

Без колебаний, не остановив своих рук, управлявших и его, и ее страстью, он ответил:

— Поговорим об этом, когда выпутаемся из беды.

Сгорая от любви, Белла прижалась к Рейксу. Она добивалась именно такого ответа, получила как раз то, что хотела. Разлука откладывалась на неопределенный срок.

Глава шестая

Уже несколько дней она подчинялась Рейксу во всем. В ней не осталось беспокойства, что можно ошибиться и выдать Сарлингу себя или Эндрю. Белла убедила Рейкса купить ей два фотоаппарата. Рискованно возить единственную камеру с Парк-стрит в Меон и обратно. Обычно она ездила туда вместе с Сарлингом и достаточно хорошо знала его, чтобы понять: если он заподозрит хоть что-то, то, не колеблясь, остановит машину и разденет Беллу донага. Даже шофер его ничуть не смутит.

Она прятала камеры надежно. В Меоне приклеивала липкой лентой к мраморной поперечине заброшенного камина в своей комнате. В доме на Парк-стрит тоже приклеивала — изнутри к чехлу старой пишущей машинки, что стояла в закутке у кабинета Сарлинга.

Больше двух недель Белла фотографировала, выясняла те мелочи, которыми интересовался Рейкс. Она вычертила планы обоих домов, написала распорядок дня и Сарлинга, и прислуги в каждом из них. Бумаге Белле доверялась только на Маунт-стрит, да и то в крайнем случае. Она старалась сыграть свою роль безукоризненно, чтобы доставить Рейксу удовольствие и заслужить его уважение. Повинуясь своей любви, она еще больше сблизилась с ним в, вообразив потепление с его стороны, наслаждалась неведомым доселе счастьем.

Как-то вечером Рейкс попросил ее:

— Опиши мне кабинет Сарлинга на Парк-стрит еще раз.

Слушая Беллу, он развалился в кресле и разглядывал потолок. Она повторяла этот рассказ уже не однажды, и вот Рейкс как будто снова очутился в доме старика. Поднявшись по лестнице на второй этаж, справа увидишь дверь кабинета (дубовую, на блестящих бронзовых петлях), а слева — дверь в спальню Сарлинга. Кабинет отделан дубовыми панелями, на стене — коричневый ковер с белой полосой по краю. Окна выходят на маленький дворик с садом, оборудованы сигнализацией. Под ними — резной письменный стол красного дерева с пузатыми ящиками и ажурными золочеными ручками. Справа — книжный шкаф в том же стиле. За ним дверь в комнату Беллы. Высокие, в ореховом футляре дедовские часы в левом от входной двери углу, у левой стены — ореховое бюро, а посреди комнаты — стол, кресло и два стула для посетителей. На стенах картины, на одной — конюх с черной кобылой (кисть Штаббса), другая — портрет Сарлинга, сделанный Грэмом Сазерлендом, и точно посередине левой стены — дубовая дверь в бункер.

— Хорошо, — перебил Рейкс Беллу. — Теперь расскажи, как Сарлинг попадает в бункер.

— Я уже рассказывала.

— Повтори еще раз. — Его голос зазвучал почти резко. — Закрой глаза и попытайся вспомнить, как он это обычно делает.

— Ну, говорит, что хочет пройти в бункер. Значит, я должна убраться к себе и оставаться там, пока дверь в бункер не откроется.

— Дубовая дверь?

— Нет, та, что за ней, дверь самого бункера.

— А дубовая дверь заперта?

— Нет.

— Итак, ты идешь к себе. И закрываешь за собой дверь?

— Сначала закрывала. Но теперь часто оставляю щелочку.

— Ты видела, как он подходит к двери бункера?

— Да. Только не спрашивай, как она выглядит. У тебя есть фото.

В том-то вся и беда. У них были фотографии дверей бункеров и на Парк-стрит, и в Меоне. Двери совершенно одинаковые. Нет на них ни наборного диска, ни замков — ничего, кроме большого четырехугольника из стали, который на три четверти закрывает квадратная шестидюймовая пластинка из латуни.

— Ты видишь, что делает Сарлинг, хотя он и стоит к тебе спиной?

— Ну, он не возится с ключами или чем-нибудь еще. Он просто рукой сдвигает латунный квадратик.

— Какой рукой?

— Ну, думаю правой.

— А ты не гадай. Закрой глаза и вспомни. Какой?

— Правой.

— А потом?

— Дверь открывается.

— Но ты же знаешь, что это не так. Ведь ты сама сдвигала латунную пластинку — и ничего не получилось.

Она и впрямь проделала это неделю назад по его приказу. За пластинкой оказалось шестидюймовое углубление с плоским металлическим дном — нет, все-таки, видимо, не из стали, а из хрома. Белла надавила пальцами, и оно тоже сдвинулось в сторону. За ним оказалась стальная дверь бункера. Через несколько секунд хромированная пластинка вернулась на место. «Наверно, действует скрытая пружина», — подумала тогда Белла.

— Он, видимо, сдвигает и донышко. Но ты же знаешь, я тоже так делала. Оно потом возвращается на место.

— Знаю. Подойди к стене, представь, что это дверь бункера, и проделай все снова. Причем так, как Сарлинг. Поставь себя на его место и делай то, что видела.

Она послушно подчинилась: подошла к стене и вспомнила, как действовал Сарлинг, когда она следила за ним из-за двери.

Рейкс спросил:

— Подходя к бункеру, он ищет что-нибудь в карманах? Хоть что-нибудь?…

— Нет. Он просто ставит руку вот так. — Белла погрузилась в образ Сарлинга, перевоплотилась в него, настроила память на его движения и мысленно перебрала их, от начала до конца… Сдвинуть сначала латунную пластинку, потом хромированную. Вот и все.

Стоя позади, он попросил:

— Еще раз.

Она повторила все снова.

— Молодец.

Белла повернулась, увидела довольное лицо Рейкса и поняла: чего-то он все-таки добился.

— Почему ты улыбаешься? — спросила она.

— Разве ты не поняла?

— Нет. Просто, я повторила все, как делал он…

— А раньше не все. Не так во всяком случае. Ты поставила себя на место Сарлинга. Это хорошо. И вытянула вперед правую руку, чтобы сдвинуть латунную пластинку. Но когда ты притворилась, что сдвигаешь пластинку под ней, знаешь, что ты сделала?

— Просто сдвинула ее в сторону.

— Ты сдвинула ее левой рукой.

— Неужели?

— Да.

— И это важно?

— Бог его знает. Но тут есть над чем поразмыслить. Почему не сдвинуть пластинку правой рукой? Ведь она уже поднята, готова к действию.

Рейкс, задумавшись, налил себе виски.

— Понаблюдай за ним еще раз, — бросил он через плечо. — Проследи за левой рукой. Ты должна ее увидеть. Я хочу точно знать, что он ею делает. Хорошо?

— Да, но… — Она засмеялась, радуясь, что угодила ему. — Ты можешь спросить его сам. Завтра он приедет сюда. Завтра утром.

К ее удивлению, он не обратил внимания на шутку и сказал:

— А теперь расскажи по порядку, что происходит после того, как он отодвинет вторую пластинку. Стальная дверь уходит в стену, так?

— Да.

— А когда он выходит из бункера? Как закрывается дверь?

— Я же тебе говорила. Около двери в стене есть кнопка, как для звонка. Сарлинг касается ее, и дверь возвращается на место. И не спрашивай, нажимала ли я ее, когда дверь закрыта. Нажимала. Без толку. Как насчет рюмочки мне? — попросила Белла с уже привычной ласковой развязностью, на которую она теперь имела право.

Он, смешивая джин с тоником, спросил:

— В Меоне дверь открывается так же?

— В точности. Только кабинет там другой. Но в бункер Сарлинг проникает точь-в-точь, как на Парк-стрит. — Белла взяла у Рейкса стакан. — Лично я не понимаю, зачем забираться в бункер. Почему не поиграть и не сделать то, что он хочет? Сарлинг никогда больше тебя не потревожит. Он же дал слово.

— Этого мерзавца надо убрать, — со злостью ответил Рейкс, — чтобы мы все могли жить спокойно. Неужели ты не понимаешь, что Сарлинг и не собирается нас отпускать? Да, он даст нам передохнуть, но недолго. Он же любит властвовать, пользоваться людьми. Так вот, мной он, черт возьми, не воспользуется!

Рейкс обнял Беллу за плечи. Белла крепко прижалась к Рейксу: ей хотелось взволновать его. Но он лишь поцеловал ее в висок, отвернулся и спросил:

— Может ли Сарлинг вдруг поехать из Меона на Парк-стрит и наоборот? Среди ночи? Ни с того ни с сего?

— Да. Он переменчив, как все богачи. Возьмет да и захочет чего-нибудь новенького. И наплевать ему на беспокойство, причиняемое другим. Он может нагрянуть в Меон в полночь, даже не позвонив из Лондона. Помнится, раз он уже отправлялся в такой ночной вояж. Передумал лишь на полпути.

— Его всегда возит шофер?

— Не всегда. Никто не удивится, если его повезу я. Или в «Роллсе», или в моей машине, или в одной из его машин.

Потом, вдоволь насладившись любовью, лежа подле спящего Рейкса, Белла вспоминала его злые и горькие слова: «Он же любит властвовать, пользоваться другими людьми». Это же можно сказать и о самом Рейксе. Несмотря на то что знакомство с ней Рейксу навязали, он сумел во всем подчинить ее себе, и ему это нравится. Она уже принадлежит Рейксу так, как никогда не принадлежала Сарлингу. Рейкс и Бернерс собираются его убить. Они хотят освободить себя, а значит, и ее тоже. Но что потом? Захочет ли он по-прежнему быть с нею? Здравый смысл снова и снова подсказывал ей: Рейкс никогда не женится на ней. У него в Девоне своя жизнь. Там должна быть — или, в конце концов, будет — та, которая станет его супругой. Ну и что? Рейкс не из тех мужчин, кому полностью хватает жены. И он захочет ее, Беллу. Он, как и Сарлинг, не расстанется с тем, чем обладает. Он может не вспоминать о ней несколько недель, месяцев, но никогда не отдаст другому насовсем.

Сарлинг сидел в кресле у окна, широко расставив ноги, подавшись вперед и положив руки на набалдашник трости. Время от времени он опускал обезображенную квадратную голову, клал подбородок на руки и застывал, как химера, уставившись на Рейкса коричневыми глазами. Серый пух его волос освещало солнце.

Вскоре Рейкс понял, что Сарлинг пребывает в ином настроении, нежели обычно. Он говорил легко, доверительно, словно балагурил с собутыльником.

— Я — седьмой сын седьмого сына, — сказал Сарлинг. — Наверно, это кое-что значит.

— В Девоне считается, такой человек способен разговаривать с рыбой, но, если убьет хотя бы одну, этот дар исчезнет.

— Интересно. Четверо моих братьев умерли, не дожив до двадцати. Я ушел из дома в шестнадцать и уже не вернулся. Родился я в маленькой деревушке в Гантингдоншире. А это, — он презрительно провел рукой по телу, — мне досталось от коротышки-отца и пугала-матери, из которой все соки высосали шестеро старших сыновей. Его, — старик потрогал лицо, — я получил в двадцать один год. Тогда я заработал первые пятьдесят тысяч, отметил это вином и красивой знатной женщиной. Она обошлась мне в пятьсот фунтов еще до того, как переступила порог моей спальни. У коробка спичек на туалетном столике она оставила незатушенную сигарету. Я проснулся буквально в горящей постели. Думал, что попал в ад. С тех пор я не прикасаюсь ни к алкоголю, ни к табаку. Хирурги годами бились над моим лицом, но тщетно. Однако я живу с ним, научился его любить и готов ради него на все. Знаете, почему я говорю вам об этом?

— Надеюсь, не для того, чтобы разжалобить?

— Вас?! — Сарлинг расхохотался.

— Возможно, вы хотите оправдаться. Не трудитесь — бесполезно.

— Неужели? Психолог бы заверил вас, что вся моя жизнь после этого, — он ткнул пальцем в лицо, — была не более, чем месть за малый рост и отвратительную внешность. Честно говоря, все это ерунда. В двадцать один год со мной случилось только одно — я обезобразил лицо и понял, что жить лучше без вина и курева. Если бы мы поменялись телами, я бы все равно сидел здесь и рассказывал вам о себе правду.

— Какую?

— О том, что обычная жизнь мне наскучила и больше не радует. Я — игрок. Чтобы по-настоящему жить, мне надо рисковать собой и своими мыслями. Сделав первые пятьдесят тысяч, нужно быть ослом, чтобы, оставаясь в рамках закона, не нажить за десять лет миллион. Я добился этого, но мне было мало. Я начал преступать закон. Всячески рисковать. Меня это удовлетворяло и приносило деньги. Я похож на человека, который, сам того не зная, время от времени сгорает от желания донага раздеться на людях. А я — каждый раз я хотел рисковать сильнее. И вот теперь опасность должна быть смертельной. Поэтому мне и нужны вы. Это будет афера, которая сделает нас легендарными, даже если правду узнают после нашей гибели.

— Ни живой, ни мертвый, я, черт возьми, не хочу превращаться в легенду!

— У вас нет выбора. К тому же вы получите много денег. — Он поднял трость и ткнул ею в Рейкса. — Обещаю вам и Бернерсу по крайней мере полмиллиона на двоих.

— Нам больше не нужны деньги.

— Вы сами не знаете, что вам нужно. У вас не хватает смелости взглянуть в лицо своим желаниям.

— Я точно знаю, чего хочу. Найти досье и светокопии, убить вас и возвратиться в Альвертон.

Сарлинг усмехнулся и почесал подбородок рукоятью трости.

— Неужели вы до сих пор себя не поняли? Что, по-вашему, сделало вас таким? Желание отомстить за отца, вернуть фамильную усадьбу, заставить корни семьи Рейксов вонзиться в землю еще глубже? И вы в это верите?

— Во что я верю — мое дело.

— Мое тоже. Если бы меня не было, вы все равно продержались бы от силы года два. А потом опять бросились бы в пучину. Вы же шулер, искатель приключений, а не любитель спокойной жизни. В душе вы это отлично понимаете. Когда в ваши мысли закрадывается истина, вы стараетесь перекричать ее словами об Альвертоне, Мери Уорбутон, Девоне и своей семье. Между тем вы похожи на меня: живете лишь мечтой о крупной игре и смертельной опасности.

— Вы с ума сошли.

— Конечно. Мы оба спятили. Ваши слова — подтверждение того, что мы отличаемся от большинства людей. У нас иные мечты. Мы не из жизни, а из легенд, что она создает.

— Допустим, — Рейкс пожал плечами. — И когда же мы начнем воплощать их?

— Через несколько месяцев.

— Что же это будет?

— В свое время вам сообщат. — Сарлинг встал.

— Мне кажется, говоря о любви к опасности, вы забываете, что подвергаться ей будем только мы с Бернерсом.

— На основной исполнительной части — да. Но вы не хуже меня знаете, что существует опасность не только физическая. Человек может рисковать и в мыслях, даже когда просто говорит по телефону. Рисковать собой, своей душой, судьбой — вот настоящая отрада.

Рейкс, которому внезапно наскучила напыщенность Сарлинга, проворчал:

— Вам нужно лечение, и я знаю, какое прописал бы вам я.

— Это меня тоже пьянит. — Сарлинг сморщился и заговорил с наслаждением: — Вот та опасность, от которой я чувствую себя живее других: знать, что стоит мне хоть раз ошибиться, вы убьете меня. Я благодарен вам за это.

— Не трудитесь благодарить. Вы только ошибитесь, и, клянусь, в день вашего убийства я тоже буду чувствовать себя живее большинства людей.

Сарлинг еле заметно кивнул и ушел, оставив Рейкса размышлять над услышанным. «Боже мой, он считает меня искателем приключений. Смертельно рискующим, чтобы разогнать кровь в жилах. Старик явно свихнулся». И все же одна мысль не оставляла Рейкса: не слишком ли поспешно отрицает он слова Сарлинга? Пытаясь забыть о них, Рейкс сосредоточился на том, как поскорее убрать старика. В то утро он встретился с Бернерсом, они долго обсуждали сведения, которыми завладели, и набросали черновик действий. Об окончательном плане не могло быть и речи, пока не будет раскрыт секрет замков в бункерах.

— Вы узнали что-нибудь о капсулах? — спросил Рейкс.

— Да. Удивительно, сколько можно выудить из общедоступных источников, если знать, где искать.

И он рассказал Рейксу о газе. Оказывается, в прошлом году в Лондоне, в отеле «Боннингтон», под руководством «Библиотеки мира Дж. Д. Бернала», просветительской организации, созданной, чтобы шире использовать науку на благо мира и процветания, прошла конференция по химическому и биологическому оружию. Участники хотели оценить его современный уровень и обсудить моральную ответственность ученых в деле развития и использования этого оружия. Материалы конференции были изданы отдельной книгой.

— Я попытал счастья, — продолжал Бернерс. — Взял да и позвонил им, спросил, что они знают о газе под названием З/93 ГФ 1. Мне ответили, что это нервно-паралитический газ. Американцы называют его Ви- или Джи-газом. Он известен и как ЦМФФ, или циклогексил метилфосфанофторад. Используется для расправы с демонстрантами: человек теряет от него сознание на несколько секунд. Газ без цвета и запаха. Очень быстро улетучивается. В закрытом помещении смертелен, если вдыхать его несколько минут. Любой врач, не зная о газе, установит смерть от разрыва сердца. Так оно, в сущности, и будет. Неплохо работают ребята, правда?

И у них его целый ящик! Рейкс вспомнил, как падали овцы. Одна из них, видимо, вдохнула изрядную порцию.

Рейкс встал и налил себе виски, Он вдруг почувствовал, что устал и выдохся. Придя домой, Белла сразу догадалась — Эндрю не в духе и немного пьян. Пепельница на полу была полна окурков. Рейкс развалился в кресле со стаканом виски в руке. Взглянув на Беллу, он попросил:

— Скажи мне что-нибудь хорошее. Например, что он упал с лестницы и сломал шею.

— Но ведь это не поможет. Досье и светокопии все равно останутся в бункерах. — Она подошла и нежно поцеловала его в лоб. — Что с тобой?

— Ничего. Просто перенервничал.

— Я знаю. — Белла пошла в спальню, сняла пальто и подкрасила губы. В зеркало увидела, как он раздраженно почесал затылок. Белла научилась понимать чувства Рейкса и уже угадывала его настроение. Она изучила его жесты и мимику и часто догадывалась, какое состояние души они отражают. Раньше, с другими мужчинами, ничего подобного не было.

Она вернулась в гостиную, присела на подлокотник кресла. Белла сознавала, что выглядит прекрасно, заметила, как его взгляд прошелся по ее ногам и остановился на новом оранжевом платье. Она наморщила нос, а он невесело подмигнул ей.

— У меня есть для тебя кое-что, — сказала Белла.

— Я это понял.

— Умница.

— Ты узнала что-нибудь о бункере?

— Ну прямо-таки мысли читает! — Она обрадовалась. — Да! Он был дома почти весь день. Ходил в бункер дважды, и мне удалось все хорошенько разглядеть. Верхнюю пластинку он сдвигает двумя-тремя пальцами правой руки. А потом поднимает левую и прижимает большой палец к нижней пластинке. Вот так, — показала она. — Прижимает и держит, а после сдвигает пластинку, зацепив кончиками пальцев за край. Ясно, что все дело в его большом пальце.

— А ты сама так пробовала?

— Конечно. Когда он ушел. Но ничего не получилось. Я прижала большой палец к пластинке, сдвинула ее и стала ждать. Но секунд через пять пластинка снова стала на место. Странно, правда?

— Да, странно. — Рейкс подался вперед. — Но, в общем, так ведь в должно быть.

— Я сделала еще кое-что. Видишь ли, он купил Меон Парк давно, а дом на Парк-стрит — всего четыре года назад. Перед его приездом там многое переделали. И бункер поставили тогда же. А счета за работу и услуги, как и все остальное, расчетные книжки, к примеру, или квитанции за топливо, — их не выбрасывают. Следить за ними — часть моей работы. Поэтому я порылась в бумагах — и знаешь, что нашла?

— Счет за установку бункера.

— Точно. Работу выполняла лондонская фирма «Финч энд Лайл». Их контора на площади Фицрой. В бумагах значится: за установку того-то и того-то по аналогии с существующим в Меон Парке. Значит, оба сейфа сделала одна фирма.

— О работе замка ничего?

— Нет. А еще вот что. «Финч энд Лайл» — отделение одной из крупных компаний, где председательствует Сарлинг. Не знаю, насколько это важно, но возможно, тебя заинтересует. И знаешь, меня как-то притягивает теперь эта дверь. А ведь раньше я на нее и внимания не обращала. Он просто прижимает палец, толкает пластинку, и бункер открывается. Что за чудеса?

— Не знаю. Но собираюсь выяснить. — Рейкс встал, притянул Беллу к себе, поцеловал и сказал: — Что бы я без тебя делал?

— Нашел бы кого-нибудь другого.

Он поднял руку, коснулся ее щеки. Беллу глубоко тронула эта нежность.

— Ты, я и Бернерс хотим вырваться из плена. И ради этого я пойду на все, воспользуюсь кем угодно. Признаюсь, я решил использовать тебя с самого начала. Быть добрым к тебе и переманить на свою сторону… Но какая разница, с чего все началось? Ведь теперь все по-другому. И ты это знаешь. Чувствуешь, когда я обнимаю тебя, когда я с тобой в постели, или когда мы просто сидим и читаем, верно?

— Ну да, пожалуй…

— Никаких «пожалуй».

Рейкс поцеловал ее еще раз. Ощутил, как она прильнула к нему, и ее тело затрепетало. Рейкс прижался к ней, словно и в нем трепетала та же страсть. А в далеком холодном подвале своего мозга он вычислил, что отныне с Беллой можно считаться как с некой постоянной величиной, участвующей в расчетах его и Бернерса, пока жив Сарлинг. А потом они уберут и ее. Прикидывая, как лучше подступиться к «Финч энд Лайл», он почувствовал на щеке ее теплую счастливую слезу. Насчет бункера Бернерса пока беспокоить не стоило.

Под чужим именем Рейкс снял номер в «Браун'з Отель» на Довер-стрит. Оттуда позвонил в «Финч энд Лайл», поговорил с ответственным за сбыт. Объяснил, что звонит от имени архитектурной фирмы в северной Англии, которая строит фабрику для широко известной североирландской ковровой фирмы. А сам Рейкс якобы ведет переговоры насчет скобяных изделий. Интересуется в основном дверными петлями, замками, ручками и сейфами. Дело может обернуться тысячным контрактом. Глаза агента по сбыту, должно быть, жадно сверкнули. Рейксу почудилось, будто он у реки, а из воды вынырнул хариус, заглотил наживку и потащил ее вглубь.

На другое утро Рейкс просидел в конторе «Финч энд Лайл» два часа, просмотрел каталоги, а потом повел ответственного за сбыт обедать в ресторан. Они начали с двух больших стаканов розового джина, а после бутылки бургундского и двух рюмок бренди к кофе агент пришел совсем уж в радужное настроение. Рейкс как бы невзначай заметил, что на следующий день завтракает с представителем другой компании. «Естественно, старик, надо же осмотреться, но твои штучки мне вроде бы подходят», — сказал он, зная, что беспокойство приблизит жертву к закланию.

Потом Рейкс пообедал с ним еще раз. Без воодушевления рассказал о «другой» фирме и намекнул: если «Финч энд Лайл» получит контракт, то «строго на основе конкуренции, старик, ты же понимаешь».

Через два дня — проведенных якобы на севере Англии — Рейкс повел агента в ресторан в третий раз. Во время обеда заметил, что председатель ковровой компании хотел бы иметь у себя небольшой бункер. «Яркая личность, вечно жаждет чего-нибудь новенького, берет то, что ему действительно нравится и чем можно похвастать». Совершенно одураченный сбытовик стал похож на рыбу, которая сама лезет в сеть.

— Знаешь, как раз такую штуку можно сделать, — доверительно сообщил он. — Она пока еще на конвейере, но несколько мы кое-кому уже установили. Чертовски оригинальная вещь. Вообще-то они в нашем тайном списке. И сказать тебе, кому мы сделали пару таких бункеров?…

Рейксу принесли все на тарелочке. В полночь он посадил агента в такси. Они расстались друзьями, и Рейкс вернулся к себе «на север». А через два дня с помощью Беллы сыгравшей роль секретарши, он снова позвонил ему. В голосе Рейкса мешались печаль и злость, он сказал, что весь проект лопнул как мыльный пузырь, черт возьми, — власти Северной Ирландии мудрят с землей и финансами, что еще не все потеряно, однако дело пахнет керосином. «Если что-нибудь выплывет, я тебе сразу позвоню…» Звонка этого, конечно, не будет.

И вновь Рейкс сидел в кресле с рюмкой в руках. Пока Белла суетилась на кухне, он все обдумал и пришел к выводу, что теперь уже можно тихо и спокойно отправить Сарлинга на тот свет и благополучно завладеть досье. В бункерах Сарлинга стоит замок, открываемый отпечатком пальца. Патент на него уже получили, но сам замок, хотя и не держится в секрете, пока и открыто не продается. Прижимаешь большой палец к хромированной пластинке и оставляешь четкий отпечаток. Сдвигаешь пластинку к фотоэлементу, он просматривает изгибы и завитки папиллярных линий и сравнивает их с заранее установленным эталоном. Если они совпадают, дверь открывается. Прислони другой палец, и электрический глаз мгновенно отличит его, толкнет вытертую пластинку назад, и дверь останется закрытой. Бернерс просто обалдел, когда узнал об этом. Такие штучки он любил, несмотря на то, что предпочитал восемнадцатый век двадцатому. Итак, Сарлинг умрет. Рейкс и Бернерс освободятся, останется решить сравнительно простую задачу с Беллой, которая возится на кухне, довольно мурлычет что-то себе под нос, воображая, наверно, будто уже много лет замужем за Рейксом.

Белла готовила обед. Она склонилась над поваренной книгой. Мысли ее работали в двух направлениях. В книге было написано: «Варить гребешки в белом вине десять минут, затем разрезать каждый на четыре части». Рейкс сказал: «Замок открывается отпечатком большого пальца. Я не совсем понимаю техническую сторону дела, но так он работает». А в книге: «Добавьте масло, лук, грибы в петрушку. Затем подсыпьте немного муки, чтобы получить густой соус». Почему в ней нет таланта к кухне, с каким родятся все женщины? Что значит: «Добавьте масло»? Обложить их маслом, что ли? Рейкс, безусловно, изменился. Ведь он честно признался, что вначале просто воспользовался ею. Впрочем, она об этом догадывалась. Да, что-то уже происходит. «Варить все вместе несколько минут». Дай Бог, чтобы все удалось — и гребешки, и их отношения. Белое вино. О каком белом вине идет речь? Сухом или сладком? Она выпрямилась. Есть в то, и другое. Лучше смешать их поровну.

Бернерс сидел у окна, за столиком времен королевы Анны, разложив перед собой фотографии, заметки и планы. От темно-золотистых лучей низкого зимнего солнца полдень казался туманным. Бернерс представлял, как завтра поедет в Меон Парк и воочию увидит то, что разглядывает сейчас на фотографиях.

Он уже изучил дом на Парк-стрит досконально, мог закрыть глаза и пройтись по нему уверенно, как кот впотьмах. Мог войти в столовую с завязанными глазами и без труда вынуть из буфета графин с хересом. Меон Парк тоже оживал для Бернерса, но он сознавал, что не освоится с ним полностью, пока не увидит собственными глазами.

Бернерс вкушал портвейн — был спокоен, доволен, полон радостного любопытства, какого не испытывал со времени последнего дела с Фрэмптоном. Он еще раз обдумал план, который составил, узнав о замке с отпечатками пальцев. Операция начнется в Меон Парке. Там меньше прислуги, значит, меньше риска, что тебя увидят или потревожат в самую ответственную минуту. Сарлинга нужно застать в Меоне врасплох и открыть бункер отпечатком его большого левого пальца. Сарлинг с кляпом во рту или без сознания, прекрасно понявший, что его ждет, мгновенно осознавший свою беспомощность. Бернерс радовался, что все так сложно. Легкие задачи не приносят удовольствия. Сарлинг откроет бункер, отдаст досье, а потом под нажимом стороны Рейкса и Бернерса изменит свои планы и объявит прислуге, что уезжает в Лондон. Непоседливый сумасбродный старик спустится по дубовой лестнице к автомобилю; мисс Виккерс будет за рулем, подфарники осветят окаймленную вязами дорогу, струйка выхлопных газов взовьется над машиной… Только старик, сидящий в машине, будет не Сарлингом. Это будет сам Бернерс. Рост и сложение у них почти одинаковые… При этих мыслях у Бернерса не возникло ни страха, ни дурных предчувствий.

Где-то машина должна остановиться, забрать Рейкса и настоящего Сарлинга.

Бернерс заставил себя мысленно пройтись по всему плану, время от времени прикидывал какой-нибудь пункт, придирчиво искал возможные просчеты. Газовые гранаты взрываются почти бесшумно, однако осколки надо подобрать. На Маунт-стрит должен сработать отпечаток пальца уже мертвого Сарлинга… Хитрый замок, у него свои тонкости… Как, впрочем, у любого запора. Но нет такого замка, который нельзя перехитрить или взломать. Обдумывая план, Бернерс вспомнил фотографию замка в музее «Виктория и Альберт». Попытался вспомнить имя мастера. Старинный замок. Да, Иоганн Уилкс Бирмингемский… Бернерсу всегда нравилось это «Бирмингемский»: «делал Иоганн Уилкс Бирмингемский». Ну, что ж, под смертью Сарлинга скоро можно будет подписать: «Делал Обри Катуэлл». Сарлинг умрет, сон перейдет в смерть; красное омерзительное лицо — ободранное, пятнистое — станет к утру застывшей маской, и слуга, раздвигая шторы, будет глазеть на некогда живой бугор под одеялом и не почувствует ни сожаления, ни горя, а только испуг, ведь люди вроде Сарлинга не могут быть дороги другим.

Бернерс сидел, обдумывая подробности: именно это входило в его обязанности в делах с Фрэмптоном. Фрэмптон шел впереди, полный уверенности и убежденности в победе, находил нужные слова, манеру поведения. Они обдумывали и разрабатывали комбинацию всегда вместе, и лишь однажды — всего лишь! — их содружество омрачилось крошечной ошибкой, приведшей к провалу. Хотя в этом был виноват Фрэмптон, Бернерс не осуждал его и ни о чем не жалел. Что ни делается, все к лучшему. Вот и сейчас у него снова есть задача, достойная его внимания. В конце концов, от безделья в Брайтоне уже начиналась скука.

На другое утро Сарлинг приехал на Маунт-стрит. Его встретил один Рейкс. Минут пятнадцать старик сидел в кресле у окна и говорил, почти не умолкая. Он нахохлился, словно воробей, и в то же время в голосе его звучала властность, как у директора на совещании, когда решение уже принято, обязанности распределены и с немногими возражениями покончено. В голосе Сарлинга не было ни снисходительности, ни отголоска дружбы, ни признания явной вражды. Рейксу просто изложили задачу, дали приказ.

Когда Сарлинг поднялся уйти, Рейкс спросил:

— Так откуда все это золото возьмется?

— Узнаете позже.

— И мне предстоит выкрасть его?

— Конечно.

— Не пойму, почему не рассказать подробности сейчас же!

— Пока вы не должны их знать. Сейчас мы готовим рынок. А для этого у вас есть все необходимые сведения.

— Так я буду выступать от собственного имени?

— Да.

— Но ведь тот человек, если в нем есть хоть капля здравого смысля, сразу же меня раскусит.

— Конечно. Однако и он сам себе не хозяин. Главари в таком деле не появляются. Откровенно говоря, даже их имена редко бывают известны. Вы будете играть роль подставного лица и просто предложите ему сделку.

— Он может заинтересоваться подробностями.

— Тогда вы встанете и уйдете.

— Знаете, мне иногда хочется послать вас к черту, — бросил Рейкс со злостью. — Желаю всего наихудшего. Я выхожу из игры.

— Ради Бога, но это лишь пустая фраза. Вы же знаете, что не можете так поступить.

Когда Сарлинг ушел, Рейкс набрал полученный от него номер телефона. Ответил мужчина.

— Да?

— Тони вернулся и хочет встретиться. — Рейкс назвал данный Сарлингом пароль.

— Какой Тони? — Голос не изменился, любопытство не пробудилось в нем.

— Эпплгейт.

На другом конце провода положили трубку. Рейкс подошел к окну и закурил. Это был сон, сплошной кошмар, и Рейкс попал в него, ж тому же в главной роли.

Через пять минут зазвонил телефон. Тот же голос спросил:

— Тони?

— Да.

— Сегодня в четыре часа. Отель «Риц». Номер 97. Войдете баз стука.

— Спасибо.

В назначенный срок Рейкс вошел в отель «Риц». К главному входу только что подкатила свадебная процессия: мужчины в праздничных костюмах с гвоздиками в петлицах, девушки в туфлях на высоких каблуках, в шелковых юбках и платьях; чарующая подвенечная фата… Вот так будет и у него, когда он возьмет в жены Мери… серые и черные цилиндры, фотовспышки и выстрелы шампанского… такой же веселый смех… Рейкс приводит невесту в Альвертон… «А сейчас этот Рейкс, — подумал он, — идет к лифту, чтобы договориться о сбыте золота… того самого, которое надо еще украсть. Тони вернулся и хочет встретиться. Куда его толкают, черт возьми?!»

Он открыл дверь номера и через маленькую прихожую прошел в гостиную. Все в комнате было зеленое: ковер, диван, кресло, шторы. Лишь в вазе на столе желтым, бронзовым и красным светились хризантемы. За маленькой конторкой сидел человек и что-то писал. Он поднял голову, кивнул Рейксу и указал на стул. Мелькнула белоснежная манжета, блеснула золотая запонка. Человеку было лет тридцать. Темноволосый, загорелый, все на нем чистое и выглаженное. Здоровые белки глаз, сверкающие в дружеской улыбке зубы. Он излучал теплоту средиземноморского солнца, двигался точно и уверенно, знал, кто он есть и чего хочет, поступал в полном согласии со своим тайным внутренним миром. Ему, уравновешенному, владеющему всеми колдовскими тонкостями своего ремесла, казалось, на роду было написано занять место в роскошной полутьме подпольного мира, где правит золото.

— Если вы курите, то вон там, в коробке, сигареты. — Он снова склонился над столом, нарочно выдерживал полную дружеского понимания паузу, давая Рейксу время освоиться.

Эндрю с удивлением понял, что волнуется и не готов начать разговор. Достал свои сигареты. Услышав щелчок зажигалки, мужчина развернул стул так, чтобы смотреть Рейксу в лицо.

— Хотите приступить прямо к делу? Без обычной болтовни?

— Да. — Рейкс с трудом подавил обиду: человек пожалел его, догадавшись о его беспокойстве.

— Хорошо. Сколько вы предлагаете?

— Назовите цену крупных слитков. По четыреста унций. Но среда них могут оказаться и несколько килограммовых.

— Сколько тех и других?

— Точно пока не известно. От пятидесяти до ста крупных. А килограммовых… Не знаю. Но ведь цену все равно можно установить.

Мужчина улыбнулся:

— О цене, если обе стороны желают, можно договориться всегда. Если взять по тридцать пять долларов за унцию — цена казначейства США, — то слиток в четыреста унций будет стоить около четырнадцати тысяч долларов, а килограммовый — тысяча сто двадцать долларов. Но это, конечно, не наша цена. На свободном рынке унция золота стоит значительно дороже. С другой стороны, не подмажешь — не поедешь, поэтому нам для торговли нужны килограммовые слитки или настоящие штучки вроде ваших.

Он что-то вынул из кармана и бросил через стол. Рейкс поймал золотую плитку размером с маленькую шоколадку.

— Слиток в десять унций. На Востоке, в Индии, например, их миллионы. Азиаты не очень-то доверяют ассигнациям. Золото есть золото. Оно уж не обесценится. А ваше, наверно, будет из Лондона?

— Вероятно.

— Когда его доставят?

— Приблизительно в апреле будущего года.

— Куда? Это влияет на цену.

— Я хотел бы узнать расценки и для Англии, и для Европы.

— На доставке в Англию вы много потеряете. Цену мы вам назовем, но лучше бы привезти золото на континент. Это поднимет стоимость операции, но не настолько, чтобы перекрыть разницу в ценах. Как насчет валюты в оплату?

— Доллары?

— Любая. — Мужчина улыбнулся. — Если хотите, найдем даже вьетнамские пиастры или камбоджийские реалы.

— Доллары. В иностранном банке.

— Когда договоримся о цене, вы назовете точно, куда перевести деньги. Швейцария, Ливан… Но, выбирая страну, смотрите, не прогадайте на обменном курсе доллара. Думаю, не обидел вас, напомнив об этом, правда?

— Ну что вы!

— Просто у меня сложилось впечатление, что вы новичок в нашем очень хитром бизнесе. Однако нам можно полностью доверять. Мы назначаем цену, вы доставляете золото, мы за него платим. В этом деле так: если обманешь, тебе больше ничего не доверят. Словом, круговая порука. Иногда маленькие люди, агенты или поставщики, все же пытаются хитрить… ну, за это они платят жизнью. Мы находим их, где бы они не спрятались. Итак, чтобы успокоить вас, заверяю: мы работаем только честно. Мы просто бизнесмены и заправляем рынком, который правительства сами же создали разными ограничениями и твердой ценой на золото. Некоторые страны даже запретили своим гражданам покупать или хранить у себя слитки. Тридцать пять долларов — цена официальная. На черном рынке золото продают по сорок — шестьдесят и выше, этой разницей в цене мы и покрываем свои расходы. Я знаю одного капитана, который, следуя из Персидского залива в Индию, попал в шторм и выбросил весь свой груз за борт, даже не надеясь его потом поднять. Мы потеряли сто тридцать тысяч долларов, но ничего, выдержали. Ведь капитан сделал то, что обязан был сделать, поэтому он до сих пор работает у нас. Извините за многословность, но мне хочется, чтобы наша фирма предстала перед вами в верном свете. На нас можно положиться.

— А вы уверены, что можете положиться на меня?

Сверкнули белые зубы.

— Кто-то дал нам ваш номер, а вам — имя «Эпплгейт» и наши координаты. Вот оно, доверие. — Он встал. — Позвоните недельки через две, к тому времени у нас что-нибудь для вас появится.

— Спасибо. — Рейкс поднялся и протянул ему слиток.

Мужчина покачал головой.

— Оставьте его себе. Подарите своей подруге. Как гражданину Великобритании, вам запрещено хранить золото в слитках, но сомневаюсь, что такая мелочь вас обеспокоит.

Он проводил Рейкса до двери, пожал ему руку и добавил:

— Не трудитесь проверять меня, когда спуститесь в фойе. Я зарегистрирован как Бенсон. Распространенная в Англии фамилия, не так ли?

Впервые в жизни Рейкс почувствовал себя беспомощным, почти неполноценным. Зеленым новичком, который подчиняется приказам хозяина, не совсем понимая их. Такое состояние было новым для него, новым и ненавистным. Рейкс привык быть независимым и плавать в водах, которые знал как свои пять пальцев. А сейчас все не так. Он играет в поддавки, ему приходится притворяться, что в один прекрасный день примет участие в операции, уже продуманной Сарлингом. Но он же не собирается с ним связываться! Сарлинг будет уничтожен, а Рейкс вернется в Девон. Он даже не заинтересовался по-настоящему миром золотой контрабанды, потому что не намеревался работать в нем. Пятьдесят слитков по четыреста унций каждый стоят семьсот тысяч долларов… сто таких слитков — миллион четыреста тысяч, то есть почти семьсот пятьдесят тысяч фунтов. Что за чертовщину задумал Сарлинг? Его нужно устранить. Рейкс остановился посреди Бонд-стрит и, не обращая внимания на прохожих, бросил слиток в урну. Хватит с него Сарлинга и Бенсона.

Встретив Рейкса в Королевском автоклубе, Бернерс произнес:

— Думаю, Сарлинг не такой дурак, чтобы пытаться взять банк. Может, он хочет ограбить какого-нибудь агента? Или похитить груз в пути?

Успокоенный присутствием Бернерса, Рейкс ответил:

— Я не знаю, что задумал Сарлинг. И знать не хочу. Вы ездили в Меон. Когда все будет готово?

— Я уже готов. Нужно только, чтобы нас предупредили за несколько часов, когда Сарлинг поедет ночевать в Меон Парк. Мы должны приехать туда раньше.

— Завтра он уезжает за границу. По словам мисс Виккерс, на три недели.

— Хорошо. Тогда у нас будет время встретиться еще раз и обсудить все окончательно. Затем подготовим и мисс Виккерс.

Рейкс покачал головой:

— Мне не дает покоя дело с золотом. Этот Бенсон вел себя так, словно речь шла о коврах… Уж очень все и чинно, и буднично.

Бернерс засмеялся, провел рукой по бесцветным волосам:

— А ведь мы занимались тем же самым, только в меньшем масштабе и с другими товарами. Понятно, почему Сарлинг выбрал именно вас. Кстати, ему не трудно было найти этого агента. Большинство международных миллионеров хранят золото в каком-нибудь подвале за границей. У него, наверно, есть связи с нефтяными тузами или греческими корабельными магнатами, которые дали ему номер телефона, несколько кодовых фраз и тотчас забыли об этом. По-видимому, Сарлинг интересуется и контрабандой золото на Восток. Он будет так далеко во время задуманной операции, что его никогда не найдут. Честно говоря, я сначала бы хотел узнать его планы, а уж потом убивать.

— Зачем?

Бернерс смахнул со стола несколько хлебных крошек:

— Мы могли бы обдумать их и, возможно, решиться на дело сами.

— Нет уж, увольте! Лично я хочу просто убрать его с дороги. А вы?

— Да… я, наверно, тоже.

— Так давайте же покончим с ним.

— А девушка?

— И с ней тоже. Впрочем, ее смерть нельзя торопить, да и выглядеть она должна как несчастный случай. Но я и не прошу вас связываться с ней. Все сделаю сам.

Бернерс покачал головой:

— Я помогу вам. Этим делом на всех этапах надо заниматься вместе. — Он посмотрел на часы. — Я должен успеть на поезд…

Глава седьмая

На Рождество Рейкс уехал в Девон и застрял там. Из Лондона он писал Мери, иногда звонил — только из клуба, — но все равно соскучился. К тому же накопилось много дел, связанных с уже близким переездом в Альвертон: договориться со строителями, уточнить списки мебели, которую еще должен был достать агент в Эксетере. А еще хотелось поставить в Альвертоне много и новой мебели. Рейкс обсуждал все это с Мери. Хотя они не были еще помолвлены, никто не сомневался, что свадьба состоится сразу после новоселья в Альвертоне. Рейкс хотел отпраздновать ее именно там.

Два дня Мери жила у него в доме, нарочно сминала постель в отдельной комнате, которую по утрам убирала миссис Гамильтон. Служанка ценила такое внешнее соблюдение этикета, — хотя и не обманывалась на этот счет. Рейкс и Мери ходили по магазинам, навещали знакомых, часто подолгу гуляли у реки или на торфяниках. Сарлинг, Маунт-стрит и все кошмарные лондонские события отошли на задний план. Рейкс вернулся на свою землю, в свою стихию. Стоило ему побыть здесь несколько часов — и родные места, как и всегда, полностью захватили его, заполнили его душу, заняли все его мысли. Но что-то все-таки переменилось, и он не мог этого не заметить. Другими стали его отношения с Мери, и он не понимал, кто виноват в этом. Успокаивая себя, он ссылался на незримое присутствие Беллы. Хотя знакомство с ней ему навязали, ее тень и здесь не отступала от него ни на шаг. Рейкс чувствовал, что и Мери ощущает перемену. Бывало, он поворачивался к ней — и ловил ее печальный взгляд. Рейкс притворялся, что не заметил его, и она, подыгрывая ему, отбрасывала грусть, заставляла себя шутить, изо всех сил пытаясь убедить его и себя, что в их отношениях ничего не изменилось.

Но иногда не выдерживала. Как-то ночью Рейкс проснулся и, ощутив рядом ее тепло, коснулся ладонью ее щеки. К своему удивлению, он почувствовал, что она влажная от слез. Рейкс ласково приблизил лицо Мери к своему и поцеловал в глаза.

— Отчего ты плачешь? — спросил он.

Темнота придала ей смелости, и она ответила:

— От счастья. Оттого, что ты здесь и у нас все еще впереди. Когда девушка счастлива, ей хочется и смеяться и плакать. Иногда мне нравится плакать от счастья, но не очень хочется, чтобы ты это видел. Ведь мужчины считают слезы признаком горя.

— Если что-то не так, ты бы мне сказала, правда?

— Да, если тебе стоило бы это знать.

— Если между нами разлад, я должен знать об этом. — Рука Рейкса скользнула по изгибу ее груди, кончики пальцев стали ласкать сосок, едва касались его, и он поднялся, затвердев под ними.

— У меня все есть. Никаких тревог. Так прости мне и эти глупые слезы.

Рейкс обнял Мери, и они занялись любовью с той редкостной нежностью, что жила в них и правила ими. Потом, когда Мери уснула, он лежал, смотрел, как утолщается лунный луч на стене, постепенно превращаясь из тонкой рапиры в плоский римский меч. Рейкс сознавал, что в отличие от Мери у него есть еще не все. Но недостающее со временем придет…

На другой день они поехали на аукцион в Майнхед. Накупили старинной серебряной посуды. На обратном пути остановились в кабачке «Якорь» в Далвертоне выпить по стаканчику. Сидя бок о бок за стойкой, они рассматривали лисьи головы над камином, ели огромную фаршированную форель, и вдруг ни с того ни с сего Мери спросила:

— Если бы тебе пришлось составлять список самого дорогого, что бы ты поставил вначале?

— Тебя, конечно.

— Потому что любишь? Я знаю, мы с тобой понимаем любовь по-разному, — вздохнула она. — Но все-таки меня, потому что ты в самом деле любишь, несмотря ни на что?

— Да, конечно. Но как понимать это «несмотря ни на что»?

— Я, в общем, сама не знаю. Пожалуй, я имею в виду настоящую любовь, а не просто желание вписать меня в картину, которую ты мысленно себе нарисовал. То есть мы, Альвертон, твой уход от дел, дети, спокойная жизнь.

— Разумеется, и это тоже. Но больше всего я хочу иметь тебя. Да что с тобой стряслось?

— Виноваты, наверно, два сухих мартини, — засмеялась Мери.

— Тогда выпей еще. И вино уведет тебя в другую сторону — к радости, — улыбнулся Рейкс.

Но по дороге домой он снова и снова задумывался над ее словами — что она все-таки хотела сказать? Раньше Мери, как и он, принимала их любовь как должное. Но это и не ревность. Мери прекрасно знала, что время от времени у него бывают другие женщины. И хорошо понимала, что после свадьбы не станет никого, кроме нее… другие ему уже не понадобятся. Потом его осенило: может быть, не она хочет ему что-то сказать, а, наоборот, ждет его исповеди? Наверно, дело с Сарлингом сказывается на нем, и Мери это чувствует.

Какой-то зверь перебежал дорогу в свете фар.

— Лиса? — спросила Мери.

— Нет. Выдра. Бродяжничает. Наверно, бежит из Барля в Экс.

А Рейкс вспомнил, как в первый раз увидел выдру восьмилетним мальчишкой, спрятавшись за покрытым снегом дубом. За руку его держал отец. В конце концов, Эндрю не выдержал и полукрикнул, полузасмеялся, когда старая выдра скатилась с горки на спине, растопырив лапы, стуча по льду хвостом. Шум спугнул ее.

Рейксу было тогда восемь лет… И вот уже восемь лет ему очень хотелось постоять на том же месте, держа в руке маленькую руку Мери.

Поздно вечером в среду Рейкс вернулся в Лондон. Белла обиделась, что в ту ночь он не спал с нею, но постаралась не подать виду. Ведь Рейкс приехал из другого мира, и понадобится время, чтобы он перестроился.

В четверг он встретился с Бернерсом, они обговорили последние подробности плана убийства Сарлинга. Оставалось ждать, когда старик вернется и предоставит им возможность действовать.

Рейкс заехал в клуб, потом вернулся на Маунт-стрит и подробно рассказал Белле о плане.

В ту ночь Рейкс спал вместе с ней. И ночь эта для него ничем не отличалась от других. Белла ему нужна, без нее им с Бернерсом не обойтись.

Рейкс должен был уехать на выходные в Девон, но из Парижа позвонил Сарлинг и передал Белле, что возвратится, видимо, в субботу, так что вечером она может подвезти его в Меон Парк. Повесив трубку, Белла пошла в спальню. Там, в брюках и рубашке, сидел Рейкс. На шее у него болтался незавязанный галстук. Рейкс перестал причесываться и улыбнулся — большой и сильный мужчина, которого она обожает. Он встал, нежно взял руками ее лицо, взглянул прямо в глаза, а потом забрался пальцами в волосы.

— Кто звонил?

— Сарлинг. Он определенно возвращается.

— Когда?

— Завтра к полудню. Надо ехать на Парк-стрит встречать его. Потом отвезти в Меон. Он пробудет там все выходные.

Рейкс, не проронив ни слова, пошел в гостиную. Белла услышала, как он набирает номер, и догадалась — звонит Бернерсу. До нее долетели осторожные слова, прикрывающие истинный смысл сказанного, но вполне понятные человеку на другом конце провода. Когда Рейкс положил трубку, она вышла к нему.

— Ты и впрямь собираешься это сделать?

Он повернулся, почти заслонив собою окно, и, завязывая галстук, произнес без всякого чувства, обыденно и монотонно:

— Через два дня этот мерзавец будет мертв.

Придя в ярость от его равнодушия, она закричала:

— Я могу тебя выдать!

— Выдавай, — ответил он тем же тоном. — Продай меня, испорти всю обедню. Но я придумаю что-нибудь вновь. В рабстве у Сарлинга я не останусь ни одной лишней секунды.

Рейкс обнял ее за плечи. Белла поняла, что он не собирается больше обольщать и завоевывать ее. Он уверен: она у него в руках и ничего Сарлингу не расскажет. Рейкс поцеловал ее, отступил на шаг и произнес:

— Я понимаю тебя. Твои чувства как предрассветный час, самый холодный в ночи. Горячий кофе — вот что тебе поможет.

— Прости. Мне кажется, я просто… ну, я испугалась. Он вдруг позвонил, и все это на нас свалилось.

— Кофе — и не волнуйся, — ответил Рейкс, нежно потрепал ее по щеке и вернулся в спальню. Белла пошла на кухню готовить кофе, все двери были открыты, поэтому она услышала, как Рейкс насвистывает песенку. И поняла, что впервые видит его по-настоящему счастливым. Звонок Сарлинга был началом его освобождения… И Эндрю летел вниз по лестнице, будто мальчишка, который торопится из школы, как узник из тюрьмы, поет, как птица, потому что перед ним, черт возьми, свобода.

Самолет Сарлинга сел в лондонском аэропорту чуть позже полудня. Старика ждали машина и шофер от «Юверсиз Меркантайл Бэнк». Сорок минут спустя он вошел в квартиру на Маунт-стрит. Рейкс сидел в кресле у окна и читал газету.

— Белла уехала на Парк-стрит? — спросил старик.

— Да.

— А я не завтракал. У вас не найдется стакан молока?

Рейкса так и подмывало ответить: «Налей сам, если так хочешь». Но потом, смотря на Сарлинга как на мертвеца, он решил, что кощунственно отказать старику в последний раз, как кощунственно не положить пятаки на мертвые глазницы. И принес молоко.

Сарлинг сел.

— Я знаю, у вас есть дела в Девоне. И решил прийти сюда, все обговорить, чтобы освободить вас на несколько дней. А потом делайте, что хотите, но думайте о том, чего хочу я.

— О вашей знаменитой операции?

Сарлинг осушил стакан и поставил его на стол. Молоко оставило на стенках мутные подтеки.

— Как насчет сбыта золота?

— Скоро я узнаю цену и подробности доставки.

— Отлично. Хочу, чтобы вы уяснили: половина дохода — вам и Бернерсу.

— Вы интересуетесь одними острыми ощущениями? Большим риском?

— Да.

— Так где же они? Мы с Бернерсом должны спланировать и провести всю операцию. Вам же останется только стоять у нас за спиной и махать флажком.

— Вы неправильно меня поняли. От вас потребуется лишь выполнение. План будет моим.

— Хорошо же вы все разделили. Если что-нибудь сорвется, — не говорите, что не задумывались об этом, — вас никогда не найдут. Вы будете так надежно защищены своим титулом международного финансиста, что вас не посмеют тронуть, даже если заподозрят. А, впрочем… Ладно, давайте свое задание на каникулы, я пойду и выполню его.

— Отлично. Мы украдем золотые слитки.

— Я это понял.

— Не из банка, не из сейфов торговцев золотом, не из почтового фургона. Мы украдем их с корабля в открытом море. Нравится?

— Нет. Но одному из моих предков, возможно, и понравилось бы. Он служил у Дрейка. С какого корабля?

— С самого нового и красивого в мире, самого последнего на знаменитой линии.

Сарлинг открыл портфель, вынул какой-то журнал, подал Рейксу. Журнал оказался рекламным проспектом в обложке из белой глянцевой бумаги. Красными буквами на ней было написано: «Новый морской лайнер компании „Кьюнард“ — „Королева Елизавета 2“».

Рейкс раскрыл проспект наугад. На него с фотоснимка во весь разворот смотрели трое мужчин в полной форме кьюнардского пассажирского флота: капитан, главный механик и администратор отеля «Королевы Елизаветы 2». Фуражки с белым верхом, золотым ремешком на околыше, кокардой в виде увенчанного короной льва с земным шаром в лапах… Белые рубашки, черные галстуки, темно-синие кители с восемью блестящими пуговицами и четырьмя золотыми кольцами на рукаве капитанского кителя.

Его бородатое лицо, загорелое и обветренное, волевое, просмоленное непогодой, и впрямь напоминало лицо сэра Фрэнсиса Дрейка. Или все дело в бороде? «Капитан Уильям Элдон Уорвик, что вам нравится в вашей работе?» И ответ, под которым, казалось, должна быть подпись самого Рейкса: «Я считаю, быть капитаном — одна из последних возможностей жить в этом мире по-своему и не зависеть ни от кого». Ни от кого не зависеть.

Оцепенение отступило. Рейкс взглянул на Сарлинга. Старик молчал. Захваченный против воли размахом его планов, Рейкс листал заполненные рекламой страницы, мелькали снимки. Вот блондинка распласталась на кровати в номере «люкс», вот фото бронзового, блестящего, как старое золото, винта — шесть лопастей с изогнутыми краями напоминают выпуклую голову доисторического животного.

— Вы сошли с ума, — сказал наконец Рейкс.

— Напротив, я рассуждаю здраво.

Еще на одном развороте — корабль, изображенный кистью художника. Ветви карибских пальм, аметистовое море, длинный, величественный корпус судна — ярко-красная полоса ватерлинии, белоснежная верхняя палуба и надстройки, шлюпки по бортам под застывшей дымовой трубой обтекаемой формы.

Рейкс кинул проспект обратно Сарлингу. Он уже полностью овладел собой, отвращение победило — ведь завтра Сарлинг умрет! — но даже это не помешало Рейксу воскликнуть со всей искренностью:

— В жизни не слышал о более сумасбродной затее!

— Наоборот, вполне реальное предложение.

— Побойтесь Бога, Сарлинг! — возмутился Рейкс. — Это что, боевик, вроде «Человек, который взял банк в Монте-Карло» или «Великое ограбление почтового поезда»? Вы рехнулись!

— Мы должны справиться. План мой, выполнение ваше — Он вынул из портфеля другие бумаги, засунул их в проспект и положил на стол со словами: — Прочтите и это. В основном здесь вырезки из газет и рекламы. Кое-что я узнал благодаря деловым связям. Никакой секретной информации. Таким сведения доступны каждому. Прочтите.

— Зачем? Я и сейчас могу сказать, что здесь понадобится целая армия. Больше людей, чем во всех ваших досье. Забудьте об этом. Уж лучше попросите драгоценности короны. Их, пожалуй, достать легче.

Сарлинг покачал головой:

— Сейчас, как вы, наверно, читали в газетах, «Королева Елизавета» еще не плавает. Она стоит в Саутгемптоне с неисправными турбинами. Поэтому время операции пока невозможно установить точно. Но план таков: мы похитим с корабля золото во время первого рейса через Северную Атлантику в Нью-Йорк.

— Но тогда вам придется нанять линкор. Хорошо, пускай у вас было тяжелое детство, пусть вы изуродовали лицо — но это уже ни в какие ворота не лезет.

— Золото возьмем из спецкаюты корабля в первом трансатлантическом рейсе. Нам не понадобятся ни линкор, ни армия. Всего два наших человека на борту — и дело будет сделано без суеты и крови. На корабле три тысячи пассажиров и членов экипажа, но только человек двадцать, в основном зевак — любопытных и ничего не подозревающих, — увидят случившееся. Времени у вас много. Хорошенько подумайте, а потом скажите, как это можно сделать. Я уже все спланировал, но мне любопытно, совпадет ли ваш план с моим… Два человека, никакого насилия, а золото исчезает. — Он сухо усмехнулся, по-ребячьи сморщив уродливое лицо и потирая руки, как счастливый тамада, который поставил всю вечеринку перед явно неразрешимой задачей: «У реки три человека и двухместная лодка. Как им переправиться на другой берег, оставив лодку там, где они ее нашли?»

— Для меня здесь нет ничего любопытного. Ничего. — И в самом деле операция казалась Рейксу несуразной и даже кощунственной. Ведь он родился в Девоне, а там корабли и море в крови у каждого. Мужчины семьи Рейксов служили у Рэли, Фишера и Дрейка, два старших его брата воевали на подводных лодках, которые стали их гробами, а море — могилой. В его памяти неожиданно, словно освещенная солнцем в воде форель, когда ее чешуйки видны какой-то миг ясно и четко, мелькнули детская книжка с картинками и рисунок первого парохода кьюнардской компании. Это была «Британия» — колесный пароход с красной трубой. Впервые он пересек Атлантику в 1840 году рейсом в Галифакс. В коридорах тогда горели свечи, а чтобы у пассажиров всегда было свежее молоко, на палубе держали корову. Листая страницы памяти, он вспомнил все: «Мавританию», что плавала по океану двадцать два года, а потом «королев» — «Королеву Мери», «Королеву Елизавету»… Их может разрушить, уничтожить война, забрать море, но воровать с них — такое же кощунство, как украсть серебряные подсвечники из алтаря.

— Вы не посмеете взять меня с собой на такое дело! — запальчиво воскликнул Рейкс.

— Посмею. — Сарлинг встал. — Вы привыкнете к этой мысли, полюбите ее. Я раскусил вас. Через месяц мы встретимся, и у вас будет готов свой план… Зайдите как-нибудь в Кьюнард Хауз на Риджент-стрит. Там в витрине стоит модель корабля. Я сам часто прихожу взглянуть на нее. Новый корабль, лучший из всех, построенных ранее. Мы вырвем у королевы золотое сердце в первом, воистину еще девственном рейсе через Атлантику. — Остановившись у порога, старик оглянулся и подождал ответа Рейкса. А тот, стоя к Сарлингу спиной, глядел на улицу. Пара воробьев, чирикая, промелькнула за окном. Затормозила машина, шины пронзительно заскрипели, проигрывая в краткой, но жестокой схватке с дорогой. Рейкс взял бутылку бренди, наполнил рюмку переливающейся, как солнце, жидкостью. Отсалютовал рюмкой Сарлингу, медленно, с вызовом улыбнулся и осушил ее залпом. Жест, который мог выражать как приветствие, так и прощание.

На Сарлинга, казалось, повеяло холодом, и его приподнятое настроение улетучилось. Старик повернулся и ушел. Но когда спускался по лестнице, мечта вновь овладела им. Он был уверен, Рейкс принадлежит ему.

Через две минуты Рейкс позвонил на Парк-стрит. Ответила Белла.

— Сарлинг был у меня, едет к тебе, — сообщил он. — Ты все хорошо помнишь?

— Да, дорогой… да, да.

Белла тревожилась, но Рейкс знал — так и должно быть, пока не началось настоящее дело.

— Не волнуйся, любимая. — Он не жалел слов: от Беллы зависело слишком многое. — Мы с тобой горы сверяем. Я уезжаю за Бернерсом. Мы будем следить за домом и заметим ваш приезд. Когда Сарлинг войдет в кабинет, ты просто покажись в окне, повернись к нам спиной. Хорошо? Мы тебя увидим.

— Хорошо…

— Вот и умница.

— Энди… Энди, а вдруг…

— Ничего вдруг не случится. Все пройдет так, как мы задумали. Успокойся и помни — я все время думаю о тебе.

Рейкс положил трубку. «Энди». Она стала так называть его недавно, и всякий раз в нем, казалось, поворачивается что-то ржавое, несмазанное.

Он достал из сейфа одну из капсул. Из кухонного шкафчика вынул плетеную корзинку и проверил, все ли на месте. Там лежали тридцать футов альпинистской веревки, два шестифунтовых куска мягкой пеньковой, большой цветной платок, две пары тонких хлопчатобумажных перчаток и пара кожаных рукавиц.

Рейкс ходил по комнате, переодевался, думал: «Зачем я тратил силы, возражая ему? Хотел, чтобы он ничего не заподозрил? „Мы вырвем у королевы золотое сердце“. Нет, я не притворялся. Золотые слитки, сложенные глубоко под палубой в спецкаюте. Два человека и никакого насилия…» А Бернерс уже ждет его в Уилтшире, приклеил Сарлинговские усы, надел «его» пальто, шелковый шарф и котелок, готов сыграть свою короткую роль. Взгляд Рейкса упал на рекламный проспект кьюнардской компании, оставшийся на столе. Эндрю разорвал рекламу и бросил в мусорный ящик. Потом вышел из дома. Добрался на такси до гаража. Десять минут спустя он уже ехал через западный Лондон в Уилтшир, взбегая того пути, который, насколько он знал, должны выбрать Белла с Сарлингом. Нужно застраховаться даже от мимолетной встречи. Ничто не должно помешать им устранить Сарлинга.

Рейкс включил приемник, и ровный, чистый, поставленный голос диктора произнес: «Он стоит около ста тысяч фунтов, изготовлен на базе ЭВМ „Ферранта Аргус 400“. В его задачи входит записывать данные, связанные с главным двигателем, и вести дневник машинного отделения. Следящая за исправностью система держит под контролем температуру и давление в механизмах. Словом, нет сомнений, что компьютер „Королевы Елизаветы“ — самое сложное устройство из устанавливаемых на пассажирских кораблях. Интересно также, что и…»

Рейкс выругался и щелкнул выключателем.

Глава восьмая

Сарлинг развалился в кресле: маленькое, почти игрушечное тело, казавшееся за широким столом еще меньше. Стол, покрытый блестящим красным сафьяном с золотым тиснением по краям; чернильница и резное мраморное пресс-папье отбрасывали на него густые тени под светом настольной лампы. Сарлинг диктовал Белле отчет о парижской конференции, то глядя в потолок, то сверяя со своими заметками.

Положив на колени блокнот, Белла выводила закорючки стенографии. Странички белели на складках зеленого платья. Порою Сарлинг останавливался и теребил усы в поисках нужной фразы. В левой руке он держал стакан с молоком. Белла прекрасно понимала, что парижская конференция владела мыслями старика лишь отчасти. С той минуты, когда Сарлинг сел к Белле в машину, он не переставал думать о чем-то еще. За обедом он вел себя, как мальчишка, который что-то знает и размышляет: сказать об этом или нет. Раньше Сарлинг никогда не брал в рот вина, но сегодня настоял, чтобы она выпила с ним за обедом бутылку «Шабли». Он просто излучал доброту, деликатность, проявлял почти рыцарский такт: входя в гостиную, взял Беллу под руку, провел пальцами от локтя до плеча с ровным нажимом, который мог быть и лаской, и доверительным предостережением друга-опекуна. Да, Сарлинг что-то мысленно затаил, и Белла знала: если он выскажется, за этим последуют или пощечина, или объятия.

Он диктовал:

«…Я беседовал с месье Лакувром о задержке пуска фабрики в Нанте. По его мнению, она заработает в марте будущего года, но мощности будут зависеть от поставщиков по главным сопутствующим контрактам…»

«Белла, — сказала она себе, — на улице ждут двое мужчин. Сарлинг не доживет до утра. Они там, в темноте парка, затаились в кустах, окутанные туманом. Двое мужчин, уверенных в себе, в своем плане и возможностях. Но пока ты не встанешь у окна, не покажешься им, они не шелохнутся. Если ты вообще не подойдешь к окну, они уйдут, а старик останется жить до следующего приезда сюда… да, только до следующего, потому что они вернутся. От школы при монастыре, от трактира в Хедиштоне, от коротких любовных встреч в Вестэндском отеле, уик-эндов в Брайтоне, подчинения Сарлингу и полного повиновения одному из тех, кто на улице, — до чего ты докатилась, Белла? Сидишь и готовишься впустить в дом смерть. Даже не смерть. Убийство…» Десятки прочитанных газетных заголовков и статей пронеслись в мыслях, как птицы, и в памяти возник вопрос, который она не раз задавала себе в прошлом: «Как же убийцы на это решились? Как они дошли до такого?» Теперь она сама отважилась на убийство, но ответ все равно не знала.

— Все. — Сарлинг закончил диктовать. Подался вперед, поставив локти на стол и, подперев пальцами подбородок, отчего изуродованная кожа поползла вверх, превратил глаза в щелочки.

— Перепечатать?

— Завтра, когда вернемся в Лондон.

— Завтра?

— Вы не любите работать по воскресеньям?

— Вы же знаете, мне все равно. Я просто думала, мы останемся здесь.

— Нет, мы уедем сегодня вечером.

— Понятно. Вызвать машину?

— Да. Подвезете меня и поедете к себе.

— Отлично. — Она вдруг почувствовала облегчение, но голос ее не выдал. Сколько продлится передышка? Те двое уйдут. Но вернутся.

Сарлинг молча смотрел на Беллу. И она не могла отвести взгляда от его прищуренных глаз, они смущали ее, хотели, чтобы она не выдержала штурма, выдала правду.

— Белла, как дела у Рейкса и Бернерса с планом моего убийства?

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Имя Рейкса стало ключом к легкому, немедленному отпору. Пусть его предаст кто угодно, только не она. Образ Рейкса мгновенно предстал перед ней — кристально-чистый, словно сверкнул солнечный зайчик от далекого зеркала… его пальцы в ее волосах… ее руки обвили его, чтобы защитить, но она даже не знает, хочет ли он защиты. Рейкс со своим стремлением обладать жил в ней, но все же не обладал ничем, потому что она окружила, скрыла, взлелеяла и уберегла его, зная, что защита — тоже обладание.

— Белла, я спрашиваю, насколько они продвинулись?

— Разве он бы сказал?

— Да, если бы хотел вашей помощи.

— Так вот — он ее не просил, а если бы просил, то никогда не получил бы!

— Неужели! — улыбнулся Сарлинг. — Впрочем, это ничего не меняет. Рейкс хочет меня убить, но не смеет тронуть, пока не подберется к досье и светокопиям.

Старик опять развалился в кресле, обхватил подлокотники волосатыми руками. И заговорил, не замечая Беллу, не считаясь с ней, бросая слова куда-то в сторону. Его речь напоминала монолог, обращенный к человеку, которого не было здесь… к тому, кто ждал на улице. Но для Сарлинга он все равно стоял в кабинете, живой и угрожающий, теперь уже не просто уважаемый противник. Соперничество между ними больше не казалось старику забавой…

— Они меня рано или поздно убьют. Но лишь когда добудут досье и светокопии. Отдай их — и погибнешь. А мне без Рейкса не обойтись, и я не отпущу его, пока он не поможет мне.

Сарлинг встал, нарочно опрокинув кресло, и покачал головой:

— Я вижу тебя насквозь, Белла. Ты помогаешь ему, потому что любишь его. Но сегодня я увезу отсюда досье. Они уйдут в сейф банка. А досье на Парк-стрит надо держать под рукой — они скоро понадобятся Рейксу.

«Увези их, — подумала она. — Увези, закрой дверь убийству. Даже Рейкс с Бернерсом не смогут взять банк, хотя, кто знает, Рейкс и тут что-нибудь придумает… какое-нибудь подложное письмо от Сарлинга».

Но до этого было так далеко, что мысль о письме мгновенно улетучилась.

Сарлинг встал:

— Вы рассказали ему, как работают замки здесь и на Парк-стрит?

— Я не могла, даже если бы хотела! Я ведь этого не знаю!

Она пыталась выдать обман за негодование. Смотрела, как старик расхаживает по кабинету, разглядывала его спину в мятом бархатном пиджаке.

Сарлинг встал вполоборота к ней, оскалился, показал неровные зубы.

— Вы же умная девушка. Стоило только понаблюдать за мной, пересказать ему мои действия, и он бы все понял. Так оно и было, верно?

— Ничего я не знаю.

— Неправда. Вы знаете о нем все. Он уже владеет вами, а вы рады принадлежать ему, рады отдать ему свою любовь, хотя Рейксу на нее наплевать. Вы сделали глупость, Белла. Позволили себе влюбиться в человека, который при случае убьет вас так же легко, как убил бы меня. Но, — продолжил он с почти отцовской теплотой, — я обязан вас защитить. На следующей неделе вы уедете в Америку. В наш нью-йоркский отдел. На полгода. Хорошо, правда? Ведь вам понравился Нью-Йорк, когда мы ездили в Штаты.

— Мне безразлично, куда вы меня пошлете. Это ваше право. Но мне больно, когда вы думаете, что я… словом, что я могу участвовать в таком деле.

— В каком, Белла?

— В таком… ну… помогать кому-нибудь убить вас. Боже, почему вы так обо мне думаете?

Он отвернулся, подошел к дубовой двери в бункер и спокойно сказал:

— Вы точно такая и есть — женщина, жаждущая отдать свою любовь первому встречному, лишь бы он предложил хотя бы надежду на освобождение. Вы должны благодарить меня, Белла. Ведь он вам взамен не даст ничего. Кроме, может быть, смерти. О да, я уверен, он уже решил убить вас, как только избавится от меня. Ему придется так поступить. Такой уж он человек. Рейкс не смирится ни с чем, мешающим его полному покою в жизни, какую он хочет устроить себе в Девоне. Разве вы не задумывались над этим, Белла?

Она встала:

— Нет, не задумывалась.

Сарлинг открыл дубовую дверь и произнес:

— Позвоните вниз, вызовите машину. Вы поведете ее сами. И дайте знать Бейнсу на Парк-стрит, что мы возвращаемся. Скажите, приедем поздно. Пусть ложится спать. Ждать нас не стоит.

Белла обошла письменный стол и остановилась у тумбочки с телефоном. Она не сводила глаз с Сарлинга. Он поднял правую руку, сдвинул латунную пластинку на замке бункера. Прижал большой палец левой руки к хромированной пластинке. Перед тем, как толкнуть ее внутрь двери, к фотоэлементу, глазку, готовому в любую минуту дать сигнал: «Посторонний в доме», — Сарлинг повернулся и, улыбаясь, помахал левой рукой.

— Когда увидите его, передайте, я больше не ходячий ключ, который можно украсть. Теперь ему придется взламывать сейф в банке. И понаблюдайте за его лицом. На нем не отразятся его мысли, но я знаю, о чем он будет думать: «Как это сделать? Как?» Вот он какой, этот Рейкс. Такой мне и нужен.

Сарлинг повернулся и сдвинул внутреннюю пластинку. Через несколько секунд дверь бункера ушла в стену, тяжело, по-стариковски вздохнув.

Белла смотрела, как он входит в бункер. Ей бы только дойти до окна, раздвинуть шторы, один миг постоять спиной к окну, а потом позвонить и вызвать машину.

«Не могу, — подумала она. — Нет, не сейчас, когда Сарлинг так близок к истине, так осторожен. Не надо, Белла, не надо. Рейкс поймет, согласится, что риск был слишком велик. В другой раз, в другом месте или, возможно (в душе она хотела именно этого), нигде и никогда».

Нет. Нельзя отступать, отходить от задуманного. Два коротких шага к окну. Это все, чего от нее хотели. Нет, не могу… Белла вдруг поняла, что никогда и не думала становиться соучастницей убийства. Нет, нет, нет и нет! И все же шла к окну, превозмогая себя.

Слежка за домом занимала их полностью. Они стояли, уверенные, как всегда, в справедливости собственных намерений, застыли, будто пронзенные воткнутыми в землю железными стержнями. Было тихо. Только сзади, из кустов, доносилась беспокойная возня устраивающихся на ночлег скворцов и фазанов. Где-то высоко пролетел самолёт. Он гудел на низкой ноте, с облегчением, потому что заканчивал путь. Чувство времени подсказало Рейксу, что уже девять вечера. И тут же по парку, по полям, в напоенном влагой воздухе гулко прокатился бой церковных часов.

Уже час они молчали. Все давно было сказано. Они изучили этот дом, парк, эту ночь так хорошо, словно давно получили их в наследство. Футах в ста впереди, в сумерках, темным пятном выделялась бесформенная громада дома. Рейкс не различал ни одной детали, но в памяти мог восстановить каждую черточку: сводчатые окна, карниз с желобом для дождевой воды, изъеденные непогодой и солнцем колонны, оловянные вены старинных водосточных труб; сетью опутавшие стены здания нити старой глицинии. Она-то, глициния, и поможет им добраться до второго этажа. Главная спальня, ванная, спальня для гостей, опять ванная, большие окна холла, кабинет…

Как только в кабинете мелькнет из-за шторы свет, они выступят. Рейкс, а рядом Бернерс в котелке и пальто, с небрежно надетым белым шелковым шарфом, лицо в тени, видны лишь усы, точь-в-точь такие же, как у Сарлинга.

В правом крыле темного дома, у самой крыши, вспыхнул свет, кто-то подошел к окну, задернул шторы. Там комнаты слуг. Какая-нибудь горничная сидит на постели, снимает туфли, ложится на спину, ленивой рукой ищет по транзистору «Радио Люксембург», тянется к зажигалке и сигаретам, лежит и с широко раскрытыми глазами мечтает о поп-звезде. А лет сорок назад в Альвертоне миссис Гамильтон мечтала о прекрасном принце. Двадцать лет назад она же, застав Эндрю со служанкой, надрала уши и ей, и ему, а потом, лежа в постели с Гамильтоном, наверняка покачала головой и, усмехнувшись, сказала: «Маленький негодник. Ему только тринадцать, а туда же. Эх вы, мужчины, сладкоежки!»

И вот наконец сигнал. В кабинете раздвинули шторы, и луч света, вырвав окно из тьмы, расплылся в тумане, обрисовал знакомую фигуру, спину, руку. Белла на миг замерла, потом шторы сомкнулись.

Тронув Бернерса за плечо, Рейкс безмолвно двинулся вперед, на ходу надевая перчатки. Мужчины старались держаться кустов, избегая посыпанную гравием дорожку. Наконец остановились футах в десяти от дома, так близко, что можно было различить изгиб оконного переплета на первом этаже — в окне гостиной. Они могли обрисовать каждый стоящий там стул, каждую ложку или рюмку.

Гравий подходил к самому дому, следов не оставалось. Главный ствол глицинии был в фут толщиной, прочный и шершавый. Подняться по нему проще простого. Рейкс полез вверх, чувствуя, как подрезанные ветки царапают лицо. Ступив на карниз, он выбрался на крышу веранды и подождал Бернерса. Его руки в перчатках белели в темноте.

Насторожившись, мужчины постояли немного бок о бок, словно подпускали тьму поближе, пытаясь понять, насколько она опасна, а потом, убедившись — бояться нечего, двинулись по крыше. Миновали окна главной спальни, ванной, гостиной и вот уже приблизились к чуть заметному серебристому свету в одном из окон кабинета. Центральные створки имели около метра в ширину и метр двадцать в высоту. Одна, с поднятым бронзовым запором, была приоткрыта.

Рейкс распахнул окно, ступил на подоконник, отодвинул штору и вошел в комнату. На миг свет ослепил его, но он быстро освоился.

Вполоборота к нему стояла Белла с телефонной трубкой в руке. Ее побелевшее лицо, казалось, затвердело от напряжения, подкрашенные губы застыли. На столе лежали исписанные листки, овальное серо-белое мраморное пресс-папье смахивало на вымершую планету. Большая ваза с пламенно-алыми азалиями стояла на подставке красного дерева у дубовой двери бункера.

В кабинет влез и Бернерс, задел Рейкса рукой, проходя мимо, чтобы запереть входную дверь.

Белла положила трубку и кивнула в сторону бункера. Рейкс подошел к нему и встретил Сарлинга, выходящего с зеленой папкой под мышкой. Обхватил старика за плечи и, воспользовавшись его замешательством, легонько вытолкнул из дверного проема в комнату.

— Не кричите, вас все равно не услышат.

— Вы, разумеется, узнали, что стены здесь звуконепроницаемые, — почти равнодушно отозвался Сарлинг.

— Могу даже сказать, какая фирма их возводила, и во что это обошлось, — заметил Бернерс. Он взял у старика папку и положил на стол.

— Здесь светокопии, — сказала Белла. — Он собирался отвезти их в Лондон, оставить до утра в сейфе компании. Я только что вызвала машину.

Сарлинг, притаившись у стола, обескураженный, но внешне спокойный, взглянул на Беллу и, желая, вероятно, скрыть за словами страх, спросил:

— Пока мы говорили… все это время… ты знала, что они на улице?

— Да.

Он пожал плечами, взглянул Рейксу в глаза и сказал со своей ужасной ухмылкой:

— Она вам хорошо послужила. Надеюсь, вы вознаградите ее сполна.

Рейкс вынул из кармана рукавицы и подал Сарлингу:

— Наденьте.

— Вам нужно открыть еще один бункер?

— Вы же прекрасно понимаете. А поранить палец можно любым острым углом.

— Я уже подумал об этом.

Сарлинг надел рукавицы. Рейкс связал ему руки мягкой пеньковой веревкой — туго, но кожу не перетянул. У Сарлинга не должно быть ни синяков, ни ссадин.

Бернерс взял со стола зеленую папку и сказал:

— Она заперта.

— Ключ у меня в правом кармане, — ответил Сарлинг. Рейкс выудил у него из пиджака ключ и подал Бернерсу.

— Проверьте, есть ли там наши досье.

Бернерс открыл папку, порылся в конвертах, на каждом из которых стояло чье-то имя.

— Там есть и мое, — вмешалась Белла.

— Они возьмут его себе, — усмехнулся Сарлинг. — Ты просто сменишь хозяев. Все равно не вырвешься.

Бернерс вытащил из папки конверт и подал Белле, даже не взглянув на нее.

— У них будет еще одно твое досье.

— Неужели нельзя по-другому? Энди… — пробормотала она, теребя конверт. — Ведь ты можешь что-то придумать…

Услышав свое имя, Рейкс подавил внезапную ярость. Дура!

— Все уже сделано.

Он оттолкнул Сарлинга от стола, размотал длинную альпинистскую веревку и начал вязать из нее сбрую для Сарлинга, шлейку, чтобы спустить его в окно.

— Вот они. — Бернерс держал в руке два конверта.

— Возьмите все. Спрячьте в портфеле. А папку оставьте, — бросил Рейкс. Потом обратился к Белле: — Ты давно вызвала машину?

— Только что.

— Где его шляпа и пальто?

— В прихожей.

— Сходи принеси.

Бернерс выпустил ее и снова запер дверь.

На Беллу Рейксу было наплевать. Как и все остальное в этом доме. Он просто действовал, как было продумано заранее, подчинялся безоговорочно одному лишь плану. Потому, наверно, его так резануло это «Энди»… Бернерс поймет. Они с Бернерсом умели извлекать многое из пустяков. Так же, конечно, работали Сарлинг и Вюртер.

Рейкс достал носовой платок и показал его Сарлингу:

— Вытащу, как только сядем в машину.

Старик кивнул и произнес печально:

— Вы пришли раньше, чем я ожидал.

Рейкс взял его за руку, нажал его пальцем кнопку в стене, и бункер закрылся. Затем сделал из платка кляп и засунул его в рот Сарлингу.

В дверь постучали. Бернерс открыл, и в кабинет вошла Белла с котелком и пальто Сарлинга.

— Я ухожу, — сказал Рейкс Бернерсу. — Помогите мне.

Он пролез через окно, Бернерс помог вытащить Сарлинга. Старика подтянули к карнизу. Рейкс спустился по стволу глицинии, а когда ноги Сарлинга повисли в воздухе, обхватил их. Он не хотел, чтобы Сарлингу, брыкаясь, удалось разбить окно первого этажа.

Старик ступил на землю, покачнулся, но Рейкс поддержал его. Бернерс бросил свой конец веревки, а следом — шляпу и пальто, которые принесла Белла. Рейкс накинул пальто на плечи Сарлингу, насадил на голову котелок. Потом обмотал веревкой руки старика, взял его под руку и повел в темноту.

Они прошли парк тем же путем, каким Рейкс и Бернерс подбирались к дому, миновали высокие корабельные сосны — мертвые иглы прохрустели под ногами, — прошли в мягкой тьме у спокойной воды пруда, по подстриженному газону, где тишина неожиданно взорвалась блеянием горстки овец, а потом через рощицу, дышавшую запахом сырой листвы, направились к воротцам, выходящим на проселочную дорогу. Здесь Рейкс снял с Сарлинга веревочную сбрую.

Они ждали. Туман клубился у деревьев, ложился на ветви, а потом медленно стекал росой на землю. Вдали проехала машина, осветив серебристые пятна лишайника на старых воротах. Часы на далекой церкви пробили десять. До Лондона три часа езды. Время самое подходящее: движение невелико, нет возни у светофоров, где праздные водители шарят глазами по сторонам, оценивают другие автомобили и тех, кто в них сидит.

Подъехали Белла с Бернерсом. Фары погасли, только двойные точки подфарников выхватывали из темноты клочья плывущего тумана.

Рейкс вывел Сарлинга из ворот. Бернерс вышел из машины и помог усадить старика. Белла сжимала руль, смотрела вперед.

— Вы поедете в другой машине, — сказал Рейкс Бернерсу.

Тот молча пошел назад.

За рулем сидит Белла. Щетки безуспешно пытаются бороться с туманом, сгустившимся до измороси. В зеркале Белле виден Сарлинг, уже без кляпа. Он забился в самый угол и сидит, опустив глаза. Рейкс рядом с ним облегченно распахнул плащ, расслабился и закурил, но то и дело косит глазами на старика. «Зачем я подошла к окну, раздвинула шторы и подняла запор? Тогда во мне жила другая Белла, иная женщина, совсем незнакомая. Я повиновалась ей помимо воли».

Когда Сарлинг садился в автомобиль, Рейкс предупредил, что попытайся он привлечь к себе внимание, его тут же запихнут под сиденье и накроют чехлом от машины. Вот уже час они едут в полном молчании. Винчестер остался далеко позади, и субботняя дорога совсем опустела. Одинокие ночные автомобили встречались все реже.

— Белла, — вдруг тихо позвал Сарлинг.

Она посмотрела на него в зеркало и снова перевела взгляд на дорогу. Желтые фары осветили поворот, колеса мерно шуршали по асфальту.

— Да?

— Я завещал тебе пятьдесят тысяч фунтов.

— Ну и что?

— Никто не хочет умирать. Я знаю, Рейкса упрашивать бесполезно, но, может, удастся уговорить тебя…

— А я все жду, когда он начнет этот разговор, — откликнулся Рейкс.

— Белла, я должен поговорить с тобой. Помоги мне. В чем-то это, возможно, даже твой долг передо мной. Если бы не я, ты бы кончила жизнь в тюрьме.

— Может быть.

В зеркало она мельком увидела, как Сарлинг неуклюже провел рукавицей по лицу.

— Белла, тебе так просто спасти и себя, и меня. Ты же не хочешь впутываться в убийство, правда?

Конечно, она этого не хотела, да было ухе поздно. Что она могла ответить, сидя здесь сама не своя, не зная, к чему это приведет, желая одного — чтобы поскорее кончилась эта поганая ночь. Она закусила губу, сосредоточилась на дороге, не желала думать ни о чем. Пыталась приковать внимание к ночным подробностям шоссе, возникающим в свете фар: громаде железнодорожного моста, гладким черным плитам стального парапета, серебристым шляпкам заклепок, белой полосе, уходящей в бесконечную тьму.

Рейкс негромко сказал:

— Конечно, она не желает впутываться в убийство. Я тоже. Но мы уже замешаны в нем, и впутали нас вы, Сарлинг. Это было давно, еще тогда, когда вы с Вюртером стали коллекционировать досье на мужчин и женщин. Вам бы собирать старые картины или еще что-нибудь в этом духе… но только не людей. — Он презрительно хмыкнул. — Хотите, расскажу о вашем предложении? Он даст тебе сто тысяч, Белла. В понедельник утром. А чтобы получить их, нужно только заехать в канаву. Забуксовать, врезаться в столб. Что-нибудь этакое — и он свободен. — Рейкс говорил беззлобно, спокойно, равнодушно, не повышая голос. — И в понедельник утром ты получишь сто тысяч и досье в придачу. Если захочешь, он даст тебе больше — двести тысяч, Меон парк, весь мир. Он предложит тебе все, что пожелаешь, — в понедельник утром. Но ты же прекрасно знаешь, что произойдет, когда настанет этот понедельник, правда? Ты снова сядешь за машинку и станешь отстукивать какой-нибудь отчет. А в понедельник вечером, чтобы посыпать твои раны солью, он войдет к тебе и, хочешь ты этого или нет, заставит раскинуть перед ним ноги. Конечно, если ты согласна так жить, пожалуйста, никто не неволит.

— Хватит! — воскликнула она. — Больше ни слова обо мне!.. Умоляю — ни слова.

Сзади воцарилось молчание.

Прошло много времени, так много, что, когда Сарлинг наконец усмехнулся в ответ, она с трудом связала это со сказанным Рейксом.

— Вы, конечно, правы, Рейкс, — сказал он, — я пообещал бы весь мир, а потом урезал бы выкуп, но не так сильно, как обрисовали вы.

— Сидите смирно и оставьте Беллу в покое. Своей болтовней вы отвлекаете ее от дороги.

Теперь Белла действовала как автомат, подчиняясь установленным правилам мрачной игры в убийство. Временами слышала сзади разговор, но не вслушивалась. Нарочно закрыла дорогу мыслям о предстоящем, везла Сарлинга обратно в Лондон, и все. Они поставят машину в гараж у дома, Сарлинг поднимется в спальню, а утром выяснится, что он умер во сне. Так это должно выглядеть для всех, а раз для всех, значит, и для нее. Сарлинг умрет во сне.

Машина остановилась у ворот, когда часы показывали три четверти первого ночи. Белла вышла, открыла ворота, загнала машину в гараж.

Когда она пошла закрывать ворота, из темноты выступил Бернерс, все еще одетый, как Сарлинг. Не сказав ни слова, он отдал Рейксу плетеную корзинку и взял у него портфель старика.

Бернерс и Белла направились в дом. Перед входом горел тусклый голубой фонарь. Рейкс тем временем повернулся к Сарлингу, достал из кармана кляп-платок. Тут старик вдруг спросил:

— Вам нечего сказать мне?

— Нечего.

— Другой на вашем месте ответил бы: «Простите, нечего».

— Другой на вашем месте попытался бы спастись.

— От вас не спасешься. Все ясно — я приговорен. Не к смерти, а к вашей безжалостности. Я не обманулся в вас, а потому, прежде чем затыкать мне рот, дайте сказать пару слов. Вы берете мою жизнь, значит, становитесь моим должником. А долг, знаете ли, платежом красен, верно?

— Нет.

— Две просьбы. Первая, возможно, не так уж важна. Это вопрос чувств. Постарайтесь сохранить жизнь Белле. Не будь ее, вы бы сейчас здесь не изгалялись. Будьте к ней великодушны, если сможете. Ведь мы, негодяи, пользовались ее добротой. Отпустите Беллу. Ради нас обоих.

— А вторая? — В голосе Рейкса не было любопытства, одно нетерпение.

— Вы догадываетесь? Я даже не прошу об этом, не могу. Но вы и так выполните ее. Я уверен.

Рейкс не ответил. Он засунул кляп в рот Сарлингу, понимая, что в последнюю секунду тот может закричать в надежде, что в доме не все спят, завязал платок на затылке и освободил ноздри, чтобы можно было дышать.

Он вышел из машины, оставив в ней старика. Но это был уже не Сарлинг, не человек, о нем нужно было думать только как о последней преграде на пути к свободе. А старик смотрел ему прямо в глаза откуда-то из-под котелка. Рейкс заметил, как дернулось его тело, напряглись руки, пытаясь освободиться от пут, качнулась голова, отчего котелок смешно сдвинулся на самые брови. Рейкс вывернул чеку и бросил капсулу в корзину. Закрыл крышку и поставил корзину на сиденье. Едва захлопнув дверцу, Рейкс услышал как капсула негромко разорвалась.

Он пошел в дом. Шагал в голубом свете осторожно, но уверенно, как продвигался бы даже в кромешной тьме. Открыл дверь и вошел в заднюю прихожую, знакомую по фотосъемкам Беллы, линиям и символам Бернерса на бумаге. Впотьмах ступил на кокосовый половик и сел, быстро проверив кончиками пальцев, на месте ли стул.

Рейкс стал ждать. Его не интересовало, что происходит над ним, где хозяйничают Белла и Бернерс, или в гараже, где находится Сарлинг. Телом он был на Парк-стрит, а мыслями в Альвертоне — думал, как восстановить заброшенный летний домик.

Час спустя пришел Бернерс и, ни слова не говоря, положил ему руку на плечо.

— Ну? — спросил Рейкс.

— Бейнс вышел посмотреть, не надо ли чего хозяину. Он видел меня только со спины. Мисс Виккерс его отослала. Все складывается как нельзя лучше.

Они спустились в гараж, подошли с двух сторон к машине, распахнули обе передние дверцы, потом вернулись в прихожую, подождал! еще пятнадцать минут. Действовали, опираясь на точное знание свойств газа ГФ I.

Через четверть часа в гараже пахло только бензином и маслом. Сарлинг полулежал на заднем сиденье. Рейкс с помощью Бернерса вытащил старика, взвалил на плечи. Бернерс пошел вперед с котелком Сарлинга в руках, а свой так и не снял.

Они миновали темную прихожую и коридор, попали в тускло освещенный главный холл, поднялись на второй этаж. Их шаги заглушал ковер парадной лестницы. Квартиры слуг были под самой крышей.

Вверх по ступенькам, в первую дверь направо — в кабинет. Шторы опущены, дубовая дверь бункера уже открыта. Бернерс сдвигает защитную пластинку, берет левую руку старика, снимает рукавицу и осторожно прижимает большой палец к хромированной поверхности.

И вот уже Рейкс оттащил Сарлинга от бункера. Бернерс сдвинул главную пластинку, фотоэлемент сработал, и дверь скользнула в сторону.

— Помогите мне отнести его, — попросил Рейкс. — Досье заберем потом.

— Верно. — Бернерс кивнул.

Они бережно, «по-товарищески», взяли Сарлинга под руки, пронесли его через узкий коридор в спальню, положили на кровать. Бернерс ушел.

Из темного угла за ночным столиком вышла Белла и заперла дверь спальни. Рейкс тем временем начал раздевать Сарлинга. Он поднял голову и попросил:

— Помогите мне.

— Не могу. Я боюсь к нему прикоснуться.

Она уже изгнала Сарлинга из мыслей. Даже белье, которое старше надевал, ложась спать, она выложила отвернувшись, словно готовила его кому-то незнакомому.

— Иди сюда, — тихо позвал Рейкс. — Посмотри на него. Он ничто, не человек, а просто вещь, которую мы должны привести в порядок. — Рейкс взял девушку за подбородок, крепко сжал его. — Ты сделаешь все, что я скажу. Расшнуруй ему ботинки.

К одной подошве прилип сырой дубовый листок. Белла машинально сунула его в карман платья. Через неделю она с недоумением обнаружит высохшие крошки с прожилками.

Они переодели Сарлинга в пижаму и чулки, положили поудобнее на кровать. Рейкс смял подушки и простыню. Тело Сарлинга было все еще мягким, и Рейксу вспомнился разговор с Бернерсом о том, как остывает и коченеет труп, о том, что в первые шесть часов его температура падает на два с половиной градуса в час… Сарлинг окоченеет как раз тогда, когда Бейнс придет его будить. Смерть во сне. Время остановки сердца — около часа ночи. И все естественно. Кроме, пожалуй, самой смерти, хотя и она вполне закономерна для человека, стремившегося управлять людьми, как марионетками в балагане. Горе тому, кто пытается повелевать другими.

Белла складывала и убирала одежду Сарлинга, как это сделал бы он сам, если бы поздно заявился домой.

— Заканчивай побыстрее, — сказал Рейкс. — Прими три таблетки снотворного и ложись спать.

Она стояла с рубашкой Сарлинга в руках и рассеянно вынимала из рукавов запонки. Рейкс обнял Беллу, задел сухими губами сухие губы, ласково потрепал по щеке, повернулся и ушел.

Он спустился в гараж. Бернерс, теперь уже без усов, ждал его, держа под мышкой пачку форматных листов толщиной в фут — досье. Рейкс вынул из машины плетеную корзинку, открыл ее, оглядел осколки на брезентовом дне, а потом проверил, не осталось ли чего на заднем сиденье; вынул пепельницу, высыпал в платок окурки трех сигарет, выкуренных в пути. Разумеется, все это он проделал в перчатках.

Досье положили в корзинку. Любого человека, идущего задними дворами и переулками без четверти три ночи с плетеной корзинкой в руках, могла бы остановить полиция. Но на машине они не вызывали подозрений. И через несколько минут остановились на Маунт-стрит. Бернерс пошел в дом, Рейкс поехал в гараж.

Когда он вернулся (на такси), Бернерс сидел в кресле со стаканом в руке. Рейкс налил себе полстопки чистого виски и расположился напротив. Кивнул Бернерсу и выпил. Они молчали, находясь во власти крепкого союза их интересов, прочной нити той общности, о которой никогда не говорили. Они просто сидели рядом, довольствуясь сознанием того, что они вместе, пока наконец Бернерс не сказал:

— Интересно, сколько он заплатил за стол в Меоне? По фотографиям я принял его за Чиппендейл. Однако это подделка. Хорошая, но подделка.

А в постели на Парк-стрит Белла всматривалась в темноту широко раскрытыми глазами и понимала, что снотворное ей не поможет.

Глава девятая

Воскресенье, восемь утра. Бернерс развалился в удобном кресле, положив ноги на табурет. Спать не хочется, хотя всю ночь он не смыкал глаз. Он доволен собой, он дожидается лишь утреннего поезда в Брайтон. За окном шумит воскресный Лондон, гудит корабль, пробираясь к тесной пристани, стучат каблуки по мостовой — люди возвращаются с заутрени. Кто-то насвистывает песенку, женщина кличет собаку, стучит тележка молочника, в проволочной корзинке тренькают бутылки, звенит звонок велосипеда… Всю неделю эти звуки таились по углам, и вот настало их время.

Еще Бернерс слышит, как в ванной возится Рейкс. Наконец тот вошел в комнату — чисто выбритый, подтянутый, сильный, воплощенная уверенность в себе, но без восторженной гордости или тщеславия. Четырехчасовой сон освежил его, голубые глаза лучатся здоровьем, светлые волосы потемнели от душа. И Рейкс, и Бернерс знают: несмотря на разную внешность, разную кровь, они — братья, понимают, что живут в согласии, более надежном, чем любовь.

— Кофе? — предложил Рейкс. — Как у вас со временем?

— Мой поезд уходит не раньше, чем через час. Да ведь и другой придет следом.

Рейкс пошел в кухню. До Бернерса донесся его голос:

— Старик сказал, что оставляет ей пятьдесят тысяч футов. Как вы думаете, это правда?

— Вряд ли. Что будем с ней делать?

— Пока ничего. Придется выждать. Шеф и следом его секретарша — это уже подозрительно. И еще: она мне нужна, чтобы кое-что подчистить.

— Ладно, когда пробьет ее час, дайте мне знать.

— Я и сам справлюсь.

— Нет. Мы все всегда делали вместе.

— Но то, чего хотел от нас Сарлинг, вам бы не понравилось.

— Лет пять назад, может, и понравилось бы.

Рейкс удивленно выглянул из кухни. Бернерс указал на стол: там лежали две соединенные половинки разорванного кьюнардского проспекта.

— Я нашел его ночью в мусорной корзине. Кое-что меня очень заинтересовало.

— А я не читал. Он хотел похитить с корабля золото в слитках. На миллион фунтов. Говорил, почти без всякой мороки это можно сделать даже вдвоем. Неужели вы и впрямь пошли бы на такое?

— Лет пять назад. Я размышлял об этом, пока вы спали. Кстати, у меня поместье, совсем как у Сарлинга — только во Франции. Знаете, замок с черепичной крышей, хорошая мебель, стены в кабинете покрыты бархатно-коричневой кожей с золотым тиснением, а вокруг сада — высокий забор. Когда-то я видел такой дворец, и с тех пор желание владеть подобным меня не покидало. — Бернерс рассмеялся. — Кажется, мои прихоти громоздятся передо мной, как стена.

Рейкс улыбнулся и пошел на кухню, бросив на ходу:

— Значит, главное для вас — вещи?

— Да, хорошие вещи.

— Вот и разберись в людях!

— Каждый сходит с ума по-своему. Блажен, кто может позволить себе жить в роскошном убежище.

— Выпей-ка лучше кофе.

Рейкс вошел в комнату с подносом, на котором аккуратно расположились сливки, сахар, серебряные ложечки, кофейник, чашки и блюдца.

— Вы бы на такое дело тоже пошли, — заметил Бернерс.

— Никогда. Ни пять, ни десять лет назад. Это не моя стихия.

— А я думаю, пошли бы. Беда в том, что это замыслили не вы. Вас прельщают лишь собственные идеи. Вы не любите ничего получать из чужих рук. Фрэмптону все должно прийти в голову самому.

— Я Рейкс, а не Фрэмптон.

— Нет, Фрэмптон и Бернерс — они настоящие… А ведь сегодня вы в первый раз сварили мне кофе.

— Надеюсь, он удался?

— Не так хорош, как у Энджерс. А все-таки… — Он взял со стола разорванный проспект. — Так вы не станете этим заниматься?

— Нет.

Бернерс бросил половинки в корзину для бумаг.

Через полчаса он ушел, сказав на прощание:

— Позвоните мне насчет мисс Виккерс.

…Белла приехала в шесть вечера. Рейкс помог ей раздеться, подал стакан виски, зажег сигарету — и все с ласковой суетливостью, каждое движение заранее продумано: он понимал ее состояние и, словно врач, старался уберечь от липших волнений.

— Я не хотела звонить… Знаешь, это было бы неразумно. В общем, все оказалось не так уж страшно, — коротко усмехнулась она. — Понимаешь, когда ты во всем виноват, сдается, будто это видно каждому, написано у тебя на лице. Но ведь это не так, правда?

— Если на бутылке наклейка «Джин», ты же не станешь проверять, что там, прямо в магазине. Успокойся и расскажи все по порядку.

Рейкс сел напротив, придвинул поближе стул и положил руку ей на колено. Она подалась вперед, крупинки туши на ресницах казались вблизи грубыми и крупными, словно увеличенные лупой. Он поцеловал Беллу, зная, что сейчас наступил пик ее напряжения.

— Расскажи мне все, — снова попросил Рейкс.

— Ну, нашел его Бейнс. Пришел ко мне. Я, знаешь ли, не спала. Нет, наверно, спала, но… как курица на насесте. Врача у меня все-таки хватило сил вызвать. Это было ужасно — ждать, когда он придет, когда, наконец, выйдет от Сарлинга. Вот он вышел, а я приготовила ему кофе. Боже мой, до сих пор это слышу: он объявил, что старик умер от сердечного приступа. Ничего неожиданного. Несколько лет назад у него уже были нелады с сердцем. Я сказала, что Сарлинг поздно ночью решил вернуться, врач в ответ только кивнул. Заверил, что все уладит, и попросил меня связаться с адвокатом и одним из вице-директоров.

— Не говорил ни об окоченении, ни о чем другом?

— Нет. Написал свидетельство о смерти и велел передать адвокату. Даже о родственниках и наследниках не спросил. Я, наверно, имела право рассердиться: выудил из старика сотни фунтов, но его совсем не тронула смерть Сарлинга, и ему, конечно, казалось, что мне тоже должно быть все равно.

— Ты, наверно, оторвала доктора от партии в гольф где-нибудь в Уэнтворте.

— Поэтому он, видимо, и похлопал меня ниже поясницы, когда уходил. Будто в отместку. О Боже! — Белла истерически расхохоталась, и Рейкс не остановил ее. Наконец она успокоилась, отпила глоток и сказала: — Прости. С тобой я могу себе такое позволить. Но, клянусь, больше мне себя упрекнуть не в чем. Я сделала все как надо, правда? Даже в машине, когда он сулил мне золотые горы.

— Ты вела себя прекрасно. — Рейкс поднялся и подлил ей виски. — Забудь Сарлинга. Он уже ничто. Огромный нуль. А тебя ждет новая жизнь. Но пока надо кое-что доделать, подчистить. Для начала забудь о Бернерсе. — Рейкс бросил ей на колени ее досье. — Уничтожь вместе со светокопией. Я его не хочу читать.

— В нем нет ни слова о том, какая я теперь, ни слова о той, с которой знаком ты, Энди.

Рейкс опять еле сдержался. Он уже понял: они бились вместе над одним — убрать Сарлинга, — и это дало ей ощущение близких и теплых душевных отношений с ним, Рейксом. С другой стороны, меньше всего он хотел нечаянно выказать ей, что решил от нее избавиться, выкинуть из головы и из жизни как можно скорее.

— Сколько здесь еще можно жить?

— За квартиру заплачено до конца мая.

— Что ж, тогда ничего пока менять не будем. Я останусь здесь до похорон. Потом съезжу в Девон. Надо отделаться от капсул. Нельзя же их просто выбросить — слишком опасно, — но и в гараже долго держать не следует. Однако это моя забота. А ты будешь здесь? Ночевать, я имею в виду?

— Пока нет. Сначала узнаю, как дела на Парк-стрит. Но, конечно, я всегда смогу прийти сюда встретиться с тобой, Энди.

— Конечно, — он улыбнулся, коснулся ее шеи, приласкал. — А еще у нас на руках машина. Когда уничтожим капсулы, развяжемся и с нею, и с гаражом — со всем, что напоминает о старике. Боже, как я рад, что освободился от него.

Рейкс подошел с бокалом к бару. Обернулся, увидел, что на него смотрит Белла, и понял: пора ответить на вопрос, который терзает ее с первых проблесков рассвета. Тогда он затерялся среди страхов и волнений, но теперь всплыл и требует внимания. Понимая, что рано или поздно через это нужно пройти, Рейкс сам вызвал Беллу на разговор:

— Что с тобой?

— Ты же знаешь.

— Разве? — Теперь, когда разговор начался, Рейкс не предлагал ей помощи.

— Да. От него ты избавился. И рад этому. А как же я, Энди? Ты с радостью освободишься и от меня?

Рейкс улыбнулся и с теплым сочувствием и пониманием покачал головой, сказал спокойно:

— Мужчина и женщина, так много пережившие вместе, не могут разойтись, лишь учтиво попрощавшись. Несмотря на особенные обстоятельства, несмотря на ответственность перед другими, нам уже не вырваться из плена взаимных чувств, из плена прошлого, как бы ни было трудно в будущем… И здесь не нужны слова.

Но он произносил их, нанизывая, как бусы на нитку, они звучали заклинаниями, против страха, он бросал их как подачку, а взамен получал щедрую мзду, точно выверенную в свою пользу на весах мошенничества.

— Мы понимаем, что значим друг для друга. Остальное не важно.

Рейкс привлек Беллу к себе, не дав ей заговорить, да это было и не нужно — деловые отношения между мужчиной и женщиной должны заканчиваться безмолвным любовным ритуалом. Он обнял ее и поцеловал, отнес в спальню, раздел, не сказав ни слова, разделся сам и занялся с ней любовью. Все это было столь важно для обмана Беллы, что он, в конце концов, одурачил и самого себя. И после любовной игры, когда Белла лежала, опустошенная, в его объятиях, он, очарованный притворством, долго не мог освободиться от власти лжи. И вдруг его осенила восхитительная мысль: любовь может прийти к людям — хотя, конечно, не к таким, как она! — помимо их желаний и планов.

* * *

Во вторник в «Таймс» появился некролог о Сарлинге на целых полстраницы. В тот же день Рейкс съездил в гараж и переложил капсулы в большую картонную коробку. Их было тридцать восемь. Ящик он обернул одеялом, увез в лес и спрятал под кустами. Через пару дней его нашли двое мальчишек, принесли домой и переделали в клетку для кроликов.

Белла, пока не было Рейкса, прибрала в квартире, постелила чистые простыни и наполнила холодильник припасами. В мусорной корзине она заметила рваный кьюнардский проспект. Вынув его, обнаружила внутри две разорванные страницы записок Сарлинга. Теперь, когда старик благополучно исчез с ее горизонта, когда с его смертью свыклись и на Парк-стрит, и в прессе, и в Сити, а до кремации осталось всего два дня, ее охватило искреннее любопытство к этой брошюре. Она подклеила проспект и заметки прозрачной лентой в положила на ночной столик, под журналы, чтобы потом почитать. Через полчаса, когда вошел Рейкс, она уже и забыла об этом. В ту ночь, впервые после смерти Сарлинга, она осталась с Рейксом на Маунт-стрит.

На другое утро он первым поездом уехал в Тонтон, там пересел в свою машину и поздним вечером вернулся в Лондон. Назавтра Белла пошла на похороны Сарлинга, а Рейкс весь день просидел дома, позвонил Бернерсу, сообщил ему те мелкие новости, что у него появились, и сказал, что в следующие две недели Бернерс сможет связаться с ним через Беллу, если позвонит на Парк-стрит. Потом он собрал два чемодана: в один положил свои пожитки, а в другой — досье и светокопии. Центральное отопление в Девоне шло от старомодных колонок. В одной из них он и сожжет эти документы.

Белла вернулась в шесть. На похороны она ходила в черном костюме, черной с белым шляпке; губы, будто из скрытого уважения к умершему, накрасила бледной, как лицо, помадой, волосы зачесала назад и строго перехватила булавкой, отчего так изменилась, что Рейкс едва узнал ее, однако такой она ему понравилась. Стоит убрать ее «ну», «кажется», «я думаю», «правда» — и через несколько недель она с легкостью поднимется до уровня Мери. Что-то в ней все-таки есть, вот только цены этому она не знает. Рейкс поцеловал ее и крепко обнял. Завтра по пути в Девон ему придется решить, как с ней быть — слишком уж много она о нем знает. Придумать план ее исчезновения проще, чем план ликвидации Сарлинга. Зато исполнить гораздо труднее. Сарлинга он ненавидел. А эта девушка пробуждает в нем нежность… страсть во всяком случае.

Она сказала:

— Один из душеприказчиков говорил со мной после похорон. Ну, о завещании. И знаешь что?

— По-моему, тогда в машине Сарлинг преувеличивал.

— Не слишком. Он оставил мне двадцать тысяч. Но знаешь, я думаю, не надо их брать.

— Не дури. Это ведь не подарок. Ты их заработала.

— Они хотят, чтобы я прослужила у них еще месяца два-три и привела в порядок все… но, видимо, это займет годы. На похоронах был кое-кто из его семьи. Я видела даже одного брата старика. Он совсем на него не похож — высокий, здоровый, прямо фермер.

— Так и должно быть. Ты встретилась с одним из хорошо откормленных, а Сарлинг — просто последыш.

— Последыш?

Рейкс засмеялся, обнял Беллу и положил руку ей на грудь:

— Самый слабый поросенок в помете. Братья всегда отталкивают его в конец, где меньше молока.

Он пошел к бару за вином, а она, стоя позади, ни с того ни с сего сказала:

— Похороны влияют на людей, правда? Смешно сказать, но я все еще считаю, что должна бы чувствовать себя виноватой… Мысль о содеянном нами должна вроде бы приводить меня в ужас. Так и было в первую ночь. Но не теперь. Сейчас я просто ничего не чувствую.

Рейкс обернулся:

— И не надо переживать. Сарлинг уже — лишь горстка пепла.

На другой день Рейкс поехал в Девон. Не успел он добраться до Солсбери, а план, как избавиться от Беллы, был уже готов. В общих чертах. Подробности пока подождут. Все равно заняться им можно будет только через несколько недель. Дома он спрятал капсулы в винный погреб и запер на ключ. Никто, кроме него самого, туда не ходил. После обеда, когда миссис Гамильтон ушла, он достал досье и пролистал их. Раз или два у него возникало желание сохранить эти папки, запереть в сейф на черный день. Но в конце концов он отнес их в котельную и сжег, мешая кочергой, пока бумага не превратилась в пепел. Теперь оставалось уничтожить только капсулы. Значит, надо ехать на торфяники, искать безопасное место.

На другое утро Рейкс засунул полдюжины гранат в карманы пальто и поехал на болота. Он не собирался рисковать, везя в машине все сразу. Можно попасть в аварию… рассыпанные по дороге капсулы вызовут подозрение… какой бы малой ни была вероятность такой нелепицы, он не пошел бы. Но меньше всего он хотел взрывать гранаты в одном месте. У пастухов, бакенщиков, охотников острый глаз, многие заметят его, любой заинтересуется им, потому что стоит январь и в округе нет туристов. И все же за несколько недель он найдет подходящие места и избавится от капсул. Рейкс поднялся на широкий голый холм, оглядел местность в бинокль и взорвал гранаты, бросая их по ветру через каждые пятьдесят ярдов.

Близился вечер, высокое небо только что очистилось от облаков, грубую поверхность торфяников смягчали ярко-красные и желтые блики заходящего солнца. Ястреб пролетел над самыми холмами, поднялся и завис в воздухе, зорко осматривая землю, Рейкса с последней капсулой. Рейкс следил, как птица не спеша машет крыльями, как опускает клюв, дождался, когда ее унесло ветром в сторону. Потом бросил последнюю капсулу, отступил, услышал мягкий хлопок, который приглушил ветер, гулявший в кустах вереска.

В то самое утро, когда Рейкс шагал к машине по торфяному склону, Мери Уорбутон сидела у себя в спальне. Она только что вернулась из магазинов и теперь держала в руках письмо, пришедшее с вечерней почтой. Письмо подтвердило опасения, которые возникли у нее несколько месяцев назад. Мери вышла из комнаты и спустилась к телефону.

И в этот же час в одной из парижских квартир пожилой светловолосый мужчина прочитал в «Таймс» некролог о Сарлинге. Длинное неприятное лицо делало его похожим на Веллингтона. Мужчина отложил некролог и через распахнутые шторы взглянул на Сену. Желтоватые блики умирающего дня еще играли на воде. Караван барж плыл вниз по реке. Мужчина щелкнул черным язычком интеркома.

— Да, месье, — ответил женский голос.

— У вас под рукой досье на Эпплгейта?

— Досье в Лондоне, месье. У нас только копия.

— Принесите ее. И еще: соедините меня с Бенсоном.

Он выключил интерком и вернулся к бумагам на столе.

Рейкс и Мери пообедали вместе. Миссис Гамильтон ушла, Мери осталась ночевать у него. Березовые поленья стрельнули в камине в наконец вспыхнули сильным желто-голубым пламенем, серебристая береста пускала струйки розового дыма.

Рейкс бросил на стол номер еженедельника «Филд», развалился в кресле и расслабился. Почти забыл о Мери, он вспоминал ручей в Гемпшире, вновь ощущал, как форель тянет вглубь наживку.

— Пенни за твои мысли, — сказала Мери.

Рейкс с улыбкой повернулся к ней.

— Они тебе не понравятся.

— А ты попробуй расскажи.

— Я размышлял о рыбалке.

— Ох, Энди, — засмеялась она.

Он тоже рассмеялся и подумал, почему ее «Энди» звучит совсем не так, как из уст Беллы. Мери тоже удобно устроилась в кресле, положила ноги на расшитый пуфик. На ней были красные брючки и джемпер из шерсти ангорской кошки, выкрашенный в желто-зеленый: цвет. «Почти как грудка у лазоревки», — подумал Рейкс. Она провела руками по распущенным волосам, качнула головой. Он так хорошо знал это движение и здесь, в кресле, и в спальне, в постели; этот знакомый изгиб тела, округлость обнаженных рук. Рейкс взял ящик с сигаретами, встряхнул, предлагая ей, и, когда она в ответ покачала головой, достал сигарету себе.

Мери смотрела, как он прикуривает, твердой рукой держит зажигалку — язычок пламени не колыхнется в неподвижном воздухе комнаты. «Не сказать, — подумала она, — значит, обмануть его».

Мери любила прямоту, была не из тех, кто пытается повернуть разговор так, чтобы поудобнее подойти к неприятному, поэтому решила — еще до того, как позвонила ему и сказала, что приедет к вечеру с ночевкой, — самый подходящий момент настанет после обеда, после бренди. Когда до постели недалеко, тогда и надо во всем признаться, ведь его любовь отличается от ее любви. Его любовь состоит и из таких малозначительных для нее вещей, как Альвертон, традиции Рейксов, а ей нужен только он, хочется быть с ним всегда.

Поэтому она ринулась вперед, очертя голову, с одной мыслью: «Господи, надеюсь, все будет хорошо, не надо только плакать, не надо слез, слезу вынуждают мужчин давать сиюминутные обещания, о которых они сожалеют уже на другой день».

— Энди, я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Нелегко было смотреть на его благостную, не тронутую подозрениями улыбку.

— Так вот. Последние полгода я не носила спираль и не принимала таблетки…

Он подался вперед:

— Черт возьми, ведь ты рисковала.

— Ты был бы против, если бы что-нибудь случилось? Ведь мы всегда могли бы пожениться и ждать, пока будет готов Альвертон.

— Думаю, могли бы. Хотя я смотрю на это по-другому. И все-таки, в чем дело?

— Я хотела проверить, могу ли иметь детей. — Она шла напрямик. — Знаешь, сколько раз мы были вместе за эти полгода? Конечно, нет. Зато я подсчитала — тридцать семь. И ничего.

— Это еще ничего не доказывает. Бостоки жили вместе пять лет, усыновили ребенка, а потом она забеременела.

— Меня не интересуют ни Бостоки, ни странности жизни других Я думаю о нас с тобой. О тебе, наверно, даже больше, потому что знаю, как много для тебя значит иметь семью, детей. А факты говорят о том, что они вряд ли у меня будут. Вот так.

Она закусила губу. «Не надо раскисать. Говори только правду». Мери полезла в карман брюк, заметила, что глаза Рейкса следят за ней неотрывно, и вытащила конверт. — Прочти.

Он вынул письмо, посмотрел на обратную чистую сторону, будто промедление могло что-то изменить.

— Это от гинеколога из Плимута.

На листке было отпечатано:

«Сообщаю результаты Вашего посещения моей клиники. Вспомните, что шесть лет назад у Вас был довольно опасный аппендицит. Как я объяснил тогда Вашим родителям, пришлось осушить большой гнойник в брюшной полости. Во время операции был удален аппендикс, а также правый яичник и большая часть правой фаллопиевой трубы. Эти чрезвычайные меры мы применили, чтобы спасти Вашу жизнь. Я сожалею, но Ваши шансы на беременность при обычном зачатии весьма невелики…»

Рейкс положил письмо на колени и взглянул на Мери. Увидел, что она готова расплакаться, но борется со слезами. Его волной захлестнула жалость к ней и отчасти к самому себе, восхищение ее честностью, и он подумал, словно посмотрев на себя со стороны: «Если бы я знал, что такое любовь, и если бы на самом деле любил ее, то наплевал бы на это».

— Родители тебе ничего не сказали? — спросил он.

— Только намекали. Я тогда как раз заканчивала школу. Операция как-то не запомнилась, а родители, видимо, не хотели, чтобы я обо всем узнала.

— Диагноз еще нужно проверить.

— Хочешь убедиться?

— К чему ты клонишь?

— Энди, ведь мы с тобой знаем наши чувства друг к другу. Давай начистоту: главное для тебя — Альвертон и семья Рейксов. Тебе нужна женщина, способная заполнить дом твоими детьми. А я, наверно, не смогу это сделать.

— Ну что ж, придется рискнуть… — Рейкс встал, подошел к Мери, взял ее за руку.

— Я понимаю, как много значат для тебя дети, и считаю, что не могу просить тебя решиться на такой шаг.

— За кого ты меня принимаешь? За конюха, который ходит по стойлам и выбирает кобылу для скрещивания? Думаешь, я и знакомился с тобой с таким расчетом?

— Нет, не думаю. Ты тогда не загадывал так далеко вперед. Но сейчас все это перед тобой как на ладони: Альвертон, дети, двое мальчишек уезжают в Бланделл, как и все мужчины Рейксов. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не знаю, о чем ты размышлял тогда, сидя у реки?… Ты видел себя с сыном, рассказывал ему о премудростях рыбной ловли и преимуществах жизни в деревне, о которых тебе поведал еще отец.

— Ну что ж, если у нас не будет сына, так тому и быть. Я оросил твоей руки, и ты сказала «да». Так что же мне, по-твоему, теперь делать? — Он бросил письмо ей на колени. — Сказать: «Извините, но придется купить другую кобылу?» Да побойся Бога!

— Нет, я не жду от тебя таких слов. Сейчас во всяком случае. Но именно эти мысли придут к тебе позже. Ты не сможешь от них избавиться. Поэтому знай: я не держу тебя, Энди. Ты свободен.

— Не будь дурочкой, черт возьми! — Он встал, притянул ее к себе и обнял. — Думаешь, для меня что-нибудь значат слова какого-то лекаришки? Врачи, адвокаты — они ни черта не смыслят в своем деле.

Рейкс целовал ее глаза, прижимал к себе. Он понимал, чего ей стоит этот разговор, понимал ее страх, понимал, что обязан развеять его, и в то же время сознавал, что больше всего на свете хочет именно детей, собственных детей, продолжение рода Рейксов.

Все еще лежа в его объятиях, она отвела лицо и посмотрела ему в глаза:

— Ты молодец, Энди. Но я говорю серьезно. Ты же знаешь, мне не до шуток, более того, я не жду от тебя немедленных обещаний.

— Ни слова больше. Я не желаю слушать. Ты должна выбросить это из головы так же, как и я.

Гораздо позже, лежа в постели, после любви, он понял: о том, чтобы выбросить это из головы, не может быть и речи. За словами еще можно уследить, но не за мыслями… И во мраке, рядом с теплой Мери, трудно было заглушить горечь досады. Долгие годы, подвергаясь неисчислимым опасностям, он работал, чтобы вернуть себе Альвертон и ввести туда жену. Но теперь, в темном беспорядке ночных мыслей, ему казалось, есть какая-то сила, направленная против него, она препятствует его возвращению. Однажды он уже вернулся, но тотчас попал в лапы к Сарлингу. Теперь он освободился от него, возвратился вновь — и вот пожалуйста. С Сарлингом он сумел справиться, но Мери — другое дело. Против ее прямолинейной честности, когда она в отчаянии предложила ему свободу, у него — сейчас по крайней мере — нет достойного оружия. Ему было бы в тысячу раз легче, не будь она столь искренней, не сходи она к врачу в Плимуте, оставь она свои сомнения при себе, тогда перед ним не стоял бы этот вопрос. Они прожили бы годы, прежде чем все открылось. А потом? Что бы он сделал тогда? Одному Богу известно. Рейкс знал лишь, что, если нельзя войти в Альвертон хозяином, возвращаться туда не стоит вообще. Кстати, почему он так сильно хочет обзавестись поместьем и детьми? Может быть, он чего-то боится? Знает, что сумеет спрятаться от страхов и забыть их только в Альвертоне? Неужели он и впрямь Фрэмптон, а не Рейкс, и связался с Бернерсом не для того, чтобы отплатить за отца, снова обосноваться в Альвертоне и восстановить имя Рейксов, а лишь потому, что такова его суть? И все то время, когда он кричал, что работает на тихую деревенскую жизнь… неужели за этим скрывались те чудовищные притязания, которые заставляют людей презирать законы, обращать и себя, и свой ум против общества, потому что в обществе нет такого занятия, в которое они могли бы уйти с головой?

Глава десятая

Белла выстирала белье, пояс и чулки и повесила их в ванной на нейлоновой нити. Потом вымылась. Из спальни доносились звуки радио. Оставаясь одна, она включала его на ночь, чтобы меньше скучать. У порога спальни Белла сняла ночную рубашку, бросила в изножье кровати. Хотела включить свет, как вдруг бесшумно распахнулась входная дверь.

Белла невольно вздрогнула и вскрикнула от страха, сердце у нее лихорадочно заколотилось.

На пороге стояла женщина. Она тихо сказала:

— Простите, я не хотела вас пугать.

Белла не ответила. Она просто онемела от страха.

— Не волнуйтесь, — продолжила женщина. — Никто не собирается делать вам ничего дурного. Накиньте халат и выйдите в гостиную.

— Кто вы? Как вы вошли? Зачем?!

— Так много вопросов… Но все же я отвечу на них, — улыбнулась женщина. — Оденьтесь и выходите.

Не сводя с нее глаз, Белла потянулась к халату. «Надо было закричать, — подумала она. — Почему я не закричала, вдруг бы кто-нибудь услышал». Женщина следила за ней с любезной улыбкой. Она была маленькая, очень изящная, в черно-белом клетчатом костюме, в очках с голубой оправой. Лет тридцати.

— Я бы позвонила, — добавила она, — но патрон сказал, вы можете не открыть. Поэтому мы вошли сами. Извините, что испугала вас. На вашем месте я, наверно, закричала бы. Кстати, меня зовут Этель Саундерс. А там — Бенсон. Джон Бенсон.

Она подошла к Белле и по-дружески завязала пояс ее халата, положила руку ей на плечо и вывела в гостиную.

У картины с лошадьми уже стоял мужчина. Он отвернулся от холста и улыбнулся Белле, чуть заметно кивнул в сторону полотна.

— Я как-то был там и видел подобных лошадей. Картина вообще-то неважная. Надеюсь, мисс Виккерс, вы не очень сердитесь, что мы явились без приглашения?

— Конечно, сержусь, — ответила Белла, немного приходя в себя. — Так не делают. Чего же вы, в конце концов, хотите?

— Поговорить, — ответила Этель Саундерс. — Мы постараемся честно ответить на ваши вопросы, а потом кое-что расскажете вы сами. Давайте присядем, в ногах правды нет.

Мужчина легонько подтолкнул Беллу к стулу, заставил сесть.

— Я — Бенсон, а это — мисс Саундерс, мой секретарь, — сказал он. — Больше вам знать пока не нужно. Дверь мы открыли вот чем. — Он достал связку ключей. Сверкнула белоснежная манжета, золотая запонка, улыбка осветила загорелое лицо. Он был уверен в себе, высок, опрятен, нетороплив… «Кажется, иностранец, — подумала Белла. — И волосы у него, по-моему, напомажены. Боже мой, зачем эти двое здесь?»

Она оправилась от первого испуга и думала теперь только об одном: «Господи, что все это значит?»

Мужчина, видимо, понял ее, потому что сказал мисс Саундерс:

— Дайте ей бренди. Оно укрепляет нервы.

— Нет, спасибо, — отказалась Белла. Сейчас от спиртного ей стало бы плохо.

— Ну, как хотите.

— Думаю, вы не собираетесь обокрасть квартиру? — Ничего умнее Белла выдумать не смогла. — Здесь ведь ценностей нет.

Они засмеялись.

— Мы пришли только за ответами на некоторые вопросы, — сказал Бенсон. — Обычные, житейские. Вы мисс Виккерс?

— Да, но…

— Нет, нет, сейчас моя очередь. Мисс Белла Виккерс. Но табличка на дверях гласит: «Миссис и мистер Виккерс».

— Ну и что? — Присутствие духа возвращалось к ней. В конце концов, они не собирались грабить.

— Мы все прекрасно поняли. Миссис и мистер Виккерс, но не в глазах закона. Кому какое дело? Так где же мистер Виккерс?

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю. Путешествовать. Он только и делает, что ездит. По делам фирмы, конечно.

— Понятно, — кивнул Бенсон. И повернулся к женщине. — Этель, осмотрите все кругом. Хорошенько осмотрите. Начните со спальни мистера Виккерса.

— Это уж слишком! — не выдержала Белла.

— Не волнуйтесь, — откликнулась мисс Саундерс. — Я ничего не возьму и сделаю все аккуратно.

Она пошла в спальню Рейкса.

— Сколько лет мистеру Виккерсу? — спросил Бенсон.

Белле и в голову не пришло, что они интересуются Рейксом, поэтому она не знала, как вести себя.

— Около пятидесяти.

— Какой он из себя? Как выглядит?

— Ну, не знаю… Можно, пожалуй, сказать, что он невысокий, полный, начал лысеть. Послушайте, почему вы не ответите мне, что все это значит?

— А отчего вы, еще не зная, что нам нужно, чувствуете потребность лгать? Я, знаете ли, встречал мистера Виккерса. Он вовсе не толстый и не лысый. Но не будем об этом. Вы служили секретарем у мистера Сарлинга?

— Ну и что?

— Он знал, что вы живете с мистером Виккерсом?

— Я только работала у мистера Сарлинга. Моей личной жизнью он не интересовался.

— Звучит убедительно. Вас огорчила его смерть?

Белла поджала губы. «Держись», — сказала она себе.

— Естественно. Но я требую, чтобы вы немедленно ушли, иначе придется позвонить привратнику… Или даже вызвать полицию.

Бенсон слегка пожал широкими плечами.

— Хорошо. Мы остаемся, поэтому делайте, что хотите. Лично я предпочел бы звонок в полицию. — Он кивнул на телефон.

Белла не сдвинулась с места. Зачем она это сказала? Какие глупости! Не нужны ей здесь ни швейцар, ни полиция.

— Я предоставил вам возможность, но вы ею не воспользовались, — усмехнулся Бенсон. — Интересно, почему? У меня есть кое-какие соображения на сей счет, но не будем в них углубляться. Скажите, у кого ключи от сейфа за картиной?

— У мистера Виккерса, и он увез их с собой.

— Предусмотрительный человек. А теперь скажите и, пожалуйста, без колебаний, как зовут мистера Виккерса.

— Боб. Полное имя Роберт.

— Спасибо. Значит, Боб, или Роберт. А сейчас, раз вы не хотите видеть здесь швейцара или полицию, попробуйте ответить еще на несколько вопросов, так сказать без запинки. Хорошо?

Белла встала.

— Думаю, бренди мне все-таки не помешает.

Она вынула бутылку из бара.

— Не трудитесь предлагать мне, — послышался за спиной голос Бенсона. — Я не пью и не курю. Почти как мистер Сарлинг. Вы спали с ним?

— Случалось.

— Он оставил вам деньги?

— Двадцать тысяч фунтов.

— Рад за вас. Он бывал здесь?

— Нет.

Белла вернулась к столу с рюмкой бренди в руке. Усевшись, услышала, что мисс Саундерс роется уже в ее спальне.

— Но он знал, что вы здесь живете?

— Да.

— А о мистере Виккерсе?

— Может быть, и знал. Мне он ничего не говорил.

— И никогда не встречался с ним?

— Насколько я знаю, нет.

— Вы преданная девушка, не так ли?

— Нет. Мне просто хочется поскорее ответить на вопросы и избавиться от вас.

— Быстро же вы пришли в себя. Ваше имя Виккерс. Но вряд ли также зовут и его. А как на самом деле?

Белла взглянула на Бенсона поверх рюмки:

— Вы сказали, что встречались с ним. Как он назвался?

Бенсон рассмеялся:

— Он представился как Тони Эпплгейт, но я, естественно, знал, что это имя не настоящее. А каково настоящее?

— Зачем оно вам? Почему вы интересуетесь?

— Это слишком длинная история. Мы не собираемся вредить вам, а ему — тем более. Нам бы снова встретиться и обсудить одно дело.

— Я ничего не скажу, — упорствовала Белла. — И не насилуйте меня, иначе я подниму крик на весь дом.

— Хорошо. Мы не станем толкать вас на предательство. Однако кое-что вы для нас, возможно, и сделаете.

— Что именно?

— Когда вернется мистер Виккерс — или, если вы знаете, как связаться с ним, — передайте, что приходил мистер Бенсон и хотел бы увидеться. Мистер Бенсон хочет встретиться с Тони Эпплгейтом. Запомнили? Он знает, где меня найти.

— Вам придется подождать. Он на полгода уехал за границу.

— Нет, так не пойдет. — Бенсон улыбнулся и покачал головой.

В гостиную вернулась мисс Саундерс. Белла заметила у нее в руках склеенный рекламный проспект.

Не обращая на нее внимания, мисс Саундерс протянула его Бенсону:

— Кроме этого, в квартире ничего любопытного нет. Внутри лежит листок с заметками.

Бенсон раскрыл альбом, перелистал его, дошел до записок Сарлинга и углубился в чтение.

Белла не спускала с него глаз. Она поняла — дело плохо. Совсем плохо. Она была в этом уверена. Хотя эти двое уже перестали ее пугать, Белла сообразила: у них есть что-то против нее, и при случае они этим воспользуются. И в душу вновь закрался страх, хотя она приказывала себе держаться, не говорить и не делать того, что не понравилось бы Энди. Но как узнать, угадать, что можно говорить и чего нельзя? Белла заметила, как Бенсон погладил подбородок. Рука у него большая, загорелая, с подпиленными ногтями и простым золотым кольцом. Он вдруг перевел взгляд на Беллу и улыбнулся.

— Вы читали это? — Его рука листала альбом и заметки.

— Вообще-то нет.

— А кто разорвал его пополам?

— Не знаю.

— Кто склеил?

— Я.

— Зачем?

— Просто так.

— Просто так?

— Да.

— Он вам и впрямь не нужен?

— Нет.

— Тогда я возьму его с собой.

— Делайте что хотите. Для меня эти бумаги ничего не значат.

— Если забыть, что вы держали их у изголовья… — улыбнулась мисс Саундерс.

— Извините за беспокойство, — добавил Бенсон. — Простите нас, пожалуйста. И не забудьте передать мистеру Виккерсу мои слова. Ему будет любопытно услышать их.

Они ушли, а Белла осталась сидеть, понимая, что дело из рук вон плохо, она все наверняка испортила. Пропади пропадом этот альбом. Почему она его не выбросила?

Белла решительно встала и пошла к телефону. Набрала девонский номер Рейкса. Сигнал в трубке надоедливо свербил. Она долго слушала его, но ответа не дождалась.

В то утро Рейкс отвез на торфяники еще несколько капсул и взорвал их. Он уехал до утренней почты, а вернулся перед самым завтраком. На столе среди газет ждало письмо от Мери.

«Дорогой Энди!

Тебя не должна расстроить краткость моего письма. За эти несколько дней я все обдумала. Я уверена, привязанность и уважение ко мне заставят твое сердце отвергнуть то, чего ты действительно хочешь и к чему все равно придешь. И я решила помочь тебе. Когда ты станешь читать эти строки, я уже буду в пути на Кипр. У меня там есть подруги. Я открылась родителям, и они во всем со мной согласились. Ими руководили только доброта и знание нас обоих. Я освобождаю тебя от нашей неофициальной помолвки. Несмотря на чувства, которые ты испытываешь, читая письмо, я настаиваю на своем решении.

С любовью, Мери».

Он перечитал письмо несколько раз. Потом поднялся, налил виски и долго стоял у окна, чувствуя, как медленно скатывается с души тяжелый камень. От истинных желаний убежать невозможно.

Мери была права во всем. Сначала он бы еще боролся, чтобы остаться с ней, но в конце концов сдался бы. И Мери с прямым великодушием любящей и понимающей женщины сделала все за него сама. Рейкс хотел и стал бы жить по-своему. И раз уж ради этого он убил Сарлинга, придумал, как убрать Беллу, то рано или поздно освободился бы и от Мери. Рейкс смотрел в глаза правде и честно ее признавал. Но если с Сарлингом и Беллой он мог порвать, не колеблясь, то разрыв с Мери легко бы ему не дался. Рейкс понимал, что жалеет себя, а это было новым для него чувством. Мери так подходила и ему, и Альвертону, и всей той жизни, которую он придумал… А теперь придется искать другую женщину.

Он сел в машину и поехал в Эксетер. Сходил там в кино. Вернулся часам к семи, поел, немного выпил и, не в силах оставаться на месте, долго гулял. На обратном пути зашел в Альвертон, открыл дом собственным ключом и побродил по комнатам. Хозяйкой здесь будет уже не Мери. Он сел на подоконник своей старой спальни. Ее теперь ремонтировали: оклеивали обоями, очень похожими на те, что были тут тридцать лет назад. Рядом на стуле лежал измятый номер «Дейли Мейл» — один из рабочих, видимо, принес в нем бутерброды. Заголовок на первой странице заинтересовал Рейкса. Это была статья о неисправностях на новом морском лайнере «Королева Елизавета 2». Рейкс со злостью скомкал газету. Ему вдруг показалось, что в дом вошел Сарлинг.

Рейкс вернулся к себе поздно. Под ногами хрустела подбитая морозцем вода, иней серым пухом висел на голых ивах и буках. В зарослях сосен у реки тявкнула лисица.

Он вошел в прихожую и услышал, что звонит телефон, но не успел снять трубку.

Стоя у телефона, он вдруг понял, что в эти дни меньше всего хотел бы быть здесь, в Девоне, рядом с Альвертоном, со всем тем, что так мучительно напоминает о Мери. Рейкс поднялся в спальню, собрал чемодан и сквозь ночную мглу поехал в Тонтон, а оттуда — в столицу.

Он успел на поезд, идущий в 2.30 ночи. Сел, не заботясь о том, что притащится на Паддингтонский вокзал только в семь. Приехав в Лондон, решил пойти в клуб, но на полпути передумал, поехал на Маунт-стрит, ясно сознавая, почему. Нет смысла ходить из угла в угол, жалеть себя и Мери. Рано или поздно Рейкс найдет себе жену, но задачу с Беллой все равно придется решать, а лучшим противоядием теперешнему состоянию была работа. Надо, чтобы Белла съехала с Маунт-стрит, а от мистера и миссис Виккерс не осталось и следа. Первым делом он заставит ее снять новую квартиру, пообещает поселиться вместе с ней, хотя никогда этого не сделает. А оттуда Белла скоро отправится вслед за Сарлингом.

Рейкс отпер дверь, поставил чемодан и прошел через завешанную бельем ванную в спальню Беллы. Она проснулась, еще когда он возился с замком, и теперь глядела на него, как на героя исчезнувшего сна. Рейкс сел на кровать, Белла обняла его, уткнулась головой ему в плечо и зарыдала. Он сразу понял: что-то стряслось. Немного погодя она успокоилась и рассказала о визите Бенсона.

Белла сидела напротив Рейкса, завернувшись в халат — совсем как тогда, когда приходил Бенсон. В руке она сжимала чашку кофе, который приготовила сама. Рейкс уже не думал о Мери, загнал мысли о ней в самые темные подвалы памяти. Осталось одно: Бенсон. С ним, видимо, тоже придется кончать. «Возможно, — подумал Рейкс, — есть здесь некая ирония судьбы». Он собирается осуществить мечту, а жизнь всячески препятствует этому. Возможно, они с Бернерсом, сами того не ведая, все эти годы пользовались своей счастливой звездой и стали слишком самоуверенными… Боже, точно так же думала и его мать. Невезение было для нее таким же реальным, как дождь. Она искренне верила, что нельзя вносить в дом цветущий боярышник, ставить башмаки на стол, разговаривать через порог. А чтобы везло, нужно прикасаться к дереву, сыпать соль через левое плечо, оставлять в погребе блюдечко с молоком для гномов. Понятно, Рейксу и Бернерсу не обойтись без малой толики удачи — такова их жизнь. Но это…

— Не расстраивайся, — сказал он. — Дело объясняется просто.

— О, Энди!.. Я старалась ничего не выболтать. Ну, знаешь, ничего такого…

— Знаю, знаю. Наверно, он просто хочет связаться со мной. И все. Я разговаривал с ним насчет золота. Узнавал время, место доставки, цену и прочее. Мне нужно было позвонить ему через несколько недель. А я так и не позвонил — я же не собираюсь красть золото. Вот он и хочет узнать, почему я замолчал. Почему не связался с ним. Досадует, что не удастся сорвать солидный куш. Он просто бизнесмен и не желает лишаться выгодной сделки.

— Ты правда так думаешь?

— А как же иначе?

— Но они знают о Сарлинге.

— Сарлинг связал меня с ними, и все, он явно не говорил, откуда возьмется золото. Черт возьми, он и мне-то сказал об этом в последнюю минуту. Заикнись Сарлинг кому-нибудь о том, что толкает меня с Бернерсом на ограбление, он непременно упомянул бы об этом в машине. Это спасло бы его. Я не тронул бы Сарлинга, знай об источнике золота кто-то, кроме нас. Нет, скорее всего, Бенсон прочитал некролог и, понимая, что я связан со стариком, стал ждать моего появления, а не дождавшись, решил во всем разобраться сам. Я скажу ему, что дело начисто сорвалось, и концы в воду.

— О, Энди, я так на это надеюсь.

Рейкс встал, выглянул в окно. Белла совсем не смотрелась в халате, с распущенными волосами, с зареванным, побитым пятнами лицом, потирающая ногу о ногу. Стоило ей сказать: «О, Энди…», как Рейкса наполняло раздражение. Ночью, в постели, она была для него просто женщиной, безликой женщиной… а в темноте все они одинаковы, как сказал Бенджамин Франклин. Но днем ему иногда до боли хотелось, чтобы она исчезла, чтоб ее не стало. Однако пока он должен быть таким, каким она хочет его видеть.

Рейкс отвернулся от окна, улыбнулся, подошел к ней, запустив руку под волны каштановых волос, ласково взял за шею.

— Не надо ни о чем беспокоиться. — Он заглянул ей в глаза. — Но скажи, почему ты не выбросила рекламу?

— О, Энди, ты не очень сердишься?

Рейкс почувствовал, как заходили желваки, но сдержался, успокаивающе протянул руку к ее колену.

— Нет, я просто хочу знать, почему. Ты ее читала?

— Пролистала.

— Ты поняла, чего Сарлинг от меня хотел? Ограбить «Королеву Елизавету 2»?

— Да.

— Так зачем ты ее оставила, да еще склеила?

Поколебавшись секунду, Белла ответила:

— Ну, я думаю… а ты и впрямь хочешь знать?

— Конечно, хочу. Иначе зачем спрашивать, черт побери!

— Ну, я думала, ты просто разозлился. Разорвал проспект только потому, что он напоминал тебе о Сарлинге. Но теперь его нет, и я посчитала, что ты снова начнешь думать о золоте… О, я знаю, это глупо, но я хотела, чтобы ты занялся им, ведь тогда я, наверно, тебе бы понадобилась, и мы еще побыли бы вместе… Я не хотела тебя терять, хотела быть рядом с тобой как можно дольше… Вот и все, мне больше нечего сказать.

— Белла… — Рейкс знал — ей не нужно ничего, только его слова, прикосновения. Он поцеловал ее и сказал: — Ты лучше переоденься.

Белла ушла в спальню. Рейкс снял трубку и набрал номер. После нескольких гудков мужской голос произнес:

— Да.

— Вернулся Тони и хочет встретиться, — объявил Рейкс.

— Какой Тони?

— Эпплгейт.

— Я позвоню вам до полудня.

Рейкс снова сел в кресло, вынул газету, купленную на вокзале. Пролистал несколько страниц, и вдруг его внимание привлек заголовок:

«„КЕ-2“ будет готова к отплытию в марте. От нашего шотландского корреспондента. Глазго, 5 февраля…»

Без всяких чувств, двигаясь в мыслях навстречу грядущему разговору с Бенсоном, обдумывая его, Рейкс прочитал:

«Неисправности турбин, из-за которых был отменен новогодний рейс „Королевы Елизаветы 2“, обнаружили инженеры в Клайдбэнке. Они надеются подготовить корабль к плаванию в следующем месяце.

Мистер Грэм Стрэкен, генеральный директор фирмы „Джон Браун Инжиниринг Лтд“, заявил сегодня на пресс-конференции в Глазго, что к седьмому марта ожидается возвращение исправленных роторов турбин на корабль в Саутгемптон. Их установят и подготовят к новым испытаниям в море через две недели.

Он сказал, что ошибку в конструкции допустила фирма „Паметада“, организация, призванная нейтрализовать разработку и проектирование турбин. Эта фирма распалась два года назад.

„Паметада“ проектировала типовые турбины мощностью 35 тыс. л.с., а „КЕ-2“ понадобились турбины мощностью 55 тыс. л.с.

…Мистер Стрэкен надеется, что кораблю дадут 9-10 дней на испытания в море, после чего инженеры разберут турбины и осмотрят лопасти.

Представитель „Аппер Клайд Шипбилдерс“ сказал сегодня вечером, что дату нового рейса они не огласят, пока не подготовят судно полностью».[1]

Телефон зазвонил через два часа.

Мужской голос сказал:

— Бенсон, номер 97 отеля «Риц». Завтра, в десять утра.

В номере ничего не изменилось. Лишь вместо хризантем в вазе стояли фрезии. Их красные, лиловые, белые и золотистые бутоны напомнили Рейксу шапочки цветных фей из детской книжки с картинками. Бенсон сидел один — высокий, темноволосый, собранный. В его движениях, жестах чувствовалась грация, присущая людям, знающим себе цену. Он вел себя так, словно знал Рейкса давным-давно. Он сказал:

— Ваша мисс Виккерс — преданная женщина, хотя, как мне показалось, она вряд ли вам ровня.

Решив подыгрывать ему, обходить острые углы, пока дело не потребует прямоты, Рейкс ответил:

— Ну нельзя же иметь в женщине все сразу. Почему вы не позвонили мне? Ворвавшись в квартиру, вы напугали Беллу.

— Да, сначала я был против этого. Но потом решил, что неожиданность окупится.

— Ну и как?

— Я был, пожалуй, прав с точки зрения психологии. Ее психологии, а не вашей. Хотя мы застали мисс Виккерс врасплох, она оказалась на высоте. А уж если подготовить ее заранее — она наверняка не подведет.

— Ее не нужно готовить. Да и встретились мы отнюдь не для того, чтобы рассуждать о ней. Больше всего вас, как я понял, заботит золото.

— Естественно. Вы приходите ко мне с заманчивым предложением, а потом исчезаете без следа. Плох тот бизнесмен, который после этого оставил бы вас в покое. Может, вы собрались перекинуться к конкуренту, пытаясь заключить более выгодный контракт? Или у вас возникли такие затруднения, которые, как вам подсказывает чутье, в одиночку не преодолеть, а вы и не подозреваете, что мы всегда рады помочь. Было ли что-нибудь подобное?

— Нет. Просто я решил бросить это дело, и все.

— Жаль. Могу я спросить, почему?

— Слишком велик риск. Человек должен знать свои способности и не выходить за их пределы.

— Вы имеет в виду это? — Бенсон бросил на стол проспект.

— Да.

— Слишком велик риск, говорите… Однако вы зашли так далеко, что связались с нами. К тому времени вы уже все взвесили. Что же так внезапно изменило ваши планы? Не выдерживает сердце?

— Со мной такого не бывает, — улыбнулся Рейкс. — Я просто понял: это дело не по мне.

— Напротив, я считаю, оно как раз для вас, — вдруг раздался голос за спиной у Рейкса.

Рейкс обернулся, а Бенсон встал со словами:

— Это, скажем так, председатель нашей компании, мистер Мандель.

С порога на Рейкса неотрывно смотрел высокий, светловолосый человек с большим горбатым носом, немного сутулящийся. Его поза вдруг напомнила Рейксу готового взмыть ввысь сокола — прикрытые от дневного света глаза не пропускают ни одной мелочи вокруг.

Слегка рассерженный несколько вычурным появлением этого человека и его замечанием, Рейкс возразил:

— Я не согласен. Идти на риск или нет — это уж решать мне.

Мандель прошел к столу, взглянул на Бенсона и сказал:

— Оставьте нас…

Бенсон ушел в спальню. Мандель развалился в кресле напротив Рейкса. Чтобы лучше видеть собеседника, отодвинул вазу с цветами.

— В обычных условиях я не стал бы с вами спорить. Но это необычные условия, как я вскоре объясню. Однако давайте перейдем к делу, а потом станем обсуждать все «за» и «против». — Мандель говорил без всяких эмоций: слова ему были необходимы лишь как средство выражения мыслей. — Вы это сделаете.

— Нет.

— Вы сделаете это по двум причинам. Во-первых, потому что у вас хватит ума. И еще потому, что вас заставлю я.

Рейкса так и подмывало встать и уйти. Будь на месте Манделя другой, Рейкс, может, так и сделал бы. Но он почувствовал: чтобы добиться своего, этот человек давно уже перестал блефовать. Он подразумевал именно то, о чем говорил, и мог подкрепить свои слова фактами. На мгновение Рейкса захлестнула усталость, память услужливо подсказала: Сарлинг, Белла, Мери и Альвертон — все против него. Сдерживая желание уйти, он закурил, откинулся на спинку кресла и сказал себе: «Ладно, ты пока еще не свободен. Но знаешь, чего хочешь, знаешь, что у тебя будет, — так потрудись ради этого еще чуточку, не дай никому сломить твое терпение. Думай, думай и еще раз думай. Пусть этот девиз висит у тебя на стене».

И он с легким сердцем сказал:

— Хорошо, мистер Мандель, вы сделали весьма внушительное заявление. Теперь подтвердите его.

Мандель потер переносицу указательным пальцем.

— Вас с нами связал Сарлинг…

— Неужели?

— Да. Он часто пользовался нашей конторой для своих незаконных дел. Не один год он называл кодовым именем «Эпплгейт» и себя, и своих сотрудников. Итак, вы работали на мистера Сарлинга.

— Допустим.

— Вы читали эти записки? — Мандель указал на проспект, откуда торчали бумажки Сарлинга.

— Нет.

— Они написаны Сарлингом. Я знаю его почерк, потому что переписывался с ним. Сарлинг хотел, чтобы вы ограбили «Королеву Елизавету 2».

— Верно.

— Если он заставлял именно вас, значит, считал вас способным на такое. В некоторых кругах его методы известны. В своих сверхсложных делах он пользовался людьми, в которых верил и которых цепко держал в руках. Их обычно выуживал ему человек по имени Вюртер. Его теперь нет в живых.

— Как и самого Сарлинга. Хорошо, я допускаю это. Но после его смерти я стал свободным. И сделал свой выбор, мистер Мандель.

— Вы сделали его слишком опрометчиво. Выбора у вас нет.

— Почему же?

— Потому что, умри Сарлинг своей смертью, вы бы забеспокоились. Но что-то не похоже, чтоб вы волновались. По вашим собственным словам, вы стали свободны. Так ли это? Сарлинг действовал последовательно. У него были досье на всех, кем он пользовался, досье со всеми их промахами, секретами людей… всем, что можно обратить против них. После смерти Сарлинга эти документы — по его собственным указаниям — нужно было уничтожить, не обнародовав. Но завещания не всегда выполняются. А вы не из тех, кто рискует понапрасну. Хотите что-нибудь сказать на этот счет?

— Нет, ничего.

— Вы сидите здесь как свободный человек, без дрожи в коленках. Умный, настойчивый, знающий, чего он хочет от жизни. Ну, а если Сарлинг умер не своей смертью? Предположим, его убили, и убийца — вы?… Я этого не утверждаю. Честно говоря, я даже не знаю этого точно. Но, предположим, убили все-таки вы. Давайте начистоту: само убийство — простейшая часть операции. Вы никогда не убили бы Сарлинга, не будучи уверенным, что получите доступ к своему досье и к записям обо всех, кто работал с вами, — мисс Виккерс, например. Удивитесь ли вы, если я скажу, что знаю о двух бункерах, которые открываются только отпечатком большого пальца левой руки?

— Это не только удивительно, но и ново для меня. Я не знал даже о существовании подобных запоров.

Мандель впервые улыбнулся — уродливая гримаса, открывшая ровные, неестественно белые вставные зубы, исказила его лицо.

— Возможно, вы не лжете. Но я в этом не уверен, ведь факты — вещь упрямая. Основная наша работа начинается с выводов. Что выплыло бы на самый верх, если бы Сарлинга убили бы именно вы? То, что не скроешь, что появится в газетах — и действительно появилось: Сарлинг умер у себя дома. Только там вы могли воспользоваться его большим пальцем, чтобы открыть бункер до или после убийства. Но выплыло и еще кое-что. Это восхищает меня и подтверждает, что вы справитесь с «КБ-2». Дело в том, что Сарлинг умер в лондонском доме, но покинул Меон Парк поздно ночью, за несколько часов до смерти. Два бункера — один в пригороде, другой в Лондоне, два набора досье. То есть отпечаток пальца нужен был дважды… Вот мой окончательный вывод: вы, мисс Виккерс и еще один человек — его фамилия Бернерс — и убили Сарлинга.

— Я не знаю никакого Бернерса.

— Вам следовало бы прочесть записки Сарлинга. Имя Бернерса упомянуто в связи с вашим.

Рейкс пожал плечами:

— Ну, и к чему же мы пришли, черт возьми? У вас есть предложения, по ним вы делаете выводы… — он говорил простодушно, не выдавал своих чувств, но сердце подсказывало: хочет он того или нет, а все уже и так выплыло наружу. Однако отчаиваться не надо даже сейчас. Выход всегда найдется. Все возможно, если есть настоящая мечта, настоящая страсть, огнем жгущая сердце…

— Когда выводы достаточно убедительны, я готов на них поставить. Я бизнесмен. Вы можете провернуть дело с «КЕ-2», а мы — сделать на нем большие деньги. Значит, его надо выполнить.

— Тогда заставьте меня, — покачал головой Рейкс. — Пока вы не сказали ничего такого, что могло бы меня заставить.

— Всему свое время, мистер Рейкс Альвертонский.

— Так вы знаете и о поместье?

— Узнать как можно больше о клиенте, перед тем как заключать с ним договор, — наш долг. Прежде чем пойти к мисс Виккерс, мы долго следили за квартирой на Маунт-стрит. Три раза по меньшей мере вы уходили оттуда в клуб. Остальное просто. Один из членов клуба — мой зять.

— Теперь даже в хороших клубах сшиваются дурные люди. Однако я все еще не узнал, как вы собираетесь заставить меня работать на вас.

— А я думал, вы ухе догадались. Стоит шепнуть слово-другое полиции — и вам крышка. Нетрудно сделать, чтобы это слово шло не от меня. Обстоятельства смерти Сарлинга стоит покопать поглубже. Полиция получит ваше имя, имена мисс Виккерс и Бернерса. Вас с Бернерсом не расколоть, но мисс Виккерс не выдержит. Да и запутается. А у вас интересное прошлое, даже если оно не значится в архивах полиции. За эту ниточку они и ухватятся. Вы заявили, что знаете пределы риска. Так пойдете ли вы на собеседование с полицией?

Рейкс встал. Затушил сигарету о пепельницу, взял проспект, сложил пополам и сунул в карман пальто со словами:

— Я все обдумаю.

— Вы достанете золото.

— Да, если сумею.

— Сарлинг верил в вас. Верю и я. Вы справитесь.

— И если справлюсь, какова гарантия, что после меня отпустят с миром?

— Мое слово. Не более. Если человек связался с преступным миром, для него уже нет возврата к настоящему покою, истинной безопасности. Это теряешь, живя вне закона. Вы лишили себя покоя, как только сделали первый шаг в сторону. Но в нашем мире правит доверие, и оно, пожалуй, даже выше веры простых людей друг в друга. Вот все, что я могу предложить вам. Тысячам других этого хватает. Даже мне. Хватит и вам.

Мандель был прав. Волей-неволей Рейксу пришлось сдаться. Не будет ему настоящего покоя, страх никогда не отпустит его. Ну что ж, человек может научиться жить и в страхе, даже бывает счастлив. Ведь привыкают же к увечью или импотенции…

— Вы всерьез считаете, что Сарлинга убил я?

— Теперь почти не сомневаюсь в этом.

— Я могу убить и вас.

— Нет. За мной слишком много людей. Сарлинг работал в одиночку. У него не было никакой защиты от вас — одна только надменная и — довольно романтичная для человека с его опытом — вера в собственные силы.

— Бернерса впутывать обязательно? — Рейкс взял шляпу.

— Конечно. Если оставить его в покое, он станет опасным для нас. Возьмите его с собой — и все будет в порядке. То же относится и к мисс Виккерс.

Мандель встал. Он снова стал похож на сокола, когда тот вытягивает шею и расправляет крылья.

— Сарлинг был вашим другом? — спросил Рейкс.

— Нет. Мы только работали вместе. Перепродавали золото. Я не интересуюсь ничем другим. А теперь собираюсь заняться делом с вами. Вы для меня только исполнитель. И поскольку рискуете больше всех, то получите семьдесят пять процентов и любую помощь с нашей стороны. Работайте по плану, который уже наметили с Бернерсом. До свидания, мистер Рейкс.

Мандель протянул через стол руку. Рейкс брезгливо посмотрел на нее и покачал головой:

— Вы принуждаете меня, Мандель. Заставляете силой. Из-за вас я вынужден ломать свою жизнь. Вы разрушаете сейчас самое главное для меня — и еще ждете, что за это я пожму вам руку? Нет, обещаю: если когда-нибудь я и прикоснусь к вам, то лишь для того, чтобы убить. Даю слово.

Рейкс вышел. Появился Бенсон.

— Ну, как?

Мандель посмотрел на него, рассеянно передвинул на место вазу с цветами.

— Он достанет золото. Делайте все, что он попросит. Все. И ни на секунду не забывайте, что он за человек: мы низвергли его мечту…

Рейкс брел по заметенному снегом Лондону. Он точно знал, что предпримет, даже понимал: его поведение — одна из разновидностей самоистязания. У него нет сиюминутного выхода а, может быть, никакого вообще. Если так, придется научиться жить по-новому, строить жизнь вокруг страха. Но только здесь, а не в Альвертоне. Альвертон свят. Сначала Рейкса сдерживал Сарлинг, потом Мери, а теперь схватил этот Мандель и, видимо, уже не отпустит. Рейкс не находил в себе злобы, лишь тупое отвращение, скотское примирение с рабством и зарождающееся терпение, которое, он знал, разрастется и будет поддерживать его сколько понадобится… пока не представится случай, пока Рейкс не вознаградит себя мщением. Расплывчатая, неясная мысль об этом заменит надежду и будет питать его силы неделями, месяцами, а если нужно — и годами. Когда-нибудь, мистер Мандель, когда-нибудь…

Рейкс остановился у большой витрины здания кьюнардской морской компании и забыл о мечтаниях. За стеклом стоял макет новой «Королевы Елизаветы 2». Снег валил Рейксу на плечи, а он не мог оторвать взгляда от корабля, от длинного темно-серого корпуса с широкой красной ватерлинией, смотрел на него и представлял, как плещется у кормы голубая вода, видел аккуратно подвешенные шлюпки, необычную дымовую трубу, форма которой родилась в результате десятков испытаний на обтекаемость, ветровой щит у ее основания, чтобы копоть и дым уносились прочь. Рейкс заметил мачту, которая была вовсе не мачтой, а трубой кухни, стойку связи, антенну и радары, ровные ступени бака, юта и шканцев… Глядя на макет, он равнодушно вспомнил, что раньше здесь, не замечая прохожих, стоял и Сарлинг, погруженный в свою бредовую мечту.

Рейкс отвернулся от витрины, поймал такси. Он успел на поезд в Брайтон в 12.25. В вагоне развернул проспект. Внутри лежали два форматных листка, исписанных Сарлингом. Они были разорваны пополам, но аккуратно склеены прозрачной лентой.

«НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК ДЛЯ ФРЭМПТОНА И БЕРНЕРСА

Первый регулярный рейс „КБ-2“ распланирован так:

— отплытие из Саутгемптона в 12.00 18 апреля 1969 г.;

— прибытие в Гавр в 19.00;

— отплытие из Гавра в 21.00;

— прибытие в Нью-Йорк 23 апреля.

(Но из-за неисправностей турбин рейс, по-видимому, будет отложен.)

Задача — выкрасть золотые слитки из спецкаюты во время первого рейса через северную Атлантику.

Всю операцию на борту должны провести только два человека, ее продолжительность — от сорока минут до часа. Использовать нужно шантаж, а не насилие, пассажирам причинить минимум неудобств. О происходящем не должен знать никто, кроме нескольких офицеров экипажа.

Операцию следует провести от полуночи до 04.00 утра. В рубке в это время будут капитаны первого и третьего ранга, старшина-рулевой и юнга. Спецкаюта расположена на восьмой палубе. Напротив большой грузовой лифт, доходящий до первой палубы. Ключи от спецкаюты у капитана в сейфе.

Незадолго от отплытия в Сити можно будет точно узнать, сколько золотых слитков повезут на корабле. На старых „Королевах“ даже шестнадцатитонный груз золота и серебра не считался необычным. Сейчас на корабле повезут по меньшей мере две тонны золота.

Сбывать слитки будете через Бенсона. Через него же организуйте внешнюю помощь в операции. Но ни в коем случае на корабле не может быть более двух исполнителей.

Обдумайте эти записки и представьте свой план. Интересно узнать, насколько он будет соответствовать моему или даже превзойдет его».

Рейкс спрятал проспект в карман, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В эту минуту перед ним стоял Сарлинг, живой и невредимый. Какого черта старику взбрела в голову эта затея? Неужели он когда-то связался с морем и обжегся, да так сильно, что ему захотелось жестоко отомстить за свой провал? Или это был не более как праздный вызов той головоломке, что пришла ему в голову просто от скуки? Как можно украсть золото с корабля без всякой суеты, вдвоем — ведь эти двое должны остаться в живых. Это невозможно сделать вдвоем даже физически. Двое не смогут перенести много золота, не потратив на это долгие часы, да еще на виду у трех тысяч человек. Видимо, ответ проще: раз не смогут сами, значит, заставят других — властно, спокойно. Именно это Сарлинг называл шантажом без насилия. Помимо воли, загадка заинтриговала Рейкса. Как подчинить себе, принудить команду корабля или несколько ключевых фигур в ней сделать без возражений то, что нужно? Не говоря уж о том, что вывезти золото с корабля в открытое море — невозможно. Видимо, здесь и нужна та внешняя помощь, о которой писал Сарлинг. На судне подчиняются беспрекословно одному человеку — капитану. Корабль в море — это целый мир, но правит им только капитан. А Рейкс не мог представить себе капитана, который хладнокровно расстался бы с грузом золота. Что же, черт возьми, можно придумать, чтобы он не имел возможности поступить иначе? Этот вопрос мучил Рейкса всю дорогу в Брайтон.

В два часа он позвонил в знакомую дверь. Бернерс, в темно-синей рубашке с серебряными пуговицами, в серебристом галстуке и замшевых башмаках, впустил Рейкса в дом.

Глава одиннадцатая

Бернерс был счастлив. Хотя он старался скрыть это, Рейкс, поговорив с ним час-другой, обо всем догадался. А чувства самого Рейкса загрубели, стали грузом, который осел на плечах. Бернерс и Рейкс сошлись на том, что золото придется брать. Так тому и быть. Похитить — и с плеч долой. Но Рейкс понимал: если он думает об этом лишь как о новом препятствии на пути к желанной свободе, то Бернерс считал похищение золота просто новой задачей. «Итак, — сказал себе Рейкс, — чужая душа — потемки. Бернерс живет в уютном доме, обеспечил себя на всю жизнь. Он должен бы негодовать по поводу ультиматума, который ему вручили. А он принял его, спокойный и покорный внешне, но в душе сгорающий от нетерпения».

Рейкс встал.

— Вот и все. По-моему, сначала нужно подумать об этом несколько дней поодиночке, а потом встретиться и сравнить наши соображения.

Бернерс кивнул и, не вставая, явно пытаясь задержать Рейкса, спросил:

— Отчего вы не признаетесь, что удивлены моим поведением?

— А вам бы этого хотелось?

— Почему нет? Мы снова за работой. И чем лучше поймем друг друга, тем удобнее для дела.

— Вы говорите загадками.

— Вовсе нет. Я ничего не скрываю. Почему не посмотреть правде в глаза? Мы с вами провернули немало очаровательных афер. Рискованных до крайности, но не кощунственных. Неужели вы считаете, что мы занимались ими только ради денег?

— Я — да.

— Это вы внушаете себе. Но если задуматься, придется признать — как признался я, — здесь есть что-то еще. Какое-то чувство влечет нас прочь от толпы. Мы не такие, как все. И с этим приходится считаться. Вас не мучила совесть после убийства Сарлинга, верно?

— Верно.

— А любого нормального человека она бы просто загрызла. Это подтверждает мои слова. Сарлинг — самая сложная задача из тех, что мы решили, и у нас ни разу не возникли сомнения в правомерности его убийства. Еще меньше мы задумывались бы об убийстве мисс Виккерс, хотя теперь об этом не может быть и речи. Мы нашли свой путь, свою линию жизни еще до встречи друг с другом. Сарлинг лишь дал нашим мыслям иное направление, и оно обнаружило в нас новые черты. Взгляните на нас теперь — еще недавно мы убили, защищая себя и свою свободу от страха, а сегодня уже смирились с тем, что все оставшиеся дни придется привыкать к жизни в страхе, в зависимости от других. Знаете, почему мы так круто переменились?

— Потому что у нас нет выбора. Потому что я намерен восстановить положение, которое было до появления Сарлинга.

— Нет, — покачал головой Бернерс. — Жизнь, предполагающая довольство, раз навсегда заведенный порядок, приведет нас в тупик. Таковы уж мы, вечно жаждем приключений. Они приятны нам, даже если навязаны. Мы — отщепенцы.

— Побойтесь Бога, Бернерс…

— Это правда. Мы не вписываемся в нормальное общество. Мы может притворяться и подыгрывать, но не принадлежать к нему. Давайте смиримся с этим и будем счастливы, пока возможно.

Рейкс вдруг засмеялся:

— Нет, Бернерс. Вы просто хотите приспособиться к нашему положению. Хорошо, для вас все это, возможно, и правда. Этого я не оспариваю. Но я знаю себя и свои чувства. Знаю, чего хочу, и что ждет меня после этого проклятого дела с «КЕ-2». И я свое возьму во что бы то ни стало. Вернусь к настоящей жизни. Обзаведусь женой, детьми, стану жить так, как хотел всегда. И будь прокляты те, кто мешает мне.

— Ну что ж… — Бернерс пожал плечами.

— Хотите, я оставлю проспект и заметки? — спросил Рейкс.

— Не надо. Замысел понятен. Черновик мы уже разработали, а остальное — мелочи. Каким бы ни был план Сарлинга, он опирался на те капсулы, что мы украли. Они у вас остались?

— Совсем немного.

Рейкс вернулся в Лондон. Бернерс его озадачил. Ничего себе, отщепенцы! Все это злило — мучительная ненависть, отвращение ко всему на свете поселились в нем.

Белла ждала его на пороге спальни. Рейкс заметил, как она бледна. Белла провела не один час, волнуясь, где он, что с ним… «Полна своим глупым беспокойством…» Оно стояло в ее глазах, когда она подошла к нему с протянутыми руками, с «Энди» на губах… Весь ее вид привел Рейкса в молчаливую ярость.

Рейкс поднял ее, поцелуем остановил готовые сорваться с губ глупые слова, унес в спальню и положил на постель. Он слышал ее смех и улыбался сам, скрывая ярость, и руки его, срывающие с нее одежду, действовали грубо и алчно, жаждали не любовной страсти, а наказания и унижения Беллы. В конце концов он оставил без сил и ее, и себя, зная, что она приняла наказание — за страсть, злобу и ярость — за любовь…

Через две недели, уже в конце февраля, Рейкс приехал в Саутгемптон и поселился в отеле «Полигон». До этого он дважды встречался с Бернерсом, они разработали план основных действий, и теперь настало время приступить к делу вплотную. Оставались десятки еще не проверенных мелочей, последние неувязанные детали. Во что бы то ни стало предстояло проникнуть на корабль, а это нелегко — судно все еще в доке, и простых смертных туда не пускают. Чтобы попасть на «КЕ-2», надо или работать на корабле, или иметь к нему официальное касательство. Дело в том, что у Рейкса не было внутреннего плана судна, кроме рекламных схем, и, хотя на них изображались все палубы от пятой до сигнальной, необходимо было узнать расположение рубки, капитанской и офицерских кают. Побывать на корабле до отплытия надо обязательно. Потом осматриваться будет некогда — по плану золото должно исчезнуть из спецкаюты через шестнадцать часов после отплытия. Точнее, через три-четыре часа после выхода из Гавра, когда судно еще будет в водах Ла-Манша. Поднимаясь в назначенный день на борт корабля, Рейкс должен будет знать обстановку проведения операции как свои пять пальцев. Ведь корабль — настоящий плавучий город, и заблудиться в нем проще простого.

В тот же вечер Рейкс заглянул в бар «Полигона». Сел за столик, заказал рюмку виски и принялся за вечернюю газету. Попасть на «КЕ-2» не так уж сложно. В баре среди голосов нет-нет да и слышался шотландский говор. На судне полно работников «Аппер Клайда», и многие — инженеры, например, или подрядчики — останавливались на пару дней здесь, в отеле. Рейкс прислушался, обвел глазами сидящих неподалеку и решил не спешить. Многолетний опыт научил его не ускорять события.

На другое утро Рейкс выхлопотал себе посетительский пропуск в доки. Он доехал на такси до самых ворот и показал пропуск дежурному полисмену.

«Королева Елизавета 2» стояла на стапелях у океанского причала. Рейкс прошел вдоль громадины, сваренной из металлических листов. Трап охраняли полицейский и смотритель доков. Они укрывались за угольной печкой от холодного северо-восточного ветра, хлеставшего в расселину между причалом и кораблем. Рейкс прошелся по набережной, вернулся к причалу и поднялся по лестнице. Корабль все еще принадлежал компании «Аппер Клайд Шипбилдерс», поэтому на мачте «КЕ-2» развевался флаг компании — лиловый крест на белом фоне. Рейкс стоял, смотрел через окна. Чаще всего он поглядывал на бак. Передняя и центральная его части несколько возвышались. Здесь находились два больших ворота, от них шли цепи к якорям. Два якоря лежали на палубе, третий — впереди, на носу. Перед ним стояла узкая мачта высотой метров в шесть. Вид ее огорчил Рейкса: они с Бернерсом решили, что единственный способ унести золото с корабля состоит в том, чтобы поднять его с бака на вертолет грузовой лебедкой. Если бы не мачта, вертолет спокойно завис бы над баком, стоило только развернуть судно по ветру и уменьшить ход. Да, мачта разочаровала его. Как часто непредвиденные мелочи рождают большие проблемы!

Два следующих вечера Рейкс опять провел в баре, чтобы примелькаться там. Он уже называл бармена по имени и перебрасывался словами с разными людьми. Рейкс не торопился. Пройдет не одна неделя, прежде чем корабль будет готов совершить пару круизов по Средиземному морю, и лишь после этого выйдет в первый атлантический рейс.

Рейкс говорил, что работает на крупную лондонскую фирму по операциям с недвижимостью и приехал в Саутгемптон посмотреть, нельзя ли заключить сделку на покупку домов. Он уже неоднократно «приобретал» недвижимость и знал, что если случайным знакомым подробности дела не рассказывают, то это вполне резонно: сведения, которые помогут другому обставить тебя, надо держать при себе. Между тем Бернерс, как было заведено и раньше, регулярно присылал ему письма с чистой бумагой внутри. Легенда Рейкса под названием «Лондонская коммерческая компания по закупке недвижимости, с ограниченной материальной ответственностью» действовала безотказно. Швейцары в холле постепенно привыкли к нему, девушки за почтовым окошечком улыбались по утрам и вечерам, официанты считали своим, и виночерпий раздобыл первоклассное «Жеври Шамбертен», которое не значилось в меню. Рейкс перезнакомился со всеми, все знали и любили его. Ну, а он, между делом, узнавал о постояльцах и выделил, наконец, нужного человека. Им стал Альфред Грэм, молодой шотландец, служащий «Аппер Клайд Шипбилдерс», посланный в доки разбираться с накладными и расплачиваться с рабочими. Грэм был не дурак выпить и гордился кораблем, построенным его фирмой. Он досадовал на неполадки, которые задерживали спуск «КЕ-2» на воду, а еще больше — на журналистов, которые эти неполадки преувеличивали. Пару раз Рейкс поил его в баре и узнал, что в субботу утром Грэм собирается уехать на выходные в Лондон. В пятницу вечером Рейкс влил в Грэма больше, чем тот мог принять, дотащил его до номера и бросил на кровать уже спящего прямо в ботинках. А уходя, положил себе в карман взятый из бумажника Грэма пропуск на борт «Королевы Елизаветы 2».

Наутро, как заботливый собутыльник, он спросил о Грэме. Ему сказали, что тот уехал в Лондон бледный, но уверенный в себе. На пропуске не было фотографии — простая визитная карточка «Аппер Клайд Шипбилдерс», где значилось, что служащий А. Грэм вправе подниматься на борт корабля.

Наблюдения показали, что охранник за десять минут внимательно просматривает пропуск всего лишь раз, не более. Часто достаточно взмахнуть карточкой — и ты на корабле.

В то субботнее утро он взял у Рейкса пропуск, взглянул на чистую обратную сторону, будто хотел увидеть там поздравление или крепкое ругательство, и молча вернул.

Рейкс вступил в лабиринт коридоров и проходов, залов, гриль-баров и кафетериев, танцплощадок, лестниц и прогулочных палуб. Он прошел театр, ют, открытые бассейны первого и второго класса — огромный улей, населенный теперь рабочими, снующими, как пчелы, чтобы поскорее закончить с неполадками и отделкой корабля. Попав на борт, человек бродил уже без всякой проверки, мог ходить везде, не вызывая удивления. Даже если он слонялся, откровенно бездельничая, это ничего не меняло — сами рабочие, по-видимому, только этим и занимались. Ни один лифт не работал, поэтому Рейкс таскался вверх и вниз пешком, отмечал каждый этаж, добросовестно заносил в память все изгибы, повороты, углы и закутки. Чаще всего он возвращался на нос корабля, понимая, что эта часть судна важнее всего. А еще внимательнее изучал переднюю половину юта. Именно здесь заканчивалась голубая лестница «А». Рейкс прошел всю палубу, переступая через провода, обходя стремянки, на которых возились с освещением электрики, миновал танцзал, а потом через каюту 736 двинулся к лестнице «А». Впереди были каюты капитана и офицеров, а над ними — рубка, мозг корабля. Настанет день, и Рейкс будет управлять этим мозгом. Именно здесь решится его судьба. Тот день станет роковым, если Рейкс не окажется уверенным, твердым хозяином положения. И он признавался себе, что весь теперь во власти вызова, бросить который ему не терпелось. Этот вызов тревожит его гораздо сильнее мыслей о будущем. Рейкс станет хозяином корабля по меньшей мере на час. Но для этого он должен знать его, как дорогу в Альвертон, должен изучить всё, все ходы и выходы, начиная от таблички с надписью «Почта, телеграф, телефон» и кончая витражом по правому борту — там этажом ниже расположен ресторан «Британия» с раскрашенной головой Британии у входа, а рядом — кают-компания с большими окнами, выходящими на нос судна, ют и бак, над которыми однажды ночью в свете палубных фонарей повиснет вертолет… Знать все это, как и то, что в один прекрасный день в кают-компанию войдет Белла, и — как решено полчаса назад — чуть-чуть раздвинет брезентовый занавес (его опускали на ночь, чтобы свет не мешал вахтенному в рубке), и посмотрит, как с корабля поднимут золото.

Узнав из разговоров в баре, что и сегодня, в субботу, капитан и кое-кто из офицеров дежурят на борту, Рейкс решил не заглядывать пока в их каюты. Он хотел попасть к ним как бы невзначай, держа наготове извинения и обаяние. Лучше заняться этим завтра, когда на судне будет еще меньше команды, а капитан, если повезет, пойдет в город завтракать или поедет навестить семью. Итак, Рейкс повернул назад, спустился по застланной синим ковром лестнице «А» и стал искать каюту для Беллы — одноместную, первого класса. После ограбления Белла, никому неизвестная, безымянная, поплывет дальше в Америку, и никто о ней больше не вспомнит. Ей нужна каюта по левому борту, на отшибе, поближе к носу, чтобы из нее можно было быстро и легко добраться до лестницы «А» и подняться на бак. Рейкс уже выбрал ее на планах судна, которые достала Белла в Кьюнард Хаузе, и знал, что номера кают начинаются с номера палубы, на которой расположены. Одиночных кают первого класса на судне мало. Когда придет время, Бенсон и Мандель пустят в ход свои тайные связи и заполучат каюту № 4004.

Рейкс спустился на четвертую палубу, прошел по коридору и повернул направо. Очутился в закутке у кают № 4002 и 4004. Рейкса никто не видел, он скрывался за поворотом главного коридора. Дверь каюты была не заперта. Рейкс распахнул ее и вошел. По левую руку стояла односпальная кровать, от стены до стены. Под углом к ней — туалетный столик с зеркалом, убранным голубой тканью. Под зеркалом — полочка с ночником, радио и кнопка, чтобы вызывать стюарда. Рядом с иллюминатором — платяной шкаф, за ним — дверь в туалет я ванную. Он обыскал глазами каюту, понимая, что должен изучить ее досконально — здесь могло оказаться нечто, способное чуть-чуть изменить план, и, кто знает, к чему это «чуть-чуть» может привести. Рейкс вышел из каюты, выяснив по крайней мере одну важную деталь: задвижек не было ни у входной двери, ни у двери в ванную. Они запирались на ключ, но не на засов.

Затем Рейкс поднялся на верхнюю палубу и увидел, что, как и писал Сарлинг, через грузовой лифт можно попасть прямо ко входу в служебные помещения. Рейкс прошел мимо дверей с табличками «Столовая стюардов» и «Комната отдыха стюардов» и очутился перед открытой железной дверью на бак. Путь золота из спецкаюты проходит через лифт с восьмой палубы.

…И вот Рейкс снова в номере отеля, обдумывает, лежа в постели, план, знает, что он выполним. Понимает, его нужно выполнить, ведь несколько расплывчатых сообщений в полицию уничтожат и его, и Бернерса, и Беллу. Знает, Бернерс прав: связался с преступным миром — покоя и свободы от страха не жди. Есть только вывернутое наизнанку доверие к таким людям, как Сарлинг, Бенсон и Мандель… Но, несмотря на извращенность, это доверие чего-нибудь да стоит, и Рейкс понимал — на большее надеяться нечего.

На другое утро он снова отправился на корабль. Работа шла и по выходным. Рейкс толкался среди рабочих, иногда останавливался поболтать, наконец, добрался до шканцев и по короткому коридору — до каюты № 736. Он открыл дверь, ступил в узкий проход. Справа, за распахнутой дверью, виднелись смятая постель, низкий стол, заваленный журналами, полка с книгами в мягких обложках. Слева проходила лестница, что вела наверх, к каютам старших офицеров. Впереди была стеклянная дверь офицерского ресторана с балконом и зеркальными окнами. Офицер с двумя золотыми кольцами на рукаве синего кителя вышел в коридор и заметил Рейкса.

Рейкс кивнул, улыбнулся и сказал:

— Меня зовут Грэм. Я только что начал работать в «Аппер Клайд». Мне надо встретиться здесь с инженером Фарраром.

— У нас нет такого.

— Вот чудак! Он же сказал, что знает одного вашего офицера… не помню его имени… офицер собирался провести меня по кораблю, показать рубку и все такое. Я должен был встретить Фаррара у каюты № 736 в половине одиннадцатого. Простояв там полчаса, я подумал, что, наверное, ошибся, и он ждет меня здесь. Вот моя карточка.

Рейкс подал офицеру пропуск. Тот мельком взглянул на него и вернул со словами:

— Так вы не помните имени офицера?

— Нет. Но, может, Фаррар где-то здесь. Может, он в рубке.

— Пойдемте посмотрим.

Вот так. Все шло как по писаному, потому что Рейкс уже попал на корабль, потому что у него был пропуск, потому что он говорил и жестикулировал естественно, качал головой и подшучивал над Фарраром, который вечно опаздывал и путал все на свете. Офицеру же некуда было девать воскресенье, благо капитан и первый помощник сошли на берег, так что он был не прочь составить себе компанию и с охотой показывал Рейксу корабль, которым гордился. К тому же никаких предписаний он не нарушал. Итак, Рейкса повели на экскурсию — в прекрасную офицерскую лоджию, потом наверх, в каюты старших офицеров. Показали капитанскую гостиную — глаза Рейкса интересовались всеми подробностями, мозг запоминал их точно и аккуратно: стол напротив двери, настольная лампа с оранжевым абажуром, цветущий серебристо-серый кактус в горшке на низкой подставке, зеленые, с красными полосами пуфики у стен и под окнами, желтые и оранжевые занавеси, зашторенная дверь в рубку, перед ней — вход в спальню и ванную… Глаза смотрели, ум записывал… на столе вазочка с заточенными карандашами, телефон, пара маленьких держателей для книг, несколько карманных словарей… Рейкс мысленно сфотографировал всю комнату. Он знал, что вскоре будет стоять здесь и смотреть в лицо капитану, балансировать на лезвии ножа, уверенный что не сорвется. Он подвергнет капитана принуждению, какому подвергли его самого.

Через каюту штурмана офицер провел Рейкса в рубку, показал широкие окна, под которыми располагались органы управления судном, показал офицерский мостик, телеграф машинного отделения, радарную установку… Офицер рассказывал, Рейкс изображал удивленного зеваку. А за иллюминаторами были другие корабли, другие палубные надстройки, доки, серая, загаженная вода, застывшие бараки и склады. Рейкс понимал — ему повезло, боги повернулись лицом, представлял, как войдет в рубку ночью, когда все приборы светятся мягким голубым светом. Офицер ничего не таил от Рейкса. Он был влюблен в свою «Королеву Елизавету 2» и с радостью описывал красоты возлюбленной, объяснял все: «Здесь главный штурвал, за ним стоит рулевой, а это — навигационные приборы…» Когда над кораблем повиснет вертолет, отсюда, из рубки, включат освещение палубы. Рейксу дали посмотреть рабочую каюту капитана справа от мостика и — вот до чего доводит любовь и гордость! — даже туалет офицеров на мостике и умывальник слева от входа.

Рейкс выпил со своим поводырем чашку кофе, поболтал с ним полчаса и с облегчением узнал, что мачта на баке складная и опустится, когда корабль выйдет в море. Она служит для освещения и крепления якоря, но только когда судно стоит в порту. То, что так беспокоило Рейкса в последние дни, оказалось пустяком. А еще он узнал, что дверь к офицерам во время плавания запирается.

Рейкс вернулся в отель к обеду, подождал, пока не ушел портье, взял с его стола ключ от номера Альфреда Грэма. Поднявшись к нему, положил пропуск на туалетный столик, создав таким образом иллюзию, будто его подобрала с пола горничная. Потом Рейкс спустился в холл, отдал ключ портье, сказав, что ошибся, и попросил свой собственный.

В три часа он уже возвращался в Лондон.

С тех пор как Белла узнала, на что толкают Рейкса Бенсон и Мандель, ее терзали дурные предчувствия. Но боялась она не за себя. Пройдет еще немного времени, и Рейкс исчезнет из ее жизни навсегда. Пусть так, она привыкнет к одиночеству, научится жить с ним, но все равно Рейкс останется единственным, кого она любила и будет любить. Другие ложились с ней в постель, пользовались ее телом, давали ей наслаждение, но никогда не входили в ее сердце по-настоящему.

Она закурила и подумала: «Бедная Белла, ты заработала двадцать тысяч фунтов за — не криви душой — убийство собственного шефа. И получишь еще, в конце операции, но ведь на эти деньги ты не купишь и крошки того, чего ты действительно хочешь. Ни крошки. В один прекрасный день Рейкс вычеркнет тебя из своей жизни, и ты не получишь от него даже рождественскую открытку».

Она услышала, как он открывает дверь, увидела, как входит в прихожую. «Энди!..» — воскликнула она и бросилась навстречу.

Рейкс опустил чемодан, обнял ее, поцеловал, и внезапно она подумала, — что скрывается за этим поцелуем?… Разве его страсть, обнимающие ее руки могут превозмочь его ненависть к ней?…

Рейкс отступил на шаг, улыбнулся — около голубых глаз собрались морщинки — и сказал:

— Мне повезло. Пока я звоню, приготовь-ка коктейль, и повнушительней.

Она подошла к бару, услышала, как он говорит в трубку:

— Это Тони Эпплгейт. Я хочу встретиться с вами завтра. Позвоните мне домой.

Когда Рейкс закончил, коктейль был уже готов.

Эндрю взял стакан и улыбнулся.

— Я нашел тебе каюту. № 4004. Маленькую, но уютную. — Он отпил глоток и продолжил: — Знаешь, будь все по-другому, и лет пять-десять назад, я бы наслаждался этим делом. Да, да, представь.

Его снова встретил Бенсон, но уже не в «Рице», а в номере «Савойя» с окнами на Темзу. На столе стояла ваза с алыми и желтыми гладиолусами, и было ясно, что сейчас, в начале марта, они выросли не на английской земле.

Бенсон был в хорошо сшитом сером костюме, с маленькой аккуратной бабочкой и свободной золотой цепочкой на левой руке. Никогда еще не казался он Рейксу столь похожим на иностранца.

Хоть за спиной Бенсона незримо присутствовал Мандель, а за спиной Манделя, возможно, целая армия, Рейкс по привычке поставил себя выше Бенсона, командовал, а не подчинялся. Тот улыбался, не враждебно, но иронически, показывая, что заметил эту перемену.

— Мы уже разработали план, но не настолько подробно, чтобы передать его вам, — сказал Рейкс. — И прежде, чем идти дальше, надо кое-что выяснить.

— Что именно?

— На судне будут только я и мисс Виккерс. Ей нужна каюта. Лучше всего подходит № 4004 или ближайшая к ней. На четвертой палубе, с левого борта.

— На чье имя?

— Беллы Виккерс. Она получит визу и все выездные документы.

— Каюта будет.

— Я собираюсь снять золото с корабля через три-четыре часа после отплытия из Гавра. Если судно пойдет со скоростью двадцати восьми узлов, то к этому времени окажется севернее Нормандских островов. Точное время и координаты я сообщу позже. А теперь хотелось бы узнать, сможете ли вы раздобыть приписанный к Франции вертолет. Меня не интересует его скорость, нужно только, чтобы дальность полета была не меньше двухсот пятидесяти миль. На вертолете должна быть лебедка, чтобы, зависнув над палубой, на него можно было поднимать ящики со слитками.

— При скорости лайнера двадцать восемь узлов и возможном ветре?

— Корабль замедлит ход и пойдет по ветру.

— По вашему приказу? — Бенсон улыбнулся.

— Или по приказу капитана.

— Интересно бы узнать, как вам удастся склонить капитана на свою сторону?

— Всему свое время. Нужно выяснить наибольшую скорость ветра, при которой опытный пилот вертолета справится с нашим заданием. Если ветер в ту ночь будет слишком сильным, операция сорвется.

— А вы останетесь на борту без билета? Как я понял, вы собираетесь улететь на вертолете?

— Об этом не беспокойтесь. Меня прикроют. Я просто хочу знать, сможете ли вы достать вертолет, организовать его тайный вылет из Франции, а потом посадку с золотом.

— Это не так уж сложно.

— На вертолете полетит Бернерс. На корабле ему делать нечего. В вертолете должен быть еще один человек — поднимать с Бернерсом нагруженную сеть. Я хочу точно знать грузоподъемность машины. От этого зависит, сколько золота мы возьмем.

— Мне кажется, имея на борту четверых мужчин общим весом килограммов триста, вертолет поднимет тонну золота. Возможно, и больше. Я выясню. Восемьдесят слитков минимум по четырнадцать тысяч долларов за штуку дадут нам… — Бенсон откинул голову, прикрыл глаза, производя несложный подсчет. Рейкс смотрел на него, но размышлял не о цифрах. Двадцатипятифунтовые слитки напомнили ему, как однажды он прошагал целую милю с двадцатифунтовым лососем на плече. Рейкс хорошо помнил, как тяжел он был, как хлестал в лицо ветер со снегом… — около полумиллиона фунтов. Неплохо, правда? Ну, а если мы продадим золото по тридцать пять долларов за унцию, выше официальной цены американского казначейства, то выручим почти три четверти миллиона.

— Сейчас меня больше интересует другое. Раз уж мы решили воспользоваться вертолетом, надо испытать его. Узнать, какой вес можно поднять лебедкой за раз, сколько времени потребуется, чтобы поднять полтонны, тонну или две. Вот почему необходимо побыстрее познакомить с вертолетом Бернерса: он все проверит и рассчитает. Сможете вы это устроить?

— Естественно. Но бизнес есть бизнес: все за ваш счет. И еще: что делать с Бернерсом, когда золото прибудет во Францию?

— Он сам скажет, куда предпочтет уехать. Я же через три дня вернусь в Англию, поэтому хотел бы получить въездную визу за две недели до возвращения.

— Это просто. Что передать мистеру Манделю о степени готовности плана?

— Сначала решим вопрос с вертолетом. Как только я узнаю, на что он способен, тогда и перейдем к деталям. И здесь время будет нашим главным соперником. Надо управиться на корабле за час максимум. Люди быстро привыкают к опасности. Начинают думать, освобождаются от страха и в конце концов поступают наперекор логике.

Провожая Рейкса до двери, Бенсон спросил:

— Скажите, это дело увлекает вас хоть чуть-чуть?

— Нет. Я работаю лишь по принуждению. Если бы я был себе хозяином и придумал все сам, то, наверное, наслаждался бы. Но подчиняться мне тошно.

— Покажите мне того, кто не подчиняется никому. Такого зверя нет.

Рейкс приехал к Бернерсу на поезде. Они три часа обсуждали операцию, сидя в уютной гостиной. Работали как всегда: брали черновой план, проходили его шаг за шагом, возражали друг другу, искали ошибки, определяли степень риска; к следующему пункту переходили только тогда, когда не оставалось противоречий в предыдущем. Если не хватало данных, чтобы принять решение, они искали возможности для их получения. Например, когда Белла взойдет на борт, Рейкс будет сопровождать ее по билету провожающего, который она выхлопочет у морских властей. Но после ограбления всё, конечно, обшарят, пытаясь узнать, как Рейкс попал на корабль. Выяснится, что это или «заяц» или оставшийся на борту провожающий. Пропуска у провожающих отбирают, но пропуска Рейкса у них не окажется. Впрочем, он и так на вымышленное имя. Однако, если пропуска связаны с пассажирами, которые их заказывали, Беллу вычислят, а этого случиться не должно. Бернерс должен выяснить, записывают ли кьюнардские власти, кому выдают пропуска, и собирают ли их, когда провожающие уходят. Каждый пункт нес с собой такие вот загвоздки, и снять их — задача Бернерса.

— Самый простой способ часто оказывается самым надежным, — сказал он. — Завтра я позвоню в Кьюнард Хауз и обо всем расспрошу. Какая-нибудь секретарша охотно поболтает со мною и через час забудет об этом. Они дают справки, как корова молоко.

Рейкс понимал, Бернерс прав. Сведения получить легко. Сложно подогнать их к плану так, чтобы он ожил. В прошлом Рейкс наслаждался такой работой, а еще больше ему нравилось переходить от действий на бумаге к непосредственным. Но теперь Рейкса раздражала сама мысль, что он действует не по своей воле.

— Как бы я хотел избежать этого, — с горечью произнес он. — Найти бы способ выпутаться…

Бернерс удивленно посмотрел на него.

— Зачем? Вдвоем мы все уладим. Подумайте об обещанных нам деньгах. Вот взгляните… — Он взял со стола номер «Таймс» и протянул Рейксу. На развороте была фотография обеденного сервиза из 96 предметов, проданного с аукциона за 21 500 гиней. — Разве вы не желаете позволить себе что-нибудь подобное? Я был на аукционе. Превосходный сервиз… превосходный. Расписан голубой и розовой глазурью, украшен цветами, птицами и виноградными лозами. Вот что можно купить за настоящие деньги. Простой смертный о таком мечтать не смеет. И ради этого я готов рисковать.

— Не забывайте, рисковать нас заставляют.

— Не все ли равно, лишь бы дело сулило деньги.

Через неделю к Рейксу пришел Бенсон.

— Мы решили, самой подходящей машиной будет «Белл 205 А», — сказал он. — Американский вертолет, но выпускается по лицензии в Италии, так что достать его нетрудно. Вот его характеристики. — Он протянул Рейксу листок с отпечатанной на машинке таблицей.

Когда Рейкс ознакомился с ней, Бенсон сказал:

— Грузоподъемность — одна тонна двести. Это если в кабине только пилот. У нас же, помимо пилота, в начале операции будут еще два человека, а в конце — трое вместе с вами, то есть вес груза надо уменьшить примерно до тонны. Дальность полета — пятьсот двадцать километров. Но если не лететь все пятьсот двадцать, можно взять меньше бензина, а значит, больше груза. Во всяком случае, когда вас поднимут на вертолет, часть топлива уже сгорит.

— Нам понадобится бензин на все пятьсот двадцать километров. Вы можете без труда достать такой вертолет?

Бенсон улыбнулся.

— Для подобного дела мы можем все.

— А лебедка?

— На крыше вертолета справа. Управляют ею пилот или оператор. Когда груз попадает в вертолет, стрелу сложат внутрь. Лебедка поднимает двести пятьдесят килограммов со скоростью тридцать метров в минуту.

— Кажется, вы выполнили домашнее задание на славу…

— Иначе я бы не пришел.

— Значит, двести пятьдесят… За четыре раза — тонна. Найдите укрытие для вертолета и сделайте несколько пробных подъемов, чтобы Бернерс мог засечь время.

— Сделаем. Мистер Мандель хотел бы узнать весь план операции непосредственно от вас. Когда вы будете готовы?

— Примерно через неделю. Я сообщу. Кто такие пилот и этот третий?

— За них не беспокойтесь. Эти люди уже давно работают на нас. Они не узнают ни вашего имени, ни имени Бернерса. Но даже знай они вас, вам все равно ничто не угрожало бы. В нашем деле тайны не выдают безнаказанно, поэтому у нас не болтают вообще. Так должно быть и в обычной жизни, но, увы…

Бенсон уже ушел, а Белла еще не вернулась. Рейкс налил виски, сел у окна и взял утреннюю газету. Почти сразу он заметил заголовок.

«Второго мая — первый рейс „КЕ-2“.

Вчера в Нью-Йорке президент компании „Кьюнард“ сэр Бэзил Смоллпайс заявил, что океанский лайнер „Королева Елизавета 2“ совершит свой первый рейс из Саутгемптона в Нью-Йорк второго мая, то есть через несколько дней после окончания испытаний турбин.

Компания надеется, что судно с мая до ноября двадцать девять раз пересечет Атлантику и совершит четыре круиза из Нью-Йорка на Карибские острова.

„Кьюнард“ в начале апреля отправит корабль в последний пробный рейс до островов Зеленого Мыса. Когда лайнер снова выйдет в море, причин для беспокойства не останется…»

Рейкс отхлебнул глоток виски. Причины для беспокойства появятся. На вертолете прилетит Бернерс.

«…Он более чем выполнит обещания, данные уважаемым пассажирам. Судно станет непревзойденным образцом мастерства корабелов».

Ну что ж, если лайнер выполнит те обещания, которые дал себе он, уважаемый, но безбилетный пассажир, этого будет достаточно. Рейкс хотел развязаться с Манделем как можно скорее.

Начался март. Оставалось два месяца. Еще так долго ждать… Обычно терпеливый, Рейкс понимал, что это будут два долгих, трудных месяца.

Открылась дверь, вошла Белла, сгибаясь под тяжестью покупок. Бросив их в кресло, она сказала:

— Энди, я вдруг поняла, что богата. Двадцать тысяч фунтов от Сарлинга не должны гнить в кубышке, и я пошла по магазинам. И знаешь, что самое странное? У парфюмерного отдела мне вдруг захотелось что-нибудь стянуть. Я взяла бутылочку с шампунем и… Бог мой, чуть-чуть не засунула ее в сумочку. Странно, правда? Ведь прошло столько лет.

Рейкс вдруг рассердился.

— Это не только странно, но и чертовски опасно, — сказал он и встал. — Тебя могут схватить, и неизвестно, чем все обернется.

— Но я ничего не украла.

— И не думай этого делать! Слышишь? — Он с яростью схватил ее за руку.

— О, Энди, не надо злиться. Конечно, воровать я не буду. Обещаю. — Она повернулась к бару. — Боже, мне надо выпить. Я так устала.

Рейкс смотрел на ее затылок, следил за ее движениями и думал: «Два месяца. Два месяца, прежде чем можно будет выйти из игры и покончить со всем этим».

Он подошел к Белле, провел рукой по ее бедрам, поцеловал в шею. Еще два месяца ему придется играть эту роль.

— Прости, — сказал он. — Я не сдержался. Но ты же знаешь, сейчас поставлено на карту все. — Рейкс повернул ее к себе, поцеловал, сразу ощутил ответную нежность и подумал: «Вот я целую ее, ласкаю, но так же легко могу и убить».

Глава двенадцатая

Тот же номер в «Савойе». В вазе на этот раз гвоздики — большие алые головки на высоких жестких стеблях. Мандель сидит на стуле с прямой спинкой. Сложил руки на коленях и кажется притаившимся коршуном. Он не спускает глаз с Рейкса. Тот стоит у окна. Бенсон развалился в кресле и забавляется одним из своих золотых колец. Бернерс — в серых брюках, замшевом пиджаке и коричневых башмаках — скромно сидит за столом. Солнечные блики переливаются на воде Темзы, за окном.

— Насколько нам известно, — сказал Рейкс, — первый трансатлантический рейс «КЕ-2» начнется второго мая. В Нью-Йорк корабль прибудет седьмого числа. В спецкаюте повезут золотые слитки. — Рейкс взглянул на Манделя. — Я слышал, золото из Лондона вывозят в основном на самолетах…

— Некоторая часть всегда идет морем. А сейчас — поскольку рейс первый — большинство маклеров отправят слитки на этом судне из соображений престижа.

— Сколько там, по-вашему, будет золота?

— Больше, чем вы сможете поднять. — У Манделя на губах мелькнула усмешка. — Часть слитков, под хорошим прикрытием, будет нашей, так что мы еще и на страховке заработаем.

— Из которой нам принадлежат семьдесят пять процентов?

— Да.

Рейкс заметил, как Бернерс чуть-чуть повел плечами, когда Мандель уронил свое «да».

— Отлично. Задача — поднять хотя бы тонну. Лебедка вертолета рассчитана на шестьсот фунтов — двадцать четыре крупных слитка. По моим грубым подсчетам, переправить их из спецкаюты на вертолет можно за полтора часа. Бернерс, испытав машину, определит время точнее. Я думаю, нам хватит четырех подъемов, не больше. И даже настаиваю на этом. Ведь мне придется держать под прицелом не только капитана, но и некоторых членов команды. Если операция затянется, они могут успеть выкинуть какую-нибудь глупость. Вы согласны?

— Нам вполне хватит и четырех… забросов сети.

— Хорошо. Корабль отправится из Саутгемптона около полудня и пойдет в Гавр. Прибудет туда не позже восьми тридцати вечера того же дня. По Ла-Маншу судно пойдет быстрее и к часу ночи окажется в ста милях от Гавра. На столе карта. Я отметил положение судна при скорости двадцать, двадцать пять и тридцать миль в час. Пилот вертолета обнаружит корабль без труда. Следуя общим наметкам, я выйду на палубу уже в полночь. Бернерс заметит судно с воздуха и даст ракету. Как только я припру капитана к стенке, с корабля ответят ракетой же. Потом, когда первые слитки вынесут на палубу, с корабля последует новый сигнал — две ракеты — и лишь после этого вертолет опустит сеть.

— Кто подаст сигналы с корабля? — спросил Бенсон.

— Кто-нибудь из команды. Из моей ракетницы. Когда последний слиток попадет в вертолет, поднимут меня, и мы полетим на базу. Нашей безопасностью во Франции занимается Бернерс вместе с вашими людьми. Покинуть корабль несложно. Но как только мы улетим, экипаж свяжется с берегом и поднимет на ноги и английские, и французские власти. Вертолет без груза развивает скорость до двухсот двадцати километров в час. Думаю, у нас будет не больше двух часов, чтобы покинуть французскую базу. — Рейкс взглянул на Манделя. — Но если Бернерс будет чем-нибудь недоволен, мы отменим операцию.

— Ему все понравится, — последовал ответ. — Продолжайте. А что будет на самом корабле?

— Для Беллы Виккерс, на ее собственное имя, заказана каюта № 4004. Я поднимусь на корабль вместе с Беллой в Саутгемптоне по билету провожающего. Списка этих билетов нет, их не собирают после ухода провожающих. Поэтому проследить, кто остался на борту, невозможно. До Гавра я отсижусь в каюте мисс Виккерс. В Гавре мне понадобится сводка погоды. Почти невозможно поднять груз на вертолет при скорости ветра в пятьдесят миль в час, сложно и при сорока. По морской терминологии такой ветер считается штормовым. Если прогноз покажет сильный ветер, операцию придется отменить, а мне сойти на берег. Мисс Виккерс поплывет в Нью-Йорк.

— Но потом мы попробуем снова, — закончил за него Мандель.

— Неужели?

— Да. По крайней мере однажды. Лезть в петлю я тоже не хочу. Но еще раз попытаться стоит. Если ничего не выйдет и тогда — что ж, останется смириться, забыть и об операции, и друг о друге. Однако продолжайте. Допустим, с погодой нам повезло…

— Обычно в первую ночь пассажиры ложатся спать довольно рано. Во время ночной вахты — с двенадцати до четырех — капитана в рубке, видимо, не будет. Я пойду к нему в каюту, как только получу сигнал с вертолета. Мы поговорим, и он сделает то, что хочу я: прикажет развернуть корабль по ветру и сбавить ход. Один из офицеров даст ракету, уведомив тем самым Бернерса, что все идет нормально. Потом капитан прикажет доставить слитки на палубу, и две ракеты сообщат, что золото можно перегружать на вертолет. Четыре раза сеть поднимется с золотом, а пятый — со мной. Вот и все.

— Это в общих чертах. — Мандель встал, дернулся, снова напомнив Рейксу коршуна, который отряхивает перья. — Объясните, как вы заставите капитана подчиниться.

Рейкс подошел к столику, где на серебряном подносе стояло спиртное, взял бутылку бренди и графин с содовой. Не оборачиваясь, он ответил:

— Сарлинг вынудил меня украсть несколько газовых гранат из армейского склада. Из запасов для борьбы с демонстрантами. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что на открытом воздухе они вызывают мгновенный паралич и потерю сознания, а в помещении — смерть. Я проверял. Когда я пойду к капитану, они будут у мисс Виккерс. Я объясню: если он не выполнит мои требования, мой сообщник пройдет через танцзал, кафетерий и ночной клуб и оставит там по гранате.

— Кошмар, — вмешался Бенсон. — Но, как я вижу, такой шаг необходим.

— Не волнуйтесь. Капитан должен не только управлять кораблем, но и заботиться о пассажирах. Он рисковать не станет.

— А вдруг он все-таки откажется вам подчиниться? Неужели мисс Виккерс взорвет гранаты?

— Да, если через полчаса после того, как я уйду к капитану, с палубы не взлетит ракета. Я просто не смогу ее остановить.

— Но готова ли она к этому? — Бенсон налил в стакан воду. Бернерс, склонив голову, неподвижно сидел за столом и разглядывал руки.

— Да. Но взрывать гранаты не придется. На этом держится весь наш план. Если бы я хоть на секунду сомневался в капитане, то и связываться с золотом не стал бы. Вы принудили меня, и я работаю. Не хочу, но делаю, — и вы знаете, что сделаю. Капитан окажется в таком же дурацком положении. Ему придется подчиниться. Ни один разумный человек на его месте не станет рисковать жизнями двадцати, а может, и пятидесяти пассажиров, чтобы спасти груз золотых слитков. Продать людей за золото? Да его за такое проклянут.

Мандель провел пальцем по длинному носу и сказал:

— Не сомневаюсь, вы правы и играете наверняка. Однако у меня есть кое-какие вопросы. Увидит ли мисс Виккерс ракету, посланную с корабля?

— Да. Она выйдет на палубу. Заметив ракету, выбросит капсулы за борт и поднимется в большую смотровую каюту. Туда пускают всех. Она проследит за операцией до конца.

— Как вы попадете к капитану?

— Просто пройду. На палубе есть дверь в офицерские каюты. Вход не охраняется. Но если кто-то попытается остановить меня, его придется убрать.

— У вас будет оружие?

— Разумеется.

— Гранаты, ракетница с патронами и пистолет — не так-то просто пронести все это на корабль…

— В пальто с большими карманами? Элементарно.

— А вдруг кто-нибудь возьмет да и не подчинится капитану? Мисс Виккерс к тому времени уже выбросит капсулы. С ней все будет в порядке, ее не найдут, о ней ничего не узнают. А вы останетесь на корабле козлом отпущения, и не видать вам вашего Альвертона, как своих ушей.

— Я был бы круглым дураком, если бы не подумал об этом. Конечно, меня могут оставить на бобах, и ничего не попишешь. Собираясь на дело, я поставлю в паспорте американскую въездную визу. Она будет моей последней надеждой. Тогда мне придется скрываться в каюте у мисс Виккерс, надеясь добраться до Нью-Йорка. Однако если вы серьезно говорите о такой возможности и действительно беспокоитесь, что ж, самое разумное — отменить всю операцию. Я только обрадуюсь. Но неужели я вам так дорог?

Мандель пожал плечами:

— Нет. Но на всякий случай нужно предугадать и этот вариант.

— Вы беспокоитесь, что я заговорю, пытаясь облегчить свою участь?

Мандель и глазом не моргнул:

— По-моему, вам не удастся нас предать. Чтобы выдать человека, нужно назвать хотя бы его настоящее имя и адрес. О нас вы не знаете ничего, а Бернерса и мисс Виккерс предавать не собираетесь, верно? В общем, это праздный вопрос. Мне кажется, вы не станете спасать свою жизнь таким способом. Но если вы все же окажетесь у них в руках, вам останется одно — пистолет. Я думаю, вы знаете, что с ним делать. Не так ли?

— Возможно.

Рейкс допил бренди. На самом деле при мысли о провале сомнения его не мучили. Обдумывая в последнее время план, он часто останавливался на этом пункте. При каждой операции надо предусматривать возможность провала. И Рейкс понимал: если такое случится, у него не останется ничего, ничего из того, что дорого ему сейчас. Несколько месяцев назад, когда они с Бернерсом отошли от дел, он, увидев на пороге полицию, застрелился бы. Если на корабле дело сорвется и надежды на свободу не будет, он поступит так же.

Бернерс встал и заговорил, впервые за весь вечер:

— Провала быть не может. Поведение людей при определенных обстоятельствах предсказуемо. И в этом — ключ ко всему. Операция сразу же пойдет как по маслу, потому что за нею будет стоять власть капитана. И давайте поставим здесь точку. — Он взглянул на Бенсона. — Когда лучше приехать во Францию и опробовать вертолет?

— Все будет готово через две недели. Вертолет в магазине не купишь. Для такого дела во всяком случае. Дом в Бретани тоже просто не снимешь. Но у вас много времени. Еще не кончился март…

Рейкс, отвернувшись, смотрел в окно, на реку, на машины, снующие по набережной. Черноголовые чайки рылись в грязи, голуби ворковали над коричневой водой в расселинах моста Ватерлоо. Рейкс вдруг ясно представил речку, вспомнил, как форель, разинув пасть, выпрыгивает из воды и хватает мошку…

Мандель подошел к Рейксу со словами:

— Неплохой план. Я уверен, он сработает. Вам, конечно, будет труднее всех, но я верю в вас, как в самого себя. Поверьте, мне очень жаль, что все так получилось.

— Мандель, не стоит меня утешать. Если я должен подневольно работать на вас, это вовсе не значит, что я обязан вас любить. Я сделаю все. Довольствуйтесь этим.

Через два дня Рейкс уехал в Девон. В Лондоне пока делать было нечего. Паспорт в порядке, виза в американском посольстве получена. Белла не хотела его отпускать, но Рейкс сказал, что нужно забрать гранаты и уладить кое-какие дела в Альвертоне. И вообще он хотел пожить один, без Беллы.

Сезон рыбалки лосося открывался первого числа, а форели — пятнадцатого.

Первые три дня он провел на реке, мысли о Манделе и «Королеве Елизавете 2» покидали его на целые часы. Из любезности он позвонил Мери, но ему сказали, что она еще не вернулась. Почти все вечера Рейкс проводил в одиночестве. Его приглашали в гости, но он отказывался. Ведь большинство знакомых уже знало о разрыве с Мери, и Рейкс догадывался, что почти на каждую «чашку чая», куда его зазывали, подбиралась «подходящая» для него пара. А он женщинами пока не интересовался, знал, пока не кончится операция с золотом, у него не будет никого. Теперь он честно, хотя и со слабеющим негодованием, признался себе, что угодил в ловушку. А когда его отпустят, он получит не полную свободу, а лишь обманчивую, дающую все, кроме железной безопасности. Ну что ж, он проживет и так. Но иногда Рейкс помимо воли, рассуждал о Бенсоне и Манделе, искал способы избавиться от них, хотя и сознавал свое бессилие. Тогда он еще острее чувствовал, что попал в мышеловку, и напивался в одиночку или в отчаянии бродил ночами вокруг дома. Мечты о том, как он убьет Бенсона и Манделя и спасется, не покидали его, но их всегда забивал здравый смысл, заставляя признать, что спасения нет. Сарлинг — дурак, самонадеянный дурак. Он сам накликал на себя смерть. А Бенсон и Мандель хорошо прикрылись, и приходится подчиняться им.

Шли дни. И порою, позабыв о Манделе и Бенсоне, он с охотой думал о корабле, о том неизбежном часе, когда он, стоя на палубе у выложенного плитками бассейна, увидит в темноте пущенную с вертолета ракету, подойдет к офицерским апартаментам. Вот он открывает дверь… Рейкс пытался угадать, каким увидит капитана: выйдет ли он без кителя из спальни, или будет сидеть за письменным столом, или, может быть, отдыхать в кресле с рюмкой в руках… Рейкс видел и слышал, как разговаривает с ним, и, хотя до операции оставалось еще несколько недель, в нем уже появилось то нервное напряжение, которое, он знал, исчезнет лишь во время самой операции, когда с вертолета взовьется ракета…

Но по ночам, когда по стене крался лунный луч, а у изголовья тикал будильник, он вновь отчаивался. Раньше работа с Бернерсом доставляла ему удовольствие. Он командовал, забавлялся рыбой, которая жадно заглатывала наживку, от всей души радовался, что умножил капиталы и Альвертон становится ближе еще на шаг. Теперь он чувствовал себя лишним. Работал над планом из-под палки, был далеко не хозяином самому себе, а раз настоящей радости успех не принесет, то наплевать ему и на деньги. В нем, видимо, играла кровь предков: отвращение к тому, что надо ограбить прекрасный корабль, да еще в первом рейсе, не отступало. Это же кощунство, нарушение всех устоев! А им все равно. Бенсона и Манделя заботят только золото и выгоды от его подпольной продажи. Бернерс — как Рейкс не раскусил его раньше? — просто жаден, он никогда не хотел уйти от дел, всегда будет стремиться к большему, чем имеет, дабы утолить жажду к безделушкам. Ему, видимо, начхать, что грабить корабль их вынуждают. Даже Белла не против — опрометчиво считает, что так Рейкс дольше пробудет с ней. Боже, что за люди… И тут он расхохотался в темноте спальни. А кто он сам, что возвышает над ними его?! Одно только желание стать свободным. Больше в свое оправдание Рейкс не мог придумать ничего.

В конце месяца позвонила Белла, сказала, что Бернерс вернулся из Франции и желает встретиться. Рейкс собрался, взял семь газовых гранат. Приехал как раз перед завтраком. Белла была дома. Она припала к нему, словно не видела целый год. Он, будто разлука освежила его чувства, держал ее в объятиях, целовал, ласкал и ощущал, как ее наполняет счастье. Обнимая ее, он возбудился и, позабыв обо всем, увел в спальню. Иное, говорил себе Рейкс, разочаровало бы Беллу, но понимал, что лукавит. Он внезапно ощутил, что хочет ее… просто как женщину.

Пока Рейкс распаковывал чемодан, она приготовила ему выпить и, повернувшись, увидела, что он запер в сейф шесть капсул, а одну оставил на столе.

— Это зачем, Энди? — спросила она.

— Ты подвезешь меня до Брайтона. По пути мы остановимся где-нибудь в лесу, и я научу тебя, как с ними обращаться.

Белла медленно опустила стакан на стол.

— Значит… и правда может так случиться?

— Может.

— А как же… как же то, что мы сделали раньше? Ты не забыл о Сарлинге?

— Не забыл, но… в общем, тогда все было по-другому.

— Нет, Энди. Убийство есть убийство. Это смерть.

Он улыбнулся, подошел, взял стакан.

— Заруби на носу: если я говорю, что они нам не понадобятся, значит, так и будет. Не понадобятся, потому что наш план сработает. Но пойми, нельзя идти на такое дело, не обдумав все варианты. Капитан должен понять, что каждое мое слово сказано всерьез, да мне и впрямь будет не до шуток. Так же точно и ты будешь стоять на палубе, зная, что операция сорвется, ты сделаешь все, что приказано. Только так мы победим. Если у нас не будет веры в собственные силы — тогда конец. Хочешь выжить — готовься убивать.

— Ты же обещал, что мне не понадобится их взрывать.

— Конечно, обещал, — терпеливо продолжал Рейкс. — Но, поднимаясь к капитану, я должен твердо знать, что при необходимости ты взорвешь их, лишь это придаст силу моим словам. А ведь ложь раскусит и осел. Понимаешь?

— Ну, я думаю, да.

— Тогда тебе нужно знать, как они работают, верно?

— Ну да, да… думаю, да.

— Вот мы и возьмем с собой одну, чтобы ты могла потренироваться.

Рейкс отвернулся, не выпуская из рук стакана. Несколько минут назад он занимался с Беллой любовью, а сейчас сдерживал злость… «Ну да… да… я думаю, да…» Как она спотыкается, когда сталкивается с жизнью лицом к лицу! Живет в сказочном, нет, скорее, в ужасном, зловещем, фантастическом мире и занимается кошмарными делами… она и воровала, и чеки подделывала, и Сарлинга помогала убить; сначала пугалась, а спустя несколько часов или дней забывала обо всем, чтобы ужасаться и пугаться снова при столкновении с правдой о самой себе. Если дело провалится, она взорвет капсулы. Взорвет послушно, не рассуждая. Она любит «Энди» и сделает все, что он скажет, поверит каждому его слову. И если ей придется вступить в игру и погубить людей, она забудет о них, не успев сойти с корабля в Нью-Йорке.

— Тебе нечего бояться, — улыбнулся Рейкс. — Что бы ни случилось, никто тебя не тронет, не найдет связи между нами. Ты или выбросишь гранаты за борт, или осторожно оставишь там, где я укажу, потом вернешься в каюту и забудешь обо мне. Тебя ни в чем не заподозрят.

Рейкс не вполне верил своим словам — ведь если дело сорвется, начнется дознание, которое может в конце концов привести к Белле, но тогда ему будет уже не до нее… ему будет все равно.

После обеда Белла повезла Рейкса в Брайтон. Они сделали небольшой крюк, остановились там, где дорога огибала Эндоунский лес, и углубились в него ярдов на двести. Рейкс показал, как взрывать капсулу. Белла бросила ее в заросли вереска. Послышался негромкий хлопок.

В Брайтоне она высадила Рейкса у дома Бернерса, сама же поехала к морю — дожидаться его.

Бернерс рассказал Рейксу об испытаниях вертолета и подробностях о французской стороне дела. Оказалось, нужны две сети: одна поднимается с золотом, а другую тем временем сбрасывают на корабль. Слитки с палубы и самого Рейкса можно без труда поднять за сорок минут. Предположим, на предварительный разговор с капитаном уйдет полчаса. На то, чтобы доставить слитки на палубу — еще полчаса. В общем операция займет час сорок.

— Мы наверняка уложимся в сорок минут, — закончил Бернерс, — Вам останется час. Хватит?

— В обрез. Переправить золото из спецкаюты в лифт просто. А вот перенести его по правому борту на бак — сложнее. Но ста минут хватит. Может, уложимся и в час. Надеюсь. Как дела во Франции?

— После посадки обо всем позаботится Бенсон. Мы с вами разойдемся, и точка. Бенсон нашел на Брестском полуострове поместье под названием Шато-Мириа. Невдалеке от Лудеака.

— Сколь миль оттуда до места, где окажется корабль между полуночью и часом?

— По нашим подсчетам, он пройдет в десяти — пятнадцати милях к северо-востоку от острова Олдерни в Ла-Манше. Получается двести пятьдесят миль в оба конца. Но вертолет будет висеть над кораблем сорок минут, значит, придется заправиться до отказа. На выходные снова съезжу во Францию, и мы полетаем для пробы, все перепроверим. У Манделя неплохая организация, да и Бенсон даром времени не теряет. — Бернерс и не пытался скрыть восхищение. — Надо сказать, когда работаешь при такой поддержке, все идет как по маслу.

— Если потом снова захотите связаться с ними, сообщите мне, — сухо заметил Рейкс.

Бернерс потер ладонью лысину.

— Не откажусь, если кончатся деньги. Давайте начистоту: эти люди ни в чем нас не стесняют и не скупятся. На их месте я не дал бы нам семидесяти пяти процентов. При таком барыше хватило бы и тридцати.

— А мне бы хватило возможности перерезать им глотки, если бы в этом был смысл.

— Да, но раз мы не можем себе такое позволить, почему не выжать из операции все и остаться далеко не в накладе?

— Кто полетит с вами?

— Пока я видел только летчика. Второй появится за день до операции. — Бернерс встал и подошел к окну. Быстро сгущались сумерки, море под низкими тучами казалось стальным. Стоя спиной к Рейксу, Бернерс сказал:

— Я не предлагал, да и вы не просили меня быть на корабле вместо вас, но знайте — если понадобится, я сделаю это, не колеблясь. Думаете, не справлюсь?

— Уверен, справитесь. Но впереди всегда стоял я. А почему вы спрашиваете?

Бернерс повернулся к Рейксу.

— Друг с другом мы можем быть откровеннее, чем с кем бы то ни было. Корабль — самое главное и опасное место. Ведь сорваться может даже самая продуманная операция. Я помню, давным-давно мы решили не говорить о таких вещах, — вздохнул он, — но давайте хоть на миг представим провал. Что тогда вы сделаете?

— Если дело сорвется?

— Да.

— Если меня припрут к стенке… тогда все, мне конец. Вы же сами знаете, что я сделаю. Об этом я говорил всегда.

— Может случиться и так, что мы уйдем с золотом, но без вас… Поэтому я и завел разговор. У меня может оказаться ваша доля, а я ничего о вас не знаю. Кому бы вы хотели ее передать? Я мог бы обо всем позаботиться…

— Спасибо, но у меня никого нет.

— Простите, я только пытаюсь предусмотреть все. Неблагодарное дело, но раз…

Рейкс улыбнулся, ему вдруг захотелось поблагодарить Бернерса. Может, он и жаден, но, Боже мой, разве в этом дело? Долгие годы они работали вместе, эти годы сблизили их, связали, их отношения во многом стали сильнее так называемой обычной дружбы.

Он сказал:

— Просто прилетайте на вертолете, пускайте, когда нужно, свою ракету, и все. Ставки сейчас выше, чем раньше, но остальное — как всегда. Мы снова будем двигать людьми, словно пешками. Вы, я и совсем небольшая помощь свыше. Никто уже не может рассказать нам о людях ничего нового.

…Ту ночь он провел в спальне Беллы, а через три дня уехал в Девон. А еще через день Белла поняла, что беременна уже почти два месяца.

Она сидела на кухне и смотрела на нетронутую чашку кофе. Напиток покрылся грязно-коричневой пленкой. Белла стряхнула в нее пепел с сигареты. Пленка медленно свернулась под его тяжестью, исчезла, закрылась, как зонтик.

«Старая добрая Белла, — думала она. — Вечно с тобой что-нибудь случается, причем такое, от чего совсем не хочется петь и плясать». Она думала, что переволновалась от всей этой кутерьмы, вот месячные и задержались, но доктор был категоричен. У нее будет ребенок. Его ребенок. Неудивительно, если вспомнить, как бурно он иногда проводил с ней ночи. Любой женщине этого хватило бы за глаза. Но что ей-то делать? Сказать ему? В конце концов, а вдруг он захочет ребенка, может, даже… Нет, он никогда не женится на ней. Они так не договаривались. Он ее по-своему любит, она уверена, но совсем не так, как она его. У нее есть деньга, он не сможет запретить ей рожать, если она захочет. Но хочешь ли ты этого, Белла?

Она закурила вновь и попыталась представить себя матерью. Вот она, незамужняя, возится с ребенком… да, это будет ей в новинку. Хотя почему бы и нет? Когда начинаешь думать об этом, когда поймешь, кто живет внутри тебя, тогда утешишься. Ребенок. Его ребенок. Даже если она потеряет Рейкса, его кусочек останется с ней навсегда. А Рейкса она потеряет. Это уж точно. Сейчас он с ней только потому, что другого выхода нет. Но кончится это дело с кораблем, и он исчезнет. Наверное, немало женщин теряют возлюбленных и в утешение остаются с их детьми. Хочет ли она такой участи? Хочет ли ребенка, который всегда будет напоминать о нем? Когда он уйдет, лучше, пожалуй, сжечь все мосты. Склони голову, Белла, и постарайся его забыть. Освободи от него сердце и мысли.

Белла встала и пошла на балкон. Там на столе Рейкс оставил номер «Филд». Это его жизнь, и никогда ей туда не войти. «Он теперь там, в проклятом своем Девоне — и ни на миг не вспомнит обо мне, — думала она. — Охотится да рыбачит». Деревня пугала ее. Если Белла шла полем и корова поворачивала к ней голову, она думала, это бык. Иногда по вечерам, немного выпив, Рейкс рассказывал о жизни на лоне природы, о реке, но ей почему-то казалось, что на самом деле он обращается не к ней, а к самому себе, вслух вспоминает то, что по-настоящему любит. И Белла в эту обстановку не вписывалась. Он брал ее тело, наслаждался им, но — тут она печально улыбнулась, — но всего лишь как альпинист, перед которым скала, куда нужно взобраться. А теперь Белла беременна. И до «Королевы Елизаветы 2» остался всего месяц. Она, будущая мать-одиночка (если не избавится от ребенка), сядет на корабль до Нью-Йорка и в первую же ночь выйдет на палубу, держа в руках сумку с проклятыми гранатами. Если приспичит, она даже взорвет их, потому что воля изменяет ей там, где речь идет о нем… Так было всегда. Ей говорили, что нужно сделать, и она всегда подчинялась. С тех самых пор, когда взялась за двухфунтовую баночку с присыпкой или чем-то там еще… Будь у нее ум, она поступила бы сейчас совсем по-другому. Собралась бы, пока его нет, уехала, спряталась бы где-нибудь, нашла бы себе дом на севере Англии, забыла бы весь этот кошмар. Вот что ей надо сделать. На это есть и время, и деньги. Но она знала, что не поступит так. Придет час, она поднимется на корабль и наперекор всему будет надеяться, что в один прекрасный день Рейкс обнимет ее, а не одно ее тело, прижмет к себе и скажет, что был глуп и слеп и что она единственная для него на всем свете. Чепуха. Совсем как в дешевом кино: неуверенное начало, куча непонимания на цветной пленке, но любовь, разумеется, побеждает, и фильм кончается объятиями крупным планом. Ну, а почему нет? Боже мой, ведь это иногда случается, кому-то должен-таки выпасть счастливый билет. Так почему не ей? Иногда Белла верила в это, иногда нет. Но полностью отрешиться не могла. Надежда бессмертна, Белла. И вот ты носишь под сердцем его ребенка, до телефона — два шага, нужно лишь протянуть руку, поговорить с отцом, рассказать… Но чужая душа — потемки. Может, ребенок — самое главное для него. Может, он так обрадуется, что прибежит к ней с цветами, переполненный счастливыми планами… Возможно такое? Нет, ни за что на свете.

Она подошла к бару, потянулась за бренди, но передумала и налила себе большую рюмку джина. Разрушителя материнства. Она уже поднесла его к губам — и опять передумала. От джина она просто опьянеет, заработает тяжелое похмелье. Как всегда.

Белла села в кресло, еще немного подумала о своих невзгодах и через несколько минут… забыла о них. Вот в чем беда. Хотя в жизни больше черного, чем белого, она не способна долго сосредоточиваться на черной стороне. А может, она не до конца понимает Рейкса? Может, он пока нарочно не выказывает истинных чувств, кроме как в постели? Но разве этого мало? Сгорая от страсти, он шептал ей на ухо что-либо ласковое или грубое, но все равно ей нравилось… Она замечталась… У него есть дом, куда он собирается переехать. Почему же ей не поехать вместе с ним, вместе с их ребенком? Все будет в порядке. Она полюбит деревню. Ведь Белла со вкусом одевается и не ведет себя как шлюха, черт возьми! Она привыкнет, подчинится любым его прихотям. Добрая мать, хорошая хозяйка, по воскресеньям — в церковь. Научится играть в бридж, ездить на лошади (Боже, только не это!), быть нежной женой. Да, и женой, помимо всего прочего. Если он женится на другой, та всю жизнь не узнает правды о нем. Но вдруг нагрянет беда? Нечестно, если беда выпадет на долю другой женщины, которая обнаружит, что ее муж совсем не такой, каким представлялся, это разобьет ее сердце. А Белле — ей все равно. Они разделят опасность поровну и станут, если злая судьба приведет полицию, защищаться вместе. Неужели он не понимает этого? Должен понять. В тот самый день, когда она пришла к нему с запиской от Сарлинга, судьба соединила их, уготовила друг другу и на горе, и на радость. И конечно, со временем он это поймет. Обязательно.

Белла успокоилась, встала и налила бренди. «Ты слишком угрюма, Белла. Всегда заглядываешь в темные углы жизни». Она сделала глоток, безмолвно подняв тост за себя, за долгую жизнь и счастье с любимым человеком. Но, отвернувшись от бара, она как будто перешла из тепла в холод и почти физически ощутила, как разрушаются ее воздушные замки.

Рейксу осталось ждать почти месяц. Если ничего не изменится, не стоит возвращаться в Лондон раньше, чем за неделю до отплытия «КЕ-2».

Им полностью овладела деревня, мысли о предстоящем исчезли без следа. План был подготовлен, продуман и ждал выполнения. Не стоило больше думать о нем.

Рейкс опять окунулся в славную, знакомую жизнь, которой скоро заживет снова и до конца своих дней. Он рыбачил в Тау, Торридже и Тамаре. Однажды в прохладный ясный день поймал трех лососей. Самый крупный весил шестнадцать фунтов, морская слизь еще не успела сойти с его чешуи.

Весна входила в силу. В береговых кустах звенела лазоревка. Зимородки, как пестрые метеоры, носились среди ветвей с лопающимися зелеными почками, трясогузки кланялись и гонялись друг за дружкой по речным камушкам. Однажды вечером, стоя на берегу пруда, Рейкс заметил, как совсем рядом проплыла норка, похожая на шустрого тюленчика. Как-то тропинку перебежала выдра. Она остановилась, понюхала воздух, повернув мордочку к Рейксу, и не спеша двинулась к зарослям рододендрона.

Рейкс понемногу оттаял, обедал с друзьями, старался устроить так, чтобы вокруг него кипела жизнь, черпал из нее силы и утешение. Мери вернулась, но он видел ее только раз в доме у товарища. Они мило побеседовали, но было ясно, что между ними все кончено. Он был благодарен ей за то, что она сделала для них обоих, за то, что сняла с него тяжелую миссию.

Альвертон уже отремонтировали, но Рейкс понимал, что не только не введет туда женщину, но и не переедет сам, пока с «КЕ-2» не будет покончено.

Иногда по вечерам, когда уходила миссис Гамильтон, звонила Белла. Обычно она медлила класть трубку, и он позволял ей болтать сколько вздумается.

В середине апреля она сказала:

— Тебя хочет видеть Бернерс. Что передать ему, Энди? Когда ты приедешь?

— Послезавтра. Скажи, что мы встретимся в клубе.

— А ко мне заедешь?

— Конечно. И пообедаем в ресторане.

Рейкс приехал ранним поездом и встретил Бернерса за завтраком. К его удивлению, в клуб пришел и Бенсон. Рейкс узнал, что вертолет испытан, все в порядке, машина не подведет.

— Сегодня мы с Манделем уезжаем из Англии, — сказал Бенсон, — Бернерс приедет во Францию за два дня до отплытия. Если понадобится связаться с нами, пользуйтесь номером Эпплгейта. Для страховки мы проверили двух-трех маклеров, связанных с золотом в Сити. Выяснилось, что на судно погрузят больше тонны слитков. Прогноз погоды вы получите в Гавре. Мы узнаем погоду в районе Бреста, и Бернерс позвонит Белле прямо на корабль. Будет травить баланду, и тогда Белла спросит, как здоровье тети. Если Бернерс ответит, что все по-прежнему, — порядок, а если скажет, что ей стало гораздо хуже, значит, операция откладывается. Если погода испортится около полуночи, вертолет не прилетит, и вы, разумеется, не должны ничего предпринимать.

— И останусь на корабле без билета.

— Это не так уж серьезно, — пожал плечами Бенсон. — Скажете, что не в силах расстаться с мисс Виккерс, и предложите заплатить за билет.

После завтрака Рейкс отправился на Маунт-стрит. По пути заглянул в цветочную лавку и вошел в дом с букетом красных гвоздик.

Это было выше ее сил. Он впервые подарил ей цветы, и когда после объятий и поцелуев она взяла их в руки, то не могла избавиться от сладкой мысли: «Разлука доказала, как много я для него значу. Он соскучился и хотел об этом сказать, но не словами, а букетом цветов». Она знала, это розовые мечты, не больше, но наполовину верила в них и потому совсем расклеилась.

Белла пошла на кухню, опустила цветы в вазу с водой, вернулась и поставила их на стол. Она стояла рядом с цветами и улыбалась ему, и слова, которые ей не хотелось говорить, как-то сами собой выплыли наружу.

— Они прекрасны, Энди… Словно… словно кто-то сказал тебе обо всем… Да, знаешь, этого… этого хотели мы оба. Ты выразил это цветами.

Рейкс отнес портфель в спальню.

— У моего отца в беседке были гвоздики. Растил он их, растил, а потом здорово поругался из-за них с садовником. Бог знает почему. Они всегда ссорились из-за растений. И после гвоздик в саду не было.

Белла поняла, что он не уловил в ее словах намека. Мгновение она колебалась: открыться или промолчать? По, черт возьми, должен же он знать! Это нужно и ему, и ей. Хорошо, пусть для нее это важнее. А вдруг это — единственное, чего не хватало ему, чтобы понять, как он ее любит?

— Энди…

— Да. — Он повернулся к ней.

— Я изменилась?

— Изменилась?

Рейкс привык к ней и не видел никаких перемен. Даже с другой прической и в новом платье она оставалась той же женщиной, которой полагалось быть здесь, потому что пока все так задумано… Белла с распущенными каштановыми волосами, удлиненным лицом актрисы, не красавица, но и не дурнушка… длинноногая, с полной грудью и бедрами, узкой талией; такая знакомая и желанная в постели и в то же время своими «я думаю», «ну да, но» заставлявшая его скрипеть зубами от гнева.

— Ты прекрасно выглядишь, — галантно заметил он.

Белла обрадованно подхватила:

— Может быть и так. Ты ведь оглядел меня с головы до пят. Нужно было слушать, что я сказала, Энди. Я сказала мы, Энди, мы рады получать подарки от тебя… О Боже, неужели тебе все надо разжевать? У меня будет ребенок. Твой ребенок.

Рейкс ничего не отвечал, просто смотрел на нее. Он даже не удивился. Но не потому, что между делом он иногда об этом задумывался. Совсем наоборот, Рейксу такие мысли никогда в голову не приходили. Просто в этот миг он понял: так и должно быть, снова та же ирония судьбы, которая началась с красной точки в каталоге. Его свобода и безопасность должны шататься и трястись, угрожая развалиться, они держатся только на его непреклонной воле. Уже не один год он трудился ради свободы, почти достиг желанного. А теперь у этой женщины будет его ребенок. Рейкс стоял, но думал не о ней, а о Мери. Мери должна быть матерью его детей, а не эта безродная кляча. Боже, самое для него желанное носит в себе она, отродье без семьи, опозоренное собственным отчимом. (О, да, однажды ночью она выложила ему о себе все!) Ее лапали дружки в общих квартирах, с нею в клоповниках спал какой-то продавец-извращенец; ею, как горничной, что помимо воли отдается хозяину на чердаке, пользовался Сарлинг… да и он, Рейкс, тоже. Пользовался, но вовсе не для того, чтобы посеять в ней свое семя. Только не в ней. Он увидел, как задрожали ее губы, почувствовал ее глупую нерешительность… гадает, не сердится ли он… все ли в порядке… Он точно знал, что она скажет. И не ошибся.

— О, Энди, я думала… ну, мне казалось, ты обрадуешься. Прости… только я ведь всегда предохранялась. Я не вру, клянусь!..

Рейкс положил твердые руки на плечи Белле и быстро прервал ее улыбкой и поцелуем:

— Да не волнуйся ты. Конечно же, я рад.

— Неужели, Энди? Ты не обманываешь?

— Нет, нет. Только не вовремя все это. Решай сама. Оставишь его — хорошо. Но если хочешь избавиться…

— Избавиться?

— Если хочешь. Это твое дело. Но до корабля лучше не рисковать… мало ли что. Может, ты тогда не сможешь ехать.

— Почему ты прямо не скажешь, что он не нужен тебе? — воскликнула Белла дрожащим от возмущения голосом. — Ведь так?

— Белла, я здесь ни при чем.

Первый раз в жизни разочарование и боль заставили ее закричать:

— Послушай, это ты зачал его! Он — твой! Нужен он тебе или нет? Я спрашиваю: да или нет?…

— Не дури, Белла. Это решать тебе, а не мне. Я же всегда был с тобой откровенен, Так вот, ты мне очень нравишься. Если хочешь, я даже по-своему тебя люблю… — Рейкс заговорил осторожно: он уже понял, что сглупил. — Но я никогда не скрывал, что не женюсь на тебе. Нас сблизило общее дело, и между нами произошло то, что неизбежно происходит между нормальными людьми. Но в конце концов мы разойдемся. Если сохранишь ребенка, я, конечно, помогу вам с деньгами. Буду рад, если ты его сохранишь, но тебе нужно подумать и о себе. Появится другой мужчина, а ты с моим ребенком. Мужчины не так-то легко мирятся с этим. Видишь, решать тебе, а не мне. — Он подошел, обнял ее одной рукой, притянул к себе: — Успокойся, Белла. Ты долго ждала, чтобы рассказать мне об этом, вот и расклеилась. Но я не должен лгать тебе. Я достаточно люблю тебя, чтобы говорить откровенно. Если сохранишь ребенка, я буду рад и за тебя, и за себя. Если избавишься, я тоже тебя пойму. И все же, как бы там ни было, решай сама. Черт возьми, Белла, это вопрос твоего будущего. Успокойся, не кипятись. — Он поцеловал ее.

И ей стало ясно: нельзя желать того, чего не существует в природе. Она получила цветы (зачем?), но только не потому, что он понял, каково ей. Сейчас здравый смысл подсказывал: Рейкс совершенно прав — решать надо ей самой. Она дождалась от него любви, пусть самой малости, но когда Рейкс обнимал ее, утешая, Белла понимала: чтобы заглушить сопротивление и разочарование, ей хватит даже этого. Вдали от него она еще могла держать себя в руках, но стоило Рейксу прикоснуться, как она была готова по первому его слову раздеться донага и встать на голову. Почему? Боже мой, почему?

— Прости, Энди… — она отпрянула. — Ты, конечно прав. А я, верно, совсем раскисла, все думала, позвонить тебе или нет. Да и вообще…

— Понимаю. Ты тоже прости, если я тебя обидел. В конце концов, — он улыбнулся, и смуглая кожа морщинками собралась у глаз, — ничего подобного со мной еще не бывало. На меня тут столько всего свалилось, что к твоим словам я просто не был готов. Ты простила меня?

Белла кивнула и снова потянулась к Рейксу. Она прижалась к его груди. Знала, чем кончатся эти объятия. Знала, что в его любовной игре не будет жестокости — только неспешная, томная нежность. И она решилась. Вопреки его желанию, вопреки тому, что после дела с кораблем он покинет ее навсегда, она решила оставить ребенка. Будь это девочка или мальчик, ребенок все равно унаследует что-то от Рейкса. И это что-то по-настоящему, навсегда останется с ней. Он положил ее в постель, она закрыла глаза, чувствовала на себе знакомые руки и повторяла: «Будь довольна. Будь довольна и маленькой толике счастья, ведь большего тебе не достанется. И не забывай: бездарную жизнь, какой живут почти все, люди переносят без лишних слов и не ходят с постными лицами».

Через два дня Рейкс уехал в Девон. Он был деликатным и нежным с Беллой, но не ради предстоящего дела, а потому, что, как ни странно, жалел ее. Раньше Рейкс смотрел на Беллу как на средство, которым приходится пользоваться, — ведь она была частью, деталью возглавляемых им операций. Сначала Сарлинг, теперь этот корабль. Первый раз в жизни он позволил себе пожалеть кого-то постороннего. Но знал, что это непривычное — для него во всяком случае — чувство исчезнет, как только вертолет поднимет его с палубы «Королевы Елизаветы 2».

Однако в Девоне из доброты, что проклюнулась в нем, постепенно выросло новое чувство. У Рейкса всегда хватало смелости признать, что, если операция провалится, он вычеркнет себя из жизни. Это не праздное упражнение в героизме. Он понимал — так должно быть и будет. Знал об этом, пожалуй, еще тогда, когда провернул первую аферу, давным-давно. Но теперь, если он покончит с собой, его кровь останется в ребенке, которого носит Белла, — он не сомневался, она сохранит его. В ребенке Беллы он продолжит самого себя, но далеко не так, как ему бы хотелось. Неужели судьба снова угрожает ему? Родословная Рейксов продолжится… но через ублюдка, рожденного женщиной, которую он не пустил бы и на порог Альвертона. Итак, оказалось, ребенок ему дороже матери. В Рейксе родилась упрямая уверенность, что это будет мальчик. Он уже видел, как ему потакает Белла, и как скитается с ним по углам… как его не замечает тот, за кого она пойдет замуж… а скорее всего, как его балуют, но с трудом переносят ее любовники.

В общем, все не так, как надо. Эти мысли жгли сердце. Всякое может случиться, вероятно, ему и впрямь придется откланяться, оставив после себя лишь парня без отца, положения в обществе и чувства крови Рейксов в жилах. И ненависть к уже мертвому Сарлингу еще сильнее вскипала в нем; еще сильнее презирал он Манделя и Бенсона, которые подняли оружие, выпавшее из рук старика, чтобы снова закабалить его, Рейкса.

За три дня до отплытия он вернулся в Лондон. Белла собиралась ехать в Саутгемптон на поезде, прямо к посадке на корабль. Рейкс выедет за день, заночует в отеле «Дельфин» у самого причала. Они не должны встречаться, пока он не войдет к ней в каюту перед самым отходом.

За завтраком, собираясь уезжать, он сказал:

— Ты знаешь, как действовать. Мы говорили об этом не раз. Волноваться не о чем, по пути в Гавр я все тебе покажу. Мы ничем не рискуем. Вокруг будут сновать, устраиваться люди, стюарды еще не успеют запомнить пассажиров в лицо. Вот после Гавра придется быть осторожнее.

Белла кивнула. Он уже прожужжал ей все уши о том, что она должна делать. А она верила в себя. Стоит только войти в колею, и все пойдет гладко. Сейчас она думала не о корабле. Ее заботило, что будет после Нью-Йорка. Там она проболтается с неделю, потом улетит обратно, а дальше? Белла хотела спросить, но знала, что этим рассердит Рейкса. Она, в общем, даже радовалась, что не решается спросить, ей так не хотелось услышать в ответ: «Ну встретимся пару раз, уладим вопрос с деньгами, и все…» «И наплевать мне на твоего ребенка, моя дорогая», — подумала она. Да, ребенок у нее будет! И Рейкс узнает о нем. Это поможет вернуть его когда-нибудь… «О Белла, — молча ругала она себя, — ради Бога, брось эти грезы…»

Рейкс встал и пошел в спальню за сумкой, в которой лежала пара новых пижам без меток, новый туалетный набор, шесть газовых гранат, ракетница и четыре патрона к ней, автоматический пистолет и маленькая отмычка (на случай, если дверь в каюты офицеров будет заперта). Завтра утром он возьмет в Саутгемптоне такси до вокзала, оставит в камере хранения сумку лишь с пижамами и туалетным набором и пойдет в порт, разложив остальное по карманам пальто и костюма.

Уже в дверях Рейкс прощально взглянул на Беллу, и нежно-печальная улыбка появилась на его лице.

Белла вспомнила день, когда увидела его в первый раз, вспомнила, что сама дрожала, как осиновый лист, а он вскрыл письмо Сарлинга и прочитал его, не моргнув глазом. Она вспомнила, как, несмотря на страх, жалела его и пыталась успокоить. О да, она влюбилась в него и попалась на его удочку, но по крайней мере понимает это. Будь у нее хоть капля здравого смысла, она бы уже садилась на поезд в сторону, противоположную от Саутгемптона, с надеждой, что ни Рейкс, ни люди Бенсона ее не найдут. Уезжай, остановись где-нибудь ради ребенка и живи-поживай потихоньку, перебирай в памяти прошлое.

Войдя в спальню, она почти убедила себя, что именно так и поступит. Но на туалетном столике лежал букет красных роз, который Рейкс сумел незаметно принести сюда. Среди цветов она увидела записку:

«Вам обоим. С любовью, Энди».

Белла села на кровать, держа листок в руках. «Конечно, — думала она. — Боже мой, конечно, где-то там, в глубине души — понимает он или нет — эти слова должны быть правдой. Должны быть. Должны».

Глава тринадцатая

Рейкс доехал на такси до вокзала и оставил сумку в камере хранения. Потом на другом такси добрался до причала. В один карман пальто он положил ракетницу и четыре патрона, в другой — пистолет и три гранаты. Три оставшиеся лежали в кармане пиджака. У него не было с собой никаких документов, кроме паспорта с американской визой. Ни на его костюме, ни на белье не было меток.

Стояло ясное утро. Редкие облака, гонимые непрерывным западным ветром, плыли высоко над каналом. Причал был полон людей. Поезд из Лондона еще не пришел, но многие пассажиры приехали на машинах и такси.

Рейкс поднялся на причал, на верхний этаж, показал пропуск и прошел в похожий на летнюю беседку предкорабельный холл. Тут он заметил, что фотограф снимает всех, кто поднимается на палубу. Потом эти карточки станут продавать пассажирам. Рейкс поднял руку, словно у него внезапно засвербило в носу, отвернулся от фотографа и затерялся в толпе. Прошелся вдоль правого борта первой палубы до салона красоты и парикмахерской, а потом и до открытого бассейна. Здесь он остановился, облокотился на поручень и стал рассматривать людей у причала, пассажиров, поднимающихся на борт. Пришел поезд из Лондона. Рейкс стоял, смотрел на толпу, старался заметить Беллу, ее желтое пальто. Она любила кричащие тона. Он догадывался, что Белла очень волновалась в дороге, но успокоится, едва ступит на борт. А далеко за морем, у города Лудеак, готовятся Бернерс и его команда, ждут, когда пройдет долгий день, наступит полночь, навалится тьма. Рейкс стоял бок о бок с другими людьми, но чувствовал пропасть между ними и собой. Он заставил себя не думать о предстоящем, ненадолго расслабился. Рейкс оживет в полночь, когда увидит во тьме красный огонек пущенной с вертолета ракеты. Оживет, холодно и уверенно пройдет через ют и шканцы, поднимется к капитану. План продуман. Рейкс полностью уверен в нем. Он стоял, ждал Беллу и даже не вспоминал о ребенке, которого она носила под сердцем.

Поезд давно ушел, а Рейкс все толкался у поручней. Наконец он на лифте спустился на четвертую палубу, прошел вдоль левого борта, постучал в каюту Беллы. Белла впустила его. Рейкс обнял ее и поцеловал с теплотой, которой не чувствовал, сказал ей слова, которых она ждала. А когда Белла отступила от него, он увидел, что она надела ту самую нитку жемчуга, какая была на ней в день их горького знакомства. Зная Беллу, он понял — это не случайно, и был уверен: она выбрала ее не как символ расставания.

Рейкс закрыл дверь, подождал, пока она распаковала чемодан, разбросала вещи по каюте. Когда чемодан опустел, Рейкс положил в него пистолет, капсулы, ракетницу и патроны, пальто, шарф, перчатки и шляпу. Не сказав ни слова, Белла заперла и убрала чемодан.

— А теперь пойдем со мной. Я тебе все покажу. Помни: на таком корабле нетрудно заблудиться, поэтому мы ограничимся только тем, что тебе необходимо знать. До отплытия судно будет гудеть как улей, и нас никто не приметит. — Он быстро улыбнулся, взял ее лицо в ладони и поцеловал. — Сейчас тебе уже не о чем беспокоиться. Все пойдет как по маслу. — Он потрогал жемчуг. — Ты надевала эту нитку тогда, в первый раз.

— Это был плохой для тебя день.

— Может быть. — Рейкс пожал плечами. — Кое в чем. Он немного усложнил мою жизнь. Но что ни делается — все к лучшему. — Рейкс подошел к двери, но остановился и оглянулся. — Вот что я хочу тебе сказать. Надеюсь, ты согласишься. Мне хочется, чтобы ты сохранила ребенка.

— О, Энди…

— Сохрани его. Об остальном поговорим после.

Рейкс открыл дверь. Белла вышла, опустив лицо, чтобы глаза не выдали ее счастья. Красные розы. «С любовью, Энди». И теперь эти слова… О да, она знала, он может быть беззастенчивым лжецом, мерзавцем, лицемером, но не настолько, чтобы с фальшью произносить такие слова.

Они ходили по кораблю. Рейкс брал ее за руку, направлял, она слушала объяснения и покорно, выбросив из головы мысли о своем счастье, внимала его словам. Белла помнила все по бумагам, по схемам. Но вот она стояла на палубе и видела все наяву… деревянные панели и голубой ковер, лестницы и двери кают, кругом стюарды, пассажиры и провожающие, гудит буксир, кричат чайки, а где-то в утробе корабля уже спрятано золото.

По главной лестнице они поднялись на верхнюю палубу. Заглянув за перила, Белла увидела лестничную клетку глубиной метров в тридцать. Они прошли по всей палубе. Рейкс показал ей клуб в каюте № 736, кафетерий и танцзал, театр и квартал магазинов, двухъярусный туалет на корме. Хотя Белла знала, что взрывать гранаты не придется, она понимала: Рейкс внушал, что надо быть готовой и к этому. И она слушала, а он показывал, куда подбросить капсулы и где встать, чтобы беспрепятственно уйти. Рейкс объяснял спокойно и буднично, а рядом ходили люди, разговаривали и смеялись. Белла и Рейкс прошли вдоль правого борта до конца, а потом вернулись к лестнице.

— Вот твой опорный пункт, — сказал он. — Отсюда можно спуститься на лифте до четвертой палубы, а там рукой подать до твоей каюты. Этажом ниже кают-компания: большая комната отдыха с окнами на бак. Там и бар есть. Если все будет в порядке, сегодня ночью ты увидишь оттуда, как поднимут золото. Когда настанет черед поднимать с палубы и меня, иди и спи спокойно.

Он провел ее в кают-компанию и показал через окно бак. Потом они пошли на первую палубу.

— Здесь мы будем ждать сигнала Бернерса. Потом я уйду, а ты останешься до первой нашей ракеты. Если ее через определенное время не будет, ты знаешь, что делать. — Рейкс взял Беллу за руку и заглянул ей в глаза. — Не стоит повторять все снова, правда?

— Конечно, Энди.

— Хорошо. Когда из рубки взовьются одна за другой две ракеты, выбросишь гранаты за борт, пойдешь в кают-компанию, посмотришь, как поднимают золото. И помни, после этих ракет ты выбиваешь из игры. Просто плывешь в Нью-Йорк и знать ничего не знаешь. А теперь возвращайся в каюту. Скажи стюарду, что у тебя морская болезнь, ты будешь отдыхать и не хочешь, чтобы тебя беспокоили первые несколько часов. Когда корабль выйдет в открытое море, я приду к тебе и останусь почти до самого Гавра. И не забывай, как мы договорились вести себя в каюте. Если при мне постучит стюард, мы уйдем в ванную, включим душ, высунешь голову из двери и позволишь ему войти.

Белла нашла свою каюту без труда. Рейкс пошел в бар, где заказал выпивку, смотрел, как корабль готовили к отплытию.

К полудню буксиры развернули «Королеву Елизавету 2», поставили ее кормой к причалу. Пассажиры прощались с оставшимися на берегу родными и друзьями. Заиграл оркестр, разноцветные ленты между берегом и кораблем натянулись и лопнули. Завыла сирена, загудели буксиры, таксисты на берегу нажали на кнопки клаксонов. Над головой вились чайки, солнце проглядывало сквозь облака, освещало белые палубные скамейки. От причала уходил не просто корабль, а целый курортный город, целый мир. За соседним столиком сидел какой-то забулдыга и пил уже четвертый бренди. Скульптура владычицы морей перед рестораном «Британия» смотрела на поворотные двери, забыв о своих древних сестрах, которые некогда стояли на бушпритах и постоянно ощущали на губах соленый привкус моря. В одной из кают «люкс» пожилая дама со склонностью к клептомании обнаружила, что все плечики в гардеробе закреплены намертво, их не украдешь. Так кьюнардцам удавалось сохранить до восьмисот плечиков в год. Несколько человек, что восхищались лайнером, еще не успев ступить на борт, теперь уже ругали тусклую полувоенную форму стюардов (куртки цвета хаки и темно-синие брюки), неуместные витражи, слабое освещение и прочее. Другие скучали по аристократизму старых «Королев», когда было принято спрашивать: «Скоро ли наш город прибудет в Нью-Йорк?» Люди покупали сувениры и подарки в киосках и магазинах. Четверо молились в синагоге, маленькая очередь тянулась к картинной галерее, где висели полотна стоимостью сорок пять тысяч фунтов. В гриль-баре официант уже разбил фарфоровый набор для специй, сделанный по эскизам лорда Куинсбери, а отпускники — любители путешествовать беззаботно, недорого, но с удобствами — уже искали уютный ресторанчик со своим парнем-барменом, чтобы не пить по вечерам в «Британи». Словом, из тысяч людей, наблюдавших, как их корабль выходит из Саутгемптонской бухты — а многие видели на своем веку десятки судов, старых «Королев», «Карманию» и «Франконию», — лишь немногие были к нему равнодушны и хотели бы поскорей сойти на берег.

Итак, под разноголосый хор свистков, сирен и гудков лайнер развернулся к морю и начал свой первый трансатлантический рейс. А в спецкаюте лежало три тонны золотых слитков и полторы — серебряных. Подвыпивший сосед перегнулся через стол и обратился к Рейксу:

— Пусть они строят свои «боинги» и «конкорды». Я предпочитаю прочувствовать путешествие. И не люблю безвкусного цыпленка в проклятом целлофановом пакете, сидишь и караулишь паспорт — ведь времени хватает только на то, чтобы потерять его, а на поиски уже не остается. Я ставлю судно наравне с женщиной, а джентльмен всегда должен путешествовать с дамой. Поверь мне, эта штука поистине голубых кровей. Современная, со всеми причиндалами. За нее!.. — Он поднял стакан, увидел, что тот пуст, и подозвал официанта.

Белла прилегла и размечталась, совсем забыла, зачем она здесь. Где-то в Девоне стоит дом только для них двоих, у девочки будет няня… Да, первой она видела девочку, сначала ее. А потом Белла родит ему целую кучу мальчишек… сделает все, что он захочет. Постарается не раздражать разговорами. Наберет в рот воды. Будет ходить в лучшие парикмахерские и магазины, по уши залезет во все модное. Костюмы из твида, простые, но дорогие коротенькие платьица… охота и рыбалка… Она выучится делать ставки на скачках, драться как тигрица, если придет беда. Если он потребует ее пять раз в день или пять раз в год, она все равно будет счастлива. Миссис Рейкс… Белла потянулась к столу, включила радио, потом легла и принялась мечтать вновь: яркий свет, мягкая музыка, победа любви…

Когда два часа спустя в каюту постучал Рейкс, она все еще грезила.

— Я принес из кафетерия бутерброды, — сказал он. — Тебе надо поесть. Нельзя работать на пустой желудок.

Рейкс запер дверь, снял башмаки и лег рядом.

— Если постучат, не забудь о душе.

Через десять минут он уже спал.

Усадьба, что они арендовали, лежала милях в пяти от города Лудеак. Небольшой замок, уже немного обветшалый, был скрыт за деревьями. Позади простиралась широкая долина, где и поставили вертолет. На нем не было опознавательных знаков. Его не пытались маскировать или прятать — завтра после полудня и след Бернерса простынет.

А сейчас Бернерс сидел в маленьком кабинете и смотрел в окно. В десять утра ему позвонил человек из Бреста и передал сводку погоды: ветер вест-норд-вест, сила — три балла.

— Это двадцать узлов, — перевел Бернерс стоявшему рядом Бенсону.

В полдень прогноз не изменился. Облака над Нормандскими островами немного сгустились и опустились с тысячи до семисот метров.

— Где бы вы предпочли быть? — спросил Бенсон. — Здесь или там, на корабле?

Бернерс в ответ улыбнулся.

— Я здесь. И он тоже, хотя никогда не видел эти места. Но я и там, потому что он верит в меня, знает, как я буду мыслить и действовать. Мы изучили друг друга вдоль и поперек.

— Но вы близко с ним не знакомы, верно?

— Зачем? Я много работал с ним. Хватит и этого. Не обязательно знать, сколько у человека пиджаков в гардеробе.

— Что он делает сейчас?

— Спит в каюте мисс Виккерс.

— Вы не можете этого знать.

— Могу. Вы с Манделем посвящены в дело только в общих чертах. А мы с ним не успокаиваемся, пока не разработаем план от корки до корки. С точностью примерно до десяти минут я могу рассказать вам все, что он сделает на корабле.

— Вам бы близнецами быть, — улыбнулся Бенсон.

— А мы и так близнецы, когда работаем вместе.

— Что он сделает, если вдруг придется спасаться бегством?

— У него есть американская виза. В Нью-Йорк он попадет во что бы то ни стало. Это вопрос лишь нескольких дней. Не так-то просто найти прилично одетого «зайца» на огромном корабле, в бесчисленных барах и ресторанах. Ловят тех, кто прячется в шлюпках. Здесь, как в лондонском клубе: стоит посолиднее одеться, и вас пропустят. Члены клуба проживают и в Ирландии, и в Шотландии, и за границей, а в Лондоне бывают раз в год по обещанию. Если хотите, чтобы вас не остановили, запомните золотое правило: нужно выглядеть и действовать так, будто вы имеете полное право быть там, куда вы направляетесь.

— Его могут схватить.

— Тогда — конец. Вы же слышали, что он сказал. Это не пустые слова.

— А вы?

Бернерс засмеялся.

— Я очень люблю жить. Но по своим законам. В тюрьме все равно отдашь концы, так уж я позабочусь, чтобы умереть на свободе.

— Мисс Виккерс тоже так думает?

— Не спрашивал, но уверен, что нет. Такие, как она, мирятся со всякой жизнью. Белла, как говорится, и из камней похлебку сварит. Впрочем, мы с Рейксом никогда еще впросак не попадали. А вы?

Бенсон крутнул золотое кольцо на пальце, загорелое лицо его сверкнуло белозубой улыбкой.

— Честно говоря, попадал. Давным-давно. Видите ли, однажды я просидел три года в турецкой тюрьме. Получил жестокий урок.

— Вы случайно не задумали какой-нибудь подвох на корабле? — спросил Бернерс.

— Нет. Иначе я не начинал бы этот разговор. Меня интересует Рейкс. Вам операция — в удовольствие, ему — нет. Это мы его заставляем. Но почему бы и ему не начать наслаждаться ею?

— У Рейкса и так уже все есть.

— А у вас?

— Как я недавно понял, моим желаниям нет предела. Они такие прочные, осязаемые, красивые, их так много. Но Рейксу нужен он сам. И не сегодняшний, а тот, каким он мог бы стать. Он считает, что сумеет прожить вторую жизнь. А у меня не хватает смелости сказать ему, что это лишь воздушные замки.

В шесть часов ветер не изменился, облака поднялись на двести метров и поредели, но иногда посверкивали зарницы.

В восемь часов Бернерс позвонил мисс Виккерс на «КЕ-2» в Гавр. Из совершенно безобидного разговора она узнала, что ее тете не стало ни лучше, ни хуже.

Белла положила трубку, и Рейкс сказал:

— Все в порядке. А теперь поешь. Не спеши. Я уже ухожу. Если случайно столкнешься со мной, не подавай виду. Часа через два заглянет стюард заправить постель. Шляпу, пальто и все остальное я заберу в половине двенадцатого. Без четверти двенадцать мы встретимся у открытого бассейна на первой палубе.

Рейкс провел кончиками пальцев по ее щеке и ушел. Через несколько минут он уже смотрел, перегнувшись через поручень, как с гаврского причала на корабль садятся новые пассажиры со всей Европы. Потом хлынул дождь и загнал его под навес. Рейкс купил в киоске журнал, устроился в кресле на прогулочной палубе. В гриль-баре, в ресторанах посетители копались в меню, официанты объясняли, что такое «Пэлла а-ля Валенциана», советовали вино к «Кебаб а-ля Тюрк»… Сотни людей развлекались, только Рейкс сидел и невозмутимо читал статью о возрождающемся интересе к древней мальтийской культуре.

Через час он пошел в кают-компанию. Шторы уже опустили. В девять он вышел на корму и, облокотившись на поручень, поглядел, как корабль салютует Гавру и медленно входит в воды Ла-Манша. Французское побережье и огни города исчезали в сгустившихся сумерках. Рейкс стоял на корме, пока холодный воздух не заставил его уйти в театральный бар и выпить большую рюмку виски. С безразличным видом мимо прошла Белла. Рейкс смотрел, как она проталкивается сквозь толпу. На ней было простое черное платье, косынка на плечах и тот же жемчуг на шее. И вдруг Рейкс загрустил. Ему не многое в ней нравилось, он любил, в общем, одно ее тело, но смущенно понимал — их связывает нечто большее, чем один секс. И не только ребенок, которого она носит, или нить тех событий, что связали их в последние месяцы. Более всего, конечно, он ценил ее преданность. Он знал: она пойдет за него в огонь и воду, несмотря ни на что. Совсем как Бернерс. Бернерс сказал бы: это оттого, что мы одной крови, люди вне общества, наши интересы скреплены простым желанием отличаться от других. Но — самое главное — он, Рейкс, никогда и нигде не чувствовал себя чужим. Ведь люди в основе своей такие же, как он. Под натиском угроз, когда решается, жить или умереть, большинство людей и солгут, и украдут, и убьют. Честно говоря, многие без этого просто не могут. Вот почему люди счастливы на войне. Вот почему они бузят, громят стадионы и автобусы после футбольных матчей. В нем, как и во всех остальных, сверху лежат первобытные инстинкты, которые так и норовят показать себя. Да, Бернерс одной с ним крови, так же, как и Белла… как и любая живая душа на корабле — в роковую минуту.

Он еще два часа бродил по кораблю. Со вчерашнего утра он не ел, но тело не требовало пищи, оно попросту умерло. Рейкс стал машиной, частью плана и операции.

В половине двенадцатого он вошел в каюту к Белле. Молча взял шляпу, надел пальто и перчатки. Потом протер ракетницу и патроны, маленький пистолет, чтобы не оставить отпечатков. Уже на пороге он сказал:

— Я у бассейна на первой палубе. Пальто неси в руке, наденешь, выйдя на корму. Возвращаясь, снова перебрось через руку, чтобы оно хоть немного скрывало сумку.

Белла подошла к нему, и Рейкс не удивился, увидев в ее глазах искорки страха. Так и должно быть, но страх нужно погасить в самом начале.

— Энди… вдруг что-нибудь случится? Ну, я просто думаю… а вдруг?

В первый раз ее путаная речь не разозлила его.

— Ничего страшного случиться не может.

— Ну, а если… вот возьмет и случится? Ты придешь ко мне за помощью, правда?

— Если твоя помощь понадобится, я обязательно приду. Ты же знаешь.

Он поцеловал ее и ушел. Через пятнадцать минут и она вышла на палубу. Они стояли рядышком у правого борта, вглядывались в темноту, смотрели туда, откуда прилетит вертолет. Как влюбленный, он взял ее за руку и безмолвно смотрел на море. Когда корабль отходил из Гавра, ветер дул с запада, теперь же сменился северным. Какой-то глухой гул мешался с посвистом ветра, шипела вода, за кормой оставался бледный светящийся след. Группки людей бродили по палубе, от ветра пассажиры закутались в пальто и шарфы, красными мотыльками летели за борт окурки.

Белла чувствовала теплоту его руки и думала: «Вот мы стоим словно молодожены во время свадебного путешествия. Как десятки пар на этом корабле. Эх, если бы не дурацкая, беспутная жизнь!..» Однако тогда она не узнала бы его. Ну и что, ведь люди не горюют о том, чего никогда не имели. И она не тосковала бы о нем как о мужчине. И о медовом месяце тоже… Белла поняла, что всю жизнь будет грустить об этом. Не о конфетти. Не о приданом. Не о том, чтобы поскорее уйти в каюту и заняться любовью в первый раз после свадьбы. Нет, дело в другом. Ну что они за пара! Муж со спрятанным в кармане пистолетом. Жена с сумкой дурацких гранат, способных умертвить толпу людей. И где-то в самом ядре этого паршивого «ограбления века» — тонны золота. Да чего уж там, ясно: мужчины стремятся только к одному — к деньгам. Женщины, дом, дети — все побоку, все это — лишь декорации вокруг позорного столба их страсти к богатству, славе и власти.

Рейкс склонил лицо и поцеловал кончик ее брови. Сердце Беллы сжалось от счастья. Нет, это не игра для тех, кто случайно сейчас их может увидеть. Это искреннее чувство, оно поднялось навстречу ее любви. И ничто иное.

Рейкс посмотрел на часы и сказал:

— Десять минут первого. Они опаздывают. — Слова эти он произнес больше для себя, чем для Беллы.

«Пусть они опоздают, — подумала она. — Пусть они шлепнутся в море».

Пусть он останется с ней на корабле «зайцем», откроется — и заплатит за билет. Из Нью-Йорка они уедут вместе… куда-нибудь… начнут новую жизнь. Найдут самих себя… свое настоящее «я». Станут уважаемыми людьми, какими хотели быть всегда.

Неожиданно метрах в трехстах от корабля по правому борту вспыхнула красная ракета. Поднялась, повисла в воздухе и вдруг исчезла, отчего безлунная ночь стала еще чернее.

Рука Рейкса тотчас оставила пальцы Беллы. Он сказал:

— Пока будь здесь…

Она кивнула, хотела прикоснуться рукою к его лицу, благословить, но он уже ушел.

Теперь он действовал машинально, неторопливо и как-то отрешенно. И все же…

Он прошел до главной лестницы, поднялся на бак по устланным синим ковром ступенькам. Вошел в стеклянную дверь кают-компании и огляделся. Здесь почти никого не было. По короткому коридору он прошел на правый борт и без труда отпер отмычкой дверь в офицерские каюты. Память верно служила ему. Справа — открытая дверь в спальню, на низком столике лежали журналы, на блюдечке — чашка кофе, слышно, как кто-то тихонько насвистывает. Миновав коридор, Рейкс повернул налево и по лестнице поднялся к каютам старших офицеров. Прошел мимо каюты помощника капитана и оказался перед капитанской. Достал пистолет, открыл дверь, вошел и тихонько притворил ее.

На письменном столе лежали все те же словарики. Ручки и карандаши в вазе, казалось, не трогали со времени его последнего визита. На краю стола горела обычная лампа, еще несколько светильников над зелеными дерматиновыми креслами и банкетками тоже были включены. Слева, на круглом стеклянном столике, вместо цветущего кактуса теперь стояла розовая азалия. В открытую дверь виднелась спальня капитана. Заглянув за порог, Рейкс лицом к лицу столкнулся с самим капитаном. Тот шел навстречу, был в полной форме, но без фуражки, в расстегнутом кителе.

Капитан остановился. Бородка вопросительно поднялась, и Рейкс увидел, как выросли, углубились морщины в уголках его глаз. Рейкс не раз видел это лицо на фотоснимках. Не раз представлял себе, как будет разговаривать с этим человеком, крепко сложенным, седеющим, воинственным, умным морским волком.

Удивительно мягким голосом, даже чуть насмешливым, видимо, от мысли, что перед ним просто глупый заблудившийся пассажир, капитан спросил:

— Так кто вы такой и что здесь делаете?

Рейкс сделал шаг в спальню и поднял пистолет.

— Вы меня очень обяжете, если сядете и выслушаете все, что я скажу.

Капитан перевел взгляд с пистолета на шарф, закрывавший нижнюю половину лица Рейкса. И Рейксу показалось, что он смотрит на него так, словно заметил на своем корабле неопрятно одетого офицера или нарушившего устав матроса и собирается отчитать его.

— Я человек с очень серьезными намерениями, капитан, — продолжил Рейкс. — Позвольте заметить: если вы откажетесь слушать и делать то, что я прикажу, много людей погибнет. Поэтому, пожалуйста, сядьте и держите руки на виду.

Капитан не ответил. Снова взглянул на Рейкса, потом на входную дверь, не спеша застегнул мундир и сел.

— Спасибо, — сказал Рейкс.

— Не тратьте на меня слова. Говорите, что вам нужно сказать. — Капитан едва сдерживал гнев. Рейкс понимал его и даже в своем бесчувственном настроении проникся к нему мимолетной симпатией. Шла самая сложная часть плана — Рейкс разговаривал с человеком, к которому испытывал величайшее уважение. С капитаном в самом полном смысле этого слова, капитаном, для которого работа дороже жизни, с человеком, который пришел в кьюнардскую компанию тридцать лет назад, служил офицером третьей статьи на «Ланкастрии», провел на транспортных кораблях всю войну, был и в береговой охране, и на корветах в Северной Атлантике, и на конвоях в Россию. Его первым кьюнардским судном стала «Альсатия» в 1954 году, а четыре года спустя он уже был капитаном пассажирского корабля «Каринтия», потом возглавлял почти все крупные суда кьюнардского флота, и вот теперь он сидит здесь, и его шантажируют. Его, капитана самого современного и большого теплохода в мире.

— В чем же дело? Вы потеряли не только самообладание, но и дар речи? — В голосе капитана теперь, помимо гнева, слышалось презрение.

Рейкс покачал головой.

— Нет. Слушайте. На корабле есть золото. У меня — вертолет. Он уже кружится в трехстах метрах по правому борту, готовый поднять с бака тонну золота. Вы распорядитесь, чтобы это можно было сделать без помех.

— Сначала вы попадете в ад.

— Если вы не подчинитесь, мой сообщник пройдет по барам и ресторанам одной из палуб, и множество ваших пассажиров погибнет.

Капитан посмотрел на него исподлобья, потер нижнюю губу указательным пальцем. Рейкс понял — наступил переломный момент, когда взвешивается так много «за» и «против», лежащих в глубине его, Рейкса, намерений, когда капитан сознает, что все пассажиры под его защитой, а в ней образовалась брешь и, самое главное, начинает понимать, что его положение безвыходно. И безвыходность эта сквозит в словах Рейкса, и капитан должен признать — да и признает уже, — что превозмочь ее нельзя. И слова капитана подтверждают это:

— Как они умрут?

— Сообщник взорвет по крайней мере шесть газовых гранат с пятнадцатисекундным запалом. Не буду вдаваться в химию — гранаты полгода назад похитили с военного склада, — но уверяю, в закрытом помещении их начинка убивает почти мгновенно. Если вы откажетесь, погибнет много народа…

— Но и вы тоже. Тогда вам с корабля не сойти.

— Верно. И если мои умозаключения ошибочны, я готов умереть. Моя смерть никого не потревожит, но вы не сумеете оправдать спасение золота ценой человеческих жизней.

Капитан погладил бородку и произнес:

— Продолжайте, но покороче. Мне неприятно вас видеть.

— Отлично. Золото в спецкаюте на восьмой палубе.

— Я сказал, покороче. Не нужно напоминать мне план собственного теплохода.

— Ключи здесь, в сейфе. Достаньте их. Сейчас мы поднимемся в рубку, и вы распорядитесь, чтобы корабль снизил скорость и пошел по ветру. Золото упаковано в ящики по два или четыре слитка. Нужно, чтобы восемьдесят слитков подняли на грузовом лифте на первую палубу и перенесли на бак. Понадобятся четыре человека, чтобы таскать ящики, и еще один — грузить золото в сети. Когда погрузят последний ящик, вертолет возьмет и меня. Смерть будет угрожать пассажирам, пока я не поднимусь на вертолет.

— Сообщник улетит с вами?

— Нет.

— Значит, в отличие от вас, у него есть билет?

— Вы очень догадливы, капитан. — Рейкс отступил на шаг. — Итак, мы готовы идти?

Не двинувшись с места, капитан ответил:

— Я еще не решил. Что будет, если я останусь здесь? Что, если это блеф?

— Я не блефую. — Рейкс достал из кармана ракетницу. — Если через пятнадцать минут я не выстрелю из нее, сообщник начнет свое дело.

— Почему я должен этому верить?

Рейкс пожал плечами. Он понимал, капитан должен попробовать и такую тактику. Но — увы — тщетную.

— Остальное уже не в моих силах. Не будет сигнала — взорвутся гранаты. Погибнут люди. И я тоже.

— А я? — Капитан кивнул на пистолет.

— Нет. Вы останетесь жить: ведь кто-то должен объяснить, что случилось. Почему пятьдесят или шестьдесят жизней поставили против тонны золота.

Капитан встал, надел фуражку и пошел к сейфу. Порывшись в карманах, он отпер его, достал связку ключей, среди которых были и от спецкаюты. Рейкс их не видел, но знал, ключей должно быть три — один для главного замка и два от дополнительных. Бернерс, из чистого любопытства, умудрился узнать кое-что и о спецкаюте.

— На первой палубе лифт заперт на засов с висячим замком, — сказал Рейкс. — Я думаю, то же самое и на восьмой.

Капитан повернулся, вздернул косматые брови.

— Жаль, что вы при ваших способностях не занялись чем-нибудь более стоящим. Ключи от этого замка у капитана второго ранга. Он проследит за выгрузкой золота. А я предпочел бы проследить за поджогом дома, в котором заперты вы.

Капитан двинулся к двери. На полпути он остановился и, повернувшись к Рейксу, кивнул на пистолет:

— Уберите. Я не собираюсь идти к себе на мостик под прицелом.

Рейкс сунул пистолет в карман. Больше не взглянув на незваного гостя, капитан переступил порог. Рейкс пошел за ним по узкой лестнице вдоль левого борта к входу в рубку.

В рубке горело несколько ламп под абажурами. Рейкс увидел четырех моряков. Капитан первого ранга с белым шарфом на шее стоял у приборов, капитан третьего ранга склонился над столом, наносил на карту координаты, старшина-рулевой стоял за штурвалом, а юнга протирал в рубке окна.

Капитан первого ранга повернулся к вошедшим. При виде начальника, он удивленно поднял брови.

— Здравствуйте, мистер Дормер, — сказал капитан.

— Здравствуйте, сэр.

— Мистер Дормер, я не могу представить вам нашего гостя. Скажу только, что меня огорчило его появление. Из-за него на судне создалось положение, угрожающее многим пассажирам. Поэтому я должен просить вас выполнить все мои приказания, какими бы странными и противоестественными они вам ни казались. Понятно?

— Да, сэр.

Рейкс ощутил на себе тяжелый взгляд офицера. Капитан подозвал юнгу. Обращаясь к Рейксу, он сказал:

— Дайте ему ракетницу.

Рейкс достал ее из кармана, зарядил и подал юнге.

— Выйди на мостик и выпусти ракету, — приказал капитан.

— И повыше, добавил Рейкс. — Прямо вверх.

Несколько минут спустя Белла, стоя на палубе, увидела, как вспыхнул высоко в темном небе зеленый огонек. Не отступавшая ни на шаг тревога мгновенно оставила ее. Белла отвернулась от поручня и закурила.

В четверти мили от корабля, на трехсотметровой высоте, Бернерс и его напарник тоже заметили вспышку.

Напарник нагнулся к Бернерсу и, силясь заглушить шум винтов и газотурбинного двигателя, прокричал ему в ухо:

— Слава Богу. Знаете, никогда не думал, что этот сумасшедший план удастся.

Бернерс молчал. Он смотрел на огоньки мачт «КЕ-2», которые, казалось, парили в темноте и, когда вертолет немного качнулся, заметил красный фонарь на мостике. От кормы до рубки лайнер блистал огнями кают и ресторанов. Они сияли в ночи драгоценными камнями. А в это время Рейкс неподвижно стоял на мостике. Безжалостно заглушив в себе все чувства, лишь шаг за шагом неумолимо шел к цели, которую поставил перед собой несколько недель назад. Бернерс взглянул на часы. До того, как первые слитки вынесут на палубу, оставалось еще добрых двадцать минут.

Глава четырнадцатая

Не дожидаясь возвращения юнги, капитан подошел к Дормеру. Рейкс остановился в нескольких шагах, чтобы видеть в рубке всех. Заметил, что капитан третьего ранга смотрит на него с каменным выражением на лице. Старшина-рулевой — тот даже головы не повернул. «Они понимают: случилось что-то неприятное, — подумал Рейкс, — но их сдерживает капитан силой своей власти, а его силой шантажа держу я. Люди сами выковали себе цепи из твердой стали приказов и уважения к начальству.»

— Мистер Дормер, — сказал капитан, — приготовьте двигатели к остановке. Передайте в машинное отделение… да, передайте: видимость ухудшается, и мы немедленно снижаем скорость.

— Слушаюсь, сэр. — Офицер взял с полки микрофон. На миг его взгляд вновь упал на Рейкса, моряк едва заметно скривил губы, на лице появилось воинственное выражение. Потом сказал в микрофон: — Машинное отделение. Говорит капитанский мостик. Из-за плохой видимости мы переходим на дрейф.

Вернулся юнга. Рейкс шагнул к нему и протянул руку за ракетницей.

— Снизить скорость до маневровой, — приказал капитан.

— Слушаюсь, сэр. — Дормер потянулся к панели и нажал кнопки перевода двигателей на холостой ход. Через несколько секунд, когда машинное отделение повторило приказ, запищал зуммер. Рейкс услышал какой-то стук за спиной и вспомнил, что это печатающее устройство фиксирует содержание и время приказа.

Дормер скомандовал в микрофон:

— Снизить ход до маневровой скорости. Сто оборотов.

По системе связи Рейкс услышал, как механик повторяет приказ:

— Хорошо. А теперь командовать буду я, мистер Дормер, — произнес капитан. — Рядом есть какие-нибудь суда?

— Нет, сэр. Корабль, что по правому борту, пройдет в трех милях от нас. Мы идем курсом 270 плюс два градуса поправки.

Капитан приказал:

— Оба двигателя на малый ход.

— Есть двигатели на малый ход.

Когда приказ выполнили и обороты упали ниже отметки «100», из трубы наверху гулко вырвался пар.

— Каково направление ветра? — спросил капитан сквозь гул.

— Вест-норд-вест. Сила три балла, сэр.

Капитан повернулся к рулевому:

— Курс 2-80.

Рейкс ощутил, как корабль развернулся.

— С какой скоростью мы идем теперь? — спросил он капитана.

Не взглянув на него, тот приказал:

— Ответьте ему, мистер Дормер.

— Мы делаем шестьдесят оборотов, — произнес офицер. — Около десяти с половиной узлов.

— Я хочу, чтобы включили освещение бака, — сказал Рейкс.

Не обращая на него внимания, капитан повернулся к другому офицеру и распорядился:

— Вызовите капитана второго ранга. Пусть немедленно явится на мостик. Затем вызовите разводящего и вахтенного. Они вместе с пятью матросами должны ждать у спецкаюты.

Рейкс заметил, как офицер, услышав последнее слово, бросил на него мнимо бесстрастный взгляд.

— Есть, сэр, — ответил капитан третьего ранга и двинулся к телефону, миновав Рейкса. Он прошел совсем рядом, но не взглянул на него, казалось, не обратил никакого внимания. Рейкс понимал и этого офицера, и остальных в рубке. Его заклеймили и объявили вне закона, подчинялись ему только потому, что выполняли приказы капитана. Но подержи их под прицелом еще пару часов, и кто-нибудь, возможно, из глупого геройства попробует разрушить его план. А до конца еще далеко.

— Мистер Дормер, включите освещение бака, — приказал капитан.

Офицер подошел к щиту в другом конце рубки и повернул рубильник. В центральное окно Рейкс увидел, как озарился ярким светом бак.

Из вертолета Бернерс заметил, как переместились огни корабля, когда судно изменило курс и уменьшило ход. Увидел, что включились огни на баке.

Напарник за спиной прокричал:

— Все идет как по маслу. Вам лучше пристегнуться, когда мы снизимся и начнем поднимать золото, выпасть из люка проще простого.

Стоя у бассейна на первой палубе, Белла почувствовала, как поворачивается и останавливается судно, услышала шум вырвавшегося из трубы пара и догадалась: где-то внутри корабля события разворачиваются именно так, как хочет Рейкс.

Было поздно, публика разошлась, и Белла осталась на палубе одна. Она бросила сигарету за борт и направилась к входу в каюты левого борта.

Капитан второго ранга, немного заспанный (его подняли с постели), стоял на мостике. К нему обращался капитан корабля:

— Вопросы сейчас неуместны. Мои приказы связаны с безопасностью наших пассажиров, — говорил он. — Разводящий, вахтенный и пятеро матросов стоят у спецкаюты. Мне нужно… — Он бросил взгляд на Рейкса. — Восемьдесят золотых слитков — вот что мне нужно. Выгрузите их как можно скорее.

— Сорок ящиков по две штуки в каждом. Поднимите их, пожалуйста, лифтом номер один на первую палубу и перенесите на бак, — добавил Рейкс.

Какой-то миг офицер колебался, даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вовремя передумал.

А капитан уже повернулся к Дормеру.

— Отдайте рацию капитану второго ранга, мистер Дормер.

Капитану второго ранга он сказал:

— Доложите, когда груз будет на первой палубе.

Дормер достал две рации. Одну отдал капитану. Тот засунул ее в карман.

Это было то самое устройство, которое несколько недель назад дружественно настроенный офицер показал Рейксу. Называлось оно «Стронофонз № 5», имело радиус действия до двух миль.

Капитан второго ранга ушел. Другой офицер стоял у окна и смотрел на освещенный бак. Рулевой, словно бело-голубая статуя, не отрывал руки от штурвала, а юнга снова и снова водил тряпкой по одному месту — он тоже понимал, что происходит что-то непредвиденное. Но это почти не трогало мальчика, он все еще вспоминал, как стрелял из ракетницы. Капитан, не обращая внимания на Рейкса, подошел к карте и вместе с капитаном третьего ранга уточнил координаты корабля.

Впервые в жизни Рейкс испытывал ужас полного одиночества, лед его объятий. Это был нарочитый, унизительный холод. Все на мостике преданно служили своему кораблю и пренебрегали Рейксом. Они были вынуждены терпеть его присутствие, но, казалось, забыли о нем как о личности. Он стал для них насильником, разрушителем предмета их гордости. Они уже не смотрели на него, даже когда он обращался к ним, воспринимали только голос, нарочито не замечая человека, которому он принадлежал. А ведь Рейкс когда-то считал, что любит одиночество. Но то было милое сердцу одинокое времяпрепровождение у реки, милое одиночество, связанное с местью за отца и возвращение в Альвертон… Теперь он понял, что это не одиночество в полном смысле слова. Отчуждение — вот оно, здесь, на корабле. Рейкса неожиданно осенило: если бы рядом оказались братья, слышали и видели все, узнали то страшное богохульство, какое он проповедовал, то и они отвернулись бы от него, заклеймили бы его имя вечным позором… Впервые в жизни он презирал и самого себя, и свое дело, хотя душил и гнал от себя это едва зародившееся чувство.

Чтобы как-то разбить лед, окружавший его со всех сторон, он сказал, что хочет спуститься вместе с капитаном на бак, и был поражен — столь сильно изменился его голос.

Капитан не повернул к нему голову, никак не выказал, что услышал его. С таким же успехом можно было обращаться к мертвецу.

Рейкса ободрили слова, вдруг услышанные по рации:

— Мы в спецкаюте, сэр. Уже грузимся.

Капитан поднял передатчик и ответил:

— Очень хорошо.

Потом он подошел к Рейксу, встал перед ним, презрительно прищурил глаза, да так сильно, что они почти исчезли с его лица, и произнес:

— Вам больше нет нужды околачиваться на моем мостике. Мы спустимся на палубу. — Он обернулся к капитану первого ранга. — Возьмите управление на себя, мистер Дормер.

— Слушаюсь, сэр.

— Держитесь этого курса и скорости.

Рейкс, уже почти не в силах выдерживать могильное одиночество в окружении людей, сказал:

— Когда слитки будут на палубе, нужно выпустить две ракеты.

Не вымолвив ни слова, капитан протянул руку. Рейкс вложил в нее ракетницу и два патрона. Тот подошел к капитану третьего ранга.

— Когда первые слитки доставят на палубу, выпустите две ракеты с левого крыла мостика.

— Есть, сэр.

Капитан вернулся, прошел мимо Рейкса. Уже у порога сказал не обернувшись:

— Ваши сигналы будут поданы.

Рейкс последовал за ним. Через каюты офицеров они вышли к главной лестнице, миновали клуб и спустились на первую палубу. Два-три пассажира с любопытством взглянули на них.

Двери лифта на первой палубе были уже открыты. Трое матросов под наблюдением вахтенного выгружали деревянные ящики. Рейкс и капитан молча прошли мимо них. Когда они переходили на правый борт вдоль кают команды, рация в руке у капитана ожила.

— Говорит капитан второго ранга. Первые ящики на палубе, сэр.

— Благодарю вас, — ответил капитан, не останавливаясь.

Они повернули в коридор, прошли мимо кают стюардов и через железную дверь попали на бак. Ветер и мелкий дождь ударили им в лицо. Слева за ними в небо взвилась зеленая ракета, потом другая. Внутренний голос холодно подсказал Рейксу: «Все идет так, как и должно быть. Не думай о людях. Не позволяй этому типу безмолвно презирать тебя, задеть твои чувства. Это не ты, не ты ходишь и командуешь здесь, а просто невольник. Через несколько часов ты вернешься к желанному, своему одиночеству».

С первой палубы Белла тоже увидела, как в небе вспыхнули два зеленых огня. Она уже не чувствовала ни беспокойства, ни облегчения. Все прошло так, как говорил он. Умение обдумать план, а потом выполнить его, — вот главное достоинство Рейкса. Он знает, как сделать людей своими игрушками. Есть ли в нем настоящая нежность, та, что кормит и растит любовь… любовь к ближнему… к ней? Сейчас, может быть, и есть, потому что все гладко подходит к концу. И возможно, потом нечто, пустившее ростки в его душе, распустится и быстро зацветет… Боже, она так на это надеется. Так надеется…

Белла повесила сумку на поручень, открыла ее и одну за другой выбросила гранаты за борт. Потом поднялась на верхнюю палубу и пошла в кают-компанию.

Ей не пришлось поднимать шторы. У открытых окон собралась горстка людей. Они смотрели на бак. Белла сразу узнала Рейкса — высокого, в шляпе, полы пальто чуть-чуть шевелит ветер. Вертолет качнулся над палубой, шум мотора и винта проникал в каюту. Белла увидела матросов, сгибающихся под тяжестью ящиков с золотом, троих офицеров. Одного, невысокого, с четырьмя кольцами на рукавах кителя, она узнала. Это был капитан корабля.

— Что такое? — спросил кто-то. — Что случилось?

— Похоже на аварию. А может, рекламный трюк?

— Без юпитеров и кинокамер? Как вы считаете, бармен?

Бармен подошел к окну, посмотрел и сказал:

— Кто его знает?… Во всяком случае ничего страшного нет. Вон капитан и младший офицер безопасности.

— А кто этот в штатском? И что это за ящики?

Белла могла бы им все объяснить. Но, выглянув в окно, поняла: у нее не хватит духа даже смотреть. Вот он стоит, в мыслях своих за тысячу миль от нее, а когда его поднимут на вертолет, эта тысяча превратится в две, в три, в бесконечность. Он улетит, и она его больше не увидит. Белла не могла ждать исполнения приговора. Лучше уж уйти к себе в каюту с тщетной надеждой, чем на всю жизнь запомнить, как вертолет уносит Рейкса с палубы, прочь из жизни Беллы.

И она пошла к себе в каюту.

Ящики лежали у основания теперь убранной складной мачты, перед цепями двух поднятых якорей. Вертолет, висевший над палубой, заглушал все звуки. Подняв голову, Рейкс увидел, как открылся боковой люк. Оттуда высунулась стрела лебедки, на несколько футов спустился трос. Незнакомый ему человек показался в проеме люка и сбросил сеть. Трос начал медленно разматываться, тихонько покачиваясь на ветру вместе с вертолетом. Когда он опустился ниже, Рейкс заметил мелькнувшее у люка лицо Бернерса. Они узнали друг друга, но виду не подали.

Стоявшему рядом капитану Рейкс сказал:

— В каждую сеть — не больше двадцати слитков.

Не обращая на него внимания, капитан повернулся и кивнул офицеру, тоже слышавшему слова Рейкса.

— По десять ящиков, ребята. Берегись троса.

Матросы расстелили сеть, сложили в нее ящики, подтянули концы к середине и надели на крюк троса. Рейкс вскинул голову, поднял руку. Трос натянулся, сеть поднялась с палубы. Главный винт вертолета закрутился быстрее, ветром с матроса сорвало бескозырку, она белым колесиком покатилась по палубе.

Капитан первого ранга смотрел вниз на палубу, не сводил глаз с Рейкса и думал: «Почему они не растерзают этого мерзавца?»

Один из зевак у окна кают-компании сказал:

— Клянусь, в этих ящиках золото. Как вы думаете, они не налетчики?

— Что, вместе с капитаном и офицерами? Вы с ума сошли.

— А этот парень в штатском, почему у него лицо шарфом закутано?

— Зубы, наверно, болят.

— И вертолет без опознавательных знаков…

Когда сеть поднялась до уровня люка, стрела повернулась. Бернерс и напарник взялись за сеть, раскачали и втащили ее в кабину. Тотчас на палубу упала другая сеть, матросы стали ее нагружать.

Рейкс посмотрел на часы. Бернерс значительно опережал график. И почти все ящики уже были доставлены из спецкаюты.

А юнга глядел в центральное окно рубки, рассеянно водил тряпкой по стеклу. В пятидесяти метрах, почти на одном уровне с ним, висел вертолет. Мальчик даже разглядел пилота за приборами и двух человек с сетью. Ему захотелось узнать, кто управляет лебедкой. Когда трос спустился в третий раз, он заметил, что двое в кабине заняты только сетью. Они перекладывали вторую партию ящиков. Трос не трогали, значит, лебедкой управлял пилот. Порыв ветра оставил на стекле капельки дождя. Без всякого приказа юнга включил щетки. Стало видно получше.

А в каюте у Беллы давно уже побывал стюард и заправил постель. На кровати лежала ночная рубашка, из шелка огненного цвета, очень коротенькая, с маленькими трусиками в придачу. Белла купила гарнитур в поездку. Но Рейксу не показала.

Она разделась. Встала у зеркала. Еще не видно… или уже?

Может быть, немного, но это ее не портит. Так сначала и бывает. Говорят, что-то особенное появляется. Что ж, кому как, а ей нужно нечто особенное, чтобы добиться своего. То, что удержит его, когда постель станет бессильна. Белла потрогала живот и подумала, что скоро он начнет расти. Рейкс сказал, что хочет ребенка, а это, наверно, неспроста. Она потянулась за рубашкой и трусиками. Цвет, возможно, кричащий, но, черт возьми, разве не это нравится в постели мужчинам?

Бернерс вспотел. Он обладал силой, характерной для всякого невысокого жилистого мужчины, но, чтобы таскать тяжелые ящики, рассовывать их по углам, оставляя место другим, приходилось выкладываться без остатка. Пот капал с бровей и застилал глаза. Оглушительно ревел мотор. Дождь усиливался, хлестал в люк все сильнее. Палуба внизу блестела от влаги.

Поднималась четвертая, и последняя, сеть. Он и без часов знал, что они укладываются. Час — на обратный путь, а потом — не теряй ни минуты. К шести утра он уже полетит на юг — через Нант в Лимож… Бернерс вспомнил о подсвечнике тринадцатого века, увиденном в каталоге… Прекрасно… Так много чудесных вещей он хотел бы иметь… будет иметь… Может быть, он вообще не вернется в Англию… Ну, разве чтобы продать дом. Не то, что Рейкс. Англия — это не по нему. Реки, вся эта рыбалка и толпы чиновников, что чаще и чаще садятся на шею. Он посмотрел вниз сквозь поднимавшуюся сеть на Рейкса. Всю операцию тот простоял вот так, рядом с капитаном, наполовину засунувшим руки в карманы кителя, ни дождь, ни ветер ему не страшны; Рейкс, поднимавший руку, когда можно было тянуть сеть наверх… и все сработало, как часы, с той же точностью, с какой работали их мысли, его и Рейкса… ведь так легко управлять людьми, обводить их вокруг пальца и грабить. Они ничего не подозревают до самого конца, а потом проклинают себя и удивляются, как их угораздило попасться на удочку.

Сеть поравнялась с люком, стрела повернулась. Когда сеть втащили, напарник Бернерса выдохнул:

— Слава Богу. Тяжелая работа не по мне. Отцепляйте сеть и надевайте на крюк ремни, мы спустим трос за нашим сообщником. Мистер Он, да? Ни имен, ни прозвищ…

Бернерс отвернулся, склонился над сетью, чтобы освободить крюк. В это время напарник отстегнул ремни Бернерса. Тот услышал щелчок и поднял голову. Напарник держал пистолет в футе от его глаз.

— Прости, друг, но приказ есть приказ.

Бернерс не успел даже с места двинуться, он лишь понял, это конец… его мечты о владении прекрасными вещами должны разбиться о палубу у ног Рейкса.

Человек нажал на курок, пуля попала Бернерсу прямо в лоб. Выстрелом его отбросило назад, он наполовину вывалился из вертолета. Напарник ногой вытолкнул тело из люка и, держась за борт, смотрел, как оно падает. Бернерс летел, раскинув руки и ноги. Он ударился о бухту якорной цепи, сломал о нее позвоночник и повис на вей. Обезображенное лицо повернулось к группке матросов, что стояли ярдах в четырех, ремень его сбруи покачивался на ветру, едва задевая палубу. Вертолет, наполнив ночь ревом, быстро взмыл вверх и полетел на юг.

Холод исчез, самообладание осталось. Рейкс мгновенно оценил происшедшее. Сначала он просто пожалел себя, потом удивился, а потом вообще перестал что-либо чувствовать. Его положение изменилось, и он стремительно сориентировался, сообразил, что делать, увидев обезображенное лицо, тело, похожее на сломанную куклу, ремни, вяло качавшиеся в воздухе. Никто еще и с места не двинулся, даже от ужаса не вскрикнул, а он уже выхватил пистолет и помчался прочь. Он пробежал мимо кают команды, резко повернул направо в маленький коридор, на ходу сорвал с себя пальто. Сбегая по лестнице на вторую палубу, он перебросил пальто и шляпу через перила, они упали на самое дно клетки. Человек, бегущий в пальто и шляпе, был бы подозрителен. Он сорвал с лица шарф, сунул его в карман вместе с пистолетом и, выскочив на вторую палубу, перешел на шаг.

Теперь он просто пассажир. Пассажир, который поздно ложится спать. Он успокоился и, не торопясь, спустился по средней лестнице на четвертую палубу. Он даже не спрашивал себя, куда идет. Ему надо скрыться на некоторое время, получить пристанище, его мог дать только один человек. Он прошел по коридору вдоль борта, повернул налево и оказался в закутке у дверей каюты Беллы.

Только сейчас, когда он прошел весь длинный коридор, свернул в этот тупичок всего с двумя каютами № 4002 и № 4004, его беспокойство немного улеглось. Сейчас, когда за дверью ждет Белла, а времени — второй час ночи, Рейкс может собраться, отбросить животное желание бежать, бежать сломя голову, может заставить себя идти неспешным прогулочным шагом. Он прислонился к стене, провел рукой по лицу и с изумлением обнаружил на лбу крупные капли пота. Что же делать? Бернерса застрелили и сбросили с вертолета. Он сам расслышал выстрел сквозь шум винтов, своими глазами видел обезображенное пулей лицо Бернерса. Их предали — произошло единственное, чего они не учли в своих планах. Их обвели вокруг пальца так ловко, как они сами раньше обманывали других.

Теперь, когда первый испуг исчез, он спрашивал себя, имеет ли право пройти несколько шагов, открыть дверь и предать Беллу. Он сделал ее сообщницей, и она ни разу не подвела его. Есть ли у него право снова воспользоваться ее помощью? Нет, он не должен задавать себе этот вопрос, потому что заранее знает ответ. Она любит его и ни в чем ему не откажет. Но сегодня на палубе он впервые познал свою истинную цену, увидел, как к нему относятся люди, и ему стало казаться, что, несмотря на всю свою силу воли и самоуверенность, его время, видимо, уж истекало, конец был рядом. И причина этого сейчас казалась очень простой: от него отвернулись не только люди, но и Бог. Людям трудно было поколебать его высокомерие, но бороться с Богом, если он решил оскорбить его и унизить — сначала в истории с той маленькой точкой, а теперь с неожиданным предательством Манделя, — дело другое. Бог позволял ему вплотную приближаться к желанному, а потом отбрасывал назад. Сейчас он снова осаждал его, требуя, видимо, какого-то нешуточного покаяния, какой-то искренней жертвы — полной и всеобъемлющей. У него еще остались ум, сила и хитрость, их хватит, чтобы вырваться из этой порожденной морем ловушки, но они не смогут отвести от него меч отвернувшегося Бога. Итак, на пороге каюты Беллы он понял… нет, в нем кричал инстинкт предков, их суеверий. Если Рейкс хочет покровительства Бога, то должен принести им жертву. И такую, от которой нельзя отмахнуться, которую нельзя списать со счетов. Ее надо принести — один раз. И постепенно, словно кто-то незримый диктовал ему условия, Рейкс начинал понимать, что это за жертва. Женщина в каюте носит его ребенка, желанное продолжение рода Рейксов. Ребенок должен открыть глаза к январским снегам и морозам, увидеть бесконечные тучи над равнинами Девона, услышать, как тихими ночами плещется в воде лосось и форель. Они тоже черпали силу от предков, из торфяных болот, из узких мелких речек и соленых морских рукавов, спокойных холодно-зеленых плодородных атлантических глубин, и копить эту силу стало их единственной целью. Ребенок, желанный не ему, а ей. Но жертву надо принести, и Рейкс принесет ее, положит на алтарь. Дайте ему выбраться отсюда, и он возьмет эту женщину в жены, полюбит ее так, как только способен, приведет ее в Альвертон как хозяйку, жену, мать, станет охранять и защищать, будто выбрал по собственной воле. Итак, обет дан, выбор сделан.

Рейкс распахнул незапертую дверь. Вошел в освещенную каюту, повернулся к кровати, где лежала Белла. Взглянув на нее, он тотчас понял: жертва его отвергнута, и он, Эндрю Рейкс, обречен, потому что пришел слишком поздно.

Глава пятнадцатая

Белла лежала на спине. На ней были одни оранжевые трусики. Голова ее чуть-чуть повернута набок. Вытянутая левая рука с раскрытой ладонью свешивалась с кровати, точно расслабленная сном. На полу багровым могильным холмом лежала ночная рубашка. Каштановые волосы Беллы были на ночь схвачены на затылке красной лентой, глаза открыты, а над переносицей, точно посередине лба — маленькая дырочка. Тонкая полоска теперь уже свернувшейся крови тянулась к брови.

Рейкс поднял глаза и даже не попытался вынуть из кармана пистолет. Спиной к иллюминатору стоял человек. Высокий, сутулый, серо-белые волосы, густые кустистые брови. Он держал в руке пистолет с глушителем. В петлице у него была белая гвоздика. Он стоял не шелохнувшись, и на Рейкса смотрело кривоносое лицо, бледное, будто вылепленное из гипса.

— За что? — голос Рейкса прозвучал хрипло и вымученно.

— За то, что она принадлежала вам. Так же, как и Бернерс, — ответил Мандель. — Не думаете же вы, что я предал вас из-за денег.

— А я доверял вам, работал на вас.

— И как всегда безукоризненно. Я сел на корабль в Гавре и все видел. Смотрел с восхищением.

— Тогда за что же нас убивать? За что?

Мандель шагнул вперед. Он хорошо понимал потрясение Рейкса, горе и отчаяние, сковавшие его тело, понимал, наверно, и то, что сейчас Рейксу, как никогда, нужно человеческое сочувствие. Мандель приставил пистолет к его груди и вытащил из его правого кармана пистолет. Отступив на шаг, он положил оружие Рейкса в карман, встал в тени между шкафом и дверью ванной.

— За Сарлинга, — ответил Мандель. — Взгляните мне в лицо, и вы увидите, как должен был бы выглядеть он. Нас было семеро братьев. Каждый пошел своей дорогой, но однажды он помог мне ступить на мою. А потом, если требовалось, я тоже ему помогал. Но в его дела не вмешивался. Из всех братьев любили друг друга только мы. Из любви к нему я и начал мстить. Я сейчас жалею только, что не смог убить Бернерса сам. Но с женщиной покончено. Теперь ваша очередь.

— Она ведь носила моего ребенка. — И Рейкс понял, что за эту медленно умирающую маленькую жизнь он убьет Манделя. Во что бы то ни стало.

— Она помогала убить моего брата.

— Ваш брат напрашивался на смерть с самого начала.

— У него была мечта.

— Грязная мечта.

— Это его мечта.

— Вопрос стоял так: чья мечта победит — его или моя. Его мечта недостойна человека. Как недостойна человека ваша любовь к нему. Вы могли бы уничтожить меня давным-давно. Могли бы пощадить Беллу и Бернерса, а убить одного меня. Но вы хотели и золото получить. Вы смыслите в любви еще меньше, чем я. Мандель, Сарлинг — ложь, дерьмо все это! — Рейкс плюнул ему под ноги.

Мандель улыбнулся, его лицо ожило, он сказал:

— Мой брат меня бы понял. Его девиз: «Не важно, чем занимаешься, важно извлекать выгоду». Прощайте, Рейкс.

Рейкс прыгнул вперед одновременно с выстрелом Манделя. Пуля попала ему в левое предплечье. Падая, когда разум застлало красное пламя боли, Рейкс выбросил руки и уже почти лежа успел схватить Манделя за колено. Весь смысл оставшейся жизни, казалось, сосредоточился в одних лишь руках. Рейкс услышал второй приглушенный выстрел и словно со стороны почувствовал, как дернулось его тело, когда пуля пробила спину над левым бедром. Но упал и Мандель. Рейкс притянул, подволок его к себе. Ослепнув на мгновение от боли, он, обхватив Манделя за туловище, царапал, искал и наконец нашел ее, тощую, твердую от напрягшихся связок, теплую шею. Пальцы Рейкса сомкнулись на горле врага, сжали его. Сильные пальцы, сильные руки, они с детства поднимали Рейкса на деревья, и ветки бешено раскачивались у карнизов Альвертона. Руки эти грузили мешки с зерном, обуздывали лошадей, без устали пилили дрова, гребли по озерам целые мили против ветра, а теперь, все крепче сжимая горло, выдавливали из Манделя жизнь, и тело врага билось и извивалось, как форель, когда срывается с багра в лодку… И вдруг противник обмяк, затих, перестал сопротивляться.

Рейкс лежал, тяжело дыша. Наконец он открыл глаза, с трудом поднялся, вынул пистолет из руки Манделя и, чтобы не оставалось никаких сомнений, дважды выстрелил — туда же, куда стреляли по Бернерсу и Белле. Бросив оружие на пол, Рейкс думал только об одном: как уйти чистым, не оставить следов, могущих привести в Альвертон, круто покончить со всем, что напоминает о Рейксах, о его семье, о предках, покончить так, чтобы никто не получил от этого выгоды.

Чувствуя, как засыхает под одеждой кровь, он подошел к столу, нашел бумагу, достал из сумки Беллы шариковую ручку… а Бог, отвернувшийся от Рейкса, не упустил последнего случая посмеяться над ним: ручка писала пастой такой же красной, как его кровь. С трудом он вывел:

«От вашего непрошенного гостя. Передайте французским властям, что золото доставят в замок Мирна, что у города Лудеак в Бретани, примерно через час. Сведения достоверные. Каюта № 4004».

Чувствуя, что силы покидают его, Рейкс сложил записку вчетверо и сверху написал: «Капитану Уильяму Уорвику. Срочно». Потом встал и подошел к Белле. Не выпуская из рук бумагу, нагнулся, поднял мертвую, но еще теплую руку и поцеловал ее. Теперь Рейкс понял: не зная, как можно любить ее той любовью, какою она любила его, он взял бы ее в Альвертон, лелеял бы ребенка, и это стало бы для нее самым большим счастьем в жизни.

Он повернулся к полочке под зеркалом и вызвал звонком стюарда. Потом вышел в коридор, засунул записку в дверную щель около ручки, так, чтобы ее нельзя было не заметить.

Рейкс шел по главному коридору правого борта. Хотя кругом размещались каюты, коридор, как ни странно, был пуст. А по всему кораблю уже шел розыск, и эфир забивали радиограммы. Младший офицер руководил проверкой всех баров и ресторанов, кафе и шлюпок, разводящий приказал стюардам негласно обыскать как можно больше кают. Но Рейкс не боялся, что его обнаружат, — ведь он, с трудом волоча ногу, шел под покровительством того, который десять минут назад отверг его запоздалую жертву. Он миновал узкий безлюдный проход между каютами, прошел в ближайший к корме лифт, поднялся и ступил в ночь, под мелкий дождь, на палубу у бассейна.

Рейкс остановился у поручней. Он стоял один, но с ним были мысли о Белле и Бернерсе. Потом они исчезли. Напомнила о себе темная вода за бортом. Рейксу почему-то стало покойно, даже боль, казалось, стала утихать. И он перегнулся через поручни, перевалился за борт. Падая, он услышал голос отца, донесшийся из прошлого негромкий терпеливый голос: «Если будешь противиться воде, она станет тебе врагом. Поддашься — и обретешь в ней друга».

Рейкс упал в воду, поддался ей… Его отнесло прочь, течение вскоре успокоилось, и он безропотно пошел ко дну.

Примечания

1

Перепечатано из «Таймс» с разрешения редакции газеты (Примеч. авт.).

Content

Виктор КАННИНГ
Проходная пешка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания