Вера Крыжановская

Голгофа женщины

I

Стоял холодный и пасмурный сентябрьский день 191… года. Хотя было еще только пять с половиной часов пополудни, но уже сумерки спустились над громадной столицей России. Мелкий и частый дождь бил в лицо прохожих, обильно смачивая мостовую и панели. Густой и влажный туман поднимался над Невой, катившей свои серые и пенистые волны, заключенные в гранитные набережные.

Во втором этаже большого и прекрасного дома на Английской набережной сидели в гостиной три дамы и маленькая шестилетняя девочка.

Одной из этих дам было уже семьдесят лет, но она была еще так бодра и крепка, что ей нельзя было дать более пятидесяти. Эта худощавая женщина, одетая в черное платье, вышивала в пяльцах ковер, предназначаемый для церкви. В этой работе ей помогала ее дочь, женщина лет пятидесяти, худая и суровая, как и ее мать. На бледном и желтом лице ее с резкими чертами, с орлиным носом и с тонкими губами лежало злое и упрямое выражение.

Первую звали Марией Николаевной Антоновской. Она была вдова одного из высших сановников железнодорожной администрации. Дочь ее Клеопатра Андреевна тоже была вдова генерала Герувиль.

Бледный полусвет, царивший в гостиной, принудил обеих дам бросить вышивание, а третью, читавшую у окна роман Золя, закрыть книгу. Одна только девочка продолжала шумно играть с большой прелестной куклой, которую она то катала в маленькой тележке, то расчесывала ей голову, беспощадно вырывая волосы.

— Меня начинает беспокоить молчание Жана: вот уже три недели, как он не пишет мне ни слова. Не заболел ли он? — сказала Клеопатра Андреевна, прерывая молчание.

— Болен? Полно вам, тетя, беспокоиться из-за пустяков! Более всего, что он делает разные глупости и поглощен какой-нибудь любовной интригой. Вы сами хорошо знаете, как он легко воспламеняется и как он ленив на письма, — говорила молодая женщина, читавшая у окна.

Это была довольно красивая двадцатипятилетняя особа, очень нарядная, кокетливая и очень жеманная.

— Право, Юлия, меня очень удивляет, что ты так несправедлива к своему кузену. Жан не виноват в том, что он так красив, что женщины льнут к нему, как мухи к меду. Он слишком умен, чтобы думать о пустяках, когда дело идет о такой важной вещи, как брак с Никифоровой, имеющей более миллиона приданого, — заметила бабушка со смешанным выражением гордости и недовольства.

— Тем более, что Жан, слава Богу, пресыщен всевозможными любовными интригами. В конце концов, я думаю, он не хочет писать, пока дело не будет окончательно решено. Может быть он сразу объявит нам о своем обручении, — прибавила Клеопатра Андреевна. — И если дело это устроится, в чем я, впрочем, не сомневаюсь, я воображаю, как мой бедный мальчик будет счастлив, избавиться, наконец, от зависимости своего брата. Опека Ричарда — вещь очень тяжелая: со своей буржуазной и мелочной бережливостью Ричард положительно может довести до отчаяния человека с утонченными чувствами.

— Это правда! Иногда он бывает возмутительно груб. Третьего дня у меня с ним была сцена, о которой я и сейчас не могу хладнокровно вспомнить! — вскричала Юлия с пылающими щеками, бросив на стол книгу.

— Какими же любезностями он угостил тебя, если ты так волнуешься при одном воспоминании о них? — спросила Мария Николаевна.

— У меня была Иванова со своей» маленькой Лизой, когда пришел Ричард и принес обещанную книгу. Чтобы объяснить дальнейшее, я должна прибавить, что на Ивановой, только что возвратившейся из-за границы, был великолепный костюм, а на Лизе парижская шляпа — верх совершенства. Вы сами знаете, как Анастаси развита не по летам и как она с первого же взгляда понимает все дорогое и изящное. Представьте себе, что она отлично оценила шик и оригинальность шляпы Лизы и, как только Иванова уехала, девочка стала умолять меня купить ей такую же. Сначала я отказала, так как у нее есть уже две шляпы. Тогда своевольная девочка стала плакать, топать ногой и требовать шляпу, объявив, что изорвет в клочки обе другие. Видя возбуждение ребенка и боясь, как бы сильное раздражение не повредило ее нежному организму, я наконец обещала ей заказать такую же шляпу, как у Лизы. Ричард молча слушал наш разговор, а потом неожиданно сказал: «С вашей стороны, Юлия Павловна, очень опасно потакать таким расточительным вкусам дочери. Кто знает, что готовит ей будущее? Может быть ей предстоит скромная жизнь, многочисленные лишения и необходимость трудиться, так как у нее нет никакого состояния. Вы должны были бы с детства готовить ее к таким случайностям». Вы понимаете, бабушка, и вы, тетя, как я была возмущена таким любезным гороскопом…

— Ты должна была бы ответить ему, что она получит в наследство мои бриллианты и что с такой наружностью не доходят до лишений нищенской жизни. У нее, конечно, не будет недостатка в претендентах.

— Я именно это и высказала ему. Но эта глупая девочка, голова которой еще полна балетом «Сендрилиона», догадалась перебить меня, объявив, что она хочет быть балетной танцовщицей, чтобы получать букеты и аплодисменты публики. Ричард не упустил такого удобного случая уколоть мое самолюбие. Он громко расхохотался! «Вот это будет вероятней, чем сделаться великосветской дамой. Во всяком случае, карьера танцовщицы вполне подходит к характеру и вкусам девочки, из которой вы готовы сделать настоящего демона тщеславия и кокетства».

— Какая грубость! И все это из-за того, что ребенку захотелось иметь шляпу, за которую, кстати, не ему придется платить, — с презрением вскричала генеральша Герувиль.

В эту минуту вошел лакей и подал ей на маленьком подносе телеграмму.

Клеопатра Андреевна обменялась многозначительным и самодовольным взглядом с матерью и племянницей и поспешно вскрыла депешу. Но едва она пробежала ее глазами, как бессильно откинулась на спинку кресла. С ней сделался такой сильный припадок удушья, что она не могла даже вскрикнуть. Лицо ее покрылось красными пятнами, и она так сильно замахала обеими руками, как будто отбивалась от целой дюжины нападающих.

— Господи Иисусе! Какое ужасное известие так страшно взволновало ее! Что такое случилось? — вскричали почти одновременно обе дамы, бросаясь к Клеопатре Андреевне, которая, казалось, умирала.

Наконец, после многих бесплодных усилий генеральша вскричала хриплым голосом:

— Жан!.. Жан!..

— Жан умер! — вскричала бабушка.

— Убит на дуэли! — прибавила Юлия, падая в кресло.

В эту минуту Клеопатра Андреевна вскочила подобно фурии и, потрясая кулаками, вскричала пронзительным голосом:

— О! Если бы только умер!.. Он женился, слышите вы, женился на ничтожной девушке, на нищей… О, нет! Этого я не переживу! О, я не могу перенести этого!..

Вскочив с кресла, она стала бегать по гостиной, рвать на себе воротник и кружевную косынку. Наконец, она бросилась на пол и стала биться головой о стену, испуская пронзительные крики, перемешанные с истерическими рыданиями, и с силой отталкивая мать и племянницу, которые сначала бегали за ней по всей комнате, а теперь старались удержать ее от покушения на самоубийство, внушенное Клеопатре Андреевне ее безмерным горем.

В гостиной царил невообразимый шум, так как маленькая Анастаси пронзительными рыданиями аккомпанировала крикам матери и бабушки.

В эту минуту на пороге гостиной появился мужчина лет тридцати пяти, который с удивлением остановился. При виде генеральши Герувиль, сидевшей на полу и бесновавшейся, подобно сумасшедшей, растрепанной Марии Николаевны и всей этой смешной и крайне комичной сцены, вновь пришедшим овладело неудержимое желание рассмеяться. Однако, подавив свою веселость, он спросил, стараясь своим голосом покрыть царивший шум:

— Что здесь творится? Вы больны, матушка, или случилось какое-нибудь несчастье?

Глаза всех обратились к двери, и три голоса вскричали с различными оттенками гнева и отчаяния:

— Жан женился!!!

— Но ведь он для этого и поехал в Москву! Я не понимаю, каким образом известие об этом могло вызвать подобную сцену.

— Да, он поехал в Москву, чтобы жениться на Никифоровой, у которой больше миллиона приданого, а не на нищей авантюристке, которая, Бог знает, каким колдовством овладела им. Кто знает, кто такая эта Ксения Торопова, на которой женился этот безмозглый дурак! — вне себя вскричала Клеопатра Андреевна.

— Как можете вы, не узнав своей невестки, так осуждать и оскорблять ее? — неодобрительным тоном сказал молодой человек.

Он подошел к генеральше Герувиль, заставил ее подняться с пола и продолжал:

— Если Жан женился по любви, как вы можете упрекать его за это? Вместо того, чтобы молиться за него в такую важную для него минуту и умолять Господа, чтобы его молодая жена сделалась его добрым гением, вы почти проклинаете его. Как вам не стыдно, матушка! А вы еще называете себя христианкой, бегаете по церквам и не пропускаете ни одной воскресной обедни!

Темный румянец залил лицо Клеопатры Андреевны. Вскочив с кресла, на которое ее усадил пасынок, она вскричала хриплым голосом:

— Избавь меня, Ричард, от твоих смешных замечаний! У тебя карманы набиты золотом и ты можешь позволять себе любовную идилию; но для Жана судьба была злой мачехой, и он должен создать себе независимое положение. И когда я только подумаю, что такой человек, как он, так богато одаренный, прекрасный, как Антиной, как сам Гелиос, имевший право рассчитывать на самый блестящий союз, гибнет жертвой презренной интриганки, я готова умереть от горя.

Конвульсивные рыдания помешали ей говорить.

Ричарда, по-видимому, нисколько не трогали слезы мачехи. Насмешливая и презрительная улыбка блуждала на его губах когда от ответил:

— По вашему, человек, если он красив, должен продавать себя с аукционного торга. Я не стану оспаривать вашего мнения, но только замечу, что Жану двадцать семь лет и что он сам отвечает за свои поступки. Если же в только что заключенном браке и можно кого-нибудь пожалеть, так это бедную девушку, которая до того была ослеплена олимпийской красотой моего братца, что решилась выйти за него замуж. Далеко не счастье быть женой Гелиоса, такого губителя женщин, как наш дон Жуан, который сверх всего прочего игрок и расточитель.

— Ах, Ричард Федорович! Если бы кто-нибудь из посторонних мог слышать те лестные вещи, какими вы наделяете ваших близких, он подумал бы, конечно, что ваше семейство состоит из негодяев, — с живостью перебила молодого человека Юлия Павловна.

— Да, это совершенно в вашем духе: осыпать оскорблениями и клеветой вашего брата и заступаться за неизвестную авантюристку, — прибавила, дрожа от гнева, Мария Николаевна.

Что же касается Клеопатры Андреевны, то она просто онемела от ярости.

Ричард не обратил никакого внимания на такие неодобрительные выражения. Он поднял телеграмму и прочел ее, бросив предварительно на девочку взгляд, которого достаточно было, чтобы заставить ее замолчать. Затем, положив депешу на стол, он равнодушно сказал:

— Иван желает первое время жить на своей даче на Крестовском острове и просит вас приготовить все для приема его жены. Вам необходимо завтра же съездить туда, так как в вашем распоряжении слишком мало времени.

— Не желаешь ли ты предписать мне все подробности приема, какой я должна оказать этой негодяйке? — спросила генеральша с пылающими глазами.

— Нет, я предпочитаю отправиться к Кюба обедать и не мешать вашим причитаниям. Имею честь кланяться, милостивые государыни! Надеюсь, что завтра увижу вас более спокойными.

И не дожидаясь ответа, молодой человек повернулся и вышел из гостиной.

* * *

Здесь мы считаем уместным дать читателю некоторые сведения о героях нашего рассказа.

Герувили были потомками одного французского эмигранта, бежавшего во время революции и нашедшего убежище в России. Рыцарь Роберт де-Герувиль был младшим членом семейства. Один из его родственников, женившийся в России, принял его и представил ко двору. Будучи очень красивым юношей и обладая тонким и предприимчивым умом, Роберт сумел проложить себе дорогу и приобрел покровителей среди сановников и дам, имевших влияние при дворе Екатерины II. За несколько оказанных услуг Императрица щедро наградила его. Одним словом, он так хорошо акклиматизировался, что не пожелал вернуться во Францию во время реставрации и к концу своей жизни окончательно национализировался в России.

Сын его Павел и внук Федор избрали военную карьеру и от своего французского происхождения сохранили только имя и католическую религию, которую еще исповедовал генерал Федор Герувиль, отец наших героев, Ричарда и Ивана.

Будучи еще капитаном, Федор, стоявший тогда с полком в Волыни, женился на дочери и единственной наследнице графа X., богатого местного землевладельца. Брак этот не был счастлив. После пяти лет совместной брачной жизни госпожа Герувиль умерла, оставив мужу трехлетнего сына Ричарда.

Опасаясь за будущее своего ребенка и зная расточительные вкусы мужа, молодая женщина приняла законные меры для охранения своего имущества и назначила одним из опекунов своего отца. Такое оскорбительное недоверие побудило в сердце Герувиля страшный гнев и отдалило отца от ребенка, хотя тот вовсе не был виноват в этом. Поэтому, он нисколько не восстал против того, чтобы мальчик воспитывался у своего деда с материнской стороны.

До самой смерти графа X. Ричард жил у него в его имении в Волыни. В это время его отец был переведен в гвардию полковником и вторично женился на Клеопатре Андреевне, от которой имел второго сына Ивана, сделавшегося с первой же минуты своего появления на свет кумиром всего семейства.

Ричарду было девять, а Ивану два года, когда первый вернулся под родительскую кровлю, где был принят очень холодно. Клеопатра Андреевна внешне добросовестно исполняла свои материнские обязанности по отношению к мальчику, но в глубине души завидовала своему пасынку, обладавшему большим состоянием. Кроме того, будучи православной, она ненавидела в нем католика и поляка, как она оскорбительно называла его в интимном разговоре.

Ричард рос серьезным, молчаливым и мало общительным мальчиком. Он никогда не выдавал, как тяжело было ему видеть разницу, какую делали между ним и его братом, испорченным и избалованным ребенком, тиранившим весь дом, и недостатками которого все семейство восхищалось, как самыми драгоценными качествами.

Окончив блистательно курс наук, Ричард Герувиль поступил на службу в Министерство иностранных дел и скоро был сделан камер-юнкером. Что же касается Ивана, тщеславного и испорченного лестью домашних, то он с грехом пополам окончил курс в лицее с помощью многочисленных репетиторов. Но несмотря на это, он получил, благодаря связям отца, хорошо оплачиваемое место в Департаменте Государственных Имуществ.

В самый год этого назначения генерал Герувиль умер, оставив семью в тяжелом положении, так как, будучи до самой смерти расточителем, он растратил почти все свое состояние. Клеопатра должна была бы вести крайне скромную жизнь, что стеснило бы ее вкусы, если бы ей не помогал щедро ее пасынок.

Так, он оставил в распоряжении мачехи прекрасную квартиру в своем доме на Английской набережной, где жил его отец по выходе в отставку. Здесь же поселились Иван и мать Клеопатры Андреевны, госпожа Антоновская.

Так как Ричард занимал в нижнем этаже этого же дома изящную холостую квартиру, то он выразил желание обедать у мачехи, а того, что он платил, почти хватало на стол для всего семейства, которое полтора года тому назад увеличилось еще приездом Юлии Павловны с дочерью.

Юлия Павловна была дочерью младшей сестры Клеопатры Андреевны, уже давно умершей. Несмотря на ее красоту и кокетство, Юлии Павловне не удалось составить себе блестящей партии, и она вышла замуж за биржевого маклера, носившего фамилию Гольцман.

Гольцман, оказавшийся замешанным в каких-то подозрительных спекуляциях и причастным к банкротству одного банка, счел за лучшее бежать от недоброжелательных взглядов правосудия.

В один прекрасный день он исчез, бросив жену и дочь, и с тех пор о нем не было ни слуха, ни духа.

Юлия Павловна, оставшаяся, так сказать, на улице, нашла убежище у своей тетки. Жалобы последней на бремя, какое налагало на нее содержание целого семейства, так неожиданно свалившегося ей на шею, до такой степени надоели Ричарду, что он объявил, что согласен принять на свой счет все расходы по содержанию кузины и ее дочери.

Несмотря на такое великодушное поведение, Ричарда ненавидело все семейство, а его скупость признавалась дамами как аксиома. Молодой человек знал это, но мало обращал внимания на мнение своих родственниц. В глубине души он презирал этих трех женщин, мелочных, неблагодарных, фривольных и злых. Брата Ивана он тоже не уважал, не одобряя его распущенную жизнь и бессовестный эгоизм. Тем не менее Ричард и для него был хорошим братом, помогал ему в трудные минуты и тайно оплачивал его долги, так что между молодыми людьми существовали самые лучшие отношения.

В последнее время недоброжелательство трех женщин к Ричарду еще более увеличилось благодаря наследству, доставшемуся молодому человеку после одного родственника с материнской стороны, которое, по мнению Клеопатры Андреевны, должно было окончательно ополячить его.

Таково было положение в то время, с коротого начинается наш рассказ.

Возвратясь из ресторана, где он обедал, Ричард нашел дома письмо от брата, в котором последний, не вдаваясь в подробности, объяснял, тем не менее, положение дел.

Иван писал, что Никифорова разочаровала его. Она была некрасива, вульгарна и глупа. Только по настоянию матери он стал ухаживать за этой дурой, не зная как ему избавиться от обязательства в отношении своего семейства. Но Никифорова сама вывела его из затруднения. Она была ослеплена княжеской короной одного черкесского князя и его роскошной бородой и наградила его своими миллионами и своей Далеко не грациозной особой. Иван же познакомился с одной милой девушкой, которая до такой степени овладела его сердцем, что он решил на ней жениться. Все совершилось так быстро, что Иван венчался в тот же день, что и его экс-невеста Никифорова. О Ксении Тороповой Иван писал очень мало. Он упоминал только, что ей восемнадцать лет и что она сирота, не имеющая никакого состояния и воспитанная одним родственником.

Он знал какой страшный гнев вызовет у матери неожиданный брак и с какою недоброжелательностью отнесутся родные к его жене, но все это нисколько не трогало его. Напротив, разрушение великих надежд матери и бабушки забавляло его и вызывало чувство злобного самодовольства. Иван не был способен принести себя в жертву ради блага семейства и в своем эгоизме имел всегда в виду только свои личные вкусы и удовлетворение своих собственных фантазий.

Прочтя письмо брата, Ричард облокотился о бюро и задумался. Новая невестка внушала ему искреннее участие. Что Иван женился на ней больше из досады, чем по любви, было очень вероятно. Одно уже то, что он обвенчался в один и тот же день с Никифоровой, выдавало его злобу на изменившую ему богатую невесту. Желал ли он уколоть или оскорбить дерзкую, осмелившуюся предпочесть ему князя — это было трудно сказать, так как Ричарду не были известны подробности интриги, разыгравшейся в Москве. Во всяком случае, Ксении выпала незавидная роль. Без сомнения, молодая девушка считает себя любимой и не подозревает, какая ненависть и презрение ожидают ее в семействе мужа. Не было ни малейшего сомнения, что Клеопатра Андреевна не постесняется приготовить ей какой-нибудь особенно оскорбительный прием. Со стороны же Ивана было крайне странно и неделикатно поселить жену за городом, глубокой осенью, когда все дачи в окрестностях Петербурга пустуют.

— Очень интересно посмотреть, как вся эта история уладится, — пробормотал Ричард, пряча письмо в бюро. — Молодые приедут послезавтра. После службы я съезжу к ним, и если молодая женщина действительно окажется наивной жертвой моего неотразимого братца, я постараюсь защитить ее от чрезмерного недоброжелательства Клеопатры Андреевны и грубой беззастенчивости Ивана.

II

В одной из наименее посещаемых улиц Крестовского острова стояла небольшая дача, окруженная большим садом. Дача была деревянная, одноэтажная и ничем не отличалась от многочисленных соседних зданий, предназначавшихся для дачной жизни столичных обывателей, желавших подышать более чистым воздухом, не слишком удаляясь от города, к которому их привязывали служебные занятия.

Эта маленькая дача принадлежала Ивану Герувилю и была подарена ему Ричардом — подарок полезный и приятный, так как он давал молодому человеку убежище, где он мог укрыться от стеснительной нежности своей семьи, которая иногда невыразимо надоедала ему.

Здесь он мог давать шумные банкеты, не опасаясь выговоров и неуместного любопытства, принимать своих любовниц и жить сообразно своим вкусам вдали от всякого нескромного взора.

Клеопатра Андреевна, хотя и со скрытым неудовольствием, меблировала дачу с достаточным изяществом и вкусом, так что кумир мог, не краснея, принимать там дам.

На другой день по получении известия о браке Ивана, вызвавшего такое отчаяние всей семьи, маленький домик на Крестовском острове имел особенно печальный и заброшенный вид. Входные двери были широко раскрыты. На ступенях лестницы валялась солома, сено и клочки бумаги. На окнах не было занавесок, а внутри все казалось пустым и обнаженным.

Было восемь часов утра. Погода стояла холодная и сырая, хотя дождя и не было.

У входа в дачу стояли два человека. Один из них, в красной, шерстяной вязаной фуфайке, с метлой в руках был Яков, дворник и сторож дома, другого звали Иосиф. Он был лакеем Ивана; последний не взял его с собой в Москву, но теперь известил телеграммой, чтобы он ждал его на даче.

— Вот так история! Хорош прием для новобрачной, нечего сказать! И воображаю же я себе гнев Ивана Федоровича, когда он увидит, что дом пуст. Надо думать, хорошую сцену он устроил своей матушке! — с громким смехом вскричал дворник.

Лакей пожал плечами.

— Что он взбесится — это верно, но он не посмеет много разговаривать. Вся мебель принадлежит Клеопатре Андреевне. Она дала ее и она же берет. На это она имеет полное право. Клеопатра Андреевна страшно раздражена, и пусть он остерегается приближаться к ней.

— Но из-за чего же она так бесится? Разве невестка неподходящая?

— Черт ее знает, кто она такая! Все совершилось так быстро, что никто ничего не знал до той самой минуты, когда пришла телеграмма с известием о том, что Иван Федорович обвенчался. Великий Боже! Что только произошло тогда, Яков, я просто не могу тебе рассказать! Сначала думали, что Клеопатра Андреевна сойдет с ума. Крики, истерика, спазмы продолжались всю ночь, и никто в доме не сомкнул глаз. Наконец, она уснула и спала до пяти часов. Но как только она встала, она проявила необыкновенную деятельность. Я получил приказание ехать с Дуней на Крестовский. Всю ночь мы провели за укладкой, так что, когда в шесть с половиной часов приехали ломовые, оставалось только уложить все на возы.

— Но как это она забыла взять кровать, ночной столик, вольтеровское кресло и часы? — спросил дворник.

— Ха! Ха! Ха! Она-то забыла? Нет, она оставила эти вещи потому, что они принадлежат Ивану Федоровичу. Ты еще не видел, Яков, как она убрала стены гостиной, пока ты помогал ломовым извозчикам выносить вещи. Она развесила на них все фотографии, какие нашла в ящиках бюро, и все любовные письма и записки, полученные Иваном Федоровичем от разных дам. Те тоже, надо полагать, останутся очень довольны такой выставкой своих писем. Но смотри: вон едет карета! Неужели это уже наши господа приехали?

Наемная карета действительно остановилась перед дачей. Дворник поспешил открыть дверцу. Но вместо ожидаемых господ из кареты вышла молодая девушка, одетая в драповый жакет, с кружевной косынкой на голове. Карета была набита саками и картонками; все переднее сидение было занято большой корзиной, обшитой клеенкой. На козлах, рядом с кучером, стоял большой сундук.

— Это дом господина Герувиля? — спросила приехавшая девушка.

— Да, да! Вы, вероятно, камеристка молодой госпожи? — ответил Иосиф, любезно помогая молодой девушке вынимать из кареты картонки.

— Вы угадали: я — камеристка Дарья. А вы, вероятно, Иосиф, камердинер барина? Будьте добры, прикажите внести вещи в гардеробную. Барыня приедет в одиннадцать часов, и я должна все приготовить к ее приезду.

Пока Дарья расплачивалась с кучером, Яков с Иосифом внесли все вещи в первую комнату. Они ставили у стены последний картон, когда вошла камеристка и пораженная остановилась на пороге.

— Боже мой! Да здесь все пусто… Нет ни одного стула… Я перепачкаю все свои юбки в такой конюшне!

И Дарья с видом отвращения подняла свои юбки с таким ловким расчетом, чтобы показать полосатые чулки и кожаные башмаки с высокими каблуками.

— Боже! Что за княжеская ножка у вас! Понятно, они сотворены не для того, чтобы ходить по такой грязи! — вскричал Иосиф, бывший большим любителем прекрасного пола. — Позвольте мне проводить вас в мою комнату. Там вы снимите ваш жакет и выпьете чашку кофе.

— Охотно, — с любезной улыбкой ответила Дарья, проходя на цыпочках через гостиную.

Видя, что следующая комната была также пуста и грязна, а в третьей, дверь которой была широко открыта, ничего не было кроме кровати без подушек и одеяла, ночного столика и кожаного кресла, опрокинутого вверх ногами, она снова остановилась и вскричала, всплеснув руками:

— Нет, это просто неслыханно! Где же барыня будет спать? Где же она сядет? Здесь нет ни одного стула, ни одного стола… Где же я буду разбирать вещи?.. Не понимаю, как барину могло прийти в голову везти сюда свою молодую жену! Послушать его, так здесь ждало ее очень комфортабельное помещение!

— Вчера еще оно и было таким; но сегодня утром матушка Ивана Федоровича все увезла отсюда. Это целая история! Если хотите, я расскажу вам ее. Но пойдемте: у меня ничего не взято.

Иосиф провел камеристку по длинному коридору и открыл в конце его дверь, ведущую в довольно большую комнату, вид которой оставлял приятный контраст с опустошенной дачей. На окнах висели белые перкалевые занавески, усеянные розами; чехлы из той же материи закрывали кресло и маленькую кушетку, стоявшую у стены. У противоположной стены стояла очень чистая постель, закрытая пикейным одеялом, и большой комод, служивший в то же время туалетом, так как он был покрыт вышитым полотенцем и на нем стояли зеркало, бутылочка одеколона и коробка рисовой пудры и лежали гребешки и щетки. Все эти вещи своим изяществом указывали на то, что раньше служили барину. Меблировку комнаты довершали небольшой шкаф, стол, три соломенных стула и несколько олеографий.

— У вас здесь очень мило! По сравнению с тем пустым сараем — это настоящий дворец, — объявила Дарья.

Она сняла жакет, и достав из картона передник, отделанный маленькими гофрированными воланами, и маленький белый чепчик, стала надевать их перед зеркалом. Она, так сказать, стала готовиться к встрече своей барыни, но, в действительности, хотела ослепить Иосифа, который очень нравился ей и любезность которого она начинала все более и более ценить.

— Душитесь, душитесь, Дарья Антиповна, а я пока все приготовлю, — сказал Иосиф.

С этими словами, он вытащил из-под кровати большую корзину, в которой лежали самовар, никелевый кофейник, хлебница, сахарница, чашки и множество других вещей, которые невозможно было сразу разглядеть.

— Все это я спас от старой мегеры, — объявил он, ставя на стол кофейник и две чашки. — Сейчас мы напьемся кофе. Я только схожу за печеньем.

— Давайте я приготовлю кофе! Я умею прекрасна варить его.

— Отлично! Вот спирт, спички, а кофе там в жестянке, — ответил Иосиф, беря шляпу.

Когда он вернулся, кофе уже кипел на элегантной машинке, и комнату наполнял приятный аромат.

— Позвольте мне, Дарья Антиповна, поздравить вас с приездом и предложить вам эти цветы. Пусть они предвещают вам веселую жизнь в этом доме! — сказал Иосиф, подавая с ловким поклоном букет астр и георгин, который он, очевидно, только что нарвал в саду.

Слегка смущенная Дарья сделала реверанс, поблагодарила Иосифа и, для поддержания собственного достоинства, стала разливать кофе. Минуту спустя они мирно беседовали за чашкой чудного мокко. На столе, кроме сухарей, красовались великолепные ванильные бисквиты, тоже спасенные от разгрома.

Иосиф подробно рассказал про скандал, вызванный женитьбой своего барина. Затем, он в свою очередь, осведомился какова из себя молодая, как велико ее состояние и при каких обстоятельствах состоялся этот брак.

— Я не знаю всех подробностей, так как поступила к Ксении Александровне всего за неделю до ее свадьбы по рекомендации моей тетки, которая служит кухаркой у старого родственника барыни, воспитавшего ее. Но я могу сказать по совести, что барыня очень красива и, по-видимому, очень добра. Насколько мне известно, у нее нет никакого состояния, и она круглая сиротка.

— Боже мой! Это господа приехали! — вскричала Дарья, вскакивая со стула и бросаясь в коридор.

Иосиф проследовал за ней.

Приближаясь к гостиной, они услышали грубый голос Якова и другой, звучный и раздражительный, звавший лакея.

На пороге пустой гостиной стоял высокий, молодой человек лет двадцати семи, очень смуглый, с правильными чертами лица. Иван Герувиль был действительно очень красив, но в эту минуту его обезображивали гнев и удивление. Лицо его было красно, большие черные глаза выходили из орбит. Рукой, затянутой в перчатку, он потрясал тростью с золотым набалдашником, причем его жесты ясно доказывали, что он ищет только на кого бы обрушиться.

За ним, настолько же бледная, насколько он был красен, стояла молодая женщина среднего роста, одетая в дорожный костюм из зеленого драпа. Большая шляпа Рембрандт красовалась на ее голове, темно-белокурые волосы вились на лбу, а большие серые глаза с ужасом блуждали по пустой и грязной комнате.

— Что это значит? Куда девалась мебель? Мой дом разграбили, а ты даже не позаботился уведомить меня об этом! — крикнул Иван Федорович, как только появился Иосиф, в сопровождении Дарьи.

Лакей с первого же взгляда понял, что все бешенство барина обрушится на его бедную голову, если он быстро не отклонит его от себя.

— Никто ничего не грабил, барин! Это ваша матушка приехала сюда вчера вечером и все уложила, а сегодня утром увезла мебель и остальные вещи. Она сказала мне, что действует так по вашему приказанию; мне же приказала дожидаться вас здесь. Я предполагал, что мне придется сопровождать вас в гостиницу, — ответил Иосиф.

Иван Федорович не перебивал его. При имени матери румянец его сменился страшной бледностью. Опустив голову и нервно кусая губы, он, казалось, больше не слушал Иосифа.

Вдруг он повернулся к жене и сказал:

— Здесь произошло какое-то глупое недоразумение, но я сейчас устрою это. Подожди меня, дорогая, здесь; через час я вернусь.

И без всяких дальнейших объяснений он почти выбежал из дома и вскочил в карету. Минуту спустя послышался грохот уезжавшего экипажа.

С минуту Ксения Александровна стояла, как окаменелая, не зная, что ей делать. Затем, она нерешительно подошла к окну и села на подоконник. У нее кружилась голова. Она бессознательно отложила в сторону небольшой плюшевый сак и провела по глазам слегка дрожавшей рукой.

Смущенные и расстроенные Иосиф и Дарья стояли в стороне, не смея приблизиться. Затем они тихо вышли из комнаты и оставили дверь открытой, чтобы слышать, если их позовут. Что же касается Якова, то он уже давно ушел.

Прошло более полутора часов, а Иван Федорович все еще не возвращался. В доме царила мертвая тишина. Даже слуги, чувствуя какое-то беспокойство, говорили вполголоса.

— Нет, так поступать нельзя! Теперь я вижу, что барин не любит свою жену, — пробормотала, наконец, Дарья. — Разве оставляют человека, которого любят и жалеют, в такой конюшне, где даже нет стула, чтобы присесть!

— Действительно, он мог бы ее отвезти пока в гостиницу. Я, положительно, не понимаю, что такое случилось с ним? Никогда ни с одной из своих любовниц он не был так нелюбезен, — так же тихо ответил Иосиф, очевидно, не понимая, что такое творится.

— Сегодня так холодно, что бедная барыня, должно быть, просто замерзла. Вам надо бы затопить печку, а я сниму с нее шляпу, — сказала Дарья после некоторого молчания.

— Это правда! Я сейчас затоплю в маленькой комнатке с балконом, а потом принесу из спальни кресло. Это все-таки будет удобнее, чем сидеть на подоконнике.

И Иосиф, охваченный внезапным усердием, побежал за дровами.

Скоро в печке пылал яркий огонь, перед которым Иосиф поставил кресло. Когда все это было сделано, Дарья вошла в гостиную, где Ксения Александровна по-прежнему сидела на окне все в той же позе, в какой она ее оставила.

— Позвольте, барыня, снять с вас шляпу и перчатки, — робко сказала камеристка.

Молодая женщина вздрогнула и выпрямилась, точно ее разбудили от глубокого сна, но ничего не ответила, хотя и не протестовала, когда Дарья вытащила длинные шпильки, придерживавшие шляпу, и сняла с ее заледеневших рук перчатки. Так же машинально она встала и прошла в соседнюю комнату, где весело потрескивали в печке дрова. Вдруг ее взгляд, равнодушно блуждавший по обнаженной комнате, остановился на письмах и фотографических карточках, развешанных на стене. Ксения Александровна остановилась; после минутного колебания подошла к стене и стала рассматривать оригинальную коллекцию. Темный румянец разлился по ее лицу, но почти тотчас же сменился смертельной бледностью. Быстро отвернувшись, молодая женщина прошла в смежную комнату и села в кресло.

Дарья укутала свою барыню большой шалью, а ноги ее закрыла пледом. Потом она предложила ей выпить чашку горячего кофе или чаю, но Ксения Александровна отказалась и объявила, что она не голодна.

В душе молодой женщины бушевала буря, и только гордость и присутствие слуг дали ей силы сдерживать слезы, которые горячим потоком подступали к ее горлу. Гнев и негодование, точно клещами, сжимали ее сердце.

Ксения Александровна откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

Мало-помалу возбуждение молодой женщины сменилось невыразимой горечью, глубоким отчаянием и убеждением, что она сделала непоправимую ошибку, добровольно осудив себя на ужасное будущее, которое стояло перед ней подобно мрачному кошмару. Ее сердце сдавила страшная тоска и страх полного одиночества. Как в калейдоскопе проходила перед ней ее прошлая жизнь, уже испытанная несчастьем.

Ксении было всего семь лет, когда она лишилась отца и матери, которые умерли от дифтерита. Одна старая и небогатая родственница взяла к себе осиротевшего ребенка, но от нее девочка видела мало хорошего, и годы, проведенные у нее, были самыми тяжелыми в жизни Ксении. После смерти этой родственницы девочка снова осталась без крова. Опекун уже хотел отдать ее в одно убежище, как вдруг, неожиданно явился старый кузен ее отца и объявил, что беретик себе девочку в качестве приемной дочери.

С этого дня для Ксении началась новая и спокойная жизнь в уединенном, но комфортабельном доме ее нового покровителя.

Леону Леоновичу Рудакову было около шестидесяти лет. Это был мрачный и малообщительный человек, прошлое которого было окружено какой-то тайной. В ранней молодости он служил в военной службе, но потом неожиданно вышел в отставку по неизвестной никому причине, продал свое прекрасное имение близ Москвы и уехал в путешествие, продолжавшееся около двадцати лет. Вернувшись так же неожиданно, как и уехал, Рудаков поселился в древней столице империи и стал вести жизнь затворника, никуда не выезжая и почти никого не принимая у себя. Никто не знал, где он жил в течение долгих лет своего отсутствия и чем занимался; никому также не было известно, как велико его состояние. Он жил просто, но комфортабельно, занимался астрономией и химией, покупал массу книг и инструментов — вот все, что знали о нем.

Леон Леонович случайно узнал про судьбу Ксении, отца которой знал еще юношей, и тотчас же объявил, что берет на себя заботу о ее будущем. Привязался ли он к ребенку за долгое время, которое она прожила под его кровлей, этого никто, даже сама Ксения, не знал. Он был добр, но никогда не выказывал к ней нежности. Зато он внимательно следил за ее воспитанием, не позволяя ей, однако, посещать общественного заведения. Уроки ей давали профессора и пожилая гувернантка-немка ходила за ней до самого дня ее замужества.

Ксения росла в этой строгой, печальной и уединенной обстановке, не зная света и его безумств, и из нее вышла умная, серьезная и по натуре энергичная девушка.

С Иваном Федоровичем Ксения познакомилась случайно у одного старого друга своего приемного отца, у которого они иногда бывали и который был близким родственником Никифоровой, пресловутой невесты молодого Герувиля.

Анна Никифорова была достойной представительницей современного общества. Довольно красивая, но вульгарная, без всяких принципов, бессовестная кокетка, она смотрела на брак как на простую формальность, необходимую для приобретения полной свободы.

К Ксении Александровне она питала глубокое презрение. Ее строгие принципы и безукоризненную честность она считала отжившими идеями и предсказывала ей, что с ее смешными убеждениями она будет очень несчастна в жизни и, конечно, останется старой девой.

Иван Федорович очень нравился Анне Михайловне, но по его состоянию и общественному положению она не считала его вполне достойным трех миллионов, какие она внесет в супружескую жизнь. Тем не менее, она поощряла его ухаживание, кокетничала с ним и была увлечена им, что, впрочем, не помешало ей принять предложение черкесского князя.

С титулом княгини можно было играть гораздо большую роль в свете, чем в качестве простой госпожи Герувиль. Но так как после свадьбы она будет жить в Петербурге, то ничто не мешало ей быть счастливою с очаровательный Иваном Федоровичем без стеснительных уз, налагаемых церковью. Что она заведет себе любовника и что любовник этот будет блистать в свете, это была вещь бесповоротно решенная. Одной только вещи не предусмотрела Анна Михайловна, а именно, что Иван Федорович так близко к сердцу примет свою неудачу и что он немедленно же отомстит ей и даст понять, что если она не пожелала сделать его своим мужем, то он не хочет иметь ее своей любовницей.

Прежде даже, чем было объявлено ее обручение с князем, Иван Федорович сразу отвернулся от нее и все внимание перенес на Ксению.

На последнюю красивый и любезный Герувиль произвел глубокое впечатление, но она была слишком чиста и скромна, чтобы стараться нравиться ему или пытаться увлечь его, тем более, она была убеждена, что ему нравится Анна.

Посещая очень редко Никифоровых, Ксения и не подозревала, какие интриги разыгрываются вокруг нее, и ее наивное сердце было полно невыразимого счастья, так как Иван Федорович говорил ей о своей любви к ней. Очевидно, он любил ее. Могла ли она сомневаться в этом, когда он сделал ей предложение? Ведь не выбирают же в подруги жизни существо, к которому равнодушны! К тому же она была бедна, и, следовательно, здесь не мог быть замешан никакой интерес.

Поэтому Ксения, с доверием и любовью, с сердцем, полным признательности и надежды на счастье, приняла предложение Ивана Федоровича и согласилась, по его настоянию, обвенчаться через три недели. Жених объяснил ей, что только желание его родных побудило его ухаживать за Анной Михайловной, но что как только он увидел ее, Ксению, он решил, что она, и никто другая, будет его женой. Молодой человек прибавил, что во избежание лишних переговоров с бабушкой и старшим братом, которые были немного алчны, он напишет им только после свадьбы. Что же касается его матери, самой лучшей и любящей из женщин, то она примет ее с распростертыми объятиями. Ксения поверила его словам и обещала употребить все усилия, чтобы приобрести сердце его матери.

Леон Леонович был гораздо менее доволен выбором своей приемной дочери и сделал ей несколько серьезных замечаний относительно неосторожности вступать в брак с человеком, которого она так мало знает и прошлое которого ей совершенно неизвестно. Но молодая девушка любила, а любовь, как известно, слепа. Поэтому она умоляла своего покровителя не препятствовать ее счастью.

— Я не имею ни права, ни желания мешать браку, которого ты так горячо желаешь, — с обычной сдержанностью ответил Леон Леонович. — Только я считаю своим долгом предупредить тебя, что не могу дать за тобой денег и должен ограничиться приличным приданым. Впрочем, я сам скажу об этом твоему будущему мужу, так как он, может быть, не знает этого.

— Нет, я сама говорила ему, что я сирота и не имею ничего, но он ответил, что у него есть на что содержать жену и что он ничего не требует от меня, — ответила краснея Ксения.

— Тем лучше! Такое бескорыстие делает ему честь и служит хорошим предвестником счастья.

Приданое, полученное молодой девушкой, было очень обильно и изящно. Кроме того, утром, в самый день свадьбы, Леон Леонович вручил приемной дочери пятьсот рублей на мелкие расходы.

— Чтобы тебе не пришлось с первого же дня обращаться к мужу из-за всяких пустяков, — прибавил ее опекун.

Причины, побудившие Ивана Федоровича вступить в этот брак, были весьма разнообразны. Прежде всего, Ксения очень нравилась ему своей наружностью и крайне интересовала его своим характером, сдержанными манерами, своей девственной чистотой и безупречной добродетелью. Такой тип женщины был для него новостью. Из целого ряда дам и барышень, пользовавшихся его благосклонностью, он не знал ни одной, с которой мог бы поговорить о чем-нибудь другом, кроме любви и пикантных скандальчиков. Все они обладали необыкновенной опытностью в отношении любовных связей. Покорить их было гораздо легче, чем защищаться от их же атак.

Тщеславный молодой человек с удовольствием удовлетворялся такими легкими победами, но чтобы жениться на одной из таких женщин, он считал необходимым взять за ней солидное приданое. Обладая холодной и в то же время страстной натурой, эгоист до мозга костей, Иван Федорович хотел беззаботно наслаждаться, если ему нравилась женщина (так как он никого не любил), не обращая внимания на то, была ли она свободна или замужем, но он не желал быть жертвой закона возмездия; и мысль, что женщина, носящая его имя, наставит ему рога, как он сам наставлял другим, приводила его в бешенство. Это и было отчасти причиной того, что он в двадцать семь лет оставался еще свободным.

Громадное состояние Никифоровой ослепило его, жадность заставила умолкнуть все другие соображения. Однако он решил дать ей почувствовать свою власть и сурово научить ее исполнять свои обязанности, если бы она вздумала изменить ему.

Измена Анны Михайловны привела его в бешенство, причем гордость страдала еще больше, чем алчность. Полный злобы и ненависти, Иван Федорович стал ухаживать за Ксенией, внутренне радуясь едва скрываемому бешенству Анны, которая отлично поняла его намерения.

Убедившись, что прекрасная и чистая девушка любит его, Иван Федорович решил жениться на ней, а не обольстить, как предполагал раньше.

Кроме того, молодой человек скоро убедился, что первое намерение его не имело никаких шансов на успех. Ксения не допускала даже мысли о возможности фривольной любовной интриги, и ее безусловная честность производила на Ивана глубокое впечатление, что, наконец, внушило ему желание назвать ее своей женой. Именно такую жену ему и нужно было. Робкая и нежная, привыкшая к тихой уединенной жизни, она охотно довольствуется ведением хозяйства и воспитанием детей и не будет стеснять его в его рассеянной жизни, какую он решил продолжать, так как не способен был удовлетвориться скукой супружеского очага, хотя считал последний очень удобной крепостью, куда мог укрываться от своих слишком страстных подруг.

С такой программой будущей жизни он и шел к алтарю. Гнев и ревность Анны Михайловны, а также наивная любовь Ксении забавляли его и льстили его тщеславию. Разочарование, досада и удивление родных заранее возбуждали в нем чувство насмешливого самодовольства. Впрочем, следует прибавить, что он никак не предвидел, что его мать, в припадке ярости, дойдет до такой крайности.

* * *

Но пора нам вернуться к бедной Ксении Александровне, которая все еще продолжала задумчиво сидеть в кресле. Все сцены прошлой жизни, описанные нами, проходили перед ее умственным взором, но на этот раз они были освещены новым светом. В долгие часы одиночества и тишины в этой пустой и мрачной комнате умерло наивное, доверчивое и слепое дитя, которое еще накануне с радостной надеждой шло к алтарю и благоговейно приняло обручальное кольцо, как символ любви и верности.

Из обломков ее внутреннего «я» возродилась женщина с истерзанным сердцем и прояснившимся взглядом. Она без милосердия отбросила все добродетели и хорошие качества, какими награждала мужа, и все иллюзии, какие питала на будущее. Обручальное кольцо, сверкавшее на ее пальце, было для нее теперь только первым звеном длинной цепи обид, измен и всевозможных огорчений, если… она не найдет средства, каким бы то ни было образом, разбить эту цепь.

Ксения Александровна до такой степени была поглощена своими планами и размышлениями, что не слыхала, как у подъезда дачи остановился экипаж.

Было около пяти с половиной часов и уже спускались сумерки, а Ивана Федоровича все еще не было. Иосиф каждые пять минут выбегал на улицу посмотреть не едет ли барин, о поведении которого он не знал что и подумать.

Заметив приближавшийся экипаж, Иосиф бросился ему навстречу, но почти тотчас же узнал лошадей Ричарда Федоровича. Вероятно, барин попросил карету у брата, чтобы съездить за женой.

Как только экипаж остановился, Иосиф поспешил открыть дверцу, но в карете сидел только один Ричард, рядом с которым лежали великолепный букет и большая бонбоньерка.

— Ну что, Иосиф? Приехали наши молодые? Но отчего же у вас темно? — спросил молодой человек, ловко выпрыгивал из экипажа.

— Ах, барин! Если бы вы только знали, что здесь случилось! — расстроенным голосом ответил Иосиф.

В кратких словах лакей сообщил Ричарду, что Клеопатра Андреевна увезла всю мебель и что его барин немедленно же по приезде уехал в город, обещав вернуться через час.

— Но вот прошло уже шесть часов, а барина все нет! У бедной барыни с самого утра ни крошки не было во рту. Я просто не знаю, что мне делать. На чем она будет спать!

Ричард слушал его нахмурив брови. К своей мачехе он никогда не питал особенного уважения, но не считал ее так мелочно злой. Что же касается брата, то он тоже выказывал в этом случае во всем блеске свой грубый эгоизм, хотя для него Ричард находил одно возможное извинение. Он знал, что у Ивана нет денег, и он, по всей вероятности, не застав его в министерстве, метался теперь по всему Петербургу, стараясь каким бы то ни было способом достать денег. Помимо этого, бурная сцена, которую он неизбежно имел с матерью, тоже должна была отнять немало времени. Однако всех этих обстоятельств было недостаточно, чтобы оправдать Ивана в его возмутительном пренебрежении к своей молодой жене.

— Проводи меня к барыне! — отрывисто сказал Ричард. — Цветы же и бонбоньерку оставь пока в карете.

На пороге комнаты, где находилась Ксения, Ричард остановился и с любопытством стал вглядываться в молодую женщину, очевидно, не обратившую никакого внимания на шум шагов. Откинувшись в кресле, она смотрела на ярко пылавшее пламя, освещавшее ее красноватым светом. Выражение ее маленького, бледного личика и больших глаз, то горевших огнем, то затуманенных слезами, ясно указывало, какая буря бушевала в ее душе.

Ричард с восхищением и участием смотрел на Ксению. Она была очаровательна, и поведение Ивана становилось для него еще загадочнее.

После минутного созерцания Ричард направился к молодой женщине. На этот раз Ксения услыхала мужские шаги, непохожие на шаги лакея, и, подумав, что это вернулся муж, быстро выпрямилась. Увидев же какого-то незнакомого мужчину, она встала и смерила его мрачным взглядом, который яснее всяких слов спрашивал:

«Кто ты? Что тебе от меня нужно?»

— Позвольте мне, Ксения Александровна, представиться вам: я ваш зять, Ричард Герувиль. В то же время позвольте мне выразить мое участие и крайнее удивление, что я нахожу вас в таком странном, чтобы не сказать более, положении, — сказал Ричард, поднося к губам руку молодой женщины.

При звуке этого симпатичного голоса и при виде доброго и теплого взгляда, устремленного на нее, Ксения сразу почувствовала облегчение.

— Объясните мне, что все это значит? Я вижу только одно: родные мужа предубеждены против меня, если встречают меня таким оскорблением! — вскричала Ксения дрожащим от слез голосом.

— Будьте добры, исключите меня, когда говорите о недоброжелательстве вашей новой родни. Впрочем, будучи сыном от первого брака отца, я вовсе не принадлежу к семейству моего брата, — с улыбкой ответил Ричард. — Главное же, дорогая сестрица, не приходите в отчаяние от таких пустяков. В таком большом городе очень легко исправить следы разгрома, произведенного моей мачехой. Я сейчас распоряжусь и надеюсь, что через два часа мы с вами будем сидеть за ужином, поджидая Ивана.

При имени мужа, выражение презрения и ненависти искривило губы Ксении. Ричард заметил это, но не подал вида. Он позвал Иосифа, который тотчас же явился на зов.

— Осталась ли в доме хоть одна бутылка моего вина, или мачеха опустошила и погреб, как дом?

— Нет, здесь осталось еще двадцать бутылок старого венгерского вина.

— Отлично! Принеси тотчас же бутылку токайского и два стакана, если они найдутся.

Прошло не более пяти минут, которые Ричард употребил на то, чтобы принести цветы и конфеты, как Иосиф явился с бутылкой. Ричард налил вино и, подняв свой стакан, весело сказал:

— За ваше здоровье и нашу дружбу!

С грустной улыбкой Ксения сделала несколько глотков и поблагодарила молодого человека за его любезность. Ричард весело отклонил всякую благодарность за такие пустяки. Затем он простился с молодой женщиной, обещав вернуться самое большее через два часа.

Сев в карету, молодой человек приказал везти себя в ближайший мебельный магазин. Городовой указал ему большой магазин, торговавший и новой и случайной мебелью. Через полчаса Ричард уже выбрал полную обстановку для гостиной, будуара, столовой, спальни и прихожей. Он ничего не забыл: ни ламп, ни зеркал, ни драпировок для дверей и окон, ни даже часов. Молодой человек приказал тотчас же доставить все эти вещи по указанному адресу, причем распорядился, чтобы взяли несколько фургонов, что даст возможность скорее ехать. Затем он приобрел чайный сервиз и немного посуды. Кроме того, заехал в ресторан и заказал полный ужин, который тоже приказал доставить на дачу. Покончив со всем этим, он поспешил вернуться к своей невестке.

«Право, мне очень любопытно знать, вернулся ли наш несравненный Иван Федорович или он совершенно забыл, что женат и что для приема жены у него в доме нет ни стула, ни корки хлеба, — подумал Ричард, садясь в карету. — Нет, Иван положительно невозможен! Я, конечно, не помог бы ему, если бы мне не было жаль этого бедного ребенка. Но за каким чертом он женился? Нельзя допустить, чтобы он сделал это только для того, чтобы доставить себе развлечение на несколько недель, а между тем любимую женщину не бросают в таком положении».

Когда Ричард приехал, фургоны уже разгружались, и в гостиной раздавался свежий и гармоничный голос Ксении, распоряжавшейся развешиванием зеркал.

Увидев Ричарда, Ксения Александровна бросилась ему навстречу.

— Как мне благодарить вас, Ричард Федорович? Вы так добры и так великодушны ко мне! Вы совсем другой, чем…

Молодая женщина умолкла и несколько горячих и горьких слез скатились с ее длинных ресниц.

— Право, не стоит делать столько шума из-за пустяков! — весело ответил Ричард. — Вполне естественно, что, в качестве старшего брата, я исправляю глупости младшего. Теперь же, Ксения Александровна, позвольте мне помочь вам. Я займусь гостиной и столовой, а вы будуаром и спальней. Так как моя мачеха великодушно оставила нам крючки, то легко будет все развесить, и когда прибудет ужин, ваша квартира будет вполне готова.

И действительно, гораздо скорее, чем можно было ожидать, вся мебель была расставлена, а лампы, зеркала и бра были развешаны по местам. Комнаты вымели и осветили, все печи затопили. Точно каким-то волшебством пустой, грязный и пыльный сарай превратился в веселые и изящные комнаты.

— Завтра я пришлю жардиньерки и цветы, и тогда ваши комнаты примут вполне комфортабельный вид, — сказал Ричард, довольным взглядом окидывая будуарную мебель, обитую серым атласом. — Надеюсь, что мне удалось угодить вашему вкусу, дорогая сестрица, так как все, что вы видите здесь, принадлежит исключительно вам. Это мой свадебный подарок, который я прошу вас принять от меня, как от друга и близкого родственника.

Ксения покраснела.

— Благодарю вас от всего сердца! Конечно, я не колебалась бы принять ваш подарок, как бы богат он ни был, если бы рассчитывала жить здесь. Но после всего случившегося сегодня, я убедилась, что я здесь совершенно лишняя, и мое достоинство не позволяет мне оставаться членом семьи, которая так оскорбительно принимает меня. Я объяснюсь с Иваном Федоровичем, как только ему будет угодно вернуться, а потом уеду обратно в Москву. Хотя, к моему несчастью, я и не слушалась мудрых советов моего приемного отца, тем не менее, он не откажет дать мне убежище под своей кровлей, пока я подыщу себе какое-нибудь занятие.

Ричард слушал ее не перебивая. Когда же она умолкла, дрожа от волнения, он покачал головой и, усадив молодую женщину на маленький диван, сказал дружески-серьезным тоном:

— Выслушайте спокойно то, что я считаю своим долгом сказать вам, Ксения Александровна. Надо остерегаться быстрых решений, внушенных раздражением, как бы они справедливы ни были. Скандал устроить недолго, но трудно исправить его. Притом в делах подобного рода всегда больше всего страдает репутация женщины. Кроме того, Иван имеет на вас права, признать которые он заставит, хотя бы из упрямства или из чувства противоречия, если узнает, что вы хотите оставить его. Не будите же таких дурных чувств! Но допустим, что вам удастся уехать. Что будут говорить в Москве по поводу вашего возвращения через сорок восемь часов после свадьбы? Будьте уверены, что на ваш счет будут ходить самые неблагоприятные слухи. Позвольте мне еще прибавить, что брак — союз слишком священный, чтобы разрывать его при первом же разочаровании. Дело сделано, Ксения Александровна, и его теперь не поправишь. Все еще может устроиться по-хорошему, и прежде, чем осуждать Ивана, подождем его и узнаем, что так задержало его.

Ксения тоже молча выслушала его. Она была страшно бледна; глаза ее были опущены. Тем не менее она поняла, что Ричард Федорович прав и что петлю, которую она надела себе на шею, не так-то легко снять.

Известие, что привезли ужин, прервало тягостное молчание, воцарившееся в комнате. Ричард тотчас же поднялся с дивана.

— Я пойду распоряжусь, чтобы Иосиф накрывал стол, а вы пока перемените костюм: это дорожное платье очень неудобно, — весело сказал он, зовя Иосифа.

Не отвечая ни слова, Ксения прошла в спальню, вполне приведенную в порядок Дарьей, проявившей невероятную деятельность.

Здесь справедливо будет заметить, что Ричард произвел на нее громадное впечатление быстротой, с какой он так преобразил разгромленную дачу. Кроме того, трехрублевая бумажка, сунутая ей в руку, довела усердие Дарьи до апогея.

На туалете были расставлены флаконы и другие серебряные и хрустальные безделушки, а на столе горела лампа, покрытая розовым абажуром, погружавшая комнату в приятный полусвет.

Прежде, чем снять дорожное платье, Ксения вынула из кармана пакет с фотографиями и любовными записками, которые она тщательно сняла со стены, и заперла его в туалетный ящик. Затем она надела плюшевый пеньюар с широким кружевным воротником, который чудно шел ей, и вышла в гостиную, где Ричард дожидался ее, куря сигару.

Выражение восхищения вспыхнуло в глазах молодого человека при виде Ксении, волнение которой вызвало румянец на щеках и придало глазам лихорадочный блеск. Он никак не думал, что она так прекрасна.

Но не успели молодые люди обменяться и словом, как дверь с шумом распахнулась и Иван Федорович, стремительно влетев в комнату, крепко сжал Ричарда в своих объятиях.

— Единственный друг!.. Несравненный брат!.. Как благодарить тебя за то, что ты сделал? Как какой-то волшебник ты превратил пустыню в очаровательный дворец. Ах! Если бы ты знал, сколько у меня было забот, сколько я попусту изъездил и сколько перенес неприятностей, тебя просто бросило бы в дрожь. Уф!

Он в изнеможении упал на стул.

— Я весь разбит!.. Я думал, что у меня разольется желчь, я ехал сюда за моей бедной Ксенией, чтобы отвезти ее в гостиницу, и вдруг я нахожу здесь такой чудный сюрприз!

Иван Федорович быстро вскочил со стула, сжал Ксению в своих объятиях и громко поцеловал ее в обе щеки.

Молодая женщина не сопротивлялась поцелуям, но и не возвращала их. Не обратив на это никакого внимания, Иван Федорович, к которому уже вернулось его хорошее расположение духа, обернулся к брату, нарезавшему пирог, и стал осыпать свою семью целым градом малопочтительных титулов. Он до такой степени был взбешен против матери, что юмористический тон, которым он говорил о бабушке и Юлии переходил в желчный, как только он упоминал имя Клеопатры Андреевны. Однако прекрасный ужин окончательно развеселил его. Он сделался разговорчив и полон любезного внимания к Ксении.

Когда Ричард выпил за здоровье молодых, Иван ответил громким «ура!» в честь лучшего и великодушнейшего из братьев, бывших и будущих.

Вечер прошел гораздо веселее, чем можно было ожидать. Даже Ксения потеряла свой печальный и страдальческий вид. Убеждение, что в этой новой, враждебной ей семье у нее есть друг и защитник, вернуло ей спокойствие и доверие. Глубокая признательность звучала в ее голосе и светилась в ее прекрасных глазах, когда она прощалась с Ричардом и еще раз благодарила его за все, что он сделал для нее.

Молодой человек с улыбкой отклонял от себя всякую благодарность, обещал скоро вернуться и, наконец, попросил Ивана Федоровича пройти с ним на минутку в кабинет, так как ему нужно поговорить с ним о деле.

Как только молодые люди остались одни, Ричард спросил Ивана Федоровича:

— Есть у тебя деньги на расход по дому? Я предчувствую, что ты без гроша.

— Твое предчувствие не обманывает тебя. Я много истратил на свадьбу и на дорогу, что, впрочем, само собой понятно, а двадцатое еще далеко. У меня осталось двадцать пять рублей, и с этими деньгами Ксении придется вести наше хозяйство в течение двух недель, остающихся до получения жалованья. Это послужит ей прекрасным случаем доказать свои экономические способности, я же, со своей стороны, буду очень умеренным, — со смехом ответил неисправимый повеса.

— И тебе не будет стыдно требовать подобной вещи от жены, и это еще при твоей требовательности в отношении кулинарного искусства? Или, может быть, ты желаешь, чтобы она срамила тебя, одалживая по всем лавкам? — неодобрительным тоном сказал Ричард.

Иван Федорович на минуту смутился, а потом вскричал:

— Боже мой! Как ты все принимаешь трагически! Что же я могу сделать при таких плачевных обстоятельствах?

— Прежде подумать, а потом уже делать. Впрочем, никакие замечания не облегчат в данную минуту твоего положения.

Ричард достал бумажник и, вынув из него пятьсот рублевых бумажек, отдал их брату.

— Возьми, Ваня! Из этих денег сейчас же отдай жене триста рублей на хозяйство. Она молода и неопытна, и ее, без сомнения, будут обкрадывать. Просить же у тебя денег она будет стесняться, что еще больше обострит ваши отношения, чего ты можешь избежать, не заставляя ее учитывать каждый грош.

Приятно удивленный, Иван обнял брата, горячо поцеловал его и прибавил:

— Я с радостью вижу, что моя маленькая Ксения сумела заслужить твое расположение. Неправда ли, она очень мила?

— Она очаровательна. Но я должен предупредить тебя, Иван, что сегодняшние события произвели на твою жену самое худое впечатление. Новые оскорбления со стороны твоей матери могут стоить тебе любви Ксении. Я считаю твою жену натурой гордой, чуткой и энергичной, которая не позволит оскорблять себя безнаказанно. Кстати, раз мы одни, расскажи мне свое объяснение с Клеопатрой Андреевной по поводу ее невозможного поступка. Я сам уже два дня не обедаю дома, чтобы избежать содома и гоморры, царящих там.

— Не говори мне про нее! У нас вышла такая сцена, что я нескоро пойду к ней. Я думал, что три фурии разорвут меня на части, как будто я не мог жениться на ком хочу. Клянусь тебе, Ричард, что эти три старые юбки составляют несчастье моей жизни! Несправедливые, неблагодарные, алчные и ненасытные, они всегда стараются поссорить меня с тобою. Они смеют называть тебя скупым, когда сами живут за твой счет! Право, они заслуживают, чтобы ты закрыл для них свой кошелек и переселил бы их в другую, менее роскошную, квартиру. За твое доброе предупреждение относительно Ксении, я, со своей стороны, предупреждаю тебя, что Юлия лелеет мысль сделать тебя своим любовником. Я понял это и забавлялся, давая ей понять, что ты не так глуп, чтобы попасть в ее сети.

— О, в этом отношении ты можешь быть спокоен. Я слишком уважаю Юлию Павловну, чтобы когда-нибудь поставить ее в такое двусмысленное положение, — с насмешливой улыбкой ответил Ричард, прощаясь с братом.

Когда Ричард сидел один в карете, быстро мчавшей его домой, он почувствовал в сердце какую-то грусть и пустоту. Ему невольно приходили в голову все события сегодняшнего вечера, внушая ему невыразимую жалость и участие к невестке.

Будущее Ксении казалось ему мрачным и печальным. Он знал изменчивый и непостоянный характер брата, а Клеопатра Андреевна дала такое доказательство своей злобы, что нетрудно было предвидеть, какими булавочными уколами и всевозможными оскорблениями она будет осыпать молодую женщину.

«Чем-то все это кончится? Как разделается Иван со своей Каролиной? — думал Ричард, проводя рукой по лбу. — Перед отъездом в Москву он занял у меня восемьсот рублей, чтобы отправить ее в Крым, якобы лечиться от нервного расстройства; на самом же деле, чтобы избавиться от нее на время свадьбы с Никифоровой. Воображаю себе ярость Каролины, когда, по возвращении, она найдет его женатым! Скандал выйдет страшный, тем более, что у нее есть мальчик от Ивана и, кроме того, она уехала вторично беременной. Во всяком случае, она заставит его хорошо заплатить себе. Надо будет как-нибудь на днях поговорить об этом с Иваном, хотя эта особа, без сомнения, вернется не раньше октября».

Экипаж остановился и этим прервал размышления Ричарда. Молодой человек чувствовал себя страшно утомленным и тотчас же лег в постель.

Рассказ старика камердинера дал новое направление его мыслям. Старик рассказал ему про ужасную сцену между Иваном Федоровичем и его матерью, вследствие которой Клеопатра Андреевна три раза падала в обморок и грозила выколоть глаза своей невестке. В своем бешенстве она дала даже несколько хороших тумаков Анастаси, которая некстати подвернулась ей под руку. Это обстоятельство вызвало общую ссору, и Юлия посылала даже за ним, как за беспристрастным судьей, но, к счастью, его не было дома.

Ричард немедленно же решил отклонить от себя всякое участие в ссорах трех дам. Он хотел только попробовать образумить Клеопатру Андреевну и убедить ее установить более подходящие отношения с невесткой.

Наконец, молодой человек заснул, думая о том, что он скажет мачехе.

Однако Ричарду не удалось привести в исполнение свои примирительные планы. Когда он вышел к обеду, он увидел только Юлию и бабушку. Обе были молчаливы и имели надутый вид.

III

Прошло несколько дней. Ричард, сам не отдавая себе отчета почему, воздерживался от посещения новобрачных, но он много думал о них и ежедневно покупал для невестки дорогие вещи, так как ничто не казалось ему достаточно красивым и изящным для Ксении. Таким образом, он приобрел для нее великолепные цветы, множество изящных жардиньерок, чудные севрские и японские безделушки, целую библиотеку современных и классических книг, серого и красного попугаев и прекрасное пианино.

Однажды утром, спустя неделю после бурного вечера в день приезда молодых, Ричард получил записку от Ксении.

Молодая женщина благодарила его за многочисленные подарки и заканчивала вопросом, когда же, наконец, он приедет к ним и даст ей возможность пожать руку такому великодушному для нее родственнику и другу?

День был праздничный. Ричарду не надо было ехать на службу, и он решил тотчас же отправиться к брату, который тоже должен был быть дома. Молодой человек приказал запрягать лошадей и уехал, увозя с собой маленькую болонку, величиной с кулак, которую он купил накануне и хотел подарить своей невестке.

Маленький дачный домик принял теперь необыкновенно чистый и изящный вид. Тротуары были тщательно выметены, медная дощечка на двери сверкала, как золото, и на всех окнах, уставленных цветами, висели тюлевые занавески. Тщательно вычищенные фонари у подъезда горели на солнце.

Внутреннее убранство комнат тоже производило приятное впечатление. Гостиная с плюшевой мебелью, с жардиньерками, уставленными цветами, и с этажерками, переполненными дорогими безделушками, могла служить образцом изящества и комфорта.

Ричард окинул комнату довольным взглядом. Такое приятное превращение было его делом. Отчего не в его силах устранить также тени, омрачающие будущее молодого и очаровательного создания, которому он создал это роскошное убежище!

В эту минуту на пороге соседней комнаты появилась Ксения. На щеках ее горел румянец, глаза блестели. С улыбкой на губах она подбежала к молодому человеку и протянула ему обе руки.

— Ричард Федорович! Где я найду слова поблагодарить вас за вашу доброту и великодушие ко мне? — с волнением сказала она.

— Ваши добрые слова вознаграждают меня больше, чем заслуживает та безделица, которую я имел счастье предложить вам, — ответил Ричард, целуя руку молодой женщины.

Затем, отдав ей собачку, он прибавил с улыбкой:

— Примите, дорогая сестрица, этого негодного зверька! Пусть он развлекает вас в часы вашего одиночества. Мне помнится, вы говорили, что любите животных.

— О, благодарю вас! Да, я очень люблю животных, а такую собачку мне уже давно хотелось иметь, — вскричала Ксения, прижимая собачку к своей бархатистой щеке.

Молодая женщина позвала Дашу. Только накормив собаку хлебом и молоком, и устроив ее в корзине, она снова вернулась к своему зятю и с оживлением предложила ему осмотреть дом, приведенный теперь в окончательный порядок. Не перестававший наблюдать за ней, Ричард тотчас же согласился. Он только спросил:

— Где Иван? Не спит ли он еще?

Лицо Ксении сразу омрачилось. Отрывистым тоном она сообщила, что ее муж уже уехал и вернется только к обеду.

Не сделав никакого замечания, Ричард последовал за невесткой. Он осматривал и хвалил убранство столовой, кабинет Ивана, спальни и даже кухни и комнаты Даши.

— Я буду до конца злоупотреблять вашим терпением, но так как создатель этого дома — вы, то и должны видеть его во всех подробностях, — с улыбкой заметила Ксения, вводя молодого человека в свой будуар.

Это была небольшая комната, вся розовая, залитая солнечным светом. Здесь же стояла клетка попугая. Очевидно, эта комната была любимым убежищем молодой женщины.

— Я могу признать за собой только звание поставщика, вся же заслуга убранства принадлежит вам, — весело ответил Ричард. — Право, даже жаль, что вы употребили столько труда на убранство временного помещения. Давно уже пора вернуться в город. Я именно приехал с целью предложить вам квартиру в моем доме на Литейной, которая скоро освобождается.

— Вы, Ричард Федорович, олицетворенная доброта! Но скажу вам откровенно, я предпочитаю провести зиму здесь, подальше от родни моего мужа, внушающей мне настоящее отвращение. Они выказали ко мне такую ненависть, что чем дальше я буду от них, тем лучше буду себя чувствовать.

— Я вполне понимаю это чувство. Но вы и в городе можете так же не видеться с ними, как и здесь. Жить же всю зиму в таком пустынном месте невозможно!

Ксения вздохнула.

— Можно и среди многолюдного города быть более одинокой, чем в лесной глуши, — грустно ответила она.

— Вы правы, Ксения Александровна: все зависит от обстоятельств. Только, по моему мнению, не следует с самого же начала терять мужество. По большей части мы сами создаем себе хорошие или дурные условия, окружающие нас. С терпением, благоразумием и истинной любовью можно преодолеть много препятствий, созданных старыми привычками, дурными, сознаюсь, но которые могут быть в конце концов уничтожены. Кто любит, борется за свое счастье. Боритесь и вы, дорогая сестра, и будьте уверены, что вы найдете счастье. В тяжелые же минуты не забывайте, что у вас есть друг и брат, у которого вы всегда найдете поддержку и совет.

Ксения ответила одним только признательным взглядом. В эту минуту вошла Даша и доложила, что завтрак подан.

Молодая женщина тотчас же вошла в свою новую роль хозяйки дома. Слегка краснея, она предложила Ричарду позавтракать с ней и провела его в столовую. Здесь она с таким радушием стала угощать своего гостя, что, видно, забыла все остальные заботы.

Завтрак делал честь молодой хозяйке: он был изыскан и хорошо приготовлен. Так как Ричард ел с аппетитом, и не скупился на похвалы, то Ксения все более и более приходила в хорошее расположение духа. Она смеялась и говорила с таким оживлением, какого молодой человек еще не замечал за ней.

Был подан чай, когда внимание молодых людей было привлечено шумом горячего спора. Грубый бас дворника и пронзительный тенор Иосифа смешивались с женским голосом, бешеные раскаты которого покрывали минутами весь шум. Затем раздался такой сильный звонок, что стекла задребезжали. Через столовую пробежала Даша с раскрасневшимся лицом. Раздраженные голоса слышались уже у входной двери.

— Боже мой! Что такое там случилось? — сказала Ксения, вставая и с беспокойством подходя к окну.

В эту минуту дверь в гостиную с шумом распахнулась, и в комнату ворвалась какая-то женщина. Увидя Ксению, она бросилась к ней и смерила ее пылающим взглядом.

Неожиданно вторгшаяся особа была молодой и красивой двадцатисемилетней женщиной, стройной и смуглой, с большими черными глазами и с роскошными волосами такого же цвета. На ней были надеты черное платье, плюшевая жакетка и большая шляпа с пером.

В эту минуту, впрочем, страшное бешенство обезображивало эту женщину. Лицо ее было красно, рот искривлен. Дрожащими руками она сильно размахивала лорнетом с длинной ручкой, висевшим на золотой цепочке.

— А! Вот та негодяйка, которая заняла мое место и которую Жан окружил такой роскошью, тогда как не считает нужным даже заплатить акушерке за мои роды! — крикнула она, окинув насмешливым взглядом и Ксению и комнату. — Только вы ошибаетесь, сударыня, если думаете, что я вам уступлю свое место! Я имею священные права! У меня есть двое детей от него и я буду защищать их права против всякой новой любовницы!.. А теперь дайте мне дорогу! Я не верю в отсутствие Жана. Он прячется. Я хочу поговорить с ним.

Онемев, бледная, как ее кружевной воротник, Ксения слушала слова незнакомки.

Лицо же Ричарда вспыхнуло и, быстро выступив вперед, он сказал холодным и суровым тоном:

— Сударыня! Вы находитесь здесь в доме законной супруги Ивана Герувиля. Вы сами должны понять, что вам нечего искать здесь и что ни мне, его брату, ни госпоже Герувиль нисколько не интересно знать, какие права имеете вы на Ивана. Честь имею кланяться!.. Иосиф! Проводи барыню.

Слова и взгляд молодого человека, видимо, подействовали на незнакомку и сразу убедили ее, что ее любовник действительно женился, чему она раньше не верила.

С ней сделался новый припадок ярости. Хрипло вскрикнув, она упала в кресло, стала топать ногами и кричать сквозь конвульсивные рыдания:

— Разбойник!.. Похититель женской чести!.. Вор, который осмелился жениться, погубив меня и украв у своих несчастных детей принадлежащее им имя!..

Но Ричард не дал ей времени предаваться нервному припадку. В два шага он очутился у кресла и энергичным движением заставил незнакомку встать.

— Потрудитесь, сударыня, избрать другое место, а не гостиную моей невестки, для ваших жалоб и причитаний! Ищите, где вам будет угодно, своего героя, который, очевидно, окончательно покончил с прошлым, если не счел даже нужным предупредить вас о том, что он женился.

— Этот злодей отправил меня в Крым!.. Но я отплачу ему за это!

— Как вам будет угодно! Только не здесь. Недостает только, чтобы все бывшие любовницы и незаконные дети атаковали законную жену в ее собственном доме. Иосиф! Выведи ее! Пойдемте, Ксения Александровна!

Ричард схватил за руку молодую женщину, которая продолжала стоять неподвижно, точно каменная, увлек ее в столовую и запер дверь.

Дрожа, точно в лихорадке, бледная, как смерть, молодая женщина села у окна и закрыла лицо руками, невольно продолжая боязливо прислушиваться к тому, что происходило в соседней комнате.

— О! Разбойничье гнездо!.. Достойный брат этого каторжника, осмеливающийся оскорблять обворованную и беззащитную женщину! — все пронзительнее продолжала кричать незнакомка.

Наконец Иосиф счел нужным показать и свою власть.

— Уходите, уходите, Каролина Карловна! Успокойтесь и ступайте с Богом! Криком ничему не поможешь, когда все кончено, и барин женился. Я вам не советую шутить с Ричардом Федоровичем. Он способен позвать городового и вывести вас, если вы не перестанете скандалить.

Последний аргумент возымел надлежащее действие. Каролина Карловна замолчала и, как ураган, выбежала из дома, немилосердно хлопая дверями.

Ричард тоже прислушивался к разговору Иосифа с Каролиной Карловной; когда же последняя ушла, он обернулся к своей невестке. Заметив ее позу, полную отчаяния, и нервную дрожь, потрясавшую ее тело, молодой человек схватил ее за руку и вскричал:

— Боже мой! Разве можно, Ксения Александровна, так трагически воспринимать такой пустячный случай?

— Вы называете пустячным случаем такой неслыханный скандал! Любовница мужа оскорбляет меня в моем собственном доме, причем, в некотором роде, имеет на это право, так как я являюсь причиной того, что человек, от которого она имеет двоих детей, не может на ней жениться! — с гневом вскричала Ксения.

Ричард так громко и весело рассмеялся, что молодая женщина с неудовольствием посмотрела на него.

— Ваши слова — слова ребенка, неопытного в жизни. Успокойте свою совесть: вы не при чем в неудаче этой дамы. Она надоела Ивану — вот и все! Что же касается детей, то это вопрос, который очень трудно выяснить. Что она пользуется детьми, чтобы выманить у брата более значительную сумму — вещь весьма понятная; также вполне естественно, что она смотрит на законную жену Ивана, как на своего личного врага. Только вам-то нет причин до такой степени расстраиваться.

— Но я не могу иначе! Убеждение, что Иван настолько распущенный человек, возмущает меня.

— Послушайте, Ксения Александровна! Вы теперь женщина замужняя и должны понимать, что в прошлом всякого молодого мужчины есть тайные связи. Когда же имеют неосторожность… — Ричард улыбнулся, — выйти замуж за такого красивого молодого человека, как Иван, надо быть вдвойне снисходительной. Беззастенчивые женщины нашего времени бегают за ним и не брезгают никакими способами обольщения, чтобы только увлечь его. Эта женщина, так бесстыдно выставляющая свой позор перед слугами, без сомнения, какая-нибудь куртизанка по ремеслу. Как только ей удастся вытянуть у Ивана все, что только можно вытянуть угрозами, она будет искать себе новую жертву, которая бы платила за ее туалеты и удовольствия. Сегодняшний же скандал имеет ту хорошую сторону, что она не может больше пугать Ивана тем, что откроет вам эту тайную связь, и он скорее избавится от этой грязи.

Спокойные и рассудительные слова Ричарда немного успокоили лихорадочное раздражение, бушевавшее в душе Ксении. Силясь улыбнуться, молодая женщина протянула Ричарду руку, которую тот любовно поцеловал. Затем, посмотрев на часы, молодой человек сказал:

— Мне пора ехать. В восемь часов я опять буду у вас. Будьте добры, передайте Ивану, чтобы он ждал меня, так как мне нужно поговорить с ним о деле.

— Хорошо! Только о том, что случилось сегодня, я не скажу ни слова; мне это тяжело, — пробормотала Ксения, нервно теребя бант пояса.

— О, конечно! Я вполне понимаю ваше чувство, — ответил Ричард с примирительной улыбкой. — Я требую от вас только одного, чтобы вы успокоились, и чтобы при моем возвращении я не видел у вас распухших глаз и такого погребального вида, — прибавил он, прощаясь с молодой женщиной.

IV

Оставшись одна, Ксения заперлась в своей комнате и горько расплакалась. Возбужденные нервы ее долго не успокаивались, и ей только большим напряжением воли удалось вернуть себе наружное спокойствие. Молодая женщина только что успела вымыть себе лицо холодной водой, как Даша подала ей письмо.

Печальная и усталая Ксения села к столу и вскрыла конверт. Письмо было от ее приемного отца. С присущей ему спокойной и дружеской, но сдержанной манерой Леон Леонович просил приемную дочь чаще писать ему и откровенно сообщать все впечатления своей новой жизни.

«Ты не можешь сомневаться в том участии, какое я принимаю во всем, что касается тебя. Может быть мои советы и мой жизненный опыт будут иногда тебе полезны. Я хотел бы ошибаться, но по различным причинам боюсь, что много туч будут омрачать твою супружескую жизнь. Итак, помни, что я всегда готов помочь тебе и защитить тебя по мере моих сил».

Со вздохом облегчения Ксения сложила письмо. Добрые слова приемного отца вернули ей спокойствие. Теперь она чувствовала себя уже не такой одинокой. У нее всегда будет убежище, куда она может укрыться, если жизнь здесь сделается для нее слишком невыносимой, и найдется друг, который поможет ей создать себе трудом независимое положение.

Час спустя вернулся Иван Федорович. Он был в отвратительнейшем расположении духа. Небрежно поцеловав жену и заметив собачку, которую та держала на коленях, он с досадой сказал:

— Что за собака? Где ты достала эту дрянь?

— Мне привез ее сегодня утром Ричард Федорович.

— Право, у этого Ричарда иногда бывают странные фантазии! Не хочешь ли ты завести здесь целый зверинец? Попугай, собака… Не достает еще только обезьяны!

— Если ты недоволен, то я могу попросить твоего брата взять собаку обратно. Кстати, он хотел приехать в восемь часов и просил тебя подождать его. Ему нужно поговорить с тобой о каком-то деле.

— Хорошо, я подожду его. Возвращать же обратно принятый подарок не следует. Только прошу тебя, позаботься, чтобы это животное не вертелось у меня под ногами, когда я дома.

По окончании обеда, Иван Федорович объявил, что пойдет немного отдохнуть до приезда брата. Ксения ушла в свой будуар и стала играть с собачкой. В ней начал просыпаться дух возмущения и оппозиции против эгоистичного человека, допускавшего развлечения только исключительно для себя.

Когда приехал Ричард, Ксения читала с таким спокойным видом, что молодой человек не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Браво, Ксения Александровна! Я вижу, что мои советы не пропали даром. Но где же Иван? Иосиф сказал мне, что он дома.

— Он спит, — насмешливо ответила Ксения. — Мой муж еще ничего не знает о выходке своей красавицы. Он очень недоволен вашим подарком — собакой, и сделал мне строгий выговор.

— Правда? Но Жужу пользуется вашим расположением! Смотрите, как она спит у вас на коленях; я скажу моему братцу, что собака моя и что я только отдал вам ее на воспитание. В таких пустяках он не захочет отказать мне. А пока до свидания! Пойду смущать сон вашего мужа.

Иван Федорович, очевидно, только дремал, так как при входе старшего брата тотчас же приподнялся и спросил недовольным тоном, о каком деле он хочет говорить с ним. Тон и фигура его ясно доказывали, что он все еще находится в дурном расположении духа. Он употреблял все усилия, чтобы не показать этого Ричарду, но в эту минуту раздался визг собаки, и этот пустой случай дал выход его раздражению.

— Ах, Ричард! Что за мысль явилась у тебя привести это отвратительное животное? Оно вечно лежит на коленях Ксении, и кончится тем, что перепачкает мне мебель и портьеры.

— Не раздражайся из-за пустяков! Мебель и все остальное, касающееся меблировки дома, принадлежит твоей жене. Это мой свадебный подарок ей. А так как Жужу принадлежит мне, то я считаю себя ответственным за всякий вред, какой она может причинить моей невестке, и, конечно, исправлю его. Но я приехал поговорить с тобой о более важном деле. Скажи мне, тебе известно, где находится в настоящую минуту госпожа Брейтнагель? Видел ты ее после свадьбы?

Лицо Ивана Федоровича, слегка омрачившееся при заявлении, что все в доме принадлежит Ксении, при этом вопросе омрачилось еще больше.

— Я ее не видел, но знаю, что она приехала из Ялты, так как бомбардирует меня письмами и извещает, что родила мальчика, происхождение которого великодушно приписывает мне. Понятно, я ей ничего не отвечал.

— И ты поступил неосновательно. Каролина Карловна — женщина далеко не робкого десятка, сегодня утром приезжала сюда и устроила скандал твоей жене, третируя ее, как негодяйку, отнявшую у нее любовника. Я, право, удивляюсь, как ты до свадьбы не покончил с этой грязной историей!

Темный румянец залил лицо Ивана Федоровича, и он, вскочив с дивана, с гневом вскричал:

— Как! Эта каналья, эта посетительница всех кабаков осмелилась сделать это? Погоди же! Я научу ее быть сдержаннее и не повторять подобных вещей. Как же Ксения мне ничего не сказала?

— Я нахожу это вполне естественным. По-моему, тоже не совсем удобно молодой жене говорить мужу: в твое отсутствие ко мне приезжала твоя любовница и сделала мне скандал.

Дрожа от ярости, Иван Федорович стал поспешно одеваться.

— Я сейчас же поеду к этой дряни и укажу ей ее место! — проворчал он.

Ричард покачал головой.

— К чему ехать сегодня и притом еще под влиянием гнева? Ты должен хладнокровно и серьезно объясниться с этой женщиной и выдать ей известную сумму.

— Ничего я ей не дам! У меня нет лишних денег, чтобы платить всем негодяйкам, цепляющимся за меня. Пусть она докажет, что я отец этих детей! Ее одновременно со мной посещало немало мужчин, так что этот вопрос остается весьма сомнительным.

— Неужели ты хочешь довести до суда такое грязное дело? Ты, право, не думаешь о том, что говоришь! Но если ты уже решил ехать сейчас, то я поеду с тобой. Мое присутствие удержит госпожу Брейтнагель от чрезмерных претензий.

Иван Федорович, ни минуты не колеблясь, принял это предложение. Он предчувствовал, что присутствие брата при его свидании с Каролиной повлечет за собой то, что Ричард возьмет на себя вознаграждение его любовницы, что могло только доставить ему удовольствие.

В одну минуту он был одет и прошел в будуар проститься с Ксенией.

С легким смущением он подошел к молодой женщине и поцеловал ее, обещая скоро вернуться. Ксения не ответила ни слова, не возвратила поцелуя и даже не взглянула на мужа. Зато она так сильно пожала руку Ричарда и наградила его таким теплым и полным признательности взглядом, что в сердце Ивана Федоровича шевельнулась было ревность, но он тотчас же убедил себя, что Ксения хотела только посердить его из ревности.

По отъезде обоих мужчин, Ксения переоделась в пеньюар, причесалась на ночь и хотела заняться чтением. Но ее мучило какое-то смутное беспокойство. Отбросив книгу, она позвала Дашу и при ее помощи стала разбирать большой ящик с хрусталем, который получила накануне от своего приемного отца в дополнение к своему приданому.

Когда все было разобрано и убрано, Ксения немного успокоилась. Она села к бюро и начала писать письмо Леону Леоновичу, в котором благодарила его и описывала все случившееся с ней.

С полной откровенностью она описывала невероятный прием, устроенный ей матерью мужа, свое разочарование в муже и горькое сожаление, что она не послушалась мудрых советов своего покровителя.

«Я до такой степени наказана, что надеюсь, что вы сжалитесь надо мной и позволите мне укрыться под вашей кровлей, если мне понадобится убежище, пока мне удастся трудом создать себе независимое положение», — так закончила она письмо.

Молодая женщина готовилась заклеить конверт и надписать адрес, когда ее внимание было привлечено грохотом нескольких экипажей в обыкновенно такой пустынной и молчаливой улице. Экипажи, казалось, остановились у подъезда их дома.

Минуту спустя, раздался звонок в дворницкую, а затем послышался смутный гул голосов. Даша, бледная, как смерть, стремительно пробежала через столовую в переднюю и открыла входную дверь.

Обеспокоенная и взволнованная Ксения направилась в гостиную, но, как парализованная, остановилась на пороге столовой. В подъезде показалась группа мужчин, несших какой-то длинный сверток. Их сопровождал Ричард, не перестававший повторять:

— Тише, тише!.. Здесь порог… Идите осторожнее и несите прямо в спальню!

Когда все вошли в переднюю, Ксения увидала, что несли человека, завернутого в плащ; голова его была бессильно откинута назад. Минуту спустя она узнала Ивана Федоровича и заметила, что из-под плаща свешивалось окровавленное белье.

Ксения почувствовала, что ноги ее подкашиваются. Темное облако застлало ей глаза, а из сдавленного горла не выходило ни звука. Она зашаталась и инстинктивно ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

В эту минуту вошел Ричард. Он позвал Дашу и приказал ей поддерживать голову раненого. Затем, подойдя к Ксении, он поддержал ее и усадил в кресло.

— Он умер? — пробормотала Ксения.

— Нет, он только в обмороке вследствие потери крови. Мы надеемся, что его состояние не представляет никакой опасности. Те два господина — доктора, которых я привез с собой. Все подробности я сообщу вам после; теперь же мне необходимо идти к больному.

Ксения машинально последовала за ним и стала в ногах постели, на которую положили Ивана Федоровича, все еще не приходившего в сознание. Темная голова молодого человека отчетливо вырисовывалась на белых подушках, резко выделяя смертельную бледность его лица.

Один из докторов начал при помощи Иосифа разрезать его одежду.

— Уходите, дорогая сестрица! Сейчас приступят к перевязке, а это зрелище вовсе не для вас, — дружеским голосом сказал Ричард.

Ксения послушно позволила себя увести. Она бессильно опустилась в кресло и слышала, как крикнули:

— Даша! Принесите теплой воды и белье!

Затем послышался крик и глухие стоны. Ксения закрыла глаза и заткнула уши. Каждый нерв трепетал в ней.

Через полчаса, которые показались молодой женщине вечностью, дверь открылась и из спальни вышел Ричард. Он был немного разгорячен.

— Я приношу вам добрые вести, Ксения Александровна! — сказал он, садясь рядом с ней и потирая лоб. — Обе пули извлечены: одна засела в боку, другая в плече. Но так как ни один из внутренних органов не поврежден, то доктора обещают нам быстрое выздоровление. Но вот и доктора! Как только они напишут рецепты и уедут, я явлюсь к вам и сделаю подробное донесение обо всем случившемся.

— А могу я пока навестить его? — спросила молодая женщина.

— Без сомнения, сударыня, — сказал хирург, которого Ричард представил невестке. — Ваш супруг в настоящую минуту находится в полном сознании. Только не говорите с ним: тишина и молчание необходимы раненому.

Нерешительным шагом Ксения вошла в спальню, погруженную теперь в полумрак, и склонилась над кроватью.

Иван Федорович лежал с открытыми глазами. Узнав жену, он пробормотал:

— Ксения… дорогая… прости меня!

— Молчи! Тебе запрещено говорить, — ответила молодая женщина, целуя мужа в лоб.

Иван Федорович, действительно, был страшно слаб. Он закрыл глаза и через несколько минут заснул. Ксения тихо вышла из комнаты. Она горела нетерпением узнать подробности рокового происшествия.

Ричард провожал докторов, и было слышно, как он разговаривал с ними в прихожей.

Ксения села в гостиной на маленький диван, откинула голову на спинку и закрыла глаза. В своем возбуждении она совершенно забыла, что была не одета. Ричард тоже был слишком озабочен, чтобы обратить на что-нибудь внимание. Когда же он вернулся в гостиную, он замер на месте, и его взгляд с нескрываемым восхищением остановился на белой фигуре женщины, такой нежной и грациозной, в свободном пеньюаре, широкие рукава которого открывали чудные руки. Толстые и тяжелые косы падали ниже колен.

Невольный вздох вырвался из груди молодого человека, и снова чувство жалости и участия к этому молодому созданию, так мало подготовленному к ожидающему ее бурному будущему, наполнило его сердце. Он сел на диван рядом с Ксенией и дружески сказал:

— Не приходите в отчаяние, Ксения Александровна! Нашему больному не грозит никакая опасность, а сегодняшняя катастрофа, надеюсь, излечит моего дорогого братца от страсти к приключениям, которые могут принимать такой опасный оборот.

— Его ранила та бесстыдная женщина, которая приезжала сюда сегодня утром? — тихо спросила Ксения.

— Вы угадали. Сейчас расскажу вам подробно, как все произошло. Я только прикажу Даше приготовить нам чай и чего-нибудь закусить. Признаюсь, я умираю от голода; вам тоже необходимо подкрепиться, так как нам понадобятся наши силы.

Минуту спустя, он вернулся, сел на диван и начал свой рассказ:

— Известие об утреннем скандале страшно взбесило Ивана, и он решил немедленно же ехать к этой особе, чтобы окончательно покончить с ней. К счастью, мне пришло в голову сопровождать его. Я хотел, взамен приличной суммы, добиться от этой особы обязательства никогда не надоедать Ивану и уехать на некоторое время из Петербурга. Я рассчитывал найти рассудительную особу, но в действительности бешеная ревность и алчность этой мегеры окончательно лишили ее рассудка. С самой минуты нашего приезда началась страшная сцена. Я должен признаться, что Иван далеко не был деликатен, но и эта особа бесилась, как настоящая фурия. Она потребовала себе в вознаграждение княжескую ренту. Когда же я рассмеялся ей в лицо, она больше ничего не хотела слышать. С дикими криками, смешанными с рыданиями и истерическим смехом, она выбежала в соседнюю комнату. Я разговаривал с Иваном, убеждая его пока уехать, как вдруг увидел эту мегеру на пороге комнаты с пистолетом в руке. Я сделал прыжок назад, увлекая за собой Ивана, благодаря чему первая пуля не попала в него. Но эта бешеная особа еще два раза выстрелила в него. Когда же Иван упал, она сделала вид, что хотела застрелиться, по, как и следовало ожидать, только оцарапала себя. Я тотчас же принял меры, чтобы замять это скандальное дело. В конце концов эта презренная женщина поняла, что ей мало доставит удовольствия фигурировать в окружном суде. Теперь она будет лечиться дома на мои средства, а все случившееся было объяснено простой неосторожностью.

— Благодарю вас, Ричард Федорович, за новую услугу, которую вы оказали мне, замяв публичный скандал через неделю после моей свадьбы. Мой долг признательности по отношению к вам становится так велик, что я боюсь остаться назсегда вашей неоплатной должницей, — усталым тоном сказала Ксения, пытаясь улыбнуться.

— Успокойтесь! Я уж сумею получить свой долг с процентами, — весело ответил молодой человек. — В настоящую минуту я должен еще дать вам отчет в некоторых распоряжениях, которые я позволил себе сделать. Во-первых, я пригласил для ухода за больным сестру милосердия, которая с минуты на минуту должна прибыть; во-вторых, если вы мне позволите, я хочу на несколько дней устроиться у вас. Я займу кабинет Ивана; там есть диван, и этого мне вполне достаточно. Для вас же будет гораздо спокойнее, если вы будете не одна с больным.

— Вы точно добрый гений угадываете мои самые сокровенные желания. Я не смела просить у вас такой громадной услуги, — вскричала Ксения с блестящим взором.

— Итак, это решено! Как только мы напьемся чаю и поужинаем, мы отправимся в комнату больного, где пробудем до приезда сестры милосердия. Иосифа я пошлю домой за вещами, которые мне необходимы. Он привезет также моего старого Савелия, к услугам которого я привык.

Час спустя приехала сестра милосердия и тотчас же заняла свое место у больного. Состояние последнего значительно ухудшилось: начались сильная лихорадка и бред.

Страшно обеспокоенная, Ксения тоже решила провести ночь у постели больного мужа. Что же касается Ричарда, то он ушел в кабинет Ивана, чтобы заснуть несколько часов, так как чувствовал себя очень утомленным.

V

Было уже далеко за полночь, когда Иосиф подъехал к дому Ричарда на Английской набережной. Прежде всего, он прошел к старику Савелию, дремавшему в прихожей.

Последний был очень удивлен полученным приказанием. Пока он собирал и укладывал вещи, указанные Ричардом, Иосиф поднялся в верхний этаж. Он был большим другом с кухаркой и надеялся хорошо поужинать, а также жаждал поскорее выложить кому-нибудь удивительные и трагические новости, которые привез.

Внезапно разбуженная, Клеопатра Андреевна с недоумением смотрела на мать и племянницу, которые стояли в ночных костюмах у кровати расстроенные и бледные, как призраки.

— Что с вами? Анастаси заболела дифтеритом? — вскричала она.

— Нет. Девочка, слава Богу, здорова. Но не пугайся: Иван убит! — вскричала Мария Николаевна, разражаясь рыданиями.

Точно пораженная ударом молота, Клеопатра Андреевна упала на подушки. Затем с пронзительными криками и рыданиями она начала кататься по кровати. Но вдруг к ней, по-видимому, вернулось спокойствие. Она спросила от кого они узнали о смерти Ивана и приказала позвать Иосифа. Последний разъяснил недоразумение и объявил, что, когда он уезжал, его барин был еще жив, но что его положение должно быть очень серьезно, так как его лечат два доктора. Он сообщил также, что у него вынули две пули и вызвали к нему сестру милосердия.

Несмотря на такие печальные обстоятельства, все три дамы немного успокоились. Пока Иван был жив, оставалась надежда. А раз Ричард там, он, конечно, ни в чем не нуждался.

Вдруг Клеопатра Андреевна неожиданно объявила, что она хочет видеть сына и воспользуется присутствием здесь Иосифа, чтобы навестить его. Это решение встретило сначала горячую оппозицию со стороны Юлии и Марии Николаевны, которые находили невозможным, чтобы госпожа Герувиль скомпрометировала себя, явившись первою к Ксении после всего случившегося. Даже при таких трагических обстоятельствах ее достоинство не позволяет ей переступить порога интриганки, бывшей причиной случившегося несчастья. Наконец, Юлия хотела пожертвовать собой и ехать к Ивану (в действительности она умирала от любопытства), но Клеопатра Андреевна ничего не хотела слушать.

— Я еду не к этой негодяйке, а к моему сыну. Это мое неоспоримое право! Госпоже же Тороповой я сумею так хорошо указать ее место, что она не посмеет становиться на моей дороге, пока я сочту нужным оставаться у моего дорогого сына, — объявила она.

После целого получаса криков и спора было решено, что вся компания отправится на Крестовский остров. Тотчас же приказали запрягать большую карету, и дамы двинулись в путь, конвоируемые Иосифом, который окончательно был сбит с толку и не понимал больше ничего, что делается. За каретой следовал на извозчике Савелий с вещами Ричарда.

Не подозревая ничего об ожидавшем ее приятном визите, Ксения продолжала сидеть у постели больного мужа. Состояние Ивана Федоровича, видимо, ухудшалось. Он горел как в огне, метался на кровати и бредил. То, что он говорил в бреду, открывало не только различные тайные приключения, но и его тайные мысли, которые он, конечно, никогда не решился бы высказать громко.

Сначала Ксению очень беспокоили эти дурные симптомы, но когда сестра милосердия уверила ее, что состояние больного не представляет ничего особенного, молодая женщина успокоилась и стала прислушиваться к словам Ивана Федоровича.

Все более и более тягостное чувство овладевало молодой женщиной. Откинувшись в большом кресле, стоявшем в ногах постели, она смотрела мрачным и затуманенным взором на раскрасневшееся лицо Ивана Федоровича, с губ которого беспорядочно срывались отрывки циничных песен, любовные слова, женские имена и фразы, освещавшие его распущенность и отвращение к правильной жизни.

Страшная тяжесть, подобно скале, мало-помалу опускалась на грудь Ксении, захватывая ее дыхание.

Ксения закрыла лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые, несмотря на ее усилия, выступали на глазах. Она не хотела, чтобы их видела сестра милосердия, спокойно приготовлявшая компрессы и прохладительное питье для раненого, который все сильнее начинал метаться на кровати.

Вдруг смутный говор и шелест шелковых юбок в будуаре привлек внимание молодой женщины. Она встала в нервном беспокойстве. Уж не приехала ли какая-нибудь любовница ночью устроить новый скандал?

В эту минуту появился Иосиф, и, поспешно подойдя к Ксении, прошептал с расстроенным видом:

— Сударыня! Приехали матушка и бабушка Ивана Федоровича. С ними также и Юлия Павловна. Они хотят видеть барина.

Яркий румянец разлился по щекам молодой женщины, который почти тотчас же сменился бледностью. С нахмуренными бровями, но с решительным видом она, не сказав ни слова, пошла за Иосифом, открыла дверь в будуар и остановилась на пороге.

С минуту царило тягостное молчание. Но вот Клеопатра Андреевна величественно вышла вперед и, сделав Ксении знак рукой отстраниться, сказала ледяным тоном:

— Потрудитесь удалиться. Мы хотим видеть раненого.

Ксения не шевельнулась.

— Доктора запретили шум и всякое волнение для раненого, а потому я попрошу вас не входить всем сразу к нему, — ответила она глухим, но отчетливым голосом.

— Не вам делать нам указания. У постели страдающего моего сына первое место принадлежит его семье. Следить и ухаживать за ним должны близкие ему люди, а не посторонняя, бывшая причиной несчастья, которая не имеет ничего общего с нами и которой я не уступлю своих прав!

При этих грубых словах вся кровь прилила к лицу Ксении, но она сдержала резкий ответ, готовый сорваться с ее губ, и ответила спокойно и с достоинством:

— Я далека от мысли мешать вам пользоваться вашими правами матери, но прошу вас, сударыня, не забывать, что перед вами не посторонняя женщина, а законная жена вашего сына и хозяйка этого дома. У постели больного Ивана место принадлежит мне. Мой долг и моя обязанность заботиться о нем, и я не позволю беспокоить его!

— Как! Вы хотите помешать мне видеть сына? Нет, эта дерзость переходит всякие границы и доказывает только из какого низкого положения вы вышли! Вместо того, чтобы вымаливать у меня прощение и сознаться в ваших постыдных интригах, благодаря которым вы приобрели себе мужа настолько выше себя, вместо того, наконец, чтобы смирением и покорностью заслужить такую великую честь и такое неслыханное счастье, вы дерзко оскорбляете меня! — пронзительным голосом кричала Клеопатра Андреевна, побагровев от гнева.

Она совершенно забыла, что в соседней комнате лежал раненый.

— Я право не понимаю, сударыня, о какой чести и о каком прощении вы говорите, — холодно заметила Ксения. — Я никогда не имела намерения отказывать родным мужа в том уважении, которого они заслуживают, если бы… они сами не дали к этому повода. Иван Федорович не оказал мне никакой чести, женившись на мне, так как и по рождению и по воспитанию я равна ему. Без сомнения, с моей стороны, наш брак был грустной ошибкой, но я не могла знать, что семья моего мужа — за исключением его благородного брата — будет осыпать меня презрением. Не могла я также предвидеть, что его бывшая любовница будет стрелять в него. А теперь, сударыня, если вы хотите убить своего сына и если ваша великая материнская любовь» принимает на себя эту ответственность, то поступайте, как вам будет угодно. Я уступаю вам место!

Отвернувшись с ледяным презрением и не бросив даже взгляда на Клеопатру Андреевну, Ксения вышла в гостиную.

С минуту обе пожилые женщины стояли молча с расстроенным видом. Одна из них не ожидала найти свою невестку такой гордой и решительной, другая была поражена редкой красотой Ксении, которая легко могла вскружить голову любому мужчине. Теперь Марии Николаевне стало понятно внезапное решение Ивана.

Что же касается Юлии, то она просто завидовала наружности Ксении, и изящной обстановке, окружавшей ее.

Впрочем, смущение и нерешительность трех дам длились всего несколько минут, и Клеопатра Андреевна первая величественно вошла в комнату больного.

Только что происшедшая сцена имела еще одного свидетеля, на которого никто не обратил внимания. Свидетелем этим был Ричард.

Молодой человек хотел спать, но никак не мог заснуть. Сначала он пробовал читать журнал, а потом стал ходить по кабинету. Его мучила какая-то смутная грусть, сосредоточившаяся на его невестке. Ему невыразимо было жаль ее. О, зачем встретил ее Иван, а не кто-нибудь другой, который сумел бы оценить ее; хоть бы он сам, например! Конечно, он боготворил бы ее и был бы невыразимо счастлив обладать этим чистым и очаровательным созданием, настолько же добрым и умным, насколько красивым.

Ричард дошел в своих размышлениях до этого опасного пункта, как вдруг его внимание было привлечено громкими голосами в передней. Минуту спустя в гостиной послышались шаги и шелест шелковых юбок. Что это могло значить? Какая женщина могла явиться так поздно? Неужели это еще одна из бесчисленных любовниц Ивана, которая еще не знает, что он женился?

Нахмурив брови, Ричард приотворил дверь и окаменел от удивления, узнав трех дам, которые, в эту минуту, проходили через столовую. Молодой человек проследовал за ними и остановился в будуаре, полускрытый портьерой. Он слышал весь разговор между мачехой и Ксенией. Отвращение и презрение к Клеопатре Андреевне чуть не заставили его вмешаться в разговор, но он удержался, видя как Ксения хорошо защищается сама. Когда же молодая женщина, бледная, с пылающим взором, вышла в гостиную, Ричард быстро подошел к ней и протянул ей руку.

— Браво, Ксения Александровна! Я восхищался вашим ответом моей мачехе. Только не волнуйтесь так. Я надеюсь, что, в конце концов, все устроится.

— О, я нисколько не стою за дружеское примирение. Единственное мое желание — оставить этот дом, где я, как полагают, наслаждаюсь незаслуженной честью, — возразила Ксения, дрожа от негодования.

Ричард усадил молодую женщину на диван, потом принес стакан лимонада, который заставил ее выпить, убеждая отнестись к выходкам Клеопатры Андреевны с презрением, какого они заслуживают.

В это время дамы вошли в спальню Ивана Федоровича и, подобно теням мстительниц или скорее могильным ангелам в своих черных одеждах, сгруппировались вокруг кровати. Иван Федорович не узнал их, и громкие рыдания матери, очевидно, вызвали у него воспоминание о сцене с Каролиной Карловной, так как он начал говорить с ней то бранясь, то отрицая, что он отец ее детей, то перемешивая ругательства с любовными словами.

Обе пожилые дамы были в страшном отчаянии; но у Юлии бред кузена, полный пикантных признаний, вызывал только неудержимое желание рассмеяться. Кроме того, запах крови и карболки, наполнявший комнату, был ей противен, и она все время закрывала нос надушенным платком.

Наконец, оставив тетку и бабушку выкладывать свое горе перед сестрой милосердия, она вышла из комнаты больного. Ей было гораздо интереснее видеть, что делает в гостиной Ксения, и узнать, где находится Ричард, заботливость которого о брате вблизи такой очаровательной невестки казалась ей очень подозрительной.

Юлия Павловна, хитрая и пронырливая по натуре и привычке, была одарена особенным чутьем в отношении сердечных дел; кроме того, все, что касалось Ричарда, особенно интересовало ее.

Не найдя Ксении в гостиной, Юлия Павловна тихо прошла в будуар. Здесь она увидела Ричарда. Он стоял у маленького дивана и что-то говорил вполголоса. Затем, поставив на стол стакан, который подала ему Ксения, молодой человек удержал руку невестки и поднес ее к губам.

«Ба! Я не ошиблась! Я понимаю теперь, добродетельный Ричард, причины твоего великодушия, — подумала Юлия. — Подожди! Я отплачу тебе за твое равнодушие ко мне и открою глаза Ивану. Пусть он знает истинную причину твоей братской нежности».

Задумав такой отличный план мести, она подошла к дивану и с апломбом сказала:

— Здравствуйте, Ричард! Будьте любезны, представьте меня вашей невестке. Я нисколько не принадлежу к генеральной коалиции и очень рада познакомиться с Ксенией Александровной. Я давно решила приехать сюда, как только семейная гроза немного успокоится.

Ричард посмотрел на нее с легким удивлением. Он не ожидал такого такта от Юлли, и ему даже не пришло в данную минуту в голову задуматься над тем, что вызвало подобный поступок с ее стороны. Молодой человек ограничился тем, что представил друг другу обеих женщин, а потом ушел посмотреть, что делается в комнате больного.

Не обращая внимания на холодную сдержанность Ксении, Юлия Павловна без церемонии обняла ее, и сев рядом с ней на диван, дружески сказала:

— Не принимайте близко к сердцу глупые слова моей тетушки. У нее страшно недисциплинированный характер, а ее безрассудная любовь к сыну — настоящая «аффенлиебе», как говорят немцы, принесла Ивану больше зла, чем пользы.

Не получая ответа, Юлия Павловна тотчас же переменила разговор и с той же беззастенчивостью сказала:

— Грустная и грязная история это покушение на Ивана. Я вполне понимаю ваши чувства, Ксения Александровна, ввиду подобного оскорбления. О, мужчины и супружеская жизнь. Сколько печальных сюрпризов готовите вы нам.

Юлия Павловна вздохнула и возвела глаза к небу.

— Я могла бы вам тоже рассказать многое, что испытала. Без сомнения, человек со временем привыкает ко всему, но я знаю, как тяжелы и горьки первые разочарования.

Ксения с удивлением посмотрела на нее. Ей казалось, что ее изящная собеседница была не способна к глубокому горю, как и к истинной привязанности. Все в ней говорило о ее фривольности: и ее смелый бегающий взгляд, и вызывающая беззаботная улыбка, и кокетливые кошачьи манеры, и утонченность туалета. Тем не менее, чтобы ответить что-нибудь, молодая женщина сказала:

— Могу вас уверить, что, если бы только я знала, сколько ненависти и презрения ждет меня здесь, я никогда бы не вышла замуж за Ивана Федоровича. Я, действительно, выпила до дна кубок разочарования.

В словах молодой женщины звучало столько истинного горя, что Юлия Павловна была поражена.

«Неужели она имела глупость серьезно отнестись к красивым фразам нашего дорогого Ивана и мечтать о какой-нибудь идилии с ним? — подумала она. — Но откуда же вышла эта красивая дурочка, что она так… наивна?»

Затем она сказала громко:

— Прошу вас, Ксения Александровна, называйте меня просто Юлией и позвольте мне, в свою очередь, называть вас просто по имени. Между такими близкими родственниками, как мы, всякие лишние величания были бы смешны.

— Охотно, если вы этого желаете, — ответила с легким поклоном Ксения.

Затем, чтобы переменить разговор, она прибавила:

— Могу я предложить вам чашку чаю?

— О, я с удовольствием принимаю ваше любезное предложение. Ночь так холодна.

Придя в комнату больного, Ричард застал свою мачеху беседующей с сестрой милосердия, которая, очевидно, успокоила ее относительно состояния Ивана, так как та уже больше не плакала. Несколько минут спустя, Клеопатра Андреевна увела сестру милосердия в смежную уборную. Пользуясь этим, Ричард взял стул и сел рядом с Марией Николаевной, которая, сидя в кресле в ногах больного, с огорченным видом смотрела на своего внука.

— Дорогая бабушка! Я обращаюсь к вашей рассудительности и вашему светскому такту, — сказал он. — Надеюсь, что вы не откажете загладить несправедливость и грубое поведение матушки и познакомитесь с женой Ивана и отнесетесь к ней с тем уважением, какого она заслуживает. Ксения Александровна достойна всякого уважения. Единственная вина ее заключается в том, что она полюбила Ивана и вышла за него замуж. Но могла ли она подозревать, что, женясь на ней, он действует исключительно только под влиянием безумного каприза? Для восемнадцатилетней девушки подобная ошибка вполне Простительна. Для Ивана же нет оправдания. Он до такой степени легкомыслен, что даже не позаботился до свадьбы покончить свои грязные любовные дела и привез сюда жену, не будучи уверен, будет ли он в состоянии предложить ей приличное убежище. Так не поступают. Мужчина в двадцать восемь лет ответственен за свои поступки, и если я помог ему в данном случае, то исключительно из одной только жалости к невинной женщине, окончательно пораженной устроенным ей приемом. Вы сами сознаетесь, бабушка, что этот увоз мебели был просто грязною мелочностью.

— Я не отрицаю этого и не оправдываю Клеопатру. Но ты сам знаешь, как она вспыльчива и нерассудительна в гневе. Что же касается Ксении Александровны, то она действительно очень красива — этого не отнимет у нее и ее враг, и я отлично понимаю, что красота Ивана ослепила ее и вскружила ей голову. Вполне также естественно, что когда Иван сделал ей предложение, она не могла устоять и отказаться от такой блестящей партии. Может быть, на нее влиял еще и ее опекун, желая от нее избавиться. Лично я ничего не имею против Ксении Александровны и не осуждаю ее за то, что она позволила любви ослепить себя. Виноват Иван, что он вступил в брак, не спросив ни у кого совета. Моя же дочь потеряла голову потому, что удар был слишком неожидан.

— Так как вы столь рассудительны и мирно настроены, бабушка, то позвольте мне проводить вас к невестке.

Ричард предложил руку Марии Николаевне. Та, хотя еще и с немного надутым видом, позволила отвести себя в столовую, где Юлия и Ксения только что садились за стол.

Неприятно взволнованная, Ксения поставила на стол чашку, которую собиралась налить, и встала, когда к ней подошел Ричард и дружески сказал:

— Забудем все размолвки. Всех нас связывают общие узы, любовь к Ивану.

Мария Николаевна с любезным достоинством обняла Ксению, выразила ей сожаление о случившемся несчастьи и происшедших недоразумениях и любезно приняла предложенную чашку чаю.

Очень довольный, что два семейных дракона мирно уселись за стол, Ричард решил идти и победить третьего, самого страшного. Но он надеялся победить аргументами, которые всегда оказывались неотразимыми, когда он прибегал к ним.

Попросив Ксению налить и ему стакан чаю, Ричард снова ушел к брату. Клеопатра Андреевна и сестра милосердия все еще находились в уборной, откуда ясно доносился их громкий разговор.

— Сестра Ефрасия, больной просит пить, — сказал Ричард, входя в уборную.

Сиделка тотчас же побежала к больному. Когда же Клеопатра Андреевна хотела последовать за ней, Ричард удержал ее и запер дверь.

— Оставьте его, матушка. Ваш вид только волнует больного и увеличивает его лихорадочное состояние. Профессор уверил меня, что ничего опасного нет и что через две, а самое большее, через три недели Иван будет здоров.

— Я знаю, сестра Ефрасия говорила мне это. Однако ты не воображаешь, надеюсь, что я брошу своего ребенка, не повидавшись с ним.

— Нет, если вы думаете оставаться здесь и так открыто пренебрегать женой Ивана, я нахожу это неудобным.

— Ты хочешь указывать, как я должна вести себя? Это уж чересчур.

— Нисколько. Я только хотел поговорить с вами об этом, заметить вам, что на все есть границы. Никто не заставляет вас любить Ксению Александровну, но вы должны быть вежливы с ней и, из уважения к своему сыну, сохранять наружное приличие. Я прошу вас немедленно же положить конец этому семейному скандалу.

— Это она, причина и виновница скандала, должна употребить все усилия, чтобы положить ему конец. Или ты хочешь сказать, что я должна извиниться перед ней, и это после всех дерзостей, какими она меня только что угощала?

Щеки Клеопатры Андреевны покраснели, глаза пылали, а голос снова сделался пронзительным, как труба.

Ричарда, по-видимому, нисколько не взволновали эти предвестники грозы.

— Я ничего не хочу и надеюсь, что ваш светский такт поможет вам найти подходящий выход из этого невозможного положения, — спокойно ответил он. — Впрочем, я не имею никакого права к чему бы то ни было принуждать вас. Только с меня довольно всех этих историй: они утомили меня. Если же они будут продолжаться до бесконечности, я ничего не хочу знать о них. Я возьму отпуск, которым еще не пользовался в это лето, и уеду за границу, а вы с Иваном устраивайтесь, как хотите.

Клеопатра Андреевна даже не сумела скрыть, насколько смутила ее последняя фраза пасынка. Предоставить устраиваться Ивану, как он знает, это значило возложить на них плату за лечение, устройство дела с требовательной любовницей, множество других расходов, которые Ричард покрывал из своего кармана, а такая перспектива нисколько не улыбалась Клеопатре Андреевне.

Кроме того, она предусмотрительно заключила, что если Ричард так горячо относится к интересам своей новой невестки, то здесь должны играть какую-нибудь роль красивые глаза Ксении. И кто знает? Может быть, со временем из этого интереса к жене брата можно будет сделать орудие против самого Ричарда и, при случае, вырывать у него все, что нужно, и в тоже время отомстить ему за настоящую минуту.

Результатом всех этих размышлений было то, что Клеопатра Андреевна подавила свою ненависть и свой гнев и ответила с притворным вздохом:

— Ты знаешь, дитя мое, как я миролюбива и как ненавижу ссоры, но на этот раз я была страшно обижена и вдвойне оскорблена: во-первых, тем, что Иван совершенно устранил меня в таком важном вопросе, а во-вторых, потому что считала его жертвой интриг ловкой кокетки. Но теперь я начинаю убеждаться, что Иван женился на этой дуре с досады на Никифорову. Что она безумно влюбилась в такого обольстительного мужчину, как Иван, это вполне естественно.

В глубине души Ричард подумал, что мало вероятно, чтобы на таком очаровательном создании женились исключительно с досады, но громко ответил:

— Я восхищаюсь вашей проницательностью, матушка, и вашим глубоким знанием характера Ивана. Но если вы находите естественным сердечное увлечение Ксении Александровны, то должны извинить ей это. Дайте волю вашему сердцу и пойдемте заключать мир, хотя бы только наружный.

— Если я уступаю, то исключительно для того, чтобы сделать тебе приятное, дорогое дитя мое, и чтобы отблагодарить тебя за твою любовь к Ивану, — нежно ответила Клеопатра Андреевна.

И подавляя внутреннюю ярость, она позволила увести себя в столовую.

После нескольких примирительных слов Ричарда был заключен официальный мир между Клеопатрой Андреевной и Ксенией. Завязался общий разговор о состоянии несравненного Ивана. Только о причине его болезни не было сказано ни слова.

Было уже около семи часов утра, когда ночные посетительницы уехали с Крестовского острова. Ричард проводил их. Когда он вернулся в будуар, он перекрестился и весело вскричал:

— Уф! Слава Богу, что наконец уехали эти кошмары моей жизни!

— Увы! Они вернутся, эти кошмары, а с появлением их конец моему последнему покою, — подавленным голосом ответила молодая женщина.

Молодой человек старался убедить Ксению, что примирение было необходимо, но видя нервное возбуждение своей невестки, уговорил ее лечь спать, обещав посидеть с больным.

VI

Выздоровление Ивана быстро продвигалось вперед. На шестой уже день состояние его настолько улучшилось, что Ричард счел лишним свое дальнейшее пребывание на Крестовском. Он вернулся домой и ограничился тем, что каждый вечер навещал брата.

Ксения с сожалением отпустила его. Присутствие зятя всегда казалось ей какой-то эгидой, под защитой которой в ее больной душе возрождались покой и доверие, и она была до такой степени ему признательна, что не находила слов выразить свою благодарность. Молодая женщина не понимала, как опасно это чувство страстной признательности, которое каким-то чарующим ореолом окружало Ричарда. Она невольно отдавалась ему, так как всегда находила у него помощь, совет и понимание ее душевного состояния.

Иван Федорович ничего так ненавидел, как быть вынужденным сидеть дома, к которому ничего не привязывало его. Все, что интересовало и развлекало его, находилось вне дома.

Так как он не хотел вводить к себе свой мирок и своих друзей, То лихорадочно жаждал поскорее выйти и проклинал медленность, с какою затягивались раны.

Когда, наконец, доктор разрешил Ивану Федоровичу выходить, последний тотчас же умчался из дома, подобно привязанному воздушному шару, у которого перерезали веревку. Он спешил наверстать потерянное время и насладиться всеми удовольствиями, которых Так долго был лишен; он жаждал повидаться со своими друзьями и, главное, подругами, с которыми его разлучила болезнь. Иван Федорович любил тайные связи, и ему нужна была лесть развращенных женщин, искавших волнений страсти.

Поэтому он скоро до такой степени запутался в сети интриг, что они поглощали все его время, и показывался дома только подобно метеору.

В это же время он завязал любовную интригу, которая до такой степени заняла его, что он почти забыл про Ксению, к которой день ото дня становился все равнодушнее.

* * *

Станислав Витольдович Доробкович был богатый финансист польского происхождения и с темным прошлым. Он неожиданно появился в высшем биржевом мире и спекулировал с такой поразительной удачей, что скоро составил себе блестящее положение. Что это был человек неразборчивый в средствах, ни для кого не составляло тайны.

Светским успехам Станислава Витольдовича много содействовала его жена Софья Борисовна, русская по происхождению. Она принадлежала к очень хорошей семье, но была некрасива и бедна. Благодаря своим обширным связям, родне и собственной ловкости, она сумела поставить мужа на ноги, ввести его в свет и создать изящный и гостеприимный дом, где собиралось многочисленное, хотя и очень разнообразное общество.

По своим душевным качествам муж и жена стоили друг друга. Станислав Витольдович страшно гордился своим богатством, которое, как все выскочки, всячески старался выставлять на вид. Кроме того, он был развратен и любил женщин, несмотря на свои солидные лета. Софья Борисовна тоже была женщина распущенная и стеснялась еще меньше своего мужа.

В этом семействе, совершенно современного типа, Иван Федорович был принят как самый интимный друг. Он ездил по ресторанам, посещал цыганок и актрис вместе со Станиславом Витольдовичем, который считал его самым приятным спутником. С Софьей Борисовной он был в еще более интимных отношениях. Так как госпожа Доробкович не могла, не полюбив, видеть такого красивого молодого человека, то Иван Федорович, понятно, сделался ее любовником. Позже она рекомендовала его своим приятельницам как мужчину настолько же скромного, насколько и красивого, сама оставаясь с ним в самых лучших отношениях.

Брак Ивана Федоровича нисколько не изменил такого положения, и первый визит молодого человека по выздоровлении был к любезной Софье Борисовне Доробкович.

Софья Борисовна заставила его рассказать правду относительно его ран. Потом она дружески побранила его и пригласила обедать, чтобы отпраздновать его выздоровление.

На одном из вечеров у Доробковичей Иван Федорович неожиданно встретил Анну Михайловну Никифорову, сделавшуюся теперь княгиней Адшинадзе и находившуюся уже в большой дружбе с Софьей Борисовной. Последняя очень скоро догадалась, что ее новая приятельница страшно интересуется Иваном Федоровичем.

Встреча с Иваном Федоровичем снова пробудила в ней всю досаду, вызванную браком ее бывшего жениха, и ею овладело страшное желание во что бы то ни стало овладеть им.

Иван Федорович больше чем когда-нибудь нравился ей. От Софьи Борисовны она узнала истинную причину болезни молодого человека, и эта грязная история не только не повредила ему в глазах такой фривольной и распущенной женщины, каковой была княгиня, но, напротив, окружила изящного вивера каким-то поэтическим ореолом.

Тем не менее, несмотря на все ее усилия и на великодушное содействие Софьи Борисовны, дело ни на шаг не подвигалось, так как Иван Федорович продолжал разыгрывать из себя жестокого и нечувствительного человека. Князь же, со своей стороны, забавлялся тем, что более чем когда-нибудь мог мешать жене.

Так тянулось несколько недель, как вдруг явился неожиданный случай, совершенно изменивший положение.

Один кузен князя, человек страшно богатый, неожиданно умер вследствие несчастного случая на охоте, а муж Анны Михайловны оказался единственным наследником.

Князь Григорий Давыдович никогда не мог надеяться на это громадное наследство, так как кузен его был человек молодой и здоровый и собирался жениться. Такое неожиданное счастье ошеломило князя, и он решил немедленно же ехать в Тифлис для устройства этого дела и для осмотра своих новых владений.

На минуту у него явилось желание взять с собой жену, но он скоро отказался от этой мысли.

Благодаря неутомимым стараниям Софьи Борисовны, всегда устраивавшей своей приятельнице соблазнительные свидания с любимым человеком, Иван Федорович был побежден и сделался любовником той, которая не пожелала его иметь мужем. Тем не менее, все делалось скрытно, и благодаря супругам Доробковичам, наружные приличия были сохранены. Свидания назначались у Софьи Борисовны, которая с чисто материнской нежностью охраняла эту связь. Кроме того, она покровительствовала молодой женщине и появлялась с ней на вечерах, в театре и на пикниках. И всюду, где этого требовали обстоятельства, обеих дам сопровождал Станислав Витольдович.

Пока Иван Федорович таким образом развлекался, почти позабыв, что он женат, Ксения продолжала вести одинокую жизнь в маленьком домике на Крестовском острове.

Настала зима. Белый снежный покров, покрывший заколоченные дома, пустынные улицы и обнаженные деревья, придавал всей окрестности невыразимо печальный и пустынный вид.

Один только Ричард вносил радость и развлечение в монотонную жизнь молодой женщины. Молодой человек был частым гостем на Крестовском и никогда не скучал в обществе своей меланхоличной невестки. Он привозил ей книги и ноты, играл с нею в четыре руки и каждую неделю привозил ей билет в театр.

Так как у Ивана Федоровича никогда не было времени ехать с женой, то Ричард всегда любезно сопровождал Ксению в театр.

В это время молодая женщина сделала очень приятное для себя знакомство.

Соседний дом принадлежал одной немецкой чете. Это были люди простые и добрые. Они давно уже присмотрелись к характеру и привычкам Ивана Федоровича и искренне жалели его молодую жену.

Однажды, когда Ксения гуляла, Шарлотта Ивановна подошла к ней, представилась в качестве близкой соседки и завязала с ней дружеский разговор. После прогулки госпожа Риэза зашла к молодой женщине и, в свою очередь, пригласила Ксению к себе на чашку чаю.

Обе женщины скоро сделались друзьями. Ксения чувствовала себя очень хорошо в обществе этих пожилых людей, которые любили друг друга так, как будто только что были обвенчаны, и были очень счастливы, несмотря на свое скромное положение и ограниченные средства.

Карл Робертович служил в конторе какого-то банка, а жена его долгое время давала уроки немецкого языка и музыки. Благодаря строгой экономии, они скопили достаточную сумму денег и купили домик на Крестовском острове, где и жили в настоящее время. Деятельная Шарлотта Ивановна завела небольшую ферму. У нее были три коровы и небольшой курятник, и она снабжала в летний сезон весь квартал молоком, яйцами и цыплятами.

Ксения скоро сделалась любимицей своих соседей. Шарлотте Ивановне она приносила узоры для вязания и вышивания, а Карлу Робертовичу дорогие сигары. Старик немец очень любил сигары, но жалел денег покупать их. Молодой же женщине этот подарок ничего не стоил, так как у Ивана Федоровича сигары всегда водились сотнями и, к тому же их, по большей части, дарил ему Ричард.

В начале декабря Ксения начала чувствовать себя очень нехорошо и сделалась страшно нервною. Сначала она приписывала это мучившим ее заботам и разным неприятностям. Молодая женщина постоянно нуждалась в деньгах. Иван Федорович так мало выдавал ей на расходы, что она вынуждена была одалживать в лавочках, а это окончательно лишало ее покоя.

Однако нездоровье молодой женщины вместо того, чтобы уменьшаться, все увеличивалось, так что Шарлотта и Ричард заставили ее обратиться к доктору, который подтвердил их предположение, что Ксения беременна.

Иван Федорович не очень-то был обрадован этой новостью.

«Этого только недоставало. Ребенок только увеличит мои расходы. О, что за проклятая идея явилась у меня жениться».

Громко, конечно, он не высказывал своих истинных чувств. Но, несмотря на его притворную нежность и на лицемерные выражения радости, Ксения инстинктивно чувствовала его холодное равнодушие, и ее сердце болезненно сжималось.

Ричард старался поднять нравственное состояние молодой женщины. Он описывал ей, какое счастье принесет ей ребенок, этот ангел, дарованный ей Богом, чтобы наполнить ее жизнь и дать ей цель.

На Рождество, в числе других подарков, Ричард поднес невестке прелестную колыбельку, отделанную атласом и кружевами.

Как ни невинен был этот подарок, он вызвал в Юлии Павловне бешеную зависть. Рассказывая Марии Николаевне подробности вечера, она перечислила все подарки, полученные Ксенией, и ядовито прибавила:

— Любуясь чудной колыбелью, которая, по меньшей мере, стоит двести или триста рублей, я не могла удержаться, чтобы не подумать о корзине, в которой спала моя бедная Анастаси. К несчастью для моей дочери, я не так ловка, как Ксения Александровна, и не сумела завести себе богатого покровителя.

Бабушка ничего не ответила и только печально покачала головой. Она была большой дипломаткой и, несмотря на свое расположение к Юлии, не хотела вмешиваться ни в какие сплетни.

Но Юлия Павловна не способна была молчать, когда в ней бушевал гнев, а воспоминание о корзине, служившей колыбелью ее дочери, терзало ее, как личное оскорбление.

На следующий день, Иван Федорович приехал к матери завтракать. Юлия, полная еще дурных чувств, вызванных вниманием Ричарда к невестке, сначала была молчалива и имела недовольный вид. Но вдруг она заметила в галстуке Ивана Федоровича великолепную булавку, украшенную большой жемчужиной. Злой огонек вспыхнул в ее глазах.

— Какой у тебя шикарный вид, Жан. Я еще не видела у тебя этой прелестной булавки и этих запонок бриллиантовыми инициалами. Сейчас видно, что тебе не приходится теперь рассчитывать, как прежде, когда Ричард еще не был ангелом-хранителем твоего домашнего очага.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Иван Федорович, окидывая Юлию недовольным взглядом.

— Боже мой. Все так просто. Тебе ужасно повезло. Ричард влюблен в твою жену. Благодаря этому содержание дома тебе ничего не стоит, и, кроме того, у тебя всегда карманы полны денег, — возразила Юлия, нисколько не смущаясь.

Иван Федорович нахмурил брови. Лицо его залил яркий румянец.

— Прошу тебя воздержаться от подобных оскорбительных выражений, внушенных тебе ревностью и мелочной завистью, — суровым тоном сказал он. — Ты всюду ищешь причин холодности к тебе Ричарда, и ничего не имела бы против его щедрости, если бы цветы, конфеты и другие подарки адресовались тебе, а не моей жене. Ричард всегда помогал мне как добрый брат. Если его помощь сделалась теперь шире, то это потому, что он понимает, насколько моя жизнь сделалась дороже и насколько мои обязанности стали тяжелее. Но им руководят одна только братская любовь и дружба к Ксении. Ему отлично известно, как безумно любит меня жена.

Юлия насмешливо расхохоталась.

— Право? Ты уверен, что Ксения все еще так же влюблена в тебя? Я же думаю, что она очарована Ричардом никак не менее, чем тобой. Во всяком случае, ей чаще представляется случай любоваться им, чем тобой, так как тебя никогда не бывает дома. Что же касается забот, предупредительности и подарков, то все это идет от Ричарда. Может быть, он все это делает от твоего имени, но что может значить этот официальный этикет, когда Ксения отлично знает, что ты вовсе не думаешь баловать ее деликатным вниманием, — ядовито заметила Юлия.

— Будь так добра, занимайся своими делами, а в мои не вмешивайся. Раз и навсегда я отвергаю всякие ядовитые намеки на мои отношения к брату и к жене. Но берегись касаться твоим злым языком моей чести! Иначе я прибегну к репрессиям, и тебе придется дорого заплатить за твою дерзость.

Молодой человек встал, оттолкнул тарелку и вышел, ни с кем не простившись.

Иван Федорович был страшно взбешен: он ненавидел злые и оскорбительные для его чести намеки; но более всего ему было неприятно, что могли говорить, будто он пользуется любовью брата к своей жене. Если бы это и было правдой, то и тогда никто не должен был сметь даже подозревать этого. В то же время он достаточно хорошо знал Юлию, чтобы быть уверенным, что она повсюду разнесет свою дерзкую сплетню.

Иван Федорович был слишком наблюдателен и не мог не заметить, что брат очень интересуется Ксенией и делает все, чтобы окружить молодую женщину комфортом и избавить ее от всяких забот.

Теперь ему было достаточно намекнуть на свои расходы по хозяйству и на тяжелое бремя, которое он взял себе на шею, и кошелек Ричарда широко открывался для возмещения всех этих воображаемых издержек.

Да, Ричард любил Ксению, это было несомненно. Наконец-то, этот брат, баловень счастья, которому он всегда завидовал и которого ненавидел, в свою очередь, должен был завидовать ему, так как он обладал сокровищем, которого Ричард не мог взять у него, благодаря тому, что Ксения не разделяла его чувства. Что молодая женщина может предпочесть Ричарда ему, он не допускал даже мысли и считал это совершенно невозможным.

Иван Федорович насмешливо забавлялся любовью брата, которая давала ему в руки орудие его мучить и всячески ранить Ричарда, оставаясь, в то же время, с ним в лучших отношениях.

Мысль, что Юлия со своим ядовитым языком лишит его такого выгодного положения, приводила его в настоящее бешенство.

Прошло несколько недель, в течение которых в жизни наших героев не произошло ничего особенного. Но мало-помалу начали ходить оскорбительные слухи и грязные сплетни насчет Ричарда и Ксении. Эти сплетни шли от Юлии Павловны, которая всюду распространяла, что Ричард находится в любовной связи со своей невесткой.

Юлия действовала так не только из злобы к человеку, пренебрегшему ее любовью, но также из желания отомстить Ивану Федоровичу за его дерзкий ответ и за проповеди обеих пожилых дам, последовавшие за бешеным уходом кузена.

Было начало февраля, Ксения сидела одна в своем будуаре и горько плакала. Слезы и заботы были частыми гостями в этой маленькой комнате, такой изящной и комфортабельной с виду. В действительности, молодая женщина боролась с настоящей нуждой, и иногда у нее не хватало средств поддерживать домашнее хозяйство с тем тощим бюджетом, какой ей ассигновал муж. Иван Федорович никогда не спрашивал, хватает ли ей денег, но всегда требовал хороших обедов и был очень капризен.

Пятьсот рублей, которые дал ей отец, Ксения уже давно израсходовала, так как на свои личные нужды она ничего не брала у Ивана Федоровича.

Сегодня молодая женщина была особенно нервна и расстроена. У нее вышла очень неприятная сцена с одним пьяным ростовщиком, который довольно дерзко требовал уплаты.

Ксения задыхалась от стыда и гнева. Она до такой степени была поглощена своими думами, что не слыхала, как подъехал Ричард, и увидела его только тогда, когда он вскричал:

— Вы плачете, Ксения Александровна! Что такое случилось?

Молодая женщина покраснела и выпрямилась со смущенным видом. Она тщательно скрывала от зятя свои затруднения. Так как в последнее время он бывал у них значительно реже, то она не ждала его, в особенности сегодня.

Ксения пыталась улыбнуться и вернуть себе хладнокровие, но тщетно: нервы ее были слишком возбуждены. Она снова упала на диван, зарылась головой в подушку и разрыдалась.

Перепуганный Ричард сел рядом с молодой женщиной и старался ее успокоить, убеждая, что при ее настоящем положении подобное волнение крайне вредно.

— Ах! Если я умру, то тем лучше! Довольно с меня такой проклятой» жизни! Довольно с меня кучи лжи, унижении и нищеты, от которых я задыхаюсь. Как слепая, я добровольно надела себе петлю на шею, а Господь покинул меня и дает мне гибнуть, — вне себя вскричала она.

Однако на вопросы Ричарда она сначала упорно отмалчивалась и уступила только тогда, когда он начал сердиться и упрекать ее в недостатке доверия.

Щеки ее пылали, и вся она дрожала, как в лихорадке, когда прерывающимся от слез голосом стала рассказывать о своих мелочных нуждах и о стыде перед слугами и поставщиками за свою вечную задолженность.

Во время этого рассказа, куда была включена и унизительная утренняя сцена, яркий румянец разлился по лицу Ричарда.

— Зачем вы ничего не сказали мне раньше? — с раздражением сказал он. — Я уже давно положил бы конец такому недостойному положению. Сейчас же я вручу вам сумму, которая надолго избавит вас от всяких забот.

Ксения покачала головой.

— Благодарю вас, Ричард. Я знаю, что вы самый лучший и великодушный из людей, но принять от вас деньги за спиной Жана я не могу.

Так как молодой человек настаивал, Ксения прибавила, избегая его взгляда:

— Я не могу. Подумайте только, что станут говорить. И без того уже нашу дружбу объясняют самым недостойным образом и забрасывают грязью те часы, которые вы проводите в моем обществе.

Ричард побледнел и нахмурил брови.

— А, эта подлая сплетня уже дошла до вас? Причем, мы имеем право презирать ее. К тому же никто не будет знать, что я помог вам в таких пустяках.

Но Ксения была непоколебима и, несмотря на все просьбы, категорически отказалась принять деньги.

— Разве вы не понимаете, какое унижение представляет для меня эта просьба, раз она является результатом недостойного обращения человека, сделавшего меня своей женой? Нет, нет, не настаивайте. Я предпочитаю умереть от голода.

Грустный и подавленный, Ричард простился с молодой женщиной и поехал прямо в министерство, где служил брат. Он застал Ивана Федоровича в самом отвратительном расположении духа. Накануне он проиграл в карты крупную сумму и теперь не знал, чем пополнить эту брешь, сделанную в его бюджете.

Ричард был так озабочен, что не заметил даже надутого вида брата.

— Послушай, Иван, ты поступаешь крайне недостойно, — сказал он, как только они остались одни. — Отчего вместо того, чтобы подвергать жену различным лишениям, ты не обращаешься ко мне? Ты должен знать, что в тяжелые минуты мой кошелек всегда открыт для тебя.

— Да, с тех пор, как я женился, кошелек всегда открыт. Раньше ты не был так щедр, — зло возразил Иван Федорович, бросая на брата ядовитый взгляд.

Последний сделал шаг назад и сказал, окинув брата презрительным взглядом:

— Так… ты смеешь повторять мне в лицо эту подлую сплетню, выдуманную Юлией Павловной?! И это после твоего позорного поведения по отношению к бедной жене, которую ты связал с собой, чтобы сделать ее несчастнейшей из женщин?!

— О! У нее есть утешитель, который даст ей все земные блага, какие только пожелает.

— Правда? И ты позволяешь ей это! Чтобы отделаться от нее, ты хочешь толкнуть ее в объятия адюльтера? Но, мне кажется, существует, более простое средство освободиться от надоевшей женщины. Разведись с Ксенией Александровной. Я дам тебе для этого необходимые средства.

Иван Федорович вспыхнул.

— Очень ценю твой совет. Но я не имею ни малейшего намерения разлучаться с женой. Какие причины к разводу могу я иметь после четырех с половиной месяцев совместной жизни? Что ты влюблен в мою жену, этого ты не можешь отрицать. И именно своим ухаживанием за ней ты не даешь установиться между нами хорошим отношениям. Всегда и во всем она рассчитывает на тебя. И действительно, стоит только ей чего-нибудь пожелать, как все исполняется точно каким-то волшебством. А так как у меня нет средств быть таким щедрым, то она кончит тем, что станет считать меня Гарпагоном и бессердечным человеком.

Ричард понял, что брата так настроила его семья, и сердце его наполнилось невыразимым отвращением.

— Ты вдвойне несправедлив, — ответил он. — Еще сегодня твоя жена отказалась от денежной помощи, которую я предлагал ей для увеличения бюджета, который ты так экономно назначил ей.

— Я не могу воровать или выпрашивать милостыню, чтобы давать ей больше. Женясь на Ксении, я предупредил ее, что мои средства невелики, и она должна научиться ограничиваться тем, что мы можем расходовать.

— Хорошо, я не буду настаивать. Только я должен предупредить тебя, что грязная сплетня, пущенная о нас, дошла до Ксении Александровны.

— Этого только недоставало! Ради Бога, дорогой Ричард, не думай, что я обращаю какое-нибудь внимание на подлые сплетни Юлии и ее друзей, и прости меня, если я слишком погорячился! Ты сам должен понять, как мне тяжело слышать оскорбительные для моей чести слухи. Чтобы положить этому конец, ты мог бы уехать заграницу на три-четыре месяца. К твоему возвращению все эти глупости будут забыты.

Ричард ничего не ответил и ушел, простившись с братом легким кивком головы.

Вернувшись домой, Ричард заперся в кабинете и долго размышлял. Он принадлежал к числу серьезных и сдержанных натур с глубокими и прочными чувствами. В ранней молодости он имел несколько мимолетных увлечений, но быстро разочаровался и охладел к женщинам. Не будучи аскетом, Ричард замкнулся в благоразумную сдержанность, и об эту сдержанность разбивались все матримониальные планы и все попытки овладеть им в качестве богатого любовника. Ксения покорила его с первой же встречи. Только любовь Ричарда скрывалась под маской участия, жалости и дружбы. Когда же молодой человек заметил, какой предательский гость забрался в его сердце, было уже слишком поздно бороться с ним.

Ричард горько сожалел, что слишком поздно встретил единственную женщину, сумевшую покорить его сердце, но не мог отказать себе в удовольствии покровительствовать ей, облегчая ее нужды и, по мере сил, увеселять ее печальную жизнь.

Последние события и, главное, разговор с братом открыли ему глаза и заставили принять какое-нибудь решение, чтобы положить конец такому двусмысленному положению.

Прежде всего, он проверил свои собственные чувства. Да, он любил Ксению, любил глубоко и страстно и имел основание думать, что и молодая женщина, хотя и бессознательно, питает к нему нечто большее, чем простая дружба. Но к чему это все могло привести? Что Иван никогда не даст свободы жене, в этом нельзя было ни минуты сомневаться. Он не сделает это уже из одного того, чтобы он, Ричард, не мог быть с ней счастлив. В этом отношении Ричард хорошо изучил характер своего братца. Конечно, можно было обойтись без разрешения Ивана и быть счастливым за его спиной. Но мысль увлечь в адюльтер чистое и невинное существо, которое он любил, была противна честной душе Ричарда. Кроме того, он боялся подвергнуть Ксению грубой злобе оскорбленного мужа, против которой был бессилен защитить ее.

Действительно, самое лучшее было уехать!

Оставаться здесь, это значило все более и более погружаться в безнадежную страсть, компрометировать Ксению, подвергать ее глухой ревности Ивана и может быть своим присутствием мешать ей примириться со своей судьбой. И кто знает, может быть, после его отъезда между супругами, в конце концов, установятся более мягкие и теплые отношения, которым мешает его присутствие здесь.

Не без тяжелой внутренней борьбы принял, наконец, Ричард, окончательное решение. Ричард Федорович был человек энергичный и твердый, любивший немедленно приводить в исполнение свои решения, а потому он со следующего же дня энергично принялся за приготовления к отъезду.

VII

Прошло три недели. Ксения была одна дома. Лежа в будуаре на кушетке, она отдавалась своим грустным думам, отирая время от времени слезы, скатывавшиеся с ее длинных ресниц. Молодая женщина чувствовала себя страшно одинокой и несчастной. Иван Федорович, окончательно увлеченный княгиней, был постоянно в отсутствии. Ричард тоже не являлся. Он написал ей, что неотложное дело вынуждает его ехать в Волынь, и с тех пор она не имела о нем известий. Она не знала даже вернулся ли он.

Когда она спросила об этом Ивана Федоровича, тот смерил ее суровым подозрительным взглядом, а потом насмешливо ответил, что, как он слышал, Ричард помчался в Волынь с целью жениться на одной богатой польке, земли которой смежны с его имением.

— Говорят, что этот брак был уже давно решен, но Ричард, по своей обычной скрытности, никому ничего не говорил о нем и скрыл это даже от тебя.

С этого дня молодой женщиной овладела мрачная апатия, и даже воспоминание о Ричарде стало ей тягостным.

В этот вечер Ксения была особенно нервна. Вдруг громкий звонок у входной двери заставил ее вздрогнуть и побледнеть. Иван Федорович был на каком-то большом празднике и должен был вернуться только под утро. Следовательно, это мог быть только Ричард.

И действительно, минуту спустя, в гостиную вошел Ричард. Ксения с первого взгляда заметила, что он был очень взволнован и озабочен.

Когда молодой человек поздоровался с ней и поцеловал у нее руку, она спросила тихим и нерешительным голосом:

— Можно вас поздравить?

— С чем? — спросил удивленный Ричард.

— Жан сказал мне, что вы женитесь.

— Право? В таком случае, он знает больше меня. Вероятно, я этим браком обязан Юлии Павловне. Но оставим эти глупости. Пойдемте в ваш будуар: мне нужно поговорить с вами о важных вещах. — В будуаре они молча сели на диван.

Ксения почувствовала какую-то непонятную тоску, а он никак не мог подавить волнение, мешавшее ему говорить. Грустный и беспокойный взгляд, устремленный на него, причинял Ричарду почти физическую боль, а он должен был сказать Ксении, что уезжает надолго, может быть навсегда, так как, кто мог сказать, вернется ли он из далекого и полного опасности путешествия, которое намеревался предпринять.

Наконец, быстро решившись, он схватил обе руки молодой женщины и прижал их к губам.

— Я приехал проститься с вами, Ксения Александровна!

— Вы уезжаете? Надолго ли? — пробормотала Ксения.

— На несколько лет. Я еду с одним моим другом, археологом, который хочет посетить Египет, Индию и, может быть, Тибет.

Глухой крик Ксении прервал Ричарда. Молодая женщина страшно побледнела и откинулась на спинку дивана. На лице ее читалось такое страшное отчаяние, что Ричард на минуту поколебался; но он быстро стряхнул эту слабость и, наклонившись к молодой женщине, тихо сказал:

— Я должен ехать, Ксения, но вы имеете право знать причины, вынудившие меня предпринять эту поездку. Я слишком уважаю вас, чтобы оставаться здесь. Вы сами знаете, какою грязью забрасывают наши отношения. В одном только злоба Юлии Павловны не ошиблась: я люблю вас и люблю больше, чем следует честному человеку любить жену брата! Все мы существа слабые, а впасть в грех очень легко.

Ксения опустила голову.

— Вы правы! Уезжайте! Но в моей жизни угаснет последний солнечный луч, и я останусь совершенно одинокою, — пробормотала она сдавленным голосом.

— Нет, вы не будете одиноки, так как вы сделаетесь матерью! — энергично сказал Ричард. — Материнство вознаградит вас за все остальное. Примените к себе слова одной высокоталантливой женщины с благородным и любящим сердцем, которые я однажды прочел и которые глубоко поразили меня: «Во мраке неудавшейся супружеской жизни, — говорит этот автор, — ребенок, дарованный Богом, служит путеводной звездой женщины. Он удерживает ее на краю бездны, куда толкают ее одиночество, оскорбленная гордость и тоска. Она живет ради маленького существа; им наполняется ее пустое сердце; оно делает ее нечувствительной к тернистому пути. Не краснея смотрит она в ясные глаза своего ребенка и думает: ради тебя я осталась одинока, но чиста; ради тебя я пожертвовала своими чувствами и убила себя, но я принесла эту жертву добровольно, так как этим прогоняю тучу с твоего детского неба». — И у вас, Ксения, будет маленький ангел, которого вы будете любить и воспитывать, и который заставит вас забыть всю горечь вашей жизни. И кто знает, может быть ребенок будет талисманом, который вернет Ивана к домашнему очагу, и вы найдете то истинное счастье, какое дает только исполненный долг.

На минуту молодая женщина была увлечена словами своего собеседника. Она поверила счастью, которое он обещал ей в будущем, и ей казалось, что она уже видит маленького волшебника с шелковистыми кудрями и с блестящими глазами, который должен был осветить ее одинокую жизнь; но при последних словах Ричарда светлое видение сразу погасло, и душа ее наполнилась горечью и почти ненавистью к мужу.

— Я не думаю привлекать к себе Жана и не хочу этого, — презрительно ответила она. — Я одна должна бороться со своей судьбой и с тем несчастьем, что так неосторожно связала себя с бесчестным человеком, для которого я представляю только неудобное бремя. Я понимаю, что мы должны расстаться. И так, уезжайте, Ричард, забудьте меня и будьте счастливы. Я же постоянно буду думать о вас, как о лучшем, великодушнейшем и благороднейшем из людей. Каждый день я буду молиться Богу, чтобы он защитил вас и вернул бы вас целым и здоровым.

Ксения провела рукой по лбу и попыталась улыбнуться.

— Когда вы вернетесь, то, без сомнения, найдете во мне нового человека, так как я предчувствую, что меня ждет впереди много борьбы.

— Увы! Я тоже боюсь этого. Кстати, позвольте мне сообщить вам, какие меры я принял, чтобы гарантировать вам материальную независимость.

Видя, что Ксения сделала отрицательный жест, Ричард крепко пожал ее руку, которую все еще держал в своих руках, устремив на нее умоляющий взгляд:

— Не отказывайте мне и не увеличивайте моей тяжести вечным страхом, что вы нуждаетесь в необходимом. Я богат, я очень богат, Ксения! И это насмешка судьбы, что женщине, которую я боготворю, которую хотел бы осыпать всеми сокровищами, я едва смею предложить гарантировать насущный хлеб. Если вы не хотите принять этого из любви ко мне, то сделайте это ради вашего ребенка. Ему нужен будет комфорт, нянька, здоровая и легкая пища и, иногда, доктор. Содержание ребенка в Петербурге стоит дорого, и я сомневаюсь, чтобы Иван охотно оплачивал все эти многочисленные расходы.

Несколько слезинок скатилось по щекам Ксении.

— Если это может вас успокоить, я принимаю ваше предложение, Впрочем, разве я не вам обязана всем тем комфортом, каким пользуюсь с самого первого дня, как переступила порог этого проклятого дома, разграбленного и опустошенного для моего приема?

— Благодарю вас! Вы освободили меня от больших мучений. А теперь выслушайте, что я придумал, чтобы гарантировать вам доход, вполне независимый от Ивана, так как иначе он способен завладеть им. Каждый месяц вы будете получать двести рублей. Деньги эти будут приходить из Москвы, как будто от вашего приемного отца, что сделает их вашею неоспоримою собственностью. Это, конечно, очень мало, но я не взялся назначить больше, опасаясь возбудить подозрения. Так как вам трудно будет скрыть от мужа эти получки из Москвы, то весьма вероятно, что он найдет средства хотя бы частью выманивать их у вас, так как мой братец очень изобретателен в этом отношении. Для таких непредвиденных случаев возьмите вот это и спрячьте. Это чеки, подписанные мною. Когда вам понадобятся деньги, проставьте сумму и отдайте моему поверенному. Вот его имя и адрес. К нему вы можете обращаться без всякой боязни, так как это человек честный, серьезный и скромный. Ему я буду адресовать иногда письма к вам и, если вы будете так добры и не откажете извещать меня о себе, он же будет передавать мне ваши ответы.

— За последнее особенно благодарю вас, с радостью воспользуюсь этим. Я счастлива буду знать, как вы живете в далеких странах.

— Теперь мне остается, дорогая Ксения, обратиться к вам с последней просьбой: не говорите никому об истинной цели моей поездки. Послезавтра я уезжаю как бы в Берлин, но уже не возвращусь. Я не хочу, чтобы моя дорогая родня знала, где я, когда разразится бомба, которую я приготовил им в качестве прощального подарка.

— Обещаю вам! Но у меня тоже есть к вам просьба: дайте мне свой портрет, чтобы я могла в часы одиночества изредка видеть черты моего благодетеля.

— Я был настолько тщеславен, что подумал, что у вас явится такое желание, — ответил Ричард, вынимая из кармана футляр со своей миниатюрой. Затем он попросил у Ксении ее портрет.

Молодая женщина прошла в спальню и принесла оттуда большую фотографическую карточку, снятую с нее до замужества. Ричард с волнением смотрел на очаровательное личико, дышавшее ясным спокойствием, и на большие улыбающиеся глаза, полные невинности и надежды на будущее.

— Да! Такая вы были, пока роковая тень Ивана не омрачила вашей жизни. О! Отчего мы не встретились, пока вы были еще свободны!

— Счастье, Ричард, не было моим уделом! Оно должно было цвести рядом со мной, но мне не дано было его достигнуть, — подавленным голосом ответила Ксения.

На минуту воцарилось молчание. Потом Ричард встал.

— Пора ехать! Прощайте, Ксения! Будьте сильны и мужественны. Не забывайте, что вдали, как и вблизи, я остаюсь вашим другом, покровителем и защитником. Если я вам понадоблюсь, напишите только одно слово, и я тотчас же явлюсь.

Ксения протянула ему обе руки. Горячие слезы, которых она даже не пыталась скрывать, струились из ее глаз. Только в эту минуту она почувствовала, насколько она его любит.

Ричард с минуту смотрел на нее омраченным взглядом. Затем он быстро привлек ее к себе, поцеловал в губы и, чуть не бегом, вышел из комнаты.

Бледная, дрожа всем телом, прислушивалась Ксении, пока не замолк вдали грохот колес кареты, увозившей Ричарда. Потом, бросившись на диван, она уткнулась лицом в подушку и громко разрыдалась. Ее лучший друг не вернется больше, чтобы развлечь в ее одиночестве и поддержать в тяжелые, минуты! Она была покинута и одинока больше, чем когда-нибудь.

Когда, наконец, успокоился первый прилив ее отчаяния, Ксения встала и взглянула на часы. Было уже около трех часов.

Что если Жан вернется и застанет ее в слезах?

Ксения поспешно вымыла глаза холодной водой.

Вдруг ей пришло в голову, что, может быть, Ричард, по обыкновению, привез ей какие-нибудь фрукты или конфеты. Лучше, если муж не увидит эти пакеты.

В доме все спали. Ксения взяла свечу и прошла по комнатам. В прихожей она с увидела несколько больших картонок и большую корзину.

«Боже мой! Это, по всей вероятности, прощальные подарки Ричарда. Надо поскорее спрятать их, чтобы не увидал Жан», — подумала Ксения.

Молодая женщина перенесла картонки в свою спальню и заперла их в большой зеркальный шкаф, решив не распаковывать их до завтра. Но корзина была очень велика и тяжела. Ксения поспешно открыла ее и с удивлением увидела, что в ней находилось полное приданое для новорожденного. Отложив тоже до завтра осмотр этих чудных вещей, молодая женщина спрятала их в комод, а корзину втащила в гардеробную. Затем, чувствуя себя очень утомленною, она легла в постель. Было уже около четырех часов утра, но когда она даже засыпала, Жан все еще не возвращался домой.

Три дня спустя, Иван Федорович объявил за завтраком жене, что Ричард уехал в Берлин и шлет ей самые лучшие пожелания.

— Вернется он через два или три месяца. Кстати, он подарил мне несколько ящиков вина, которые сегодня будут доставлены сюда. Сделай инвентарь вину и веди аккуратный счет бутылкам, которые мы израсходуем, так как Ричард пьет только очень дорогие марки, — прибавил он.

После обеда прибыли два фургона с ящиками, полными бутылками самого дорогого вина. Ричард прислал невестке весь свой погреб, чтобы и с этой стороны гарантировать ее от излишних расходов.

Глубоко взволнованная, Ксения умственно поблагодарила своего щедрого покровителя, который с изобретательностью любящего человека всячески старался охранить ее.

В картонках оказались куски шелковой материи и бархата и дорогие кружева, а также небольшой серебряный сундучок, отделанный бирюзой, с аметистами и другими камнями. К его крышке был прикреплен ключ и записка следующего содержания: «Открыть только в случае крайней нужды».

Благоговейно уважая волю своего благодетеля, Ксения заперла этот сундучок в ящик своего письменного стола, причем, нашла там маленький кошелек со своими инициалами. Без сомнения, Ричард сунул его туда, пока она ходила за портретом.

В кошельке лежала тысяча рублей и следующая записка:

«Простите меня, дорогая Ксения, что я надоедаю вам своими подарками, но это — единственная радость, какую дает мне мое состояние, слишком большое для меня одного, так как мне не с кем разделить его».

Ксения поцеловала записку и тщательно спрятала ее вместе с кошельком.

* * *

Однажды утром, недели две спустя после описанных нами событий, Иван Федорович был у матери и завтракал вместе со всем семейством.

Во время завтрака все слушали Юлию Павловну, которая очень подробно описывала свое посещение начальницы одного очень дорогого, аристократического пансиона, куда решила отдать свою дочь, понятно за счет Ричарда.

Рассказ этот был прервал лакеем, который доложил, что поверенный по делам Ричарда Федоровича желает немедленно же видеть Клеопатру Андреевну.

Тотчас же все прошли в гостиную, где госпожа Герувиль в высшей степени любезно приняла поверенного своего пасынка.

Пожилой господин, полный достоинства, после обмена первыми любезностями, сказал со слегка смущенным видом:

— Я имею к вам, сударыня, и к Ивану Федоровичу не совсем приятное поручение.

Он вынул из портфеля письмо и подал его Ивану Федоровичу, прибавив:

— Так как я застал вас здесь, то позвольте мне вручить вам письмо вашего брата. Но может быть вам уже все известно?

— Нет, нет, я ничего не знаю! Не случилось ли чего-нибудь с Ричардом?

— Насколько мне известно, с ним ничего не случилось. Известия же от него, вероятно, придут нескоро, так как в настоящее время он находится в открытом море.

— В открытом море! — вскричали все разом. — Это невозможно! Он в Берлине.

— Да нет же! Он уехал с одним своим другом, и они решили посетить Египет, Индию и другие страны. Путешествие продолжится по крайней мере три или четыре года. Ричард Федорович вышел даже в отставку, чтобы быть вполне свободным.

Это известие, как громом, поразило всех, и в комнате на минуту воцарилась мертвая тишина.

— И он скрывал от меня свое намерение! — пробормотала, наконец, госпожа Герувиль.

— По-видимому, так, — спокойно заметил поверенный. — Кроме того, мне поручено, сударыня, объявить, что этот дом продан и что вам придется очистить эту квартиру в шестинедельный срок, так как новый владелец желает занять ее лично для себя. Вам же мне поручено выдавать ежемесячно по сто рублей.

— Какое вероломство! Сто рублей без квартиры!.. А Юлии и ее ребенку? — пробормотала, дрожа от бешенства, Клеопатра Андреевна.

— Ничего; по крайней мере, я не получил никаких распоряжений насчет госпожи Гольцман и ее дочери.

— И насчет меня также? — осведомился страшно побледневший Иван Федорович.

Он понял теперь к каким результатам привел последний разговор с братом.

— Вам мне поручено выдавать к каждому празднику Пасхи и Рождества по двести рублей и, кроме того, единовременно триста рублей на крестины. На имя Ричарда Федоровича мною приобретен в Сергиевской улице небольшой, но очень хороший дом, куда я на этих днях и перевезу его вещи. Дом этот будет заперт до его возвращения. Вам же, сударыня, я могу еще предложить занять дачу Ричарда Федоровича в Гатчино, годную для жизни зимой. Там восемь комнат и большой сад. Если желаете, вы можете занять ее. По мнению моего доверителя, пожилые дамы, нуждающиеся только в спокойствии и чистом воздухе, должны чувствовать себя там очень хорошо.

Все три женщины, молча выслушавшие эти слова, поднялись, дрожа от ярости.

— А, негодяй! Он еще насмехается над нами… Пусть он подавится своей дачей! Мы не желаем ее! — крикнула Клеопатра Андреевна, теряя над собой всякую власть.

— Вы не правы, сударыня: дача эта очень красива и комфортабельна, а Гатчино так недалеко от Петербурга. Во всяком случае, если вы измените свое решение, дача останется в вашем распоряжении. Вот чековая книжка на текущий год; каждый месяц вы можете получать назначенную вам сумму из банкирской конторы Лампе и Ко. А теперь позвольте мне проститься с вами; сегодня у меня много дел.

По уходе поверенного в изящной маленькой гостиной долго царила глубокая тишина. Полученный удар был жесток, и все присутствующие чувствовали себя точно под влиянием тяжелого кошмара. Великодушный человек, которому за все его благодеяния они отплатили оскорблением, клеветой и тысячью мелких уколов, показал, наконец, когти и дал почувствовать свой гнев и презрение.

Иван Федорович первый пришел в себя. Схватив письмо брата, он распечатал его и быстро пробежал следующие строки:

«Уже давно я знаю, какой бесчестной клеветой преследуют меня и бедную, невинную женщину, которую, к ее несчастью, ты связал с собой. Никогда Ксения Александровна не внушала мне другого чувства, кроме дружбы и жалости. Но мне надоели, наконец, низкие интриги Юлии Павловны. Ты советовал мне ехать путешествовать, и вот я следую этому доброму совету и уезжаю на несколько лет. Таким образом, надеюсь, зло будет уничтожено в самом корне, и я не буду служить помехой твоему супружескому счастью. Теперь ничто не помешает тебе приобрести сердце твоей жены и ничто также не будет омрачать твоей супружеской жизни. Моей мачехе я оставляю небольшой пенсион и предоставляю ей право поселиться на моей даче в Гатчино. Тебе я ничего не оставляю в виду того, что помощь, какую я тебе оказывал, была так дурно истолкована. Впрочем, ты получаешь достаточно для содержания своей семьи. Что же касается Юлии Павловны, то я не чувствую себя обязанным платить участием за ее клевету и злые сплетни и отказываюсь в будущем оплачивать содержание как ее, так и ее дочери. Твоя кузина молода и может работать. Если она желает пройти курс шитья или поступить куда-нибудь кассиршей, то я не откажу помочь ей в этом, а также согласен платить за Анастасию в гимназии, так как желал бы ее видеть женщиной развитой и способной зарабатывать свой хлеб, а не бесполезным существом, сходящим с ума от нарядов и полным претензий, несовместимых с ее денежным положением. Если мои распоряжения не нравятся вам, я жалею об этом, но вы должны винить самих себя. Вы гоните меня отсюда, и я глубоко убежден, что не мою особу вы будете оплакивать.

Ричард Герувиль».

Побледнев от ярости и нахмурив брови, Иван Федорович бросил письмо на стол и встал.

— Читайте и наслаждайтесь прекрасным результатом ваших интриг! Медузы! Змеиные языки! Вы сами наказали себя своей низкой завистью и злобой к моей жене. Мне лично все равно, так как у меня хватит, чем прожить, но я очень доволен, что вам так прижали хвосты. Распрощайтесь же с роскошной квартирой и поезжайте в Гатчино. Ходите теперь в театр в галерею пятого яруса, вместо того, чтобы красоваться в ложе Ричарда на первых представлениях опер и балета; тряситесь на извозчиках, вместо того, чтобы кататься в коляске! А! — он ударил кулаком по лбу. — Повторяю: я рад, очень рад, что Ричард так умно отомстил вам за ваши позорные поступки с ним. На мою же помощь не рассчитывайте! Это вы всегда восстанавливали меня против великодушного брата, выказывавшего мне столько дружбы, и поставили меня в ложное и недостойное положение перед ним!

Он вышел, громко хлопнув дверью, и, как ураган, сбежал с лестницы. Бешенство, положительно, душило его.

После ухода Ивана Федоровича бурная ссора завязалась между тремя дамами. Каждая обвиняла другую в случившемся несчастьи. Все сходились только в гневе на Ричарда, и на голову отсутствующего сыпались самые оскорбительные эпитеты.

Наконец, крики, нервные припадки и взаимная брань стихли, и обе пожилые дамы остались одни, так как Юлия, бесновавшаяся подобно фурии, оставила их и заперлась в своей комнате.

Антоновская, молча проплакав целый час, первая заговорила:

— Слушай, Клеопатра, — сказала она, вытирая свои покрасневшие и распухшие от слез глаза, — мне кажется, следует посмотреть эту дачу в Гатчино; может быть в ней и можно жить. В настоящее время, когда так дороги квартиры, лучше иметь даровое помещение. Раз, благодаря Юлии и ее злому языку, мы очутились в таком плохом положении, мы должны подумать о том, чтобы устроиться как можно лучше. Вдвоем мы получаем пенсии двести рублей в месяц; Ричард даст нам еще сто рублей в месяц; с этим мы можем жить и даже иметь в Петербурге пиед-а-тер-ре на тот случай, если мы приедем в театр или за покупками. Для Анастасии же можно будет взять гувернантку.

— Ты права, мать! Прежде всего нам нужно посмотреть эту конуру, о которой я до сегодня ничего не знала. Если физически возможно, мы там поселимся, — ответила Клеопатра Андреевна таким тоном, как будто она сделала особенную милость тем, что соглашалась поселиться на даче Ричарда.

Два дня спустя, обе пожилые дамы, так как Юлия наотрез отказалась сопровождать их, поехали в Гатчино.

Дача была вместительна, комфортабельно обставлена и окружена прекрасным садом, и они решили поселиться в ней.

Покончив с этим вопросом, обе дамы деятельно занялись переездом. Все ценные вещи, украшавшие комнаты, картины и бронза были увезены ими, хотя большая часть их принадлежала Ричарду. Управляющий допустил это, так как ему не было дано никаких специальных распоряжений на этот счет.

Юлия все время находилась в состоянии сильного раздражения. О Ричарде она говорила не иначе, как с пеной у рта, считая личным оскорблением выраженное им мнение, что она должна работать. И действительно, подобная перспектива была слишком сурова для этой праздной кокетки, которая только и делала, что читала романы, разъезжала по городу, посещала театры и собрания и наряжалась за чужой счет.

Однако через несколько дней, она, по-видимому, немного успокоилась и предалась какой-то лихорадочной деятельности, делая частые и таинственные поездки. Куда она ездила, что делала и что укладывала — этого никто не знал.

Накануне переезда в Гатчино, когда Клеопатра Андреевна и ее мать вернулись домой после прощальных визитов, они нашли комнату Юлии пустой. Все вещи исчезли. Горничная передала Марии Николаевне письмо и сообщила, что Юлия увезла на ломовом свои вещи и чемоданы, но куда — ей неизвестно.

В письме Юлия лаконически объявила, что не чувствует себя способной вести собачью жизнь кассирши или портнихи и что ей с ее красотой стоит только выбрать, чтобы прилично устроиться. Поэтому, она приняла любовь и покровительство одного пожилого человека, который обожает ее и тотчас же женился бы на ней, если бы этот негодяй Гольцман своим богатством не отнял у нее даже возможности получить развод.

«Анастасию я оставляю вам, — писала она дальше, — так как я еду заграницу. Ребенку нужна правильная жизнь, какой я не могу ему дать. Для меня она была бы только бременем; для вас же она будет развлечением. Так как вам нечего делать, то вы отлично можете заняться ее воспитанием».

Страшно расстроенные, дамы тотчас же послали за Иваном Федоровичем, который должен был еще находиться на службе. Тот приехал к ним по окончании своих занятий.

Когда мать стала просить его найти Юлию и образумить ее, Иван Федорович громко расхохотался.

— С моей стороны было бы напрасным трудом пытаться образумить ее, а вы обе слишком наивны, если думаете, что Юлия начинает жизнь приключений. Пожилой человек, который обожает ее — старый владелец водочного завода, с которым она уже давно путается без всякого стыда. Она ему, конечно, наставит рога, а он по-своему проучит ее. Итак, оставьте ее. Для Анастасии же положительно счастье, что ее достойная мамаша бросила ее. Возьмите для нее гувернантку-немку, строгую и суровую, и пусть она начинает серьезно учиться. Что же касается вас, то вам будет гораздо спокойнее жить без этой милейшей Юлии.

Обеим дамам ничего больше не оставалось, как удовольствоваться таким ответом. Они уехали в Гатчино, увозя с собою Анастасию, которая была совершенно поражена неожиданным отъездом матери.

Когда серьезная гувернантка стала заниматься с девочкой, находившейся до сих пор на попечении прислуги, последняя, видимо, была довольна и значительно переменилась к лучшему.

VIII

Несмотря на большую убыль в кошельке, какую причинил ему отъезд брата, Иван Федорович продолжал вести веселую жизнь. Содержание дома стоило ему немного, так как благодаря щедрой предусмотрительности Ричарда, Ксения могла вести вполне приличное хозяйство, не требуя от мужа увеличения бюджета, и даже делала экономию.

Утомленная тяжелой беременностью, молодая женщина почти никогда не выезжала. Единственным обществом ее была пожилая соседка, так как Юлия исчезла, а Мария Николаевна с дочерью жила в Гатчино и ни разу не навестила ее. Но Ксения не жаловалась на одиночество. Сердце ее было полно Ричардом, а мысль уносилась вслед за путешественником в те долгие часы, когда она лежала на диване в своем будуаре, забывая, что муж никогда не бывает с ней и что его равнодушие к ней с каждым днем становится все очевиднее. Молодая женщина нисколько не интересовалась тем, что делает муж. Любовь, какую некогда он внушал ей, уже давно сменилась горечью, смешанной с презрением. Теперь, когда она хладнокровно судила о нем, она сама удивлялась своему прошлому ослеплению. Весь смысл ее жизни сосредоточился теперь на ожидаемом ребенке. Она его может полюбить без всяких угрызений; на него обратится вся нежность ее самоотверженной и любящей души, так жестоко оскорбленной мужем.

Молодая женщина с нетерпением ждала родов и новой жизни, какая должна начаться для нее с рождением ребенка.

Пока Ксения Александровна вела такую уединенную жизнь ее муж продолжал свою любовную интригу с княгиней. Их взаимная страсть достигла своего апогея, когда один случай, который, впрочем, легко было предвидеть, причинил обоим неприятное волнение.

Анна Михайловна заметила, что она была беременна и, вся в слезах сообщила об этом своей доверенной подруге Доробкович. Последняя стала смеяться над отчаянием княгини.

— Скажите, пожалуйста, какое несчастье!.. Слава Богу, в настоящее время наука умеет избавить женщину от излишнего бремени. Я сведу вас, друг мой, к одной отличной акушерке, которая, без всякой опасности для вас, поможет вам. Этим все дело и кончится. В настоящее время все дамы прибегают к этому средству, чтобы избавиться от беременности.

К глубокому удивлению Софьи Борисовны, княгиня отказалась наотрез от этого предложения.

— Нет, я никогда не соглашусь на это. Кузина Татьяна и еще одна из моих подруг по пансиону умерли от подобной операции, а я не хочу умирать. Надо придумать какой-нибудь другой способ скрыть мое положение от мужа.

— В таком случае, надо иначе скрыть. Но прежде всего скажите мне, можете ли вы положиться на скромность вашей горничной и когда ожидаете возвращение князя?

— В скромности Матрены я вполне уверена, она очень предана мне, когда же приедет Григорий, я не могу точно определить. В последнем письме он пишет, что дело о наследстве затянулось, так как один дальний кузен оспаривает у него значительную сумму, и что он не вернется, пока не покончит с этим делом. Кроме того, я слышала стороной, что он влюбился в одну красавицу-черкешенку и веселится с ней в Тифлисе.

— О, в таком случае, все устроится как нельзя лучше. Роды должны произойти осенью, что очень счастливо, так как я найму уединенную дачу, и вы проведете у меня последние недели. Затем мы съездим в Петербург. Когда через неделю вы вернетесь, то с этим досадным случаем будет навсегда покончено.

— На будущей неделе мы переедем туда. Я уже всем сообщила, что вы так утомлены зимним сезоном, что я увожу вас с собой, чтобы вы могли спокойно отдохнуть на свежем воздухе. И действительно, мы там будем жить в полном уединении. Станислав будет приезжать только по воскресеньям, а потом уедет в Одессу и далее заграницу; старшие дети мои с гувернанткой проведут это лето у бабушки. С ними будут жить только Лидия со своей старухой и Миша с няней.

Софья Борисовна говорила, поправляя перед зеркалом прическу. Удивленная тем, что не получает ответа, она обернулась и на минуту смутилась, видя, что княгиня плачет, закрыв лицо носовым платком.

— Что с вами, Анна? О чем вы плачете? — спросила она, заперев дверь на ключ и садясь на диван рядом с подругой.

— Меня мучает будущее моего ребенка. Сейчас Миша обнимал меня, и у меня явилась мысль, что мой несчастный ребенок будет воспитываться в воспитательном доме и что ни вы, ни я не будем знать, что с ним: жив он или умер. При этой мысли я почувствовала страшную ярость к Григорию — этому дикарю, который не позволит мне оставить у себя моего ребенка, тогда как тысячи других, лучше его, великодушно покрывают женскую слабость…

— Дорогая моя! Нельзя ли поместить бедного ребенка в какую-нибудь семью, где все-таки не окончательно потеряешь его из вида? — неожиданно вскричала Анна Михайловна.

— А вы можете уделить ребенку некоторую сумму денег? — после минутного раздумья спросила Софья Борисовна.

— Без всякого сомнения! Даже сейчас у меня есть пятьдесят тысяч рублей, про которые князь ничего не знает. Сумма эта составилась частью от неожиданной уплаты мне долга, частью от продажи земли в Малороссии, которая только стесняла меня. Эти деньги я отдам с радостью.

— Сумма кругленькая: это сильно меняет дело, — ответила Доробкович, снова погружаясь в задумчивость.

Вдруг двусмысленная улыбка осветила ее лицо, и в зеленоватых глазах вспыхнуло злобно-насмешливое выражение.

— Мне пришла в голову чудная идея, которая прекрасно устраивает все дело, — объявила она. — Не знаю, известно ли вам, что госпожа Герувиль тоже беременна, а потому ей вовсе не трудно будет воспитывать вместо одного — двоих. Мы подкинем ей вашего и, таким образом, он будет расти под отцовской кровлей.

— Ваша чудная мысль — утопия. Никогда ни Жан, ни его жена не оставят его у себя, а просто отошлют в воспитательный дом, — с досадой возразила княгиня.

— Та, та, та! Отослать ребенка, который приносит вам с собой пятьдесят тысяч рублей?! Иван Федорович слишком умен для этого, если бы даже ничего не знал. Но будьте покойны: я подготовлю его. Но, во всяком случае, если даже он отдаст куда-нибудь ребенка, то деньги останутся в распоряжении отца, а не достанутся какому-нибудь чужому хищнику.

— Но его жена заподозрит правду и не примет ребенка или будет худо с ним обращаться, — колеблющимся тоном сказала Анна Михайловна.

— Она! Уф!.. Говорят она глупа, как чурбан и кроме того кичится своей христианской добродетелью. Держу пари, что она оставит у себя сиротку, посланного Богом, а со временем заставит Ивана Федоровича усыновить его. Таким образом, будущие господин или госпожа Герувиль будут пользоваться тем, что им принадлежит по праву рождения. Ха! Ха! Ха!

Софья Борисовна начала покатываться от смеха и скоро рассеяла последние угрызения совести своей подруги.

* * *

Когда Иван Федорович узнал о случившемся, любовь его значительно охладела. Он ненавидел беременных любовниц и обыкновенно бросал их. От Анны же Михайловны не так-то легко было отделаться, а грубо бросить ее он не осмеливался.

Ксения снова осталась одна со своими тяжелыми думами. Сердце ее болезненно сжималось, и она со страхом и тоской думала о будущем.

Иван Федорович поехал к госпоже Доробкович. Сегодня был ее день ангела, и он знал, что встретит там Анну Михайловну, которая прислала ему на службу записку, настоятельно прося его приехать к ее подруге.

Хотя его любовь к княгине значительно охладела со времени ее беременности, тем не менее он берег ее, опасаясь с ее стороны скандала. Временами он даже проклинал себя за эту связь, от которой не мог избавиться.

Явился Иван Федорович вечером, цветущий, очаровательный и веселый, как зяблик, так как полторы тысячи рублей экономии из суммы, выманенной им у Ксении, давали ему возможность позволить себе различные удовольствия.

После чая почти все гости устремились к карточным столам, и Софье Борисовне удалось остаться наедине с Иваном.

С первых же слов лицо Ивана Федоровича омрачилось. Ему нисколько не улыбалась мысль взвалить себе на шею своего незаконного ребенка. Ему уже надоела эта интрига, и он не знал, как от нее избавиться, а принимать на себя часть последствий любовного похождения вовсе не было в его привычках. Кроме того, он не знал, пожелает ли Ксения принять этот анонимный подарок; если же она узнает правду, то выйдет ужасный скандал.

Результатом таких размышлений было то, что он отказался, так как план был слишком рискован и, кроме того, слишком оскорбителен для его жены.

Несмотря на отказ и видимое неудовольствие Ивана Федоровича, Софья Борисовна не сочла себя побежденной. Она была очень настойчива.

Ксения внушала ей ненависть и инстинктивное отвращение, какое любовницы всегда чувствуют к законным женам, и мысль заставить ее воспитать незаконного сына мужа была очень оригинальна. Поэтому она ловко перешла к вопросу о пятидесяти тысячах, которые необходимо было сохранить, дав право распоряжаться ими Ивану Федоровичу, как попечителю, если бы даже он не оставил у себя ребенка, а поместил его где-нибудь в другом месте.

Иван Федорович насторожился. Без сомнения, было бы очень хорошо, если бы он распоряжался этими деньгами. Вдруг, с быстротой молнии, в его уме пронеслась мысль, что, во всяком случае, он может поместить ребенка у своей матери, которая за приличную сумму согласится воспитывать и беречь его.

— Я понимаю ваше колебание и вашу чрезмерную деликатность, — продолжала приторно напевать Доробкович, чувствуя, что весы склоняются в ее сторону. — Но вы тоже имеете обязанность по отношению к этому малютке. Кроме того, какое зло вы сделаете вашей жене? Никакого. Раз сохранена будет полная тайна и госпожа Герувиль ничего не будет подозревать, она, без всякой обиды для себя, может выполнить христианскую обязанность воспитания сиротки. Молодые матери всегда очень нежны. Зато какое счастье будет для бедной Анны знать, что ее ребенок находится под отцовской кровлей. Она так богата, и много еще сделает для этого обездоленного малютки, который будет ей дороже всех последующих княжат, так как вы сами знаете, что детей любви любят больше других.

— Может быть, вы и правы, — ответил после некоторого молчания Иван Федорович. — Попробуем, если у вас есть вполне верная особа, достаточно ловкая, могущая принести к нам ребенка так, чтобы ее никто не видел. Во всяком случае, если моя жена не пожелает оставить его у себя, я знаю одну верную и близкую особу, к которой и помещу его. Если будет возможно, то я со временем усыновлю его.

Очень довольная результатом своих переговоров, Софья Борисовна вернулась с Иваном Федоровичем в гостиную и подмигнула Анне Михайловне, что все устроилось хорошо.

IX

Как было решено, княгиня поселилась на даче своей подруги. Так как дача находилась в довольно глухой местности, а Станислав Витольдович уехал в Одессу, то обе подруги вели вполне уединенную жизнь.

Однажды утром в первых числах августа, когда подруги садились в экипаж, чтобы ехать на станцию, принесли письма и газеты. Одно из писем было адресовано княгине.

— От Григория, — равнодушно сказала Анна Михайловна.

Она хотела уже бросить письмо на поднос, чтобы прочесть его по возвращении из города, но раздумала и сунула его в карман.

Купе первого класса, куда сели дамы, было пусто, а потому Софья Борисовна распечатала полученное ею письмо от мужа и погрузилась в чтение. Минуту спустя, Анна последовала ее примеру, но едва она пробежала лаконическую записку мужа, как глухо вскрикнула, смертельно побледнела и, дрожа, как в лихорадке, откинулась на подушки.

Перепуганная Софья Борисовна бросилась к ней, дала ей понюхать соли и спросила, что такое случилось.

Не будучи в состоянии произнести ни слова, Анна Михайловна протянула ей письмо. Минуту спустя, Доробкович тоже побледнела, и на ее угловатом лице появилось выражение гнева и страха. Князь извещал, что он рассчитывает дней через восемь выехать в Петербург и тотчас же приедет на дачу за женой, чтобы перевезти ее в город.

Положение действительно было отчаянное, и Софья Борисовна тщательно напрягала свой изобретательный ум, чтобы найти какой-нибудь выход, проклиная в глубине души глупую дуру, которая из трусости не согласилась на ее первое предложение, когда еще было так легко все исправить.

Но вот новое беспокойство дало иное направление ее мыслям. Княгиня почувствовала себя очень худо, ее охватила нервная дрожь, а потом с ней сделались такие сильные боли, что, обливаясь холодным потом, она едва сдерживала крики.

— Как только мы приедем в Петербург, надо будет ехать к акушерке, — объявила Софья Борисовна, дрожа от беспокойства и сдержанного гнева. — Теперь же соберите все свое мужество и скройте страдания — иначе вы погибли!

Никогда еще переезд не казался им так продолжителен. Когда же они, наконец, приехали, то Анна Михайловна имела такой болезненный вид, что Доробкович вынуждена была отказаться от своей обычной осторожности и наняла карету прямо к акушерке, где и устроила княгиню в уединенной комнате, к счастью оказавшейся свободной.

Акушерка объявила, что у больной, вследствие какого-то сильного волнения, будут преждевременные роды. Взбешенная и обеспокоенная Софья Борисовна поневоле должна была остаться с княгиней.

Около десяти часов вечера все было кончено. Анна Михайловна произвела на свет мальчика, очень слабого.

«Бедный мальчик! — подумала Доробкович. — Ты бы мог сделаться князем и миллионером».

Ввиду этого неожиданного события было решено, что ребенок дня на два или на три останется у акушерки, пока за ним не приедет Софья Борисовна. В настоящую же минуту необходимо было вернуться домой.

Бледная и расстроенная, шатаясь, но точно избавленная от давящего кошмара, оставила княгиня дом акушерки и около полуночи вернулась на дачу, где ее верная камеристка уложила ее в постель и стала ухаживать за ней. Теперь Анна Михайловна, под предлогом нездоровья могла оставаться в своей комнате и должна была стараться поправиться.

На следующий день Софья Борисовна вернулась в город, взяла в своей квартире уже давно приготовленный пакет и бумажник с пятьюдесятью тысячами рублями и отправилась к акушерке, где взяла ребенка, предварительно роскошно одев его.

Наемная карета отвезла ее в отдаленную часть города, где блестящая столица принимает вид деревни, так как по обеим сторонам плохо вымощенной улицы тянутся маленькие деревянные домики.

Перед одним из таких домов, отделенным от соседей дощатым забором, карета остановилась. Софья Борисовна, спрятав ребенка под широкой мантильей, вышла из экипажа, прошла через грязный двор и постучалась в дверь. Дверь отворила высокая и худая пожилая женщина, которая приняла посетительницу с выражениями радости и льстивою приниженностью. Эта женщина была бывшей нянькой первого ребенка госпожи Доробкович. Софья Борисовна выдавала ей пенсию, осыпала подарками и употребляла для своих маленьких секретных дел, так как Фотинья была ей вполне предана и дала блестящие результаты своей острожности, скромности и ловкости.

Не теряя времени, Софья Борисовна объяснила ей, что она от нее требует.

— Ты сегодня же должна отправиться на Крестовский и подкинуть ребенка в дом, адрес которого я тебе дала. Дождись ночи, Фотинья, чтобы на тебя не так обратили внимание. Будь очень осторожна, но, во всяком случае, положи пакет так, чтобы его скоро заметили.

— Будьте покойны, дорогая барыня! Меня нечего учить, как устраивать делишки этого рода. Сегодня же ночью мальчишка будет спать там, где вы желаете. Только скажите мне, сколько прислуги в доме и, если знаете, расскажите мне расположение комнат.

Софья Борисовна дала все нужные сведения и вручила ей за труды сто рублей. Обрадованная старуха помогла одеть ребенка и уложить его в корзину с крышкой. После этого Доробкович уехала.

Около девяти часов вечера Фотинья вышла из дома. На ней была надета длинная и широкая черная драповая ротонда. Голова была покрыта черным же платком. Маленькая корзинка совершенно исчезла под складками широкой ротонды. Наемная карета отвезла ее на Крестовский. На углу указанной улицы экипаж остановился, и она продолжала путь пешком.

Казалось, само небо благоприятствовало этому темному делу. Ночь была темная, безлунная, небо покрыто тучами, воздух теплый и тяжелый.

Старуха, внимательно осмотрела дом. Только два окна во всем фасаде были освещены. Два больших фонаря у подъезда не были зажжены, и калитка настежь открыта.

Уже несколько минут Фотинья стояла на другой стороне улицы, обдумывая, как бы лучше исполнить свое дело, как вдруг из калитки вышла изящная горничная в белом переднике, с гофрированной наколкой на голове и с корзинкой в руке. Не успела горничная отойти далеко, как оттуда вышел мужчина с несколькими пустыми бутылками в руке.

— Дарья Антиповна! Дарья Антиповна! — крикнул он, спеша за девушкой. — Подождите меня! Пойдемте вместе: барин послал меня за пивом.

«Это горничная и лакей. Вот удача-то», — подумала Фотинья.

Без малейшего колебания она поспешно перешла пустую улицу и вошла во двор. Здесь она тотчас же заметила открытое окно, осторожно подошла к нему и заглянула внутрь. Комната была пуста; дверь из нее заперта. Теплившиеся перед образом лампады освещали комнату, которую старуха тотчас же признала за спальню. Кровать, задрапированный кружевами туалет и низкая мягкая мебель — все было богато и изящно.

«Мальчишке здесь будет недурно», — подумала Фотинья, влезая на карниз с силой и ловкостью, какие было трудно предположить в ней.

Она поставила корзину на стол, стоявший у окна. Затем, бесшумно опустив штору, она спрыгнула на землю и поспешно выбежала со двора. Никто ее не видел. Добежав до угла, она обернулась и увидела вдали Дашу и Иосифа, которые возвращались, мирно беседуя.

— Вот что называется сделать дело чисто! Софья Борисовна может быть довольна, — проворчала Фотинья, поспешно двигаясь в путь.

Освещенные окна фасада были окнами столовой. За столом сидела Ксения Александровна и раскладывала пасьянс; недалеко от нее Иван Федорович читал газету. Против обыкновения он был дома, так как страдал желудочными болями. На столе уже кипел самовар, и супруга дожидалась только булок, за которыми пошла горничная.

Как только Даша поставила корзинку на стол, Ксения налила стакан чаю и собиралась передать его мужу, как вдруг в спальне раздался крик. Минуту спустя в столовую вбежала бледная и расстроенная Даша.

— Барыня!.. — кричала она дрожащим голосом. — Барыня. В вашей спальне… что-то стоит… на столе…

Видя, как жена побледнела и нервно вздрогнула, Иван Федорович оборвал горничную:

— Дура! Как смеешь ты так пугать барыню! Скажи просто, что там такое в комнате! — гневно крикнул он и схватил палку, стоявшую в углу.

— Нет, нет, барин! Не вор забрался туда! — поспешно вскричала Даша. — Там, на столе, стоит корзинка, из которой слышен крик ребенка.

— Ребенка! Ты сошла с ума. Кто и каким образом мог осмелиться подбросить нам ребенка?

Ксения с быстротой молнии бросилась в спальню. Прежде чем Иван Федорович успел двинуться за ней, она снова появилась в столовой с корзинкой в руках, которую поставила на стол. Из корзины ясно слышался крик и плач новорожденного ребенка.

Дрожащими руками молодая женщина разрезала шнурок, подняла крышку и вынула из корзинки синее атласное одеяльце, а потом обшитую кружевами подушечку, на которой лежал ребенок.

Иван Федорович бранился и бушевал, чтобы скрыть неприятное ощущение, овладевшее им. Все-таки здесь решалась судьба его ребенка.

Ксения развязала ленточки подушечки и стала осматривать малютку, одетого в батистовую кружевную рубашечку. На шее ребенка висели на ленте объемистый белый шелковый мешочек и письмо.

То и другое молодая женщина передала мужу.

— Посмотри это. Наверное, мы найдем здесь какое-нибудь указание, — сказала она, укачивая ребенка, продолжавшего кричать.

Иосиф тоже прибежал из кухни и с недоумевающим видом слушал рассказ, который шепотом передавала ему Даша.

В это время Иван Федорович распечатал письмо и громко прочел следующее: «Сумма, находящаяся в мешке, составляет приданое ребенка. Не гоните от своего порога маленького сиротку, которого несчастная мать вынуждена поручить вашему милосердию. Ребенок не крещен».

— Странная мысль именно нас наградить этим мальчишкой, — проворчал Иван Федорович, пожимая плечами. — Во всяком случае, сегодня слишком поздно, чтобы принять какое-нибудь решение. Завтра мы посмотрим, что с ним делать. Так как несчастная мать обеспечивает его содержание, то ребенка можно будет куда-нибудь пристроить. Но что за голос у этого мальчишки!.. Даша! Унесите его к себе. Ты же, моя дорогая, так взволнована, что тебе необходимо поскорее лечь в постель, а я еще поработаю.

С этими словами он ушел в кабинет, унося с собой атласный мешочек.

Ксения ничего не ответила. Когда же муж ушел, она унесла ребенка в свою комнату и приказала Даше согреть немного молока.

— Барыня, у нашей дворничихи есть рожок. Я сейчас принесу его и ребенок будет сосать, — с усердием предложила Даша.

Полчаса спустя неожиданный гость был накормлен, обернут в чистые пеленки и временно положен в колясочку, которую Ксения приготовила для своего будущего ребенка.

Сидя у импровизированной колыбельки, молодая женщина склонилась к уснувшему ребенку и с глубоким волнением смотрела на это маленькое создание, с которым могла расстаться его мать.

В великодушном и любящем сердце Ксении проснулось теплое и глубокое участие к этому обездоленному существу, брошенному на руки чужих людей и лишенному любви и покровительства, на которые оно имело право. Неужели и она отвергнет его? Не Сам ли Господь внушил этой неизвестной матери принести сюда маленького, невинного, покинутого ребенка, чтобы испытать, настолько ли жестоко ее сердце, что она оттолкнет невинное существо и отдаст его в чужие, может быть, жестокие и недостойные руки?

Бедная Ксения! Она и не знала, какую кровавую обиду представляет для нее присутствие этого ребенка в ее доме! В ее честной и чистой душе не явилось даже ни малейшего подозрения о циничной спекуляции, основанной на самых благородных ее чувствах, которая могла только зародиться в уме развращенной женщины, вкусившей все пороки и насмеявшейся над долгом.

В это время Иван Федорович вместо того, чтобы работать, погрузился в глубокое раздумье. Он пересчитал и спрятал пятьдесят тысяч рублей. На минуту самодовольство подавило все другие чувства. Этот сын принес ему уже с собой солидную сумму, кто знает, что принесет он еще в будущем? Княгиня была настоящим золотым рудником. Уже из одного чувства оппозиции мужу она будет благоволить к этому сыну любви. Если ребенок останется у него, Анна Михайловна может иногда видеть его и еще больше привяжется к нему. Но согласится ли Ксения оставить его у себя? А если и согласится, то может ли он допустить, чтобы она воспитывала его незаконного ребенка? Это, конечно, был чисто моральный вопрос, так как его жена никогда не узнает истины, а между тем, он колебался и что-то вроде стыда давило его сердце.

Когда Иван Федорович вошел в спальню, Ксения уже крепко спала.

В ногах кровати стояла маленькая колясочка. На минуту он остановился, нерешительный и смущенный, а затем, крадучись, подошел к колясочке и склонился над ней, боязливо всматриваясь в лицо малютки, не выдаст ли оно его тайну предательским сходством. Но он ничего не мог открыть и лег в постель с полудовольным, полубеспокойным вздохом.

Когда Иван Федорович проснулся, Ксения уже встала. Он нашел ее вместе с колясочкой в будуаре.

Иван Федорович расхохотался и заметил, обнимая жену:

— Я вижу, дорогая моя, что живая кукла очень забавляет тебя; но не забывай, что у нас скоро будет своя такая же куколка…

— Я помню это! Тем не менее, если ты позволишь и если малютка не введет тебя в излишние расходы, то я хотела бы оставить его у себя. Мне жалко этого бедного, покинутого ребенка. Ему хватит места в моей гардеробной; там есть несколько сундуков, которые можно вынести в сарай.

— У меня нет особенных причин противиться твоему желанию. Сумма, которую принес с собой ребенок, вполне достаточна для его содержания и воспитания. Таким образом, его пребывание в нашем доме не принесет никакого материального ущерба; но я считаю своим долгом предупредить, что для тебя тяжелым бременем будет воспитывать двоих детей. Я тебя настолько хорошо знаю, что ни на минуту не сомневаюсь, что ты вложишь в это дело всю свою душу.

— Господь поможет мне воспитать обоих! У меня не хватает сил оттолкнуть это бедное, невинное существо, — ответила Ксения, поднимая на мужа свои прекрасные ясные глаза.

— Пусть будет по твоему желанию! Я сейчас же извещу полицию о подкинутом ребенке и о нашем решении, а потом заеду к доктору и попрошу его прислать кормилицу. Я дам тебе сейчас же денег для необходимых покупок. Погода стоит чудная. Отправляйся после чая за покупками: это развлечет тебя. Только захвати с собой нашу соседку-старушку; я не хочу, чтобы ты ехала одна.

Добрая Шарлотта Ивановна охотно согласилась сопровождать свою молодую приятельницу и с кажущимся спокойствием выслушала рассказ про вчерашнее приключение; но вечером, оставшись наедине с мужем, она с негодованием высказала ему все подозрения, волновавшие ее.

— Даю руку на отсечение, что этот негодяй Иван Федорович — отец этого мальчишки, черные глаза которого точно украдены у него. Никогда не поверю я, что какие-то неизвестные люди подбросили здесь ребенка, да еще с такой большой суммой денег. Не поверю тому, чтобы этот эгоист, не терпящий близ себя ни одного живого существа из боязни, чтобы оно не беспокоило его, великодушно согласился выслушивать визг чужого ребенка. Нет, нет, это его незаконный ребенок, которого у него хватило цинизма навязать своей жене! Только бедная Ксения не подозревает ничего.

Иван Федорович решил съездить к Софье Борисовне, чтобы сообщить ей и княгине об удачном выполнении их плана.

Сначала он намеревался ехать на дачу, где жила Доробкович, но, подумав, решил прежде справиться, не в городе ли они. Преждевременные роды заставляли предполагать что-нибудь неожиданное. Кроме того, перспектива проскучать целый день в обществе больной, нервной и плаксивой в последнее время женщины нисколько не улыбалась ему.

Случай благоприятствовал: Софья Борисовна утром приехала в Петербург и была еще дома.

— Ну что? Вы все сполна получили? Расскажите же, как устроилось дело? — спросила Софья Борисовна, как только они остались одни.

— Все в порядке. Моя жена прониклась такой жалостью к малютке и нашла его таким милым, что пожалела отдать его в чужие руки и будет воспитывать сына, — тихо ответил Иван Федорович.

Доробкович громко расхохоталась таким циничным смехом, полным насмешки и злого удовлетворения, что, несмотря на всю свою беззастенчивость, Иван Федорович обиделся. Что-то вроде стыда зашевелилось в его эгоистическом сердце, и, может быть, в первый раз в жизни он почувствовал себя оскорбленным в лице своей невинной жены, доброе сердце и достоинство которой так жестоко осмеивали.

Софья Борисовна поняла, что она сделала в данную минуту ложный шаг, и с присущей ей гибкостью переменила тактику.

— Боже мой! Как вы сегодня нервны, мой дорогой друг! — с веселой улыбкой сказала она. — Я далека от мысли насмехаться над… наивностью госпожи Герувиль. То, что вы называете дурной шуткой, было мне внушено желанием охранить деньги ребенка, отдав их в отцовские руки, так как… чтобы вы ни говорили, на вас лежат такие же обязанности по отношению к этому мальчику, как и по отношению к другому ребенку, которого вы ожидаете.

Иван Федорович закусил губу и ничего не ответил. После минутного молчания, он переменил разговор и спросил по-английски:

— Как здоровье Анны Михайловны? Как мне кажется, разрешение от бремени ожидалось позже.

— Да, на целый месяц, а, может быть, даже и еще позже. О, это целая история.

Она рассказала про письмо князя и прибавила:

— Именно это волнение и вызвало преждевременные роды, что, впрочем, очень счастливо, так как, если бы ее увидел в таком положении Георгий Давыдович, то он сделал бы невероятный скандал.

— А он еще не приехал?

— Нет, он должен был приехать завтра, но вчера от него пришла телеграмма, которой он извещал, что остановился в Москве на десять дней. Положительно Анюте везет в этом деле. Такая неожиданная отсрочка дает ей время поправиться.

Между ними воцарилось доброе согласие. Они позавтракали вместе, а затем Иван Федорович уехал, обещав через день навестить княгиню.

В воскресенье был чудный день, и Иван Федорович решил съездить в Гатчино навестить мать и рассказать ей про подкинутого ребенка. Обе пожилые дамы уже акклиматизировались в своей новой резиденции. Им жилось там недурно, благодаря комфортабельно меблированному дому, большому тенистому саду и доброму согласию, царившему между ними.

Анастасия тоже изменилась к лучшему, лишенная поддержки своей дорогой мамаши и доверенная строгой немке. Она отвыкла от большей части своих капризов и претензий и приобрела более приличные манеры.

После обеда, когда подан был кофе на террасу, Иван Федорович заметил, закуривая сигару:

— Право, вы живете без этой милейшей Юлии точно в раю!

— О! Ты всегда был суров к ней. Вы с Ричардом всегда взваливали на нее все зло, совершающееся в мире, — обиженным тоном возразила Антоновская.

— В мире — нет, но в этом доме — несомненно. Разве не она вызывала все ссоры? А кто преследовал Ричарда и клеветал на него? Кто только и думал о нарядах, удовольствиях и любовных похождениях и, положительно, портил Анастасию? Для девочки великое счастье, что ее дорогая мамаша уехала и не сделает из нее второе издание самой себя, — спокойно сказал Иван Федорович.

Заметив раздражение обеих дам, он заговорил о менее жгучих вещах и, смеясь, рассказал, что им подкинули ребенка и что Ксения не пожелала отдать его в воспитательный дом и хочет воспитать вместе со своим ребенком.

Едва сдерживаемое недовольство Клеопатры Андреевны и ее достойной матери тотчас же обрушилось на Ксению, и обе сурово порицали слабость Ивана Федоровича, уступившего капризу этой сентиментальной дуры, этой нищей, которая навязывала на шею мужа такое бремя, как чужой ребенок, и не понимала, какую тяжелую ответственность она берет на себя.

Возвращаясь из Гатчино, Иван Федорович встретился в поезде с одним знакомым офицером, который ехал в Петербург повеселиться и легко уговорил его составить ему компанию.

Оба они очень приятно провели время в одном из окрестных увеселительных садов, смотрели представление в летнем театре и поужинали в обществе двух пикантных актрис.

Было уже пять часов утра, когда Иван Федорович вернулся, наконец, к себе на Крестовский.

К великому своему удивлению, он увидел, что многие окна его дома освещены. У подъезда его поджидал озабоченный Иосиф и тотчас же сообщил ему, что два часа тому назад Бог дал ему девочку, что доктор уже уехал и что у барыни в настоящее время акушерка и Шарлотта Ивановна.

— Ах, Боже мой! Какое несчастье, что я опоздал в Гатчино на поезд! Как же все это случилось? — вскричал Иван Федорович.

— О! Барыня еще в три часа почувствовала себя дурно. Даша, не зная, что делать, позвала Шарлотту Ивановну, и та все устроила. Карл Богданович ездил за доктором и за акушеркой и купил все, что нужно, в аптеке. Шарлотта же Ивановна ни на минуту не оставляла барыню. Слава Богу! Все кончилось благополучно.

Иван Федорович плотно поужинал. Голова его была тяжела, и он положительно падал от сна. Так что он вздохнул с истинным облегчением, когда узнал, что Ксения спит. Он объявил Даше, что заснет немного в кабинете, и приказал разбудить его тотчас же, как Ксения проснется.

Десять минут спустя он громко храпел, совершенно забыв про свое двойное отцовство.

Было уже поздно, когда он встал. Ксения не велела его будить. Она с меланхоличным спокойствием приняла его выражения радости и любви. С безошибочным инстинктом сердца, она чувствовала холодность и равнодушие под расточаемыми ей нежными словами и была убеждена, что все, что муж говорил ей в оправдание своего отсутствия, было ложью.

X

С этого дня для молодой женщины началась новая жизнь. Пустота и скука, терзавшие ее раньше, исчезли. Два маленьких существа, за которыми она ухаживала с одинаковой почти нежностью, занимали все ее время, часы проходили, как минуты, и она едва замечала постоянные отлучки Ивана Федоровича, которые становились все чаще и продолжительнее.

Быть восприемником маленькой Ольги Ксения пригласила своего приемного отца. Тот приехал на два дня и долго беседовал с ней, но к Ивану Федоровичу отнесся с холодной вежливостью и несмотря на все старания последнего, не выходил из сдержанной молчаливости. Уезжая обратно в Москву, он оставил дочери солидную сумму денег. С этого дня его переписка с Ксенией сделалась еще более деятельной и дружеской.

Прошло более двух лет, не принеся с собой ничего важного. Впрочем, маленькие огорчения были в изобилии и не раз служили тяжелым испытанием терпения и мужества молодой женщины.

В те редкие минуты, которые Иван Федорович проводил дома, он бывал обыкновенно очень придирчив и раздражителен. Кроме того, он с каждым днем становился все скучнее и скучнее.

Это приходило не потому, чтобы он по природе был скуп, но расходуя страшно много на себя лично, он старался экономить на расходах по дому, и без щедрой предусмотрительности Ричарда Ксения и дети не раз были бы лишены даже необходимого.

Каждый раз, как молодая женшина спрашивала у мужа денег, последний неизменно замечал, что она получает от своего приемного отца две тысячи четыреста рублей в год и что этого довольно на удовлетворение ее капризов; на необходимое же вполне достаточно того, что он дает.

Оскорбленная и возмущенная, молодая женщина устраивалась сама, как могла. Но болезнь детей вызвала неожиданные большие расходы, что внесло беспорядок в ее бюджет, и она поневоле стала делать долги. Чтобы восстановить как-нибудь равновесие, она отказывала себе решительно во всем, но детей она не хотела лишать даже частички того комфорта, которым они были окружены.

Страстная привязанность малюток вполне вознаграждала ее за все приносимые ею жертвы.

Иногда, через долгие промежутки времени, она получала письма от Ричарда, и они были для нее как бы солнечным лучом, на минуту освещавшим ее печальную и монотонную жизнь.

Ричард с видимым увлечением говорил о своем путешествии, описывал охотничьи приключения и рассказывал о своих планах на будущее и о своих чудесных изысканиях, которым со стратью предавался.

На несколько часов Ксения забывалась и жила одною жизнью с человеком, которого считала своим добрым гением. И тем не менее, в те долгие часы одиночества, когда она думала о Ричарде, болезненное и горькое чувство сдавливало ее сердце.

«Он забудет меня! Сколько красивых, обольстительных и… свободных женщин встретит он в своем путешествии, которые полюбят его, тогда как я обречена печально влачить здесь свои рабские цепи».

Такие дурные минуты, однако, бывали редки, и тогда Ксения, стыдясь самой себя, целовала письмо и шептала:

«Будь счастлив, Ричард! Люби и будь любим, как ты этого заслуживаешь. Я же буду молиться за тебя и буду исполнять свой долг: воспитывать двух малюток, дарованных Богом, чтобы наполнить мою жизнь».

В последнюю зиму неожиданное несчастье обрушилось на Ксению. Трехлетний Борис заболел скарлатиной. Как ни быстро молодая женщина разделила детей, все-таки Ольга заразилась, и ее состояние сделалось так серьезно, что доктор с самого начала опасался за ее жизнь.

Это было ужасное время. Ксения неутомимо день и ночь дежурила у больных малюток. Борис скоро был на пути к выздоровлению, но Ольга все еще находилась в смертельной опасности, так как болезнь ее осложнилась.

Иван Федорович сначала выказывал большое огорчение и помогал жене ухаживать за больными детьми, но по мере того, как болезнь затягивалась, а расходы сильно увеличивались, настроение, духа его стало портиться. Он снова стал раздражаться, а потом начал пропадать из дома, чтобы хоть немного освежиться от госпитальной атмосферы, царившей у него.

В эти-то тяжелые дни Ксения открыла шкатулку, которую Ричард оставил ей, чтобы она воспользовалась ею в случае крайней нужды, и сумма, найденная там, окончательно вывела ее из затруднения. Наконец, опасность миновала, Ольга осталась жива; но зато силы Ксении, до такой степени истощились, что опасались, как бы она сама не слегла. Этого, однако, не случилось. Молодая женщина была только очень слаба и нервна, так что с наступлением весны доктор прописал ей и детям перемену климата и морские купания.

С общего согласия был выбран Гапсаль, как наиболее удобный пункт. В половине мая Ксения уехала туда с детьми, бонной-немкой и Дашей; Иван же Федорович остался в Петербурге под предлогом службы. Молодая женщина радовалась, что проведет три месяца в покое и уединении.

И действительно, на новом месте она чувствовала себя очень хорошо. К детям тоже, видимо, возвращались силы и свежесть. Оба ребенка были прекрасны, как херувимы, и не один лестный отзыв доходил до ушей молодой матери, когда она сидела на морском берегу и наблюдала за детьми, копавшимися в песке и собиравшими гальку и мелкие раковины.

Ксения занимала скромный домик с садом близ морского берега, рядом с большой великолепной виллой, ярко раскрашенная башня которой резко выделялась среди густой зелени парка, окружавшего ее.

Даша объяснила своей барыне, что там живет богатая кокотка, которую содержит один богатый негоциант. Это сведение, впрочем, очень мало интересовало госпожу Герувиль. Она никогда не видала своей соседки и только издали заметила ее яркие, кричащие туалеты.

Что эта соседка с особенным интересом рассматривала ее, этого молодая женщина даже не подозревала.

Лето прошло без всяких приключений.

Наступил август и приблизилось время отъезда. Но в виду чудной осени, теплой и солнечной, как июль месяц, Ксения решила немного продолжить свое пребывание в Гапсале.

С проследней зимы она страдала страшными мигренями, вследствие перенесенного ею нравственного потрясения и физического истощения.

Однажды утром молодая женщина проснулась со страшной головной болью, так что нуждалась в абсолютном покое. После чая она послала детей с бонной Розалией погулять на морском берегу до обеда, а сама легла на диван, приказав Даше опустить шторы и не беспокоить ее.

Смутный гул голосов пробудил ее от легкой дремоты. Удивленная и раздраженная молодая женщина стала прислушиваться. Видимо, взволнованная Даша разговаривала с бонной, которая что-то рассказывала слезливым и прерывающимся голосом.

Вдруг Ксения ясно расслышала следующую фразу:

— Я нигде не могу найти ребенка!

Точно под влиянием гальванического тока Ксения вскочила с дивана и бросилась в соседнюю комнату. Там стояли Розалия с расстроенным видом и с лицом, покрытым красными пятнами, и бледная, перепуганная Даша; оробевший Борис робко жался в стороне.

— Где Ольга? — хриплым голосом вскричала Ксения Александровна.

— Я сама ничего не понимаю… Клянусь вам, я не виновата, но я не знаю, где она… — пробормотала бледная немка, дрожа всем телом.

Ксения Александровна зашаталась и на минуту прислонилась к стене. Затем, охваченная отчаянным гневом, она вскричала:

— Вы не знаете! Но где же вы были! Чем вы были заняты, что доверенный вам ребенок мог исчезнуть бесследно?!

— Я не отходила от детей. Но порывом ветра сорвало шляпу Ольги, и я побежала за ней. Когда же я, поймав шляпу, вернулась назад, девочки уже не было… Я тщетно всюду искала ее и…

— Даша! Побежим искать ее! — перебила бонну Ксения Александровна.

Дрожа, как в лихорадке, и не слушая Розалию, которую сурово оттолкнула от себя, молодая женщина выбежала из дома, забыв, что она в пеньюаре и что волосы ее растрепаны.

Это был какой-то бешеный бег по морскому берегу, потом по общественному саду и, наконец, по семействам, с которыми она обыкновенно встречалась. Никто ничего не знал. Некоторые дамы видели, уходя домой, как девочка играла на песке. Все немедленно же приняли участие в поисках. Весть об исчезновении ребенка с быстротой молнии облетела весь Гапсаль, возбуждая всюду удивление и ужас. Однако все поиски оказались тщетными. Несчастную мать без чувств отнесли домой.

Видя, что ее барыня не приходит в себя и лежит, как мертвая, Даша прежде всего сбегала за доктором, а потом послала телеграмму Ивану Федоровичу, извещая его о случившемся несчастьи и умоляя приехать в Гапсаль.

Иван Федорович одевался, чтобы ехать в Павловск, когда ему подали депешу, которая окончательно сразила его. Несмотря на любовь к рассеянной жизни и на свой страшный эгоизм, он любил детей. Он любил играть с ними, когда бывал дома, и именно Ольга была его любимицей. Она была его законным ребенком. Кроме того, девочка была гораздо развитее Бориса и характер у нее был лучше. Борис же был своеволен, вспыльчив и капризен. Как живая восстала перед ним фигура маленькой девочки, с ее большими голубыми глазами, с густыми черными локонами и лукавой улыбкой на розовом ротике. При мысли потерять ее таким образом, сердце его сжалось точно железными клещами.

Он приказал Иосифу уложить необходимые вещи и с первым поездом уехал в Гапсаль.

Входя в дом, занимаемый женой, Иван Федорович встретил уходившего доктора, который объявил ему, что рассудок больной в опасности. Вид Ксении только подтвердил опасения доктора. Бледная, как смерть, с сухими растерянными глазами, сидела молодая женщина на диване и, не переставая, повторяла имя Ольги.

Она только что вернулась из беспорядочной беготни, которую предпринимала утром и вечером в поисках ребенка и возвращалась домой разбитая, полубезумная и с трясущимися ногами.

Вид мужа произвел благотворную реакцию, возбудив в ней смутную надежду.

— Иван! Ольга пропала! — вскричала молодая женщина, протягивая к мужу руки.

В голосе ее звучало такое раздирающее душу отчаяние, что даже Иван Федорович был потрясен. С искренним и горячим участием прижал он ее к себе и несколько слезинок скатилось из его глаз.

— Бедная моя! Мужайся! Я сделаю все, что только физически возможно, чтобы найти нашего дорогого ангела, и надеюсь, что Господь поможет нам.

Ксения ничего не ответила и только головой прижалась к груди мужа. Вся тяжесть, в течение двух дней давившая как железным кольцом ее сердце и мозг, нашла теперь себе выход в потоках горьких слез.

Иван Федорович дал ей выплакаться.

Он понимал, что слезы, может быть, и спасут ее рассудок. Когда первый пароксизм прошел, он дружески сказал жене:

— Ложись в постель, дорогая моя, и постарайся хоть немного заснуть. Я же сейчас отправлюсь в полицию и постараюсь заручиться хорошим агентом, которому пообещаю солидное вознаграждение. Это следовало сделать тотчас же, но, надеюсь, ничего еще не потеряно.

Выходя из комнаты жены, Иван Федорович встретил Розалию, которая шла с Борисом в сад. При виде этой особы, непростительная небрежность которой была причиной этого несчастья, им овладела настоящая ярость.

— Негодяйка! Это благодаря вашему недосмотру пропала моя дочь, — крикнул он. — Убирайтесь вон! Чтобы через десять минут здесь не было ни вас, ни ваших вещей, иначе я не ручаюсь за себя и уничтожу вас, как гадину!

— Я не виновата и не позволю вам так оскорблять меня! — вскричала немка, причем яркий румянец разлился по ее лицу.

— Если вы прибавите еще хоть слово, я привлеку вас к суду, где вы и можете доказать свою невиновность! — возразил Иван Федорович с таким сердитым взглядом, что бонна замолчала и побежала укладывать свои вещи.

Четверть часа спустя она оставила дом Герувиль.

Однако все усилия не привели ни к чему. Ольга исчезла бесследно, и, несмотря на все старания, не могли открыть ни малейшего указания. Борис был еще слишком мал. Он был занят игрой и мог сообщить только, что его сестра не кричала. Остановились на том предположении, что Ольга утонула и что тело ее унесли волны, так как в этот день был сильный ветер. Говорили также, что в окрестностях бродили цыгане, но положительно никто ничего не знал.

Доктор советовал удалить больную из этого места, полного тягостных воспоминаний, а потому Иван Федорович, после двух недель бесплодных поисков дочери, уехал с женой обратно в Петербург.

Войдя в дом, где каждая комната и каждая вещь напоминали ей потерянную дорогую малютку, и увидев ее пустую кроватку, Ксения упала, точно пораженная громом. Когда через несколько часов молодая женщина открыла глаза, она никого не узнала: у нее открылось воспаление мозга.

Три недели жизнь Ксении висела на волоске. В бреду она не переставала звать дочь. То ей казалось, что она ищет ее в глубине моря, то она бежала за похитителями и никак не могла догнать их. После этого она впадала в летаргическое состояние, из которого ее трудно было вывести.

Однако сильная и здоровая натура молодой женщины восторжествовала над болезнью. Но поправлялась она с поразительной медленностью, и во всем ее существе произошла роковая метаморфоза. В ней исчез всякий интерес к жизни. Дни ее проходили, в какой-то мрачной апатии; даже ведение хозяйства сделалось ей в тягость.

Изменилось и ее чувство к Борису. Прежняя нежность сменилась холодным равнодушием. Она не отталкивала мальчика, когда он ласкался к ней или робко прижимался головкой к ее коленям, но она никогда не отвечала на его ласки и не замечала боязливого удивления, светившегося в невинных глазах ребенка.

Если бы ее дочь умерла, если бы она могла молиться на ее могиле, она преклонилась бы перед Божьей волей и сказала бы: «Бог дал, Бог и взял». Но больную душу Ксении приводила в отчаяние и возмущала жестокая насмешка судьбы, отплатившей ей за ее доброе дело тем, что у нее отняли ее собственного ребенка и оставили чужого. И этот чужой ребенок пользуется уходом и комфортом, так как Ольга, может быть, бродит по большой дороге, голодная, иззябшая… Может быть, она попала в руки нищих, которые искалечили ее, даже ослепили, как это ей приходилось читать; и при этой мысли ледяная дрожь пробегала по телу молодой женщины. В такие минуты всякий тон благосклонности, даже самый ничтожный, по отношению к Борису казался ей кражей у ее несчастной дочери.

Первое время по выздоровлении Ксении Иван Федорович пытался утешить жену и развлечь ее светскими удовольствиями, но молодая женщина была недоступна для всех пустых развлечений. Занятая одной мыслью, она избегала людей, а у мужа не хватало ни сердца, ни терпения, чтобы излечить ее силой своей любви. Ивану Федоровичу скоро надоела роль утешителя; кроме того, это вечное отчаяние жены и ее мрачная и молчаливая апатия действовали ему на нервы. С легкомысленною беззаботностью, составлявшею основную черту его характера, Иван Федорович скоро привык к своему несчастью и мало-помалу забыл про него в потоке дел и развлечений.

«М. г. Ваш супруг, я полагаю, был бы очень признателен тому, кто сообщил бы ему об этом интересном эпизоде. Ваш сын носит имя Борис. Его воспитывает настоящий отец с нежностью, делающей ему честь. Но не думаю, чтобы жена поблагодарила его, если узнает, с какой беззастенчивостью ее заставляют воспитывать незаконного ребенка мужа. Мои слова доказывают вам, что мне известны самые интимные подробности вашей тайны и что от меня зависит воспользоваться ими, как я сочту удобнее. Но я хочу быть великодушной и обещаю вечное молчание, если вы пришлете мне чек на десять тысяч рублей. Чек должен быть прислан по почте, до востребования, на имя такой-то (следовало вымышленное имя). Если через неделю вышеуказанная сумма не будет у меня в руках, я обращусь к гр. Д. и к К. А. и с документами в руках расскажу им все про вашего сына. Прибавлю еще, что если вы будете иметь неосторожность показать это письмо госпоже С. Б. Д. или станете стараться проникнуть в тайну, которой я себя окружаю, то документы, хранящиеся в верном месте, немедленно же будут переданы по назначению».

Письмо не было подписано, но чтение его так сильно взволновало Анну Михайловну, что она лишилась чувств. К счастью для княгини, только одна старая и верная камеристка была свидетельницей этого происшествия.

Придя в себя, Анна Михайловна ни минуты не колебалась, чтобы удовлетворить неизвестную шантажистку, владевшую ее тайной.

Получив таким образом значительную сумму, так смело выманенную, Юлия Павловна решила немедленно же уехать заграницу. Теперь она свободно могла веселиться, так как была уверена, что открыла золотой источник, откуда могла черпать, сколько ей нужно.

Со старыми родственницами она не хотела ссориться и еще менее была намерена открыть им источник полученной ею суммы. Поэтому она изобрела письмо, якобы полученное из Берлина от одной богатой больной подруги, предлагавшей ей сопровождать ее в Париж и Ниццу, причем она брала на себя все расходы по путешествию и содержанию. Юлия Павловна объявила, что не может отказать в этой услуге больной подруге. Выманив еще у родственницы сто пятьдесят рублей, чтобы не быть без копейки, она уехала радостная, как щегленок.

Для Анны Михайловны вышеприведенный случай имел очень печальные последствия. Вследствие перенесенного ею страшного потрясения, у нее пошла горлом кровь, и с этого дня здоровье ее стало ухудшаться с поразительной быстротой. Вечная болезнь и беспокойство еще более ухудшали ее положение. Каждое письмо заставляло ее дрожать, она ежеминутно ждала новых требований денег и в долгие бессонные ночи напрасно ломала себе голову, стараясь отгадать имя презренной женщины, проникшей в ее тайну.

Ледяное равнодушие мужа и его суровый и подозрительный взгляд, какой он иногда устремлял, на нее, вызывали в Анне Михайловне страх, смешанный с гневом, и оскорбляли ее самолюбие. Зато всю любовь, к какой была способна ее душа, она перенесла на сына и на Ивана Федоровича.

По брачному соглашению с мужем, все ее состояние, в случае ее смерти переходило к мужу. Из ненависти к князю и из желания хоть часть своего состояния передать сыну она придумала план, который тотчас же привела в исполнение.

Под предлогом консультации с докторами, Анна Михайловна поехала в Париж, где приказала заменить стразами все драгоценные камни своих парюр, настоящие же камни она продала на пятнадцать тысяч рублей, каковую сумму и привезла с собой в Петербург.

Это зимнее путешествие очень вредно повлияло на здоровье княгини, и было видно, что конец ее приближается. Собрав последние силы, Анна Михайловна пригласила Ивана Федоровича на свидание к Софье Борисовне, где и имела с ним важный разговор.

Объявив свое твердое намерение обеспечить будущее Бориса и создать ему блестящее положение, она вручила Ивану Федоровичу сто семьдесят пять тысяч рублей и билет первого внутреннего с выигрышем займа, причем прибавила:

— Этот билет достался мне от моей покойной матери, и никто кроме меня не знает о его существовании. В последний тираж на этот билет пал выигрыш в семьдесят пять тысяч рублей. Возьмите его и представьте в банк, как принадлежащий вам лично. Таким образом, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения, вполне естественно объяснится перемена вашего материального положения. Если же ваш капитал будет и больше, то определить это будет трудно. Всеми доходами вы можете свободно располагать по своему усмотрению. Только поклянитесь мне, что вы не тронете самого капитала и передадите его неприкосновенным Борису. Кроме того, когда он вырастет, вы должны будете выдавать ему по шести тысяч в год. Вот на этом листе я написала свою последнюю волю. Поклянитесь мне, что вы свято исполните ее.

Окончательно оглушенный, Иван Федорович сначала наотрез отказался принять такую большую сумму, но, наконец, смягчился и дал торжественную клятву в точности исполнить последнюю волю и все распоряжения своей любовницы.

Все устроилось без всяких затруднений. Весть о выигрыше семидесяти пяти тысяч быстро распространилась в обществе. Посыпались поздравления, и все привыкли считать Ивана Федоровича богатым или, по крайней мере, состоятельным человеком.

Анна Михайловна протянула недолго. Она умерла ровно через шесть месяцев после отъезда Юлии Павловны заграницу.

XI

На Ксению неожиданное богатство мужа не произвело никакого впечатления. Что ей было до богатства, когда ее собственный ребенок, может быть, выпрашивает кусок хлеба на большой дороге. Такое равнодушие лишило ее последнего расположения Ивана Федоровича, который сурово объявил ей, что ему страшно надоел ее вид плачущей Ниобеи, что он желает иметь женой живую женщину, а не статую, и что она не первая и не последняя мать, теряющая своего ребенка.

Эта речь произвела двойной эффект. С одной стороны, она достигла предложенной цели и вывела молодую женщину из оцепенения; но, с другой стороны, она пробудила в ее душе такую бурю презрения и ненависти к этому бессердечному человеку, не хотевшему даже понять ее законного горя, что на минуту она думала было расстаться с ним. Но Ксения Александровна быстро отказалась от такого намерения. В сущности, зачем ей была свобода? Ее несчастье, ее разбитая жизнь будут всюду преследовать ее, а Иван Федорович, очень возможно, из одной только злобы, будет удерживать ее при себе. Только с этого дня она стала тщательно скрывать свое горе.

В конце осени молодую женщину ожидал очень неприятный сюрприз. Иван Федорович как-то объявил ей, что купил дом на Васильевском острове и что они переедут туда, как только окончится отделка их будущей квартиры.

— Мне очень неудобно жить так далеко от города, где я не могу никого принимать у себя, — прибавил он.

Не возражая ни слова, Ксения Александровна с тяжелым сердцем стала готовиться покинуть дом, полный для нее самых дорогих воспоминаний. Здесь играла ее дорогая дочь, здесь в каждой комнате, в каждой аллее маленького садика она могла вызвать в своей памяти сияющее, маленькое личико, серебристый смех и невинные шалости своего потерянного сокровища. Укладывая игрушки, детскую мебель и кроватку, молодой женщине казалось, что она вторично теряет свою дорогую Ольгу, и сердце ее сжалось смертельной тоской.

Новое помещение было обширно и изящно. Иван Федорович обставил его с утонченной роскошью. Он нанял многочисленный штат прислуги и предложил Ксении приобрести себе изящные костюмы, так как он решил принимать у себя своих начальников и товарищей.

К великому мучению Ксении Александровны началась совершенно новая жизнь, шумная и рассеянная. Ей уже не приходилось больше учитывать каждую копейку и одалживать в лавках; но вечная толкотня в доме чужих людей и необходимость выезжать и еще чаще принимать у себя страшно раздражали молодую женщину, потерявшую всякий интерес к свету.

Иван же Федорович, наоборот, был веселее, легкомысленнее и жизнерадостнее, чем когда-либо. Вся память его об Ольге ограничивалась большим портретом, который он приказал написать с ее фотографической карточки и поставил на мольберте в своем кабинете.

Что касается Бориса, то Иван Федорович, казалось, боготворил его, наряжал и всячески баловал. Он формально усыновил мальчика и нанял ему француженку-бонну.

Так прошла зима. Весной серьезно заболела бабушка Ивана Федоровича и только после трех месяцев страданий умерла, к великой скуке своего любезного внучка, который собрался ехать заграницу, а теперь из приличия приходилось отложить эту поездку.

Наконец, старая дама была торжественно погребена, а две недели спустя, в половине августа, Иван Федорович уехал со своим другом Доробковичем в двухмесячный отпуск.

Он решил выдержать курс лечения в Виши, а потом проехаться по Италии. Понятно, жену он и не подумал взять с собой.

Был туманный и холодный сентябрьский вечер. Ксения Александровна задумчиво лежала на кушетке в своем кабинете. Молодая женщина запретила зажигать огонь, так как мрак и тишина благотворно действовали на ее больные нервы. Со времени отъезда мужа она никого не принимала и жила только прошлым.

В этот день Ксения Александровна была как-то особенно печальна. Осенний дождь монотонно барабанил в стекла окон, и это еще более увеличивало ее меланхолическое настроение. Кроме того, она сильно беспокоилась и думала о Ричарде. Вот уже два года как она не имеет о нем никаких известий.

Он даже ничего не ответил ей, когда она писала ему об исчезновении дочери. Мысль, что с ее великодушным другом случилось какое-нибудь несчастье, страшно мучила ее. К довершению всего, ее приемный отец не ответил на два ее последних письма, и она решила, что если сегодня или завтра она не получит от него известий, то сама поедет на день в Москву посмотреть, что с ним.

Она только что окончательно остановилась на таком решении, как вошел лакей и подал ей письмо. Молодая женщина поспешно встала, распечатала пакет и повернула кнопку электрической лампы. Ксения с удивлением увидела, что письмо представляло из себя объемистое послание, состоявшее из пяти или шести листов почтовой бумаги, мелко исписанных чьим-то незнакомым почерком. Невольно она взглянула на подпись и прочла: Юлия Гольцман.

Тогда молодая женщина схватила конверт и увидела, что он адресован Ивану Федоровичу в их дом на Крестовском. На адресе была дважды подчеркнута следующая надпись: «очень важное» и «в собственные руки».

С минуту Ксения находилась в нерешительности. Ей было очень неприятно, что она распечатала чужое письмо, но ее нескромность была невольная, так как Иван Федорович имел обыкновение получать свою корреспонденцию в министерстве.

Тем не менее, молодая женщина продолжала держать письмо в руке, так как последние строчки письма возбудили в ней недоверчивое любопытство. Юлия писала: «Надеюсь, мой дорогой Иван, что ты будешь рассудителен и не откажешься немного поделиться со мной, так как держу пари, ты получил очень хорошее наследство. Иначе, слово Юлии, я открою все твоей жене».

Что могла означать эта угроза и о каком наследстве шла речь?

Ксения Александровна решительно развернула первый лист. Имеет же она, наконец, право узнать, что такое хотят от нее скрыть, и бросить взгляд на шашни своего милейшего супруга…

По мере того, как она читала, лицо ее то бледнело, то краснело, а затем, бледная и расстроенная, она бессильно опустилась на диван. Ксения инстинктивно погасила электричество. Ей необходима была темнота, чтобы собраться с мыслями, все обдумать и принять какое-нибудь решение, а также для того, чтобы скрыть от прислуги свое расстроенное лицо, так как со времени исчезновения Ольги ни разу не бушевала в ее душе такая буря.

Достойной Юлии снова не повезло заграницей. Сначала, правда, она много кутила и очень веселилась. Первой большой каплей горечи была для нее смерть княгини. Об этом ее уведомила ее верная корреспондентка Зоя Дмитриевна, которой она уделила часть своей добычи. Далее она узнала, что Иван Федорович разбогател и переехал с Крестовского. Ловкая и хитрая Юлия Павловна тотчас же пришла к заключению, что княгиня передала своему любовнику большую сумму денег, которые предназначались ее ребенку, но которой воспользовался Иван. В выигрыш в лотерею она не верила и в глубине души решила, что эта выдумка была придумана с целью отклонить подозрения и навсегда скрыть нити интриги.

«Во всяком случае, у меня остается Иван. Правда, у него не так легко выманить деньги, как у Анны Михайловны, но все-таки он не захочет, чтобы Ксения узнала про это дело. Как ни глупа она, но на этот раз может выйти грандиозный скандал», — подумала Юлия и с обычной легкостью утешилась в смерти княгини.

В данную минуту, впрочем, Юлии Павловне не было нужды прибегать к этому источнику. Она приобрела себе любовника в лице одного богатого негоцианта голландца, которого ощипывала достаточно для удовлетворения своих расточительных вкусов, но также и для возбуждения недовольства семьи молодого человека. Именно в ту минуту, когда Юлия Павловна проиграла в Монако большую сумму, туда приехал отец ее любовника и с чисто тевтонскою энергией положил конец этому роману.

Захваченная врасплох, Юлия решила немедленно взяться за Ивана Федоровича. Она прибегла к средству, которое уже раз так хорошо удалось ей. Чтобы доказать, что ей хорошо известна его тайна в самых мельчайших подробностях, она описала всю интригу и довела свою неосторожность до того, что сообщила своему кузену о полученных ею десяти тысячах рублей и изложила ему все свои соображения, доказывавшие ясно, как день, что богатство Ивана Федоровича является следствием наследства, которое княгиня несомненно оставила своему незаконному сыну.

Ничего не зная об отъезде Ивана Федоровича заграницу, она адресовала письмо на Крестовский, оттуда, по ее мнению, оно скорее должно попасть в его руки, чем через министерство, если, как это весьма вероятно, он взял отпуск.

Это письмо, как удар грома, поразило Ксению Александровну и быстро вывело ее из апатичного оцепенения, возбудив в ней такую бурю гнева, презрения и ненависти, что ей казалось, что она задохнется. Вся гордость молодой женщины сразу возмутилась такой жестокой насмешкой над ее самыми лучшими чувствами и таким оскорблением ее прав супруги и ее женского достоинства.

Ее не только предательски заставили воспитывать незаконного сына мужа, но еще принудили теперь жить в этой роскоши, купленной отвратительным позором на деньги женщины, которая не пожелала Ивана мужем, но сумела сделать из него своего любовника. А он! Он позволяет сначала овладеть собой женщине, которая отвергла его, а потом принимает плату за свою позорную роль. Теперь же, пустой и циничный, он чванится этим позорным богатством!

Хриплый вздох сорвался с губ Ксении, и она прижала обе руки к своему трепещущему сердцу. Муж внушал ей глубокое отвращение. Ни одного дня не останется она в этом доме, где каждая вещь казалась ей оскорблением ее чести. Мысль уехать, бежать от этого ненавистного человека и его не менее ненавистной обстановки немного успокоила молодую женщину. Она прошла в свою спальню и заперлась там, чтобы все обдумать и обсудить последние распоряжения.

Два часа спустя она позвала Дашу и спокойным и решительным тоном приказала ей уложить указанные вещи, так как утром она уедет в Москву к своему приемному отцу. Затем она написала Ивану Федоровичу следующее:

«Благодаря случаю или, может быть, по воле Провидения в мои руки попало письмо вашей кузины Юлии, которое открыло мне глаза на ту роль, столько же оскорбительную, сколько смешную, какую я играю в вашем доме. Прилагаемая копия с этого письма вполне объяснит вам мое решение покинуть ваш дом с тем, чтобы никогда уже больше не возвращаться в него. Оригинал я увожу с собой. Против таких людей, как вы, Иван Федорович, необходимо иметь оружие. У вас может явиться фантазия заставить вернуться к вам силой, конечно, а не любовью, так как вы женились на мне исключительно из злобы на госпожу Никифорову, чтобы уколоть ее. Я же не желаю ни пользоваться богатством, столь достойно приобретенным, ни воспитывать вашего незаконного сына.

Ксения».

Запечатав письмо и положив его на виду на письменном столе мужа, Ксения Александровна сама упаковала все вещи, принадлежавшие ее дочери, в том числе все ее фотографические карточки и портрет масляными красками, который сняла с мольберта в кабинете. Иван Федорович мог заменить его портретом своего любимца — незаконного сына. Разыгрывать же комедию жалости к давно забытому ребенку совершенно лишнее.

В эту ночь Ксения Александровна не могла спать. Прошлое и будущее бурно перемешивались в ее уме. Вот каков конец ее романтического супружества, того союза, в какой она вступила, полная любви, надежды, добрых намерений и иллюзий.

Одинокая, разбитая душой и телом, лишенная решительно всего, она возвращалась к своему приемному отцу, чтобы трудом зарабатывать свой хлеб. Однако она предпочитала трудиться, чем что-либо принять от Ивана Федоровича, а пока она найдет себе какое-нибудь занятие. Леон Леонович, конечно, не откажет ей в приюте. Теперь он сделался гораздо экспансивнее и нежнее, чем прежде, а участие, какое он принял в ее несчастьи, окончательно покорило сердце Ксении.

Молодая женщина встала рано. Она хотела ехать с первым поездом. Надевая уже шляпу, Ксения Александровна вдруг вспомнила про Бориса. Несмотря на все случившееся, в сердце молодой женщины проснулась жалость и участие к невинному ребенку.

Ребенок не был виноват в оскорблении, какое он представлял для нее. Его маленькое сердечко было горячо привязано к ней, кого он считал своей матерью, несмотря на холодность и равнодушие, с каким она относилась к нему со времени исчезновения Ольги.

Колеблющимися шагами направилась Ксения в комнату Бориса и склонилась над его кроваткой. Ребенок крепко спал. Невыразимая горечь сдавила сердце молодой женщины.

«Бедное создание! — думала она. — Ты не виноват в обмане, посредством которого занял место в моем сердце и в моем доме. В этот час разлуки навсегда я не отниму у тебя то, что дала добровольно. Я буду молить Господа, чтобы Он сохранил тебя и поддержал на пути добра, чтобы Он не допустил заразить твое сердце и сделать из тебя такого же бесчестного человека, каков твой отец».

Молодая женщина положила на минуту руку на кудрявую голову мальчика, и горячая слеза скатилась на его щеку.

Ребенок точно почувствовал эту ласку, заволновался и, протянув к ней ручки, пробормотал:

— Мама!

Ксения Александровна, быстро отступив назад, выбежала из комнаты. Слово «мать» всегда, как ударом ножа, поражало ее сердце. Ее несчастный ребенок не мог уже называть ее этим нежным именем. Ничья рука не ласкает головку ее бедной малютки и вместо кровати с кружевными занавесками ей постелью, может быть, служит грубая соломенная подстилка.

Очутившись на улицах Москвы, Ксения Александровна почувствовала острую боль. Подобно вырванному с корнем дереву, увлеченному бурным потоком к неизвестной цели, она возвращается сюда, где выросла, чтобы начать жизнь, полную борьбы и труда и лишенную всех радостей и надежды.

Приемный отец ее был дома. Нежная, хотя и спокойная радость, с какой он принял ее, благотворно подействовала на раздраженную душу молодой женщины.

Леон Леонович сильно постарел. Причиной же его молчания была серьезная болезнь.

С глубоким искренним участием смотрел он на похудевшее и расстроенное лицо своей приемной дочери. Когда же последняя хотела рассказать ему о событиях, приведших ее к нему, и о своем намерении искать занятия, Леон Леонович перебил ее и просто заметил:

— Дорогое дитя мое! Отложим до завтрашнего дня все серьезные разговоры. Ты возвращаешься под отцовскую кровлю — это твое право, и не требуется никаких объяснений. Твой вид достаточно ясно доказывает, что важные причины заставили тебя покинуть Петербург. Ты мне скажешь их, когда отдохнешь и успокоишься.

Твои девичьи комнатки сохраняются в том же виде, в каком ты их оставила. Старуха Катерина отнесет туда твой багаж. Ты же закуси, а потом иди отдохнуть.

Взволнованная и признательная Ксения поцеловала руку старика, но Леон Леонович неожиданно привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

— Бедное дитя мое! Ты тысячу раз желанная здесь. Я буду счастлив, если ты можешь остаться у меня и захочешь украсить своею любовью конец моих дней. Проникнись же хорошенько тем убеждением, что ты здесь у себя, что тебе незачем куда-нибудь идти и что только твое собственное желание может разлучить нас.

Трудно описать чувства Ксении, когда она вступила в свою прежнюю, чистую и кокетливую комнату, где шесть лет тому назад она предавалась радужным мечтам, увы, так скоро разбитым. Ее невыразимо тронуло, что ее приемный отец сохранил эту комнату в неприкосновенном виде. Мало-помалу она начала успокаиваться, страшное напряжение ее нервов разразилось благодетельными слезами, и она уснула глубоким, укрепляющим сном.

На следующий день Ксения была уже гораздо спокойнее. Когда после завтрака Леон Леонович увел ее в свой кабинет, молодая женщина, не слишком волнуясь, рассказала ему причины своего бегства и показала письмо Юлии.

— Все, что я узнал, только подтвердило мои давнишние предположения, о которых я не хотел говорить тебе, — заметил Леон Леонович, с отвращением складывая послание Юлии Павловны.

Затем, устремив на Ксению проницательный взор, он спросил:

— Скажи мне откровенно, дитя мое, любишь ли ты еще Ивана Федоровича?

— О! Нет, нет! Я ненавижу и презираю его, — вскричала Ксения, дрожа всем телом.

— В таком случае, надеюсь, ты предоставишь мне полную свободу действий, чтобы освободить тебя от этих недостойных уз. Я только упрекаю себя за то, что дал разрешение на этот брак; теперь же я считаю, что настала удобная минута расторгнуть его.

— Ты хочешь начать процесс о разводе? Подумай только, какой это вызовет скандал! — сказала, бледнея Ксения.

— Я постараюсь, чтобы это дело вызвало как можно меньше шума. Это также в интересах самого Герувиля. Если же мы пропустим настоящий случай, то ты на всю жизнь останешься в зависимости от этого человека. Или ты думаешь, что он не захочет дать тебе свободу?

— Если он сделает это, то только по злобе, так как он никогда не любил меня, и мое присутствие только стесняло его, — с горечью ответила Ксения.

— Я сам поеду в Петербург и переговорю с твоим мужем. Когда он возвратится?

— Через три недели.

— Отлично! А пока мы устроимся здесь. Тебе необходимо нанять камеристку и кухарку. Моя старая Катерина хочет уйти в богадельню. Кстати, камердинер твоего мужа согласится перейти на службу ко мне? Он человек старательный и очень нравится мне; я ему дал бы такое же жалованье, какое он получает у вас. А так как его жена была всегда твоей горничной, то ты будешь иметь при себе знакомое лицо. У нас здесь есть свободная комната, заваленная старыми инструментами и бумагами; ее можно будет освободить и отдать им.

— Отличная мысль! Я убеждена, что Иосиф с Дашей с радостью приедут сюда. Это я устроила их брак и крестила их дочь. Оба они очень привязаны ко мне. Кроме того, Иосиф очень обижен тем, что Иван Федорович взял с собой камердинера-француза, а его, так сказать, отстранил на второй план. Я сегодня же напишу Даше.

Месяц спустя приехали Иосиф с Дашей. Они рассказали, что Иван Федорович приехал в самом прекрасном расположении духа. Когда же он узнал об отъезде жены и прочел оставленное ею письмо, то пришел в страшную ярость. Иосифа, заикнувшегося о своем отказе от места, он кулаками вытолкал вон и в тот же день выгнал его с Дашей из дома.

Позже, раздевая барыню, Даша рассказала ей, что Борис был очень несчастлив, плакал о своей маме, звал ее и непременно хотел ехать к ней. Когда же мальчик устроил такую же сцену при барине, последний побледнел от ярости и надавал ему тумаков. Отчаянный плач ребенка было последнее, что видела и слышала Даша в доме.

Несколько дней спустя Леон Леонович уехал в Петербург, и его переговоры с Иваном Федоровичем привели к желанному результату.

Ксения Александровна уже давно надоела Ивану Федоровичу. Вечная грусть молодой женщины действовала ему на нервы. Своему брату, если ему даже и нравилась Ксения, он уже не устраивал злой шутки, удерживая ее при себе. С отъезда Ричарда прошло уже столько лет, что он давно забыл ее. Сам же он жаждал свободы, чтобы снова начать холостую жизнь, не стесняясь присутствием жены.

Отдав отчет приемной дочери в полной удаче своей миссии, Леон Леонович прибавил:

— Скоро, дитя мое, ты будешь совершенно свободна; только я считаю своим долгом заметить тебе, что раз разводишься со своим мужем, тебе неприлично принимать деньги от его брата. Ты напиши в таком духе его поверенному. Я достаточно богат, чтобы удовлетворить все твои нужды. Ты моя единственная наследница, а потому обеспечена от всяких случайностей.

Несмотря на постоянно ноющую рану в сердце, Ксения мало-помалу успокаивалась и начинала чувствовать такое благостное состояние, какого не испытывала уже несколько лет.

Теперь она избавилась от грубых выходок, капризов и вечно дурного расположения духа Ивана Федоровича, что постоянно держало в напряженном состоянии ее нервы. Ее уже больше не оскорбляло грубое равнодушие человека, не понимавшего даже всей глубины ее несчастья. Теперь она могла делать, что хочет, свободно отдаваться своей грусти и следовать своим вкусам, не подчиняясь вечно фантазиям другого. Все это оказывало благотворное влияние на ее душу и здоровье.

XII

В чудный июльский день 19… года наемная карета остановилась перед изящным домом в Сергиевской улице, и из нее вышел Ричард Федорович Герувиль. Назвав себя, он приказал швейцару открыть квартиру.

— Мой человек с багажом приедет сегодня вечером. Своему же поверенному я телеграфировал с дороги. Как только он приедет, проведите его ко мне, а пока подайте мне самовар, — приказал Ричард, устраиваясь временно в кабинете.

Молодой человек почти не изменился за семь с половиной лет, проведенных в путешествии.

Только его прежде бледный цвет лица принял под тропическим солнцем бронзовый оттенок. Вся высокая и стройная фигура его дышала тем крепким здоровьем, какое дает деятельная и полная приключений жизнь на свежем воздухе.

В настоящую минуту он казался беспокойным, грустным и нервным и нетерпеливо ходил по комнате. Только когда раздался звонок, он вздохнул с облегчением.

В кабинет поспешно вошел старый моряк, его поверенный в делах, извиняясь, что ничего не было готово к его приезду, так как его ждали несколько позже.

Со своей обычной любезностью Ричард отклонил все извинения и, указав своему поверенному на кресло, сказал:

— Перейдемте прежде всего к тому, что меня больше всего интересует, а именно, к разрыву между моим братом и его женой. Я почти ничего не знаю, так как из вашего письма, которое я получил в Цейлоне и которое ждало меня более шести месяцев, я понял, что большая часть ваших писем затерялась. За три с половиной года, которые я провел в Тибете и в Гималаях, я совершенно отстал от света. Объясните же мне, какое несчастье поразило мою невестку, почему она рассталась с мужем и отказалась от небольшой пенсии, которую вы выдавали ей?

— Значит, вы не получили письма Ксении Александровны, когда она поправилась от болезни после исчезновения ее дочери…

— Великий Боже, Ольга исчезла! — вскричал, бледнея, Ричард. — Нет, нет, я ничего не знал об этом. В последнем письме, которое я получил от нее, невестка извещала, что ее дочь и приемный ребенок поправляются после тяжкой болезни и что она предполагает провести лето в Гапсале.

Она так редко писала мне, что я стал беспокоиться; ваше письмо, полное намеков на события, совершенно мне неизвестные, я получил только в Цейлоне, а от нее ни слова.

— Именно в Гапсале и пропала малютка. Несмотря на все поиски, никак не могли найти ее след. Ксения Алекандровна чуть не умерла тогда.

— Несчастная женщина! — с волнением пробормотал Ричард. — И она вскоре после этого несчастья рассталась с Иваном?

— О, нет! Они разошлись два года спустя. Когда Иван Федорович выиграл семьдесят пять тысяч, они вместе переехали с Крестовского…

— Иван выиграл! — с удивлением вскричал Ричард.

— Да, и этот выигрыш наделал много шума. После этого Иван Федорович купил себе дом на Васильевском острове, где и жил с женой до отъезда последней. О том, что она уехала от мужа, я узнал, получивши из Москвы письмо от Ксении Александровны, в котором она лаконически извещала меня, что ввиду разрыва с мужем она считает невозможным получать от вас пенсию, и просила меня прекратить ей высылку денег. Мне оставалось только подчиниться ее желанию. Тогда я написал вам письмо, которое вы получили в Цейлоне. Уже после, получив вашу телеграмму из Лондона, я навел новые справки и узнал, что развод состоялся, о поводах же к разводу я положительно ничего не знаю.

В кабинете воцарилось довольно продолжительное молчание.

— Благодарю вас, Павел Антонович! Остальное я узнаю сам; напишите мне только, пожалуйста, новый адрес Ивана. Теперь скажите мне, как поживают моя мачеха и Юлия Павловна со своей дочерью?

— Клеопатра Андреевна продолжает жить в Гатчино с Анастасией и аккуратно получает свою пенсию. Мать ее, как вам известно, умерла. Что же касается госпожи Гольцман, то я о ней ровно ничего не знаю.

Иван Федорович занимал теперь другую квартиру в нижнем этаже своего дома. Прежняя, где он жил с Ксенией, сделалась ему ненавистной, не потому, чтобы он жалел жену, но потому, что она вызывала в нем тяжелые воспоминания, неприятное объяснение с Леоном Леоновичем, процесс о разводе и хлопоты с Борисом, присутствие и воспитание которого ему страшно надоели.

В первое время он даже подумывал пригласить к себе мать и возложить на нее ведение хозяйства и воспитание ребенка, но очень скоро отказался от этого намерения. Поселить у себя Клеопатру Андреевну было легко, но отделаться от нее, в случае нужды, было так же трудно, как вырвать дуб с корнем. Кроме того, помимо неизбежной Анастасии, вслед за ней могла появиться еще и Юлия — это отвратительное создание.

В порыве первого гнева, Иван Федорович написал Юлии Павловне, что он не даст ей ни копейки, что она может сколько ей угодно разглашать результаты своего подлого шпионства, но что, в таком случае, и он разоблачит в ее прошлом такие обстоятельства, что ей нельзя будет никуда показаться. Кроме того, он заявлял ей, что если она попадется ему в руки, то он сначала переломает ей ребра, а потом задушит, хотя бы за это ему пришлось идти в каторжные работы, до такой степени он ее ненавидит.

Обсудив основательно все, Иван Федорович ограничился приглашением для Бориса гувернантки, которая плохо воспитывала мальчика и часто дурно обращалась с ним, чего его дорогой папа никогда не замечал, так как никогда не бывал дома.

Иван Федорович жил на даче в Павловске. Он собирался идти на музыку, когда к нему приехал Ричард.

Этот неожиданный приезд брата, которого он почти забыл, был для него неприятным сюрпризом, но Иван Федорович был слишком хорошим комедиантом, чтобы показать это. На вопрос брата, не помешал ли он ему, он горячо ответил:

— Как можешь ты говорить это, Ричард? Я так счастлив видеть тебя после стольких лет разлуки, происшедшей к тому же по моей вине, но мог ли я думать, что ты так трагически примешь мою глупую выходку?

— Сохрани меня Бог сердиться на тебя за эту выходку, которой я обязан самыми интересными годами моей жизни. Чего я не повидал, не узнал и не испытал вместо того, чтобы жить в своей квартире!

Братья вышли на террасу. Во время разговора Ричард Федорович прежде всего упомянул о несчастья, поразившем брата, а именно об исчезновении его дочери.

— Да, это было для меня ужасным ударом, и этим я обязан исключительно непростительной небрежности моей бывшей жены. Кстати, должен сказать тебе, что я развелся с ней. Ксения Александровна бросила детей на руки немки-бонны и позволила им по целым дням бегать одним; и вот результат — Ольга исчезла.

— А по какой же причине ты развелся с Ксенией Александровной? Впрочем, ты, может быть, сочтешь мой вопрос нескромным?

— Нисколько! Только я полагаю, что для тебя не будет интересен рассказ о наших супружеских скандалах. Видишь ли, со времени исчезновения Ольги, характер Ксении Александровны сделался положительно невыносимым: вместо того, чтобы осознать свою вину и со смирением переносить все последствия своего недосмотра, она бесновалась, как сумасшедшая и винила всех в случившемся несчастьи. Затем она возненавидела нашего приемного сына, прелестного мальчугана, которого нам подбросили и которого она сама пожелала оставить у себя. Она как бы мстила ему за то, что пропал не он, а ее собственная дочь! Просто даже смешно!.. Затем, когда я выиграл семьдесят пять тысяч и, устроившись прилично, стал делать у себя приемы, всякий раз, как к нам кто-нибудь приходил, она принимала вид Ниобеи. Этим она положительно расстраивала мне нервы… Наконец, мы расстались и я принял даже на себя вину, так как вовсе не расположен снова жениться: подобную глупость не делают дважды! — со смехом закончил Иван Федорович.

— Где же теперь проживает Ксения Александровна?

— От меня она уехала в Москву. Больше я ничего не знаю о ней. Но почему ты спрашиваешь меня об этом? Не думаешь ли ты навестить ее? — насмешливо спросил Иван Федорович. — Я положительно не советую тебе искать с ней встречи. Она очень подурнела; у нее масса седых волос, и, кроме того, она немного тронулась умом… Брр!

— Я никогда не интересовался красотой твоей жены, но я глубоко уважаю и жалею ее, — холодно ответил Ричард Федорович.

Ричард переменил разговор, а потом скоро уехал, сославшись на усталость. Два дня спустя, он уехал в Москву и без труда нашел адрес Леона Леоновича.

К большому его удивлению, ему открыл дверь Иосиф, который, узнав его, точно застыл от удивления.

— Что ты смотришь на меня, точно я какой-то выходец с того света? Ксения Александровна дома? — с улыбкой спросил Ричард Федорович.

— Дома, дома! Барыня только что вернулась. Я сейчас побегу доложить ей… Боже мой! Как барыня-то будет довольна!.. Если бы вы знали, Ричард Федорович, как я рад, что вы вернулись, — восторженно говорил Иосиф, так как он сохранил очень приятное воспоминание о щедрых чаевых Ричарда.

— Спасибо тебе, что сохранил обо мне такую добрую память. Доложи же скорее барыне; только не называй меня, а просто скажи, что приехал ее старый знакомый.

Ксения сидела в своей комнате. Тихая и спокойная жизнь, какую она вела в доме приемного, отца, благотворно действовала на ее душу и здоровье. К ней вернулись ее нежная красота и свежий цвет лица, и только горькая складка у рта и глубоко меланхоличный взгляд выдавали неизлечимую грусть, терзавшую ее душу.

Таинственный доклад Иосифа нисколько не заинтересовал, а только удивил молодую женщину, и она равнодушно вышла в гостиную. При виде же посетителя, в сильном волнении шедшего навстречу, Ксения Александровна вскрикнула и протянула обе руки.

— Ричард!.. Это вы, мой друг и благодетель!.. О, как я счастлива снова видеть вас! — вскричала она с блестящим взором.

Ричард Федорович страстно поцеловал ее руки. Затем, усадив ее на кресло и сев с ней рядом, он нежно сказал:

— Не заставляйте меня краснеть, преувеличивая ничтожные услуги, которые мне удалось оказать вам! Если же вы действительно считаете меня своим другом, расскажите мне все, что произошло здесь со времени моего отъезда: подробности несчастья, поразившего вас, и причины вашего развода с Иваном.

Ксения Александровна побледнела и слезы брызнули из ее глаз, но поборов себя, она подробно рассказала про исчезновение дочери, про свои бесплодные поиски и про возобновленные потом поиски своего приемного отца.

— О! Если бы вы знали, как очаровательна была моя бедная девочка! — вскричала она, подбегая к столу, на котором стоял портрет Ольги.

Подавая портрет Ричарду, Ксения Александровна прибавила голосом, прерывающимся от судорожных рыданий:

— И я не знаю даже, жива она или умерла.

Глубоко взволнованный, с влажными глазами, смотрел Ричард Федорович на очаровательное маленькое личико исчезнувшего ребенка. Он не сказал ни слова, но крепкое пожатие руки и нервное дрожание губ лучше всяких слов доказывали, как он сочувствует Ксении в ее несчастье.

Желая отвлечь Ксению Александровну от ее горя, Ричард Федорович мало-помалу перевел разговор на развод.

На лице молодой женщины тотчас же появилось выражение ненависти и презрения, и глаза вспыхнули гневом. Дрожа от негодования, она рассказала про позорную комедию, которую разыграли, эксплуатируя ее неопытность и добрые чувства, про смешное положение, в какое поставили ее, заставив усыновить незаконного сына мужа, и как, наконец, не довольствуясь этим, Иван осмелился упрекать ее в том, что она жалеет пропавшую дочь, считая ее жалость смешным преувеличением. В заключение, она описала случай, благодаря которому в ее руки попало письмо Юлии, открывшее ей истину.

Пока эта речь бурным потоком лилась из уст взволнованной молодой женщины, бледное лицо Ричарда Федоровича покрывалось темным румянцем.

— Я вполне понимаю, что вы желали избавиться от такого недостойного и презренного мужа, как мой братец, — сказал он после минутного молчания. — Как горько сожалею я, что столько лет пробыл в отсутствии! Если бы я был здесь, многое произошло бы совершенно иначе.

С этого дня Ричард сделался ежедневным гостем в доме. Леон Леонович так же хорошо принимал его, как и Ксения Александровна, так как Ричард скоро приобрел доверие и уважение старика, и между ними установилась искренняя симпатия.

Так же скоро возродилась и могучая любовь Ричарда Федоровича к Ксении. В его серьезной и глубокой душе чувства были прочны. Предмет же своей вечно подавляемой страсти он нашел теперь свободным и окруженным ореолом незаслуженного несчастья, что делало ее для него еще дороже.

Недели три спустя, однажды вечером, когда молодые люди сидели одни, Ричард Федорович произнес решительное слово, прося молодую женщину сделаться спутницей его жизни, так как она теперь была свободна.

Бледная и сильно взволнованная, Ксения подняла на него глаза.

— Ричард! Вы хотите жениться на мне, несчастной, разбитой душой и телом?

— Я вас люблю, Ксения, и силой моей любви излечу вас! Новым счастьем я заставлю позабыть ваше несчастье.

— Нет, Ричард! Я не могу забыть, и для меня не существует больше счастья. Вы поймете чувство, которое заставляет меня дрожать при виде каждой нищенки-девочки, просящей милостыню под моим окном. В каждой такой бедной девочке в грязных отрепьях я с тоской стараюсь разглядеть черты лица моей дорогой дочери. Иногда пища останавливается у меня в горле или я просыпаюсь, обливаясь холодным потом, при ужасной мысли, что, может быть, в эту самую минуту моя бедная Ольга умирает от голода, блуждает, лишенная крова, вымаливая корку хлеба, что она беззащитна, отдана во власть чужих людей. Может быть, она умирает где-нибудь в яме, и при ней нет никого, кто бы облегчил ее агонию. Нет, нет, Ричард! Вы такой добрый и великодушный, вам нужна другая хорошая жена, а не такая несчастная, как я, в измученном сердце которой осталось место только для горьких воспоминаний.

— Вы меня больше не любите, Ксения? — тихо сказал Ричард Федорович.

— О, нет! Я вас люблю, Ричард. Все, что еще живо в моем сердце, принадлежит вам. Но именно потому, что я люблю вас, я хочу видеть вас счастливым, хочу, чтоб ваша жена наполнила ваш дом светом и радостью, а не мраком и неизлечимой печалью.

Ричард крепко пожал маленькую похолодевшую ручку, а потом поднес ее к своим губам.

— Одна только вы, Ксения, можете наполнить счастьем мое сердце и мой дом! Ваш ответ я не хочу считать за решительный. Я понимаю ваши чувства и вашу законную грусть и, в свою очередь, постараюсь узнать что-нибудь о судьбе вашего ребенка.

— Это будет напрасно. Все мы искали, и даже Иван в то время ничего не жалел на поиски, — подавленным тоном заметила Ксения Александровна.

— Я ничего не обещаю, но, может быть, Господь поможет мне, я верю в Его милосердие и в его помощь, видимое и чудесное проявление которой я видел во время моих путешествий и опасных приключений. А теперь прощайте, дорогая Ксения! Завтра же я еду в Гапсаль.

— Да поможет вам Господь в вашем великодушном предприятии, мой дорогой и великодушный друг! День и ночь я буду молиться за вас. О! Если бы я только знала, что она умерла, я преклонилась бы пред волей Всевышнего, если бы я знала, что мой дорогой ангел вернулся на небо, я постаралась бы начать новую жизнь, но при моем настоящем состоянии было бы грешно связать ваше будущее с моим разбитым существованием.

Ричард Федорович с присущими ему энергией и решительностью быстро составил план и, наскоро устроив свои дела в Петербурге, уехал в Гапсаль, не повидавшись с братом.

Сердце молодого человека было полно глубокой жалостью к бедной матери, пораженной таким несчастьем. Слова Ксении невольно напомнили ему один эпизод его детства. Возвращаясь как-то в дом отца, он привез с собой маленькую собачку, которую очень любил. Несколько месяцев спустя собака исчезла каким-то непонятным образом. Он вспоминал с каким отчаянием в течение недели он искал собачку, забывая сон и пищу, мучимый только мыслью, что его маленький четвероногий друг сделался жертвой несчастного случая или умирает голодной смертью. Сколько месяцев нужно было, чтобы улеглось горькое чувство, вызванное этим случаем!

Первые поиски Ричарда Федоровича не привели ни к какому результату. Хотя со времени рокового случая прошло всего только пять лет, в Гапсале произошло много перемен. Агент, руководивший розысками, умер, другие полицейские чины были переведены или вышли в отставку. Никто, положительно, не знал, куда делась немка-бонна.

Однако Ричард Федорович не падал духом и настойчиво и энергично продолжал искать какую-нибудь руководящую нить. Как это часто бывает, простой случай помог ему в его поисках.

Однажды вечером слуга гостиницы, прислуживавший ему и слышавший его разговор с привратником виллы, где жила Ксения, спросил его, не желает ли он расспросить одного бывшего городового, который в то время часто находился на дежурстве близ берега, а в настоящее время живет в отдаленном предместье.

Ричард был уверен, что этого человека уже допрашивали в то время, но решил не пренебрегать никаким указанием, записал его адрес и на следующее же утро отправился к нему.

Это — был эстонец средних лет, с честным и добрым лицом, занимавшийся мирным ремеслом садовника.

Когда Ричард Федорович высказал ему свое желание, эстонец долго думал, а потом сказал:

— Да, я слышал про это дело, и даже у меня составился свой взгляд относительно воровки…

— Как? У вас есть подозрения, кто похитил ребенка? Но почему же вы ничего не заявили об этом в полиции? — вскричал, вспыхнув, Ричард.

— На это, мой хороший господин, есть много причин, — флегматично ответил эстонец. — Если же вас так интересует это дело, то я скажу вам все, что знаю и предполагаю.

— Поверьте, я сумею отблагодарить вас за услугу, — сказал Ричард Федорович, кладя на стол сторублевую бумажку. — Только постарайтесь припомнить малейшие подробности.

Эстонец с радостным видом спрятал деньги.

— Вот в чем дело, — сказал он. — Я предполагаю, что немка-бонна причастна к этому делу и что ей известна похитительница ребенка, так как она имела сношения с особой, которую я подозреваю. Видите ли, рядом с дачей, где жила бедная дама с пропавшей девочкой, стоит большая прекрасная вилла, которую в то время нанимал для своей содержанки один старый, богатый купец из Петербурга. У содержанки этой, госпожи Видеман, был племянник, кажется, студент, который и находился в связи с бонной. Когда барыня с детьми ложилась спать, бонна тайком пробиралась к соседям, где и оставалась часто до часу ночи. Все это я узнал от судомойки, подруги моей жены, которая не раз замечала эти ночные прогулки. Я сам не раз видел, что, когда барыня не приходила на берег, бонна Розалия гуляла со студентом и перешептывалась с ним, не обращая никакого внимания на детей, игравших на песке. Все это я видел потому, что в то время я часто стоял на посту близ берега. Когда случилось несчастье, я лежал в тифе в госпитале; когда же я выписался, то прошло уже несколько недель, как семейство украденного ребенка уехало из Гапсаля, и про этот печальный случай стали забывать. Кроме того, голова моя была занята совсем другим. Умер мой дядя, завешав мне домик и сад, который вы видите, я вышел в отставку, занялся хлопотами о наследстве, так что совершенно забыл про эту историю. Только месяц спустя, мне напомнила о ней жена. Как-то она отправилась за покупками с нашей восьмилетней дочерью и, вернувшись, сказала мне: «Знаешь ли, ведь девочку, которую искали летом, должно быть похитила госпожа Видеман!» Видя мое удивление, жена прибавила, что наша дочка, увидев в витрине красивую куклу, сказала ей: «Посмотри, мама! Точно такая же кукла была у девочки, которую увезла в карете дама с большой виллы». На мои расспросы девочка ответила, что она встретила госпожу Видеман, шедшую с берега с пропавшей девочкой, на руках у которой была прекрасная кукла, а потом обе они сели в карету. Я тогда же хотел сообщить об этом куда следует, но у меня было очень много дел. Да, по правде сказать, все это казалось мне неправдоподобным. Если девочка ошибалась, то я мог иметь большие неприятности, — закончил садовник.

— Благодарю вас! Я постараюсь найти бонну. Она одна может объяснить эту тайну. Но где искать ее? — с легким вздохом заметил Ричард Федорович.

— Я знаю, где она, и вам не придется долго искать ее, — с самодовольным видом сказал эстонец. — Этой зимой я ездил в Ревель в гости к брату, который служит пивоваром у одного генерала. Там я встретил бонну и узнал, что она вышла замуж за провизора по фамилии Стенгель. Адреса ее я хорошенько не помню, но вы, конечно, легко найдете ее.

Колеблясь между надеждой и сомнением, Ричард Федорович уехал в Ревель. Он никак не мог представить себе, что могло убедить эту кокотку отважиться на такой опасный поступок, как похищение ребенка.

Ричарду Федоровичу не стоило большого труда узнать адрес Розалии Стенгель. Она занимала в довольно глухой улице небольшой домик с садиком. Выбрав час, когда Розалия должна была быть одна, молодой человек отправился к ней. Узнав от соседки, что госпожа Стенгель в саду, он пришел прямо туда. Бывшая бонна чинила белье, присматривая в тоже время за двухлетним мальчиком, копавшимся в песке, а рядом с ней спал в корзинке грудной ребенок.

Приход незнакомого мужчины удивил молодую женщину. При первых же словах Ричарда Федоровича о деле, приведшем его сюда, лицо Розалии омрачилось, и она сурово ответила, что все, что она знала, показано ею при допросе, и что она не желает, чтобы ей снова надоедали с этой старой историей, которая причинила ей массу неприятностей, хотя она была ни в чем не виновата.

Ричард Федорович смерил ее ледяным пронизывающим взглядом.

— Я очень сожалею, сударыня, что беспокою вас, но я читал ваше показание и нашел в нем большие пробелы. Так, вы словом не обмолвились о ваших сношениях с соседкой вашей бывшей госпожи, а главное, с молодым человеком, родственником госпожи Видеман. Точно так же вы умолчали о ваших ночных посещениях соседней виллы и о свиданиях на морском берегу, где вы играли в любовь, предоставляя детей самим себе. Все это подтверждено свидетелями и может быть доказано.

Розалия страшно побледнела, а потом на щеках ее выступили красные пятна.

— Вы хотите погубить меня в глазах мужа! — вскричала она хриплым голосом. — Кто же вы, что сочли себя в праве на такое следствие?

— Я — брат Герувиля, а потому имею неоспоримое право искать свою племянницу. Я ничем не нарушу вашего супружеского счастья, если вы откровенно, без всяких умалчиваний, ответите на мои вопросы. Вы сами видите, что в ваших собственных интересах быть искренной, так как в моем расследовании я никого не пощажу. Как видите, я уже добился неожиданных результатов. Напомню вам еще, что вы тоже мать и что слезы несчастной матери, вызванные вашей небрежностью или вашей злой волей, легко могут отозваться на ваших собственных детях.

Дрожь пробежала по телу молодой женщины, а боязливый и смущенный взгляд ее скользнул по корзинке. Она провела рукой по влажному лбу и затем, с внезапной решимостью, сказала:

— Я скажу все, что знаю! Я, может быть, и тогда сказала бы это, если бы ваш брат не обошелся со мной так грубо и не выгнал меня из дому, как собаку, так как мне было очень жаль госпожу Герувиль и ее милую дочь. Вот как было дело: я ходила к соседке потому, что давно знаю ее. Обе мы — уроженки Риги. Моя старшая сестра и Каролина Брейтнагель (таково девичье имя госпожи Видеман) вместе ходили в школу и вместе конфирмовались. Затем мы потеряли друг друга из вида, и я только случайно встретила ее в Гапсале.

При имени «Брейтнагель» Ричард Федорович вздрогнул, но Розалия не заметила этого и продолжала:

— Так как ни для кого не было тайной, что Каролина была женщиной легкого поведения, то я стеснялась ходить к ней открыто. Уступив, наконец, ее многократным приглашениям, я пришла к ней однажды вечером и познакомилась у нее с племянником ее покойного мужа Петром Видеманом. Последний стал усиленно ухаживать за мной и обещал на мне жениться. Правда, я тоже полюбила его, но никогда не была с ним в интимных отношениях. Я признаю себя виновной в небрежности, так как иногда забывала про детей, увлекаясь разговором с тем, кого считала своим женихом. Впрочем, я ходила на морской берег одна с детьми только тогда, когда Ксения Александровна страдала мигренью. Позже у меня явилось подозрение, что девочку похитила Каролина, так как она уехала с Петром из Гапсаля в день исчезновения ребенка. Ее старик-любовник уезжал на несколько недель в Астрахань, и она, пользуясь его отсутствием, завела интригу с одним французом, кажется, художником. Мне всегда казалось очень странным, что Каролина так настойчиво расспрашивает меня про Ксению Александровну, про ее отношения к мужу и про детей. Каролина, видимо, ненавидела госпожу Герувиль. Однажды она даже сказала со злым взглядом: «Эта дура заслужила, чтобы ее дочь сделалась погибшей девушкой; это поубавило бы у нее спесь. Право, ее вид неприступной добродетели расстраивает мне нервы».. Я вспомнила эти слова, когда исчезла Ольга одновременно с Каролиной, ее племянником и французом. После того я получила только одно письмо от Петра, в котором он писал, что едет в Берлин отбывать воинскую повинность. Больше я ничего не знаю.

Ричард Федорович поблагодарил ее, уверил в своей безусловной скромности и поспешно вернулся в гостиницу.

Имя Каролины Брейтнагель дало новое освещение делу похищения ребенка. Эта мегера, стрелявшая в Ивана и жаждавшая убить его, была вполне способна в своей глупой и слепой ненависти к Ксении Александровне похитить ее дочь с целью сделать из нее кокотку. Слова бывшей бонны давали повод подозревать подобную месть со стороны этого развращенного создания.

Взволнованный и возмущенный, Ричард Федорович решил сделать все возможное, чтобы найти ребенка и спасти его.

Не теряя времени, Ричард Федорович вернулся в Петербург и стал разыскивать следы бывшей любовницы брата.

После некоторых хлопот ему удалось узнать, что, год спустя после разрыва с Иваном Федоровичем Каролина вышла замуж за одного пруссака, по имени Видеман. Потеряв двоих детей, умерших от дифтерита, а немного спустя и мужа, она снова принялась за свое прежнее ремесло. Далее ему удалось узнать, что Каролина уехала в Берлин с каким-то мужчиной и ребенком.

Не колеблясь ни минуты, Ричард Федорович поехал в Берлин. Здесь, благодаря тому, что он щедро сыпал золото, ему удалось найти сначала гостиницу, а потом небольшую меблированную квартиру, где три месяца жила госпожа Видеман с маленькой девочкой. Здесь у нее ежедневно бывал какой-то смуглый мужчина, имя которого хозяйка не помнила; зато она рассказала, что трехлетняя девочка много плакала и говорила на каком-то незнакомом языке, за что госпожа Видеман била ее, заставляя говорить по-немецки, тогда девочка отчаянно звала свою маму. На расспросы хозяйки Видеман рассказала, что девочка — круглая сиротка, которую она взяла к себе из милости, так как она приходится ей дальней родственницей, но что она представляет для нее страшное бремя. По словам хозяйки, госпожа Видеман, вероятно, уехала в Париж, так как не раз высказывала такое намерение.

Полный мужества и энергии, Ричард Федорович отправился в Париж, но там все усилия его были бесплодны. Поглотила ли совершенно куртизанку и ее жертву громадная столица или Каролина в последнюю минуту изменила свой маршрут, но только нигде нельзя было найти ни малейших следов ее пребывания. После двухмесячных тщетных розысков, Ричард Федорович с грустью возвратился на родину. Ксении Александровне он ничего не писал, боясь пробудить в ней напрасные надежды.

Наконец, после трехмесячного отсутствия, он приехал в Москву и застал любимую женщину в трауре. Приемный отец ее умер от апоплексического удара, оставив ей довольно значительное состояние.

— Мне нечего спрашивать вас о результатах предпринятых вами розысков. По вашему лицу я вижу, что они были напрасны, — грустно сказала Ксения, как только осталась одна с Ричардом Федоровичем.

В черном траурном платье молодая женщина казалась еще бледнее и печальнее. Ричард Федорович крепко поцеловал ее руку.

— Нет, Ксения, мои поиски не были совершенно бесплодными; Господь не дал еще мне радости вернуть вам Ольгу, но я напал на ее след…

Молодая женщина вздрогнула и выпрямилась.

— След!.. Вы напали на ее след?! Следовательно, она жива!.. О, говорите же скорее!.. — вскричала она прерывающимся голосом.

Испуганный ее волнением Ричард Федорович поспешил передать ей историю своих поисков и рассказал, как неожиданный случай помог открыть ему истину.

Невозможно описать чувство Ксении Александровны, когда она узнала, что Ольгу похитила бывшая любовница ее мужа. Ричард, правда, умолчал, о позорном намерении Каролины и о ее дурном обращении с ребенком; но сердце матери.

Взволнованный и возмущенный, Ричард Федорович решил сделать все возможное, чтобы найти ребенка и спасти его.

Не теряя времени, Ричард Федорович вернулся в Петербург и стал разыскивать следы бывшей любовницы брата.

После некоторых хлопот ему удалось узнать, что, год спустя после разрыва с Иваном Федоровичем Каролина вышла замуж за одного пруссака, по имени Видеман. Потеряв двоих детей, умерших от дифтерита, а немного спустя и мужа, она снова принялась за свое прежнее ремесло. Далее ему удалось узнать, что Каролина уехала в Берлин с каким-то мужчиной и ребенком.

Не колеблясь ни минуты, Ричард Федорович поехал в Берлин. Здесь, благодаря тому, что он щедро сыпал золото, ему удалось найти сначала гостиницу, а потом небольшую меблированную квартиру, где три месяца жила госпожа Видеман с маленькой девочкой. Здесь у нее ежедневно бывал какой-то смуглый мужчина, имя которого хозяйка не помнила; зато она рассказала, что трехлетняя девочка много плакала и говорила на каком-то незнакомом языке, за что госпожа Видеман била ее, заставляя говорить по-немецки, тогда девочка отчаянно звала свою маму. На расспросы хозяйки Видеман рассказала, что девочка — круглая сиротка, которую она взяла к себе из милости, так как она приходится ей дальней родственницей, но что она представляет для нее страшное бремя. По словам хозяйки, госпожа Видеман, вероятно, уехала в Париж, так как не раз высказывала такое намерение.

Полный мужества и энергии, Ричард Федорович отправился в Париж, но там все усилия его были бесплодны. Поглотила ли совершенно куртизанку и ее жертву громадная столица или Каролина в последнюю минуту изменила свой маршрут, но только нигде нельзя было найти ни малейших следов ее пребывания. После двухмесячных тщетных розысков, Ричард Федорович с грустью возвратился на родину. Ксении Александровне он ничего не писал, боясь пробудить в ней напрасные надежды.

Наконец, после трехмесячного отсутствия, он приехал в Москву и застал любимую женщину в трауре. Приемный отец ее умер от апоплексического удара, оставив ей довольно значительное состояние.

— Мне нечего спрашивать вас о результатах предпринятых вами розысков. По вашему лицу я вижу, что они были напрасны, — грустно сказала Ксения, как только осталась одна с Ричардом Федоровичем.

В черном траурном платье молодая женщина казалась еще бледнее и печальнее. Ричард Федорович крепко поцеловал ее руку.

— Нет, Ксения, мои поиски не были совершенно бесплодными; Господь не дал еще мне радости вернуть вам Ольгу, но я напал на ее след…

Молодая женщина вздрогнула и выпрямилась.

— След!.. Вы напали на ее след?! Следовательно, она жива!.. О, говорите же скорее!.. — вскричала она прерывающимся голосом.

Испуганный ее волнением Ричард Федорович поспешил передать ей историю своих поисков и рассказал, как неожиданный случай помог открыть ему истину.

Невозможно описать чувство Ксении Александровны, когда она узнала, что Ольгу похитила бывшая любовница ее мужа. Ричард, правда, умолчал, о позорном намерении Каролины и о ее дурном обращении с ребенком; но сердце матери одарено вторым, духовным зрением, а потому Ксения и так поняла все.

— Эта ужасная женщина похитила мою Ольгу, чтобы отомстить мне, чтобы сильнее поразить меня в самое сердце. Она развратит ее, а потом, может быть, вернет мне ее сама, — вскричала она, заливаясь слезами.

— Нет, Господь не допустит свершиться подобной несправедливости, — с волнением ответил Ричард Федорович.

В тот же вечер они еще раз подробнее обсудили все случившееся. Несмотря на все, самое ужасное — неизвестность была уничтожена. Если ребенок еще жив, то оставалась надежда найти его. Поэтому благодарность молодой женщины к ее великодушному и верному другу, поддерживавшему ее в трудные минуты, была так глубока и велика, что она почти граничила с любовью, которую только одно несчастье заглушало в ее сердце.

Когда Ксения Александровна высказала ему свои чувства, Ричард Федорович быстро привлек ее к себе.

— Ксения! Если в вас сохранилось хоть немного любви ко мне, то дайте мне право открыто любить и защищать вас: согласитесь сделаться подругой моей жизни! Вы теперь свободны! Оба мы одиноки на свете, и будем взаимно поддерживать друг друга на жизненном пути.

— Для меня, Ричард, без сомнения, было бы счастьем сделаться вашей женой. Все, что я видела радостного в жизни, исходило от вас. Только вы-то сами будете ли счастливы с женой с разбитой душою? — ответила молодая женщина, устремляя на Ричарда взгляд, затуманенный слезами.

— Я вас излечу, Ксения, силой моей любви.

Доверьтесь мне смело; чувство мое к вам прочно и испытано. Я твердо убежден, что оба мы будем счастливы.

Вечер закончился веселее, чем можно было ожидать. Мысли Ксении Александровны невольно приняли другое направление. Молодые люди говорили о будущем.

Когда Ксения Александровна спросила Ричарда Федоровича, думает ли он снова поступить на службу, тот, весело ответил:

— Сохрани меня Бог! Я привык к свободе и, кроме того, у меня теперь только одна цель: сделать мою жену счастливою и найти бедную Ольгу. Никто не должен мне мешать в исполнении такого важного дела.

Молодая женщина покраснела, и прежняя милая улыбка бегло осветила ее очаровательное бледное личико.

Три месяца спустя, тихо, без всякой помпы, состоялось бракосочетание Ксении Александровны с Ричардом Федоровичем в присутствии только необходимых свидетелей. Затем молодые уехали в Волынскую губернию, где решили провести несколько месяцев.

XIII

В обширной, роскошно меблированной столовой собралось вокруг чайного стола небольшое общество. Яркий огонь, пылавший в сером мраморном камине, и электрический свет, весело игравший на серебре и хрустале, придавали всему оттенок приятного благосостояния, представлявшего такой резкий контраст с ледяным ветром, бушевавшим снаружи, со снежными хлопьями, бившими в стекла.

Здесь мы встречаем всех старых знакомых. Хозяева дома, Ричард Федорович и Ксения Александровна, скорее помолодели, чем постарели за те восемь лет, которые прошли со времени их свадьбы. Все их существо дышало тем спокойствием и гармонией, какие дает счастье.

Рядом с Ксенией сидела молодая, очень красивая и изящная особа, лицо которой отличалось слегка восточным типом.

Общество уже кончало пить чай. Разговор шел о новостях дня, когда Ричард Федорович спросил:

— Анастаси, давно ты не получала писем от матери?

— Последнее письмо я получила от нее три недели назад. Она писала, что живет в окрестностях Нью-Йорка; папа не выносит городского воздуха. Со времени ужасного случая на железной дороге, когда он был серьезно ранен, он страдает грудью и не может поправиться. Мать пишет, что его здоровье внушает серьезные опасения.

— А ты не думаешь сама навестить родителей? — спросила Ксения Александровна.

Анастаси слегка пожала плечами.

— Нет, тетя! Для этого мне пришлось бы отказаться от ангажемента, что было бы очень неприятно. Откровенно говоря, я не думаю, чтобы им было бы особенно приятно мое присутствие: они отлично живут и без меня. Кроме того, в настоящую минуту я занята изучением новой роли. Это первая серьезная роль, которую мне дали, и я хочу добиться полного успеха. Кстати, слышали вы о новой звезде театра Буфф, Виолете Верни? — вдруг перебила она сама себя.

— Нет, не слыхали. Ведь ты знаешь, что Ксения не любит опереток с их, большей частью, глупыми сюжетами и гривуазной музыкой, — ответил Ричард Федорович.

— О, тетя, вы слишком требовательны! Но на этот раз я, положительно, советую вам съездить в театр, Виолета Верни очаровательна. Это диво примо картелло. Она молода, красива, обладает чудным голосом и, при всем этом, прекрасная девушка. Я познакомилась с ней летом в Висбадене, и она очень понравилась мне.

Увидя, что Ксения Александровна сделала отрицательный жест, она прибавила с лукавым взглядом:

— Знаешь, тетя, кто сходит с ума по Виолете? Дядя Ваня. Он не пропускает ни одного представления, осыпает ее цветами и конфетами, а она, неблагодарная, держит себя с ним недотрогой.

— О! Иван неисправим. Но в этих увлечениях есть та хорошая сторона, что они никогда не бывают продолжительны. Если эта барышня сторонится его, то это доказывает, что она умна, — насмешливо заметил Ричард Федорович, вставая из-за стола.

— Дорогая моя Анастаси! Вам следовало бы избегать знакомства с опереточными актрисами, так как они вообще пользуются сомнительной репутацией, — заметила Ксения.

— Ах, тетя! Истинная или только показная добродетель зависит от нас самих. Будучи сама актрисой, я не могу гордо отворачиваться от моих сотоварок, к какой бы труппе они ни принадлежали. Моя мать никогда не имела никакого отношения к театру, — молодая девушка пожала плечами, — а между тем, не она ведь подавала мне примеры добродетели! Я уже не ребенок и отлично понимаю какого рода жизнь вела она, когда таскала меня с собой летом заграницу, несмотря на протесты тети Клеопатры. О! Маленькая Верни в тысячу раз лучше ее! Посмотри ее, тетя, и ты останешься довольна. У нее своя особенная оригинальная манера исполнять пикантные роли, которая исключает всякую пошлость. Кроме того, ты от души посмеешься, как безумствует дядя Ваня; ведь должен же он хоть чуть-чуть интересовать тебя!

— О! Очень мало! Но прости меня, я на минуту уйду взглянуть, как укладывают спать детей.

— Возьми меня с собою, тетя! Я обожаю Леона и Лили, я очень люблю сама раздевать их.

Когда Анастаси уехала домой, Ксения Александровна прошла в кабинет мужа.

Ричард оттолкнул пачку счетов, которые он просматривал, и обнял за талию жену, присевшую на ручку его кресла.

— Ну что, дорогая моя? — спросил он с лукавой улыбкой. — Хочешь ты съездить в оперетку посмотреть новую звезду, воспламенившую сердце Ивана, этого бессмертного Селадона? Если да, то я прикажу взять ложу на послезавтра.

— Да, да, я с удовольствием поеду, — весело ответила Ксения Александровна. — Иван, говорят, тонкий ценитель красоты. Пока я была его женой, я не имела случая видеть нравящихся ему дам, так как он тщательно скрывал их от меня; теперь же я могу свободно судить о его вкусах.

— Итак, решено! Послезавтра мы едем в театр и подвергнем критическому экзамену настоящий вкус Ивана.

Скажем теперь несколько слов о том, что случилось в течение прошедших лет.

После свадьбы и кратковременного пребывания в Волынской губернии, Ксения с мужем уехали в Париж, где они снова посвятили себя поискам Ольги. Но все розыски оставались тщетными. Желая устроить жену в новой среде, где ничто не напоминало бы ей прошлое, Ричард Федорович увез ее в Волынь, где они и поселились. Там у них родился сын, и появление этого ребенка дало Ксении Александровне новую цель к жизни. С боязливым обожанием ухаживала молодая женщина за ребенком, и, под влиянием его невинной улыбки, мало-помалу стала заживать ее старая рана. Правда, по временам она еще иногда открывалась, но время, этот могущественный целитель, делало свое дело, чему во многом способствовало и полное, спокойное счастье.

Любимая и окруженная постоянными заботами мужа, молодая женщина мало-помалу возрождалась к жизни, и к ней вернулась ее нежная красота и отчасти прежняя веселость.

Четыре года спустя после свадьбы, уже будучи матерью своего ребенка, Ксения Александровна вернулась с мужем в Петербург, где они поселились на Сергиевской улице в собственном доме. Только тогда оба брата свиделись. Иван Федорович с язвительной иронией поздравил брата.

— Старая французская пословица оказывается справедливой, и моя прежняя ревность была вовсе уж не так безумна, как ты уверял меня, — заметил он.

— Когда я вернулся, ты уже развелся с женой; почему же я не имел бы права овладеть сокровищем, которого ты не сумел оценить. Или, может быть, тебя снова начинает мучить ревность? — спокойно ответил Ричард Федорович.

— Сохрани меня Бог от этого! Такой столб благодетели, как Ксения Александровна, гораздо больше подходит тебе и, конечно, уж никак не она смутит нашу дружбу. Я даже хочу, если ты позволишь, побывать у тебя.

— Милости просим!

Однако Иван Федорович не спешил воспользоваться полученным позволением и встретился с Ксенией Александровной только случайно в концерте. С враждебным любопытством взгляд его блуждал по фигуре молодой женщины, которая была красивее, чем когда-либо, в своем простом, но изящном туалете. Но вот черные глаза его вспыхнули огнем. Он увидел, как Ксения Александровна слегка побледнела и, по своему неисправимому тщеславию, вообразил, что она не может видеть его без душевного волнения, не понимая, что это было тягостное волнение. Потом он подошел и холодно поздоровался с ней.

Иногда, через, месячные промежутки, Иван Федорович приезжал к брату; иногда же сам Ричард навещал его и виделся у него с Борисом, который очень ему понравился.

Борис был предоставлен заботам гувернера и казался серьезным и печальным. Дурно воспитанный и щедро снабжаемый деньгами (так как Иван Федорович не был скуп, когда водились у него деньги), Борис был обязан исключительно своему хорошему характеру, что не испортился вконец.

У мальчика сохранилось до странности ясное воспоминание о той, кого он считал своей матерью. Однажды он робко попросил позволения повидаться с ней.

Иван Федорович ничего не имел против этого; Ксения Александровна тоже охотно согласилась на это свидание. С тех пор, как она чувствовала себя счастливой, в ней возродилась любовь к Борису, а горечь обиды исчезла.

Молодая женщина нежно приняла Бориса. Страшное волнение последнего, горячие слезы и безумные поцелуи, которыми он осыпал ее, глубоко тронули Ксению Александровну.

С этого дня Борис проводил у матери и дяди Ричарда каждое воскресенье и каждый праздник, часами играя с маленьким братом и сестрой, которых положительно боготворил.

Ксения Александровна сделалась его покровительницей и доверенным другом, которому он поверял все свои радости и огорчения.

Клеопатра Андреевна умерла уже несколько лет тому назад. Последние дни жизни ее были смущены жестокими семейными бурями. К великому гневу и негодованию своей тетки, Анастасия выразила желание сделаться актрисой и твердо стояла на своем желании, несмотря на действительно ужасные сцены.

Несмотря на благотворное влияние своей старой гувернантки, женщины благоразумной и строгих правил, Анастасия осталась своевольной и капризной кокоткой. А поездка с матерью заграницу окончательно испортила ее.

Одному Богу известно, чем бы сделалась несчастная Анастасия в руках своей матери, если бы не произошел совершенно неожиданный случай. Появился господин Гольцман, столько лет пропадавший муж Юлии Павловны. Он написал из Америки письмо, в котором предлагал ей приехать к нему, так как ему удалось составить себе состояние, позволявшее содержать ее с дочерью.

Юлия Павловна немедленно решила ехать к нему, но сочла лишним теперь же брать с собой дочь, которую отправила к Клеопатре Андреевне. Но девочка была уже совершенно сбита с толку и только мечтала о триумфах на сцене.

В своем сопротивлении тетке она нашла помощника в лице Ивана Федоровича, благодаря влиянию которого ей и удалось поступить на драматические курсы.

Когда в Петербург приехал Ричард Федорович, Анастасия готовилась дебютировать. Со своей обычной добротой, Герувиль стал оказывать молодой девушке помощь, как в материальном, так и в нравственном отношении. Может быть, именно благодаря ему и Ксении, Анастасия вела довольно правильный образ жизни и избегала всяких авантюр, которые могли бы закрыть ей двери дядиного дома, где она любила бывать.

В назначенный день, Ричард Федорович отправился с женой в театр. Ксения Александровна не могла сдержать насмешливой улыбки при виде Ивана Федоровича, который, сидя в первом ряду кресел, выказывал видимое нетерпение, а когда на сцене появилась дива, стал бешено аплодировать ей.

Виолета Верни была очень красивая семнадцатилетняя особа. В ее еще нежных формах и милом личике светилось что-то детское; такое же впечатление производили и ее большие, голубые, наивные и грустные глаза. Одним словом, это была красота, готовая распуститься во всем своем блеске. Она отличалась чудным, бледным, прозрачным цветом лица, тонкими и правильными чертами и чарующей улыбкой. Черные, как вороново крыло, волосы, распущенные по требованию роли, окружали ее каким-то блестящим, шелковистым плащом.

Она была замечательной артисткой, с чудным голосом и прекрасной, оригинальной игрой.

Анастаси сказала правду: Верни придавала пикантной роли и двусмысленным песенкам печать приличной и невинной грации.

— Признаю, что вкус у Ивана прекрасный и что увлечение его вполне извинительно, — прошептала Ксения Александровна на ухо мужу. — Но мне искренне жаль это юное существо, такое прекрасное и так богато одаренное, стоящее на таком скользком пути.

— Да, если только она попадет в руки моего милейшего братца, то вся ее добродетель сразу улетучится… И, я думаю, что она не ускользнет от него. Посмотри только на него: он просто с ума сходит от этой девочки. Без сомнения, это он поднес ей чудную корзину и прелестный букет.

Затем, рассмеявшись от души, Ричард Федорович пробормотал:

— О! Иван, Иван! Неужели ты никогда не вспомнишь, что тебе уже перевалило за сорок лет?

Виолета Верни жила в Офицерской улице, где занимала скромную меблированную квартирку, состоящую из четырех комнат с кухней, с окнами, выходящими во двор.

На другой день после вышеупомянутого представления мы застаем Виолету за обедом. Против нее сидела госпожа Леклерк, старая актриса, нарумяненная и претенциозная, которая сопровождала ее в качестве дуэньи и которую она титуловала тетей. Пожилая актриса была видимо очень раздражена. Оттолкнув свою тарелку, она ядовито вскричала:

— Нет! Твое упрямство и твое смешное жеманство, право, переходят всякие границы. Неужели ты думаешь, что опереточная певица может серьезно разыгрывать роль весталки и оскорблять обожателей, которые одни могут дать ей известность и богатство?

— Ба! Неужели верно, что одни только обожатели создают известность? Ведь ты, тетя Аглая, не была жестока к ним, а между тем ты не приобрела ни богатства, ни славы, — лукаво заметила Виолета.

— О, я! Мне феноменально не везло, и я должна была бороться с соперницей, которая была настоящим чудовищем хитрости и злобы, — с тяжелым вздохом ответила Аглая. — Я хотела бы, чтобы ты избежала этих подводных камней, моя дорогая Виолета. Я воспитала тебя, я руководила твоими первыми шагами, как артистки, и желала бы видеть тебя на вершине славы. Вот поэтому-то я и повторяю тебе постоянно: не разыгрывай из себя смешной добродетели и не забывай старого немецкого барона в Кельне, который отомстил тебе за твою суровость, устроив фиаско со свистками.

— Да, которые заглушили аплодисменты, — с досадой перебила ее Виолета. — Не доставало только, чтобы я продалась этому старому сатиру!

— Я понимаю, Что тебе не нравится такой старик, как барон; но что ты можешь иметь против господина Герувиля? Что за красивый мужчина! И притом, какой изящный и любезный! Он влюблен в тебя, как школьник, и щедр, как принц. Он положительно осыпает тебя цветами, конфетами и нежным вниманием, а ты так настойчиво отталкиваешь его.

— Я не отрицаю, что господин Герувиль очень красив и очень любезен, но он стремится к той же цели, что и все, кто подносит мне цветы и конфеты. Я же не желаю сделаться любовницей. Я хочу выйти замуж или остаться свободной и жить для искусства.

Аглая всплеснула руками.

— Скажите пожалуйста! Знай же, дочь моя, что выйти замуж очень трудно. Этого не могли добиться женщины более красивые и шикарные, чем ты. Но, во всяком случае, ты можешь довести до брака Герувиля не тем, что будешь запирать ему дверь и отказываться бывать в тех собраниях, где он бывает.

— Я боюсь этих собраний!

— Чего же ты боишься? Ты можешь болтать, забавляться, смеяться и больше ничего! Женщиной нельзя овладеть, если она сама не пожелает отдаться; для молодой же актрисы необходимо быть любезной, приветливой и позволять обожать себя. Наше ремесло, дочь моя, имеет свои требования, которым нужно подчиняться, если не хочешь погубить своей карьеры.

— Ох, уж эта карьера! Как я ненавижу ее! Ведь вам-то отлично известно, что я не добровольно избрала ее, что меня принудили избрать ее, а теперь вы хотите толкнуть меня в порочную жизнь, — с гневом сказала Виолета.

— Я ничего не хочу, но я убеждена, что можно так же честно жить с одним любовником, как и с мужем. Старые предрассудки с каждым днем теряют почву, в добродетели актрисы никто не верит, хотя бы она была святая.

Раздавшийся звонок прервал этот разговор.

— Это он! — вскричала Аглая, поспешно поправляя волосы и кружевной воротник. — Надеюсь, Виолета, ты будешь благоразумна и примешь этого очаровательного мужчину, как он того заслуживает.

Несколько минут спустя, вошел Иван Федорович и, с присущим ему изяществом, раскланялся с дамами.

Эгоизм, говорят, сохраняет, и эта поговорка, по-видимому, вполне оправдывалась на Иване Федоровиче. Он мало изменился за истекшие годы. Это был все тот же обольстительный мужчина, с черными волосами и огненным взглядом, настоящий Донжуан, погубивший столько семейных жизней, возбудивший столько ревности и разбивший столько женских сердец. Да, его много любили, но он сам никого никогда не любил чистым и глубоким чувством. Непостоянный и чувственный, он считал делом чести обладание женщиной, которая ему нравилась, но эти связи, с его точки зрения, должны были иметь приятность бокала шампанского, который опьяняет, но который отталкивают, чтобы взять другой, как только испаряется в нем игра.

Сопротивление Виолеты Верни сначала удивило его, а потом стало раздражать. Именно потому, что она отталкивала его, он хотел во что бы то ни стало обладать ею. Маленькая певичка, на которую он сначала смотрел, как на временное развлечение, в его глазах приобрела совершенно неожиданную цену.

Что он, в конце концов, восторжествует, в этом он нисколько не сомневался. Только он переменил тактику. Вместо смелого наступления, он стал относиться к молодой девушке с почтительной вежливостью, что должно было приручить ее. Кроме того, ему удалось приобрести себе союзницу в лице Аглаи.

Сегодня он явился с целью пригласить дам принять участие в катании на тройках. Предполагалось, что трое его друзей и три драматические актрисы поедут с ними в один загородный ресторан, где они будут ужинать и слушать пение цыган.

Виолета колебалась, а потом уступила просьбам Ивана Федоровича.

Вечер прошел очень приятно. Поездка в санях привела молодую девушку в восхищение; ужин прошел очень весело, а Иван Федорович ни на минуту не выходил из границ почтительной сдержанности. Поэтому Виолета много веселилась и вернулась домой вполне успокоенной.

С этого дня молодая девушка стала часто принимать от Герувиля то ложу во французский театр, балет или цирк, то билеты на гиппический конкурс, то ехала с ним на бал французской колонии. Иван Федорович всюду следовал за ней, как тень, чаруя ее своим страстным взглядом и нашептывая ей на ухо уверения в любви. Сама того не замечая, Виолета привыкла к нему, потом заинтересовалась им и внушаемый им страх мало-помалу исчез. Она стала уже много думать о нем, скучала в его отсутствие, с нетерпением ждала его прихода и принимала от него подарки, боясь его обидеть.

Медленными, но верными шагами шел Иван Федорович к победе. Часто он бесился на эту девчонку-актрису, осмелившуюся так дорого ценить себя и принуждавшую его вести правильную осаду, но тем сильнее в нем было желание во что бы то ни стало овладеть ею.

Первый раз, когда он осмелился поцеловать Виолету в обнаженное плечо, последняя рассердилась.

— Это уже против нашего договора, господин Герувиль! Никаких фамильярностей, или я должна буду вернуться к своей прежней сдержанности. Вам известно, что я не желаю быть любовницей ни вашей, ни кого-либо другого, и не позволю себя принудить к этому.

Скрывая свой внутренний гнев, Иван Федорович склонился к маленькой ручке и поцеловал ее.

— Силой никогда нельзя получить того, что любовь не дает добровольно, — пробормотал он.

— Я не хочу любви. Любовь мужчины — это вспышка соломы, которая пылает минуту, а потом превращается в пепел. А я, видите ли, не хочу, чтобы меня бросили и забыли.

— Вас, Виолета, бросить и забыть?! Это невозможно! Вы сами не верите тому, что говорите, — возразил Иван Федорович, устремляя на нее пылающий взгляд, полный такого упрека, что Виолета покраснела и в смущении опустила глаза.

Когда, несколько времени спустя, Иван Федорович снова рискнул поцеловать ее обнаженную руку, Виолета протестовала только робким взглядом. Предательская любовь прокралась в ее юное сердце. Образ обольстительного человека, который, по-видимому, так искренно любил ее, преследовал ее в грезах, и она не раз ловила себя на мысли, что он, может быть, женится на ней. Ведь это вполне возможно! Сколько таких же актрис, как и она, вышли замуж за людей высокого происхождения и даже за князей! Отчего же она не может на законном основании носить имя любимого человека.

Пришла весна. Труппа, в которой участвовала Виолета, уехала из Петербурга, но молодая девушка осталась и, при посредстве Ивана Федоровича, получила ангажемент в одном из летних театров.

XIV

В чудный майский день Иван Федорович пригласил Виолету с ее дуэньей провести день у него на даче на Крестовском острове. Молодая девушка смутилась и покраснела. В первый раз Герувиль приглашал ее к себе. Видя недовольство, вызванное ее колебанием, и нахмуренные брови Ивана Федоровича, она робко спросила, много ли будет у него гостей.

— Кроме вас и госпожи Леклерк, будут только барон Ксавье и Сесиль и Кеонтина из театра в Аркадии, которых вы знаете.

— Хорошо, мы приедем, — после минутного колебания ответила молодая девушка.

— Благодарю вас! — сказал Иван Федорович с прояснившимся лицом. — Я пришлю за вами экипаж в пять часов. Мы по-семейному пообедаем, а потом я покажу вам свои владения. Остальные соберутся к семи часам.

Никогда еще у Виолеты не было так тяжело на сердце, как в то время, когда резвые лошади быстро мчали ее на Крестовский остров.

Молодая девушка боялась, сама не зная чего, а между тем, к этому смутному страху примешивалось нетерпеливое желание увидеть, наконец, как живет любимый человек.

Дача, где Ксения Алексадровна провела тяжелые годы своего первого замужества, наружно мало изменилась. Она была только заново выкрашена, а старый дощатый забор заменен изящной бронзовой решеткой.

Внутри же, наоборот, все было заново отделано и убрано мебелью в стиле Людовика XVI. Дача, действительно, представляла прелестное, уютное гнездышко.

Иван Федорович встретил дам на крыльце и тотчас же стал показывать им дом и сад, забавляясь наивным восхищением Виолеты, которой решительно все нравилось. Бывший же будуар Ксении, обтянутый шелковой материей, усеянной незабудками и розами с его чудной мебелью, прекрасными зеркалами и жардиньерками с редкими цветами, положительно привел ее в восторг.

— От вас зависит стать в этом доме госпожой и повелительницей, — прошептал Иван Федорович, устремляя страстный взгляд в смущенные глаза молодой девушки.

Та сильно покраснела, но ничего не ответила.

Обед прошел очень весело. Иван Федорович превосходил самого себя в любезности и усиленно угощал Аглаю прекрасным вином, забавляясь все возраставшим оживлением старой актрисы и беспокойством, какое возбуждали в Виолете ее речи, становившиеся все смелее. Минутами молодой девушкой снова овладевало смутное беспокойство, мучившее ее с утра. Кроме того, сильная страсть Ивана Федоровича, которой он в этот день даже не скрывал, до такой степени смущала ее, что она была очень рада, когда наконец, приехали остальные приглашенные.

Тотчас же завязался оживленный разговор. Гости пели, декламировали и танцевали под звуки аккордеона. Ужин был сервирован тоже в саду, так как вечер был чудный и теплый, как в середине лета.

Во время ужина общая веселость стала выходить из границ. Друзья Ивана Федоровича пили много, и их дамы не отставали от них. Речи становились смелее, лица все более и более разгорались, а между тем, шампанское продолжало литься рекой, и гости беспрерывно следовали один за другим. Виолета, поддаваясь общим убеждениям, пила всего понемногу. После третье го бокала, который ее заставили выпить в ответ на тост за ее здоровье, у нее закружилась голова, щеки разгорелись и глаза лихорадочно заблестели.

В первый раз в жизни она смело отвечала на свободные фразы, обращенные к ней, позволила Ивану Федоровичу поцеловать себя, когда ой предложил ей выпить на «ты», и смеялась, как безумная над госпожой Леклерк, которая совершенно опьянела и была действительно смешна.

При всеобщем оживлении, никто не заметил, что небо заволоклось черными тучами и что легкий, освежающий ветерок сменился зловещей тишиной.

Вдруг яркая молния прорезала темное небо, прогремел гром, и по саду пронесся страшный порыв ветра.

Старые деревья со свистом согнулись, а скатерть вместе с посудой снесло на землю.

Женщины вскрикнули от страха и, пошатываясь, бросились к дому, за ними следовали мужчины, еще менее твердо державшиеся на ногах, за исключением Ивана Федоровича, который пил сравнительно умеренно и находился только в возбужденном состоянии.

Пока последний приказывал лакеям внести часть вещей и увести Аглаю, которая отбивалась и не хотела входить в дом, несмотря на начинавшийся ливень, гости разместились по диванам гостиной и будуара и через несколько минут их всхрапывание доказало, что вино окончательно победило их.

Не спала одна Виолета; голова у нее была тяжела, в ушах шумело, а ноги ее до такой степени подкашивались, что Иван Федорович должен был поддерживать ее. Кроме того, она боялась грозы, которая все усиливалась. Как испуганная птичка, забилась она в угол будуара, и даже крики и ругательства Аглаи, которую тащили в столовую, не могли вывести ее из оцепенения.

Как только окна и двери были закрыты, Иван Федорович подошел к молодой девушке и тихо заставил ее встать.

— Пойдем, Виолета! Я дам тебе выпить сельтерской воды, это освежит тебя, — сказал он, обнимая ее за талию и уводя в спальню, дверь которой запер за собой на ключ.

Виолета не заметила этого; она послушно следовала за ним. Когда новый удар грома потряс дом, она боязливо прижалась к Ивану Федоровичу и пробормотала:

— Я боюсь!

— Боишься, когда я с тобой? Полно! Успокойся, маленькая безумица! Пусть там гремит гроза; зато посмотри, как здесь все спокойно, и полно любви, — прибавил он, усаживая Виолету на низкий и мягкий диван.

Это была та же самая комната, где некогда спали новобрачные, где родилась несчастная Ольга и где Ксения Александровна боролась со смертью и проливала потоки слез после похищения ее ребенка. Но все эти воспоминания не имели никакой цены в глазах эгоистичного вивера, не признававшего другого закона, кроме своей фантазии, другой цели, кроме наслаждения.

Отягченная вином и тяжелым ароматом роз и резеды, которым была насыщена комната, Виолета прислонилась головой к плечу Ивана Федоровича. Она в каком-то забытьи слушала его страстные слова и не противилась уже больше горячим поцелуям, которыми он осыпал ее.

Опьяненная, с трепещущим сердцем, слушала она искусительные слова, позабыв про бушующую бурю. А между тем, казалось, вся природа была в возмущении; ветер с ревом и свистом гнул и ломал деревья, а дождь, смешанный с градом, громко стучал в стекла.

— Виолета, дорогая моя, скажи мне, что ты меня любишь! — вскричал Иван Федорович, прижимая к себе молодую девушку.

Движимая последним проблеском рассудка, Виолета пыталась оттолкнуть его и пробормотала:

— Оставь меня!

Но встретив пылающий взгляд, полный гнева и упрека, она внезапно ослабела и, обвив руками шею Ивана Федоровича, прошептала прерывающимся голосом:

— Да, да! Я люблю тебя!.

В эту минуту яркая молния, проскользнув в щель между портьерами, осветила комнату бледно-зеленым светом, в котором потонул розовый свет лампы, и страшный громовой удар потряс дом до самого основания, так что зазвенели окна и даже флаконы на туалете.

Виолета вскрикнула от ужаса, думая, что молния ударила в самый дом, но Иван Федорович был глух и слеп ко всему. Удовлетворение от одержанной, наконец, победы, наполняло все его существо. Грубая, животная страсть, бушевавшая в нем, заглушала все другие чувства.

Было уже поздно, когда Виолета проснулась. Она была одна. В первую минуту, смущенный взгляд ее нерешительно блуждал по незнакомой обстановке. Вдруг, вид плюшевого халата, валявшегося на кресле, пробудил в ней память. Перед ней восстали вчерашние события, хотя еще смутно, но все-таки настолько ясно, что она сразу поняла, что безвозвратно пала. Яркий румянец залил лицо молодой девушки. С хриплым стоном она зарылась головой в подушки и залилась горькими слезами. Стыд и отчаяние сдавили ей сердце.

Она чувствовала себя невыразимо несчастной и приниженной.

Наконец, Виолета встала, поправила перед туалетом прическу и оделась. Почти с отвращением смотрела она на свое бледное лицо, на дрожащие губы, и слезы снова подступили к горлу.

Что теперь будет? Все кончено! Она теперь низведена в число своих легкомысленных подруг. Неужели же она пойдет по той же дороге, как и они?

В это время Иван Федорович находился в самом прекрасном расположении духа. Новая победа восхищала его. Наивность и застенчивость молодой девушки только еще больше придавали ей очарования. А что он толкнул в грязь молодое невинное существо, это нисколько не тревожило его покладистой совести, и он не испытывал даже тени угрызения.

Иван Федорович встал рано. Он хотел посмотреть, каких бед натворила гроза, а также заказать тонкий завтрак для своих неожиданных гостей. Отдав приказания повару и убедившись, что все еще спят, вышел в сад и увидел, что молния ударила во дворе в дерево, росшее у самых окон спальни, и расколола его сразу донизу. В саду тоже буря натворила немало бед.

При виде Виолеты, которая бледная, с опухшими от слез глазами стояла перед туалетом, Иван Федорович хотел обнять ее и поцелуями осушить ее слезы, но та отступила назад и залилась слезами.

— Что вы сделали со мной? За что вы погубили меня? — прерывающимся голосом вскричала Виолета.

— Маленькая безумица! Я не погубил тебя, а только безвозвратно привязал к себе. Я буду жить только для того, чтобы сделать тебя счастливой, — ответил Иван Федорович, усаживая ее на диван.

Иван Федорович говорил с присущим ему искусством, стараясь успокоить угрызения совести молодой девушки, усыпить ее опасения и подозрения и пробудить в ней самые химерические надежды.

— Я хочу верить, что, взяв мою жизнь, ты не захочешь окончательно погубить ее. Итак, скажи мне, — Виолета положила обе руки на плечи Ивана Федоровича и устремила тоскливый взгляд в его глаза, — женишься ты на мне, если так любишь, как говоришь? Ведь я не какая-нибудь недостойная женщина!

В глубине души у Ивана Федоровича явилось неудержимое желание рассмеяться, до такой степени показалась ему смешной претензия этой опереточной певички. Понятно, ему даже и в голову никогда не приходила подобная мысль. Но так как было бы глупо с самого же начала пугать девушку, то он ответил без малейшего колебания:

— Таково мое искреннее намерение, дорогая моя! Только, к несчастью, я не свободен поступить сейчас же так, как хотелось бы, и нам придется запастись терпением.

— Но почему же? Кто и что может помешать тебе жениться? — спросила бледнея Виолета.

— Ах, дорогая моя Виолета! Чтобы объяснить это, я должен открыть тебе драму моей жизни. Но у меня нет от тебя тайн. Я был женат, конечно, по любви, но моя жена предпочла мне другого…

— Боже мой! Разве можно променять тебя на кого-нибудь? Быть твоей женой такое счастье! — наивно заметила Виолета.

Тщеславная улыбка скользнула по губам Ивана Федоровича.

— Она не любила меня так, как ты, дорогая моя. Может Сыть, она только для того и вышла за меня, чтобы приобрести положение, так как у нее не было никакого состояния. Избавь меня в настоящую минуту от подробностей этой семейной драмы; я расскажу их тебе в другой раз. Дело же в том, что моим соперником явился мой родной брат. Не желая мешать их счастью, я согласился на развод, причем, вину принял на себя, чтобы дать жене полную свободу. Они уже давно соединились брачными узами, мне же по закону необходимо выждать еще два года, прежде чем я получу право снова вступить в брак. Ведь ты подождешь два года, не правда ли?

— Как можешь ты спрашивать об этом? Теперь, когда я знаю, как ты добр и великодушен, я люблю тебя еще больше, — ответила Виолета.

Она была слишком наивна, молода и влюблена, чтобы понять, что он хочет только оттянуть время.

В тот же день Виолета со своей камеристкой переехала на Крестовский остров, на дачу Ивана Федоровича.

Для молодой девушки началась веселая и оживленная жизнь, так как Иван Федорович хотел рисоваться своей очаровательной любовницей. Ему тем более все завидовали, что отбить ее у него было невозможно. Виолета была безупречно верна своему любовнику и только на него одного и смотрела.

Ричард Федорович проводил это лето в Петербурге, так как дети его по очереди были больны скарлатиной.

Однажды братья встретились перед магазином, в который Виолета зашла за покупками.

— Ты уж чересчур много всюду показываешься с этой особой. Должно быть, это очень ловкая сирена, если, будучи еще совсем ребенком, она до такой степени развращена, — заметил Ричард Федорович.

— Ты глубоко ошибаешься! Еще шесть недель тому назад эта очаровательная сирена была невинна, как голубка.

— И ты не постыдился развратить ее?

Фривольная и циничная улыбка скользнула по губам Ивана Федоровича.

— Если бы не я, то другой бы сделал то же самое. Неужели ты думаешь, что она могла в оперетке остаться добродетельной.

XV

Около этого же времени неожиданно вернулась в Петербург Юлия Павловна Гольцман. Муж ее умер, оставив ей весьма приличное состояние.

Однажды утром Ричард, идя по Литейной в свой дом с целью переговорить с управляющим, встретил Анастасию. Они поздоровались. Заметив недовольный вид девушки, Ричард Федорович спросил, что с ней и отчего она так долго не приезжала в Царское село.

— Ах, дядя! Я только делаю, что ссорюсь с матерью. Она совсем с ума сошла. Вечно делает мне неприятности и, да — простит мне Господь, кажется хочет помешать моему счастью.

— Вместо того, чтобы обсуждать такие щекотливые вопросы на улице, пойдем лучше позавтракать ко мне. Там ты мне все расскажешь, и, может быть, мне удастся помочь тебе, — заметил Ричард Федорович.

После завтрака Ричард Федорович ушел в кабинет выкурить сигару. Здесь, указав Анастасии на кресло, он сказал:

— Теперь расскажи мне про свои огорчения и про причины твоих ссор с матерью.

— Это просто возмутительно, дядя! Ты знаешь, что отец оставил ей пятьдесят тысяч, и она писала мне, что хочет окончательно устроиться в Петербурге и купить дом. Я одобрила это намерение. В виду того, что я единственный ее ребенок и что капитал оставлен моим отцом, я полагала, что дом со временем достанется мне, а пока она даст мне приличное приданое и часть дохода с капитала. В этом духе я говорила с капитаном Перовым, который серьезно ухаживает за мной и за которого я хочу выйти замуж. Но представь себе мое разочарование и мой гнев, когда две недели спустя после своего приезда в Петербург, она объявила мне, что переменила свое намерение. Она, видишь ли, встретила в Париже свою старую знакомую, с которой хочет открыть в Монако или Ницце аристократический меблированный отель.

— Но, может быть, это дело выгодное, и оно только увеличит твое состояние, — заметил Ричард Федорович.

— О, нет! Неужели я стала бы противиться этому проекту, если бы предвидела что-нибудь подобное! Нет, дядя, спекуляции моей дорогой мамаши никогда не имели целью мои интересы. Если она поселится в Ницце с негодяйкой, которую делает участницей в деле, она непременно заведет любовника, так как считает себя очаровательной. Тот, конечно, оберет ее, и мне, без сомнения, ничего не останется. Она до такой степени взбешена на меня, что отказывает мне даже в тысяче рублей на приданое.

— Успокойся, Анастасия! На приданое я дам тебе три тысячи. Но кто эта особа, внушившая Юлии Павловне мысль уехать из России? Какой интерес может она иметь в этом деле? — спросил Ричард.

— Очевидно, у этой негодяйки не хватает собственных денег для такой антрепризы, и она не нашла другой дуры, которую могла бы так легко одурачить! — вскричала Анастасия, покраснев от досады. — Видишь ли дядя, я глубоко благодарна тебе за твое великодушие, в котором, впрочем, никогда не сомневалась, но меня страшно возмущает мысль, что меня хотят лишить того, что принадлежит мне по праву. И все это из-за такой противной женщины, как эта Видеман…

— Видеман? Кто это Видеман? — с видимым интересом спросил Ричард Федорович.

— Я знаю только, что она уроженка Риги и, как уверяет, вдова прусского подданного Видемана. Последнее я узнала сравнительно недавно. Я познакомилась с ней в Ницце, когда мать увезла меня заграницу; тогда ее называли синьора Каролина Прюнелли. Человек, называвшийся ее мужем, содержал пансион, где мы с матерью занимали комнату. Мать уже и тогда была в большой дружбе с синьорой Каролиной. Возвращаясь из Америки, она снова встретилась с ней в Париже, и обе вместе приехали в Петербург. Предполагаемый проект, вероятно, созрел во время этой поездки.

— А не знаешь ты, зачем эта Видеман приехала в Россию и где она в настоящее время живет?

— Она ездила в Ригу к своим родным, но сегодня утром вернулась в Петербург. Она живет в одном доме с нами, только этажом выше. В Россию, по ее словам, она приехала, чтобы собрать долги, между прочим с одной старой актрисы — дуэньи красавицы Виолеты Верни, которая должна ей что-то около двух тысяч франков. Но что смешнее всего, так это то, что она хочет потребовать десять тысяч франков от самой Виолеты в возмещение расходов по воспитанию и содержанию ее. Виолета ее приемная дочь — сиротка, которую она воспитывала из милости. Видеман находит, что получая в настоящее время отличное содержание и имея такого богатого любовника, как дядя Иван, она может расплатиться с ней и… но что с тобой, дядя? Ты страшно побледнел. Тебе нездоровится?

— Это пустяки. Последнее время у меня иногда делается головокружение, — ответил Ричард Федорович, стараясь овладеть собой. — Но вернемся к твоим личным делам. То, что ты рассказала мне, доказывает, что ты права и что эта госпожа Видеман просто авантюристка, которая легко может обобрать твою мать. Я наведу справки насчет этой особы и, может быть, мне удастся помочь тебе устранить опасность.

— О, благодарю тебя, дядя! Как ты добр!

— Подожди благодарить меня, пока я не сделаю для тебя что-нибудь. А пока дай мне адрес старой актрисы, если он тебе известен.

Получив желаемый адрес, Ричард Федорович поспешил выпроводить Анастасию. Он чувствовал потребность остаться одному. То, что он узнал, страшно взволновало его. У Видеман была приемная дочь, и эта дочь — Виолета Верни!.. Энергично отогнав адскую мысль, вызванную этим обстоятельством, Ричард Федорович решил немедленно же приступить к расследованию, чтобы выяснить это дело. Начать он решил с госпожи Леклерк.

Аглая жила теперь в меблированной комнате, за которую платил Иван Федорович; кроме того, она занимала небольшое амплуа при театре, доставленное ей им же.

Леклерк только что вернулась с репетиции и приняла изящного посетителя с самыми любезными ужимками. На минуту она было возмечтала о победе, но первый же вопрос Ричарда Федоровича отрезвил ее.

Тем не менее, Аглая была слишком хитра, чтобы высказать свое разочарование, и ответила с кажущимся желанием быть полезной:

— Я охотно сообщу вам все, что сама знаю о Каролине и о ее отношении к Виолете.

— Вы меня глубоко обяжете этим и поверьте, что я сумею вас отблагодарить, — ответил Ричард Федорович, кладя на стол два банковских билета. — Возьмите это на конфеты, которых я не успел захватить, торопясь повидаться с вами.

Лицо Аглаи расцвело.

— Я уже давно знаю Видеман. Из России она приехала с моим кузеном Жаком Верни; он был очень талантливый художник, но был человек больной. Жили они в Нанси. Я с ними не виделась нигде, так как имела ангажемент в Марселе, но я знала, что она привезла с собой девочку-сиротку, которую приняла из милости. Позже, после смерти Жака, я потеряла ее из вида и уже потом узнала, что она уехала из Парижа с новым любовником, итальянцем Прюнелли, и живет с ним в Ницце. Тем не менее, она оставила за собой в предместье небольшую квартиру, которой заведовала от ее имени одна пожилая учительница в отставке. За это она пользовалась бесплатно небольшой комнатой, а три других сдавала. Я сама жила там три или четыре месяца и в первый раз увидела тогда Виолету. Ей было восемь или девять лет, и она исполняла обязанности служанки. Девочка была красивая, заботливая и услужливая, и ее очень любили в доме. Затем я снова уехала из Парижа и только через четыре года увидела Виолету. Со мной случилось несчастье. Я простудилась, и мой голос так сильно пострадал, что я должна была отказаться от сцены. Я вернулась в Париж и поселилась в той же комнате, которую занимала раньше. Соседкой моей была тоже бывшая драматическая актриса. Она давала уроки декламации, я — пения. Однажды моя новая подруга, госпожа Пиньоль, обратила мое внимание на то, что у Виолеты чудный голос и что она обещает сделаться красавицей, одним словом, что из нее можно сделать отличную актрису. Мне эта мысль понравилась. Когда Каролина приехала на несколько дней в Париж, я спросила ее не согласится ли она, чтобы мы с Пиньоль давали Виолете уроки пения и декламации. «О, конечно, если ваше доброе сердце подсказывает вам это, так как платить вам за уроки я положительно не могу, — со смехом ответила она, а потом прибавила: сам дьявол внушил мне мысль посадить себе на шею эту девчонку. Тысячу раз я проклинала свою глупость и дорого бы дала, чтобы снова отдать ее туда, откуда взяла». Признаюсь, эти слова внушили мне подозрение, что с этой девочкой связана какая-то тайна, но, конечно, это дело меня не касалось; мы с Пиньоль рассчитали, что Виолета, попав на сцену, вознаградит нас за все хлопоты, и принялись за дело. Виолета оказалась отличной ученицей во всем, что касалось искусства, только наш репертуар ей не нравился. Аглая рассмеялась легким насмешливым смехом.

— Милое дитя, кажется, жаждало оперы или высокой драмы, но должна была довольствоваться опереткой. Она имела успех и если бы не была дурой, то давно уже могла прекрасно устроиться. Во всяком случае, я должна сознаться, что она вполне уплатила нам за все труды и до сих пор чувствует ко мне благодарность. Вот все, что я знаю про Виолету. Что же касается Каролины Видеман, то в настоящее время она здесь, и вы можете сами поговорить с ней. О! Это очень хитрая и бессовестная особа! Я смело утверждаю это. Теперь она хочет взять с Виолеты крупную сумму в возмещение расходов, которых никогда не производила. И свое бесстыдное требование она основывает только на том, что у малютки щедрый покровитель.

Ричард Федорович, не прерывая, выслушал длинный рассказ старой актрисы. Но по мере того, как накоплявшиеся данные выясняли возможность того, что Виолета Верни и ребенок, похищенный в Гапсале на морском берегу, одно и то же лицо, болезненная тоска сжимала его сердце. Но он, однако, все еще пытался сомневаться.

— А где в настоящее время живет Виолета Верни? — спросил он после минутного молчания.

Аглая дала адрес дачи на Крестовском. Ричард Федорович решил немедленно же ехать туда. Ужасная тайна должна быть сегодня же разъяснена.

Позвонив у двери дома, полного воспоминаний, Ричард Федорович почувствовал, как дрожь пробежала по его телу. Выйдет он из этого дома, освободившись от отвратительного кошмара или убежденный в ужасной истине — в истине, которая будет смертельным ударом для его любимой жены?

Лакей объявил ему, что барин еще не возвращался со службы, а барыня, хотя и дома, но никого не принимает в его отсутствие.

— Попросите барыню сделать для меня исключение. Я приехал по важному и неотложному делу, — ответил Ричард Федорович, давая лакею свою визитную карточку.

Минуту спустя, он входил в гостиную, где Виолета ждала его с визитной карточкой в руках. На ней было простое белое кисейное платье, стянутое розовым поясом с большим бантом сзади. Рядом с ней на столе лежали цветы, которые она, очевидно, только что принесла из сада. Широкая соломенная шляпа была брошена на кресле. Свежая и молодая, она казалась скорее ребенком, чем женщиной.

Ричард Федорович боязливым взглядом окинул девушку. О! Неужели он был слеп? Этот выпуклый лоб, тонкий и прямой нос, черные волосы — все эхо точно было взято у Ивана, а эти задумчивые и печальные глаза и этот маленький ротик с меланхолической улыбкой несомненно принадлежали Ксении.

Удивленная и смущенная молчанием гостя и его странно-пытливым взглядом Виолета спросила после минутного молчания:

— Что вам угодно от меня и с кем я имею честь говорить? Ваше имя заставляет меня предполагать, что вы родственник Ивана Федоровича.

— Я его брат. Я хотел бы поговорить с Вами об очень важном и лично касающемся вас деле. Не согласитесь ли вы дать мне некоторые указания относительно ваших родителей, вашего детства и, вообще, ваших воспоминаний, касающихся этой эпохи? — сказал Ричард, делая над собой усилие.

Яркий румянец залил очаровательное личико Виолеты. Указав гостю на стул, она сказала после минутного колебания:

— О! Вы затрагиваете глубокую рану. Я ничего не знаю о моих родителях и моем детстве. Иногда воспоминания преследуют меня, но они так смутны, что я сама себя спрашиваю, не было ли все это сном?

— Не сочтите за нескромное любопытство, если я попрошу вас передать мне все ваши хотя бы смутные воспоминания и все, что может служить указанием для выяснения вашего происхождения. Поверьте, что только важные причины заставляют меня надоедать вам тяжелыми вопросами.

— У меня нет причин скрывать что-либо; напротив, ваши вопросы выражают участие и пробуждают мои давнишние надежды, мечтания проникнуть в тайну моего прошлого и найти моих родителей или, по крайней мере, узнать, кто они были и где жили, — взволнованным голосом ответила Виолета. — Прежде всего, я скажу Вам, что знаю, и потом что предполагаю. В то время, когда начинаются мои ясные и точные воспоминания, я находилась у госпожи Видеман, которая утверждала, что подобрала меня сироткой и приютила у себя из милости, но никогда она не говорила ни слова о социальном положении моих родителей, о их кончине и о причинах, побудивших ее взять меня. Она была сурова и зла и дурно обращалась со мной. Еще совсем маленькой я должна была исполнять обязанности служанки. Иногда, пьяная, она награждала меня подзатыльниками и кричала: «Я устрою им эту штуку и сделаю из тебя кокотку!» Для меня было истинным освобождением, когда тетя Каролина (она требовала, чтоб я так называла ее), уехала в Ниццу и вместо нее домом стала управлять госпожа Дюмон. Последняя была старая учительница, жившая процентами с капитала, собранного с таким трудом. Убедившись в ее безусловной честности, тятя Каролина доверила ей управление своими меблированными комнатами, разрешив ей за этот труд пользоваться бесплатно комнатой. Эта добрая и святая женщина заинтересовалась мной, освободила меня от грубой работы и стала давать мне уроки. Ей я обязана своим развитием. Она же пробудила во мне первые подозрения относительно незаконности моего пребывания у Видеман и усиленно старалась оживить во мне самые смутные воспоминания о моем раннем детстве. Это время было самым лучшим в моей жизни, так как позже у нас поселились две старые актрисы, Леклерк и Пиньоль, у которых явилась несчастная мысль сделать из меня опереточную актрису. О следовавших за этим противных годах я не скажу ничего. Я всегда питала отвращение к сцене, и это было тяжелым учением. Но не в этом дело. Мне исполнилось уже тринадцать лет, когда в мои руки попало существенное воспоминание о моем детстве. Когда Видеман известила о своем приезде, я должна была прибрать комнату, которую она всегда оставляла себе. Там, в старой шифоньерке я нашла забытый дорожный мешок с детскими вещами. Сейчас я покажу вам его. С этого дня у меня сложилось убеждение, что Каролина не имела на меня никаких прав, и что она, может быть, украла меня, так как вид этих вещей сразу пробудил во мне воспоминание о красивой и изящной даме, державшей меня на коленях, ласкавшей и целовавшей. Я помню также маленького мальчика, игравшего со мной. Но подождите, я покажу вам эти вещи.

Виолета говорила с все возрастающим волнением. С быстротой молнии она бросилась в свою комнату и принесла оттуда пакет. Положив его перед Ричардом Федоровичем, она поспешно развернула его.

Последний, неспособный говорить, слушал ее с тяжелым сердцем, восставая против очевидности, что ребенок, с таким отчаянием разыскиваемый и так горько оплакиваемый, был это самое разбитое и погубленное существо. И кем же погубленное! О, зачем только он нашел ее?.. Зачем только не умерло это несчастное дитя!

Вся поглощенная своим собственным волнением, Виолета не обращала никакого внимания на волнение своего гостя. Дрожащими руками развернула она перед Ричардом Федоровичем маленькую рубашечку, полосатые чулочки, кожаные золотистые туфельки и белое пикейное платьице, отделанное кружевами, столько раз описанное Ксенией Александровной. Потом она достала и показала тоненькую золотую цепочку, на которой висели крест и образок Пресвятой Девы Марии.

Распаковывая то, что она называла своими реликвиями, Виолета продолжала говорить, путаясь в словах и обрывая фразы, до такой степени она торопилась. Глаза ее были затуманены слезами.

— Странная вещь! С тех пор, как я живу здесь, в этом доме, мои воспоминания стали еще живее. Из окна гардеробной видны уголок сада, толстый дуб и балюстрада террасы. Если бы это не было невозможно, я поклялась бы, что уже видела все это, а также старые часы с появляющейся при бое птицей. Когда я увидела метку «О. Г.» с короной… рубашечка и панталоны батистовые… мои родители, должно быть, богатые люди… и набожные; это доказывают крест и образок… Ах, я помню, что дама давала мне совсем другое имя, а не Виолета, только я никак не могу вспомнить его… Оно было короче.

— Ольга, — машинально сказал Ричард Федорович, не сводя глаз с метки, уничтожившей последние сомнения.

Молодая женщина сразу умолкла и сжала голову обеими руками.

— Вы сказали Ольга! Это именно то имя, какое мне давали и которого я никак не могла вспомнить! Но в таком случае, вы знаете моих родителей? Где они? Говорите!.. Да говорите же!..

Виолета схватила руку Ричарда и только тогда заметила его страшное волнение. Жалость, смешанная с чем-то неопределенным, отражалась в его взгляде и звучала в его голосе, когда он тихо пробормотал:

— Несчастное дитя! И зачем только я нашел тебя!

Виолета быстро отступила назад. Смертельная бледность сменила ее румянец. С минуту, широко открытые глаза ее переходили то на Ричарда Федоровича, то на разложенные на столе вещи. Вдруг она глухо вскрикнула, и слезы ручьем брызнули из ее глаз.

— Вы мой отец! Метка «О. Г.» означает Ольга Герувиль. Вам стыдно, что вы нашли меня опереточной актрисой и любовницей вашего брата. Но неужели же я так виновата, что вы не можете простить меня? Я была молода, беззащитна; меня осыпали насмешками за то, что у меня нет любовника. И все-таки я хотела остаться честной. Я боролась и сопротивлялась до того рокового вечера, когда Жан привез меня сюда и заставил выпить столько шампанского, что я потеряла рассудок и волю. Я люблю его. Он так добр и красив и обещал на мне жениться.

Ричард Федорович встал. Он не мог произнести ни слова. Дыхание у него захватывало. Он окончательно терялся перед адскими осложнениями этой семейной драмы. Когда же он услышал, к какому средству прибег его брат, чтобы предательски обольстить этого несчастного ребенка, он почувствовал в душе почти ненависть к этому бессовестному виверу, не знавшему предела своим страстям и погубившему свою собственную дочь, конечно, не зная этого. Но как открыть истину Ксении и Ольге? Как нанести им этот смертельный удар?

В своем волнении, ни он, ни Виолета не слышали звонка, через несколько минут после которого на пороге гостиной появился Иван Федорович. Удивленным и недовольным взглядом смотрел он на бледного и расстроенного брата и на залитое слезами лицо Виолеты. Черные брови его нахмурились.

— Что такое творится здесь? Что значит твое посещение, Ричард, и слезы моей обожаемой Виолеты? Неужели он осмелился оскорбить тебя? — с гневом вскричал он.

— Жан, это Сам Господь привел тебя! — вскричала Виолета, бросаясь к нему. — Скажи же моему отцу, что ты женишься на мне! Он только что открыл, что я, Ольга, его дочь, которую похитила у него еще совсем маленькой злая Видеман. А теперь ему стыдно, что он нашел меня твоей любовницей.

Виолета быстро умолкла и точно замерла, так как у Ивана Федоровича вырвался глухой крик, и он, точно получив удар в грудь, отступил назад и прислонился к стулу. Он был бледен, как смерть: его широко раскрытые глаза со страхом, смешанным с ужасом, смотрели на молодую женщину, которая стояла неподвижно, не понимая Ничего из того, что здесь происходило.

Гнев Ричарда Федоровича сменился глубокой жалостью. Он понял, что, несмотря, на легкомыслие и цинизм брата, ужас совершенного злодеяния поразил его, как удар молнии. Он схватил похолодевшую руку Ивана Федоровича и пожал ее.

— Мужайся, мой бедный друг! Ты согрешил, сам не ведая этого! — воскликнул он.

Иван Федорович точно очнулся от оцепенения. Не отвечая ни слова, он вырвал свою руку и, не взглянув на Виолету, которая все продолжала стоять неподвижно, прошел в спальню и запер за собой дверь.

Оставшись один, Иван Федорович опустился в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. В ушах у него шумело; дыхание спирало. Мысли бурно толпились у него в мозгу.

Тысячи сцен далекого прошлого восстали в его памяти с ясностью, причинившей ему почти физическую боль. Здесь, где он сидит, ему положили на руки на вышитой подушке маленькое розовое существо, с большими невинными голубыми глазками. Далее он видит ребенка, пытающегося делать первые шаги, играющего в саду, весело встречающего его, когда он возвращался домой, и играющего с ним на диване, который и тогда, как теперь, стоял в углу около туалета.

Ему казалось, что он и сейчас чувствует, как девочка с черными кудрями и блестящим взглядом взбирается к нему на колени со своим серебристым смехом, обнимает его пухленькими ручонками и покрывает поцелуями, не переставая повторять:

— Скорее, папа, пойдем обедать!

А теперь! В той же самой комнате, где она родилась, он осквернил и погубил собственную дочь, принеся ее в жертву своим скотским страстям, злоупотребил ее наивностью и безжалостно отнесся к ее невинности и одиночеству! О, какой дьявол вмешался и направлял нити судьбы, чтобы привести к такой ужасной развязке.

Глухой стон, похожий на рыдание, сорвался с губ Ивана Федоровича. Несмотря на эгоизм, легкомыслие и жажду наслаждений, чувство отца сохранилось нетронутым в его душе. Ребенок для него был священным существом. И вдруг с суеверной дрожью он вспомнил ужасную грозу, бушевавшую в ту роковую ночь. Сама природа, казалось, возмутилась тогда и хотела предупредить его, что он совершает преступление.

И какое же будущее ждет теперь его? Как признаться в истине Ксении и Ольге? Как перенести позор, неизбежные угрызения совести и грозивший ему неслыханный скандал?

Ивану Федоровичу казалось, что он теряет рассудок. Он не привык страдать. В своей жизни, полной наслаждений и эгоизма, он никогда не переживал нравственной борьбы. И вот на него неожиданно обрушивается удар, потрясший все его существо и переменивший все его чувства. Он сам себе внушал ужас.

При мысли снова увидеть Ольгу и прочесть в ее глазах ужас, упрек и, может быть, презрение к отцу, бывшему ее любовником, его бросало в дрожь.

И вдруг эта жизнь, которую он так любил, показалась ему невыносимым бременем, а смерть — освобождением, искуплением и единственным средством разрубить гордиев узел, затянутый судьбой. С присущей ему страстностью и необдуманностью, он ухватился за мысль о самоубийстве, как за якорь спасения. Да, надо бежать! Надо бежать от этого позора и этих ужасных, никогда не испытанных страданий, которые терзали его Душу!

Иван Федорович встал, твердыми шагами направился к шифоньерке и открыл один из ящиков.

После ухода Ивана Федоровича в гостиной еще несколько минут царило глубокое молчание. Потом Виолета бросилась к Ричарду Федоровичу и схватила его руку.

— Боже Милосердный! Что все это значит? Я, положительно, ничего не понимаю. Объясните же мне, почему известие, что я ваша дочь, так сильно взволновало Жана? Я чувствую, что здесь кроется какая-то роковая тайна.

Виолета дрожала всем телом, и в глазах ее ясно читалась отчаянная тоска. Сердце Ричарда Федоровича болезненно сжалось.

— Бедное дитя мое! Успокойтесь и запаситесь терпением, — сказал он, нежно пожимая ей руку. — В человеческой жизни бывают роковые случайности; я не отрицаю, что над вашей судьбой тяготеют печальные осложнения. В свое время вы все узнаете. Теперь же я имею сообщить вам радостную весть: ваша мать жива, и я надеюсь, что вы еще сегодня же увидите ее…

— Моя мать жива! О, как Господь милосерден! Где же она? Везите меня скорее к ней… Если верно мое воспоминание, то она должна быть очень красива и добра! — вскричала Ольга (мы будем называть ее настоящим именем).

Лицо ее осветилось выражением радости и надежды.

В эту минуту в смежной комнате раздался выстрел, а потом послышалось падение тяжелого тела.

С криком ужаса Ольга бросилась к двери, но она была заперта. Тогда она вместе с Ричардом пробежала в уборную и оттуда проникла в спальню. На ковре около шифоньерки лежал Иван Федорович, держа в еще судорожно сжатой руке пистолет.

Ольга, как безумная, бросилась к нему и, заливаясь слезами, покрыла его поцелуями, но Ричард отвел ее от раненого.

— Дайте мне осмотреть рану и позовите людей, — сказал он.

Но прислуга уже сбежалась, привлеченная звуком выстрела.

Ивана Федоровича переели на кровать. Один из лакеев, бледный и расстроенный, помчался за доктором.

Ричард Федорович расстегнул жилет и убедился, что сердце еще бьется, хотя и очень слабо.

На груди виднелась ранка, откуда струилась кровь. Ричард Федорович смочил холодной водой свой носовой платок, наложил его на рану и забинтовал полотенцем.

Покончив с перевязкой, он вспомнил про Ольгу. Он нашел ее в глубоком обмороке в углу комнаты, перенес в гостиную и положил на диван, но не пытался привести в чувство; пробуждение к ужасной истине и так свершится слишком скоро.

Полчаса спустя прибыл хирург. Осмотрев и прозондировав рану, он сказал, покачивая головой:

— Пуля была хорошо направлена, она неминуемо бы поразила сердце, если бы почти чудом не уклонилась в сторону, может быть, встретив на своем пути кольцо от часов. Тем не менее, внутреннее повреждение так серьезно, что я не могу отвечать за жизнь раненого. В настоящую минуту необходимо немедленно же извлечь пулю и вызвать сестру милосердия.

Во время операции Иван Федорович пришел в себя. Стоны его доказывали, как он страдает. Когда была окончена перевязка, он окончательно пришел в сознание, и первым его движением было сорвать повязку.

— Что ты делаешь? Неужели ты хочешь прибавить еще новый грех, вместо того, чтобы преклониться пред Господом и вымаливать прощение? — прошептал Ричард Федорович, удерживая его руку.

— Я должен умереть! Я не хочу, не могу жить! — пробормотал Иван Федорович едва слышным голосом.

Потом он от слабости закрыл глаза.

В ожидании сестры милосердия Ричард Федорович вполголоса беседовал с хирургом, когда неожиданно на пороге комнаты появилась бледная и расстроенная Ольга. Быстрая и легкая, как тень, она скользнула к кровати и прижалась губами к неподвижной руке больного. Потом, склонившись над ним, она пробормотала дрожащим голосом:

— Жан!

Раненый вздрогнул и заволновался на кровати, а на бледном лице его появилось выражение непередаваемого отчаяния и ужаса.

Хирург тотчас же подошел, отвел Ольгу и шепнул на ухо Ричарду Федоровичу:

— Ради Бога! Удалите отсюда эту молодую даму. Ее присутствие вредно действует на больного и вызывает в нем опасное волнение. Она не должна входить сюда.

Когда Ричард Федорович с Ольгой очутились одни в гостиной, последняя вскричала, прижимая обе руки к трепещущей груди:

— Великий Боже! Что все это значит? Жан не любит меня больше. С тех пор, как он узнал, что я ваша дочь, я стала внушать ему ужас! Вы жестоки, отец, если умалчиваете о том, что я имею право знать.

Слезы помешали ей говорить.

— Бедное дитя мое! Я поеду за твоей матерью. Она скажет тебе всю правду. А пока молись, чтобы Господь поддержал тебя, — ответил Ричард Федорович, ласково проводя рукой по ее склоненной головке.

Затем он наскоро простился с хирургом, боясь опоздать на поезд.

Никогда еще Ричард Федорович не приближался к своему дому с таким тяжелым сердцем. Какой ужасный удар должен он нанести своей жене, а между тем он не мог молчать и должен был торопиться.

Ксения Александровна ждала его с нетерпением и сильно беспокоилась. Уехав в девять часов утра, муж ее обещал вернуться домой в два часа, но вот уже восемь часов вечера, а его все нет.

Наконец, в девять часов вечера он приехал, но был так бледен и, видимо, так расстроен, что молодая женщина испугалась.

Не отвечая на расспросы и отказавшись от предложенного чая, Ричард Федорович увлек жену в кабинет, причем запер за собой дверь на ключ.

— Боже мой! Какое несчастье случилось? Не даром меня целый день мучило предчувствие! Ради Бога, говори скорее! — вскричала Ксения, охваченная нервной дрожью.

— Твое предчувствие не обмануло тебя, моя бедная жена: я приношу печальную весть. Но прежде, чем я скажу ее тебе, я прошу тебя запастись всем твоим мужеством и помнить, что есть три существа, для которых ты — самое драгоценное сокровище на свете.

Ксения Александровна провела рукой по влажному лбу, а потом энергично выпрямилась.

— И ты, и наши дети живы и здоровы, следовательно, ты можешь говорить без всякой боязни. Какое бы несчастье не поразило меня, я буду сильна.

— У тебя есть еще ребенок, и дело идет о нем.

— Ольга! Ты нашел Ольгу, и она умерла! — вскричала Ксения Александровна, вскакивая с дивана.

— Нет, она жива, но, может быть, было бы лучше, если бы она умерла.

— Понимаю: презренная воровка развратила ее, и ты нашел ее с любовником. Но, Боже мой, где же?

— В Петербурге. Она актриса.

— Это ничего не значит! Мы вырвем ее из этой среды, и, под влиянием нашей любви, она снова возродится для добродетели и счастья. Но едем же скорее к ней!

— Я и явился, чтобы везти тебя к Ольге. Но, дорогая моя, самого ужасного ты еще не знаешь. Умоляю тебя, будь тверда. Ольга носит имя Виолеты Верни, и ее любовник… Иван!

Ксения Александровна, точно сраженная пулей, упала на диван и обеими руками схватилась за голову. Но из ее сжатого горла не вырвалось ни единого крика. Ей казалось, что череп ее разлетается на части.

Но вдруг она выпрямилась, оттолкнула флакон с солями, который муж хотел дать ей понюхать, и, вне себя от гнева и презрения, вскричала:

— О, презренный! Только этой жертвы не хватало ему!

— Сжалься над ним! Он не знал, какое преступление совершает, и сам безжалостно осудил себя. Узнав, кто такая Виолета, он выстрелил себе в грудь, и, по всей вероятности, не выживет. Человеческому отмщению он уплатил свой долг; остальное в руках Высшего Судьи!..

В кратких словах Ричард Федорович рассказал все случившееся и выразил желание, чтобы Ксения Александровна сейчас же ехала в этот дом несчастья, чтобы открыть Ольге истину и увезти ее оттуда. Сам же он не в силах говорить с ней. Поэтому надо торопиться ехать.

Молодая женщина объявила, что она будет готова через полчаса, так как возьмет с собой детей. Ни за что на свете она не согласится оставить их одних в Царском Селе, а перевезет их в городской дом.

Все было сделано по ее желанию. Но был уже час ночи, когда экипаж Ричарда Федоровича остановился перед дачей на Крестовском острове.

Не желая звонить, супруги вошли со двора и тихо направились в гостиную. Охваченная волнением, едва держась на ногах, Ксения Александровна остановилась на пороге и тотчас же увидела Ольгу, которая сидела в кресле, закрыв лицо руками. Сквозь полуоткрытую дверь слышалось свистящее и хриплое дыхание раненого.

Ричард Федорович подошел к племяннице и, дотронувшись до ее руки, прошептал:

— Ольга, подыми голову! Здесь твоя мать.

Ольга вскочила точно наэлектризованная. Увидев Ксению Александровну, которая бледная и взволнованная, протягивала к ней руки, она бросилась к ней на шею.

На минуту Ксения Александровна забыла все. Наконец-то она снова прижимает к своему сердцу так долго оплакиваемого ребенка, видит эти голубые глаза и этот розовый хорошо знакомый ротик. Года, казалось, исчезли. Это была та же маленькая Ольга, бархатистая щечка которой прижималась к ее плечу и черные локоны которой касались ее лица. В течение нескольких минут она была только счастливой матерью. На Ольгу же благотворно подействовал этот порыв самой чистой любви, какая только существует на свете. Она чувствовала себя под защитой, как птичка, боровшаяся с грозой и, наконец, достигшая гнезда.

Для Ксении Александровны минута забвения была коротка, а пробуждение еще тяжелее; но Ольга вся отдалась своему счастью. Опустившись на колени около стула матери, она обняла Ксению Александровну, наивно, как ребенок, любовалась ею и осыпала ее страстными ласками.

Потом она стала рассказывать ей про свою жизнь, про свои радости и огорчения вплоть до странных и трагических событий сегодняшнего вечера. Со слезами на глазах молила она простить ей ее падение и объяснить странное поведение Жана и загадочное молчание Ричарда Федоровича, которого продолжала считать своим отцом.

Как описать, что выстрадала бедная мать во время этого рассказа; как передать весь гнев, бушевавший в ее душе против ненавистной похитительницы ребенка, виновницы стольких несчастий!

Но в эту минуту она почувствовала себя неспособной открыть истину Ольге; губы ее отказывались сделать это. Наклонившись к дочери, она тихо сказала:

— Чтобы ответить на твои вопросы, мне придется говорить о грустных вещах. Отложим лучше это объяснение до завтра. Тогда мы обе будем спокойнее. Знай только, обожаемое дитя мое, что моя любовь и любовь Ричарда создадут вокруг тебя ограду, непроницаемую для людской злобы. Надеюсь, что среди нас ты найдешь мир душе своей. В настоящую же минуту тебе необходимо лечь в постель и заснуть. Я тоже отдохну немного. Обеих нас утомило сильное волнение. Ольга послушно последовала этому совету. Так как она была действительно разбита и утомлена как физически, так и нравственно, то скоро заснула глубоким тяжелым сном.

Убедившись, что Ольга уснула, Ксения Александровна прошла в спальню, где сидел Ричард. Сестра милосердия приготовляла компрессы. Молодая женщина села в ногах кровати и со смешанным чувством горечи и жалости смотрела на раненого, который метался в бреду на постели. С его губ беспрестанно срывались имена Ксении, Ольги и Виолеты, перемешивались с мольбами о прощении, с любовными речами и хриплыми возгласами: «Пить!»

В памяти Ксении с болезненной ясностью встали первые дни ее брачной жизни с Иваном Федоровичем, когда она наклонялась к нему и, приподняв слегка его голову, давала ему пить.

Тогда он тоже был ранен тою же самой преступной женщиной, которая похитила их ребенка и довела Ивана Федоровича до преступления. Неужели божественное правосудие никогда не поразит это бесчестное создание, принесшее в жертву своей ничем не мотивированной мести столько человеческих существ и осудившее их на такие страшные нравственные страдания.

Не будучи в силах справиться с собой, Ксения Александровна разрыдалась. Муж тотчас же увел ее в смежную комнату и, чтобы отвлечь ее мысли, начал обсуждать с ней происшедшие события. Он советовал Ксении Александровне увезти Ольгу к ним, как только она проснется, так как ей невозможно оставаться в доме Ивана. Он просил также купить ей полное приданое, так как ее настоящий гардероб положительно ему ненавистен.

— Сам я должен оставаться здесь. Положение Ивана настолько серьезно, что я не могу бросить его одного. Тебе же легче будет открыть правду несчастной Ольге вдали от этого рокового места.

Сердце Ксении Александровны болезненно сжалось, но, тем не менее, она твердо решилась в этот же вечер открыть ей правду, так как весь дом знал, что пропавший ребенок найден, и роковая истина могла дойти до нее стороной, без всякой подготовки.

После обеда Ксения Александровна ездила делать необходимые покупки для дочери. Она вернулась такой утомленной, что решила прилечь отдохнуть. Молодая женщина чувствовала себя разбитой и понимала, что ей надо собраться с силами для предстоящего разговора.

Оставшись одна в своей комнате, Ольга села у окна и стала смотреть на улицу. Пешеходы и экипажи сновали взад и вперед по улице, но бедное дитя нисколько не интересовалась этим. Грусть и тоска овладели ею. Она предчувствовала какое-то еще неизвестное несчастье, нависшее над ее судьбой, и ее сердце болезненно сжималось. Спустившиеся сумерки еще больше увеличивали ее угнетенное состояние.

Борис, который был в комнате с Ольгой, говорил ей:

— Дядя Ричард, слава Богу, здоров, но он второй муж нашей мамы. Как ты не знаешь, что наш отец — Иван Федорович, первый муж, с которым мама развелась. Он ранил себя случайно, разряжая пистолет. Ты его уже видела? Ты…

Борис с испугом замолчал, так как Ольга дико и пронзительно вскрикнула. Она вскочила с дивана и прижала обе руки к высоко вздымавшейся груди. В широко раскрытых глазах ее светился ужас. Вдруг лицо ее залил темный румянец, черты исказились и, вскинув руками, как бы ища поддержки, она упала на пол, точно сраженная громом.

На этот безумный крик, усиленный еще криком ужаса Бориса, сбежались люди. Ольгу подняли и перенесли на кровать. Когда ее укладывали, вошла Ксения Александровна; она была бледна, как смерть. Ей было достаточно нескольких слов, чтобы понять, что случилось.

Когда Ольга очнулась, она никого не узнавала. Она то горела, как уголь, то впадала в полное изнеможение, и тело ее холодело. С ее губ время от времени срывались следующие слова:

— Я проклята! Оставьте меня!..

Призванные доктора объявили, что у нее нервная горячка, осложненная воспалением мозга, и что жизнь ее в опасности.

* * *

Два дня спустя после описанных выше событий, Юлия Павловна Гольцман сидела в своей комнате перед зеркалом и была занята новой прической, вырывая между прочим седые волосы, в изобилии серебрившие черные локоны, как вдруг к ней стремительно ворвалась дочь и с видимым волнением села на стул.

— Боже мой, как ты резка, Анастасия! Разве можно влетать, как бомба, и притом с таким видом, точно горит весь дом! — недовольным тоном заметила Юлия Павловна.

Не обращая внимания на гнев матери, она сказала:

— Выслушай лучше мою новость, которая в прекрасном свете освещает твоего друга — госпожу Видеман.

— Какую новую клевету придумала ты на эту достойную женщину, которую ты ненавидишь за то, что она мешает твоим эгоистическим видам, — ядовито вскричала Юлия Павловна.

— О! Не передо мной, а перед судом придется оправдываться этой «достойной» женщине в том, что она украла Ольгу, дочь тети Ксении. Все ее преступления раскрыты. Дядя Ричард прикажет ее арестовать, и ей придется сидеть в тюрьме, а не содержать пансион в Ницце, — возразила Анастасия с пылающим лицом.

В кратких словах, молодая девушка рассказала все, что только что узнала от Даши. Анастасия хотела видеть Ричарда Федоровича, но горничная объявила ей, что господ нельзя видеть в виду опасной болезни Ивана Федоровича и найденной дочери Ксении Александровны.

Юлия Павловна сначала была очень смущена. Подобная история была настоящим романом, трагедией, которая, действительно, могла худо кончиться для ее друга, госпожи Видеман. Она была также поражена открытием, что Видеман была Каролина Брейтнагель, прежняя любовница Ивана Федоровича — безумная женщина, хотевшая убить его.

Но это смущение быстро сменилось жадным любопытством. Не долго думая, Юлия Павловна надела шляпу, перчатки и отправилась лично разузнавать.

После минутного размышления, молодая девушка поднялась в верхний этаж. Госпожа Видеман занимала большую, прекрасно меблированную комнату. Не подозревая бури, нависшей над ее головой, она спокойно сидела за завтраком, состоящим из жареной курицы и кофе.

Видеман уже заканчивала завтрак солидным стаканом мадеры, когда дверь отворилась и на пороге комнаты появилась Анастасия. Молодая девушка, не здороваясь, сказала насмешливо:

— Доброго аппетита, госпожа Брейтнагель! Пустые стаканы и тарелки доказывают, что вы добросовестно позавтракали. Боюсь только, что то, что я имею сообщить вам, расстроит вам пищеварение!

Каролина смерила девушку злым взглядом.

— Я прошу вас, мадемуазель Анастаси, избавить меня от ваших дурных шуток, иначе я вынуждена буду пожаловаться вашей матери. Прибавлю еще, что я вовсе не желаю, чтобы посещали меня, но раз уж вы мне делаете такую честь, я требую, чтобы вы называли меня моим настоящим именем: «госпожой Видеман», а не каким-то фантастическим.

— Та, та, та! Вы отказываетесь от прекрасного имени Брейтнагель? А между тем, вы носили его, правда, давно уже, когда стреляли в моего дядю, Ивана Федоровича Герувиль, и поклялись его жене в адской мести, которую так удачно привели в исполнение в Гапсале.

Каролина сразу страшно побледнела, и ее толстая рука судорожно сдавила ручку кресла. Тем не менее, стараясь побороть себя, она пробормотала:

— Я вас не понимаю.

— Вы не понимаете меня? В таком случае, я объяснюсь яснее, — насмешливо сказала Анастасия. — Итак, узнайте, что вся ваша достойная деятельность по отношению к бедной Ольге, дочери Ивана, открыта. Все доказано и Подтверждено, начиная с той минуты, когда вы похитили девочку в Гапсале на морском берегу, и кончая тем моментом, когда, благодаря вашей подлости, Ольга, под именем Виолеты, сделалась любовницей своего отца. Знаете, к какому результату привело это открытие? Дядя Иван покончил с собой самоубийством, а у Ольги сделалось воспаление мозга, и она лежит при смерти. Виновницу этой адской интриги дядя Ричард притянет к суду, и вы будете арестованы.

Каролина быстро поднялась. Толстое тело ее дрожало, как в лихорадке, и она вскричала хриплым голосом:

— Ложь! Ложь! Никто не посмеет арестовать меня. Я — германская подданная и буду жаловаться нашему послу.

— Правда? Вы полагаете, что в качестве прусской подданной вы имеете право похищать русских детей, а потом делать их любовницами их же отцов? Посмотрим, такого ли мнения будет ваш посол и пустит ли он в ход все свое влияние для защиты добродетельной женщины, которая, зная, что родная дочь живет со своим отцом, намеревается еще эксплуатировать подобную связь! Письмо, которое вы написали Виолете, требуя с нее десять тысяч франков в возмещение издержек по ее воспитанию — ха! ха! ха! — цело, и дядя сегодня утром передал его с другими доказательствами прокурору.

Получившийся эффект превзошел все ее ожидания, он был поразителен. В течение нескольких минут глаза Каролины растерянно блуждали по комнате, с выражением безумного ужаса. Вся трусость ее души выразилась в этом страхе перед грозившим ей наказанием после стольких лет полной безнаказанности.

Каролина стояла с широко открытым ртом, точно ей не хватало воздуха; потом лицо ее сразу побагровело, и она упала на пол, таща за собой скатерть со стола в судорожно сжатой руке, и лежала, как мертвая, среди осколков посуды, со звоном разлетевшейся вокруг нее.

Испуганная чересчур уж блестящим результатом своего посещения, Анастасия быстро выбежала и заперлась в квартире матери. Никто не видел, как она поднималась и обратно спускалась по лестнице. На звон разбившейся посуды прибежала служанка и нашла госпожу Видеман лежавшей без чувств. Призванный доктор нашел апоплексический удар, о последствиях которого он еще ничего не мог сказать.

В то время, когда отвратительную женщину, бывшую причиной стольких несчастий, поразила, наконец, Немезида, две главные жертвы ее продолжали бороться со смертью. Состояние Ивана Федоровича видимо ухудшалось, хотя сильный организм его все еще боролся со смертью. Иногда у него бывали минуты прояснения, но тогда им овладевали нравственные страдания, еще более ухудшавшие его и без того уже отчаянное положение. Ричард ежедневно навещал брата, но большую часть времени посвящал Ксении Александровне, помогая ей ухаживать за дочерью и поддерживая своей любовью в тяжелом испытании.

Сестре Марии были достаточно известны причины самоубийства Ивана Федоровича, чтобы почувствовать к нему глубокое участие. Помимо того, ее день и ночь мучила мысль, что он умрет без покаяния.

В одну из минут, когда Иван Федорович в полном сознании томился на постели, сестра Мария наклонилась к нему и тихо сказала:

— Не желаете ли вы видеть священника и причаститься? Поверьте мне, Сын Божий, наш Милосердный Господь — лучший целитель души и тела.

Больной открыл глаза, но ничего не ответил, он, видимо, боролся с самим собой. Наконец, он тихо пробормотал:

— Хорошо! Позовите священника!

Сестра написала записку и послала ее с посыльным к своему духовному наставнику, монаху Афонской горы, которого давно уже знала.

Через несколько часов приехал Ричард почти одновременно с монахом, мужчиной высокого роста, со строгим, аскетическим видом. Поговорив несколько минут с взволнованным Ричардом Федоровичем, который был очень счастлив решением брата, отец Алексей подошел к больному, погруженному в тяжелую дремоту, и слегка дотронулся до его руки. Тот вздрогнул и открыл глаза. Так как он находился в полном сознании, то присутствующие поспешили выйти из комнаты.

Исповедь длилась долго. Когда, наконец, монах открыл дверь и в присутствии Ричарда Федоровича и сестры причастил больного, последний был так слаб, что все думали, что настала роковая минута.

— Он умер, — прошептал, бледнея, Ричард Федорович.

Но отец Алексей сказал, покачав головой:

— Это не агония, а сон, ниспосланный Господом раскаявшемуся грешнику. Говорю вам, этот человек еще не приготовился к смерти, а потому должен жить, чтобы искупить грех и очистить свою душу.

Монах не ошибся. После нескольких часов глубокого сна силы больного возобновились из какого-то неизвестного источника. Улучшение в его состоянии было так очевидно, что смущенный доктор заявил, что если такое состояние продержится, то выздоровление возможно, а через три дня объявил его вне опасности.

С этого дня Иван Федорович стал быстро выздоравливать. Но если телу его возвращалось здоровье, то душа оставалась больна.

Хотя Иван Федорович сидел уже в кресле, тем не менее, он не хотел никого видеть и строго запретил принимать Доробковичей и некоторых других друзей, приезжавших навестить его.

Отец Алексей аккуратно навещал больного и один умел вывести его из молчаливости, которой тот не нарушал даже при Ричарде Федоровиче, об Ольге он ни разу не спросил.

Однажды, после обеда, монах сидел у Ивана Федоровича. Последний был в страшно раздражительном состоянии, которое вылилось, наконец, в горьких упреках тем, кто спас ему жизнь.

— Я стрелял в себя, чтобы умереть! Неужели я сделал бы это, если бы мог выносить эту жизнь, в которой меня удерживают силой?

Отец Алексей покачал головой.

— Другими словами, вы намерены повторить попытку самоубийства? Неужели вы серьезно думаете, что со смертью все кончается, что мыслящий принцип, оживляющий нас, превратится в горсточку праха? Или вы считаете себя достойным появиться перед Высшим Судьей?

— Жизнь мне ненавистна!.. Я не могу жить!.. А что будет потом — мне все равно.

— Потом явятся страдания и угрызения еще более тяжелые, чем теперь. Если вы уж так хотите умереть, то зачем непременно умирать телесно? Попытайтесь умереть для порока и наслаждений, которым вы с таким жаром отдались. Умрите для светской жизни и для пустых увлечений, которыми вы наслаждались до пресыщения! Создайте себе новую жизнь в таких условиях, при каких вы могли бы жить!

— Я вас не понимаю, отец Алексей! Не от меня зависит создать такие условия. Мне все надоело.

— О! Без сомнения, вам надоело все, что дает развращенный свет, в котором вы жили; но имеете ли вы понятие о том мире и той гармонии, какие дают сосредоточение и молчание, молитвы в одиночестве, забвение самого себя и строгая дисциплина души и тела? Посмотрите на меня: я кажусь одних лет с вами, а между тем, мне уже около шестидесяти, и я тридцать лет прожил на Афонской горе. Вот что значит чистая жизнь, освобожденная от страстей!

— Вы хотите, чтобы я сделался монахом? — пробормотал Иван Федорович.

— Да сохрани меня Господь требовать это! Хорошим монахом можно сделаться только по призванию; худых же у нас и без того много. Я хотел только привести вам пример.

Видя, что глаза Ивана Федоровича сделались влажны, а губы дрожат, монах снял с себя старый почерневший деревянный крест и вложил его в руку выздоравливающего.

— Этот крест завещал мне один старец-анахорет Афонской горы, который в течение пятидесяти лет молился, держа его в руке. В нем сосредоточена странная и благотворная сила, и, я никогда не расстаюсь с ним. Но вам я его оставлю до завтра. Пусть душа старца Иринея поддержит вас и поможет вам найти путь к Господу!

Монах, не дожидаясь ответа, встал и вышел из комнаты.

Оставшись один, Иван Федорович почти с суеверным чувством смотрел на маленький крест.

В долгие годы своей рассеянной жизни, весь поглощенный удовольствиями и любовными приключениями, он окончательно забыл Бога, и религия для него была наружной формальностью. В течение нескольких минут он тщетно старался припомнить какую-нибудь молитву и вдруг, почти бессознательно, с его губ полились чудные слова молитвы Господней: «Отче Наш, иже еси на небесах».

Но по мере того, как с уст его лилась молитва, выражавшая все нужды и все обязанности человека, в нем все росла потребность вознестись душой и достигнуть тогда Источника Небесного милосердия, о котором говорил монах.

Нетвердыми шагами он подошел к двери и запер ее на задвижку. Потом, став перед образом Спасителя, висевшем в углу, и прижав к груди крест анахорета, он опустился на колени и стал молиться. Первый раз в жизни он смирился в глубине души, осудил себя и молил Создателя о милосердии, преклоняясь пред поразившей его Правосудной рукой.

Когда на следующий день пришел отец Алексей, Иван Федорович обнял его и попросил, чтобы он ежедневно уделял ему час для наставительных бесед.

— Я выхожу в отставку и хочу серьезно заняться религиозными вопросами. Когда же я немного успокоюсь, то решу свое будущее.

Вечером приехал Ричард Федорович и был глубоко обрадован серьезным спокойствием брата и нежностью, с какою тот принял его. Он сообщил ему, что скоро уезжает с семейством в Крым с целью лечения.

— Вероятно Ольга и Ксения больны? — тихо спросил Иван Федорович.

— Ты угадал: Ольга была очень больна, но теперь она на пути к выздоровлению. Мы надеемся, что она окончательно поправится в новой среде, где ничто не будет напоминать ей о прошлом.

— Когда она будет в силах вынести все это, скажи ей, что ее отец умоляет ее простить его и просит молиться за него.

— Я уверен, что она уже простила и молится за тебя, так как у нее ангельская душа, а ты и так достаточно наказан за невольное преступление. Могу сообщить тебе еще одну новость: презренную женщину, похитившую твою дочь, разбил паралич, когда она узнала, что ее преступление открыто, и у нее отнялись руки и ноги. Да, Божественное правосудие приходит иногда поздно, но никогда ни одна вина не остается ненаказанной!

Эпилог

В прекрасное утро конца сентября мы застаем Ксению Александровну со всем семейством на террасе чудной виллы близ Ялты на морском берегу.

Прошло три года со времени вышеописанных событий, и эти годы оставили видимый след на наружности Ксении Александровны. Волосы ее побелели и точно серебряным ореолом окружают все еще молодое и красивое лицо, хотя на него и лег оттенок покорной меланхолии. Леон и Лили играют на ступеньках террасы с Борисом.

Борису уже двадцать лет; за исключением светлых волос, он живой портрет Ивана Федоровича.

Глаза Ксении Александровны с любовью покоятся на этой группе, и на ее губах появляется улыбка всякий раз, как до нее доносится серебристый детский смех. Но еще чаще взгляд ее обращается в глубину террасы, где у балюстрады сидит на каменной скамейке Ольга. Молодая девушка устремила печальный и задумчивый взгляд на дорогу, которая тянется по берегу моря в город. Около нее стоял Ричард Федорович и тоже смотрел в бинокль на дорогу.

Ольга тоже очень изменилась. Она выросла, но нежный румянец ее сменился болезненной бледностью. Рука ее, лежавшая на белом платье, была так тонка и прозрачна, что, казалось, сквозь ее можно было видеть.

Сначала Ольга, по-видимому, оправилась от тяжелой болезни и даже нашла душевный покой в окружавшей ее атмосфере любви и нежности. Она боготворила мать и Ричарда Федоровича, которого называла отцом. Леон и Лили были ее радостью. Когда она играла с ними, к ней возвращались ее прежняя веселость и смех. Борис сделался ее самым верным товарищем. А между тем, это нравственное и физическое здоровье молодой девушки было только кажущимся. Через год сделалось ясно, что в глубине ее души остался червь, подтачивавший ее. Ни жизнь в Крыму, ни две зимы, проведенные в Италии не могли остановить медленного, но беспрестанного угасания молодого организма, жизненный сок которого, казалось, иссяк.

На боязливые вопросы матери Ольга неизменно отвечала, что у нее ничего не болит и что она чувствует себя хорошо. Доктора тоже не находили в ней никакой болезни. А между тем, Ольга все худела и становилась прозрачнее. Глаза ее необыкновенно увеличились и начали принимать зловещий лихорадочный блеск. Было ясно, что если не произойдет какая-нибудь неожиданная реакция, то это постоянное угасание жизненных сил должно неизбежно привести к роковому концу.

За исключением родных, Ольга никого не хотела видеть. Никакие убеждения не могли заставить ее решиться съездить в театр или показаться в свете. Она совершенно перестала петь и не дотрагивалась до пианино. Зато она с жаром занялась живописью под руководством Ричарда Федоровича, который прекрасно рисовал.

И Ксения Александровна, и Ричард Федорович избегали называть при Ольге Ивана Федоровича, но с интересом и удивлением следили за странным переворотом, происшедшим в его душе. Их как громом поразило, когда вернувшись из Неаполя, они узнали, что Иван Федорович хочет поступить в монастырь на Афонской горе, подворье которого находилось в Петербурге.

Ричард Федорович поехал к брату с целью отговорить его от такого решения, которое считал поспешным, неосторожным и слишком тяжелым для него, но Иван Федорович был непоколебим и после двухлетнего послушания произнес монашеский обет.

Когда его друга, отца Алексея, отозвали из Петербурга, Иван Федорович, сделавшийся отцом Иринеем, решил сопровождать его на Афон. Прежде чем сесть в Одессе на пароход, он выразил желание съездить в Ялту, чтобы проститься с родными.

Этих-то двух путников и ждали к завтраку с вполне понятным волнением.

— Одолжи мне на минуту бинокль, папа, — неожиданно сказала Ольга.

— Охотно, дитя мое! Только еще ничего не видно, — ответил Ричард Федорович.

Молодая девушка взяла бинокль и облокотилась на балюстраду, но через несколько минут быстро опустила руку. Лицо ее то бледнело, то краснело, когда она произнесла нерешительным голосом:

— Они едут! Через пять минут ландо будет здесь. Позвольте мне, мама, уйти в свою комнату. Я не могу завтракать с вами, так как не в силах справиться со своими нервами.

Не говоря ни слова, Ксения Александровна встала и, взяв дочь под руку, увела в ее комнату.

— Молись, дорогая моя, и Бог дарует мир твоей душе, — сказала она, целуя Ольгу. — Но если он пожелает видеть тебя и проститься с тобой, неужели ты откажешь ему?

— Нет, нет, конечно я с ним прощусь; ты после позови меня.

Когда Ксения Александровна вернулась назад, оба монаха в сопровождении Ричарда Федоровича поднимались по ступенькам террасы.

С присущим ему изяществом, которого не могла отнять у него даже ряса, Иван Федорович подошел к Ксении и крепко пожал ей руку; потом он поцеловал Бориса и детей. С минуту взгляд его блуждал по террасе, точно он искал кого-то; однако он не задал ни одного вопроса и молча сел за стол. Завязался разговор, но в нем принимали участие только Ричард Федорович и отец Алексей, Иван Федорович был задумчив и имел сосредоточенный вид; Ксения же смотрела на него, с любопытством изучая происшедшую в нем глубокую перемену.

По настоянию брата, он выпил стакан чаю с медом и съел немного винограда, но отказался от всех остальных блюд. По окончании завтрака, он обратился к Ксении Александровне и спросил ее глухим голосом:

— Где Ольга? Я хотел бы видеть ее и проститься с ней.

— Пойдемте! Я провожу вас к ней. Сегодня она очень была взволнованна. И, вообще, здоровье ее очень меня беспокоит, — со вздохом ответила Ксения Александровна.

Иван Федорович опустил голову и последовал за ней. Затем, по молчаливому приглашению своей проводницы, он вошел в комнату, где Ольга продолжала молиться перед образом Пресвятой Девы Марии.

При шуме открывшейся двери Ольга быстро обернулась и замерла на месте с нервно сложенными руками. Со времени рокового открытия, отец и дочь виделись в первый раз.

Оба слишком понадеялись на свои силы. С минуту монах с настоящим ужасом смотрел на бледное, исхудавшее личико Ольги и на ее прозрачную и дрожащую фигуру. Потом он тяжело опустился в кресло, стоявшее у двери.

С минуту еще Ольга стояла неподвижно, не сводя с него глаз; но услышав его тяжелое, прерывистое дыхание и видя, как дрожит его рука, которой он провел по лбу, молодая девушка быстро бросилась к нему и, упав на колени, прижалась лицом к его монашеской рясе.

Иван Федорович поднял было руку, чтобы положить ее ей на голову, но рука его тотчас же опустилась. Он не смел прикоснуться к этому ребенку, которого не спас его отцовский инстинкт и которого он обольстил в ночь оргии и бури, не вняв грозному голосу Господа.

— Прости меня! — вскричал он глухим голосом.

Ольга схватила его руку и прижала ее к своим губам.

— Уже давно я простила тебя и от всей души молюсь, чтобы Господь даровал мир твоей душе и силы достойно вынести тяжелое искупление, которое ты добровольно наложил на себя.

Взволнованный, дрожа всем телом, Иван Федорович привлек к себе молодую девушку и поцеловал ее в лоб.

— Будь благословенна, бедное дитя мое! Думай обо мне без гнева. Сегодня я прощаюсь с тобой на всю жизнь!

Когда Ольга конвульсивно разрыдалась, он прибавил, с трудом владея собой:

— Не плачь, дорогая моя! Не делай мне этот час еще тяжелее! Если моя последняя просьба имеет для тебя какую-нибудь цену, старайся жить и быть счастливой, чтобы меня не терзало ужасное угрызение совести, что я окончательно погубил тебя.

— Не мучай себя такими мыслями! Я буду жить и буду счастлива, — с внезапной энергией сказала Ольга.

Увлекаемый волнением и признательностью, он вторично прижал молодую девушку к своей груди. Потом быстро оттолкнул ее и вышел из комнаты.

Прощание с другими было коротко. Иван Федорович нервно, без слов, обнял брата и поцеловал Бориса и детей. Только пожимая руку Ксений, он пробормотал:

— Прости меня за всю горечь и горе, которыми я отравил твою жизнь.

Ксения Александровна едва успела ответить ему теплым и добрым взглядом, так как он быстро повернулся и стал спускаться по лестнице. Отец Алексей следовал за ним, взволнованный и опечаленный страшным волнением своего друга.

Обеспокоенная последствиями этого свидания для Ольги, Ксения Александровна поспешила в комнату дочери. Ольга стояла на балконе и, прижав руки к груди, не сводила глаз с дороги, по которой удалялась коляска с обоими путниками.

В последний раз мелькнули высокие черные клобуки монахов, и экипаж исчез за поворотом дороги.

Заливаясь слезами, Ольга бросилась в объятия матери. Когда же та пыталась успокоить ее, она покачала головой.

— Дай мне поплакать, мама, эти слезы облегчают меня. Мне кажется, точно железный обруч, сдавливавший мне сердце, распускается… Потом я буду спокойна. Я, видишь ли, обещала ему жить и быть счастливой, и я хочу постараться сдержать свое обещание, чтобы он не мучился угрызениями совести. Я буду жить с тобой, дорогая мама! Но когда Лили вырастет, ты позволишь мне, конечно, уйти в монастырь. Нигде нельзя лучше молиться, как там, и я буду молиться за всех вас, чтобы Господь даровал вам счастье. Как и он, я искуплю свою вину и буду счастлива.

Ксения Александровна крепко прижала дочь к своей груди.

— Какой бы путь ты ни избрала, чтобы быть спокойной и счастливой, я благословляю тебя! А пока, дорогая моя, мы будем жить вместе.

Content

Вера Крыжановская
Голгофа женщины

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Эпилог