Жюльетта Бенцони

Кровь, слава и любовь

Как можно утверждать, что мужчина – это разумное животное? Он представляет собою все, что угодно, но только не разумное существо…

Оскар Уайльд

Трагические фигуры

Марино Фальеро, венецианский дож

Каждый год бесчисленные толпы туристов приезжают в Венецию. И уж конечно, мало кто из них минует Дворец дожей. Роскошные залы до сих пор поражают безупречным великолепием. Кажется, время не властно над ними. Светлейшая Республика жива нынче лишь в исторических хрониках. Но царящая в этих залах тишина кажется странно живой, населенной ускользающими от взгляда тенями. На верхней панели стен зала Большого Совета – портреты дожей, задрапированных в золототканые мантии с горностаевой отделкой, дожей, на чьих головах красуется «корно» – полукорона, получепец – знак облечения властью.

Взгляды задерживаются на благородных лицах, люди всматриваются в их черты, изучают прекрасные костюмы, и вдруг – остановка. Там, в уголке, рядом с горделивым изображением дожа Андреа Дандоло, – бросающаяся в глаза пустота. Черная траурная драпировка, черная клякса с пожелтевшей от времени надписью. И так мрачна эта погребальная ткань, что неминуемо рождаются вопросы. Гид для начала переводит надпись.

Hic est locus Marini Falieri decapitati pro crimnibus. (Здесь место Марино Фальеро, обезглавленного за его преступления.)

Разумеется, всем хочется узнать, в чем дело. Но впереди еще много интересного, потому объяснения обычно оказываются краткими.

– Он совершил предательство из-за своей жены. И был наказан… А вот, дамы и господа…

Толпа проходит дальше, влекомая суетливым экскурсоводом. Быстрее, быстрее, никто уже не хочет узнать побольше о том, чье изображение должно было находиться на этом месте. Бог с ней, с трагической историей траурной вуали. Все покрыто тьмой веков. Люди спешат, пренебрегая историей человека, дожившего до старости, его слишком красивой жены и весьма гордого юнца, который счел себя влюбленным.

Все началось ноябрьским днем 1354 года. Густой туман окутывал Венецию, скрывая позолоту куполов и многоцветный мрамор дворцов. Едва прорисовывались – серыми тенями в желтоватой измороси – несколько башенок. Безмолвие нарушали только тихие всплески весел, мерно и осторожно погружавшихся в невидимую воду. Какая-то галера двигалась по направлению к порту. Медленно, очень медленно… Влажный холод царил везде. Одежда становилась тяжелой, красный шелковый штандарт с изображением венецианского льва бессильно льнул к грот-мачте…

Галера прошла по ведущему к Лидо каналу, запиравшемуся на ночь тяжелой цепью, чтобы помешать чужакам попасть в город. Галера все-таки преодолела это место, и перед гребцами возникли смутные очертания домов. И только тогда капитан судна повернулся к очень высокому мужчине с жестким и одновременно величественным лицом, который стоял на корме пышно украшенного судна.

– Мы прибываем, Светлейший синьор!

Мужчина в ответ лишь прикрыл глаза. Он выглядел важным и даже грозным. Вооруженный до зубов, он скрывал оружие под просторной мантией из шитого золотом бархата, подбитого горностаем. Черный стальной шлем венчал гладко выбритое лицо, иссеченное глубокими морщинами. Из-под шлема выбивались белоснежные волосы. Старик, но до чего же надменный и решительный старик! Стоя среди своих охранников под пурпурным навесом, он вглядывался в туманное марево мрачными темными глазами.

Где-то в городе приглушенно пропел рожок. Капитан, не скрывая удовлетворения, воскликнул:

– Нас заметили! Послушайте, монсиньор…

Действительно, в ту же минуту поднялся перезвон колоколов. Звонили во всех храмах города. Рожок удвоил свой пыл и звучал теперь безостановочно. Горделивый огонек мелькнул в глазах удивительного пассажира галеры, и холодная улыбка на мгновение оживила его суровые черты. Заметно было, что он ненадолго расслабился. Да, это был «его» город, город, который праздновал начало нового правления.

Дож Венеции Андреа Дандоло только что скончался. Он умер в сорок шесть лет, раздавленный грузом власти, и теперь новый хозяин города – именно он, Марино из древнего знатного рода Фальеро. Вчерашний посол Светлейшей Республики при Папе в Авиньоне сегодня стал повелителем королевы Адриатики. Ему исполнилось семьдесят шесть. Власть не пугала его, потому что он всегда чувствовал свое предназначение: вести за собой людей, руководить событиями. В это мгновение Марино Фальеро – дож венецианский, достиг вершины. Сердце его переполнялось тайной радостью.

Но не только удовлетворенное честолюбие кружило ему голову – у него была и другая причина, вызывавшая состояние, подобное опьянению, и сладостное предвкушение. После долгих месяцев разлуки он снова увидит свою жену Лодовику, прекраснейшую из венецианских дам. Два года назад он женился на ней вторым браком и, несмотря на разницу в возрасте больше чем в сорок лет, был пылко, как юноша, влюблен и… страшно ревновал.

Наконец из тумана проступили разноцветные паруса и штандарты: весь флот Венеции вышел навстречу дожу, – и Марино Фальеро пришлось на время расстаться с милым образом жены. Главное в эти минуты – соблюсти достоинство.

Пока галера дожа приближалась к Венеции, в принадлежавшем Фальеро дворце на Большом Канале разыгрывалась странная сцена. Между доной Лодовикой, женой нового дожа, и Микеле Стено, знатным венецианским юношей, происходило бурное объяснение. Терпение красавицы Лодовики подвергалось тяжкому испытанию, судя по ее пылавшему гневом взгляду.

– Если вы не ничтожество, Микеле Стено, – говорила она сердито, – значит, вы сумасшедший, потому что только безумием можно объяснить такое поведение. Я тысячу тысяч раз давала понять: ваша назойливость мне неприятна. Отчего вы продолжаете надоедать мне?! Вы постоянно попадаетесь мне на пути, даже в церкви. Мало того, вы осмелились проникнуть в этот дом прошлой ночью! Вы должны прекратить вести себя столь нагло!

Молодой человек насмешливо улыбнулся.

– Ничего нет проще, – ответил он, передернув плечами. – Не будьте такой жестокой, и вам не придется больше жаловаться на мое поведение. Я люблю вас. Я твержу вам об этом уже не первый год… Вы знали это задолго до того, как вы вышли замуж за этого старика Фальеро!

– Постарайтесь оказывать должное уважение дожу, мессир, если вам не хватает учтивости по отношению к его жене! Я никогда вас не поощряла и сразу не оставила никаких надежд. Вам не в чем меня упрекнуть.

Когда Лодовика Градениго, дочь одного из самых богатых венецианских патрициев, вышла замуж за Марино Фальеро, не один из молодых и красивых дворян не смог скрыть своего разочарования. Но никто из них не выказывал такого отчаяния, как Микеле Стено, который в течение нескольких лет тщетно домогался руки девушки. Разочарование, впрочем, довольно скоро переросло в гнев. Наделенный от природы невероятным упрямством, Микеле продолжал досаждать молодой женщине и после того, как она обвенчалась с Фальеро. А когда супруга несговорчивой красавицы отослали в Авиньон, эти настойчивые преследования стали совсем уж невыносимы. Стено не встречал со стороны Лодовики ничего, кроме вежливой холодности сначала и открытого презрения потом. Это толкнуло упрямца на совсем уж безумный поступок: минувшей ночью, охваченный бешенством при вести о назначении Фальеро дожем и возвращении его в Венецию, он вскарабкался на балкон и попытался проникнуть в спальню молодой женщины.

Одна из служанок подняла крик, и безрассудный влюбленный спрятался в громадном сундуке. Он просидел там до самого утра. И вот теперь происходило то, что происходило. Разумеется, Лодовика не была жестокой. Ее, безусловно, могло тронуть большое чувство, но дерзкий способ, каким Стено стремился к достижению своей цели, глубоко оскорбил ее. Микеле был из тех людей, которые не в состоянии понять, как это можно – противиться их обаянию, потому что до сих пор немногим женщинам удавалось устоять перед подобным напором.

И в этот раз он снова стал настаивать на своем.

– Почему вы всегда отказываетесь выслушать меня? Если бы вы только захотели – я стал бы вашим рабом…

– Рабом? Но какую цену мне пришлось бы заплатить за это? Непристойно говорить мне о любви, мессир! Разве надо напоминать вам, в какой ранг возвели меня достоинства моего супруга?.. Дож возвращается, и было бы очень хорошо, если бы вы наконец прислушались к голосу рассудка. Сегодня вы в последний раз приблизились ко мне без свидетелей, потому что отныне вам следует видеть во мне лишь жену повелителя. Что же до ваших чувств, единственное подходящее к случаю – это почтение.

Упрямый венецианец сделал несколько шагов, собираясь подойти к молодой женщине поближе, но она решительным жестом остановила его.

– Не приближайтесь! Я забуду о дерзости, проявленной вами. Никто ничего не узнает, служанке я прикажу молчать, но вы должны немедленно уйти, мессир. Скоро за мной придут, и я должна буду предстать перед супругом.

К несчастью, исполненные достоинства слова молодой женщины не оказали на навязчивого влюбленного должного воздействия. Вместо того чтобы удалиться, Микеле Стено все приближался, злобно сверкая глазами.

– Я проявлю к вам почтение, синьора, если вы сами позаботитесь о том, чтобы заслужить его!

– Заслужить?! Да вы потеряли рассудок! Я прикажу слугам вышвырнуть вас за дверь, раз уж вы отказываетесь вести себя разумно. Теперь вы ответите за свою наглость перед дожем. Мое терпение исчерпано.

– Перед дожем? Меня бы это очень удивило! Потому что в таком случае на меня свалилась бы тягостная обязанность рассказать ему о том, что я видел минувшей ночью: от вас, завернувшись в широкий плащ и прикрыв лицо маской, выходил мужчина!

– О, вы недоглядели: этой ночью я принимала не одного мужчину, а двух. Один был посланцем, объявившим мне о возвращении дожа. А другой… Но это вас не касается!

– Нет, нет, продолжайте! Он меня как раз и интересует! Редко случается, чтобы посланец дожа покидал дом, куда доставлял порученные вести, оборачивался и посылал воздушный поцелуй! Не знаете кому?

Лицо доны Лодовики покраснело от гнева.

– Думайте, что хотите, синьор. Тайна этого господина принадлежит не мне. Доверься я вам, так новость облетит всю Венецию с быстротой молнии. Я уже дважды приказывала вам уйти. Не заставляйте меня повторять это третий раз!

Микеле все-таки согласился сделать шаг к двери, но, не выходя из комнаты, предупредил:

– Что ж, я уйду. Но запомните хорошенько: даже и не пытайтесь отдалиться от меня и, разумеется, не пробуйте пожаловаться на меня вашему супругу, иначе я заговорю. В конце концов, совсем не обязательно знать, кто этот человек. Чтобы уронить вас в глазах всего города, достаточно разгласить о том, что по ночам, когда мужа нет дома, вы принимаете любовников. Забавная история, не правда ли?

Внезапно побледнев, Лодовика отвернулась. На лице ее появилась гримаса, выдававшая отвращение.

– Какое же вы ничтожество, Микеле Стено! До сих пор я испытывала вполне понятную жалость к вам и к вашей упорной страсти. Теперь вы вызываете у меня ужас!

– Ужас? Сделайте над собой небольшое усилие, моя красавица, и постарайтесь меня возненавидеть. Ненависть – такая близкая родственница любви, что дальше все пойдет легче. Что же до меня самого, то я не устану повторять вам, как я вас люблю, и этих слов всегда будет мало…

Галера приближалась к берегу, но совершенно вслепую. Туман, казалось, становился все гуще и гуще. Не заметив пристани Дворца дожей, корабль прошел мимо нее, а когда это обнаружилось, Марино Фальеро отказался возвращаться. Он приказал перебросить сходни.

– Мы у набережной, – сказал он, – этого достаточно. Я вполне могу сделать несколько шагов пешком. Если, конечно, мне удастся в этом тумане найти дорогу.

Дож в сопровождении свиты покинул корабль и почти наугад направился к Дворцу, смутно видневшемуся сквозь пелену тумана справа. Фальеро хотел пересечь Пьяцетту. Но внезапно туман расползся рваными клочьями, стали ясно видны разукрашенные флагами здания, люди, толпящиеся на площади, и дож смог наконец точно определить, где находится. А оказался он как раз между двумя высокими колоннами красного мрамора, одну из которых венчала статуя святого Теодора, а другую – крылатый лев святого Марка. Это был вход на Пьяцетту.

Дож нахмурился, по толпе пробежал испуганный шепот. Едва слышные звуки эти быстро затихли, но они показались Фальеро эхом того странного чувства, которое наполняло сейчас его душу. Это место между двумя красными колоннами, где он сейчас очутился, было местом казни. Здесь слетали в корзины под топором палача головы преступников. Случайно пройти здесь считалось дурным предзнаменованием. Но Марино Фальеро был не из тех людей, которые позволяют себе смутиться надолго. И уж конечно, не из тех, кто способен показать это смущение другим. Высокомерно пожав плечами, дож гордо поднял голову и направился ко дворцу, который отныне принадлежал ему. Толпа взорвалась приветствиями, колокола затрезвонили изо всех сил.

Когда несколько минут спустя Марино Фальеро увидел, что навстречу ему идет жена, сердце его сжалось и в глазах словно потемнело. В течение долгих месяцев, пока они были в разлуке, он постоянно вспоминал о ее несравненной красоте, но никогда еще эта красота не поражала его так, как в этот вечер. Лодовика казалась чем-то слегка испуганной, хотя ее огромные глаза светились нежностью. Дож страшно разволновался, но ответил на ее глубокий реверанс лишь тем, что ласково взял за руку, помогая подняться. Они пошли рядом по ступеням широкой лестницы. Простое пожатие руки, обмен взглядами – вот и все, в чем выразилась радость долгожданной встречи. Отныне они уже не принадлежат себе. Им предстоит существовать в роскоши и блеске, принимать почести, но придется отказаться от всякой частной жизни. Они теперь – собственность Венеции, чьим живым отображением станут… Три дня и три ночи будет длиться праздник. Они все время будут на виду. Такая долгая разлука. Как им хотелось оказаться наконец наедине в тиши их дворца на Большом Канале!

Дож еле слышно вздыхал, пока они вдвоем шли среди кланяющейся толпы. Но почему Лодовика так бледна? И почему она с таким гневом отвела глаза, когда в числе приветствующих их патрициев подошел Микеле Стено и преклонил колено перед троном?

Времена, которые переживала тогда Венеция, были слишком бурными, чтобы новый дож мог позволить себе заняться только семейными проблемами. На море, и особенно в городах Восточного Средиземноморья, открытых для торговли с Европой, до бесконечности затягивалась война с Генуей. Долгие годы эти два могущественных торговых порта вели борьбу за обладание главными восточными торговыми путями.

Правду сказать, война не очень-то пугала нового дожа: слишком хорошо он был с ней знаком. Ему часто случалось вести военные действия, когда он был губернатором Тревизо, потом – когда занимал пост подеста в Падуе. Да к тому же война прекрасно соответствовала его буйному и вспыльчивому нраву. Что может быть лучше для человека, не переносившего ни малейшего противоречия, ни малейшего сопротивления. Его шпага была столь же проворна, как его слова и его поступки. Разве не было известно, что, будучи губернатором Тревизо, он однажды отвесил хорошую оплеуху городскому епископу только за то, что этот несчастный осмелился опоздать на процессию, посвященную празднику Тела Господня? Венеции предстояло жить под началом жесткого и непреклонного хозяина. Но именно в таком властителе она тогда больше всего и нуждалась.

Прежде всего новый дож позаботился о возрождении флота. Фальеро вложил в это дело немало собственных средств, желая, чтобы флот был настолько мощным, насколько это вообще было возможно. Но великолепные корабли тщетно бороздили пространство от Адриатики до Босфора в погоне за вечно ускользающим врагом. Уже и зима наступила, а Николо Пизани, командующему венецианским флотом, так и не довелось увидеть парусов генуэзца Пьетро Дориа…

Между тем под самым носом дожа кипели иные бури. Микеле Стено неотступно преследовал Лодовику. Чтобы избежать его мести, которая могла бы подвергнуть опасности ее жизнь, супруга дожа вынуждена была принимать у себя молодого патриция не просто вежливо, но даже и благосклонно. Впрочем, это не только не помогло Микеле достичь своей цели. Скорее наоборот. Лодовика неизменно успешно ускользала из его сетей.

Несмотря на то, что богатый патриций Стено щедро оплачивал услуги соглядатаев, ему так и не удалось установить, кто был тот мужчина, которого он видел выходящим из дворца Фальеро ноябрьской ночью. Жизнь доны Лодовики была прозрачна и чиста, как драгоценный хрусталь. Отвергнутый воздыхатель исходил бессильной злобой, уверяя себя самого, что добродетель Лодовики надежно защищают лишь стены Дворца дожей.

А бедная женщина жила теперь в вечном страхе. Она не осмеливалась признаться мужу в том, что принимала ночью одного из своих кузенов, осужденного и изгнанного из города Советом Десяти. В память о детских годах, проведенных вместе в поместьях семьи Гардениго, он умолял о помощи. Его поддерживала надежда. Конечно, Лодовика сможет добиться, чтобы Совет сменил гнев на милость. Марко, так звали кузена Лодовики, поддерживал дружеские отношения с членами семьи Пьетро Дориа, командующего генуэзским флотом. Именно за это он и был изгнан. Просить за него сейчас значило погубить его окончательно. И вероятно, и себя вместе с ним. Лодовика была умна и предпочла подождать. Но как доверить подобную тайну, от которой зависит жизнь человека и участь всей семьи, такому болтуну, как Микеле Стено?

Шли дни, дона Лодовика чувствовала себя несчастной. Даже радость, которую она до сих пор всегда ощущала в присутствии супруга, теперь, казалось, покинула ее. Корона на голове, всяческие почести – все это было тяжелым грузом. Правда, муж ее постоянно находился рядом. Но это отнюдь не приносило удовольствия, на которое она рассчитывала. Прежде они чаще всего подолгу жили в разлуке. А теперь она все время ощущала чудовищную дистанцию, которой разделяла их разница в возрасте. Сорок лет – не шутка!.. Погруженный в государственные дела, Фальеро был с женой молчалив, проявлял безразличие, излишнюю рассеянность и даже иногда грубость. Лодовика обнаружила эти дотоле неизвестные ей качества и не знала, что и думать. Ее любовь к мужу, если она еще и продолжала жить в ней, приобрела совершенно иную окраску: теперь в ней доминировало уважение и глубокое восхищение. Но жизни ей это не облегчало.

Если бы Микеле Стено был хоть немного психологом, если бы он был менее эгоистичен, он бы понял, что, быть может, никогда ему не удавалось так близко подойти к желанной цели, как в эти ненастные дни, когда дона Лодовика принимала его в числе прочих с равнодушным видом и опущенными долу глазами. Прояви он чуть-чуть нежности, мягкости, истинного уважения к этой женщине, которая чувствовала себя на троне такой одинокой, он мог бы стать ее другом, исповедником, и, кто знает, может быть, простое доверие незаметно сменилось бы в сердце Лодовики привязанностью, а то и любовью. Но Микеле не привык к таким тонкостям в обращении, да и не считал это нужным. Чересчур порывистый и пылкий, юноша стремился одержать победу, причем полную победу, во всем и немедленно. Действуя, по чести говоря, глупо, он рассчитывал угрозами добиться в конце концов исполнения своих желаний.

– Все женщины – лгуньи, кокетки и вертихвостки, – поверял он свои тайные мысли другу Джанни. – Разумеется, я нравлюсь Лодовике в сто раз больше, чем ее престарелый супруг. Она и вышла-то за него только для того, чтобы угодить своему отцу. Но она слишком лицемерна, чтобы признаться в этом. Но ничего, я заставлю ее покориться. Я ничем не хуже других ее любовников!

– Послушай, Микеле. В Венеции никогда не было супруги дожа, добродетели которой не подвергались бы сомнению болтунами, за исключением тех, что были слишком уродливы для интрижек. Но я ни разу не слышал, чтобы кто-то хоть словечко промолвил о том, что у доны Лодовики есть любовники. Влюбленных в нее и впрямь хватало, когда она была незамужней… да и ты сам из их числа.

– А, оставь – не слышал. Скажи лучше, не слушал, что болтают кумушки на торговой площади! А я точно знаю, что она ничем не лучше других, и подошла моя очередь получить все, что положено.

– Ну и получай! Нет ничего проще! – улыбнулся приятель. – Для этого достаточно взять штурмом Дворец дожей, изничтожить всю охрану и, чтобы наверняка добраться до постели твоей красавицы, насквозь проткнуть шпагой ее мужа. Вот тогда-то ты, может быть, и станешь любовником догарессы. После чего, разумеется, сложишь голову на плахе между красными колоннами у входа на Пьяцетту. Послушай, Микеле, хватит бредить… Оставь жену дожа в покое, пусть живет как хочет. В Венеции полным-полно красивых девушек!

– Ни одна и мизинца ее не стоит, – заявил Микеле, забыв, что только что обвинил Лодовику в грехах, присущих всем женщинам. – Я хочу именно ее. Впрочем, успокойся, я вовсе и не думаю идти на приступ Дворца. Просто не премину воспользоваться обстоятельствами… Скоро начинается Карнавал. Время масок, безумств и приключений без забот о завтрашнем дне… Вот я и решил: тогда пробьет мой час, мне должно повезти…

Однако в ту самую минуту, когда Микеле Стено так дерзко бросал свой вызов женской добродетели, происходили весьма серьезные события.

Венеция только что потерпела сокрушительное поражение на море. Генуэзец Дориа захватил в Портолунго венецианский флот. Пять тысяч моряков были взяты в плен и увезены в Геную, а число жертв не поддавалось исчислению. Светлейшая Республика, оглушенная произошедшим, подсчитывала своих мертвецов, своих узников и свои финансовые потери, не совсем еще отдавая себе отчет в постигшем ее несчастье. Но о размерах катастрофы лучше всего говорило замкнутое лицо дожа. Марино Фальеро не произносил теперь в сутки и трех слов. Никогда прежде Венеция не выглядела столь мрачной и скорбной, как в эти дни. Сама жизнь, казалось, потекла медленнее. Близилось священное и дьявольское время Карнавала…

Лодовика Фальеро выходила из Дворца только для того, чтобы посетить церковь. Храм остался единственным местом, где она чувствовала себя теперь более или менее хорошо. Необыкновенная угрюмость дожа делала атмосферу вокруг него непереносимо тяжелой. А когда молодая женщина собиралась навестить подругу или же просто пойти в лавку, она была почти уверена, что на ее пути встанет Микеле Стено. Он, как всегда, не скажет ей ни слова, только поклонится, но взгляд его так нестерпимо настойчив, что несчастной Лодовике виделась в этом постоянная угроза. Этот слишком много возомнивший о себе упрямец не отступит. Он пойдет на все, чтобы желание его исполнилось. Гнетущая безысходность охватывала Лодовику. Микеле Стено стал ее ночным кошмаром.

Но в этот день по дороге в базилику Святого Марка навязчивый призрак не нарушил ее покоя. Лодовика почувствовала себя свободнее. Ее внимание привлекла небольшая процессия. Два солдата национальной гвардии вели в тюрьму закованного в цепи человека, а за ними тянулась кучка зевак. Узник казался совершенно отчаявшимся. Стражники сохраняли молчание, но он все пытался толковать им о своих несчастьях.

Дона Лодовика жестом подозвала одну из служанок.

– Мария, пойди спроси у этих солдат, в чем провинился этот человек.

– Чего там интересного, синьора! Наверное, какой-нибудь вор…

– Может быть, но я хочу знать наверняка. Он кажется таким печальным и несчастным…

Солдаты, увидев свиту супруги дожа, почтительно остановились, так что Марии не составило никакого труда выполнить поручение хозяйки.

– Это гондольер, некий Антонио, синьора. Его арестовали по жалобе еврея-ростовщика. Вон он, идет сзади. Антонио взял в долг у него и не смог вовремя расплатиться. Кредитор забрал у него гондолу и велел арестовать должника. Обычная история, я же вам говорила!

Но, не дослушав, Лодовика вытащила кошелек и отдала его служанке.

– Иди. Уплати, сколько нужно, и прикажи отпустить гондольера. Времена нынче жестокие, но, наверное, менее жестокие, чем сердце этого ростовщика. И вели еще проследить за тем, чтобы гондолу вернули хозяину, иначе ростовщику придется об этом пожалеть!

Продолжив свой путь, Лодовика перехватила исполненный признательности взгляд, который бросил в ее сторону гондольер, стоявший на коленях в дорожной пыли, уловила шепот удовлетворения, прокатившийся по толпе. В этот день ей было легче и приятнее молиться, чем обычно. В Венеции и так слишком много горя из-за этой проклятой войны. Пусть хотя бы сегодня вечером на одну беду станет меньше.

Несмотря на катастрофу в Портолунго, дож принял решение не отменять Карнавала: пусть все идет как обычно. Разве кому-то станет легче, если Венеция лишится своего лучшего праздника? Слишком уж по душе королеве Адриатики жизнь и удовольствия. Отменить Карнавал означало бы еще в большей степени ощутить несчастье, которое ее постигло. Пожалуй, праздник может сказаться благотворно на жителях Венеции. А заодно покажет всему миру, что беда не столь уж и велика. В конце концов, ничего особенного не произошло – после поражений грядут победы. Венеция остается богатой и могущественной.

Пленники будут выкуплены, флот восстановят. Надежнее всего опираться на традицию. А значит – достойным образом отпраздновать второго апреля годовщину победы, одержанной давным-давно, еще в 1162 году, над патриархом Аквилеи. Венеция должна сбросить с себя траурную вуаль и облачиться в праздничную парчу.

Итак, выслушав членов Большого Совета, дож приказал, чтобы все празднества прошли как обычно. Будут принесены в жертву разукрашенный лентами откормленный бык и двенадцать свиней. Народ станет пировать всю ночь. Разумеется, будет бал во Дворце.

И бал состоялся, может быть, еще более великолепный, чем всегда…

Сидя на золотом троне в зале Большого Совета, дож, подперев рукой подбородок, рассматривал пеструю толпу танцующих, которая заполнила обширное помещение. Все знатные и могущественные семьи Венеции собрались здесь. Костюмы мужчин, туалеты дам поражали роскошью, но ни одна из женщин не могла сравниться красотой и грацией с доной Лодовикой, супругой дожа. В этот вечер ей не полагалось сидеть на троне, она должна была находиться в шумной толпе гостей.

А у нее не было ни малейшего желания танцевать. Праздник обрушился на молодую женщину тяжким грузом. Она знала, что рано или поздно Микеле Стено появится перед ней и пригласит на танец. Она не имеет права отказать ему, ибо это означало бы обидеть одно из самых именитых семейств города.

Когда наконец Микеле склонился перед ней в поклоне, Лодовика с принужденной улыбкой приняла руку, которую он ей предложил. Они вдвоем прошли вперед и встали во главе танцующих. Сидевший на троне дож нахмурился. Как бы ни были серьезны его заботы, как бы ни были тяжелы беды, грозящие Республике, Фальеро не мог не заметить навязчивого присутствия Микеле Стено среди людей, окружавших его жену. Он редко приближался к ней, но всякий раз, когда это происходило, Лодовика заметно мрачнела. Чувствовалось, что она не в своей тарелке. Самый не ревнивый из мужей был бы неприятно удивлен теми взглядами, какими молодой человек обволакивал супругу дожа. Было невозможно ошибиться, гадая о природе чувств, которые кавалер питал к даме. Глядя, как они движутся, лицом к лицу, с той медлительной грацией, которая отличала танцы того времени, Фальеро думал о том, что, как только закончится Карнавал, надо будет найти способ отделаться от этого дерзкого юнца. У дожа слишком много обязанностей, чтобы терпеть рядом с собой фата, который, крутясь вокруг его жены, осмеливается своим наглым поведением заставлять правителя думать о чем-то ином, кроме нужд Республики. Все мысли дожа должны быть посвящены только государственным делам. Да, конечно, надо будет его отправить послом куда-нибудь подальше… Парень богат, крепок и вроде бы не так уж глуп…

Внезапно Фальеро вздрогнул. Напрасно дож обшаривал глазами толпу танцующих: он не видел там ни жены, ни ее вздорного кавалера. Он быстро наклонился и жестом подозвал к себе церемониймейстера.

– Дона Лодовика исчезла… Посмотрите, куда она девалась…

И действительно – молодая женщина и ее кавалер скрылись. Микеле ловко воспользовался фигурами танца, чтобы увлечь Лодовику поближе к одной из дверей, ведущих из зала. Сделать это оказалось достаточно легко. Во дворце царили радостное оживление и суета, потому что в такие вечера позволено все или почти все: таковы веселые законы праздника масок. Тем не менее Лодовика возмутилась:

– Отпустите меня!.. Чего вы хотите?

– Любви, моя синьора! Мне кажется, мы не могли бы выбрать для этого лучший момент!

– Вы сошли с ума! Немедленно проводите меня в зал!

– Об этом не может быть и речи. Вы последуете за мной. Нынешней ночью не может быть скандала. Никто не видел, как мы вышли. Лодовика, вы не можете отказать мне в этой ничтожной милости. Пройдемте только до галереи, которая окружает передний двор. Больше я ни о чем не прошу…

Властным жестом он обвил рукой талию молодой женщины, чтобы заставить ее двигаться быстрее. Испуганная огнем, сверкавшим во взгляде Микеле, она попробовала оказать сопротивление. Принялась умолять:

– Нет, нет… Прошу вас… Это невозможно! Даже под масками нас могут узнать! Пожалуйста, будьте благоразумны!

– Я и так был слишком благоразумен. Пойдемте! Всего несколько жалких минут, а потом я оставлю вас в покое, обещаю.

Искренне ли он говорит? Боже, да разве можно доверять клятвам такого человека! Ах, если бы можно было купить спокойствие такой ценой, но, увы, скорее всего, если она уступит этой его просьбе и отправится вслед за ним под сень аркад, он тут же потребует большего. Нет, он будет постоянно преследовать ее. Нет меры его безумным желаниям. Вдруг как из-под земли появился какой-то мужчина. Осторожно, но властно он снял руку Микеле с талии Лодовики. Приглядевшись, она с ужасом узнала в незнакомце Марко Контарини, главного церемониймейстера и советника дожа, которого тот безмерно уважал. Спокойным голосом и очень холодно Контарини посоветовал Микеле Стено немедленно покинуть дворец, если тот не хочет, чтобы его вытолкала взашей стража.

Воцарилась полная тишина. Стено, едва скрывая бешенство, повернулся в сторону двери и направился к выходу, бросив на ходу:

– Мы с вами еще встретимся, синьора!

Молодая женщина, все еще вздрагивая, приняла руку, которую предложил ей Контарини.

– Огромное спасибо вам, мессир! Если бы не вы, я не знаю, что…

– Я счастлив, что появился вовремя и смог освободить вас от этого наглеца, дона Лодовика! Успокойтесь, прошу вас… Это всего лишь ничтожный инцидент… а ваш супруг призывает вас к себе. Забудьте о Микеле Стено. Он не более чем избалованный мальчишка.

Избалованный мальчишка? Дорого бы дала Лодовика, чтобы это и впрямь было так.

Она была права, опасаясь за будущее. Гнев ослепляет, он – худший из советчиков, а Микеле Стено охватил страшный гнев. Обезумев от неразделенной страсти, он мысленно обвинял Лодовику в кокетстве, двоедушии, ханжестве и прочих грехах. На площади Святого Марка, в сияющей яркими огнями ночи, он стал дожидаться конца бала. А на рассвете, когда последние гости разошлись, вернулся во дворец. Двери были широко открыты. Повсюду – прямо где на них навалился сон – лежали усталые стражники и слуги. Прокравшись в зал Большого Совета, выглядевший уныло, как бывает всегда после большого празднества, Стено медленно подошел к отлитому из чистого золота трону, который мягко поблескивал в тусклом свете зарождающегося дня.

– Ты приказал прогнать меня, как лакея, Светлейший синьор! – процедил Микеле сквозь зубы. – Но скоро ты пожалеешь об этом. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И это буду я!

Вынув из ножен кинжал, Стено нацарапал на спинке золотого трона несколько слов – всего две строчки:

Marino Faliero, dеlla belle muguer:

Lu la mantien e altri la galde.

(Вот красавица-жена Марино Фальеро:

Он ее содержит, а другие ею наслаждаются.)

Совершив свое черное дело, Микеле Стено выбежал из зала. Теперь оставалось только подождать, пока вся Венеция разразится хохотом, прочитав эту надпись.

Но никто и не подумал смеяться. Когда дож обнаружил оскорбительные строчки, он так разгневался, что город затрясло отнюдь не от смеха. Впрочем, Фальеро не пришлось долго искать виновного: Лодовика сама, сгорая от стыда, назвала мужу имя своего преследователя. Молодая женщина больше не смогла молчать.

– Я верю вам, – сказал Фальеро. – Вы никогда меня не обманывали. Моя любовь к вам, Лодовика, неизменна, но… но этот мерзавец кровью заплатит за свою низость!

Часом позже Микеле Стено был арестован и брошен в тюрьму. В тот же вечер собрался трибунал. Случай был серьезный, поскольку оскорбление было нанесено самому дожу. Фальеро справедливо рассчитывал, что подобное преступление повлечет за собой смертную казнь или хотя бы пожизненное заключение (что, в общем-то, немногим лучше).

Но обстоятельства, всемогущие обстоятельства! Стено был не только очень богат, – у него имелась многочисленная и весьма могущественная родня. Вдобавок за ним стояла мятежная группировка аристократов, которая была настроена против дожа, считая его ответственным за поражение при Портолунго, хотя на самом деле там не было его вины. Трибунал не решился идти против таких сил. В конце концов, дож уже стар, а во время Карнавала дозволяется столько безумств!.. И Микеле Стено приговорили всего лишь к году тюремного заключения.

Когда Фальеро услышал приговор, он не произнес ни слова. Но взгляд, которым он окинул председателя трибунала, был настолько выразителен, что тот опустил глаза. Было растоптано самолюбие дожа, горечь переполняла душу того, кто считал себя хозяином Венеции. Значит, для того чтобы защитить одного из своих, эти презренные аристократы готовы торговать честью самого дожа! Значит, они не боятся, что властитель города будет осмеян из-за вынесенного ими идиотски мягкого приговора. Осквернителя трона ждет ничтожное наказание! Фальеро поклялся, что отомстит за свою жену, за свою поруганную честь, и не только самому Стено, но и всей его родне.

На следующий день у Фальеро побывал интересный гость: адмирал, комендант Арсенала. Звали его Стефано Гьяцца, а пришел он с жалобой на богатого патриция Марко Барбаро, который непозволительно обошелся с адмиралом, ударив его кулаком в глаз. Гьяцца требовал справедливости.

– Справедливости? – усмехнулся дож. – Откуда мне взять для тебя справедливость, Стефано, если в ней отказано самому дожу? Разве ты не слышал, к какому наказанию приговорил трибунал Микеле Стено, нанесшего удар по моему достоинству?

Гьяцца посмотрел дожу прямо в глаза и ответил:

– Диких зверей надо усмирять, надев им намордники! А если это окажется невозможным, то убить их!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что слишком много людей желают командовать в Республике. А голова всегда одна. Отсюда все наши несчастья. Нужно уничтожать тех, кто покушается на благо государства.

– Не так-то легко уничтожить несколько десятков аристократов, друг мой!

– С хорошим решительным отрядом, состоящим из надежных людей, из друзей, можно сделать не меньше, чем с целой армией. Довольно будет схватить главарей. Тогда другие, кто послабее, сами закуют их в цепи.

Хозяин и гость замолчали. Их одолевали тяжелые мысли. Но прошло какое-то время, и дож с горечью сказал:

– У дожа не бывает друзей, Стефано. А тем более не может быть целого отряда друзей!

– Они есть у меня. Они готовы действовать, когда я пожелаю. Главное – хорошенько все рассчитать, тогда у нас будут все шансы выиграть.

Впервые за долгое время слабая улыбка осветила суровые черты Фальеро. Он протянул руку адмиралу:

– Оставайтесь со мной сегодня вечером. Нам надо поговорить, Стефано! Я больше никого не приму.

Переворот, который должен был стать возмездием для возомнившей о себе аристократии и привести к победе Фальеро, ликвидировать власть Большого Совета и позволить дожу снова стать единственным хозяином города, был назначен на 15 апреля. Заговорщики были не слишком многочисленны. Смену власти готовили, главным образом, представители среднего класса, каждый из которых имел все основания жаловаться на чванство и бесчеловечность высшей знати. Благородным происхождением отличались лишь Фальеро, его племянник и Гьяцца. Остальные были ремесленники и люди торгового сословия. Все продумывалось очень тщательно.

К несчастью, накануне решительного дня, 14 апреля, одному из заговорщиков по имени Бельтрам захотелось спасти от неминуемой гибели своего крестного отца, патриция Николо Лиона, которого он очень любил и которому был обязан своим богатством. Он отыскал крестного и с таинственным видом принялся убеждать его, чтобы тот не являлся завтра на Большой Совет. Удивленный Николо засыпал Бельтрама вопросами, стараясь докопаться до истины. Тот очень быстро запутался в собственной лжи и признался во всем. Это и привело к катастрофе.

Бельтрам понятия не имел о том, что Николо Лион член грозного Совета Десяти. Часом позже там уже знали о заговоре и нанесли упреждающий удар. Арестовали Календарио и его зятя. Под пытками они выдали остальных заговорщиков, но их самих это не спасло от гибели: они были повешены на окнах Дворца дожей. Чуть позже Совет Десяти атаковал и самого дожа: его арестовал собственный начальник охраны. Вместе с ошеломленной супругой его заперли в своих же апартаментах.

В тот самый вечер, который должен был стать вечером его триумфа, Марино Фальеро предстал перед судом. Кроме членов Совета Десяти, туда дополнительно были включены шесть советников и двадцать представителей аристократии. Доказательства были прямыми, и дожа приговорили к смерти. Вскоре должна была состояться казнь…

Когда судьи приказали отворить им двери апартаментов дожа, только что рассвело. Но Марино Фальеро ожидал незваных гостей, стоя посреди комнаты – высокомерный, молчаливый.

Он, не дрогнув, выслушал смертный приговор. Те, кто приговорил его к смерти, не решались поднять глаза на этого высокого старца, гордого и величественного даже теперь, без атрибутов его власти. Прежде чем вывести его наружу и препроводить к месту казни, на Фальеро набросили черное траурное покрывало.

Шествие медленно продвигалось вперед, пока не добралось до площадки парадной лестницы, возвышавшейся над большим внутренним двором, тем самым местом, где в день своей коронации дож произнес клятву соблюдать законы Республики. Здесь толпились солдаты, шлемы которых слабо поблескивали в неверном свете утренней зари. С лагуны принесло туман. Его клочья, напоминавшие развевающиеся прозрачные белые шарфы, придавали зрелищу оттенок нереальности. Но силуэт опиравшегося на свой огромный топор палача был вполне реален…

Не говоря ни слова, дож опустился на колени, закрыл глаза и сложил руки для последнего обращения к Богу. Прежде чем появиться перед Его пресветлыми очами, он хотел поручить Господу свою жену Лодовику. Ему даже не позволили проститься с ней перед смертью. Фальеро, казалось, не заметил, как с него сняли драгоценный плащ и заменили его простым черным, как сорвали с его головы «корно»… Закончив молитву, он сам положил голову на плаху. Палач поднял свой топор…

Один из членов Совета Десяти подобрал отсеченную голову казненного и показал ее, высунувшись из окна, молчаливой и окаменевшей от ужаса толпе.

– Справедливость восторжествовала! Изменнику отрубили голову!

После этого двери дворца были широко распахнуты, чтобы народ смог увидеть труп в черном плаще, лежащий на площадке парадной лестницы. Но это было еще не все.

Солдаты вытащили несчастную Лодовику из ее комнаты. Двое мужчин, схватив ее за руки, поволокли дону Лодовику к месту трагедии. Она в ужасе отшатнулась, увидев обезглавленное мертвое тело… Ее силой заставили ступеньку за ступенькой одолеть страшную лестницу, по которой струилась кровь ее супруга. Ее привели под арку и указали на дверь…

Медленно, очень медленно, еле держась на ногах, она пошла к площади, к этой забитой людьми площади, где к ней не потянулась ни одна дружеская рука, никто ее не поддержал. Люди расступались перед ней, опасаясь, что их обвинят в преступном сочувствии. Никто не посмел пожалеть женщину, которую безжалостная людская ненависть только что лишила всего, чем она владела. Все имущество супруги дожа было конфисковано. Дона Лодовика двигалась вперед вслепую, толком и не зная, куда идет. Что-то в ней сломалось.

Из толпы вышел мужчина, локтями пробивая себе дорогу.

– Подлецы! – прокричал он. – Все вы просто трусы и подлецы!

Это был Антонио, тот самый бедный гондольер, которого Лодовика спасла от заточения. Он почтительно подошел к несчастной женщине, преклонил перед ней колено и ласково взял за руку.

– Пойдемте, ваша милость, – сказал он. – Я отвезу вас домой.

В мертвой тишине он проводил развенчанную повелительницу Венеции к гондоле, которую она сама помогла ему вернуть, устроил ее поудобнее и повел хрупкое суденышко по переливающейся в утреннем свете воде Большого Канала. Никто и не пытался помешать ему. Он отвез Лодовику во дворец Фальеро, единственный оставленный ей для жилья.

Увы, рассудок догарессы не устоял перед пережитой трагедией. С этих пор она жила взаперти, находя успокоение лишь в молитвах в те редкие минуты, когда безумие оставляло ее. Но очень скоро не стало и этих коротких передышек, и несчастная окончательно потеряла рассудок.

Бельтрам, выдавший заговорщиков, получил за это от Совета Десяти пожизненный пенсион в размере тысячи дукатов. Но бесстыдству его не было предела. Он требует, чтобы Лодовику изгнали из дворца Фальеро и отдали этот дворец ему! Это было уже слишком… Микеле Стено, чье запоздалое раскаяние точило его день и ночь, добился от Большого Совета ареста Бельтрама и изгнания его из Венеции. Позже один из заговорщиков, которому удалось ускользнуть от палачей, обнаружил следы предателя в Венгрии и убил его.

Да, Микеле Стено осознал наконец, к какой катастрофе привело его поведение. Угрызения совести терзали его все сильнее. Безумная Лодовика не могла ни осудить его, ни простить. Участь ее была ужасной, и Микеле, как бы ни хотел, ничем не мог ей помочь. Оберегать ее издалека – это все, что ему оставалось. Вся жизнь молодого человека круто изменилась. Он посвятил себя службе отечеству и столь преуспел в этом, что, поднимаясь со ступеньки на ступеньку, он достиг к шестидесяти восьми годам высшей власти: ему была доверена судьба Республики, его избрали дожем Венеции.

Но в момент, когда он опустился на колени, чтобы принести присягу, на той самой площадке парадной лестницы, откуда много лет назад скатилась окровавленная голова Марино Фальеро, новый дож побледнел и прикрыл глаза…

Лодовика уже давно обратилась в легкий призрак. Призрак, который, если верить легенде, и сейчас скорбным белым силуэтом скользит по молчаливым залам старого дворца рядом с высокой фигурой мужчины, который держит в руке, как воин – шлем, свою отрубленную голову…

Бертран дюгеклен, коннетабль Франции

Кони понеслись тяжелым галопом навстречу друг другу с двух концов ристалища. Земля дрожала под их копытами. Опустив головы в шлемах с закрытыми забралами, с копьями наготове, всадники ждали столкновения. Сухая пыль поднималась над полем из-под копыт, едва видневшихся под разноцветными попонами. Нарядная толпа на трибунах затаила дыхание, а герцогиня Жанна чуть крепче сжала пальцами подлокотники своего трона.

И вот страшный удар стали о сталь… Копье коренастого рыцаря в черных доспехах без герба с силой бьет в самый центр золото-лазурного щита его противника. Рыцарь золота и лазури отклоняется назад, почти укладываясь на круп своей лошади, потом теряет равновесие и, едва успев выдернуть ноги из стремян, валится, грохоча латами, в пыль. Низкорослый рыцарь в черном поднимает копье вверх, приветствует зрителей и, пришпорив лошадь, спокойно удаляется на свое место на краю ристалища. Его провожают гром оваций и радостные возгласы собравшихся поглядеть на турнир. Первым начинает аплодировать бретонский герцог Шарль де Блуа. Сидящая рядом с ним прекрасная герцогиня Жанна, не скрывая восторга, машет белым шарфом. Побежденный с трудом поднимается, стесненный тяжелыми доспехами. Оруженосец помогает ему встать. Но вот уже снова звучат трубы. Герольд – распорядитель турнира во весь голос провозглашает:

– Честь и слава Отважному Всаднику!..

Едва он умолкает, на ристалище появляется новый соперник победителя. Он стоит лицом к рыцарю в черных доспехах, слегка потускневших от пыли. Распорядитель турнира выдвигается вперед и объявляет:

– Против Отважного Всадника – сеньор де Турнемин, граф де ля Гюноде!

Отважный Всадник берет новое копье. Он уже готов к следующему бою. Герцог Шарль, наклонившись, шепчет на ухо жене:

– С ним ему не справиться, дорогая. Эти Турнемины тверды, как скала!.. А наш неизвестный выстоял уже в четырнадцати поединках. Слишком много. Он устал.

– Нет, он победит, мессир, ей-богу, готова биться об заклад!.. Ни на одном состязании, никто и никогда не видел такого рыцаря! – шепчет герцогиня, улыбаясь.

И впрямь, противник у Отважного Всадника был грозный. Высокий, настоящий гигант в доспехах синеватой стали. Его непримиримый вид не допускал и мысли о куртуазном поединке. Застыв во всем своем великолепии, словно был не человеком, а каменной статуей, он неподвижно сидел на своей лошади, укрытой шитой золотом попоной. По знаку герольдов всадники ринулись в бой. На этот раз копье черного всадника переломилось пополам. Но и граф де ля Гюноде свалился буквально под ноги собственной лошади. Трибуны охватило настоящее безумие. Люди ликовали. Они обнимались, кричали, разрумянившиеся женщины бросали в воздух чепчики. Герцогиня ликовала.

А за ее спиной, на главной трибуне, несколькими рядами выше, темноголовая девчушка лет шести или семи с серьезным личиком и огромными серо-зелеными глазами, в которых отсвечивали золотистые огоньки, так отчаянно била в ладоши, что руки ее уже чуть ли не отказывались повиноваться. Ее мать не выдержала и наклонилась к ней:

– Успокойся, Тифен!.. Неприлично барышне производить столько шума.

Малышка остановилась и взглянула на мать сияющими, как звезды, глазами.

– Он такой храбрый, такой доблестный рыцарь, матушка!.. Как бы мне хотелось узнать, кто он!..

– И мне тоже, – злобно процедил сквозь зубы ее брат Гийом. – Он ведь победил не только графа, но и нашего отца!

– Немного терпения. Если он выиграет бой у единственного оставшегося на ристалище рыцаря, мессира Робера Дюгеклена, которого до сих пор никому не удавалось победить, ему придется назваться. Герцог этого потребует.

Действительно, у кромки поля остался последний претендент на участие в поединке. Новый соперник удачливого неизвестного был тоже довольно приземист, но с такими широченными плечами, что усомниться в его невероятной силе было невозможно. На его щите красовался черный двуглавый орел, наводивший страх на всю Бретань.

И снова повторилась та же церемония.

– Против Отважного Всадника – мессир Робер Дюгеклен!

Однако, к огромному удивлению всех присутствовавших, когда рыцарь с двуглавым орлом постучал своим копьем по щиту, бросая сопернику вызов, тот покачал головой, опустил оружие и швырнул свой щит на землю. Он отказывался от поединка!

По рядам зрителей прокатился удивленный и возмущенный ропот, все были разочарованы. Зрелище обещало быть необыкновенно интересным. Герцог встал.

– Пусть к нам подведут этого Отважного Всадника!

Маленькая девчушка на трибуне тоже вскочила с места, смертельно побледнев и комкая в руках кончик пояса своего розового платья. Герольды окружили черного рыцаря, заставив его спешиться, и подвели к возвышению, где стояли кресла герцога и герцогини. Незнакомец с видимым трудом – должно быть, ноги затекли от долгого пребывания в седле, да и доспехи мешали, – преклонил колени.

– Снимите шлем, – приказал герцог, и голос его прозвучал слишком громко во внезапно воцарившейся тишине.

Приказание было выполнено быстро, и собравшимся открылось некрасивое, довольно грубое лицо молодого человека лет примерно восемнадцати, смуглое, со странно вздернутым носом. Всклокоченные черные волосы, кустистые брови… Он неловким жестом попытался стереть с лица пот и кровь, смешанные с пылью, отчего по этому и без того неприглядному лицу пролегли черные полосы. Рыцарь смиренно опустил голову, а в это время мессир Дюгеклен, внезапно просияв, без всякой помощи соскочил с коня и воскликнул:

– Боже, мой сын!..

Но молодой человек, не обернувшись и словно стыдясь, прошептал:

– Пусть Ваша светлость простит меня… Я не мог поднять оружие на собственного отца…

Не скрывая радости и гордости, Робер Дюгеклен опустился на колени рядом с сыном и обнял того за плечи.

– С разрешения Вашей светлости, имею честь представить Вам своего старшего сына, Бертрана Дюгеклена… Ему всего восемнадцать лет, и до сих пор я не давал согласия на его участие в рыцарских турнирах.

– Клянусь святым Ивом! – вскричал герцог. – Хочу поздравить вас, мессир Робер! Этим молодым человеком можно гордиться. Как рыцарь он еще заставит говорить о себе. Подойдите, сир Бертран, и поклонитесь вашей герцогине. Она дозволяет вам это сделать.

Покраснев от смущения под направленными на него взглядами толпы, немного удивленными, немного насмешливыми, парень направился к герцогине тяжелой поступью крестьянина. Прекрасные дамы восхищенно вздыхали, не забывая при этом перешептываться по поводу неблестящей внешности храбреца. Когда он приблизился к креслу Жанны, его глаза случайно встретились с огромными светлыми глазами маленькой девочки, которая ласково ему улыбалась и вовсю била в ладоши. На фоне такой красоты он почувствовал себя совсем уж уродливым. Бертран улыбнулся девчушке. Это был ребенок, а Бертран очень любил детей.

– Бертран Дюгеклен… – еле слышно прошептала малышка. – Никогда не забуду это имя!

– Да, он храбрый вояка, но до чего же уродлив! – отозвался Гийом.

Малышка удивленно посмотрела на брата:

– Уродлив?.. О нет!.. Ни за что с этим не соглашусь!

Пока герцогиня возлагала золотой венец на кудлатую голову Бертрана, которого отец подтолкнул вперед, зрители на трибунах продолжали кричать и аплодировать. Шум, казалось, поднимался прямо к небу. Смеркалось, опускался вечер…

Это было летом 1338 года, на большом ристалище у стен Ренна.

Тифен Рагенель, дочь мессира Рагенеля, виконта де ла Бельер, была не такой девочкой, как другие. Все ее ровесницы думали только о своих куклах и нарядах. А Тифен неизменно отдавала предпочтение учебе. Где бы она ни находилась: в большом доме своих родителей на улице Святого Креста в Динане или в родовом замке Бельер-ан-Плёдьен на полпути из Динана в Сен-Серван, – она проводила долгие часы, изучая пергаменты и толстые манускрипты, принадлежавшие капеллану ее отца. Она разбирала ученые тексты с такой невероятной легкостью и накапливала в своей маленькой головке такое количество самых разнообразных сведений, извлекая их из любого источника, что это начинало всерьез беспокоить ее мать.

– Зачем такой малышке столько знать? – недоумевала она. – Разве не достаточно для барышни умения вышивать, ткать ковры, прясть и управлять домом?

Но мессир Рагенель относился к этому более снисходительно. Надо признаться, ему льстило, что у него такая незаурядная дочка. Он с улыбкой заступался за девочку, которую к тому же горячо поддерживал капеллан – старый священник, весьма искушенный в астрологии.

Он стремился передать своей юной ученице все, что знал сам о хороводе небесных светил и о жизни вселенной. Вскоре Тифен уже перегнала своего учителя, потому что к ее реальным познаниям добавился какой-то странный дар ясновидения.

Ласками и лестью девочка добивалась от отца разрешения на покупку дорогих книг, где были собраны всевозможные сведения из мира наук того времени. Она изучала медицину, ботанику, естествознание и даже немного – алхимию. К двадцати годам та, кого называли «прекраснейшей девушкой Динана», стала и самой образованной. Она умела читать будущее по звездам, составлять гороскопы, лечить больных и раненых… Иногда людям казалось, что ее действия граничат с колдовством. Но Тифен была скромна, целомудренна и очень набожна, к тому же необыкновенно хороша собой. Она совершенно бескорыстно делала добро, и слава богу, никому и в голову не приходило донести на нее. В те времена одно только подозрение в колдовстве неминуемо должно было привести несчастного прямо на костер. Местные жители горячо любили Тифен и нашли для девушки самое подходящее имя. Они прозвали ее «Тифена-Фея». И в этих бретонских краях, где бытовали легенды о Чародее Мерлине, фее Вивиане, где эльфы, карлики и прочие злые и добрые духи, порожденные туманами соседнего Броселиандского леса, постоянно вмешивались в людские дела, подобное прозвище казалось почти совсем обычным.

К знатной, богатой, красивой, образованной девушке из могущественной семьи сватались многие. Но она даже не желала выслушать их.

– Я не собираюсь выходить замуж, – говорила она опечаленным родственникам. – Мне нравится наш дом, и я не хочу его покидать.

На самом деле на свете был единственный человек, который мог бы достучаться до неприступного сердца Тифен. Но именно он не добивался ее руки. Вот уже много лет он, вместе с верными товарищами, скрывался в лесу, то выигрывая сражения, то проигрывая их. Его отряд, находя себе пристанище в пещерах, снова и снова брал приступом замки. Этого непритязательного дворянина с трудом можно было отличить от крестьян, составлявших большую часть его отряда, целью которого было изгнание англичан, потому что тогда для Бретани, как, впрочем, и для всей Франции, настали черные дни.

В 1341 году скончался старый герцог Иоанн. Он умер, не оставив после себя детей, и сразу же после этого разразилась война, которую История позже окрестит Войной за Наследство. Она велась между племянницей старого герцога Жанной де Пентьевр, женой Шарля де Блуа, и самым младшим из ее братьев, Жаном де Монфором, который, стремясь осуществить свои притязания, призвал на помощь англичан. Большая часть населения страны была на стороне герцогини Жанны и доброго герцога Шарля, такого мягкого и такого набожного. Семья Дюгекленов, разумеется, стояла во главе сторонников герцога. Их ленное владение в Мотт-Бруне располагалось достаточно близко от Динана, куда окончательно переселились Рагенели, но Бертрана никогда не видели в городе. Тифен часто вздыхала, вспоминая коренастую, грубоватую фигуру юноши. Каким вдохновенным огнем борьбы горели его глаза. Странно, но в то же время они казались такими же простодушными, как у маленького ребенка.

Но однажды у Тифен появилась надежда вновь увидеть того, кого она никак не могла забыть. На Страстной неделе 1354 года, в Великий четверг, она была приглашена на пиршество в замок Монмуран. Там ожидали Бертрана Дюгеклена. Увы!.. Он так и не появился… Он не любил свет и справедливо опасался ловушек. Его вполне могли заманить в западню англичане.

Тифен вернулась в Динан разочарованная. Неужели она так никогда и не встретит его снова?

Бедствия Франции затянулись на годы и годы. При Пуатье король Иоанн Добрый вместе с двумя тысячами верных ему рыцарей был взят в плен, а оставшиеся – цвет французского рыцарства – потерпели сокрушительное поражение и были наголову разбиты. Последствия оказались ужасны. Англичане под командованием второго сына Эдуарда III, герцога Джона Ланкастера, стали действовать еще более сурово. 3 октября 1356 года началась осада Ренна и Динана. Тогда Бертран Дюгеклен вышел наконец из своего леса, оставив войну за герцогство ради войны за государство.

Когда Тифен узнала об этом, сердце ее отчаянно забилось. Ей только что исполнилось двадцать четыре года. Рыцарь, конечно, давно забыл маленькую сероглазую девочку, которую и видел-то мельком много лет назад. Зато она знала о нем абсолютно все, потому что часто спрашивала звезды о судьбе своего героя. Она знала, что его ждет долгая, очень долгая дорога и что он поднимется очень высоко. И еще она знала, что ему тридцать семь лет и что он никогда не был женат.

Запершись в своей высокой комнате под островерхой крышей родительского дома и склонившись над пергаментом, Тифен покрывала его причудливыми изображениями и непонятными знаками. Она погрузилась в свою таинственную работу и старательно, высунув кончик языка, орудовала длинным гусиным пером, не обращая ни малейшего внимания на будничную жизнь, которая текла за стенами ее убежища. На ней было платье из плотного красного шелка, опушенное беличьим мехом, густые блестящие черные волосы, тщательно заплетенные в косы, украшала маленькая яркая шапочка.

Комната была завалена толстыми книгами, длинными подзорными трубами, какими-то предметами неизвестного назначения, повсюду стояли реторты и склянки самой фантастической формы. Но бледное февральское солнце, просачиваясь сквозь разноцветные стекла небольшого витражного оконца, играло на странных вещицах, забавно расцвечивая этот совсем неподходящий для молодой девушки кабинет.

Тифен была настолько поглощена работой, что даже не заметила, как открылась дверь и в комнату кто-то вошел, не услышала легких шагов по каменным плитам пола. Но когда вошедшая – совсем юная девушка – на цыпочках подбежала к ней и закрыла ей ладонями глаза, прорицательница вздрогнула.

– Как ты напугала меня, Жаннетта!

Юное существо расхохоталось. Девушке было всего пятнадцать лет, и она была самой любимой кузиной Тифен.

– Ради бога, прости меня, сестренка, но у меня такие новости! Такие важные новости! Все говорят, что мессир Бертран Дюгеклен только что бросил вызов английскому рыцарю Томасу Кентерберийскому!

Тифен задрожала.

– Вызов? Но ведь у нас сейчас перемирие, разве не так?

Действительно, силы города таяли с каждым днем, а помощь, обещанная герцогом Шарлем, запаздывала. Чтобы простые люди не начали голодать, осажденные рыцари решили заключить на сорок дней перемирие с герцогом Ланкастером. По окончании перемирия город, если подмога не подоспеет, будет сдан. Жаннетта покачала головой, медленно пошла по комнате, мимоходом принюхалась к пару, поднимавшемуся над бледно-зеленой жидкостью, которая тихонько кипела в реторте с длинным горлышком.

– Да, конечно, но англичане, невзирая на это перемирие, вчера взяли в плен младшего брата мессира Бертрана. Юноша неосторожно вышел прогуляться за крепостные стены. И к тому же осмелились потребовать за него выкуп!

– О-о, это возмутительно! – возмутилась Тифен.

– Конечно. Но для англичан такое постыдное поведение вполне естественно. Мессир Бертран отправился прямо в лагерь герцога Ланкастера, чтобы вызвать рыцаря, пренебрегшего законами чести, на поединок и потребовать у него объяснений.

Тифен внезапно побледнела и отбросила перо, которое до тех пор покусывала.

– В английский лагерь?! Господи…

– Да ладно тебе! Не волнуйся! Герцог и мессир Жан Шандо, которые играли в шахматы, когда он туда явился, очень хорошо его приняли и пообещали отпустить пленника. Но рыцарь Томас Кентерберийский поклялся, что Оливье Дюгеклен сам напал на него. Выходит дело, англичанин поступил правильно, захватив его. Тогда и было решено доверить все Божьему суду.

– Неужели?

– Ну да, понимаешь, поединок, где судит сам Бог! Бой состоится завтра. Там будут все и даже герцог, который по этому случаю войдет в город с двадцатью английскими рыцарями из самых знаменитых. Разумеется, они будут находиться под нашей охраной. Говорят, мессир Жан Шандо решил самолично снабдить всем необходимым мессира Бертрана. Все знают, что это – лучший из рыцарей. Увидишь, это будет отличный бой!

Тифен уронила на руки свою прекрасную голову. Жаннетта увидела, как трясутся от рыданий ее плечи, услышала шепот:

– Бой не на жизнь, а на смерть… Бой, в котором один из противников неминуемо погибнет… О, господи!.. Мне надо знать, мне это необходимо!..

Она схватила перо и, не обращая никакого внимания на кузину, погрузилась в расчеты. Жаннетта, не сумев больше вытянуть из сестры ни словечка, пожала плечами и выбежала из комнаты.

Поздно ночью Тифен наконец спустилась по лестнице, держа в руке свечу. В другой у нее был испещренный сверху донизу цифрами и значками пергамент. Глаза на измученном бессонницей и усталостью лице девушки сияли радостью. Она не успела еще и взяться за ручку двери, как из своей спальни выбежала ей навстречу явно ожидавшая ее Жаннетта.

– Ты расспрашивала звезды, правда? – Видно было, что любимую кузину Тифани терзает любопытство. – Ну, говори же, говори, что будет?

Тифен улыбнулась и погладила сестренку по щеке.

– Мессир Бертран борется за правое дело, и мессир Бертран одержит победу. Вот что мне сказали звезды!

В палатке, сооруженной для него на краю ристалища напротив точно такой же палатки его соперника, Бертран Дюгеклен облачался в доспехи с помощью своего оруженосца Жагю. Дело оказалось нелегким. Крепления новых доспехов, подаренных Жаном Шандо, были немного жестковаты. Бертран ворчал, ругался, Жагю буквально разрывался на части и уже совсем запыхался к тому моменту, когда в палатку стрелой влетел юный щитоносец по имени Амори.

– Вы победите сегодня этого треклятого предателя, мессир Бертран! Весь город в этом уверен!

Дюгеклен повел плечами и выругался как сапожник.

– Уверен? Повезло же этому городу! Естественно, я должен победить с божьей помощью, потому что право на моей стороне, но город-то тут при чем? Они-то откуда знают?

– Знают, знают! Одна здешняя девица благородного происхождения, дочка мессира Робена Рагенеля де ла Бельер, сегодня ночью прочла это по звездам. Она сказала: «Вот увидите, он выйдет из боя целым и невредимым, после того как поразит своего врага на ристалище. Пусть я потеряю все, что имею, если будет не так!» Ей здесь верят.

Бертран снова передернул плечами, угрожающе фыркнул и проворчал:

– Барышня, видите ли! В первый раз в жизни мне оказывает честь какая-то барышня, интересуясь мной! Ну, и какова же она из себя, эта Тифен?

Юный Амори захлебывался от восторга.

– Она добрая, ласковая, она так хорошо говорит. Она прекрасна, как фея, как святая с витража! И еще она все знает про землю и про звезды!

Бертран приподнял бровь, прочистил горло и величественно сплюнул, после чего разразился громовым хохотом.

– Женщина!.. Я должен победить потому, что какая-то болтливая дура что-то там такое сказала!

– Можете мне поверить, мессир! Если это сказала она…

Внезапно, потеряв терпение, Бертран схватил стоявший в углу кубок с сидром и швырнул его прямо в голову парнишки.

– Да заткнись же ты наконец! Совсем свихнулся! Ты что – правда веришь в бабьи сплетни? В любой женщине не больше здравого смысла, чем в овце! Дай мне дорогу, и да поможет мне Бог!

И, сунув под мышку свой остроконечный шлем, он быстро вышел из палатки. Жагю следовал за ним по пятам.

В этот раз все было совсем не похоже на прежние веселые турниры, проходившие посреди радостной, принаряженной публики, когда светлые наряды дам сияли под лучами яркого солнца. Резкий ветер свистел над ристалищем, огороженным барьерами, и над единственной, устланной ковром трибуной, установленной для герцога Ланкастера, которому предстояло стать судьей поединка. Никаких шелковых шатров с развевающимися над ними штандартами, никаких толп оруженосцев и болтливых пажей. Оцепление из вооруженных солдат, рыцари в помятых доспехах, боевые кони, и надо всем этим грозящее бедой низкое серое небо. Толпа за барьерами – угрюмая, молчаливая: осунувшиеся, отчаявшиеся люди, узнавшие лишения, живущие в нужде, без особых надежд, что будет лучше.

Куртуазное оружие – деревянные копья и безобидные мечи – уступает сегодня место настоящему боевому: топорам, цепам, копьям со стальными наконечниками. Призрак смерти кружится над двумя закованными в металл фигурами. Многие в толпе перебирают четки, молятся, и особенно истово – темноволосая девушка, чье лицо почти целиком скрыто капюшоном плаща из беличьего меха. Девушка затерялась среди толпы. Один только герцог сидит на возвышении. Все остальные внизу.

По его знаку звучат трубы, и слышится возглас герольда:

– Начинайте, благородные сеньоры, и да рассудит вас бог!

Привычный конский галоп отмечает начало атаки. Лошади, облаченные в железо, мчатся навстречу друг другу. Первая сшибка настолько сильна, что стальные копья ломаются, как соломинки. Битва продолжается – сейчас в ход пойдут топоры. Лошади храпят, вскидывая головы, Дюгеклен и Кентербери сражаются, не щадя сил. От боевых топоров летят искры. Дюгеклен резко наклоняется в седле. Он пытается обхватить англичанина руками, чтобы сбросить того с лошади, но противник не уступает ему в мощи, а ростом намного выше. Удается лишь вырвать у Кентербери меч. Тут же спрыгнув на землю, Дюгеклен отбрасывает оружие противника за пределы поля и, к изумлению зрителей, мирно усаживается посреди арены. Он кладет рядом собственный меч и не торопясь, словно он уже в своей палатке, принимается снимать наколенники, которые могут помешать в пешем поединке, который он, видимо, собирается вести. Но Томас Кентерберийский не собирается следовать его примеру. Он остается в седле. Он поднимает лошадь на дыбы и направляет ее в сторону этого спокойно сидящего и на вид совсем беззащитного человека. Бертран Дюгеклен, никак на это не реагируя, продолжает разоблачаться. Но когда брюхо животного оказывается прямо над его головой, он быстро выдергивает из ножен кинжал и наносит резкий удар. Лошадь валится на землю со вспоротым животом, англичанин падает в лужу крови.

И едва он касается земли, Бертран уже оказывается на нем, захватывая и поворачивая к себе голову. Он скорее срывает, чем снимает с противника шлем и бьет кулаком в железной перчатке в открытое лицо, превращая его в кровавое месиво. Англичанин не в силах даже пошевелиться. Тогда Джон Ланкастер встает и произносит:

– Вы с честью выиграли поединок, мессир Бертран, но прошу вас оставить жизнь этому человеку. Пусть его судит Господь!..

– Я поклялся Богом живым, что противник ляжет бездыханным на этом песке, если не сдастся. Но я дарю его вам, милорд, и от всего сердца.

– Благодарю вас… Вы отважно дрались и одержали несомненную победу. Вооружение побежденного теперь принадлежит вам, как и тысяча турских ливров, которыми я возмещаю вред, причиненный вашему брату. Что же до этого человека, то он будет изгнан из моего войска, потому что я не желаю терпеть предателя среди моих людей.

Сказав это, английский герцог удаляется. Тифен, зажатая в толпе, сбрасывает капюшон, едва переводя дыхание. Несмотря на холодный режущий ветер, у нее на лбу выступили капельки пота.

В тот же вечер, во время пира, с согласия городских властей устроенного Ланкастером в честь победы французского рыцаря, Тифен наконец-то оказалась лицом к лицу со своим героем, которого ей представил Рошфор. Минутку они постояли молча, рассматривая друг друга. Он – такой смуглый, такой уродливый, такой низкорослый и коренастый, и она – такая высокая и стройная. Казалось, что она светится под облаком отливающей синевой вуали, спадающей с ее островерхого геннина. Ослепленный Бертран словно язык проглотил. Ни одно сколько-нибудь уместное слово не приходило ему на ум, и Рошфор поторопился прийти ему на помощь.

– Знаешь, а ведь это мадемуазель Тифен прочитала по звездам, что ты победишь!

Он покачал головой и произнес внезапно охрипшим голосом:

– Да, знаю… Но я не поверил этому. Простите меня, сударыня, я никогда особенно не доверял ни магам, ни звездам.

– И ошибались, мессир Бертран, – улыбнулась Тифен. – Потому что ваша собственная звезда светит очень ярко и обещает множество великих дел.

– Все возможно, сударыня, с божьей помощью! Вы такая ученая, образованная, а я-то с трудом могу нацарапать свое имя… Наверное, я кажусь вам совершенным мужланом.

– Вы орудуете мечом, как архангел Михаил, и вы безупречно следуете честным путем. Нет ничего прекраснее этого!

Она улыбалась от всей души, глаза ее сверкали, как бриллианты, щеки разрумянились. И она говорила так искренне, что Бертран тоже покраснел: от радости.

– Вас прозвали Тифеной-Феей, – взволнованно прошептал он, – и я начинаю верить, что это неспроста. Как вы, прекраснейшая из всех, можете находить удовольствие в том, чтобы разговаривать со мной? Сегодняшняя победа не сотворила чуда: я не стал менее уродливым!

Тифен легонько покачала своей темноволосой головкой.

– Сердцем, мессир, вы красивее всех здесь присутствующих, а я… мне открыты человеческие сердца. Вы же знаете, – добавила она с ласковой насмешкой, – что у фей бывают странные способности…

– Я знаю, никогда ни одна женщина не сможет полюбить меня из-за моего уродства! Даже моя мать, и та меня из-за него ненавидела…

Ресницы молодой девушки чуть дрогнули, и она наклонила голову.

– А я, мессир Бертран, читаю по звездам и могу поклясться: найдется такая женщина, и она будет любить вас до последнего своего вздоха.

Они замолчали. Рыцарь и Тифен внимательно вглядывались друг в друга, чувствуя, что, если сейчас будут сказаны какие-то слова, они могут оказаться слишком серьезными. Ни тот, ни другая не решались их произнести. Наконец Бертран неожиданным даже для себя самого мягким движением приподнял руку и протянул девушке свой крепкий кулак, узловатый, как ствол дуба, чтобы та положила на него свою маленькую дрожащую ладошку.

– Соизвольте разрешить мне, сударыня, проводить вас к столу и… сидеть рядом с вами!

Она согласилась, просто кивнув своей красивой головкой. Но страшно покраснела под своей сверкающей вуалью, потому что обычно ничего не значащие слова были произнесены именно этим человеком. Как долго она ждала встречи.

В эту ночь, когда пиршество закончилось, Тифен почти до утра спрашивала звезды, соединятся ли судьбы доблестного рыцаря и его феи. Отныне в ее сердце поселилась надежда. В течение всего вечера Тифани и Бертран не расставались ни на минуту, к великому удивлению Робена Рагенеля. А когда настало время прощаться, рыцарь, низко поклонившись, попросил Тифен найти ему место в своих молитвах и… умолял о разрешении увидеться с ней снова, когда наконец кончатся сражения. Вот только придет ли конец сражениям в судьбе Бертрана Дюгеклена?

Тифен ужасно огорчилась, прочтя на небесах свой приговор: ее рыцарь очень скоро снова отправится в долгий путь. Спать она отправилась в слезах. Ей предстояло пролить еще немало слез…

Перемирие, подписанное в Бордо, освободило Ренн (а заодно и Динан) от бесконечной осады. Но если Бретани хоть на время стало полегче, то обо всей Франции этого сказать было нельзя. Дофину Карлу, который правил в Париже вместо короля Иоанна, своего отца, по-прежнему остававшегося пленником Лондона после поражения при Пуатье, приходилось прикладывать неимоверные усилия в борьбе с захватнической политикой короля Наваррского Карла Злого. Вот уж кто полностью оправдывал свое прозвище!

Дофин призвал к себе мессира Бертрана, который был настолько известен своими подвигами, что его сразу же назначили капитаном-управляющим в Понторсон, являвшийся ключом ко всей Бретани и всей Нормандии. В Мелене, где состоялось сражение с войсками Карла Злого, бретонец увенчал себя славой, затем, когда наваррские тиски разжались, вернулся очистить местность, которой управлял, от англичан, все еще досаждавших французам. Чаще всего он останавливался у аббата Никола де Витрие, своего друга, бывшего настоятелем в странном и прекрасном аббатстве, расположенном в Мон-Сен-Мишель-о-периль-де-ля-Мер.[1] Аббатство было отлично укреплено, и расположение его было самое удобное. Потому Дюгеклен, как правило, там и пребывал во время редких передышек. Отсюда можно было наблюдать за всеми окрестностями. Впрочем, нескончаемая Война за Наследство в Бретани тогда разгорелась с новой силой, и славный герцог Шарль, в свою очередь, почувствовал, как ему необходима помощь его отважного рыцаря.

Ради него Бертран снова вернулся к ратному делу, и под его ударами гарнизоны Монфора таяли, как апрельский снег. В благодарность герцог Шарль пожаловал своему рыцарю замок Рош-Дерьен, а сам, решив возблагодарить небо за дарованные победы, отправился в паломничество к мощам своего покровителя – святого Ива.

Лютой зимой 1363 года Дюгеклен встретил своего герцога, бредущего босым по снегу и несущего раку со святыми мощами от Рош-Дерьена до Трегье. Зрелище, которое никогда не изгладится из его памяти! Выполнив свой обет, герцог вновь призвал Дюгеклена «поговорить с глазу на глаз».

– Сын мой, – сказал рыцарю герцог Шарль, – негоже, чтобы мужчина жил в одиночестве так долго. Тебе уже сорок три года… и, как мне кажется, одна прекрасная дама много лет тоскует по тебе в Динане. Ты хочешь заставить ее ждать вечно?

– Да, я знаю, что мадемуазель Тифен так и не вышла замуж, – краснея, ответил отважный рыцарь. – Но неужели вы думаете, мессир, что это меня она так долго ждет?

– А кого же? Ты кончишь свою жизнь холостяком, а она старой девой, если ты наконец не решишься!

– Но… Ах, господи, только бы вы не ошиблись!..

– Значит, ты признаешься, что любишь ее?

– Я могу признаться в этом вам, мой герцог! Но я никогда не осмелюсь сказать об этом ей, никогда!

Герцог Шарль расхохотался.

– Вот тебе и герой! Его не способна устрашить целая армия врагов, но он дрожит перед слабой женщиной!.. Не знал, что ты так нерешителен, Бертран! И тем не менее я уверен: тебе нечего бояться. Тифен примет твое предложение… сразу же. Разве ты не считаешь, что слишком глупо вот так вот проходить мимо собственного счастья?

Бертран ничего не ответил. Уставившись в пол, он тщетно боролся с охватившей его паникой. Этот мужественный человек, при виде которого англичане спасались бегством, дрожал при одной только мысли о том, что надо сделать предложение руки и сердца, да еще столь прекрасной даме. Но воспоминание об огромных глазах Тифен преследовало его днем и ночью. Он с радостью отдал бы жизнь за возможность снова увидеться с ней, но он умирал от страха, что с годами она наконец поймет, насколько он уродлив.

Герцог Шарль тем временем молча рассматривал его. А потом тихо спросил:

– Так как же? Ты идешь?

– Если это ваш приказ, монсеньор…

– Ах, солдат, солдат! Значит, нужно отдать тебе приказание, чтобы заставить стать счастливым? Хорошо. Я отдаю тебе приказ: отправляйся в Динан, навести там Тифен Рагенель… и не возвращайся ко мне иначе как женатым, Бертран Дюгеклен!

Бертран вскочил на коня и, нещадно пришпоривая его, что есть духу поскакал в направлении Динана, будто только и дожидался этого приказа. Он словно обрел всю свою былую отвагу…

Но, встретившись с Тифен, он мгновенно утратил мужество. Он забыл все слова. Только самое начало речи, столь тщательно продуманной, когда он сломя голову летел к любимой, пришло ему на ум.

– Я уже не молод, сударыня, и на меня никогда не было приятно смотреть. Но господин герцог утверждает, что… ну… он говорит, если… если я решусь…

Он замолчал. Вконец запутавшись, он чувствовал себя глубоко несчастным. Тифен, сидя на высоком стуле, крепко сжав руки на бархате юбки, едва осмеливалась поднять на него глаза. Она была почти так же несчастна, как и он сам. Она не осознавала, как ослепительно хороша собой, как расцвела к своему тридцатилетию, и уже склонна была считать себя старой девой. Как тут быть, что делать?! Губы ее невольно и чуть заметно пошевелились.

– Решайтесь, мессир, решайтесь… – еле слышно прошептала девушка.

Его молчание терзало ее. Нет, она не позволит ему и на этот раз уйти без признания. Она ждала этого шесть долгих лет, шесть убийственно долгих лет – со дня того памятного сражения на ристалище. Но теперь, когда он здесь, он должен наконец произнести заветные слова. Бертран продолжал неуверенно смотреть на нее, парализованный страхом. Тифен, махнув рукой на все, закричала:

– Да говорите же, мессир! Неужели я сама должна просить вашей руки!..

Внезапно он упал на колени, все еще молча, но сияя как солнце. И пыл, с каким он схватил руки своей прекрасной избранницы, чтобы зарыться в них зардевшимся лицом, больше говорил ей о любви, чем самая долгая и возвышенная речь…

Прошло немного времени, и они обвенчались в присутствии целой толпы друзей в старой часовне родового замка Бельер-ан-Плёдьен, стоящего в окружении фруктовых садов, «куда в сентябре месяце на золото первоначальной осени прилетают стаи скворцов». И там же, в вымощенной сланцевой плиткой спальне, куда и сегодня можно прийти помечтать, они познали наконец радость разделенной любви. Но назавтра новобрачные покинули эти места, чтобы отправиться в Понторсон, которым управлял капитан Дюгеклен, а оттуда – в тот самый Мон-Сен-Мишель-о-периль-де-ля-Мер, которому только и мог Бертран доверить свою возлюбленную супругу, как скупец, предпочитающий хранить свои сокровища в самом, как ему кажется, надежном месте. Война все еще продолжалась, и рыцарь отлично знал, что скоро ему придется оставить молодую жену ради сражений на благо Франции.

И вот наступило утро расставания. Тифен протянула мужу свиток пергамента, обвязанный голубой лентой.

– Мне бы хотелось, чтобы этот пергамент всегда был с вами, Бертран! Везде, где вы только можете оказаться…

– А что это такое? Зачем?

Она быстро развязала ленту, развернула свиток и показала длинный список, некоторые строчки которого были отмечены красными крестиками.

– Это календарь, Бертран. В нем записаны все дни, которые вы проведете в разлуке со мной. Крестиками я пометила те дни, когда вам надо быть настороже. Звезды тогда окажутся в неблагоприятном для вас положении. В эти дни не начинайте сражений, потому что они не будут для вас удачными.

Бертран рассмеялся, пылко расцеловал жену и спрятал пергамент под камзол.

– Вы же знаете, моя милая, как я отношусь к звездам! Тем не менее, из любви к вам, я сделаю так, как вы просите. Подойдите, я хочу еще раз обнять вас, прекрасная моя фея! Как мне тяжело покидать вас! Наступит ли наконец время, когда я смогу постоянно быть рядом с вами?

Тифен покачала головой, ее снова охватила печаль, которую она старалась прогнать, чтобы не огорчать мужа.

– Боюсь, что не наступит, милый мой повелитель! Вы созданы для войн! И всегда где-нибудь найдется герцог, которому вы будете особенно нужны!

Жестокая судьба доказала правоту Тифены-Феи: она познала великое одиночество, но зато королевство обрело величайшую славу. Только в редкие промежутки между двумя кампаниями, между двумя сражениями славный рыцарь и его прелестная колдунья могли оставаться вдвоем, чтобы утолить тот голод друг по другу, который томил их в разлуке. В эти дни за высокими стенами Мон-Мишеля царили жизнь, радость, солнце…

Но какими же мрачными, похожими один на другой, тоскливыми и бесцветными казались остальные дни! Почти всю свою жизнь Тифен провела одна. Ее обожали служанки, они делали для нее все, что могли, и научились уважать ее молчание. Часы текли за часами. Она проводила медленно текущее время, сидя в самой высокой из комнат, с борзой у ног, глядя из окна на дюны и тянущееся до горизонта море, беспрестанно спрашивая небо, где теперь звезда ее мужа. А в это время Бертран скакал по бесконечным дорогам королевства, стремясь освободить Францию от англичан.

Самые великие почести Тифен тоже получала в полном одиночестве. Король Карл V в благодарность за подвиги ее мужа пожаловал ей титул графини де Лонгвиль, затем – графини де Сориа, герцогини де Молина и де Транстамар и королевы Гренады. Но зато Бертран собственной персоной однажды вечером положил перед ней длинный украшенный цветком королевской лилии меч, который ставил его в один ряд с принцами крови, – меч коннетабля Франции!

Когда наступали тяжелые времена, Тифен противостояла им тоже в полном одиночестве. Это она сумела собрать поистине сказочный выкуп, чтобы вытащить Бертрана из английской темницы. Бертран заплатил не только за себя самого – за всех, и не согласился стать свободным, пока не обрел свободу последний из его людей.

И наконец, по-прежнему в одиночестве, она встретила болезнь, безропотно терпя мучения. Она знала, что скоро умрет и не сможет больше на этом свете увидеть человека, которого так страстно любит. В ожидании своего последнего часа она перебралась в Динан, в старый родительский дом на улице Святого Креста. Туда, где в течение стольких лет она ждала любви, надеялась на любовь и узнала наконец свое короткое счастье. Именно там, в привычном мирке своего детства, она решила дождаться последнего вестника, того, чье послание не читают дважды.

Смерть явилась за ней, но до самого конца взгляд умирающей был обращен к окну, которое она попросила держать открытым, чтобы в последний раз увидеть за ним звезду – самую верную из своих подруг. Потом глаза Тифен закрылись – уже навсегда. Это случилось серым осенним днем 1371 года…

Горе коннетабля невозможно описать словами. Он снова и снова заставлял читать себе последнее письмо от Тифен, которое она, слишком слабая для того, чтобы писать, продиктовала. Она писала, что умирает без сожалений, потому что судьба, подарив ей человека, которого она так любила, дала ей намного больше, чем можно было мечтать. И если платой за это стало одиночество, то ей, Тифен, такая цена не кажется высокой. Последние слова звучали как крик любви…

Если бы Дюгеклен прислушивался только к своему горю, наверное, он бы отбросил свой меч, чтобы отправиться в дюны Сен-Мишеля искать там легкий призрак своей исчезнувшей феи. Но его некем было заменить, и король нуждался в нем.

Карл и потребовал от своего верного рыцаря, чтобы он женился во второй раз, всего два года спустя, на очень знатной молодой особе – Жанне де Лаваль. Бертран вовсе не любил эту женщину. Королю этот брак казался необходимым для продолжения столь славного рода: ведь Тифен не подарила наследников своему супругу.

Юная Жанна тоже не смогла этого сделать, точно так же, как не смогла изгнать из сердца мужа воспоминания о Тифен.

И когда 14 июля 1380 года, перед Шатонёф-де-Рандон, небольшой крепостью, которую он осаждал в Жеводане, Бертран Дюгеклен, коннетабль Франции, отдал Богу свою доблестную душу, он сделал это, шепча имя единственной в жизни возлюбленной, той, с которой теперь-то наконец он встретится в вечности.

Перед безжизненным телом своего лучшего врага побежденный англичанин преклонил колени и положил рядом с ним ключи от последнего взятого им города.

Александр Сергеевич Пушкин

Может быть, никогда в жизни Александр Сергеевич Пушкин не чувствовал одиночества так остро, как в этот вечер.

Ему уже исполнилось двадцать шесть лет, он чувствовал, как растет в нем день ото дня, как пылает поэтическое вдохновение, и при этом он вынужден был жить здесь, вдали от друзей, способных оценить его стихи. В этом старом деревенском доме его могла слышать только няня. Сидя у очага, поэт меланхолически поглядывал на языки пламени. Вот уже шесть лет, целых шесть лет прошло с тех пор, как царь Александр I сослал его в это родовое поместье Михайловское, неподалеку от Пскова. Вольнолюбивые стихи Пушкина ходили в списках, молодежь зачитывалась ими. Государь не любил вольнодумства. Теперь поэт имел возможность писать, но не имел восторженных слушателей. И перспективы совсем не утешительны…

Восстание декабристов было раздавлено. Пушкин тогда уже был в изгнании и не принимал участия в мятеже, но все обвиняемые были из числа его друзей. Пятеро погибли на эшафоте, остальные сосланы в Сибирь и на Кавказ, где шли бесконечные сражения. Новый царь Николай I карал посягнувших на престол беспощадно.

Вдалеке зазвенели колокольцы. Пушкин прислушался. Стук копыт приближался к господскому дому. Стали слышны голоса, и несколько мгновений спустя в комнату вошла Арина Родионовна, его старенькая няня.

– От самого царя прибыли!

– Зови…

На пороге комнаты появился офицер, туго затянутый в пропыленный мундир.

– Следуйте за мной! – коротко приказал он. – По приказу царя! Карета ждет…

Что ж, царскому приказу не сопротивляются.

Пушкин думал, что покидает свое старинное поместье навсегда. Всем известны его симпатии к декабристам… Вот и его не минует суровый суд. Сейчас в России сама мысль может попасть в ряды обвиняемых… Пройдет еще несколько дней, и, может быть, он присоединится в Сибири к Волконскому, Муравьеву, Нарышкину и остальным…

Не оглянувшись, он вышел из дома. А зачем оглядываться? Больше он его не увидит… Но все-таки поэт не удержался от вопроса гонцу:

– Куда вы меня везете?

– В Москву.

Ехали день и ночь по разбитым российским дорогам. И наконец, 8 сентября перед ними предстали золотые купола московского Кремля. Его неумолимый провожатый не разрешил ему даже сменить одежду, не разрешил даже побриться! Такой, каким был после дороги: в измятом костюме, весь разбитый, – он был препровожден в Кремль к царю.

Император всея Руси что-то писал, сидя за столом. Увидев Пушкина, он встал ему навстречу. Царь был высок ростом, как почти все Романовы. Светловолосый, свежее розовое лицо, голубые глаза, взгляд живой, но высокомерный. Такое лицо, как у этого молодого государя, трудно забыть! Был хорошо известен и его характер: царь слыл надменным и суровым. Какое-то время он молча смотрел на опального поэта, который, едва держась на ногах от усталости, неловко поклонился, потом внезапно спросил, глядя на него в упор:

– Что ты сейчас пишешь?

– Почти что ничего, – пробормотал Пушкин. – Цензура слишком строга.

– Зачем же ты пишешь вещи, которых не может пропустить цензура?

– Да она запрещает вещи самые что ни на есть невинные!

Царь расхохотался и подошел к поэту.

– Отныне я сам стану твоим цензором. Присылай мне все свои творения.

Весть об удивительном возвращении утерянной благосклонности распространилась в обществе мгновенно. Пушкин стал необычайно популярным в светских гостиных. Его зазывали к себе, он был нарасхват, он вошел в моду, да и самому ему, в силу всего этого, показалось, что теперь-то он свободен.

Но показалось лишь на миг. Теперь он чувствовал себя узником в еще большей степени, чем тогда, когда был им на самом деле. Его бурный темперамент плохо вписывался в светскую жизнь, и даже императорскую цензуру ему трудно было выносить. Он не терпел, когда ему подрезали крылья! Он, который так страдал, сидя в одиночестве в Михайловском, стал иногда тосковать по ссылке. Ему хотелось сбежать.

Вполне возможно, он и решился бы это сделать, если бы внезапно в его жизнь не ворвалась любовь.

Князь Вяземский устраивал одни из самых блестящих балов в Москве. Свой московский роскошный особняк он, пожалуй, даже предпочитал своему петербургскому дворцу, ничуть не менее великолепному.

На балу зимой 1829 года всех восхитила необыкновенная классическая красота шестнадцатилетней девушки, которая впервые появилась в свете. Тело мраморной статуи, ангельское лицо, освещенное глазами, похожими на озера под луной, черные, как ночь, густые и шелковистые волосы. Юная Наталья Николаевна Гончарова приковывала к себе все взгляды. Давно уже не восходила на светском небосклоне столь совершенная звезда!

Красавица Натали, увы, была бесприданница. Мать ее, женщина властная и несколько вздорная, возлагала на неземную красоту Натальи большие надежды. Дочерей было три, а средств никаких. Имение в Полотняном Заводе расстроено донельзя. Нет, девочкам нужны богатые мужья, а уж Наталье следовало найти такого принца, каких и в свете нет. Дома у Гончаровых разговоры об удачных браках велись постоянно. Наталья слушала и томилась.

Красавицу-дебютантку, постепенно осознающую всеобщее восхищение, только что после вальса проводил на ее место возле матери какой-то очередной кавалер. Вдруг она заметила среди собравшихся на балу странного человека. Невысокий, худощавый, но отлично сложенный, очень смуглое лицо, темные горящие глаза, курчавые черные волосы и бакенбарды… Этот человек был окружен толпой гостей, но смотрел только на нее. Охваченная внезапной дрожью, Натали наклонилась к матери и, потихоньку указывая кончиком веера на того, кто ее так заинтриговал, спросила:

– Кто этот мавр, матушка?

Старшая Гончарова взглянула и без интереса ответила:

– Это Пушкин, милочка, поэт, гуляка, репутация самая дурная. Теперь царь его ласкает и все женщины без ума от него.

– Да уж больно нехорош. Глаза безумные, росту маленького.

– Бог с ним, Наташа. Он хоть, говорят, и царского рода, да нам не годится. Титулом не вышел. Не богат. А что поэт, так то чести немного.

– Как же царского рода и без титула? – заинтересовалась Натали.

– Рассказывают, дед-то его был совсем арап. Сын какого-то тамошнего царя не то князя. Кто их там разберет – дикость. Сюда его привезли да царю Петру подарили. Вроде бы он его и крестил. А Пушкин, стало быть, его внук, из рода Ганнибалов он по матери.

Натали состроила кокетливую гримаску. Какая странная и романтическая история. Цари, арапы, дальние страны. Дамы и вправду от него не отходят. Поэт. Должно быть, со всеми знаком.

Подошел Вяземский осведомиться, каково чувствует себя здесь в его доме такая красавица.

– Представьте мне Пушкина, – улыбнулась Натали.

Несколько секунд спустя очарованный Пушкин склонился перед той, которой предстояло заполнить его жизнь. Она улыбалась. После тура вальса, ослепленный красотою юной нимфы, Пушкин ощутил, как сильно бьется его сердце. Многие женщины пленяли его, но теперь… Его охватило чувство такой силы, какой он доселе не знал, необузданная страсть, невероятный пыл.

– Эта девушка… – прошептал он Вяземскому. – Она равна музыке Моцарта!

– По грациозности – может быть, но отнюдь не по гениальности, – рассмеявшись, ответил князь. – Ну-ну, мой друг, возьмите себя в руки! Вы похожи на лунатика: грезите наяву… Если уж она вас так покорила, отвезу вас завтра к матушке вашего кумира, возможно, это вас несколько отрезвит…

Матушка Натали Гончаровой не сохранила следов своей былой красоты, которая в молодости привлекала к ней многие взоры. Теперь уже не то. Желание выдать замуж своих дочерей владело ею всецело. Гости оценивались исходя из этого. Деньги, деньги были необходимы, чтобы вывозить девиц на балы, иначе и завалящего жениха не сыщешь. Наталия Ивановна влезла в долги, да и кто из русских дворян обходился без этого. Наташа могла бы сделать блестящую партию, но для этого опять же нужны деньги. Такие или почти такие размышления занимали мадам Гончарову во время визита князя Вяземского, привезшего к ним Пушкина. Досадно, право, что это за жених, нет бы привез кого побогаче, даром что у самого денег куры не клюют. Наталья Ивановна была ужас как нелюбезна. Пушкин злился сам на себя, на Вяземского, на эту мегеру.

Но Натали – ангел небесный, мадонна. Все забывалось при одном взгляде на нее. Какая кожа, плечи. Какая грация в движениях. Ничем не омраченное чело, очарование взгляда. Может быть, именно ее он ждал так долго.

Когда Вяземский, выходя из дома Гончаровых, не без иронии поинтересовался, испытывает ли Пушкин по-прежнему желание ухаживать за Натали, тот с горячностью воскликнул:

– Больше чем когда-либо! Я очарован навсегда. Теперь я могу думать только об одном: я должен на ней жениться.

Князь пожал плечами. Господи, чего еще можно ждать от этих поэтов, неизлечимых романтиков, постоянно грезящих о несбыточном. Конечно, Наталья Гончарова должна была поразить его воображение, но жениться…

Теперь Пушкин старался как можно чаще видеть свою любимую: в театре, на прогулках, в гостиных… Но чем сильнее пылало его сердце, тем застенчивее становились его ухаживания. А мать между тем не уставала делать выговоры Натали. Эка невидаль – знаменитый поэт! Ни денег, ни положения. Знается с опасными людьми, все заговорщики смутьяны. Он на подозрении! Натали устало кивала. Ах, все равно. Любое приличное замужество, чтобы можно было кинуться в вихрь развлечений. Она так молода, а жизнь так прекрасна! Сколько же можно выслушивать матушкины жалобы на безденежье.

Когда князь Вяземский все-таки решился от имени друга посвататься к прелестной девушке, он столкнулся с поистине невероятными требованиями со стороны ее матери. На него обрушились потоки слез и причитаний по поводу того, что мадам Гончаровой приходится отдавать свое драгоценное дитя такому записному развратнику. Отрыдав положенное, будущая теща перешла к вещам более низменным. Деньги, деньги – все те же деньги! Наташе нужно приданое. Кроме того – долги. Свадьба должна быть достойной. В общем, денег нужно много, а без этого и говорить не о чем.

Пушкин ринулся собирать требуемую сумму. Пожалуй, вернее всего начать с Болдина. Имением надо заняться. Как-никак он будет женатый человек, хотя свадьба и откладывалась на неопределенное время. 1 мая 1829 года он пустился в дорогу. Но, увы, эпидемия холеры заперла Пушкина в деревне. Карантин, заставы, шлагбаумы разделили поэта и его возлюбленную. Но, боже, какой всплеск вдохновения! Какие стихи написаны. Пушкин на долгих три месяца застрял в своем имении. Именно здесь, в этой добровольной ссылке, он написал «Домик в Коломне», «Повести Белкина», последние главы знаменитого романа в стихах «Евгений Онегин», которым зачитывалась вся Россия. Поэт в конце концов приехал в Москву, чтобы снова подпасть под чары прелестной Натали, которой так и не удалось найти принца, который соответствовал бы материнским мечтам. Казалось даже, что девушку теперь окружает куда меньше поклонников, чем прежде. Не удивительно: приданого не предвиделось, а насколько невыносима ее мать, было всем известно.

Поэтому, когда Пушкин вновь заговорил о любви, его слушали несколько более благосклонно. Если нет принца, уж лучше самый великий из русских поэтов, чем мрачная участь старой девы… В конце концов, с материнского благословения, краснеющая Натали вложила свою маленькую ручку в смуглую руку поэта.

В тот день, 1 февраля 1831 года, московская церковь Вознесения Господня была полна народу. Стояли страшные морозы. В церкви собрался весь цвет московского дворянства. Роскошно одетые гости разглядывали новобрачных, стоявших перед священником в золотых ризах. Ослепительно красивая в своей белой фате Натали и очень бледный, очень взволнованный Пушкин. Настолько взволнованный, что в момент, когда следовало надеть обручальное кольцо на палец невесты, он промахнулся. Кольцо выскользнуло у него из рук и покатилось по полу. Наклонившись, чтобы поднять его, жених опрокинул крест и уронил Евангелие. Распрямился он уже не просто бледным, а смертельно-бледным…

– Дурное предзнаменование! – прошептал он.

Но Натали улыбнулась Пушкину так радостно, что он мгновенно позабыл о своих дурных предчувствиях и повел свою молодую жену к выходу из церкви, где их радостными криками встречала толпа. На губах его была такая же счастливая улыбка.

Весь день Натали прямо-таки купалась в удовлетворенном тщеславии и гордости. Ее засыпали поздравлениями, цветами, комплиментами, подарки заполнили гостиную ее матери. Но когда, ближе к полуночи, она осталась наедине с супругом в только что обставленной новенькой квартире, ей пришлось оказаться лицом к лицу с реальностью.

Спальня была обита сиреневым шелком, потому что молодая женщина предпочитала именно сиреневый цвет. На этом светлом фоне смуглая кожа супруга показалась ей особенно ужасной. И едва он двинулся к ней, раскрыв объятия, чтобы получить наконец награду за свое столь долгое терпение, ему на руки свалилось бесчувственное тело. Натали упала в обморок.

Что делать с этой женщиной, потерявшей сознание? Пушкин уложил ее на постель и позвонил в колокольчик, вызывая горничную. Указав ей на свою бесчувственную жену в облаке белоснежных кружев, сказал:

– Займитесь вашей хозяйкой!

И вышел…

Он бежал из этого дома, из этой комнаты, в которую входил с сердцем, переполненным любовью, надеясь обнаружить там застенчивую, стыдливую, но готовую принадлежать ему, если не счастливую невесту. Обморок Натали ясно показал ему, какой страх перед ним она испытывала. И вот этого он уже не мог вынести.

Ночь он провел где-то у цыган. Он хотел забыться. А когда вернулся на заре, его встретила Натали, все еще одетая в свое подвенечное платье. И увидев, как он удивлен этим, она бросилась ему в ноги и, не вымолвив ни словечка, разрыдалась. Он наклонился, поднял жену, а когда ему наконец удалось разобрать, что она бормочет, он понял, что ее терзают чудовищные сожаления из-за страха, который она испытала нынче ночью.

– Я была такой дурочкой, я понапрасну обидела вас. Я пока еще не люблю вас, это меня извиняет. Но я сделаю все возможное, чтобы полюбить, и, по крайней мере, я клянусь быть вам верной и преданной супругой!

– Это мне, Натали, надлежит сделать все, чтобы вы полюбили меня. И я тоже обещаю сделать все возможное, чтобы заслужить вашу столь драгоценную для меня любовь. Но теперь вам надо поспать: вы бледны и дрожите…

Сделать все возможное, чтобы завоевать ее любовь!.. Неосторожное обещание, о котором он очень скоро пожалел, потому что с самого начала их совместной жизни Натали принялась вовлекать своего знаменитого мужа в круговерть балов, приемов, раутов… Ему, который так любил проводить дома мирные, спокойные вечера, смотреть на Натали в мягком свете лампы, записывать на бумаге словно нашептываемые ему в ухо кем-то свыше слова, приходилось проводить нескончаемые ночи, стоя у окна или сидя на стуле где-нибудь в уголке зала, видя, как сияющая, разряженная Натали кружится в объятиях бесчисленных поклонников. Потому что столько поклонников у нее не было никогда в жизни. Теперь, когда она вышла замуж, когда кто-то другой взял на себя риск достойно содержать ее и призрак алчной матери со скверным характером уже не маячил за ее плечом, нашлось немало тех, кто охотно сделал бы своей любовницей очаровательную глупышку…

Но если для воздыхателей дочери мадам Гончарова превратилась теперь лишь в призрак минувшей опасности, то зятю своему она не давала ни минуты передышки. Она постоянно требовала денег, а поскольку образ жизни Натали, надо признаться, тоже обходился в кругленькие суммы, Пушкин решил воспользоваться началом летнего сезона, чтобы переехать из Москвы в Царское Село, где в это время обычно пребывал двор.

Там семейству буквально не давали прохода. У Пушкина было нисколько не меньше поклонниц, чем у его жены поклонников. Погода стояла великолепная, местность очень красивая, и все было бы чудесно для нашей пары, если бы близость двора не кружила бы голову Натали.

Двор! Дворцовые праздники! Она только и мечтала об этом. И, не будучи представлена при дворе, страшно расстраивалась, что ее туда не приглашали. Она подружилась с одной из фрейлин императрицы, мадемуазель Россет. Та нашептала молодой женщине, что представить ее царю ничего не стоит. Разве Пушкин не в отличных отношениях с государем? Он просто ревнует жену.

– В таком случае, – сказала мадемуазель Россет, – придется обойти эти затруднения. Достаточно организовать встречу… случайную, на прогулке в парке, к примеру… Будет весьма удивительно, если его величество, увидев своего великого поэта, не заговорит с ним. Надо надеяться, что приглашение ко двору последует незамедлительно.

– Ах, если бы это было возможно! – вздохнула Натали. – Я бы не желала ничего лучшего…

Сказано – сделано: несколько дней спустя ослепительная в своем белоснежном платье Натали об руку с Пушкиным уже направлялась к месту «случайной встречи», которая была тщательно подготовлена и продумана во всех деталях верной мадемуазель Россет. И действительно, не прошло и нескольких минут, как поэт, весьма недовольный этим обстоятельством, но не решавшийся проявить дурное настроение, сворачивая на одну из аллей, столкнулся нос к носу с императорской четой, окруженной группой придворных.

Натали с восторгом разглядывала Николая I. Какой он высокий! До чего же он красив, этот светловолосый царь, – настоящий гигант! А царь, в свою очередь, восхищенно смотрел на молодую женщину, склонившуюся перед ним в глубоком реверансе, так что белое муслиновое платье, словно раскрывший свои лепестки цветок, распустилось на песке аллеи.

– Отчего же ты не служишь? – сказал царь Пушкину. – Ты же знаешь, мне не нравятся мужчины без мундира.

Пушкин сдержал вздох. Страсть Николая к мундирам была ему слишком хорошо известна. Среди вольнодумцев он заслужил даже прозвище «коронованного унтер-офицера».

– Я всегда готов служить вам, ваше величество, – ответил поэт. – Но ведь я ничего не умею – только писать! Вашему величеству это хорошо известно…

– В таком случае я хочу хоть что-нибудь для тебя сделать. Запереть самую красивую в России женщину в четырех стенах – это же иначе, как преступлением, не назовешь! Надо, чтобы она блистала при дворе… Назначаю тебя историографом Петра Великого с жалованьем 5 000 рублей в год. Сможешь заняться воспоминаниями о своем предке – Ганнибале!

Историограф Петра Великого! Пушкин удержался и не состроил недовольной мины, а Натали чуть не упала в обморок от радости. Партия выиграна! Она наконец станет танцевать на придворных балах! Вернувшись домой, она, не зная, как выразить удовольствие, бросилась на шею мужу.

– Если бы ты только знал, как я счастлива!

Ответом послужил тяжелый вздох поэта. Неужели так будет всегда? Неужели за развлечения Натали придется расплачиваться собственными неприятностями? Он попытался все-таки урезонить супругу:

– Ты ведь ждешь ребенка, душа моя! Подумай: полезно ли в твоем состоянии танцевать!

Но доводы разума мало что значили для госпожи Пушкиной. Она только и думала о том, чтобы танцевать, танцевать еще и еще, танцевать всегда, и, стремясь сделать беременность незаметной для окружающих, невероятным образом утягивала в корсет талию. Впрочем, это было в духе времени. Рождение ребенка стало для поэта особой, глубокой радостью. А может быть, Натали наконец вернется к домашнему очагу, может быть, девчушка привяжет ее к дому?

Напрасные иллюзии. Жизнь очень скоро опровергла их. Едва встав с постели после родов, Натали заказала себе новые платья и снова, как в омут, бросилась в водоворот балов. Пушкин, видя, как быстро тают заработанные им деньги, и не имея в таких условиях возможности серьезно работать, предпочел сбежать из семьи. Он снова уединился в Михайловском со своей старушкой Ариной и здесь, в тишине, смог наконец утолить свой голод по работе.

А работал он как каторжный. Редко выходил из дому, исписывал своим стремительным почерком лист за листом, иногда, все реже и реже, получал весточки от Натали. Она-то развлекалась…

Однажды утром он обнаружил письмо от Вяземского. Друг рассказывал Пушкину обо всем, что происходит в столице. Император обратил особое внимание на Натали. Вся знать принялась наперебой приглашать жену Александра, ставя об этом в известность царя.

«Было бы желательно, дружище, – добавлял Вяземский, – чтобы ты вернулся к нам…»

Других известий не понадобилось. Взбешенный Пушкин велел немедленно запрягать лошадей и, приказав кучеру гнать во весь опор, понесся к Москве. Прибыл он туда поздно вечером несколько дней спустя и, как оказалось, только лишь для того, чтобы узнать: сегодня Натали танцует на балу в посольстве Франции…

Поэт легко нашел у посольства карету жены. Кучер, завернувшись в тулуп, дремал на облучке. Пушкин принялся изо всех сил трясти его.

– Твоя хозяйка на балу?

– Ох… Да, барин!

– Пойди и скажи ей, что Маша заболела. Но ни в коем случае не говори, что я здесь. Иди! И не вздумай ослушаться!

Слуга повиновался. Пока он отсутствовал, Пушкин уселся в карету и стал ждать, когда же появится супруга. Натали прибежала довольно скоро, в глазах ее читалась тревога, но она была поистине обворожительна в роскошном бальном платье. Кучер открыл перед нею дверцу кареты, она забралась туда и вскрикнула от удивления, обнаружив там мужа.

– Добрый вечер! – спокойно сказал Пушкин. – Насколько я понимаю, ты меня не ждала?

– Тебя? А что ты делаешь здесь? Маша…

– С Машей все в порядке, успокойся. Я просто выманил тебя с бала. Иначе, конечно же, ты бы и не подумала бросить танцы, даже узнав о моем возвращении…

– Ты поступил ужасно – слов нет! Но раз так, я возвращаюсь на бал!

Она хотела выйти из кареты, но поэт придержал дверцу.

– Об этом не может быть и речи. Хватит, наплясалась на сегодня! Кучер! Домой!

Разгневанная Натали забилась в угол кареты и не сказала больше ни слова. Но когда супруги вернулись домой, между ними разыгралась бурная сцена. Молодая женщина изо всех сил сопротивлялась, не хотела уступать, она наотрез отказывалась прекратить жизнь, состоящую из сплошных праздников.

– А я, – кричал Пушкин, – сыт по горло твоими прихотями. Они мне слишком дорого обходятся. Я женился не на танцовщице, а на девушке, которая, как мне, во всяком случае, казалось, способна стать хорошей женой и хорошей матерью. Все получилось наоборот!

– Я молода, я хочу жить! – кричала в ответ Натали.

Но любая ссора в конце концов сменяется примирением. Плачущая Натали добилась прощения. Несколькими неделями позже обнаружилось, что она ждет второго ребенка.

Однако царь Николай не желал примириться с тем, что его прекрасная партнерша по танцам перестала бывать в свете. Она произвела на него чрезвычайно сильное впечатление. Пушкин, сдерживая гнев, отвечал на приглашения, что жена беременна и потому плохо себя чувствует.

– Ах так, он не выпускает ее из дому! – возмутился царь. – Что ж, отлично, сделаем так, что он будет вынужден сопровождать ее!

И вот несколько дней спустя глубоко уязвленный Пушкин был назначен камер-юнкером, что обязывало его постоянно присутствовать на самых разных дворцовых мероприятиях. Человеку его возраста (а ему было уже почти тридцать пять лет) это назначение не делало чести. Камер-юнкерами при российском дворе назначались совсем молодые люди, лет восемнадцати или девятнадцати, то есть едва вышедшие из возраста пажей…

Из-за этого унизительного назначения несчастный поэт, облаченный в мундир, в котором он выглядел донельзя глупо, вынужден был проводить во дворце бесконечные часы, подпирая стенку бального зала, где его жена снова танцевала и улыбалась царю. На этот раз он, чувствуя, что вот-вот потеряет рассудок, взорвался довольно скоро.

– Тебе угодно делать из меня посмешище для всего двора! – кричал он жене. – Но я не желаю больше служить шутом деспоту!

– Что ты собираешься сделать? – с тревогой воскликнула Натали.

– Потребовать отставки и отправиться в свою деревню! С меня довольно… Хватит! Скоро ты поймешь, что такого человека, как я, безнаказанно не выставляют на смех!

Она снова бросилась к его ногам.

– Сжалься, ради бога, сжалься! Потерпи еще две недели! Сезон заканчивается, скоро уже не будет балов! Я не делаю ничего плохого, я верна тебе, ты и сам знаешь! Но разреши мне потанцевать еще немножко… совсем немножко… А потом я останусь с тобой, буду все время рядом, клянусь! Но не совершай таких безумств! Остановись!

Пушкин по-прежнему страстно любил жену. И опять он уступил… Их адское сосуществование продолжалось…

Это случилось теплым и солнечным августовским утром 1835 года. Променад Царского Села был заполнен всадниками, среди которых самое большое внимание публики привлекали две молодые наездницы. Одна из этих женщин была неземной красоты брюнетка в светло-голубой амазонке. Темные лучистые глаза под низко надвинутым цилиндром, обвязанным муслиновым шарфом такого же лазурного цвета, сверкали, как две черных звезды. Иногда какая-нибудь из прогуливающихся здесь женщин позволяла себе надменную улыбку, плохо скрывающую досаду, но все мужчины без исключения провожали красавицу жадными взглядами. Впрочем, тут не было ничего удивительного, потому что она была всем очень хорошо известна: ее имя перелетало из уст в уста с одного конца тенистой аллеи до другого.

– Натали Пушкина! Красавица-жена великого поэта! Та, кого прозвали Королевой сердец!

Действительно, это была Натали, которая выехала на прогулку вместе со своей сестрой Катрин. Уже несколько дней незамужние сестры Натали поселились у Пушкиных: мать прислала их под предлогом того, что у нее не хватает средств на содержание дочерей. Лишняя обуза для бедного Пушкина, которому и так дорого обходилось безумное пристрастие жены к роскоши. Единственным утешением ему стала его свояченица Александрина: в ней поэт нашел наконец человека, способного на самом деле понимать его стихи и даже искренне волноваться, читая или слушая их. А ведь поэзия, которая нагоняла такую скуку на прекрасную Натали, составляла весь смысл его жизни!

Внезапно Катрин схватила затянутой в перчатку рукой сестру за локоть.

– Ох, посмотри! – шепнула она. – Посмотри на этих двух всадников. Один уже старый и безобразный, но другой…

Другой? Молодой человек был чрезвычайно хорош собой. Высокий, стройный, светловолосый… Было похоже, что сам Аполлон спустился на землю. Голова греческого бога на теле атлета. А костюм! Редко увидишь такого элегантного мужчину! Натали удивленно подняла брови.

– Пожилой господин – это голландский посланник барон Геккерн, ужасный старый сплетник. Злой как черт.

– А другой? Другой?.. – в восторге повторяла Катрин.

– Другого я не знаю…

Но прошло совсем немного времени, и сестры узнали, кто этот незнакомец. Красота Натали, как и следовало ожидать, произвела свое обычное воздействие. Мужчины приблизились к прекрасным всадницам. Барон отвесил низкий поклон.

– Разрешите представить вам молодого человека, который сгорает от желания выразить вам свое почтение. Перед вами барон Жорж Дантес… Французский дворянин… пока что!

– Что значит это ваше «пока»? – заинтересовалась Натали, протягивая молодому человеку руку.

– Жорж отправился в изгнание, чтобы не служить узурпатору Луи-Филиппу. Я намерен его усыновить самым законным образом и сделать своим наследником.

– То есть сделать голландцем? – необдуманно воскликнула Катрин. – Как жаль! Это ведь так прекрасно – быть французом!

– При условии, мадемуазель, что Франция остается Францией! – улыбаясь, ответил Дантес. – Разрешите немного побыть с вами? Ничто не могло бы доставить нам большего удовольствия!

Улыбке юного красавца трудно было сопротивляться. Натали и Катрин согласились. Знакомство завязалось…

Барон Геккерн обладал широкими связями, и он сделал все возможное для того, чтобы обеспечить своему подопечному в Петербурге блестящее существование. Не прошло и месяца после приезда француза в Россию, как его уже приняли в знаменитый и аристократический полк кавалергардов, основанный самой Екатериной Великой. Благодаря этому он получил восхитительный белый мундир, еще больше подчеркивавший его красоту и отличную выправку. Все петербургские дамы сходили по нему с ума…

Но, пожалуй, сильнее других это безумие охватило сестру Натали Катрин. Но Дантес танцевал целыми вечерами с Натали.

– Аполлон и Венера! – шептались вокруг, едва завидев их. – Вот это пара так пара!

И Натали с беззаботностью, впрочем, всегда составлявшей основу ее характера, позволяла мало-помалу завести себя на опасную тропу. Катрин, безумно влюбленная в Дантеса, только пыталась сдержать вздохи при виде танцующей с французом сестры. Только Александрина сурово осудила жену Пушкина:

– Чего еще ждать от этой дуры! Позволить себе увлечься красивым манекеном, когда твой муж – такой изумительный человек!

А изумительный человек в это время ничего не слышал и ничего не видел. Он работал без устали, охваченный лихорадкой вдохновения, которая заставляла его забыть обо всем, забыть о целом мире, забыть даже о Натали… И все-таки однажды утром ему пришлось рухнуть с небес на землю: в его почте оказалось гнусное письмо.

Письмо было анонимным, датировано оно было 3 октября 1836 года. А сказано в нем было следующее:

«Кавалеры первой степени, командоры и рыцари Светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством Его Преподобия Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали господина Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена…»

Распаленный бешенством Пушкин швырнул мерзкую бумажонку в угол комнаты. Потом, убежденный, что этот пасквиль – дело рук барона Геккерна, решил отомстить ему. Барон слишком стар для того, чтобы драться? Отлично, он вызовет его драгоценного приемного сына. Этот француз – причина всех зол!

Скорее всего поэт не ошибся в своих предположениях. Голландский посланник действительно ненавидел Пушкина, – правда, причины этой ненависти оставались неясными. Но тем не менее Геккерн вредил Пушкину всякий раз, как это ему удавалось. Он делал все возможное, чтобы Натали стала любовницей Дантеса. Но вызов Пушкина его встревожил. Дуэль? Сейчас? Она может пагубно отразиться как на его собственной карьере, так и на карьере Жоржа. Царь покровительствует Пушкину, пусть даже, вполне возможно, из-за красоты его жены. Нет-нет, надо все уладить мирно, и чем скорее – тем лучше.

– Дозволь действовать мне, – сказал Геккерн приемному сыну. – Я все улажу наилучшим образом.

– Что же вы предпримете?

– Говорю тебе, не думай об этом. Тебе не будет нужды жаловаться. Более того, ты получишь возможность видеть Натали так часто, как только пожелаешь. А муж не сможет сказать ни слова.

– Вы хотите подарить мне рай! Каким же образом?

– Самым что ни на есть простым: надо жениться!

– Жениться? На Натали? Она ведь замужем!

– Мне, как ты понимаешь, это прекрасно известно. Ты женишься на ее сестре – довольно красивой глупышке, влюбленной в тебя без памяти. Ну? Можешь ли ты найти лучшее решение проблемы? И желать лучшего?

Жорж был искренне и страстно влюблен в Натали. Поэтому ему вовсе не нравилась идея о женитьбе на Катрин. Но как можно поступить по-другому? Убить мужа? Это значило бы лишить себя возможности даже словечком когда-нибудь перекинуться с прекрасной возлюбленной! В то время как предложенное приемным отцом решение…

– Хорошо, – согласился он. – Делайте, как вам будет угодно.

Довольный барон взял шляпу, надел шубу, приказал подать карету и тут же отправился прямо к Пушкиным.

– Дорогой мой, – сказал он поэту, ошеломленному неожиданным визитом врага, – кажется, между вашей семьей и моей возникло маленькое недоразумение. Вы послали вызов на дуэль моему приемному сыну, барону Жоржу Дантесу, мотивируя это тем, что его настойчивые ухаживания мешают вашему семейному счастью.

– Я думаю, что его визиты в наш дом предосудительны. Его поведение стало предметом сплетен…

– Ба… Не горячитесь, ради бога! Вы были бы правы, эта настойчивость на самом деле была бы неуместной, если бы объектом притязаний Жоржа была мадам Пушкина. Но она тут вовсе ни при чем!

– Ни при чем? А кто же при чем?

– Ваша прелестная свояченица, Екатерина Николаевна Гончарова. Мой сын только и мечтает, что жениться на ней. И я имею честь просить у вас ее руки.

Остолбеневший от неожиданной просьбы Пушкин не знал, что ответить гостю. Он ожидал от этого визита чего угодно, кроме подобного предложения. Но будучи сам чистосердечным и прямодушным, он полагал, что и другие ведут себя так же. И все-таки позволил себе на минуту усомниться.

– Значит, – сказал поэт, – он приходил из-за Катрин? Значит, он влюблен именно в Катрин? Но к чему тогда эти уединенные беседы, эти бесконечные танцы с моей женой?

– Но ему же надо чем-то утешиться! Мадемуазель Катрин очень мила, может быть, она слишком застенчива, но она держится несколько холодно и отстраненно… Жорж едва осмеливается обращаться к ней…

Когда речь заходила о любви, Пушкин способен был поверить, что всякий человек может дойти до такой же глупости, какая свойственна ему самому, стоит ему влюбиться… А кроме того, он чувствовал такую радость, такое облегчение! Уж слишком он страдал при мысли о том, что этот чересчур красивый юноша покушается на его семейное счастье, и без того шаткое и непрочное. Барон Геккерн своим неожиданным визитом и еще более неожиданным предложением словно снял с его плеч тяжелый груз!

– Что ж, – сказал он наконец, – если Катрин согласится выйти замуж за вашего сына, я первым соединю их руки. И сделаю все, чтобы их семейный союз получился счастливым.

Известие о том, что Жорж Дантес просит руки Катрин, ударило Натали в самое сердце. Ей показалось, что ее обманывают, какое-то время она верила, что заблуждается, но вид опьяненной радостью сестры, поверившей в то, что она наконец любима и желанна, не оставлял места для сомнений… Жорж умел наилучшим образом выпутываться и из более сложных ситуаций. Он был так нежен, так любезен с невестой, что и она сама, и даже Пушкин поверили в его страстную любовь. В то же самое время он нашел слова, чтобы успокоить опечаленную Натали.

– Разве я мог драться с ним? Ведь могло же случиться так, что я убил бы его на дуэли и тогда навеки потерял бы вас! Подумайте, какой риск! И поймите, Натали, ради того, чтобы жить подле вас, я согласился бы жениться хоть на черте!

– Но все говорят, что вы обожаете Катрин!..

– Я не любил, не люблю и никогда не полюблю никого, кроме вас! Но надо жениться… ради спокойствия… и ради того, чтобы беспрепятственно видеться с вами в любое время…

Свадьбу Екатерины Гончаровой и Жоржа Дантеса сыграли довольно скоро: еще не успел закончиться и ноябрь месяц. Вскоре Жорж почувствовал, что неспособен долее притворяться. Он совершенно перестал интересоваться молодой женой, которая, не скрывая отчаяния, являлась плакаться к зятю. И открыла ему глаза на происходящее.

– Он не любит меня! – захлебывалась в рыданиях новобрачная. – Он никогда меня не любил! Он любит только Натали, а женился на мне только лишь из-за того, чтобы получить возможность продолжать с ней встречаться!

Бледный от боли, подобной которой ему еще не доводилось испытывать, Пушкин слушал жалобы молодой женщины, не глядя на нее. Стоя у окна в своем кабинете и сжав кулаки, он смотрел в окно на широкую ленту заледеневшей Невы. Казалось, он не обращает никакого внимания на ту, что плачет рядом с ним.

– А она? – вдруг спросил он. – Она? Тоже его любит? Она уже стала его любовницей?

Катрин, услышав вопрос, чуть ли не закричала.

– Любовницей?! О, нет! Готова поклясться! Она сопротивляется ему… Иначе он бы не был бы так несчастен, я бы не ловила эти исполненные боли взгляды, когда он смотрит на нее… Но она влюблена в него, я в этом уверена! И она страдает, тоже страдает…

– Может быть, она сумеет устоять перед этим искушением? – прошептал поэт.

Катрин покачала головой.

– Вряд ли… Я думаю, нет! Она больше не в силах… Она слишком его любит! Вчера, когда я вошла в комнату, он стоял перед ней на коленях и покрывал ее руки поцелуями!.. А она плакала… И потом, есть же еще и старый барон! Это мерзкий человек, развратник! Он сам подталкивает своего сына к ухаживаниям за Натали, потому что ненавидит вас. Он говорит, что Натали создана для Жоржа, что она не может любить вас, потому что… потому…

Она замолчала, не решаясь вымолвить слово. Пушкин пришел ей на помощь, резко, почти грубо бросив:

– Потому что я арап! Знаю, знаю… Привык к этому… Ну, ладно же, я покажу барону, на что способен арап!

Решительность, прозвучавшая в его голосе, ужаснула Катрин. Только теперь, слишком поздно, она поняла, к каким страшным последствиям могут привести ее неосторожные жалобы.

– Саша, Саша, что вы собираетесь сделать? Вы же не…

– То, что я собираюсь сделать, касается меня одного, Катрин! Пришло время положить конец этому делу, пока оно не зашло дальше, чем следует. Я обязан защитить Натали, может быть даже, при необходимости, – от нее самой! Она слишком слаба перед Дантесом и перед этим чудовищным Геккерном, слишком слаба… Ваша сестра – просто певчая птичка. Возвращайтесь к себе, Катрин, и молите Бога, чтобы Он помог нам!

Не желая слушать никаких возражений, он проводил свояченицу до дверей. И на следующий же день барон Геккерн получил письмо, составленное в на редкость грубых – иначе не скажешь – выражениях.

«Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и глупости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына…»

Дальнейшее в письме звучало еще круче, выражения поэт позволял себе такие, что невозможно привести его все целиком. А в самом конце Пушкин удовольствовался тем, что сказал: «Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь…»

Столь несдержанное в выражениях письмо не оставляло барону Геккерну выбора. На этот раз Жоржу придется принять вызов на дуэль. Между тем Пушкин славится как отличный стрелок. Старый дипломат с тяжелым сердцем показал приемному сыну полученное им послание. Тот сразу же выбрал себе секунданта и поручил ему передать Пушкину ответ, написанный отцом.

«Мне остается только предупредить вас о том, что господин виконт д'Аршиак отправляется к вам, чтобы определить вместе с вами место, где вам предстоит встретиться с бароном Жоржем де Геккерном Дантесом, и предупредить вас о том, что встреча эта должна состояться безотлагательно. Позже, сударь, я заставлю вас уважать положение, которое я занимаю, и понять, что никакой ваш поступок не способен меня задеть…»

Виконт д'Аршиак как нельзя лучше справился с предложенным ему неприятным поручением и известил поэта, что встретится с ним в тот же вечер на балу у графини Разумовской, где Пушкин назовет имя избранного им для себя секунданта.

– Я буду там, месье, – отвечал Пушкин. – И буду там один. Потому что не хочу, чтобы жена моя узнала о том, что за дело нам предстоит завтра, и волновалась из-за этого. Рассчитываю и на вашу скромность.

Д'Аршиак поклонился.

– Это более чем верное решение, сударь.

Но несмотря на все уговоры держать будущую дуэль в тайне, слух о ней просочился даже в императорский дворец и достиг ушей самого царя. Николай I, весьма недовольный тем, что ему донесли, отдал приказ своему министру графу Бенкендорфу отправить на условленное место жандармов и не допустить дуэли.

– Пушкин добьется того, что его убьют! А я дорожу своим историографом, – проворчал он.

К несчастью, некоторые люди только и мечтали о том, чтобы дуэль состоялась. И в тот же вечер графу Бенкендорфу визит нанесли сразу трое: барон де Геккерн собственной персоной явился в сопровождении княгини Белосельской и графа Уварова. Двое последних были смертельными врагами поэта, которого считали опасным возмутителем умов и врагом императорской власти. Все трое принялись осаждать министра.

– Пошлите жандармов, но куда-нибудь в другую сторону, – предложила наконец княгиня. – Государь не сможет упрекнуть вас за то, что вы всего-навсего ошиблись в месте дуэли!

Бенкендорф любил Пушкина не больше, чем его гости. Он согласился сделать так, как его просили.

Ближе к вечеру 27 января 1837 года Пушкин особенно тщательно приводил себя в порядок. Он надел свой лучший сюртук, накинул сверху толстую шубу из медвежьих шкур. На дворе стоял сильный мороз, река заледенела, к ночи холодный пронизывающий ветер еще усилится…

Он сел в сани вместе со своим другом лейтенантом Данзасом, согласившимся быть его секундантом. Встреча с противником была назначена у Черной Речки, в предместье столицы. Когда сани двигались вдоль Дворцовой набережной, во встречных санях Данзас заметил Натали и открыл было рот, чтобы сказать Пушкину об этом, но передумал и промолчал. К чему говорить? Пушкин так погружен в свои мысли, что сам ничего не увидит, а Натали близорука…

Когда Пушкин с Данзасом добрались до места дуэли, уже темнело. Одновременно с ними подъехал экипаж, из которого выскочили Дантес и д'Аршиак, как атташе посольства Франции очень встревоженный из-за этой истории. Противники поклонились друг другу, потом их секунданты принялись отмерять расстояние в десять шагов и размечать дистанцию брошенными прямо в снег шинелями. Противники должны были встать в пяти шагах каждый за своим барьером и стрелять только тогда, когда дойдут до них.

Все это время Дантес расхаживал взад и вперед по площадке, на которой секундантам, чтобы сделать ее поровнее, пришлось утаптывать толстый и рыхлый снег. Под его распахнутой шинелью виднелся белый мундир, и Пушкин сразу же вспомнил, как одна цыганка когда-то посоветовала ему остерегаться «белого человека»…

Усевшись чуть поодаль прямо на снег, поэт смотрел в небо, где кружились вороны. Он уже описывал такую же сцену дуэли – много лет назад в своем романе «Евгений Онегин». Обстановка была настолько похожей, что все происходящее показалось ему галлюцинацией. Ведь там, в романе, щеголь и ни к чему не пригодный циник Онегин убивает поэта Ленского… Неужели его вымысел осуществится в жизни? Ему захотелось покончить с этим… и поскорее покончить.

– Ну что, готово? – нетерпеливо спросил он секундантов.

Все было готово. Дуэлянтов поставили по местам. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон. Данзас взмахнул шляпой.

– Начинайте, господа!

Пушкин, почти пробежав пять шагов, отделявших его от барьера, поднял оружие, чтобы прицелиться. Но Дантес, который до своего барьера еще не дошел, пренебрегая правилами дуэли, выстрелил. Раздался сухой, похожий на хруст треснувшей ветки, щелчок. Пушкин упал лицом в снег.

Дантес с д'Аршиаком заторопились к нему. Поэт приподнял голову.

– По-моему, я ранен в бедро… – прошептал он.

И, поскольку Дантес, полагая, что на этом дуэль должна закончиться, хотел отойти, крикнул:

– Погодите! У меня достаточно сил, чтобы ответить на выстрел!

Дантес остановился. Он уже один раз нарушил законы дуэли и не мог брать на себя риск оказаться полностью обесчещенным, пренебрегая ими вторично. Он должен дождаться ответного выстрела. Он ждал его, прикрывшись пистолетом.

Пушкин, лежа на животе, чуть приподнял правую руку и выстрелил… У Дантеса подогнулись колени. Но усилие оказалось роковым для поэта: он потерял сознание и вновь упал в снег, по которому расплывалось кровавое пятно…

Когда он ненадолго пришел в себя, то первым делом спросил:

– Я убил его?

– Нет, – ответил д'Аршиак, – но вы его ранили. Рука перебита.

– Как странно… – сказал Пушкин. – Я думал, что мне доставит удовольствие убить его, но чувствую, что это не так… Хотя – все равно… Как только мы оба выздоровеем, – начнем сначала!..

Пушкин потерял столько крови, что перевезти его в город представлялось очень трудной задачей. Секунданты быстро разобрали служившие барьерами шинели, чтобы саням было проще подъехать к раненому. Данзас опасался ледяного режущего ветра, от которого невозможно было бы укрыть раненого в санях. Дантес оказался столь любезен, что предложил воспользоваться своей каретой. Вот так получилось, что Пушкина довезли до дома в тепле, хотя, конечно, если бы он был в сознании, то с отвращением отверг бы предложение ехать в экипаже голландского посольства.

Ему бы не хотелось, чтобы жена видела его в таком состоянии, но Натали услышала шум, вышла из спальни и, подбежав к лестнице, увидела, как по ней поднимают на руках Пушкина – окровавленного, с серым лицом… Она с криком бросилась к мужу, разрыдалась, потом, когда ее отстранили, сказав, что он тяжело ранен, упала без сознания. Так начался для этой женщины – легкомысленной и кокетливой, но вовсе не преступной, – ее крестный путь…

Пушкин был ранен в живот. Медицина, по крайней мере медицина того времени, ничем не могла помочь ему. Врачи не способны были даже хоть немного облегчить его страдания. Он испытывал все муки ада, а дом его вскоре начал заполняться прослышавшими о случившемся друзьями. Пришли Вяземский, Тургенев, Жуковский… На улице дом осаждала громадная толпа потрясенных ужасным событием поклонников творчества поэта. Что до Натали, которую, по воле умирающего, не допускали в его комнату, чтобы она не видела его страданий, то она начинала понемногу сходить с ума. Взгляд ее блуждал, волосы были растрепаны, черты прекрасного побледневшего лица искажены. Теперь она понимала, к каким чудовищным последствиям привело ее легкомыслие. Княгиня Вяземская не оставляла ее без присмотра ни на минуту. Она была потрясена отчаянием, в которое впала эта прежде такая беззаботная красавица. Теперь перед ней была не королева балов, а страдающая, безутешная женщина, слишком поздно осознавшая, насколько велик человек, который так долго мучился из-за нее, который теперь умирает из-за нее…

А Пушкин, чувствуя приближение смерти, пытался защитить свою возлюбленную. Он знал, как невероятно жесток свет, знал, на какие страдания обрекает жену его смерть. И когда боль чуть-чуть отпускала его, он шептал:

– Моя жена… Она неповинна в моей смерти… Все это касается меня одного…

Он был по-прежнему в сознании, когда доставили письмо от царя. Он прочел письмо… Но никто никогда так и не узнал, что писал Николай I своему историографу. В соответствии с императорским приказом это письмо было возвращено автору сразу же после того, как умирающий его дочитал. Что мог сказать в такую минуту самодержец человеку, которого ему так и не удалось понять? Это одна из тех тайн, которые история, наверное, никогда не сумеет прояснить…

И все-таки Пушкину очень хотелось увидеться с Натали, с той, кого он так страстно любил. В несчастной женщине шла непрерывная борьба между надеждой и отчаянием. Как ей хотелось верить, верить от всего сердца, снедаемого запоздалым раскаянием, что ее супруг выздоровеет! Как она готова была его любить… теперь!

Пушкин с трудом высвободился из ее объятий и прошептал:

– Надо, чтобы о тебе позабыли… Проживи пару лет в деревне… А потом – выходи замуж, но за достойного человека!

Сказав это, он попросил ее уйти. Страдания его стали настолько ужасны, что он больше не мог сдерживать стонов. Его крики были слышны даже на улице. Кошмарные мучения продолжались двое суток. Утром 29-го боли утихли, казалось даже, что они проходят совсем. Натали с радостью воскликнула, что муж вот-вот выздоровеет. Но на самом деле в тот миг, как ей почудилось, что здоровье возвращается к нему, началась агония. Вскоре после полудня он тихо угас, так тихо, что один Жуковский заметил это. Лицо скончавшегося поэта обрело удивительную безмятежность.

Волнение, вызванное в России смертью великого поэта, было так велико, что по приказу государя отпевание проходило тайно, совсем не в той церкви, о которой говорилось в официальном уведомлении. И так же тайно, глубокой ночью, гроб с телом величайшего русского поэта в сопровождении одного лишь офицера жандармерии был увезен из Петербурга на санях и захоронен на Святогорском кладбище, неподалеку от Михайловского…

Натали казалось, что она сойдет с ума от горя. Едва муж испустил последний вздох, она с отчаянием вцепилась в Данзаса и закричала:

– Я убила своего мужа! Я виновна в его смерти! Но я клянусь перед Богом, что чиста душой и сердцем…

Повинуясь последнему желанию умирающего, она уехала с детьми в деревню, а позже вышла замуж за генерала Ланского. Она скончалась в 1863 году.

Убийцы

Джованни Малатеста, синьор Римини

Во втором круге «Ада», в том мрачном месте, где томятся и вечно искупают свой сладостный грех души любовников, Данте встречал две легкие тени, которые «адский ветер, отдыха не зная, мчит… и мучит их, крутя и истязая». Сладострастники юны и прекрасны. Паоло и Франческа, воспетые Петраркой. Их романтическая история до сих пор чарует, а их нераскаянные души навсегда заключены в преисподней. Эти двое предпочли свою земную любовь вечному блаженству.

В измученном солнцем Римини, разлегшемся между дымящимися болотами и темно-синим морем, старик Малатеста, хозяин города, размышлял и печалился, сидя у иссохшего русла реки, которая не служила больше зеркалом порыжевшим городским стенам. С тех пор, как Папа в обмен на оказанные кондотьером услуги пожаловал ему Римини и обширные владения вокруг него, Малатеста да Веруччио, наверное, впервые задумался о будущем.

Скоро Господь положит конец его дням, и смерть явится за ним. Как бы это не стало сигналом к жестокой битве между его четырьмя сыновьями, равно стремящимися к власти. Конечно, пока они живут в добром согласии, но кто знает. Их удерживает до поры до времени железный кулак старого синьора. А все Малатеста – «из племени псов, алчущих крови»…[2]

Для соблюдения раз и навсегда установленного порядка нужно, чтобы старший из сыновей после смерти отца продолжал править в городе.

К несчастью, этот старший, Джованни, умный, доблестный воин, отличавшийся редкостными проворством и ловкостью, был горбатым карликом, страшным как смертный грех. Страх за судьбу династии побеждал в старике Малатеста родительскую любовь. Ну почему, почему первым родился именно Джованни? Был бы он младшим, ушел бы в хороший монастырь. При его талантах смог бы при ревностном служении Церкви стать одним из ее князей. А теперь?! Именно ему, следуя династической логике, должно было стать синьором Римини! Разумеется, Джованни в состоянии защитить свой город, но какая женщина согласится отдать ему свою руку и сердце? Разве что девица из низкого сословия в погоне за богатством. А чтобы удостоиться чести стать женой наследника Римини, надо быть едва ли не принцессой…

Впрочем, – старик досадливо поморщился, – и характер Джованни вполне отвечал его ужасающей внешности. Желчный, ревнивый, завистливый, вспыльчивый грубиян, подверженный приступам страшного гнева, делающим его опасным для окружающих. Как он ненавидел своего брата Паоло! И не мудрено, юноша был настолько же прекрасен, насколько сам Джованни – уродлив. Впрочем, не лучше он относился и к двум младшим – Малатестино и Пандольфо. Жил один – только с лакеями, собаками и лошадьми, изредка отправляясь в горы, возвышающиеся над приморской равниной, к диким скалам Сан Марино, где сеял ужас…

Именно в этот летний день 1281 года Джованни, которому окрестное население дало прозвище Джанчотто (Джованни Злой), должен был вернуться из одного из таких походов за пределы владений отца. Малатеста боялся его возвращения. Всякий раз Джанчотто рассчитывал найти себе супругу в семье одного из соседних князей и всякий раз возвращался разочарованным. И разочарование это он с охотой вымещал на окружающих. Не вышло бы какой беды.

Однако когда наследник переступил порог родительского дома, то показался старику куда спокойнее, чем обычно. Никакого буйства, никаких угроз, никаких приступов гнева или издевательств над слугами. Джованни буркнул:

– Надо поговорить. Я был в Равенне, – продолжал он без всяких предисловий. – У властителя этого города Гвидо да Полента есть дочь шестнадцати лет, такая красавица, что при взгляде на нее перехватывает дыхание. Ее зовут Франческой, и я хочу на ней жениться.

– Ты уже просил ее руки? – спросил старый Малатеста с тревогой, которую тщетно пытался скрыть. Но Джанчотто в ответ только презрительно усмехнулся и передернул плечами.

– Зачем? Чтобы снова получить оскорбительный отказ? Снова быть вынужденным совершать убийство бойца, посланного тем, кто меня оскорбил? Не принимайте меня за дурака, отец! Я поехал в Равенну только потому, что еще в харчевне Форли, куда я зашел выпить, до меня дошли слухи о красоте Франчески. Ну, я и отправился – один, только с Гвидантонио, моим оруженосцем. Я старался укрыться от чужих взглядов. Хотел увидеть красавицу своими глазами, но так, чтобы она меня не заметила. И увидел! Слухи преуменьшают ее красоту, и я клянусь, что эта самая прекрасная из всех девиц станет моей… Она будет принадлежать мне – самому страшному уроду!

– Но как?! – правитель Римини был озадачен. – Я бы, конечно, направил послов к Гвидо да Полента, но ведь тебе же придется сопровождать их или, по крайней мере, потом присоединиться к ним…

Джанчотто злобно усмехнулся, и от этой усмешки его плоское с курносым носом лицо стало еще отвратительнее.

– Надо, чтобы кто-то другой поехал в Равенну. И я решил, что лучше всего пусть это будет мой брат Паоло… настоящий красавец!

– Но ведь… Паоло-то уже женат!

– А мы бы и не послали его, если бы он был свободен. Потому что тогда он мог бы и сам жениться на такой красавице. Нет, он женится на прекрасной Франческе как доверенное лицо наследника Римини. Увидев, как он хорош собой, ни синьор Равенны, ни его дочь даже и не подумают о том, что мы можем быть столь не похожи друг на друга.

Малатеста ответил не сразу. Не то чтобы его смущала бесчестность поступка. Он был не из тех людей, которых способна обеспокоить такая малость. Выдумка Джанчотто показалась ему весьма удачной, во всяком случае, с точки зрения политической. Прочие же глупости его и вовсе не волновали. Джованни нужна жена. Может быть, это и есть единственное средство заполучить ее. Но все могло пройти не так гладко. Уродство и злобность его наследника были известны далеко за пределами Римини. Как бы и в Равенне не прознали об этом. Всего-то двенадцать лье от Римини. Но под каким предлогом отказать Джанчотто? В конце концов он со вздохом произнес:

– Что ж, по-моему, неплохо придумано, и если Паоло согласится…

– Я бы не советовал ему отказываться! – процедил сквозь зубы Джанчотто. – Он не так давно женился. Он должен особенно дорожить своей жизнью в медовый месяц!

Малатеста знал, что это не пустая угроза: его сын не привык бросаться словами. Да, он вполне способен убить брата, спровоцировав его или просто с наскоку, если тот откажется потворствовать ему.

– Хорошо, я поговорю с Паоло, – пообещал Малатеста. – Он согласится.

– Отлично, – заключил Джанчотто, – и чем раньше он это сделает, тем лучше!

Как истинный сын Малатесты да Веруччио Паоло не был обременен чрезмерно взыскательной совестью. Три месяца назад он женился на очаровательной Беатриче да Камерино и с тех пор не интересовался другими женщинами. В конце концов, если привезти дочку Поленты для Джованни – единственный способ обеспечить себе спокойную жизнь в будущем, почему бы и нет?

Паоло, хоть и был от природы наделен храбростью, не отличался пристрастием к сражениям, свойственным его братьям. Одаренный от Бога ангельской красотой, он любил изысканные одежды, музыку, танцы и поэзию. Что до войны, то здесь ему нравились лишь походные песни, а особенно – легенды о рыцарях Круглого стола, которые приносили ему истинное наслаждение.

– Как только Джованни заполучит супругу, он перестанет злобствовать. Разве любовь не совершает чудеса? – пытался он успокоить жену, которая не скрывала своего недовольства.

Действительно, у Беатриче не было никаких оснований желать счастья Джованни, которого она терпеть не могла и очень боялась. Если Джанчотто не женится, он не будет иметь законного потомства, и, значит, Римини отойдет к тому из братьев, кто к тому времени уже заведет детей. А в утробе Беатриче уже заявляла о себе новая жизнь… К тому же кому понравится, чтобы молодой супруг, пусть даже и в качестве доверенного лица, женился на красавице. Беатриче была влюблена, и, естественно, Беатриче была ревнива. А вдруг эта самая Франческа да Полента действительно так хороша собой, как говорят?

Но когда старик Малатеста приказывал, ему даже в голову не приходило, что кто-то из членов семьи может пойти против его воли, в том числе и спесивая Беатриче. Так что две недели спустя Паоло Малатеста отправился в Равенну во главе представительной и великолепной на вид делегации, куда входили и два младших его брата – Пандольфо и Малатестино.

– Ему все удастся как нельзя лучше! – усмехался Джанчотто, глядя вслед брату, похожему в своем шитом золотом пурпурном наряде на восточного принца. – Женщины любят таких красавчиков! Прекрасной Франческе он непременно понравится!..

– А вы, братец, вы-то ей понравитесь, когда она вас увидит? – съязвила взбешенная Беатриче, провожавшая своего возлюбленного супруга.

Но Джанчотто лишь передернул своими перекошенными плечами.

– Мне наплевать, понравлюсь я ей или не понравлюсь! Я стану ее мужем. Она будет принадлежать мне телом и душой… и будет принадлежать мне одному! Какое имеет значение все остальное?

О, каким презрением окатила его юная влюбленная Беатриче. Она предпочла удалиться в свои покои, не продолжая разговора. Потому и не видела, с какой насмешливой улыбкой посмотрел ей вслед ее деверь. А дело было в том, что в последнюю минуту, желая сделать все, чтобы свадьба состоялась наверняка, старик Малатеста перекроил первоначальный план своего сына. Он решил, что Паоло должен выдать себя за самого Джованни. Он женится на прекрасной Франческе и, как только обряд венчания закончится, привезет ее в Римини, где торжественно отпразднуют свадьбу и передадут несчастную девушку тому, кто станет ее настоящим супругом. Ведь не может быть и речи о том, чтобы Паоло вкушал с ней радости брака. Джанчотто, сгоравший от нетерпения при одной только мысли о них, оставил это для себя…

Чудовищный план осуществлялся в точности так, как того пожелал Джанчотто. Шестнадцатилетняя Франческа да Полента была ослеплена красотой, элегантностью и манерами Лжеджованни. И Гвидо, ее отец, не усмотрел никаких препятствий, способных помешать замужеству Франчески. Почему бы и впрямь не отдать единственную дочь такому могущественному и грозному властителю, тем более соседу? В союзе двух городов, которые после Венеции были самыми сильными во всей Адриатике, он видел одни только преимущества. Правда, его несколько удивила внешность жениха. Он, конечно, слышал немало разговоров об уродстве Джованни, но в конце концов выгоды от этого союза пересилили все сомнения. Девичья красота не более чем разменная монета большой политики.

Однако случилось нечто, чего никто не мог предвидеть, и меньше всех – старый лис Малатеста.

Едва взглянув в первый раз на Франческу, Паоло сразу же позабыл о том, что любил Беатриче. Он видел отныне только ту, которую должен был передать Джанчотто. И, надо признать, необыкновенная прелесть Франчески могла бы послужить оправданием молодому человеку, потому что свет еще не видывал ни более красивого лица, ни более восхитительной фигуры.

Нежно-розовый румянец, пышные светлые волосы… Франческа была из тех редких блондинок, которых прославил своими портретами великий Тициан. И при этом – глубокие, темные, почти черные бархатные глаза. Каждый из жестов этой очаровательной девушки стоил целого стихотворения, а ее голос был столь мелодичен, что заставил бы позавидовать и ангела. Конечно, Беатриче тоже была хороша, но не так ослепительна, как Франческа, а Паоло… что ж, Паоло был всего лишь мужчиной.

За несколько секунд чудодейственный взгляд Франчески превратил дерзкого, самоуверенного посланника в самого несчастного из людей. Стоило Паоло только подумать о судьбе, уготованной этому божественному созданию, он почувствовал, как в нем растет возмущение. Совершить такую низость по отношению к этому божеству, сошедшему на землю. Никогда!.. Как только мнимого жениха препроводили в приготовленные для него и его свиты апартаменты, он дал волю своему гневу.

– Пусть Джанчотто является сюда сам и женится, если ему угодно! – воскликнул он. – А я уезжаю…

– Ты не сделаешь ничего похожего, братец, – возразил ему Малатестино, небрежно поигрывая своим кинжалом так, будто ему просто очень нравилось, как легко входит и выходит из ножен, обильно украшенных драгоценными камнями, его оружие.

– Ты точь-в-точь выполнишь приказание нашего отца, – добавил Пандольфо, убедившись, что его шпага в полном порядке. – Иначе мы сегодня же вечером похитим девчонку и отвезем ее в Римини, захочет она или не захочет. А ты потом выпутывайся как знаешь.

Отец не зря послал вместе с Паоло двух младших – не только надежности ради, но и справедливо опасаясь его склонности легко увлекаться и восторженного характера. А эти двое славились своей жестокостью и необузданностью. Они считались отъявленными мерзавцами, для которых убийство, святотатство или похищение были самыми что ни на есть естественными поступками.

Паоло не нужно было пояснять, что ждет его в случае неповиновения: Малатеста, не задумываясь, приговорит к мучительной смерти того, кого посчитает мятежником… А Франческа все равно не избежит уготованной ей участи. Лучше уж послушаться: по крайней мере, бедное дитя, брошенное в гнездо хищников, будет иметь преданного друга с верным сердцем. Впрочем, в это мгновение кровь Малатесты ударила и в голову Паоло.

«Я убью Джанчотто! – подумал он. – Франческа будет свободна, а мне к тому же достанется Римини!»

Каждого из членов этой милой семейки отличала редкостная находчивость. Временами даже в нежном Паоло поэзия засыпала, уступая место куда более прозаическим вещам.

Несколько дней спустя в розовой Равенне, озаренной ярким солнцем, лучи которого превращали в ослепительное зеркало стоячую воду лагуны, состоялось бракосочетание Франчески с Паоло, выступавшим под именем Джованни. Венчание происходило в церкви Сан-Витале. Девушка сияла от радости. Она была настолько счастлива, что молодой человек, руку которого она сжимала, не решался даже поднять на нее глаза. Никто никогда не видел еще ни такой светящейся счастьем невесты, ни такого серьезного жениха. Паоло чувствовал наглые взгляды своих младших братцев и знал: эту недостойную комедию придется довести до конца.

Еще тяжелее стало у него на душе, когда, отбывая из родного города, столь прекрасного в своем нетронутом великолепии, Франческа шепнула ему на ухо:

– Мне казалось, мой повелитель, что в день, когда придется покинуть Равенну, мое сердце разорвется. Однако сейчас я счастлива, потому что покидаю ее ради вас!

Она вся светилась таким искренним, таким простодушным счастьем, что Паоло почувствовал: он не может больше молчать. Мнимых новобрачных окружала веселая и шумная толпа, и он решился.

– Милая Франческа, – прошептал он очень быстро, – вряд ли вы будете такой счастливой, когда узнаете: я всего лишь средство для достижения цели, – и завтра, быть может, вы возненавидите меня!

– Что вы этим хотите сказать?

– Хочу сказать, что меня силой и принуждением заставили обмануть вас. Умоляю: простите меня, потому что я не мог поступить иначе. Пока я не могу ничего объяснить. Единственное, чему молю поверить: я люблю вас, люблю больше, чем можно любить на этом свете!..

Только что омрачившееся лицо девушки после этих слов снова засияло от радости. Франческа не слишком хорошо поняла, что за таинственная опасность ей угрожает, но, услышав признание Паоло, подумала, что никакая, даже самая страшная угроза не способна омрачить их счастье.

Они добрались до Римини, и несчастная поняла, что ей предстоит на самом деле.

– Моему сыну Паоло было поручено жениться на вас как доверенному лицу своего брата, – объявил старик Малатеста.

Она, выражая приличествующее случаю почтение, склонилась перед ним в глубоком поклоне, но, услышав эти слова, подняла голову. Ее огромные глаза стали, казалось, еще больше от удивления и испуга.

– Паоло? Но ведь его зовут Джованни…

– Нет. Его зовут Паоло… Но женился на вас действительно Джованни, наследующий Римини.

– Синьор, я ничего не понимаю!

– Мой сын Джованни – весьма достойный человек. Он, правда, не из тех, чья внешность радует глаз. Но для блага наших двух городов требовалось, чтобы эта свадьба состоялась. Впрочем, сердце Джованни стоит внешности Паоло. Это доблестный воин, чрезвычайно умный человек и…

Продолжения не последовало: Джованни собственной персоной явился перед ошеломленной Франческой. Выглядевший в своем роскошном наряде особенно нелепо и еще более отвратительно, чем всегда, он медленно приближался к той, кто отныне объявлялась его законной супругой. Он улыбался. По мере его приближения лицо Франчески выражало все более и более сильный страх, доходивший почти до безумия. Она сделала обеими руками такой жест, будто хотела оттолкнуть от себя чудовищное видение. И, не дождавшись даже, пока новоявленный супруг коснется ее хоть кончиками пальцев, несчастная, испустив ужасный крик, упала без сознания.

Для Паоло ад начался тогда, когда прислуживавшие Франческе женщины на руках отнесли ее в богато обставленную спальню, отведенную для первой брачной ночи молодых супругов. Ему надо было стерпеть появление у дверей этой спальни Джанчотто, который шел следом за служанками. Охваченный желанием убить Джанчотто прямо сейчас, Паоло инстинктивно схватился за рукоятку кинжала, но его остановила твердая рука.

– Твоя роль подошла к концу, мой милый! Теперь надо оставить новобрачных наедине…

Резко обернувшись, Паоло увидел рядом с собой свою жену Беатриче. Она улыбалась, но глаза оставались серьезными.

Проведя дрожащей рукой по лбу, он прошептал:

– Разве ты не видишь, как ей плохо, Беатриче? А Джанчотто так груб, он настоящее чудовище!..

– Странные слова ты говоришь о своем брате в день его свадьбы! Конечно, Джованни уродлив, кто спорит, но он без памяти влюбился. Он, безусловно, сможет показать себя и нежным, и терпеливым…

– Нежным? Терпеливым? Он?! Все, что ему надо, – это овладеть ею! Пусть даже она при этом умирает… Он… Он ее не выпустит из своих лап!..

– Но она принадлежит ему на самом что ни на есть законном основании! – сухо оборвала излияния мужа Беатриче. – И тебя это больше не касается, Паоло! Каждому Господь посылает свои испытания. Впрочем, кто знает. Сколько красивых девиц обожали еще и не таких уродов! Пойдем отсюда, если ты не хочешь, чтобы я увидела иную причину для твоих чересчур уж рыцарских чувств!

Паоло с усилием пожал плечами.

– Ну уж тоже придумала! С ума сошла? – сказал он, пытаясь выдавить из себя улыбку.

Это плохо ему удавалось, потому что сердце его замирало, он испытывал не сравнимое ни с чем отчаяние, когда Беатриче уводила его подальше от запертой двери, за которой Франческа, должно быть, умирала от страха и горя в объятиях Джанчотто.

Не одна Беатриче заметила, какую ненависть питал теперь Паоло к своему брату. Старик Малатеста, который прекрасно разбирался в людях, с первой же минуты появления в доме Франчески понял, какая буря бушевала в сердце его второго сына. Потому на следующий же день после приезда невесты Джанчотто в Римини он отправил Паоло с отрядом надежных людей охранять крепость Чезенатико. Естественно, Беатриче отправилась с ним.

Но в очень скором времени Беатриче сама стала упрашивать свекра отозвать их домой. Отдаленная крепость оказалась совсем неподходящим местом для молодой женщины. Ее томило одиночество, да и условия жизни оставляли желать много лучшего. К тому же ее не очень-то пугала мысль о том, что Паоло снова встретится с Франческой: Джанчотто не спускал глаз со своей красавицы, охраняя ее куда ревностнее, чем дракон свои сокровища. Горбун не отпускал ее от себя ни на миг, повсюду возил за собой, заставлял даже ездить с ним на охоту, которую она ненавидела. Паоло мог спокойно возвращаться: все равно ему не удастся улучить минутку, чтобы поговорить с Франческой наедине…

Но разлука только разожгла любовь Паоло. А потрясение, которое он испытал, увидев ее вновь, еще больше усилило эту страсть. Вместо сияющей радостью юной девушки по замку бродила бледная и молчаливая женщина. Может быть, она стала даже прекраснее – со своими громадными глазами, в которых поселилась тоска, со своей печальной грацией. Джанчотто обожал жену, что, впрочем, не мешало ему обращаться с ней, как с рабыней. Он постоянно жаждал ее – так в пустыне мечтают хоть о капельке воды. Его алчная страсть могла сравниться только с той, какой был одержим Паоло.

Паоло едва сдержал желание придушить карлика, когда тот два дня спустя после возвращения брата домой с гордостью сообщил ему, что Франческа беременна. Значит, теперь предстоит в течение долгих месяцев наблюдать за тем, как она полнеет, потому что в утробе его любимой растет ребенок, зачатый от этого чудовища. Драгоценная жемчужина в лапах отвратительной жабы – такой рисовалась Паоло судьба несчастной Франчески.

Однако вскоре Паоло обнаружил, что в новом положении Франчески есть свои преимущества. Молодая женщина и так была довольно хрупкой, а сейчас ее силы подтачивала постоянная тоска. Зашла речь о том, что ей необходим особый уход, полный покой. А значит, никакой охоты, никаких неистовых скачек, никаких долгих прогулок по горам и болотам рядом с неутомимым Джанчотто… Тоном, не допускавшим возражений, старик Малатеста приказал старшему сыну избавить жену от всего этого, потому что ребенок, которого она вынашивает, – надежда династии.

Волей-неволей Джанчотто вынужден был подчиниться. А тут еще вновь разгорелась постоянно тлевшая война с соседней Романьей. Ему не раз приходилось покидать Римини во главе своих войск, в то время как Паоло, раненный ударом копья в бедро во время одной из стычек с противником, оставался дома.

Франческа и Паоло потихоньку сближались, стараясь не возбудить подозрений Беатриче. Они проводили долгие часы в большой зале дворца, воспринимая присутствие жены Паоло как неизбежное зло. Молодые женщины вышивали, а Паоло читал им стихи или пел для них.

Это было чудесное время, которое хоть немножко скрашивало для Франчески воспоминания о том, как нескончаемо тянулись те мрачные часы, которые она проводила рядом с мужем. Как будто вернулись сладостные мгновения, пережитые ею в Равенне… Разумеется, они не обменялись ни одним словечком о любви. Им было достаточно и моментов, когда встречались их взгляды, чтобы понять – любовь не покинула их сердца. И так бы, наверное, все и продолжалось, если бы Беатриче не понадобилось покинуть Римини, чтобы ухаживать за умирающей матерью.

Она уезжала с тяжелым сердцем. Тревога не оставляла ее. И не без причины, потому что слишком уж долго эти двое хранили в себе огромную любовь, которая охватила их с первой же минуты, когда они увидели друг друга. Они уже не могли прислушиваться к голосу рассудка, не могли думать об опасности, которая подстерегает их. Страсть лишала их рассудка. Франческа и Паоло вдруг осознали – они почти свободны и живут под одной крышей! В первую же ночь после отъезда Беатриче Паоло тайно проник в спальню молодой женщины. И эта ночь была столь же волшебной и чарующей, как и остальные три, которые последовали за ней. Но страсть их не угасла. Неутолимая, она бушевала подобно пожару, требуя новых безумств.

Но как бы ни старался Паоло неслышно скользить по каменным плиткам пола старого дворца, как бы ни полагался он на то, что все вокруг погружено в глубокий сон, – ведь царила темная ночь, – тайна любовников была раскрыта. Однажды Малатестино заметил, как старший брат прокрадывается к дверям Франчески.

Он и сам был увлечен своей чересчур красивой невесткой. Это толкнуло Малатестино на совсем уж низкий поступок. Не известив никого, он отправил гонца к Джанчотто. И два дня спустя уже поджидал возвращения брата у потайной дверцы, которая вела во внутренние покои.

Джанчотто появился на пороге ночи.

Карлик обезумел от гнева и грозился спалить весь дворец, но брат удержал его.

– Ты приехал слишком рано. Франческа еще не удалилась в свою спальню. Они с Паоло в саду. Вместе читают стишки.

– Я хочу их видеть… видеть немедленно!

– Тогда иди… Только потихоньку…

Действительно, Франческа и Паоло в это время, сидя рядышком на каменной скамье в тени виноградника, читали книгу о любви королевы Джиневры и рыцаря Ланселота. Мирную сцену освещало колеблющееся пламя свечей в высоком канделябре. Влюбленные, чьи склоненные над книгой головы почти соприкасались, были так красивы, что Джанчотто, укрывшийся за лавровым кустом, заскрипел зубами. Время от времени Франческа и Паоло с улыбкой встречались взглядами, и рука ревнивца искала эфес шпаги…

Франческа повернулась к своему возлюбленному. На этот раз она не улыбалась. Долго и серьезно они смотрели друг на друга, потом Паоло медленно склонился к полуоткрытым губам Франчески.

И в этот момент Джанчотто с бешеным воплем выскочил из-за куста, держа шпагу наготове. Прежде чем Паоло успел встать и выхватить из ножен свою, ревнивый муж нанес удар. Франческа с пробитым горлом рухнула на землю. Почти сразу же рядом с ее телом упал труп Паоло… Ночной ветерок унес их последние вздохи, а песок, устилавший сад, впитал их смешавшуюся кровь…

Луи д'Арпажон, Маркиз де Северак

Ночь была темной. В старинном феодальном замке, возвышавшемся над окрестными деревушками, царила полная тишина. Да и снаружи слышались только тяжелая и медлительная поступь караульных по окружавшей его каменной стене и звон то и дело ударявшейся о камень алебарды.

Женщина, стоявшая в темном коридоре, прильнув ухом к резной створке двери и затаив дыхание, жадно прислушивалась к тому, что за ней происходило. В коридор не проникал ни один даже самый тонюсенький лучик света. Какую тайну Катрин Эвеск пыталась выудить из этой темной комнаты? Шло время, но ничего, абсолютно ничего не было слышно.

Внезапно некрасивое лицо подслушивавшей женщины озарила торжествующая улыбка. Что-то она расслышала там, за дверью… Женский голос сначала казался очень слабым, но постепенно звуки этого тихого голоса окрепли, и Катрин заулыбалась еще шире. Ей удалось наконец разобрать слова любви – несколько коротких фраз… скорее даже их обрывки… Так шепчут, когда влюблены или когда говорят во сне. Катрин напряженно ждала. И не зря: вскоре прозвучало имя!

– Жан… – бормотала женщина в темной комнате. – О, Жан, как я люблю тебя!..

Это было все, что требовалось узнать Катрин Эвеск. Но поскольку любопытство стало терзать ее еще сильнее, она тихонько нажала на ручку двери, попробовала приоткрыть ее. Напрасные усилия! Комната была заперта на ключ изнутри.

Тогда, подобрав повыше юбки, чтобы не шуршали, женщина бесшумно заскользила вдоль темного коридора к ведущей в донжон лестнице, кое-где освещенной факелами, вставленными в железные кольца. С ловкостью, неожиданной при ее массивном сложении, она, перескакивая через ступеньки, быстро добралась до покоев вдовствующей маркизы.

Во все времена свекрови, любящие невесток, были большой редкостью. Старая маркиза де Северак, урожденная Жакетта де Кастельно де Клермон-Лодев, не составляла исключения. Со времени женитьбы своего сына, с самого дня свадьбы, которая состоялась ровно тринадцать лет назад 1 февраля 1622 года, она ненавидела свою невестку Глорианду де Лозьер, дочь маршала Франции. Она ненавидела ее, терпеливо дожидаясь своего часа, ненавидела беспощадно, тщательно скрывая эту ненависть, притворяясь ласковой и доброжелательной. Ее спокойное ожидание неотвратимого возмездия напоминало поведение огромной кошки, которая отлично знает, что маленькая беззаботная мышка рано или поздно не минует ее когтей.

Однако брак с прекрасной Глориандой ни в коем случае нельзя было бы считать непродуманным или случившимся в результате вспышки внезапной страсти. Девушка была обещана Луи д'Арпажону, маркизу де Севераку, ее отцом с самого ее рождения. Знатностью, древностью рода, богатством обе семьи не уступали друг другу. Пока невеста была еще ребенком, маркиза ничего против нее не имела. Но, подрастая, Глорианда становилась все более и более красивой. Кроме того, по мнению маркизы, девица была слишком кокетливой, обожала общество молодых людей, веселье, празднества и наряды. Наряды особенно. Все это неприятно удивляло и очень беспокоило суровую кальвинистку, какой была вдовствующая маркиза. И когда в один из вечеров, вскоре после свадьбы, до ее слуха донеслись отзвуки бала, когда под этими мрачными сводами, давно уж привыкшими к торжественной тишине, раздались веселые напевы скрипок, старая маркиза поклялась себе: под теми же самыми сводами увидит она в один прекрасный день траурную церемонию, похороны той, которая осмелилась не посчитаться с ней до такой степени.

Но она не была ни настолько глупа, ни настолько безумна, чтобы тотчас же перейти к действиям. Глорианда была очень красива, совсем молода (ей едва исполнилось пятнадцать лет), и тридцатитрехлетний маркиз был покорен ее юностью и изяществом. Завести речь о ее вероломстве сейчас означало бы лишь вызвать вспышку холодного гнева, безмолвного и беспощадного, гнева, который порой устрашал саму маркизу. Но, разумеется, Луи был очень ревнив, и именно на эту удочку мать и рассчитывала поймать сына, как только представится удобный случай.

Поначалу ей не везло. Молодая невестка не давала никакого повода для осуждения. Маркиз подолгу жил в своих поместьях, а когда отправлялся ко двору короля Людовика ХIII, то брал с собой жену. Но разразилась Тридцатилетняя война, и очень скоро у маркиза появилось множество обязанностей. Кардинал Ришелье находил для маркиза все новые и новые поручения, которые тот ревностно исполнял, мечтая, подобно своему тестю, стать маршалом Франции. Он был в Италии и в Германии, потом перебрался в Лотарингию. Глорианда вынуждена была поселиться в Севераке. Впрочем, жизнь ее не была так уж скучна и монотонна. Местное дворянство частенько баловало ее своими визитами. И прилежнее других навещал соломенную вдову молодой сеньор, живший неподалеку от замка, – Жан де Лессак…

В течение этих лет, несмотря на постоянные разъезды главы семьи, у Севераков родилось четверо детей, четыре сына. Первый ребенок прожил недолго, и Глорианда с трудом пришла в себя после этого. В 1632 году на свет появился Жан-Луи, второй сын, который и стал наследником. К тому времени Лессак уже год как посещал замок.

Естественно, настойчивость молодого человека не ускользнула от пристального взгляда старой маркизы, но она была слишком хитра для того, чтобы показать это. Она выжидала: пусть роман длится подольше. Стоит потерпеть, чтобы подозрения подтвердились полностью. Было бы слишком неосмотрительно вызвать у влюбленных тревогу, заставив их быть осторожнее. Лучше незаметно наблюдать за тем, как станут развиваться события. Старая маркиза для начала сочла за благо познакомить свою невестку с Катрин Эвеск, женой Бартелеми Эвеска, вигье Северака. Эта крепкая и очень некрасивая женщина, спокойная и незлобивая на вид, быстро завоевала полное доверие молодой маркизы. Подружиться с Глориандой де Северак было очень легко, от природы она была открытой и любезной. Молодая женщина охотно поверяла Катрин множество своих секретов, но… только не тех, которые касались сердечных дел. Хорошо зная своего мужа и свою свекровь, Глорианда понимала: такое лучше хранить в тайне. Несмотря на все приложенные усилия, жене вигье так и не удалось убедиться в обоснованности подозрений старой маркизы. Кроется ли что-нибудь, кроме простого кокетства, за отношениями юной маркизы и Жана де Лессак, существует ли между ними преступная связь – по-прежнему оставалось тайной. Ей ничего не удавалось пронюхать… вплоть до этой ночи, когда услышанные за запертой дверью слова показались ей разоблачающими юную чету. Катрин поспешила донести об этом старой маркизе.

Сидевшая в своей постели, опираясь спиной о гору подушек, вдовствующая маркиза, чьи еще не поседевшие волосы покрывал высокий кружевной чепец, придававший ей одновременно грозный и несколько комичный вид, слушала Катрин. Дрожащий свет падал от свечи, стоящей рядом с толстой, переплетенной в черную кожу Библией на столике у изголовья постели. Тени подчеркивали глубокие складки на лице старой маркизы, которое от всего услышанного покрылось густым румянцем.

– Ты уверена в том, что все хорошо расслышала?

– Совершенно уверена, мадам. Могу поклясться на Священном Писании!

– Но если ты права, если этот человек действительно сейчас находится рядом с ней, – как он мог проникнуть в замок? Да еще и остаться незамеченным?

– Понятия не имею. Я было попыталась тихонько проверить, там ли он, но дверь оказалась запертой изнутри. Обычно такого не бывает…

– В самом деле, не бывает… Но все-таки я не понимаю…

Катрин Эвеск опустила глаза и принялась с интересом рассматривать свои толстые короткие руки, смиренно сложенные на коленях.

– Этот господин пришел сегодня в замок вместе с целой толпой гостей, чтобы засвидетельствовать свое почтение маркизе. Они угощались, играли в разные игры… Гости разошлись довольно поздно… Может быть, господин де Лессак где-то спрятался?

Недобрый огонек блеснул в глазах маркизы, в углах рта резче обозначились презрительные складки. Она живо откинула одеяла, соскользнув с постели, встала на ноги и закуталась в широкий меховой плащ. По замку гуляли страшные сквозняки.

– Я отправлюсь туда сама! – решительно сказала маркиза. – Постучу в дверь под каким-нибудь предлогом, ей придется открыть. Оставайся здесь.

Вдовствующая маркиза отсутствовала недолго. Четверть часа спустя она снова переступила порог своей спальни.

– Она одна. И в ее спальне нет ни одного уголка, куда бы мог спрятаться мужчина. Все шкафы и сундуки открыты нараспашку. Что же до самой моей невестки, я бы поклялась, что разбудила ее…

– Что ж, тогда, надо думать, она спала… – со вздохом признала Катрин. – Значит, и говорила во сне… Но, мадам, ее вину все равно можно считать доказанной…

Вдовствующая маркиза де Северак принялась шагать взад-вперед по комнате, заложив руки за спину и нахмурив брови. Потом остановилась перед служанкой.

– Пожалуй, ты права, Катрин. Во всяком случае, этого достаточно, чтобы я могла перейти в наступление. Даже если между ними ничего нет, даже если она грешит только в мыслях, измена очевидна! Эта женщина не имеет права и дальше бесчестить имя моего сына! Когда он вернется, я поговорю с ним.

Затем, успокоенная принятым решением, маркиза вернулась в постель. Довольная собой Катрин Эвеск, которой было дозволено входить в замок и выходить из него, когда ей заблагорассудится, отправилась наконец в деревню – к себе домой.

В конце марта Луи де Северак вернулся в свое поместье, надеясь отдохнуть там от тягот только что закончившейся кампании.

Но отдохнуть ему не пришлось. В замке его ждал полный крах всего его существования.

Верная своей тактике, вдовствующая маркиза не проронила ни словечка о подозрениях, павших на Глорианду. Она позволила ей жить, дожидаясь возвращения мужа, так, как та привыкла. Усилился лишь надзор со стороны Катрин Эвеск, буквально ходившей за Глориандой по пятам. Рассказ о словах, произнесенных Глориандой во сне, мог бы показаться ее мужу не слишком убедительным доказательством вины супруги. Но верной дуэнье удалось ловко стянуть записку от де Лессака, тон и выражения которой оказались поистине разоблачительными. Наверное, старая маркиза не решилась бы на подобный риск, если бы слова, подслушанные женой вигье, не придали ей уверенности в том, что теперь-то можно действовать наверняка.

Припрятав записку в кошелек, прикрепленный к поясу, она спокойно дожидалась возвращения маркиза.

Если приступы гнева у Луи д'Арпажона бывали ужасны, то и скрывать свой гнев в случае необходимости никто лучше его не умел. Он и бровью не повел, слушая мать и Катрин Эвеск. Его лицо с чертами настолько же твердыми, как скалы его родного Руэрга, как бы застыло, и даже намека на огонек не промелькнуло в его черных глазах.

– И сколько же времени, на ваш взгляд, продолжается это… это приключение? – холодно спросил он, когда мать умолкла.

Небрежным жестом он бросил на стол, поближе к ней, предъявленную ему во время рассказа записку. Маркиза пожала плечами.

– Кто же назовет вам день и час? Но могу поклясться, что задолго до рождения вашего сына.

В первый раз хоть какое-то чувство отразилось на лице маркиза: по застывшим чертам пробежала легкая судорога.

– Вы предполагаете, что Жан-Луи не мой сын?

– Как знать? Глорианда, конечно, могла бы прояснить ситуацию, но право же…

Произнеся это, старая маркиза удалилась, уводя с собой жену вигье, чьи опущенные ресницы скрывали взгляд. Ее лишенное всякого выражения лицо напоминало в эту минуту физиономию восковой фигуры.

Оставшись один, маркиз де Северак не шевельнулся. Могло показаться, что его пригвоздили к месту. Только взгляд его поочередно обращался то на злополучную, точно пропитанную ядом записку, то на лежащий рядом с ней на столе длинный охотничий нож. В нем проснулся чудовищный гнев. Желание все уничтожать, все разрушать вокруг себя овладело им с неистовой силой. Так раненый кабан мчится напролом по лесу, топча и круша все, что по неосторожности попадется ему на пути…

Может быть, именно для того, чтобы избежать искушения схватить этот нож и, ворвавшись к жене, погрузить смертоносное оружие в плоть, которую он считал безраздельно своей, он на мгновение закрыл глаза. А когда открыл их, приступ бешенства уже прошел, и маркиз вновь обрел способность обдумывать свои действия. И он составил план мести.

Вечером, встретившись с женой за обеденным столом, маркиз улыбался, шутил. Был весьма галантным с дамами и даже веселым на балу, который был дан на следующий день в честь его возвращения в замок. Все видели, как спокойно и дружелюбно он чокался с юным виконтом де Лессак. Кто же мог предположить, что за улыбающейся маской скрывается лицо человека, задумавшего чудовищную месть?

Несколько дней спустя молодого Лессака нашли мертвым на дороге, которая вела к его небольшому замку. Вся округа сочла его жертвой нападения разбойников – их, как говорили, водилось множество как на ближайших известняковых плато Косса, так и в глубоких ущельях. Версия звучала тем более убедительно, что молодой человек был ограблен. Глорианда де Северак, не дрогнув, выслушала ужасную новость. Алчные взгляды, следившие за каждым взмахом ее ресниц, не дождались ни слезинки, которую бы проронили эти ясные глаза… Такие ясные, что даже вода из окрестных родников не могла бы выдержать сравнения с ними… Такие ясные, что супругу маркизы приходилось постоянно бороться с непреодолимым желанием сделать все для того, чтобы они закрылись навеки. Но убийство, совершенное в замке… Нет, такое имело бы чересчур серьезные последствия! Хотя прошло уже несколько лет после того, как скончался маршал де Темин, отец Глорианды, семья его оставалась могущественной. Они были приближены ко двору, сам кардинал Ришелье благосклонно относился к ним. Севераку была хорошо известна суровость кардинала. До сих пор он прекрасно относился к маркизу, но это ничего не значило. Тяжелая рука обрушивалась на крупных феодалов при любом удобном случае. Самые высокие башни, самые толстые крепостные стены не могли защитить от посланных герцогом де Ришелье людей.

Значит, надо действовать с умом.

Весна в том году выдалась ранняя. В первые же апрельские дни ветки деревьев покрылись светло-зелеными листочками, первоцветы, барвинки, фиалки и нарциссы буквально усыпали землю. Наступила пора паломничества к храму Богоматери в Сейнаке, маленькой церкви, расположенной на юге Родеза. Маркизы де Северак всегда с огромным почтением относились к этому храму, который, впрочем, служил им и семейной усыпальницей. Они жертвовали на церковь немалые суммы, паломничество туда было традиционным. И потому показалось совершенно естественным, когда однажды утром Луи д'Арпажон сказал своей жене:

– Дорогая, мне бы хотелось, чтобы мы вместе отправились помолиться к Богоматери Сейнакской по случаю престольного праздника. Погода вроде бы обещает быть прекрасной, прогулка будет приятной. Я думаю, вас не испугает перспектива проехать с десяток лье в носилках?

Глорианда, которая в это время усердно вышивала облачение для священника сельской церкви, улыбнулась и покачала головой.

– Нет, конечно. В последнее время я чувствую себя немного усталой. Я вряд ли смогла бы совершить паломничество иначе, как в носилках. Но мне казалось, вам ненавистен такой способ передвижения…

Маркиз рассмеялся:

– Разумеется, вы правы. Но я мог бы поехать вперед верхом вместе с Бартелеми Эвеском, вы следовали бы за нами. Госпожа Катрин составила бы вам компанию в пути.

– По-моему, это прекрасная идея! – признала Глорианда. – Все получается как нельзя лучше.

Действительно, все было хорошо продумано, но очень важных деталей маркизе не сообщили. Разве могла она предвидеть предательство. Супруг так нежно улыбался ей, склонившись над ее рукой.

– Отлично, – сказал он при этом. – Мы отправимся послезавтра.

Носилки были поданы на рассвете. Маркиз и его вигье верхом удалились от замка задолго до того, ночь тогда еще не уступила места утренней заре. Теперь солнце стояло уже высоко в небе. Дамы в носилках медленно продвигались вперед по неровной дороге с глубокими рытвинами. Даже крепкие мулы чувствовали себя неуверенно. Мартовские дожди размыли землю, а апрельское солнце еще недостаточно ее высушило. Дорога была трудной, но погода стояла прекрасная. Свежесть сияющего дня как нельзя лучше подходила для паломничества. Под покровом леса порой слышался стук копыт быстро убегающей при виде людей косули. Ехавший впереди кортежа маркизы человек из ее свиты что-то напевал.

Глубоко погрузившись в бархатные подушки, Глорианда д'Арпажон и Катрин Эвеск молчали. Толстая кожаная занавеска, приподнятая лишь с одной стороны, надежно защищала их от утренней прохлады. Маркиза, как и надлежит набожной паломнице, молилась с полузакрытыми глазами, перебирая четки и наслаждаясь проникавшими внутрь носилок ароматами леса. Укутанная в толстую темную накидку Катрин, сидевшая в другом углу носилок, казалось, задремала.

Они уже приближались к дороге, ведущей прямиком к Нотр-Дам-де-Сейнак. Осталось совсем недолго пробираться среди густого леса. То тут, то там возвышались высокие голые скалы. Место было глухое и дикое. Вдруг носилки повернули налево – по узенькой лесной тропинке. Почувствовав неладное, Глорианда вздрогнула, склонилась к отогнутой занавеске и окликнула одного из слуг:

– Что это за тропинка, Баск? Куда ты нас завез?

– Хозяин приказал ехать здесь, маркиза. Кажется, так можно основательно сократить путь.

Возразить на это было нечего. Пожав плечами, Глорианда вновь откинулась на подушки. Катрин за все это время даже не пошевелилась.

Тропинка вилась, довольно круто уходя вверх, между высокими черными елями. Маркиза снова высунулась из-за кожаной занавески, но Баска поблизости не оказалось. Не было видно вообще никого, кроме кучера и лакеев. Но удивлялась она недолго: носилки уже выехали на большую поляну.

Здесь, на поляне, их ожидала дюжина вооруженных солдат: ружье к ноге. В центре стояли трое – маркиз де Северак, Бартелеми и еще один человек, одетый в черное и незнакомый Глорианде. Носилки остановились.

– Спускайтесь на землю, мадам, – послышался рядом с маркизой голос внезапно очнувшейся Катрин, сна теперь у нее не было ни в одном глазу.

– Спуститься? Но что все это означает? Где мы находимся и что общего у моего мужа со всеми этими людьми?

– Вам это объяснит сам маркиз, – глухим голосом ответила компаньонка.

Маркиз, впрочем, уже приближался к носилкам. Он отворил дверцу и сказал сухо:

– Выходите, мадам. Здесь путешествие для вас кончается.

От ледяного выражения его лица и бесстрастного голоса Глорианду бросило в дрожь.

Но тем не менее молодая женщина выполнила приказ мужа. Стоя на траве, она испуганно озиралась вокруг. Она знала всех, кто окружал ее, кроме человека в черном, но и знакомые ей люди почему-то не хотели встречаться с ней глазами. Все, даже Бартелеми, уставились в землю.

– Чего вы хотите от меня, сударь?

– Скоро узнаете.

Луи д'Арпажон отошел, но тотчас же вернулся к маркизе, ведя за собой человека в черном.

– Этот господин, которого вы видите перед собой, весьма искусный хирург. Он явился сюда исключительно из-за вас.

– Но… но почему?

– Потому что сейчас вам предстоит умереть.

Крик ужаса вырвался из груди молодой женщины. Она переводила затравленный взгляд с ничего не выражающего лица мужа на столь же замкнутое – у человека, названного хирургом. Губы ее побелели. Едва слышным голосом она осмелилась спросить:

– Умереть? Но в чем моя вина?

– Об этом спросите у любовника на том свете. Это я приказал своим людям убить Жана де Лессака той ночью. А теперь пришел ваш черед.

Жестокое торжество, которое на мгновение промелькнуло в глазах маркиза, казалось, вдруг вернуло Глорианде все ее мужество. Она принадлежала к древнему славному роду и была слишком горда, чтобы покориться без сопротивления.

– Значит, вы решились приговорить меня к смерти? Но мои близкие? Семья? Они будут мстить.

– Они ничего не узнают. Смерть, которая вас ожидает, произойдет по причине вполне естественной… Вы готовы, доктор?

Хирург, который к тому времени уже поставил на ближайший пенек свой саквояж, открыл его и достал оттуда тонкий стальной скальпель, отливавший синевой под ярким солнцем. И хотя инструмент выглядел на первый взгляд вполне безобидно, Глорианда с ужасом смотрела на него.

– Естественная смерть?.. Что вы собираетесь со мной сделать?

– Скоро увидите. Охрана! Берите ее!

Несмотря на то что маркиза бешено сопротивлялась, несмотря на ее отчаянные крики, четверо дюжих мужиков схватили ее за руки и за ноги, бросили на землю и крепко прижали к траве. Кто-то закатал рукава ее платья, а Катрин Эвеск сама сняла с хозяйки башмаки и чулки. Гнусная негодяйка все же решилась на миг поднять глаза и посмотреть в лицо жертве. Презрение, которое она прочла во взгляде Глорианды, хлестнуло ее сильнее, чем любые слова.

Понимая, что ни мольбы, ни сопротивление ни к чему не приведут, маркиза, лежа неподвижно, молчала. Кроме того, она не хотела доставлять своему мужу дополнительное удовольствие своими жалобами.

– Бог вам судья, сударь… А я вас проклинаю, – только и вымолвила она.

В ответ он усмехнулся. Потом жестом остановил хирурга, уже занесшего над несчастной жертвой острое лезвие.

– Погодите… мадам! Прежде чем умереть, не хотите ли очистить свою совесть? Скажите мне, чей сын Жан-Луи? Кто его отец?

Глорианда нашла в себе мужество рассмеяться прямо в лицо злодею.

– Вот этого вам не узнать никогда, никогда… Лучше мне умереть, оставив вам неразгаданную тайну, чем продолжать жить рядом с таким чудовищем!

– Вы сами решили свою судьбу!

Быстрыми уверенными жестами хирург разрезал вены на запястьях и лодыжках маркизы. Кровь медленной струей полилась на траву, на мох, устилавший поляну…

Воцарилась гнетущая тишина. Все присутствующие, могучие мужчины, сдерживая дыхание, смотрели на распятую таким странным образом молодую женщину, из четырех ран которой сочилась темная кровь… Глорианда, глядя на полет ласточек в высоком синем небе, шепотом молилась… Силы мало-помалу оставляли ее, сияющий небосвод заволокло туманом. Перед глазами несчастной замелькали странные черные бабочки… Но она все-таки нашла в себе мужество шепнуть:

– Это… это не естественная смерть, сударь… Когда узнают…

– Никто никогда ничего не узнает. Каждый, кто находится на этой поляне, дал клятву молчать до конца жизни. Всем объявят, что вы скончались от остановки сердца… Как видите, я все предусмотрел…

Синеющие губы молодой женщины сложились в прощальную улыбку, и она прошептала, собрав последние силы:

– За меня… найдется кому отомстить!

Маркиз приказал перевязать раны, одеть умирающую и уложить ее в носилки. Солдаты в это время перекапывали землю, чтобы она быстрее впитала вытекшую из вен жертвы кровь. Маркиза была еще жива, но слишком слаба для того, чтобы говорить, даже для того, чтобы просто открыть глаза. Только ее губы слабо шевелились.

– Возвращаемся! – приказал д'Арпажон.

Носилки с умирающей маркизой понесли обратно по извилистой тропе. Потом они двинулись, все по той же размытой дождями дороге, к замку. Когда вдали показались его высокие башни, Глорианда уже не дышала. Ее внесли в парадный двор под безутешные рыдания всех, кто в это время находился в замке. Только старая маркиза смотрела из высокого окна на траурный кортеж с торжествующей улыбкой. Ее месть свершилась…

Маркизе де Северак были устроены пышные похороны. Собрались все жители окрестных мест. Несчастную женщину, умершую такой молодой, жалели, но никому и в голову не пришло подвергать сомнению слова ее мужа. Сердце маркизы внезапно остановилось, ей ничем нельзя было помочь, и она скончалась. Что ж, все под богом ходим. Катрин Эвеск за ее усердную службу дьяволу уплатили кругленькую сумму.

Едва Глорианду похоронили, маркиз вернулся в Париж. Он бросался то в одну битву, то в другую, словно это могло помочь ему забыть обо всем.

Год шел за годом… Подвиги его были замечены и отмечены. В 1648 году его отправляют с посольством в Польшу, с орденской цепью для короля Казимира. Но король успел умереть, не дождавшись приезда посла. Луи д'Арпажон вернулся во Францию разочарованным: он-то рассчитывал получить за эту свою миссию вожделенное звание маршала Франции. И только в 1650 году, когда маркизу уже перевалило за шестьдесят, Анна Австрийская сделала его герцогом и пэром. Жану-Луи, его старшему сыну, исполнилось к тому времени восемнадцать лет.

Прекрасный юноша с огромными светлыми глазами и рыжеватыми волосами очень напоминал свою покойную мать. Удивительно схожи они были и характерами. Гордый, пылкий, нежный юноша никак не мог понять, почему новоиспеченный герцог, прибыв в родовой замок, так откровенно сторонится своего наследника и его братьев. Пора бы подумать об их будущем, о достойной службе. Луи д'Арпажон никогда не был особенно ласковым отцом, но теперь казалось, что он попросту испытывает необъяснимое отвращение к своим сыновьям.

Однажды вечером Жану-Луи довелось узнать истинную причину этого отвращения. Когда он вернулся с охоты из ближайшего леса, ему сказали, что в деревне умирает один старик солдат из гарнизона маркиза и перед смертью хочет побеседовать с ним.

– Этот человек говорит, что речь идет об очень серьезных вещах… Дело касается покойной маркизы, вашей матушки… Откладывать нельзя…

– Еду! – воскликнул Жан-Луи, снова вскочил в седло и помчался к деревне. Там он вошел в указанный ему дом.

Вышел он оттуда довольно скоро страшно бледным и постаревшим на десять лет. Умирающий оказался одним из тех людей, которые держали Глорианду, пока хирург вскрывал ей вены. Его мучило запоздалое раскаяние. Он хотел умереть с чистой совестью, а для этого надо было получить прощение из уст молодого господина.

Жан-Луи простил старика. Простил и от имени своей матери, но он вышел за порог жалкого домишки другим человеком. Все восхищение, которое он до тех пор испытывал по отношению к отцу, все преклонение перед этим отважным воином испарилось, превратившись в жгучую ненависть. Жажда мести терзала отныне его сердце. Той же ночью он верхом отправился в Париж. Оказавшись наедине с внезапно явившимся сыном, Луи д'Арпажон сразу же понял, что отныне имеет дело со смертельным врагом. Жан-Луи в бешенстве бросил ему в лицо обвинение, гнев, смешанный со страшным презрением. Пришедший в не меньшее бешенство герцог в ответ назвал его ублюдком!

– Ну, и к чему мы пришли? – вздохнул Луи д'Арпажон, погружаясь в глубокое кресло. – Сын ненавидит меня, и кто его знает, сын ли он мне на самом деле. Тем не менее он носит мою фамилию…

На лице человека, сидевшего в этот осенний вечер напротив герцога, по другую сторону очага, появилось выражение глубокой жалости. Человек этот славился своими талантами, едким остроумием и огромным носом. После тяжелого ранения, полученного при осаде Арраса, Сирано де Бержерак занимался литературной деятельностью и стал постоянным сотрапезником д'Арпажона, больше того – его другом. Только ему одному Луи д'Арпажон, которому в нынешнем 1655 году уже исполнилось шестьдесят шесть лет, решился поведать о том, какая тяжесть лежит у него на сердце. Герцог не скрыл от поэта ни единой подробности трагедии. Сирано был потрясен столь жестоким преступлением. Но он не мог не пожалеть герцога, потому что понимал: вот уже двадцать лет этот человек с железным сердцем испытывает тяжкие угрызения совести и не знает покоя.

Поэт тихонько прошептал:

– Ненависть – самый опасный из ядов, сударь. Она подобна сорной траве, заглушающей в саду все цветы. Почему бы не попытаться восстановить мир между вами и вашим сыном?

– Моим сыном? – усмехнулся старый герцог. – Вы забываете о том, что и в этом у меня нет уверенности!

– А зачем прислушиваться к голосам злых людей? Мало ли на свете клеветы, вероломства!

– Понимаю. Но я не испытываю никаких чувств, когда оказываюсь рядом с этим юношей. Если говорить о нем, то мое сердце омертвело!

– Только по отношению к нему? – по-прежнему тихо спросил поэт.

Герцог, почувствовав себя скверно, покраснел и отвернулся. Он больше не смотрел на собеседника, задумчиво созерцая языки пламени, плясавшего в очаге. Протянул руки к огню, пытаясь согреть их. Приступы гнева, всегда свойственные д'Арпажону, теперь стали особенно дикими, по-настоящему лишавшими его рассудка. Разве совсем недавно не подверг он жестокому наказанию огнем и мечом жителей деревушки Сен-Жорж, расположенной поблизости от Милло, только за то, что они отказались расквартировать у себя его соединение легкой кавалерии? Это событие наделало много шума. Герцога сурово осудил сам молодой король Людовик XIV. Но полусумасшедший старик и не подумал раскаяться. Одному Сирано удавалось усмирить дремавшего в нем хищного зверя. Но сейчас герцог резко передернул плечами.

– Сердце? Это просто бесполезный и мешающий орган, друг мой. Куда лучше было бы вовсе не иметь его. Меньше пришлось бы переносить страданий…

Сирано ничего не ответил, только покачал головой. Он знал герцога куда лучше, чем тот мог себе представить, и не терял надежды, пользуясь убеждением и дружеским участием, добиться примирения отца с сыном. Конечно, на это понадобится время…

Однако времени поэту было отмерено до обидного мало. Когда два месяца спустя, декабрьским вечером, он возвращался в особняк д'Арпажона, где у него были свои апартаменты, невидимая рука нанесла ему смертельный удар. Кто-то из бесчисленных врагов, нажитых им благодаря редкостному остроумию, решил сократить ему жизнь. Через несколько часов тридцатишестилетний поэт скончался. И не осталось никого, кто смог бы или захотел преградить путь бушующей ненависти, которая постоянно накатывала и на отца, и на сына.

Смерть друга, как ничто иное, способствовала погружению герцога в мир своих демонов и своих призраков. Но ему так хотелось избавиться от всего этого! Пытаясь вырваться из чудовищного мира своих воспоминаний, он решил жениться во второй раз. К тому времени ему уже исполнилось шестьдесят восемь лет. И вот 3 февраля 1657 года он обвенчался с Мари-Элизабет де Симиан де Монша, богатой наследницей, принесшей ему в приданое громадную сумму в 240 000 ливров ренты. Брак был заключен почти день в день с тридцать пятой годовщиной его женитьбы на несчастной Глорианде.

Однако судьба не благоволила жестокосердному. В конце того же года герцогиня умерла в родах. Перед тем она пережила тяжелейший нервный припадок: кто-то посвятил молодую женщину в тайну гибели первой жены ее супруга.

Герцог был потрясен внезапной кончиной Мари-Элизабет. Какое-то время казалось, что горю его нет предела. Но вскоре он взял себя в руки и с упрямством, обязанным своим происхождением желанию победить судьбу, как бы приговорившую его к вечному одиночеству, снова начал борьбу за счастье. Прошло еще два года, и он женился в третий раз. 24 июля 1659 года состоялось бракосочетание семидесятилетнего старца с Катрин-Анриеттой д'Аркур де Беврон. Он не побоялся жениться не просто на юной красавице – на придворной даме дофины, на самой прекрасной из девушек французского двора. Свадьба была отпразднована весьма торжественно, присутствовал сам король, а через год новоявленная герцогиня д'Арпажон подарила мужу дочь.

Эта женитьба переполнила чашу терпения Жана-Луи, а рождение дочери прибавило масла в огонь. В ночь на 19 февраля 1660 года он во главе большого войска, набранного из людей, имевших все основания ненавидеть герцога, напал на родовой замок, надеясь застать там отца. Но ему не повезло: герцог накануне вечером отбыл в Париж. Тогда, захватив замок и окружив деревню, Жан-Луи свел счеты с другими своими обидчиками. Все, кто когда-то принимал участие в казни маркизы Глорианды и еще не умер, были повешены. Дом Бартелеми Эвеска был разграблен и сожжен, а он сам и его жена, невзирая на почтенный возраст, были публично высечены на сельской площади. Катрин во время экзекуции скончалась. После всего этого Жан-Луи обосновался в замке и объявил себя хозяином родового поместья.

Когда герцог узнал о том, что произошло в Севераке, его охватил безумный гнев. Он немедленно лишил сына наследства и упросил короля примерно его наказать. Людовик XIV отправил в Северак войска, которые окружили замок. Жан-Луи мужественно защищался, но силы были неравны. Наступил момент, когда поражение оказалось неизбежным. Но Жан-Луи был не из тех, кто сдается на милость победителя: он выбрался из замка вместе с несколькими преданными ему людьми и бежал – сначала в деревню, а оттуда – в Париж.

Там он чувствовал себя в безопасности, ведь герцогу совсем не хотелось, чтобы сын открыл королю истинную причину своей непримиримой ненависти к отцу. Старик удовольствовался тем, что подтвердил решение лишить Жана-Луи наследства и не изменил этого решения даже тогда, когда узнал о женитьбе своего сына на Шарлотте де Вернон де ла Ривьер-Бонней, объявив невесту недостойной его рода. Девушка между тем была придворной дамой королевы Марии-Терезии. Этот союз благословил сам король.

16 мая 1669 года Жан-Луи де Северак скончался. Его отец пережил сына на целых десять лет. Лишь в 1679 году, в возрасте почти девяноста лет, старый герцог умер в своем замке, который незадолго до этого тщательно отреставрировал со всевозможной роскошью с помощью знаменитого флорентийского художника Себастьяно Гарджиоло.

Упорный в своей ненависти, ужасный старик после смерти Жана-Луи лишил наследства и двух других своих сыновей от Глорианды. Только дочь от третьего брака получила право наследовать все его огромные богатства…

Когда смерть явилась за ним, старому герцогу показалось, что теперь-то наконец ему удастся победить призрак своей первой жены. Но агония его оказалась столь долгой и мучительной, что, возможно, именно эта легкая тень не пускала черную душу убийцы к Господню престолу. Но ангел смерти в должный час забрал и эту душу. Луи д'Арпажон стал подсуден одному только Господу Богу.

Теобальд, герцог де Шуазель-Праслен

1 марта 1841 года элегантная и обладавшая изящными манерами девушка явилась в большой и роскошный особняк, расположенный на улице Фобур Сент-Оноре под номером 51, чтобы занять там место гувернантки. Звали девушку Анриеттой Делюзи-Депорт, ей стукнуло двадцать восемь, она была из хорошей семьи, хотя и незаконного происхождения.

Внешне Анриетта выглядела весьма привлекательной: средний рост, красивые пепельные волосы, тщательно завитые в локоны на английский манер, прекрасный цвет лица, белоснежные зубы. Отлично сшитый костюм подчеркивал все достоинства тоненькой, но вполне сформировавшейся фигуры. Грация, миловидность и утонченность служили неплохой заменой ослепительной красоте. Весь ее облик говорил о безупречном воспитании. После пятилетнего пребывания в Англии, где девушка совершенствовалась в языке, она получила великолепные рекомендации, адресованные ее будущим хозяевам, владельцам роскошного особняка.

Собственно говоря, на самом деле особняк на улице Фобур Сент-Оноре, который именовали иногда «отелем Куаньи», принадлежал не им: он был собственностью маршала Себастиани, старого преданного соратника императора Наполеона I. Теперь ему уже исполнилось семьдесят лет, и он, естественно, был в отставке. Маршал не любил жить в Париже, особенно после смерти жены. Ему были куда милее его обширные владения на родной Корсике, чем этот столичный особняк, где он сохранил за собой всего несколько комнат.

Все остальные стали приданым его единственной дочери Фанни, когда та вышла замуж за герцога Теобальда де Шуазель-Праслен.

Этот союз, объединивший представителей имперского дворянства и цвет старейшей французской аристократии семнадцать лет назад, привлек особое внимание общества, тем более что это был настоящий брак по любви. Юному герцогу было тогда всего девятнадцать лет, его невесте – семнадцать, и если о Теобальде можно было сказать, что он пользуется некоторым успехом у дам, то в оценке новоявленной герцогини сходились все, признавая ее совершенно очаровательной. Тоненькая невысокая блондинка с золотистой кожей и сверкающими, как звезды, черными глазами, в которых светился неуемный темперамент, обязанный своим происхождением кипучей корсиканской крови.

Юная пара была не только красива, молодые были не только без памяти влюблены друг в друга, они были еще и богаты. Маршал дал любимой дочери поистине королевское приданое. Герцог владел великолепным замком Во-ле-Виконт, который во времена Короля-Солнца был предметом особой гордости и самой большой потерей суперинтенданта Фуке. Тогда замок казался воплощенной фантазией старинных легенд. Все девицы из высшего общества мечтали воцариться в нем… нимало не заботясь о том, что у владельца уже не хватало средств на его содержание.

В течение более чем десятка лет счастье нашей влюбленной пары можно было назвать безоблачным. На сияющий небосклон их брака набегали лишь редкие тучки. Эти немногочисленные сцены объяснялись любезностью герцога по отношению к дамам и поистине корсиканской ревностью герцогини, порой, может быть, выходившей за рамки положенного в свете. Девять детей – шесть девочек и три мальчика – с завидной регулярностью являлись на свет, чтобы еще больше укрепить счастливый союз.

Но рождение двух последних детей подорвало здоровье герцогини. Она сильно располнела. Теперь ее постоянно терзали сильные боли; ослабевшая, с трудом передвигавшаяся даже по дому, она от постоянного сидения на месте, естественно, все больше толстела. Все чаще у нее повторялись нервные припадки, все чаще она проливала слезы. Муж, разумеется, с трудом выносил все это, между тем подобные сцены не прекращались.

Именно состоянием здоровья герцогини объяснялась потребность в гувернантке, которая всегда находилась бы дома и всегда могла бы присмотреть за детьми. За два года в особняке Себастиани перебывало много разных девиц, но ни одна из них не устроила хозяев. Кто-то из друзей порекомендовал мадемуазель Делюзи как особу, способную найти выход из самых трудных ситуаций. Тогда никто и не подозревал, что появление в доме этой девушки, такой тихой и скромной на вид, станет причиной драмы, которая потрясет всю Францию, отзвуки которой донесутся до самого короля Луи-Филиппа.

Правду сказать, сама гувернантка тоже не подозревала ни о чем подобном. Однако, оказавшись лицом к лицу с герцогом, который долго расспрашивал ее, а потом вручил список требований и пожеланий, она догадалась: в этом доме не все так благополучно, как кажется с первого взгляда…

«Мадам де Праслен никогда не должна подниматься в комнаты своих детей; если кто-то из них заболеет, она может войти только в спальню больного. Она не должна выходить с ними из дому без гувернантки и имеет право видеться с детьми лишь в присутствии господина де Праслена либо гувернантки…»

Анриетта Делюзи изумилась донельзя, но, взяв себя в руки, перечитала странный документ еще раз, чтобы убедиться: все это ей не приснилось. Однако, когда она обратилась к своему хозяину, лицо ее сохранило непроницаемое выражение:

– Я приложу все старания, чтобы выполнить вашу волю полностью, но, признаюсь, последний параграф мне не совсем понятен…

Герцог чуть усмехнулся. Привычным жестом сцепив руки за спиной, он подошел к окну и рассеянно приподнял гардину.

– Готов согласиться, что это и в самом деле трудновато понять, но прошу поверить, мадемуазель, я не с легким сердцем добавил этот последний параграф к разработанным мною самим правилам воспитания детей. Вы должны осознать, что меня вынудили к этому весьма серьезные обстоятельства.

Взгляд его светло-зеленых, таких светлых, что они казались скорее серыми, глаз явно искал одобрения. Гувернантку это смутило. Ей было трудно, почти совсем не зная герцога, сразу же проявить к нему симпатию, которой он, казалось, требовал. Перед ней стоял рыжеватый блондин довольно приятной внешности, единственным недостатком которой, пожалуй, было то, что его бегающие глаза не позволяли встретиться с ним взглядом. Это настораживало. Но, в общем, он казался приветливым и любезным. А мадемуазель Делюзи к тому времени пережила достаточно много, чтобы не придавать особенного значения внешности. Тщательно взвешивая каждое свое слово, она тихо ответила:

– Несмотря на все только что сказанное, господин герцог без труда поймет, что я, только появившись в этом доме, не могу разлучать мать с детьми. Госпожа герцогиня приняла меня с необычайной добротой. Такое отношение делает предложенную мне миссию чрезвычайно затруднительной.

– Понимаю! Но, видите ли, у герцогини слабое здоровье. К тому же у нее вспыльчивый, необузданный нрав. Малейшее противоречие приводит к вспышкам слепого гнева, лишающим ее всякой способности рассуждать. Подобное поведение в присутствии детей способно принести им немалый вред.

Опустив ресницы, гувернантка внимательно наблюдала за герцогом. Ей показалось, что он чересчур старательно подбирает слова. Похоже, домысливает что-то прямо в процессе рассказа. С тихим упрямством она заговорила снова.

– В таких условиях, конечно, лучше, чтобы дети не утомляли свою мать. Я постараюсь сделать все от меня зависящее, освобождая госпожу герцогиню от их шалостей. Но боюсь, что на большее я окажусь не способна.

Герцога явно удивило ее упорство. Он как-то немного растерянно развел руками.

– Хорошо, хорошо… Не буду больше настаивать! Мы разберемся, вы привыкнете и все сами поймете. Дети очень нуждаются в заботе. Мне хотелось бы, чтобы вы стали для них не только и не столько воспитательницей, сколько подругой… старшей сестрой! Сейчас я вас познакомлю с ними.

Глаза мадемуазель Делюзи невольно остановились на его руках. Вид этих рук никак не вязался с обликом герцога Теобальда. У такого изысканного, элегантного человека – такие тяжелые, мясистые ручищи с короткими толстыми пальцами, квадратные кончики которых сплющены, как у рабочего. Руки, вульгарные до крайности, несмотря на то, что видно было: за ними старательно ухаживают. Очень странные руки для столь знатного господина!.. Руки, способные очень многое сказать тому, кто умеет присматриваться…

Так мадемуазель Делюзи начала свою службу в особняке, принадлежавшем герцогине де Праслен. И очень скоро обнаружила, что служба эта – не из легких.

…В большой столовой обед в тот день уже подходил к концу. Трапеза проходила в полной тишине, несмотря на то что за столом сидело довольно много людей. Слышалось только позвякивание серебра и фарфора в руках одетых во фраки лакеев. Герцогиня молчала, и никто не решался хоть что-нибудь сказать, видя, какая буря таится в глубине ее черных глаз.

Глаза, пожалуй, были единственным, что осталось от былой красоты герцогини, хотя к тому времени ей едва исполнилось тридцать четыре года. Такое тонкое когда-то лицо отекло, прекрасный золотистый цвет кожи сменился нездоровой желтизной. К тому же с этого некогда прекрасного лица теперь не сходило выражение усталости и меланхолии. Беспокойный взгляд герцогини де Праслен, напоминающий взгляд затравленного зверя, постоянно перебегал с мужа на Анриетту Делюзи, которые держались при этом одинаково безразлично. Сидя на стульях с высокими спинками, они не спеша ели, уставившись в свои тарелки и даже не глядя на детишек, в полном составе рассевшихся по обеим сторонам длинного стола. В особняке Себастиани было принято обедать в семейном кругу.

Начиналось лето. Первые жаркие и душные дни обрушились на Париж, принеся с собой грозы, которые герцогиня переносила очень плохо. В такую погоду сильно увеличивалась ее раздражительность.

Как только обед закончился, герцогиня поднялась и, обращаясь к старшей из дочерей, тринадцатилетней Луизе, сказала:

– Собирайся, Луиза, и ты, Берта, тоже. Жара просто невыносимая, в четырех стенах можно задохнуться. Мы прогуляемся вдоль набережных в коляске…

Озадаченные девочки по очереди молча посмотрели сперва на отца, потом на гувернантку. Мать перехватила их вопросительные взгляды, и это немедленно вызвало у нее очередную вспышку гнева.

– Что такое? Вы плохо слышите? Почему вы смотрите на вашего отца и на мадемуазель? Вы полагаете, я должна спрашивать у них разрешения на прогулку?

– Но, мама…

Вмешался герцог. Он холодно склонил голову перед женой и сказал:

– Дети сегодня уезжают с мадемуазель в Во. Следовательно, они не могут сопровождать вас.

– В Во? А кто это принял такое решение?

– Это мое решение. Как вы сами только что сказали, в Париже слишком жарко. Там им будет намного лучше. Впрочем, вы можете присоединиться к ним, как только вам этого захочется.

– А вы?.. Вы сами?

– Я? Я уеду туда завтра. Сегодня у меня дела в Париже, мне надо быть в палате пэров…

Герцогиня – это было сразу заметно – изо всех сил старалась сохранить спокойствие. Но от прилива крови лицо ее побагровело, и в конце концов ярость вырвалась наружу.

– Значит, так, – проговорила она, тщетно пытаясь сдержать дрожь в голосе, – вы отправляетесь в Во с детьми и с… с этой девицей и даже не считаете нужным предупредить меня! Если бы мне не пришло в голову поехать на прогулку…

– Но… я же только что предупредил вас: мы уезжаем!

– А я остаюсь, потому что вам заблагорассудилось взять с собой в Во мадемуазель! Вместо меня! С моими детьми!

Анриетта Делюзи поспешила ретироваться в ближайшую гостиную. Она уже привыкла поступать так всякий раз, как становилась причиной разногласий между супругами. Герцогиня довольно скоро заметила все возрастающее влияние девушки не только на детей, но и на их отца и явно невзлюбила гувернантку. За несколько месяцев Анриетта сумела тихой сапой добиться на редкость устойчивого положения.

Герцог пожал плечами.

– Мадемуазель должна постоянно находиться при детях. Совершенно естественно, что она поедет с ними в Во.

– Но нет ничего естественного в том, что вы сопровождаете мадемуазель! Я устала от этой кривляки. Несмотря на ее изысканные манеры и важный вид, она дерзкая и наглая особа! Увольте ее немедленно, если не хотите, чтобы я сама вышвырнула ее за дверь! Разве вы не видите, что она крадет у меня детей?!

– Дорогая моя, вы бредите! Что же касается увольнения мадемуазель, превосходно выполняющей свои обязанности и абсолютно нас устраивающей, то на это можете не рассчитывать! Не советую вам прогонять ее самой, если не хотите, чтобы я отправился за ней следом и вернул ее в дом.

Гнев на усталом лице герцогини сразу же сменился удивленным и горестным выражением.

– Теобальд! Ты же не можешь говорить это всерьез? Неужели ты настолько дорожишь этой девицей?.. Я ее ненавижу! Она нагоняет на меня страх: я так боюсь этого ее многозначительного молчания, этих ее улыбочек… Не хочешь же ты заставить меня переносить подобные муки? В конце концов, я здесь в своем доме!.. – добавила она, внезапно снова взорвавшись.

Легким, но безразличным жестом герцог избавился от пальцев жены, вцепившихся в его руку, – как бы стряхнул с себя надоедливое насекомое.

– Вот потому-то я и хочу отвезти своих детей в Во! Там-то, по крайней мере, я – в своем доме! Все, разговор окончен. Перестаньте вести себя, как избалованный ребенок! Вы отлично знаете, что не способны сами заниматься детьми. Вы больны и, когда вас одолевают припадки, не отвечаете за свои действия. И ладно, будем говорить начистоту! Вы отлично знаете, что в такие моменты вы представляете для детей опасность!

Герцогиня, едва услышав эти жестокие слова, душераздирающе закричала. Ее муж быстро подошел к дверям, чтобы удостовериться, нет ли поблизости кого-то из прислуги.

– Я?! Я опасна для моих детей?! – кричала она. – Для детей, которых я обожаю?

Из ее глаз по побледневшим щекам ручьями покатились слезы, не придавая герцогине ни малейшей привлекательности. Теобальд отвернулся. В его нетерпеливом движении ясно читалось отвращение.

– Прекратите орать, как базарная баба! Это бесполезно. Я не собираюсь менять своих решений. Отправляйтесь к себе и собирайтесь, если намерены ехать с нами. Но зарубите себе на носу: вам никогда не удастся остаться с вашими детьми наедине!..

Она снова закричала и бросилась к нему, но он ловко увернулся, выскочил из комнаты и закрыл за собой дверь. В коридоре он столкнулся с Жозефиной, молодой горничной герцогини.

– Идите в гостиную, Жозефина, – спокойно сказал ей герцог. – Госпожа нуждается в вашей помощи. Я надеюсь, что нюхательные соли с вами? У нее, кажется, начинается припадок, и, может быть, очень сильный…

Очень довольный собой, он направился к широкой мраморной лестнице. Поднимаясь по ней в комнаты детей, он не обернулся и не заметил полного презрения и возмущения взгляда, которым проводила его камеристка. Потом она открыла дверь в комнату, где так страдала ее несчастная хозяйка.

Мадемуазель Делюзи тем временем отправилась в библиотеку, чтобы выбрать там книги для своих воспитанников. Перебирая тома, она очень внимательно прислушивалась к тому, что происходило на первом этаже. Несмотря на то что потолки особняка были высокими, а стены толстыми, ей были хорошо слышны крики герцогини, впрочем, не вызывавшие в ней никакого сочувствия. Напротив того, на лице гувернантки появилась тонкая улыбка. Должно быть, герцог заставляет эту толстуху сполна заплатить за все то, что вынуждена выносить здесь Анриетта.

Прошел уже год с того дня, как она впервые вошла в особняк на улице Фобур Сент-Оноре. Ей не понадобилось много времени, чтобы догадаться о впечатлении, которое она произвела на герцога. Почти сразу она стала ловить на себе эти знакомые каждой женщине жадные, настойчивые и восхищенные взгляды. Герцог был влюблен и жаждал получить свое. Анриетта была хитрой бестией. Она притворилась, будто ничего не замечает, но в ее тщеславной душе зародились надежды, подпитываемые внезапной и необъяснимой привязанностью, которую испытывали к ней ее воспитанники.

Дети, а особенно девочки, казалось, побаиваются матери. Во всяком случае, в ее присутствии они вели себя смущенно, что неизменно вызывало у герцогини потоки слез. Дело в том, что детям постоянно повторяли, и с каждым днем все настойчивее, что их мать не совсем нормальна, что она становится все более и более безумной и что им опасно оставаться с ней одним. Учитывая богатое детское воображение, можно себе представить, каких страхов они навыдумывали.

Герцог довольно ясно дал понять мадемуазель Делюзи, какого рода чувства он к ней испытывает. Несколько раз он пытался совратить ее, но всегда получал твердый отпор. О, Анриетта прекрасно понимала, отдайся она ему слишком рано, пропадут все преимущества. А она уже серьезно рассчитывала на многое. Отношения между супругами становились все хуже и хуже. Мадемуазель Делюзи подумывала: а вдруг дело кончится разводом? Что тогда? Кто знает, чего она сможет в этом случае добиться от мужчины, столь пламенно в нее влюбленного…

Услышав, что за ее спиной открывается дверь, гувернантка поторопилась собрать разбросанные по столу книги и обернулась, оказавшись лицом к лицу с вошедшим. Это был герцог. Он устало опустился на стул.

– Вы слышали? – спросил он.

– Конечно, – тихо ответила мадемуазель Делюзи, – для вас это настоящая Голгофа, господин герцог… Но, увы, каждый из нас должен нести свой крест, разве не так?

Герцог в порыве чувств вскочил и схватил ее руки, которые она, впрочем довольно мягко, попыталась высвободить.

– Если бы хоть вы были не так жестоки со мной, Анриетта! Разве вы не понимаете, как я вас люблю? Почему вы отталкиваете меня?

Он смотрел на девушку с обожанием. Никогда еще она не казалась ему такой красивой, такой свежей, как в этот жаркий и удушливый день. Она… Тоненькая, в бело-голубом перкалевом платьице в полоску, с тщательно уложенными в локоны волосами, с легкой белоснежной муслиновой косынкой, едва прикрывавшей плечи, – такой же белоснежной, как бесчисленные нижние юбки, оборки которых порой мелькали из-под платья. Он попытался было привлечь к себе это соблазнительное создание, но она, как всегда, увернулась и мягким движением отвела от себя руки, уже готовые сжать ее в объятиях.

– Умоляю вас, господин герцог! – прошептала она, искусно разыгрывая смущение. – Не надо… Не надо… Вы же знаете, я бедная девушка, простая гувернантка. Мое положение только чуть выше, чем у обыкновенной служанки. Все, чем я обладаю, – это моя честь, и я дорожу ею. Не лишайте меня моего единственного достояния! Хватит и того, что мне приходится каждый день выдерживать жестокую борьбу с самой…

Он не дал ей договорить, радостно пытаясь снова привлечь ее к себе.

– Анриетта! Анриетта! Значит, вы меня хоть немножко любите? Иначе с чем вам бороться? О, дорогая моя! Если бы я знал это наверняка, я сделал бы для вас все, что в моих силах. Вам больше не пришлось бы раздумывать, стоило ли уступать моим желаниям! Только скажите, что вы меня любите, только скажите…

На этот раз ему удалось обнять ее, но она вскрикнула и, высвобождаясь, очень быстро и испуганно произнесла:

– Господин герцог!.. Сюда идет Берта! Будьте осторожны! Если нас увидят…

С каждым днем герцог все чаще жаловался на свою жену. По его словам, он не только жестоко страдал от ее буйного нрава, но еще скрывал какой-то «страшный секрет». Именно этой тайной объяснялось то бесчеловечное отношение, которое он «вынужден был проявлять по отношению к супруге». Теобальд довольно быстро сообразил, что вспыльчивый характер герцогини – еще не повод отобрать у нее детей, а ему хотелось отнять их окончательно и доверить заботам той, кого он так любил. Но Фанни, к его глубокому сожалению, вовсе не спешила становиться по-настоящему сумасшедшей, на что он уже давно надеялся. Вот ему и пришлось изобрести этот «секрет», который он якобы мог доверить лишь самому близкому человеку. Послушать его, так несчастная женщина совершила столь дикое преступление, что лишение ее родительских прав было бы слишком слабым наказанием, а для самих детей – истинным спасением.

Естественно, подобные намеки разжигали любопытство молодой интриганки. В конце концов она сказала герцогу, что, может быть, позволит себя уговорить, если в обмен, как последнее доказательство своей любви, он выдаст ей этот пресловутый секрет.

Тогда он заговорил в открытую. То, что он сказал гувернантке, было столь грязно и ужасно, что, будь во всем этом хоть капля правды, любой человек, дорожащий своим честным именем, должен был бы об этом молчать. Но герцог был готов на любое безумство, лишь бы эта женщина отдалась ему. Однажды вечером он наконец решился и прошептал: нельзя подпускать детей к матери из-за того, что она много раз пыталась развратить их.

Низость герцога могла бы отпугнуть любую женщину, имеющую хотя бы жалкое подобие сердца. Но мадемуазель Делюзи, услышав все это, почувствовала, что ей в руки идет крупная добыча. На такое она не могла надеяться даже в самых сладких снах. Ни за какие сокровища мира она не согласилась бы упустить свой шанс. Анриетта, не дрогнув, выслушала герцога и сделала вид, что поверила. В ту ночь герцог Теобальд впервые открыл дверь в спальню гувернантки своих детей.

С того дня, как мадемуазель Делюзи стала его любовницей, герцог уже совершенно не считался с женой и не щадил ее. Детей у несчастной женщины отобрали окончательно. Ее полностью лишили возможности видеть их.

Герцогиня пыталась защищаться, насколько ей позволяло здоровье, отнюдь не улучшавшееся от переживаний. Она кричала, плакала, умоляла, неистовствовала, пробовала даже броситься в ноги к мужу, ничего, кроме презрительной улыбки, не добившись. В конце концов, холодно и безжалостно, в присутствии своей любовницы, он бросил ей в лицо, что она чересчур безнравственна для того, чтобы быть матерью.

Это было уже слишком. Герцогиня, услышав столь дикое обвинение, словно онемела. Но потом закричала, как раненое животное, и без сознания рухнула к ногам тех, кто состоял в заговоре против нее.

По приказу герцога ее отнесли в спальню и поручили заботам горничной. Успокоить Фанни оказалось трудно, и продолжалось это достаточно долго.

Только два часа спустя Жозефина Обер, молодая камеристка герцогини, на цыпочках вышла из спальни хозяйки и тихонько прикрыла за собой дверь. По коридору в это время проходил Шарпантье, лакей герцога. Он держал в руках его рапиры, которые хозяин велел начистить. Шарпантье, увидев Жозефину, подошел к ней и спросил:

– Ну что, ей получше?

– Только что задремала, – прошептала в ответ девушка. – Но в каком она состоянии! Бедная мадам! Я думала, что на этот раз она действительно сойдет с ума!

Лакей пожал плечами.

– Неудивительно, если в один прекрасный день так и случится! Очень жаль. Конечно, она вспыльчива, как говорится, настоящий порох, но по существу женщина хорошая, не злая. Наоборот, всегда была щедра и великодушна. Она не заслуживает той жизни, какую они здесь ей устроили. Интересно, что «он» мог ей сказать, чтобы довести до такого состояния?

– Не знаю. Она попросила меня передать ему письмо. Не знаете, где он?

– Где ж ему быть, если не у своей подружки! У нее, конечно!

– Ах, у этой!.. Если бы маршал приехал и навел здесь хоть какой-то порядок! Но госпожа не хочет ничего ему говорить. Ей слишком стыдно жаловаться. Он был против ее замужества.

Герцог вынул изо рта сигару и взял письмо с серебряного подноса, который протянула ему Жозефина.

– Ну-ну, – улыбнулся он сидевшей немного поодаль и склонившейся над какими-то бумагами гувернантке. – Представляю себе, что там! Опять нытье! Но надеюсь, что хоть на этот раз она поняла…

– Как знать? – возвращая ему улыбку, ответила Анриетта.

Он принялся читать, сдерживая голос и покачивая головой.

«Как ты можешь думать, что я развращала своих детей? – писала несчастная женщина. – Ты же отлично знаешь, что я чиста душой, знаешь, как чиста моя жизнь! Мало кто способен пойти на такое. Разве ты женился на преступнице? Неужели я не люблю собственных детей? Господи помилуй! Ты думаешь, у меня нет души? Думаешь, я хуже дикого зверя? Но ты ведь должен знать, что я слишком любила тебя, чтобы не любить твоих детей, даже если бы на то не было и других причин…»

По мере того как он читал, голос его становился все тише. Добравшись до конца письма, он сложил его, нахмурив брови, подошел к секретеру, находившемуся в смежной с комнатой библиотеке, и, не говоря ни слова, положил бумагу в один из ящичков. Когда он вернулся, Анриетта подняла голову и посмотрела на него.

– И что же она написала?

– Ничего интересного. Обычные жалобы, как я и думал. А теперь я оставлю тебя, малышка. Надо пойти в клуб…

Едва он удалился, мадемуазель Делюзи, вскочив со своего места, быстро побежала в библиотеку, решив непременно прочесть письмо, содержание которого любовник захотел от нее скрыть. Но на этот раз герцог унес ключ с собой.

Весь этот ужас продолжался, против всяких ожиданий, в течение нескольких лет и чрезвычайно возмущал не только светское общество, но и двор. Люди с нежностью относились к несчастной герцогине или, по меньшей мере, испытывали к ней глубокое уважение. Естественно, что все негодовали, видя, как ничтожная девка выживает ее из собственного дома.

Королева Мария-Амалия, которая очень любила Фанни, пыталась образумить герцога. Сам король Луи-Филипп, чрезвычайно привязанный к старому маршалу Себастиани, решил вмешаться в течение событий, но герцог сумел ловко увернуться от их упреков. Ах, боже мой, он просто жертва глупых сплетен, возникших из-за полузатворнического образа жизни, который в связи с болезнью вынуждена вести его жена. А без мадемуазель Делюзи ему ни за что не справиться с детьми. Отсутствие прямых доказательств заставило королевскую чету отступить. Они не хотели затевать грандиозного скандала.

Однако, когда летом 1846 года герцог де Праслен отправился с гувернанткой и детьми в Италию, оставив герцогиню дома, терпению предместья Сент-Оноре пришел конец. На этот раз в Ольмета-дю-Туде, где постоянно жил отец герцогини, старый маршал Себастиани, полетели письма, призывающие его покинуть на время свою дорогую Корсику. Ему давно пора приехать в Париж и навести порядок в своем доме. Описывался и скандальный характер отношений его зятя с воспитательницей его внуков.

Себастиани двинулся в путь. Сцена, произошедшая между ним и зятем, оказалась бурной.

– Угомонитесь, сударь, хватит! – жестко произнес маршал. – Комедия и так длилась слишком долго. То, что вы и раньше заводили себе любовниц, еще куда ни шло! Кто может похвастаться, что был всю жизнь верен одной-единственной женщине? Но таких не поселяют в своем собственном доме! И тем более – не позволяют им занять место своей собственной жены, черт вас возьми!

Герцог смотрел на тестя, испытывая явное смущение. Впрочем, он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, находясь рядом с бывшим сподвижником Наполеона. Теперь старик уже был не тот, что прежде. В молодые годы он слыл одним из самых красивых мужчин императорской армии. Но величественную осанку он сохранил до сих пор. Его суровое лицо, четко вылепленные черты которого напоминали черты дочери, отнюдь не вызывало желания улыбнуться в ответ на его речи.

– В том, что вам рассказали, месье, слишком много преувеличений, – попытался объясниться герцог. – Мадемуазель Делюзи молода и красива. А Фанни, вы же знаете, чересчур ревнива…

– Ревнива?! А кто бы не ревновал на ее месте? Вы бросаете ее здесь одну, больную, а сами шляетесь по Италии с этой девкой! Да, ей-богу, сударь, вы просто рехнулись! Вы даже не отдаете себе отчета в том, что стали всеобщим посмешищем!

– Пусть насмешники придут сюда, я жду их! – высокопарно заявил герцог.

– Не надо красивых слов! Они ничего не значат. Если вы хотите, чтобы люди уважали вас, начните с уважения к себе самому. И зарубите себе на носу: мужчина может вести ту жизнь, какую хочет, за стенами своего дома, но уважение к супруге, к матери его детей – его первейшая обязанность, самый главный долг, если он на самом деле хочет называться мужчиной!

Страшный удар кулаком обрушился при этих словах на маленький круглый столик на одной ножке, попавший маршалу под горячую руку. Столик раскололся пополам, словно подчеркивая непоправимость сказанного. Герцог промолчал. Маршал встал. Рядом с Теобальдом, который был среднего роста, тесть его казался громадным и могучим.

– Значит, так. Либо эта девица убирается из этого дома, который принадлежит мне, если вам угодно это припомнить, либо…

– Либо?..

– Либо вы уберетесь отсюда сами. И я добьюсь от короля, который уважает меня и отнюдь не одобряет вашего поведения, примерного наказания. Я не оставлю вас в покое до тех пор, пока вы не будете совершенно разорены и обесчещены. Впрочем, этого недолго дожидаться: половину вы уже сделали сами. А теперь – выбор за вами! Второй раз я повторять не стану!

Закончив свою обвинительную речь, маршал вышел из комнаты и поднялся к дочери, оставив зятя опустошенным и подавленным.

Анриетта Делюзи-Депорт была вынуждена покинуть особняк Себастиани. Маршал был готов собственными руками вышвырнуть любовницу зятя из своего дома. Но отъезд произошел не без долгих объяснений с герцогом. Взбешенная тем, что вынуждена оставить место, которое она считала завоеванным навсегда, гувернантка сражалась за свои права с дьявольской дерзостью, прикрываясь привязанностью к себе детей. Чтобы образумить ее, понадобилось тайное вмешательство одного священника. Только благодаря этому удалось избежать громкого скандала и заставить Анриетту уйти окончательно. Правда, она выторговала себе ежегодную ренту в 1500 ливров. Герцог был готов на все, лишь бы сохранить любовницу и при этом избежать мщения со стороны тестя. Ведь эти корсиканцы способны потребовать уплаты долгов такими способами, от которых мурашки бегут по телу…

Отъезд был назначен на 18 июля 1847 года. Пришлось долго увещевать плачущих детей. Герцог сам усадил Анриетту в карету, подъехавшую к самому порогу особняка, и чуть придержал ее руку в своей.

– Клянусь, что мы очень скоро снова встретимся! – прошептал он.

Герцогиня наблюдала за проводами, стоя у окна своей спальни и спрятавшись за занавеской. Враг наконец покидал ее дом, и это снимало с нее тяжкий груз, который она несла все эти годы. Кроме того, она была полна благодарности к освободившему ее от мук отцу и жалела только о том, что не обратилась к нему за помощью намного раньше. Что ж, теперь начнется нормальная жизнь и ей возвратят ее детей… А главное – можно будет перестать бояться…

Страх поселился в ее душе давно и не без оснований. В самом деле, за те несколько месяцев, что прошли между возвращением из Италии и отъездом интриганки, герцогиня дважды чуть не умерла, – как тут было не бояться?

Однажды причиной ее необъяснимого недомогания стал стакан подслащенной воды, поставленный, как это делалось обычно, у ее изголовья. Выпив воды, герцогиня сразу же почувствовала страшные боли, у нее началась рвота. Выздоровление шло медленно. Второй случай был куда более ясным. Однажды ночью, мучаясь бессонницей, Фанни услышала, как дверь тихонько открывается. Вооруженный ножом человек проскользнул в ее спальню. Она очень быстро узнала в нем своего мужа, но, охваченная диким ужасом, не смогла и пальцем пошевелить. Очень осторожно, на цыпочках, герцог подошел к постели жены. Слава богу, в этот момент сковывавший герцогиню паралич прошел так же внезапно, как и начался. Она вскочила и пронзительно закричала. Пугающий призрак мгновенно исчез. С тех пор герцогиня всякий раз тщательно запирала дверь на ночь. С отъездом Анриетты все менялось: она была убеждена, что теперь, когда врага уже не будет в доме, ей ничто не угрожает. Но она напрасно не приняла во внимание ненависть собственного мужа.

Театр военных действий открылся в тот день, когда герцог потребовал, чтобы жена подписала великолепную рекомендацию, необходимую мадемуазель Делюзи, чтобы найти себе новое место работы. Это была просто ода, мадригал, а не документ.

– Никогда, слышите, никогда я не соглашусь подписать подобную ложь! – воскликнула герцогиня.

– А я, – возразил Теобальд, – утверждаю, что вы это подпишете, причем немедленно!

Стычка произошла в великолепном «салоне всех муз» замка Во. Яркий солнечный свет, проникая сквозь высокие окна, заливал гостиную. Жаркий летний день был в самом разгаре. Вся красная, со сверкающими глазами, герцогиня, страшно исхудавшая после отравления, нервно комкала концы пояса своего муслинового платья. Она почти полностью потеряла над собой контроль. Ее крики разносились по всему замку, добираясь до самых отдаленных комнат. Жозефине, которая в это время меняла воду в вазах с цветами, даже не надо было прислушиваться, чтобы различать каждое слово.

– Вы не можете, – продолжал герцог, – отказать в рекомендации женщине, которая в течение шести лет занималась вашими детьми. Это было бы несправедливо, тем более что вы прекрасно знаете: директриса пансиона Лемер требует, чтобы эта рекомендация была подписана лично вами. Иначе она отказывается предоставить работу мадемуазель Делюзи.

– Совершенно ясно почему. Директриса явно прослышала о скандалах, связанных с именем этой девицы. Я просто потрясена, как этой дряни пришло в голову, что я соглашусь подписать подобное свидетельство. Разве я должна подтвердить ее прекрасное поведение? Тут как раз вам карты в руки. Она была так вам послушна, вот и подпишите!

– Требуется ваша подпись. Дорогая моя, вы всегда становитесь жертвой вашего чересчур живого воображения. Сейчас вы пытаетесь выставить мадемуазель Делюзи ответственной за то, в чем на самом деле виноваты только вы сами!

– Что вы имеете в виду?

– Вы отлично знаете, почему я был вынужден избавить детей от вашей… вашей слишком страстной любви!

Всякий раз, когда муж бросал ей в лицо это немыслимо гнусное обвинение, герцогиня смертельно бледнела.

– Вы… Вы не решились повторить ваши грязные слова перед моим отцом, Теобальд? Почему вы не поставили его в известность о моих «грехах», когда он вынудил вас прогнать эту девку?

– Очень может быть, что я это сделаю. И думаю, он не слишком удивится. Ведь, когда ваша мать умерла, вас доверили заботам некоей порочной и развратной дамы. Ваш отец узнал о ее, с позволения сказать, более чем странном поведении слишком поздно. И, по существу, такое поведение для вас… совершенно естественно!

На этот раз герцог перешел все границы дозволенного. Герцогиня, обезумев от гнева, набросилась на мужа, не скрывая своей ярости.

– Убирайтесь отсюда, слышите? Пошел вон! Ты просто чудовище, ты дьявол! Твоя девка сделала из тебя самое подлое и низкое существо, какое только можно встретить на этом свете! Но поскольку ты – ее творение, пусть она тобой и пользуется! Отдаю тебя ей! Я требую развода!

Герцог вздрогнул.

– С ума сошла? Люди нашего положения не разводятся!

– Да-да. Они убивают. Это куда проще. Но я, я хочу жить, и хочу жить спокойно. Я обращусь к королю, к папе римскому, ко всему свету, но добьюсь того, что стану свободна от тебя! А что до твоей драгоценной Анриетты, можешь передать ей, что она никогда не получит от меня этой рекомендации. Я сию же минуту напишу своему адвокату и своему отцу. Я возвращаюсь в Париж. С меня достаточно! Хватит!.. С этим покончено!

– Но, Фанни… Послушай…

Однако она уже вышла, громко хлопнув дверью. Укрывшись за цветочными вазами, Жозефина и Шарпантье обменялись взглядами.

– Я-то понимаю, почему он не хочет разводиться, – прошептал лакей. – Ведь мадам владеет большей частью их общего имущества. Если они разведутся, месье не сможет сохранить за собой даже этот замок. Он требует слишком больших расходов, и это очень хорошо известно господину герцогу.

– А не надо было быть таким дураком! – подытожила горничная. – Мадам абсолютно права, желая со всем этим покончить. По крайней мере, ей так будет спокойнее…

Часом позже из ворот замка выехала карета, запряженная парой лошадей, и двинулась по дороге на Париж. Но вопреки ожидаемому в столицу отправилась вовсе не герцогиня. В карете сидел сам герцог.

На следующую ночь, когда немногочисленные слуги, оставшиеся после отъезда хозяев в особняке Себастиани, улеглись спать в своих комнатах, расположенных над конюшнями, герцог Теобальд прокрался в спальню жены. Он захватил с собой набор необходимых инструментов и тотчас же принялся за работу. Сначала он выломал засов, который герцогиня приказала поставить на дверь, затем, забравшись под потолок по принесенной из сада лестнице-стремянке, стал отвинчивать болты, при помощи которых удерживался над кроватью огромный балдахин. Именно с этого тяжелого железного сооружения свешивались изящные шелковые драпировки, облаком окружавшие постель. Герцог оставил лишь одно из креплений, чтобы балдахин мог как-то держаться. Но и тот был настолько слабо закручен, что при малейшем движении спящей вся конструкция неминуемо должна была обрушиться. Раздавленная тяжестью балдахина, Фанни умрет. Такая смерть не станет причиной очередного скандала. А когда все успокоится… Герцог предался сладким мечтам.

Когда работа была закончена, Теобальд с удовлетворенной улыбкой полюбовался делом своих рук, тщательно все убрал, чтобы не осталось никаких следов его пребывания здесь, и возвратился к себе.

Герцогиня с детьми вернулась в Париж. Она хотела как можно скорее заняться всеми формальностями, связанными с разводом. Фанни и шестеро младших детей отправились отдохнуть с дороги. Герцог повез трех старших – Луизу, Берту и Реджинальда – на улицу Арле, где в пансионе Лемер мадемуазель Делюзи все еще ждала обещанной рекомендации герцогини. Там они провели весь вечер и в особняке Себастиани оказались только после десяти.

В доме все было спокойно. Герцог сразу же спросил о том, отправилась ли уже герцогиня в свою спальню.

– Госпожа очень устала. Она поднялась туда сразу же, как приехала. И, должно быть, тут же легла спать, – отвечал лакей.

Теобальд нахмурил брови. Легла так давно? И ничего еще не произошло? Как это странно… В глубокой задумчивости он направился по лестнице в свои апартаменты, отделенные от покоев герцогини только коридорчиком. Всю ночь он ходил взад-вперед по комнате, курил одну сигару за другой и прислушивался, ожидая грохота, который, как он надеялся, положит конец его мучениям. Но было тихо, ни один звук не нарушал царившей в особняке тишины…

Ожидание сделалось невыносимым. Ближе к рассвету герцог потихоньку вышел из своей спальни… Коридор был пуст. Герцог медленно, очень медленно отворил дверь, ведущую в апартаменты жены…

Часа в четыре утра Жозефина Обер проснулась от того, что непривычно громко прозвонил звонок. Камеристка подскочила на постели и бросила взгляд на стенные часы. Утро еще только занималось. Что может понадобиться герцогине в столь ранний час? Может быть, она заболела? Снова раздался звон колокольчика, теперь – куда более слабый… Жозефиной овладели дурные предчувствия. Набросив на плечи накидку, она побежала к двери комнаты Шарпантье и постучалась.

– Мадам зовет, – сказала она лакею герцога. – Я не могу понять зачем, но почему-то очень боюсь…

Лакей, не колеблясь, взялся проводить девушку. Они быстро спустились по лестницам, но тщетно пытались открыть дверь галереи, за которой, похоже, кто-то стонал.

– Попробуем пройти с другой стороны, – предложил Шарпантье. – Может быть, дверь гардеробной поддастся легче. Там что-то неладно.

По балкону они обошли апартаменты герцогини, и действительно дверь гардеробной подалась без труда. Жозефина дрожала как осиновый лист. Когда они проходили мимо окон спальни, ей показалось, что она увидела там, внутри, силуэт мужчины. Но едва они проникли в спальню, девушка потеряла сознание, увидев открывшееся ей зрелище. Посреди комнаты, по которой, казалось, пронесся ураган, в луже крови лежала герцогиня. Ее ночная рубашка была разорвана. На теле кровоточили, по меньшей мере, три десятка ран. Вокруг царил полный разгром.

Жертва, должно быть, яростно сопротивлялась. Вдоль всех стен можно было увидеть кровавые следы ее пальцев. Несчастная отчаянно старалась избежать ножа убийцы…

Шарпантье, который стал белее своей сорочки, хотел было отправиться за герцогом, но, убедившись в том, что дверь в коридор теперь легко открывается, без дальнейших колебаний вызвал полицию…

Префект полиции Аллар встал, машинально отряхнул брюки и огляделся по сторонам, прежде чем вернуться к доктору Луи, который, все еще стоя на коленях, заканчивал осмотр тела убитой.

– Профессиональные убийцы никогда бы не позволили себе столь грязной работы, – проворчал он с отвращением. – Все это сделано светским человеком… И каким неловким!..

Снова наклонившись, он подобрал с пола обильно украшенный золотой и серебряной насечкой пистолет, на котором был выгравирован герб рода Шуазель-Праслен…

– Он даже не потрудился забрать свое оружие, – презрительно бросил врач.

Префект Аллар был учеником знаменитого Видока, почти таким же искусным в своем деле, как сам учитель. Обыскав спальню герцога, он обнаружил там бритву, которая и послужила орудием убийства герцогини, шлепанцы, запятнанные кровью. В камине тлели полусожженные бумаги, белье и халат. Герцога арестовали.

Он признался сразу. Впрочем, отрицать содеянное было бы глупо. В течение двух дней он находился под домашним арестом в своем особняке, затем его препроводили в устроенную в Люксембургском дворце тюремную камеру. Судить герцога, пэра Франции, могла только палата пэров. Весь Париж содрогнулся, узнав об ужасной смерти герцогини. Удивлялись тому, что герцог, представитель древнего рода, позволил себя арестовать.

– Надо было не халат в огонь бросать, – с презрением сказал один из его будущих судей, Виктор Гюго, – а пустить себе пулю в лоб!

Но Теобальд де Шуазель-Праслен пережил убитую им жену всего лишь на несколько дней. Он умер еще до суда, в предварительном заключении. Поговаривали, что его брат, граф Эдгар де Шуазель, принес в темницу какой-то быстродействующий яд, чтобы и сам убийца, и вся его семья могли избежать позора. Ведь король Луи-Филипп дал понять, что он требует от судей такой же строгости, какая была бы проявлена к любому простолюдину, и даже большей, если это только возможно. Убийце грозил эшафот, по меньшей мере – пожизненная каторга… Теобальд умер в тот самый день, когда весь двор собрался в церкви Магдалины на панихиду по его жене.

Однако общественное мнение было до крайности возбуждено. Неудивительно, что тут же родилась легенда. Якобы отравление было чистейшей симуляцией. Вместо герцога в склепе без всякой надписи похоронили неизвестно чей труп. Сам же герцог сбежал сначала в Нормандию, оттуда – в Америку, чтобы наконец упокоиться в Англии. Многие говорили, что видели его.

Слухов вообще было много. То его видели жители Котантена. То его дети должны были ежемесячно высылать ему определенные суммы. То зятья его дочерей в самых резких выражениях жаловались на это. Передавали из уст в уста еще тысячи разных сплетен, так что даже некоторые историки поверили в «воскрешение» герцога.

Но посудите сами. Пусть даже герцогу удалось избежать людского суда. А корсиканская вендетта?! Ведь маршал Себастиани поклялся собственными руками убить зятя, если этого не сделает палач. Всем известны законы этого острова и небывалые возможности его жителей. Так что в подземном склепе часовни замка Во стоят два гроба: гроб жертвы и гроб убийцы, они воссоединились в вечности…

Что же до Анриетты Делюзи-Депорт, то сначала и ее арестовали как подстрекательницу к преступлению, но потом отпустили, поскольку явных доказательств ее вины не было. Позже она познакомилась с американским пастором, доктором Генри Филдом, который страстно влюбился в нее и увез в Соединенные Штаты. Анриетта поселилась в Нью-Йорке, приняла протестантство, открыла литературный салон и стала выпускать евангелическую газету.

Похоже, завидное хладнокровие, расчетливость и эгоизм позволили ей жить счастливо, забыв о кровавой драме, главной причиной которой была она сама. Но она никогда не забывала потребовать от наследников Шуазеля-Праслена немалых ежегодных выплат по завещанию герцога, что, быть может, и оправдывало пресловутое дурное настроение зятьев преступного Теобальда.

Жестокосердные

Жан де Шулемберг, маршал Франции

8 сентября 1640 года кафедральный собор в Амьене был празднично убран в честь происходившего там венчания. Свадьба была настолько пышной, что сразу было понятно: происходит что-то необычное. Все стены храма были украшены старинными, чуть ли не раз в столетие вынимавшимися из сундуков гобеленами, плитки пола покрыты толстыми мягкими коврами. Повсюду были цветы, повсюду – охапки свечей, а на возвышении у органа – целая армия молоденьких певчих, надрывавших свои звонкие голоса, прославляя Господа Бога и радость вступления в христианский союз.

Собравшаяся на церемонию публика заполняла неф: это было царство шелков, перьев, лент, драгоценностей и кружев. На клиросе – белое облако подвенечного платья новобрачной рядом с худощавой мужской фигурой в костюме, сиявшем золотом каждого стежка. А подальше – под воздвигнутым у самого алтаря балдахином – пунцовое пятно кардинальской мантии. Кардинал, герцог де Ришелье, собственной персоной. Его воспитанница Франсуаза де Форсевиль выходила замуж за Жана де Шулемберга, графа де Мондеже. Свадьба эта была делом его рук.

Кардинал время от времени пощипывал тонкие усики с удовлетворенной улыбкой, но на лицах жениха и невесты не было ни малейших признаков счастья. Коленопреклоненная Франсуаза низко опустила голову под фатой, чтобы не было видно, как покраснели у нее глаза от обильных слез. Ей было двадцать лет, она была совершенно очаровательна. Самая завидная невеста во всей Пикардии. Но, не имея ни отца, ни матери, она не могла не повиноваться своему грозному опекуну. А ведь достаточно было взглянуть на мужчину, стоящего бок о бок с ней, чтобы понять: ее выбор отнюдь не был продиктован сердцем.

Не то чтобы он был уродлив, нет, совсем напротив. Высокий, отлично сложенный, с отменной выправкой. Высокий лоб, красивый разрез глаз, приятно очерченный рот… Но его короткая бородка не скрывала тяжелой нижней челюсти – признака столь же тяжелого характера. Цвет лица его был свинцовым, взгляд жестким, и весь облик этого роскошно одетого в парчу сеньора говорил о том, что перед вами – человек крутого и жестокого нрава. К тому же он, казалось, был весьма недоволен всем происходящим. Взгляды, которые он бросал на разукрашенный алтарь, ясно говорили: этот брак не по душе и ему тоже. В довершение всего разница в возрасте между новобрачными составляла двадцать два года.

Действительно, для того чтобы маршал женился, кардиналу пришлось строго приказать ему сделать это. Ришелье был убежден: следует осчастливить жениха, пусть даже против его воли. Ну в самом деле, что может быть лучше для такого старого вояки, как Шулемберг, чем это прекрасное дитя, к тому же знатного рода и с немалым состоянием? К тому же, делая таким образом генерала своим родственником, Ришелье очень рассчитывал окончательно подчинить себе этого человека, чья склонность к мятежу была слишком хорошо известна, а верность и преданность – сомнительны.

Своей воспитаннице, со слезами умолявшей его не заставлять ее выходить замуж за этого человека, суровый опекун ответил:

– Это богатый вельможа и благородный, почтенный человек. Ни один из придворных щеголей не даст таких прочных гарантий вашего счастья. Я-то разбираюсь в мужчинах!

В мужчинах – может быть, но не в женщинах. В самой глубине своего нежного сердечка Франсуаза прятала глубокую привязанность к юному и весьма небогатому мушкетеру. Признаться в этом она, конечно, не могла из боязни, что ее несчастного Лорака немедленно отошлют куда-нибудь в отдаленный гарнизон, где его жизни будет постоянно угрожать опасность. Но чем больше она вглядывалась в человека, которому была отдана теперь навеки, тем сильнее становилось ее отчаяние. Помимо всего прочего, Шулемберг внушал бедной девушке еще и безотчетный страх!

Когда, при выходе из церкви, ей пришлось вложить свою дрожащую ладонь в руку мужчины, ставшего отныне ее господином и повелителем, Франсуаза чуть не разрыдалась. Несмотря на то что солнце было ярким и горячим, ей показалось, что небо почернело, а жизнь стала совершенно бесцветной. Почувствовал ли Шулемберг, как дрожат в его жесткой руке тонкие пальчики? Во всяком случае, губы его раздвинулись в улыбке, вызывавшей смутную тревогу.

– Ну, мадам, улыбайтесь же! – процедил он сквозь зубы. – Вы должны быть счастливы оттого, что вышли замуж. Все женщины в таких случаях улыбаются.

Но, несмотря на это четкое распоряжение, Франсуаза не нашла в себе сил улыбнуться, как этого требовал супруг.

Ад начался сразу. Франсуазе хватило первой брачной ночи, чтобы понять: жизнь ее теперь связана с самим дьяволом во плоти. В прекрасном особняке, принадлежавшем еще ее родителям, в доме, где она провела все свое детство, молодой женщине пришлось испытать неслыханные унижения, подчиняясь мужу, напрочь лишенному всякой деликатности. Шулемберг вообще обращался с женщинами, как солдафон. Тем более он не видел никакой необходимости иначе отнестись к созданию, отныне, по законам того времени, отданному ему в полную собственность. Любезный супруг употребил Франсуазу, как дешевую проститутку на биваке, после чего сразу же бросил, чтобы присоединиться к веселой компании друзей, ожидавших его в одной из гостиных первого этажа. Там, между двумя кружками горячительного, он подробно, пользуясь самыми оскорбительными и презрительными выражениями, описал приятелям анатомию своей жены и завершил свои излияния словами:

– Она, конечно, индюшка, но – с золотыми перышками, так что недурно будет ее как следует ощипать!

Франсуаза в своей комнате заливалась слезами. Она чувствовала отвращение к себе самой, ко всему, что произошло с ней несколько минут назад, а особенно – к этому человеку. Что, кроме ужаса, могло вызвать в ней столь мерзкое поведение?

Преданная горничная Гудула тщетно пыталась ее утешить. Служанка пробралась в спальню сразу же, как оттуда вышел Шулемберг, и застала хозяйку в таком отчаянии, из которого не виделось выхода. Сначала эта славная женщина подумала, что надо бы обратиться к кардиналу, но быстро отказалась от этого намерения. Франсуаза теперь была замужем. Супруг имел на нее все права, в том числе – право обращаться с ней, как ему будет угодно. Кардинал наверняка не станет вмешиваться в жизнь семьи, которую сам же создал. Единственное, что Гудула смогла сказать в утешение, было:

– Не плачьте, милая моя госпожа, ваш супруг не вечно будет рядом с вами. Солдат частенько призывают сражаться. Да и вообще, на войне всякое случается.

Она мысленно пожелала, чтобы маршал остался на поле брани, и побыстрее. Впрочем, Франсуаза была слишком глубоко потрясена, чтобы обратить внимание на эту утешительную мысль. Весь остаток ночи она проплакала, не успокоившись даже тогда, когда пьяные песни мужа и его гостей перестали эхом разноситься по всему дому.

После столь тяжкого для нее начала семейной жизни Франсуазе пришлось налаживать отношения с родственниками своего мужа. Не прошло и недели после свадьбы, как в доме появилась госпожа де Сенгли, сестра Шулемберга, спесивая вдова с приторно-нежной улыбкой. Ее сопровождал племянник генерала, господин де Ролан. С другим племянником мужа, Франсуа де Ланнуа, молодая женщина уже успела познакомиться. Будучи адъютантом своего дяди, он обосновался в особняке Форсевилей на следующий же день после венчания.

Госпожа де Сенгли была особой весьма расчетливой. Она уже долгое время прикидывала, какое наследство получит после брата. Шулемберг был намного старше сестры. А кроме того, не одна Гудула думала: войны предоставляют множество счастливых возможностей. Поэтому, узнав о том, что брат женился, госпожа де Сенгли испытала жесточайшее разочарование.

Этот болван позволил себя окрутить в сорок два года! Но, судя по тому, что болтают в свете, новоявленная госпожа де Шулемберг очень богата. Здесь есть над чем подумать. В конце концов, если окажется, что графиня де Шулемберг слаба здоровьем и может отправиться на тот свет прежде, чем скончается ее муж, наследство удвоится!

Сказано – сделано: милейшая вдова немедленно принялась за осуществление своих грандиозных проектов, а оба прелестных племянника оказали ей посильную помощь.

Водворившись в особняке Франсуазы, словно в завоеванной стране, благородная дама при первых же признаках беременности молодой женщины прочно взяла в свои руки управление всем хозяйством, отправив настоящую хозяйку дома безвылазно сидеть в своей комнате. В комнате, порога которой супруг Франсуазы и не думал переступать. Разве что изредка, да и то чтобы сказать какую-нибудь гадость. Казалось, его очень радует усталый, болезненный вид жены. Он не отказывал себе в удовольствии вслух оценить, насколько плохо она выглядит.

– Вам никогда не разродиться, дорогая, разве что скинете раньше времени, и этот недоносок будет дышать на ладан…

Славная семейка действительно делала все возможное, чтобы страдания Франсуазы прекратились как можно скорее. Однажды вечером благородная вдова, разумеется нечаянно, подтолкнула невестку, и та скатилась вниз по ступенькам широкой каменной лестницы. После этого Франсуазу уже окончательно заперли в ее комнате, будто в тюремной камере. Вот только еду приносили весьма нерегулярно. Если бы не Гудула, которая тайком ухитрялась снабжать хозяйку пищей, та, наверное, умерла бы с голоду. А в гостиных ее собственного дома ее муж пировал в обществе многочисленных любовниц, которых содержал – и, надо сказать, с немалой роскошью! – исключительно на деньги жены.

Несмотря ни на что, полуголодная, затравленная, измученная Франсуаза спустя девять месяцев после свадьбы произвела на свет мальчика. Но он прожил всего неделю. Однажды утром мать обнаружила его в кроватке задохнувшимся: кто-то, очевидно по нечаянности, замотал одеяло на голове ребенка. Жуткий страх овладел душой несчастной женщины.

– Они убьют меня, – повторяла она своей верной Гудуле, – вот увидишь, они очень скоро меня убьют!..

Однако покушений на ее жизнь пока не было. Кошмарной семейке оказалось достаточно смерти ребенка. К тому же родственникам Шулемберга, видимо, не очень хотелось иметь дело с полицией кардинала, которая, несомненно, жестоко расправилась бы с ними. Внезапная, случившаяся слишком скоро после кончины ребенка смерть мадам Шулемберг могла бы пробудить подозрения у ее грозного опекуна. А кроме всего прочего, сам маршал вдруг стал бдительно следить за безопасностью своей супруги. Он отнюдь не воспылал к ней любовью, но был достаточно умен, чтобы понять: умри сейчас Франсуаза, его дивное семейство, того гляди, отправит вслед за ней на тот свет и его самого. Как же им устоять перед соблазном получить громадное наследство!

Шулемберг стал с этих пор возить свою жену с собой, куда бы он ни направлялся. Но обращаться с ней продолжал хуже некуда. Он заставлял ее почтительно принимать у себя его любовниц, а когда она отказывалась это делать, попросту по-солдатски обучал ее повиновению с помощью побоев. В распоряжении несчастной Франсуазы не было ни гроша. Когда нежного супруга обязывали появляться где-нибудь вместе с женою, он приказывал отнести ей наряды и драгоценности, которые отнимал сразу же, как только пропадала необходимость ими пользоваться. В довершение всех несчастий как-то слишком быстро ушла в мир иной верная Гудула. Скорее всего Шулембергу нашлось бы что рассказать о причинах ее внезапной болезни, закончившейся столь печально.

Когда умер кардинал, бедняжке Франсуазе стали уделять еще меньше внимания. Только ее высокое происхождение и связи ее семьи в высших кругах общества препятствовали трагическому исходу ее судьбы. Но все чаще случались дни, когда ей хотелось умереть. Она устала от этого чудовищного рабства, от омерзительного существования, которое ее вынуждали влачить. Вспоминая об отчаянии, охватившем ее, когда ее разлучили с любимым человеком, чтобы передать в грубые руки негодяя Шулемберга, Франсуаза ловила себя на том, что эти воспоминания вызывают у нее теперь лишь горькую усмешку. Подумать только: тогда ей казалось, что большего горя не бывает, – ведь ей запрещают любить! А сейчас? О, лишь бы поменьше страдать душой и телом, лишь бы, в конце концов, просто выжить!

В то время как злополучная супруга генерала под неусыпным наблюдением его сестры несла свой крест, сам Жан де Шулемберг легко одолевал, ступеньку за ступенькой, лестницу великолепной военной карьеры. В 1650 году во Фландрии его сделали генерал-лейтенантом, затем, в 1652 году, – губернатором Арраса. Город требовалось защищать от испанцев и от солдат Германской империи. Длительная осада стала истинным наслаждением для Франсуазы, которая все это время не виделась со своим палачом. Но, увы, она продолжала жить в вечном страхе, отлично понимая: если Жану случится погибнуть в бою, то, как только об этом узнает его семья, ей и часа не придется задержаться на этом свете. В конце концов Аррас был освобожден, и Шулемберг вызвал туда свою супругу. Кстати, вовсе не для того, чтобы она заняла подобающее своему положению место. Он намеревался заставить ее подписать несколько дарственных: с некоторых пор у генерала завелась очень красивая любовница, Анна де Суастр, и он стремился содержать ее в роскоши… за счет Франсуазы.

Душевным силам когда-то наступает предел. Жизнь Франсуазы была ужасна: ее били, ее презирали. Она решилась сбежать и просить покровительства в монастыре. Там она надеялась прийти в себя после всех перенесенных мук. Тем более что две ее сестры постриглись в монахини. Одна была настоятельницей в парижском аббатстве О-Буа. Другая – на севере страны, в Дуллане. Но Дуллан был расположен слишком близко к Аррасу. Потому молодая женщина и решила отправиться в Париж, надеясь оказаться в безопасности за крепкими стенами аббатства.

Наконец ей улыбнулась удача. Госпоже де Сенгли пришлось отправиться в Мондеже, ленное владение Шулембергов, чтобы присутствовать на судебном процессе, заменяя своего брата. Сам губернатор тоже отсутствовал: он отбыл в Амьен, рассчитывая продать там принадлежащие жене земли, а на вырученные деньги купить в подарок Анне де Суастр роскошное ожерелье. Франсуаза и решила воспользоваться моментом относительного одиночества.

Однажды на рассвете, переодевшись служанкой, она вышла из особняка губернатора Арраса, делая вид, что направляется на рынок. Швейцар не узнал свою госпожу – в простой одежде, в чепчике, с корзиной в руке. Впрочем, день только-только занимался, швейцар, собственно, еще не совсем проснулся. Едва завернув за угол, Франсуаза припустилась бежать, счастливая уже оттого, что вдыхает воздух свободы. Вскоре из города уходила почтовая карета, и губернаторша Арраса заняла в ней место среди крестьян и мелких торговцев. Многоместный экипаж покатил по большой дороге, ведущей в Париж. Несколько дней спустя в объятия аббатисы, в миру Мари де Форсевиль, упала истощенная рыдающая женщина, в которой монахиня с большим трудом узнала свою сестру.

– Здесь тебе нечего бояться, Франсуаза, – утешала монахиня свою несчастную сестру, – но ведь нужно уберечь ваше состояние от притязаний этого изверга. Магистрат Шатле может произвести раздел имущества.

– А судьи имеют на это право?

– Разумеется. Нужно только подать прошение.

И действительно, судьи Шатле приняли решение о разделе имущества, которое приравнивалось к разводу. Это вызвало у воинственного супруга Франсуазы приступ настоящего бешенства. Король только что жалованной грамотой от 26 июня 1658 года назначил его маршалом Франции, и он полагал, что теперь уж ему все дозволено. Он вызвал к себе графа д'Апремона, одного из своих адъютантов.

– Возьмите пятьсот человек из моих войск, – приказал он графу, – и отправляйтесь в Париж. Силой или по доброй воле вам надо будет забрать из аббатства О-Буа мою жену и привезти ее сюда.

– Но, господин, брать приступом монастырь? Вы полагаете, это возможно?

– Полагаю, что да, сударь. Монастырь не должен служить убежищем для строптивых, не поддающихся увещеваниям жен! Если аббатиса вернет вам мою жену добровольно, вы будете с ней предельно любезны. В противном случае…

Концом фразы послужил жест, достаточно выразительный для того, чтобы обойтись без слов. Граф д'Апремон, поставленный в весьма затруднительное положение, отправился в Париж. Всю дорогу его одолевали сомнения. Конечно, маршал, по-видимому, в чести у Его Величества. Но, с другой стороны, король очень щепетилен в отношении монастырей! Не зная, какому святому молиться о разрешении столь сложной проблемы, д'Апремон решил просто-напросто тайком предупредить Франсуазу о своем приближении. Тогда у нее хватит времени сбежать до подхода отряда. Таким образом можно будет избежать штурма, а значит, и гнева короля. Спокойно вернувшись в Аррас, граф доложит маршалу, что жена его улизнула.

Узнав об опасности, которая ей угрожает, Франсуаза ни минуты не колебалась. Разумеется, надо бежать! Но куда?

– Наша кузина, госпожа дю Амаль с радостью примет вас, – сказала сестре аббатиса. – В Брюсселе вы окажетесь в безопасности.

Совет был добрым, и, когда д'Апремон со своими драгунами постучался, правда, довольно тихо, в запертые двери аббатства, маршальша выскользнула через другую дверь и двинулась по фламандской дороге с максимальной скоростью, на какую только способна почтовая карета.

К несчастью для Франсуазы, решение суда о восстановлении ее в правах на имущество требовало выполнения разных формальностей. После трех месяцев спокойного пребывания в гостях у госпожи дю Амаль ей пришлось оставить Брюссель и вернуться в Париж. Необходимо было лично подписать какую-то нотариальную доверенность. Беглянка даже не догадывалась, что это была ловушка, подстроенная ее супругом. Она надеялась, что никто не узнает о ее пребывании в столице. Для большей безопасности Франсуаза решила остановиться у государственного советника дю Бретеля, одного из своих родственников, справедливо полагая, что в доме столь почтенного человека с ней не может случиться ничего плохого.

Но человек полагает, а бог располагает… Спустя три дня после ее появления в Париже, рано утром, целая армия из всадников и пехотинцев из полка Шулемберга взяла штурмом особняк советника. Несчастную Франсуазу вытащили из постели и – босую, в ночной сорочке, не позволив даже накинуть плащ, – бросили в карету, наглухо закрытую со всех сторон. Тюрьма на колесах взяла с места в карьер и во весь дух покатила по дороге…

Обессилевшая от тряски на ухабистой дороге, дрожащая от холода, потому что оказалась полуголой морозным ноябрьским утром, Франсуаза сжалась в комочек в глубине кареты, чувствуя, как мало-помалу ею овладевает ужас. Ведь на этот раз ничто уже не способно помочь молодой женщине вырваться из лап ее палача. Уверенность в этом росла с каждой минутой. Между тем еще никогда ей так не хотелось жить! Свобода, которой она наслаждалась в течение нескольких месяцев, вернула ей вкус к существованию на этом свете. Она поняла, что еще молода, поняла, что ни за что не хочет умирать. Некоторые фламандские вельможи не скрывали интереса к красивой гостье мадам дю Амаль. Желание любить и быть любимой вновь возродилось в душе Франсуазы.

Вдруг приподнялась одна из кожаных занавесок, плотно закрывавших окна, в карету просунулась бородатая физиономия. Франсуаза взмолилась:

– Ради бога, месье, мне кажется, я умираю… Прикажите остановиться, хотя бы для того, чтобы дать мне стакан вина…

– А какая разница – привезу я вас живой или мертвой, красавица моя? – Негодяй расхохотался. – Ну и помирайте, если вам так угодно, нам велено скакать без остановок!

– Но я же не могу и дальше ехать вот так: в ночной сорочке, босиком! Разве в таком виде должна предстать перед людьми жена губернатора Арраса?

Бородач не удостоил ее ответом. Занавеска вновь опустилась. Франсуаза, стуча зубами от холода, умоляла господа сжалиться над ней. Карета вдруг остановилась. Открылась, нет, скорее чуть приоткрылась дверца. Кто-то швырнул в карету ворох тряпья и сухой хлеб, и экипаж сразу же снова начал свой бешеный бег.

Тряпки оказались грубой сильно поношенной крестьянской одеждой. Одежда была грязной и скверно пахла, но Франсуаза настолько замерзла, что, преодолевая отвращение и брезгливость, немедленно натянула на себя все это тряпье. Правду сказать, она почувствовала себя немного лучше. Но ужасное это путешествие все равно было настоящей пыткой. Несчастная приехала в Аррас, изнемогая от болей во всем теле и полумертвая от голода. Надежда очутиться вновь в той комнате, где она провела столько печальных дней, казалась ей чуть ли не лучезарной…

Но на этот раз все оказалось куда хуже. Франсуазу отвели в какую-то ветхую хибару в глубине губернаторского сада. Окна были наглухо забиты, что делало этот сарай похожим на настоящую тюрьму. Земляной пол, помещение длиной шага в четыре и шириной не больше. Голые доски вместо постели… Бедная женщина оглядывала свое странное жилье, но у нее не хватило времени задать вопросы своим охранникам. В лачугу вошел Шулемберг, маршал Франции.

– Здесь вы теперь будете жить, мадам. До тех пор, пока не потребуете отмены приговора, вынесенного господами из Шатле. Он, знаете ли, меня не устраивает. Верните мне ваше состояние, и вы получите другую комнату!

Но Франсуаза неожиданно пришла в несвойственную ей прежде ярость.

– Никогда! Понимаете? Никогда я не верну вам своего состояния. Мои сестры позаботятся об этом. Вы не получите ни единого су, пусть даже вы уморите меня здесь!

– Будьте уверены, – прорычал в ответ маршал, – ваша смерть будет долгой и мучительной. Очень скоро вы станете сговорчивей. И сами приползете ко мне на коленях, умоляя освободить вас!

– Не рассчитывайте на это! Никогда! Это мое последнее слово!

– Поживем – увидим…

Франсуаза вступила на путь истинных страданий. Ее лишили всего, чего только было возможно. Какая-то грязная судомойка помыкала ею, как хотела. Пищу приносили далеко не каждый день… Здоровья Франсуазы хватило всего на шесть месяцев подобного режима. Она заболела, причем так тяжело, что супруг ее испугался. Вдруг она умрет, не вернув ему желанного богатства. Ее перевели в некогда принадлежавшую ей спальню, и четверо докторов поочередно дежурили у ее постели. Мало-помалу она набиралась сил. Молодость взяла свое. Помогло и то, что она наконец оказалась на свежем воздухе и стала нормально питаться.

Но едва она чуть-чуть оправилась, ее опять заткнули в прежнюю грязную дыру в глубине сада, и адские муки возобновились.

– Не вздумайте снова заболеть, – посоветовал ей назначенный Шулембергом охранник. – Не то, глядите, проткну вас невзначай шпагой, и вас вынесут отсюда вперед ногами!

Франсуазу охватило отчаяние. Неужели нет никакого выхода? Значит, пока она не уступит, пытка будет продолжаться. Но никакие силы в мире не заставят ее сдаться. Пусть она умрет, но он не получит ни одного су из богатств Форсевилей! Остается только ждать, когда господь смилостивится и призовет ее к себе…

Каким образом матушка Габриэль де ла Круа, аббатиса из Дуллана, узнала об участи своей сестры? Остается только гадать об этом. Должно быть, кто-то из слуг губернатора, не вынеся происходящего ужаса, поставил монахиню в известность о несчастиях Франсуазы. Охваченная гневом, Габриэль тут же написала королеве-матери Анне Австрийской, рассказав в письме о недостойном поведении маршала Шулемберга и о мученичестве своей сестры.

К сожалению, королева-мать поручила расследование архиепископу Амьенскому монсеньору Фору, который был одним из самых близких друзей маршала. Естественно, он выдал Франсуазу за сумасшедшую. Аббатису Дулланскую по его доносу арестовали и сослали в отдаленный монастырь на самой границе страны. Шулемберг получил большое удовольствие, злорадно расписывая своей узнице, каким гонениям подверглась ее спасительница.

– Подпишите этот документ, – сказал он в заключение, – и вас выпустят отсюда. И ваша сестра тоже обретет свободу.

– Моя сестра – монахиня. Ей не страшно заточение в монастыре. Что до меня, то я раз и навсегда объявила вам о моем решении. Я ни за что не откажусь от раздела имущества!

Маршал вышел, хлопнув дверью, выкрикивая чудовищные угрозы. Но у Франсуазы теперь появился союзник. Один из солдат, назначенных охранять ее, по имени Леблан, сжалился над узницей. Когда маршал оставил свою пленницу одну, тот вошел в ее лачугу.

– Сегодня вечером, – прошептал он, – я принесу вам чернила, перо и бумагу. Напишите, мадам, сами напишите королеве! Когда она прочтет ваше письмо, то легко убедится, что вы вовсе не безумны!

Назавтра письмо было отправлено в Париж с гонцом, которого ухитрился найти добрый Леблан. «Я очень надеюсь на то, что ужасные мучения, которым меня подвергают, тронут сердце Вашего Величества, – писала Франсуаза Анне Австрийской, – и что Ваше Величество попросит короля освободить самую несчастную и самую невинную из его подданных…»

Письмо и в самом деле тронуло королеву-мать. Но, к несчастью, она пришла к весьма неудачному решению. Не придумав ничего лучшего, она вызвала к себе Шулемберга и стала его отчитывать. Маршал твердо стоял на своем.

– Потребовав раздела имущества, моя супруга нанесла мне тяжкое оскорбление. Либо все вернется в прежнее состояние, либо она останется в том положении, в каком находится сейчас. Я ее муж, и никто не может указывать мне, как обращаться с женой.

Увы, это была чистая правда. Королева, конечно, многое могла, но, что не делает ей чести, предпочла оставить все как есть. Но там, где Анна Австрийская отступила, ее скромный подданный продолжил борьбу…

– Надо бежать, мадам, – сказал он Франсуазе однажды вечером. – Я помогу вам.

– Вы?! Разве это возможно? Вы же жизнью рискуете, помогая мне!

– Я убегу с вами… Сегодня ночью я подмешаю снотворного порошка в вино охранников. Когда они заснут, я открою вашу темницу. Переберемся через стену. А потом – уж как бог даст…

Действительно, в три часа ночи 1 августа 1663 года Франсуаза де Шулемберг наконец-то вышла из своего застенка, перед дверью которого похрапывали охранники, перелезла с помощью веревочной лестницы через ограду губернаторского сада и вместе с Лебланом покинула Аррас.

Чтобы побег удался наверняка, Леблан посоветовал переодевшейся Франсуазе бросить те лохмотья, в которых она ходила, в канаву на парижской дороге. И пока преследователи бешено скакали в направлении столицы, Франсуаза и ее спаситель спокойно добрались до Бельгии, которая тогда была всего лишь Фландрией. Там, в замке Белейль, принадлежавшем принцу де Линю, который был ее кузеном, Франсуаза нашла самый радушный прием и защиту. Наконец-то она оказалась в полной безопасности…

У принца были большие связи. Шулемберг понял это, когда король Людовик XIV лишил его своего расположения, отчитал его и приговорил к ссылке в его поместье Мондеже. В 1665 году он уехал туда, взяв с собой прекрасную Анну де Суастр. Любовница его, заметив, что деньги на исходе, не задержалась на землях изгнанника. В 1671 году маршал Шулемберг наконец отдал богу душу – одинокий и покинутый всеми. Говорят, ни малейшее раскаяние даже на мгновение не коснулось этого безжалостного сердца.

Для Франсуазы его смерть означала полное освобождение. Но радость эта пришла к ней слишком поздно. Тридцать один год бесконечных мучений и унижений дал о себе знать. Здоровье ее было окончательно подорвано. Она вернулась во Францию в сопровождении все того же верного Леблана, который, может быть, помимо преданности, испытывал к своей госпоже и более нежные чувства. Какое-то недолгое время она наслаждалась вновь обретенной семьей, общением с сестрами, жизнью на родине. Очень недолгое… 26 января 1676 года, всего на четыре года пережив своего палача, Франсуаза де Форсевиль, вдова маршала Шулемберга, тихо угасла в пятьдесят шесть лет… На вид ей было не меньше семидесяти…

Великий Конде

Отец Тиксье сегодня явился в донжон замка Шатору во второй раз. Впервые он побывал здесь десять лет назад по приказу герцогини де Лонгвиль, чтобы убедиться: со знатной дамой, которая содержится в донжоне в качестве узницы, обращаются хорошо и условия ее содержания не слишком жестоки. Покинув свет и обратившись к Богу, сестра Великого Конде видела свой христианский долг в заботе о судьбе женщины, по отношению к которой ее брат – в глубине души она не могла этого не признавать – проявил себя бесчестным и жестокосердным человеком.

Этой узницей была Клер-Клеманс де Брезе, племянница кардинала Ришелье и, к своему великому несчастью, принцесса де Конде. Правду сказать, отец Тиксье, истинный иезуит, был несколько не в духе в день того первого визита к пленнице: он ожидал увидеть безумную женщину, склонную к истерикам, неряшливую, бредящую наяву. Напротив того, его встретила немного странная, но весьма достойно выглядящая женщина с замкнутым лицом и ледяным взглядом. Благородная дама вела монашескую жизнь среди двух десятков слуг, таких же суровых и холодных, как она сама.

Было видно, что содержат ее во вполне нормальных условиях. В какой-то степени было даже учтено ее высокое положение принцессы. Говорить со священнослужителем она практически отказалась. Только в тот момент, когда иезуит упомянул имя ее безжалостного супруга, она обратила к нему взгляд своих глаз, производивших жутковатое впечатление редкой бесцветностью, и прошептала:

– Принц относится ко мне с величайшим презрением… Впрочем, клянусь Господом, я его презираю не меньше!

И все. Больше ни словечка. С этим отец Тиксье и вернулся в замок Монтрей-Белле, где его ожидала герцогиня. С тех пор между ними не возникало никаких разговоров о принцессе Конде.

И вот сегодня, осенним днем 1686 года, ему пришлось вновь вернуться сюда. Принцесса, на его взгляд, почти не переменилась. Может быть, только чуть-чуть побледнела и чуть-чуть похудела. Впрочем, она приняла его, лежа в постели, но не выказала ни малейшего волнения, когда он сообщил о цели своего нынешнего визита.

– Принц Конде скончался, мадам… Было бы по-христиански помолиться за упокой его души…

Но, как и тогда, десять лет назад, только взглядом дав понять, что известие услышано, принцесса прошептала:

– Ах, значит, он умер?..

– Да, мадам, в Фонтенбло…

Одна из фрейлин принцессы поторопилась спросить, в голосе ее прозвучала ничтожная доля надежды:

– Но, по крайней мере, в тот момент, когда принц готовился предстать перед Богом, он вспомнил о своей супруге?

Отец Тиксье ограничился тем, что, ничего не ответив, опустил голову. Конечно, Конде вспомнил о ней, но ненависть оказалась сильнее страха божьего суда: он заклинал короля держать жену в заключении и дальше!

После ухода иезуита принцесса попросила оставить ее одну в большой комнате с высокими сводами, где уже сгущались сумерки. Она даже отказалась от того, чтобы зажгли светильники. Ей хотелось в полутьме предаться воспоминаниям о своей жизни, о своей мучительной любви. Воспоминания эти были мрачны, как сама ночь. Да, солнце скупо улыбнулось ей один только раз, в тот день, который казался ей таким счастливым, таким прекрасным: 9 февраля 1641 года. В день, когда она венчалась с единственным мужчиной, которого когда-либо в жизни любила.

Тогда ей было всего тринадцать лет, но она была вполне готова любить и быть любимой, вполне созрела для счастья и ощущала его, узнав, что просватана за молодого Людовика де Бурбон-Конде, старшего сына принца Конде, юношу, носившего в то время титул герцога Энгиенского.

Ему было двадцать лет. Его лицо с резкими чертами, огромным орлиным носом и горящими глазами можно было бы назвать уродливым, если бы не огромное природное обаяние герцога. Очень высокий, с густыми, цвета воронова крыла, всегда чуть-чуть растрепанными волосами, герцог Энгиенский всегда казался Клеманс де Брезе совершенно восхитительным.

Особенно хорош он был в день их свадьбы, несмотря на то что ухитрился посадить какое-то грязное пятно на свой великолепный, шитый золотом костюм (будущий Великий Конде отличался редкостной неряшливостью). Клеманс даже старалась не замечать, что будущий супруг не уделял ей, своей невесте, никакого внимания: он даже и не посмотрел в ее сторону!

Церемония бракосочетания, проводившаяся архиепископом Парижским Жаном-Франсуа де Гонди в часовне кардинальского дворца, была необыкновенно пышной. Присутствовали и сам король Людовик ХIII, и королева Анна, и маленький дофин, в белом атласе с головы до пят, и весь двор. Но чаще всего взоры присутствующих обращались на дядю юной Клеманс. Кардинал Ришелье, чья алая мантия и властный взгляд подавляли всех, кто собрался на венчание, был доволен делом рук своих.

Да, это была великолепная церемония! Но тем не менее, по мере того как она продолжалась, маленькая новобрачная в наряде из золотой парчи получала все меньше и меньше удовольствия, потому что ее будущий супруг не удосужился удостоить невесту ни единым взглядом!

То же безразличие проявлялось и в течение всего праздничного дня! Во время бала, венчавшего торжество, Клеманс, сидя в высоком кресле, затянутая в жесткую парчу, наблюдала за тем, как вокруг ее только что обретенного супруга вьются все самые известные придворные красавицы. Они устремлялись к высокому худощавому юноше, словно бабочки на огонь. Он охотно ласкал их по очереди своим огненным взглядом, в котором светилось снисхождение. Но чаще всего останавливался этот взгляд на одной из них: звали девушку Мартой де Вижан. Впрочем, ни для кого не было секретом, что она без памяти влюблена в юного герцога и тот платит ей взаимностью.

Вся эта красивая и нарядная молодежь смеялась, развлекалась, танцевала… Одной только Клеманс было очень тоскливо. Она бы тоже очень хотела потанцевать, несмотря на то, что ее заставили надеть такие ужасные туфли на высоченных каблуках, чтобы она казалась хоть немножко повыше ростом. В конце концов девочку стало клонить ко сну. День казался ей долгим-долгим, чуть ли не бесконечным…

Однако дремы как не бывало, едва она увидела, что Людовик наконец приближается к ней и приглашает на танец – на куранту. К ней мгновенно вернулись все жизненные силы, вся ее жизнерадостность. Она вскочила на ноги, напрочь позабыв о неудобной обуви. Увы! Из-за проклятых каблуков она нелепо подвернула ногу и, не сумев сдержать болезненного стона, растянулась на полу у ног мужа, полузатопленная волной золотой парчи своего подвенечного платья.

Увидев столь неожиданное зрелище, толпа гостей разразилась хохотом. Клеманс почувствовала, как лицо ее багровеет от стыда и смущения. Молодой герцог засмеялся чуть ли не громче всех, даже и не подумав наклониться, чтобы помочь супруге подняться. Бедная девочка внезапно ощутила, как больно колет ее насмешка, скрывавшаяся за этим всеобщим весельем. Эти люди были очень довольны, что могут поиздеваться над ней, – только из-за того, что она племянница Ришелье! Она почувствовала, что вот-вот расплачется, но мужественно проглотила слезы. Клеманс де Брезе не доставит им еще большего удовольствия. Конечно, они так рады были бы посмотреть, как она будет плакать! Ее служанки заторопились к ней, помогли встать на ноги. Юная герцогиня обежала взглядом все эти окружавшие ее веселые лица, остановилась на смеющемся супруге. Несмотря на жгучую боль в ноге, она постаралась пониже присесть в реверансе и чистым голоском произнесла:

– Если позволите, монсеньор, я отправлюсь к себе. Собственно говоря, мне совершенно нечего здесь делать!

Заметил ли он упрек, прозвучавший в этой фразе? Во всяком случае, смеяться он перестал. Но ему даже и в голову не пришло, что надо проводить молодую жену в ее покои. Она пошла туда сама, одна, высоко подняв голову и пытаясь ввести всех в заблуждение, чтобы никто не понял, как она на самом деле страдает. Клеманс вошла в спальню. После свадьбы, одна, в слезах…

Однако кое-кого вовсе не развеселило ее падение. Разгневанный взгляд кардинала тяжело обрушился на новобрачного. Несмотря на всю свою гордыню, молодой герцог Энгиенский страшно покраснел. Но ни за какие сокровища мира он не признался бы, что готов повиноваться безмолвному приказанию министра. Стараясь выглядеть как можно спокойнее, он отправился приглашать на танец Марту де Вижан.

Они протанцевали всю ночь, и равнодушный супруг, разумеется, воздержался от появления в спальне новобрачной. Та немножко поплакала, но, поскольку была еще совсем ребенком, скоро утешилась, разглядывая изумительный кукольный домик, подаренный ей дядей. А потом – заснула. Зато Ришелье не смог и глаз сомкнуть. Кардинал провел всю ночь в невеселых размышлениях и пришел к заключению, что юный Людовик очень нуждается в строгом руководстве и присмотре. Ну что ж, он, Ришелье, непременно этим займется.

Когда наступило утро, виновник всего случившегося почувствовал, что совесть у него нечиста, и предпочел сказаться больным. Слишком хорошо он знал кардинала, чтобы не понимать: ему отомстят, и отомстят сурово. Стремясь хотя бы отсрочить наказание, молодой Конде улегся в постель и заявил, что подхватил жестокую лихорадку.

В конце концов, он вовсе не желал этой свадьбы. Он согласился жениться лишь для того, чтобы угодить отцу, которому очень хотелось сосватать его именно с этой девушкой. А единственной, кого он любил (по крайней мере, в этот момент своей жизни!), была Марта. Герцог решил, что его брак с малюткой Клеманс должен остаться фиктивным, пока… пока не отправится на тот свет страшный кардинал. А когда он отдаст наконец богу душу, ничего не будет проще, чем аннулировать брак, не приведший к интимным отношениям супругов. Тогда-то он и предложит прелестной Марте руку, сердце и корону будущей принцессы Конде!

Приняв такие замечательные решения, герцог Энгиенский прописал себе устами верных ему лекарей свежий деревенский воздух и отправился в Шантильи, и не подумав взять с собой жену. Он провел в имении два прекрасных месяца в мечтах о своей красавице, стараясь забыть о том, что женат, и женат не на ком-нибудь, а на племяннице кардинала. Надо заметить, что Ришелье не предпринимал ничего, и это вскружило голову Людовику де Конде. Если герцог Энгиенский и думал, что о нем позабыли в кардинальском дворце, то это можно объяснить лишь тем, что он находился в плену опаснейших для себя иллюзий.

Решив, что он достаточно отсутствовал, чтобы о нем подзабыли, герцог с легким сердцем отправился на север, чтобы присоединиться там к своему полку. Он чувствовал себя счастливым, свободным как ветер и полагал, что навязал кардиналу свой способ смотреть на мир. Конечно, всесильный министр понял: с Конде не обращаются, как с каким-нибудь малозначащим дворянчиком!

Но в то самое время, как он поздравлял себя с удачей столь дерзкой выходки, другой человек был от этой выходки просто в ужасе. Этим другим человеком был не кто иной, как собственный отец герцога, принц Конде. Он слишком хорошо знал кардинала, чтобы не догадываться: чем позже разразится буря, тем ужаснее она будет. Ему вовсе не нравилось, что над безумной головой его сына собираются грозовые тучи. Поэтому он сам отправился в армию, как следует выбранил своего отпрыска и, несмотря на сопротивление юноши, отвез его – немного расстроенного, немного пристыженного и весьма недовольного – обратно в Париж.

– Женатые люди должны жить вместе со своими женами, – внушал сыну принц Конде. – Герцогу и герцогине Энгиенским пора занять свое место в обществе. Если только, конечно, вы, сын мой, не предпочтете занять место… в Бастилии! Принцев крови там содержат в надлежащих условиях.

Оказалось, что место в Бастилии отнюдь не привлекает герцога Энгиенского. Пусть и нехотя, но он позволил увезти себя из полка, и благодаря этому в один прекрасный вечер Клеманс снова увидела своего супруга на пороге особняка де ла Рошгийон, отведенного молодой паре после свадьбы. Это было печальное свидание: когда Клеманс вновь увидела мужа после разлуки, на душе у нее стало еще тяжелее.

Ничего удивительного… Все время, пока она ждала возвращения Людовика, она думала о нем с нежностью, которой всегда окрашены мысли совсем юных девушек, чье сердце только-только начинает просыпаться. Очутившись вдали от любимого, она наделяла его всеми достоинствами, всеми добродетелями, какие только могут быть у мужчины, и просто сгорала от нетерпения: когда же наконец наступит благословенная минута и они встретятся снова? И вот она – долгожданная встреча. Герцог снял свою шляпу с перьями, низко поклонился супруге, та ответила ему глубоким реверансом, затем – бок о бок – они вошли в дом, затем снова раскланялись друг с другом и… разошлись в разные стороны, не обменявшись и парой слов. Один, в сопровождении своей свиты, свернул в комнаты первого этажа, другая, в сопровождении своей, поднялась по лестнице, ведущей наверх. Вот и все. Боже, какое разочарование.

Впрочем, решив, что для соблюдения приличий сделано вполне достаточно, герцог не стал задерживаться и сразу же направился в особняк Рамбуйе. Там он рассчитывал найти не только свою сестру, прекрасную Анну-Женевьеву, чья рука была уже обещана герцогу де Лонгвилю, но и дорогую его сердцу Марту де Вижан. Впрочем, и к дочери хозяйки дома, величественно-бесстрастной Жюли д'Анженн, он тоже отнюдь не был равнодушен.

Клеманс снова пришлось поплакать. Но разве значили что-нибудь для будущего Великого Конде слезы девчонки, подсунутой ему Ришелье. Ведь его мать, его сестра и его друзья наперебой повторяли, что брак этот – просто катастрофа. Он представляет собой угрозу для потомства Конде, ибо мать его юной супруги, Николь дю Плесси, была сумасшедшей. Говорили ему также, что достаточно набраться совсем немножко терпения, чтобы обрести наконец свободу: Ришелье, жестоко страдающий от язвы, умирает хоть и медленно, но неминуемо отдаст богу душу…

Вот только, как бы ни страдал министр, как бы ни близка была его агония, стрелы его по-прежнему летели прямо в цель. Луи де Бурбон-Конде не преминул убедиться в этом. Однажды в зимнюю ночь, когда мела метель и Париж был занесен снегом, умирающий Ришелье приказал ему, поневоле ставшему с некоторых пор племянником кардинала, явиться к своему смертному ложу.

– Сударь, – сказал ему кардинал, – вот уже два года, как вы женаты на моей племяннице, однако у вас до сих пор нет наследника. Как меня уверяют, вы вообще никогда не видитесь со своей супругой! Думаю, вы должны больше заботиться о чести своей семьи…

Потрясенный, несмотря на всю свою дерзость, молодой герцог глаз не мог оторвать от длинного, худого, казавшегося уже бездыханным тела, как бы раздавленного пышностью пурпурного полога. Кардинал был очень истощен, но мысль его работала четко, дух остался неукротимым, желание властвовать – не затронутым изнурительной болезнью. Не зная, что сказать в ответ, герцог Энгиенский, сгорбившись, промолчал, ожидая продолжения унизительной для него речи, и ждать пришлось недолго.

– Еще вчера, – снова заговорил умирающий, – король просил меня поручить вам командование Пикардийской армией. Возможно, вы и смогли бы нанести поражение Франциско де Мелло, который не желает нам уступать. Но это почетное назначение может иметь место лишь в отношении настоящего Конде, человека, заботящегося о чести своего рода. Что вы об этом думаете?

Герцог почувствовал, что бледнеет. Об этом назначении он мечтал, пожалуй, куда больше, чем о прелестях Марты…

– Ваше Святейшество, – растерянно произнес он, – должно быть, понимает, что чрезвычайная молодость герцогини Энгиенской…

– Что за вздор, сударь! Вашей жене пятнадцать лет. В этом возрасте вполне можно выносить ребенка. Вам следовало бы озаботиться этим!

– Но у меня же совершенно нет времени! Ваше Святейшество только что сами сказали: война с Испанией должна целиком поглощать мысли солдата…

Ришелье с видимым усилием приподнялся на постели, испепелил молодого человека взглядом и ткнул в него своей исхудавшей рукой.

– Хватит, сударь! Не пытайтесь обвести меня вокруг пальца! Вам же хватает времени на визиты в альков госпожи де Рамбуйе! Мне известно, чего вы ждете. Так вот, не рассчитывайте, что моя смерть поможет вам уладить свои дела и освободит вас от необходимости вести себя, как должно дворянину, дорожащему своим словом. Я добился от короля непреложного обещания. Вас назначат командующим армией Пикардии только тогда, когда ваша жена будет ждать ребенка! Дон Франциско де Мелло обойдется без вас!

– Но, Ваше Святейшество…

– Никаких «но»! Кто мог предположить, что принцу крови из рода Конде придется напоминать о клятве, которую он дал перед алтарем? Слава Господу нашему, король – настоящий дворянин, и для него данное им слово священно. Он сдержит свое слово, тем более что испытывает некоторую привязанность к нам. Ступайте, сударь, и подумайте о том, что я сказал вам. Вам придется выбирать: обрести истинную славу вместе с моей племянницей… или же – завоевать жалкое прозвище щеголя-завсегдатая альковов с мадемуазель де Вижан… Впрочем, о ней мое мнение куда лучше, чем о вас: это чистая, открытая душа… Только ваша порочная страсть отвращает ее от Господа. Вы совращаете ее с пути истинного! Она заслужила мое уважение, и я не настаивал на том, чтобы ее отдалили от двора. Я всегда буду уважать ее: можете сказать ей об этом!

Молодой человек, вынужденный обуздать свое бешенство, попятился, низко кланяясь, к двери и вышел из спальни, ставшей уже практически последним пристанищем кардинала. Во дворе его ждал экипаж. Герцог минутку поразмыслил и, словно его внезапно осенило, буквально бросился внутрь.

– Домой! Трогай! – крикнул он кучеру. – Я еду домой!

Было уже довольно поздно. Париж поглотила тьма. Горожане давно спали. Клеманс мирно спала в своем особняке, когда в ее спальню ворвался бледный как смерть Людовик.

– По приказу кардинала, вашего дядюшки, я должен сию же минуту стать вашим супругом, мадам!

На рассвете, так и не сказав больше ни слова, он вышел из спальни. Бедное дитя снова, как в день свадьбы, осталась рыдать в одиночестве. На этот раз она действительно стала «его женой». Но ничего, кроме боли и унижения, она не испытала. Человек, которого она в глубине души обожествляла, мужчина, которого она идеализировала, обожала как существо из иного, высшего мира, обошелся с ней этой ночью, как с публичной девкой, которую подобрал прямо на улице. Взял ее приступом. Не пожалел ни ее юности, ни ее стыдливости. Такой ценой оплатила несчастная Клеманс урок, преподанный герцогу Энгиенскому кардиналом.

Кардинал умер на следующий день. Король сдержал обещание, данное своему министру: только в начале 1643 года, когда Клеманс сообщила Людовику ХIII, что ждет ребенка, тот назначил молодого герцога командующим Пикардийской армией.

19 мая двадцатидвухлетний военачальник одержал блестящую победу при Рокруа, которая на вечные времена превратила этого избалованного, фатоватого и эгоистичного юношу в Великого Конде. И в тот самый момент, когда захваченные у врага знамена охапками бросали к ногам победителя, траурный кортеж с телом короля Людовика ХIII, который и в смерти не пожелал надолго расстаться со своим министром, следовал в направлении Сен-Дени. Опьяняющий дым победы вскружил голову герцога Энгиенского. Наконец все препятствия на его пути устранены. Да, жена его слаба здоровьем, так что ребенок вполне может и не появиться на свет…

Однако в последних числах августа Анри-Жюль, наследник рода Конде, явился в этот мир: брак был скреплен надежно и навсегда…

Быть навеки и бесповоротно привязанным к Клеманс… Нет, такое положение вовсе не улыбалось герцогу Энгиенскому! Тем более что его радужные надежды гасли одна за другой. Да, конечно, кардинал Ришелье умер, и король Людовик ХIII вскоре последовал за ним. Но королева-регентша Анна Австрийская с необычайной энергией устремилась на защиту Клеманс. Герцогу было объявлено, чтобы тот и думать не смел о разводе. Он дал клятву перед алтарем быть с женой и в радости и в горести. Только смерть имеет право разрушить супружескую связь.

Правду сказать, пылкий юноша ничего не имел против смерти, если только, разумеется, она не будет его собственной! Ведь речь идет не о гибели со славой на поле брани.

Герцогиня Клеманс после родов, оказавшихся очень тяжелыми, никак не могла оправиться и тяжело болела. Так почему бы и нет? Никогда еще Людовик Энгиенский не был так внимателен к состоянию здоровья своей жены: он до неприличия тщательно следил за изменениями в ходе ее болезни, тая бесстыдную надежду на рецидив, который ее доконает, и он наконец станет свободен. К величайшему его сожалению, столь желанного для него события не произошло, Клеманс стала медленно, но уверенно выздоравливать. Людовик, раздосадованный и разочарованный, немедленно покинул свой особняк и с еще большим, чем прежде, азартом окунулся в любовные приключения. А бедняжка Клеманс снова осталась в относительном одиночестве, ставшем ее уделом со времени замужества.

Шло время. Оно было мрачным и печальным для маленькой герцогини. Зато ее муж развлекался как мог. Эти два столь различных существования не могли не увеличивать пропасть между супругами. Не обращая никакого внимания на укоры старого принца Конде, чрезвычайно огорченного сложившимся положением вещей, не обращая внимания на постоянные назидания и приказы королевы, Людовик упорно бегал по альковам, меняя любовниц куда чаще, чем сорочки, потому что питал упорное пристрастие к грязному, заношенному белью. Его великую любовь к очаровательной Марте де Вижан давно унес с собой ветер разгула.

Год спустя после смерти старого принца, в 1647 году, Марта решила стать монахиней-кармелиткой. Несчастная девушка, увидев, что взоры ее возлюбленного обратились к ее же кузине, красивой и нагловатой мадемуазель Изабелле де Монморанси, узнала, как чувствует себя покинутая женщина и что такое разочарование в любви. Ощущая нестерпимую боль, она тем не менее нашла человека, который, можно сказать, спас ее: не просто поддержал в горе, но и указал дорогу к Господу. Это был старенький священник, которого люди низших сословий, как, впрочем, и великие мира сего, называли запросто – господином Венсаном. Сам Сен-Венсан-де-Поль, канонизированный Святой Церковью, наставил покинутую девушку на путь истинный.

Известие о постриге Марты де Вижан исторгло из глаз Конде несколько слезинок, но он быстро утешился в объятиях одной прелестной девушки, благодаря которой ему удавалось терпеливо сносить все капризы Изабеллы. Естественно, мысль о том, чтобы обратить хоть чуть-чуть больше внимания на свою собственную жену, даже и не приходила ему в голову. А Клеманс между тем выросла и превратилась в совершенно очаровательное создание. Она не была высока ростом. Ее нельзя было назвать совершенством, но у нее были прекрасные черные глаза – живые и нежные разом, у нее была чудесная фигура с гибкой талией, свеженькое личико с изящно прорисованным пунцовым ртом. Расцветшая и пленительная молодая принцесса светилась обаянием и привлекательностью. Но принц Конде, носивший титул после смерти отца, отказывался замечать все ее неоспоримые достоинства. Он не желал даже понимать, насколько пламенно бедная девчушка была в него влюблена!

Она не держала на него зла ни за свое одиночество, ни за заброшенность, ни за чудовищную ночь – единственную ночь, когда она принадлежала ему. Алтарь, который она возвела в своем сердце, был все так же высок и обильно украшен благоуханными цветами любви. Но в жизни Конде существовала только война и те крепости, что надо было брать с бою.

Он ввязался в самую безумную из своих авантюр: в ту, что называли Фрондой. Он бросился в нее очертя голову, страстно ненавидя Мазарини, ставшего кардиналом после смерти Ришелье.

Однажды вечером в Шантильи, где Клеманс проводила время за бесконечным вышиванием, поскольку это помогало занять руки, оставляя мысли гулять на свободе, на пороге комнаты появилась одна из ее фрейлин. Девушка была вся красная, растрепанная и запыхалась так, словно убегала от стаи бешеных псов.

– Мадам, мадам! – выкрикнула она, задыхаясь. – Только что принца Конде арестовали прямо в Пале-Рояле! Монсеньора де Конти и герцога де Лонгвиля схватили вместе с ним!

Принцесса подняла от вышивки испуганный взгляд.

– Арестовали? Принца крови? Но по чьему же приказу?

– Да по приказу Мазарини, конечно! Говорят, что всех троих препроводили в Венсеннский замок. Ох, мадам, как это ужасно! В Венсенн! В январе!..

Девушка упала на пол и разразилась рыданиями. Клеманс презрительно пожала плечами: еще одна девица, без памяти влюбленная в ее мужа! Их было столько, что не стоило труда и ревновать… Но бурные рыдания этой фрейлины раздражали ее и мешали думать. Она строго приказала девушке замолчать, потом, отойдя от пяльцев, медленным шагом направилась к окну, откуда открывался прекрасный вид на зеркала вод Шантильи.

Воду покрывал слой льда. На улице стояли трескучие морозы. А говорят, Венсеннский замок – ужасная тюрьма. Там всегда очень холодно, а некоторые камеры даже «ценятся на вес мышьяка»!.. Как вынесет все это Конде? Он, который признает существование лишь на свежем воздухе, который так любит скакать на лошади, воевать, жить в лагере, так любит всякое движение. В эту минуту Клеманс поняла, что любит мужа больше, чем могла себе представить. Любит настолько, что способна забыть о том зле, которое он ей сделал, а думать только о нем самом, о том, как он, должно быть, страдает. Ею овладела только одна мысль, у нее осталось только одно стремление: во что бы то ни стало прийти к нему на помощь!

Может быть, найдется кто-то, кто за деньги, разумеется большие деньги, обеспечит принцу относительный комфорт в его темнице… Затем – подкупить охранников, организовать побег… Но нужно действовать очень быстро!

Однако в момент, когда она уже повернулась к дверям, чтобы позвать своих слуг и отдать необходимые приказания, двери отворились, пропуская в комнату вдовствующую принцессу Конде.

К тому времени они довольно долго жили под одной крышей, а именно – с того дня, как Клеманс стала принцессой Конде, но их вовсе не соединяла тесная дружба. Клеманс знала, что надменная Шарлотта де Монморанси, всегда чрезвычайно гордившаяся тем, что была последней любовью Генриха IV, презирает ее. Обе женщины уже привыкли, проходя мимо, не замечать друг друга. В этот вечер они впервые встретились лицом к лицу.

Вдовствующая принцесса была еще очень хороша собой. Ее светлые волосы посеребрила седина, а прекрасное лицо немного увяло, но она оставалась и грациозной, и величественной. Ее большие голубые глаза смотрели на молодую женщину с выражением, напоминавшим дружеское участие.

– Не надо ничего говорить, – прошептала она. – Я знаю новости: мой сын и мой зять арестованы. Моей дочери, госпоже де Лонгвиль, удалось бежать, но я пришла говорить с вами не об этом. Я пришла поговорить о нас с вами.

– О нас? А чего нам опасаться?

– Тюрьмы, моя дорогая, не больше и не меньше! Мне известно, что гвардейцы кардинала скачут сюда во весь опор, чтобы арестовать и нас.

– Господи! Ну пускай арестуют! – воскликнула Клеманс. – По крайней мере, я окажусь рядом с ним!..

Крик вырвался из самых глубин души, и он не мог не тронуть сердца матери. Почти нежная улыбка появилась на ее суровом лице.

– Вы так его любите, несмотря ни на что? Несмотря на то, что он был к вам настолько жесток?

– Боже мой, какое значение имеют его чувства по отношению ко мне? Я же не могу заставить его полюбить меня! Насильно мил не будешь… Что же до меня самой, то, если я могу сделать для него что-нибудь…

– Вот именно! Если вы хотите оказаться ему полезной, дочь моя, вам надо оставаться свободной. Бегите, пока еще не поздно, бегите вместе с вашим сыном. Чтобы выиграть часок, прикажите одной из своих камеристок надеть вашу ночную сорочку, улечься в вашу постель и хорошенько прикрыть оборками чепца лицо. А вы тем временем сумеете скрыться: пруды замерзли, можно ехать прямо по льду.

– Но… но как же вы сами, мадам?

– Я?!

На мгновение лицо бывшей пассии Беарнца озарила насмешливая улыбка ее молодых лет.

– Я намерена остаться здесь. Прикажу сказать, что больна, больна настолько, что не могу стронуться с места. При смерти, если угодно! Да я скорее действительно умру, чем допущу разграбление и осквернение моего дома! Солдафонам синьора Мазарини не удастся превратить его в конюшню – они уберутся ни с чем!

– Но я же не могу оставить вас одну!

Старая принцесса перестала смеяться и положила ладонь на плечо своей невестки.

– Я хочу, чтобы вы уехали! Так надо – ради вашего сына. И потом, оказавшись в провинции, вы сможете сделать для своего мужа гораздо больше. Со своей стороны, я обещаю, что… он узнает о вашей преданности ему. А теперь, дорогая, собирайтесь поскорее, у нас считанные минуты: они вот-вот будут здесь!

Внезапно, словно их подтолкнуло какое-то чувство, более сильное, чем они сами, женщины бросились друг к другу, обнялись и поцеловались.

Подобрав юбки, Клеманс помчалась собираться в путь. Подмерзшую землю уже сотрясал конский галоп: гвардейцы кардинала были совсем близко…

Бегство через всю Францию оказалось настоящим кошмаром. Погода была ужасной, дороги разбитыми, то и дело их перерезали глубокие рытвины, заполненные снегом. Ехали почти без остановок в гололедицу и метель… Временами приходилось скакать верхом. Ледяной ветер не давал дышать, коченели носы и уши… Промерзший до мозга костей, насмерть перепуганный ребенок все время плакал.

Так они добрались до замка Монрон, который находился у самой границы провинции Ниверне. Наконец Клеманс и ее сын смогли несколько недель отдохнуть. Оттуда принцесса нашла возможность послать своему мужу письмо и деньги, прежде чем снова пустилась в дорогу, на этот раз – к Бордо, находившемуся тогда под управлением герцога Бульонского и бывшему конечной целью ее путешествия.

Здесь, не щадя себя, она без устали трудилась ради освобождения мужа. Она буквально осаждала парламент, поддерживавший парижан, требовавших изгнания Мазарини; она не давала покоя судьям, добиваясь от них протеста по поводу ареста Великого Конде. Ее видели на ступеньках городской ратуши, выступающей с пылкими речами перед жителями Бордо. Ее видели вместе с некоторыми другими дамами, когда они носили корзинами землю, чтобы помочь в строительстве оборонительных сооружений, воздвигавшихся по приказу герцога Бульонского. Поистине эта милая, застенчивая маленькая женщина была настоящей героиней!

Но, несмотря на всю эту самоотверженность, последнее слово все-таки оставалось за Мазарини. После трех месяцев отчаянного сопротивления им пришлось признать себя побежденными. 28 сентября 1650 года было подписано перемирие и объявлена масштабная амнистия для мятежников. Принцесса смогла вернуться в Монрон. Но Конде все еще оставался в заточении, правда, его перевели из Венсеннского замка в Маркусси. И только тогда он вспомнил о своей жене и удостоил ее письма, которое бедняжка Клеманс просто-таки залила слезами радости.

«Мне не терпится, – писал Людовик, – осыпать вас тысячью поцелуев в благодарность за все те дружеские чувства ко мне, которые вы продемонстрировали. Тем более драгоценные для меня, что своим поведением по отношению к вам я этого отнюдь не заслуживал. Но в будущем вы не пожалеете о том, что столько сделали для меня. Я от всего сердца постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы моя жизнь отныне была посвящена только вам…»

Привыкшая чувствовать себя брошенной и ненужной, женщина едва не лишилась чувств от счастья. Ей понадобилось несколько раз перечитать это благословенное письмо, чтобы убедиться: глаза ей не лгут. Свершилось чудо! Чудо, которое она считала невозможным… Бывают ощущения слишком сильные и слишком внезапные. Радость чуть не убила Клеманс.

Тяжелые работы, которые ей пришлось выполнять прошедшей зимой, подорвали ее и без того хрупкое здоровье. И от сильных, пусть и радостных переживаний у нее началась лихорадка, которая чуть не свела бедную женщину в могилу. Но Клеманс не хотела умирать! Она не хотела умирать, по крайней мере, до тех пор, пока не увидится, хоть однажды, с тем, кто пообещал ей отныне жизнь в любви и согласии. Когда она узнала, что Мазарини освободил наконец ее супруга и Конде смог добраться до Фландрии, силы ее в борьбе с болезнью удвоились. Она хотела во что бы то ни стало поскорее присоединиться к мужу.

Прошло немного времени, и она смогла отправиться в дорогу. Путь лежал по разодранному на части гражданской войной королевству. Надо было обогнуть Париж, надо было прятаться днем, двигаться ночью, надо было ехать верхом или в простой повозке, чуть ли не на телеге… Клеманс была еще очень слаба, и отвратительные дороги чуть ее не прикончили. Она добралась до Валансьена на исходе сил, и сразу же – первое разочарование: муж уехал в Брюссель и просил ее дождаться его возвращения. Она послушно принялась устраиваться и ждать, ждать, ждать…

Так она дожидалась… несколько месяцев, становясь день ото дня все печальнее. Мужество потихоньку оставляло ее. Правда, дважды она получала от Конде письма, но совсем непохожие на то, из темницы: ни одного хоть мало-мальски нежного словечка. Холодно высказанные требования выслать ему драгоценности и серебряную посуду. Она послала все, что он хотел, не добавив ни слова упрека.

Наконец Конде вернулся… Увы!.. Вместо если не любовной, то хотя бы просто дружеской встречи, на которую она так надеялась, верная жена была удостоена торжественной речи, в которой принц, даже не сняв с головы шляпы, просто сообщил ей о том, как признателен за все сделанное для него. После этого он пригласил жену на ужин, который устраивал для своих офицеров. Иными словами, она так и не дождалась того, о чем мечтала. Сердце ее мужа по-прежнему принадлежало кому угодно, только не ей. Лучше бы он не появлялся у нее в спальне, где, улегшись рядом с ней, мгновенно заснул, даже не пожелав спокойной ночи, а позже взял ее – наспех и без единого ласкового слова.

Утром Клеманс проснулась с ощущением пустоты и отчаяния. Теперь она окончательно поняла: то письмо, скорее всего написанное под влиянием минуты, лгало, он никогда не любил ее и больше того – вероятно, никогда не переставал ненавидеть. Все было кончено, и кончено навсегда…

Однако она еще некоторое время прожила в Валансьене. Там у нее случился выкидыш – плачевное последствие той, исполненной отчаяния и безнадежности, ночи.

Все случившееся пробудило к жизни ростки душевной болезни, заложенные в нее несчастной Николь дю Плесси. Когда Клеманс вернулась в Париж, кумушки с наслаждением смаковали сплетни о том, что госпожа принцесса скоро станет такой же сумасшедшей, какой была ее мать. Самые разнообразные хвори частенько приковывали несчастную к постели, и прелестницы-подружки ее мужа воспрянули духом. Появился шанс, что место принцессы вскоре станет вакантным. Да и сам Конде в открытую выражал надежду на это, не скрывая чудовищного пренебрежения, с каким относился к жене.

Впрочем, их жизни теперь никак не пересекались. Зимой они существовали каждый в своем крыле особняка Конде. Летом принц отбывал в Шантильи, а принцесса – в печальный замок Сен-Мор. Ее присутствие в Шантильи было нежелательно. Все, чего желали окружавшие ее люди, – чтобы о ней поскорее забыли в свете, а там, глядишь, она и сподобится покинуть этот мир.

Нормальная женщина, быть может, была бы раздавлена столь жгучей ненавистью, столь удушающей злобой. Клеманс же стала, может быть, чуть более угрюмой. Безумная душа ее блуждала очень далеко от всех этих низостей. В конце концов несчастная удовольствовалась жалким подобием любви. Она обрела некоторое успокоение в объятиях лакея по фамилии Дюваль, единственным достоинством которого было то, что внешне он немного напоминал принца.

Такое полуреальное существование могло бы продолжаться бесконечно, если бы внезапно не разразилась драма.

В услужении у принцессы, которой к тому времени уже было за сорок, оказался в качестве пажа юный Бюсси-Рабютен, к которому она очень быстро прониклась нежными чувствами. Он был очень хорош собой, а главное – делал все, что мог, чтобы хоть чем-нибудь развлечь несчастную женщину, чье одиночество терзало великодушное сердце молодого человека. Естественно, Дюваль всей душой возненавидел юношу, который платил ему за это полным презрением. Клеманс уже чрезвычайно устала от своей унизительной связи, а к тому же Дюваль был груб и жесток, и она начала его побаиваться.

Утром 13 января 1671 года обитателей особняка Конде разбудили крики, доносившиеся из покоев принцессы. Прибежавшим на помощь открылось зрелище ужасное и… скандальное. Посреди комнаты, в которой царил чудовищный беспорядок, где повсюду валялись разбитые и сломанные вещи, а мебель была перевернута, яростно дрались на шпагах Бюсси-Рабютен и Дюваль. Смертельно-бледная принцесса в ночной сорочке лежала поперек кушетки в углу комнаты. Она была ранена, когда пыталась остановить Дюваля. Тот, справедливо подозревая, что его место занято, высадил дверь и ворвался в комнату. Можно легко догадаться о том, что произошло дальше…

Дерущихся растащили. Пока служанки относили принцессу в спальню и пытались оказать ей первую помощь, юный Бюсси постарался поскорее унести ноги, чтобы не стать жертвой неминуемого скандала. Последствия могли быть катастрофическими.

И скандал разразился грандиозный! Конде, внезапно и неожиданно для самого себя оказавшийся в роли обманутого мужа, немедленно позабыл о собственных многочисленных любовницах и побежал к королю требовать справедливости.

– Я не могу, – заявил он монарху, – поднять руку на принцессу и убить ее, как она заслуживает. Но мне нужно, сир, получить от Вашего Величества королевский указ о заточении без суда и следствия, чтобы бросить ее в Бастилию!

Людовик XIV очень не любил Конде. Слишком уж много неприятных воспоминаний детства, связанных с этим человеком, осталось у короля. Поэтому он категорически отказался заточить Клеманс в Бастилию.

– В этом деле, сударь, – ответил он принцу, – что бы ни произошло, у вас нет ни малейших оснований жаловаться. Если бы только скандал не был слишком громким, я был бы готов встать на сторону принцессы. Вы в высшей степени заслужили то, что получили! Но дело вышло слишком шумным. Принцесса в дальнейшем будет жить вдали от двора, в том замке, который мы ей для этого подберем…

Все было улажено очень быстро. Клеманс, попрощавшись с сыном, которого ей уже никогда не суждено было увидеть снова, уехала в направлении Шатору… Причем только после того, как Конде заставил ее оставить ему все свое состояние. Но она отлично понимала, что жизнь ее кончена, и никакие богатства больше ее не интересовали.

Ей пришлось прожить в Шатору долгих двадцать три года. И только 18 апреля 1694 года Господь сжалился над несчастной принцессой Конде и освободил ее. Длинный и мучительный крестный путь племянницы кардинала Ришелье завершился.

Никто не присутствовал на похоронах. Она была настолько долго и настолько прочно отрезана от мира, что члены ее семьи считали принцессу уже давно умершей. Только шестеро бедняков со свечами в руках проводили ее до могилы, вырытой на территории замка. Потому что и мертвая она оставалась пленницей…

Гонорий III, князь Монако

Palazzo Rosso, Красный дворец в Генуе, названный так из-за цвета своих стен, величественное строение XVI века. С момента своего основания он принадлежал древнейшему роду Бриньоле-Сале. Обычно там царила глубокая, чуть ли не священная тишина, но в то декабрьское утро 1755 года она была нарушена самым неподобающим образом. Толстые, обильно покрытые росписями стены и высокие благородные потолки сотрясались от страшного скандала, разразившегося между самой маркизой Бриньоле и ее дочерью, очаровательной шестнадцатилетней Марией-Катариной. Главной героиней на сцене, безусловно, выступала мать, а Мария-Катарина вроде бы довольствовалась скромной ролью жертвы. Однако для безропотной жертвы она слишком твердо держалась на своих позициях.

Какова же была причина столь бурного состязания в красноречии? Мария-Катарина только что объявила матери, что она безумно влюблена в Гонория III, князя Монако, и, поскольку князь на ее любовь отвечает взаимностью, она окончательно и бесповоротно решила выйти за него замуж.

В чем же дело? Разве маркиза не была счастлива услышать, что ее дочь может стать княгиней, более того – княгиней царствующей? Но чего не бывает на свете – милейший Гонорий состоял в любовниках самой маркизы по меньшей мере добрый десяток лет. Бедняжке Марии-Катарине не исполнилось еще и шести, когда она впервые увидела в Красном дворце совершенно обворожительного двадцатидевятилетнего бригадного генерала, мужчину, чьи обаяние, элегантность и, в немалой мере, сверкающий мундир заставили глаза маленькой девочки светиться ярче.

Разумеется, малышка не могла догадаться, насколько этот блестящий дворянин понравился и ее собственной матери. Но маркиз Бриньоле догадался сразу. И то, что промолчал, можно объяснить двумя причинами. Во-первых, он знал, каким сложным характером обладает его благоверная. А во-вторых, он вообще опасался проявить даже минимальное недовольство. Того гляди, генуэзский высший свет объявит его последователем «допотопных взглядов». Этот весьма миролюбивый человек предпочел уйти в тень и безропотно покориться судьбе.

Но сейчас маркиза дала волю своему поистине бешеному нраву. Она метала громы и молнии почище самого Зевса.

– Значит, вот как! – кричала она. – Оказывается, это на вас, негодница, он мечтает жениться! Вот уже сколько месяцев ходят слухи о его свадьбе. Каких только имен не называли! Я думала, он женится на дочери герцога Менского. Об этом совсем еще недавно болтали при дворе, или пусть даже на дочери герцога Бульонского, но на вас!.. На вас!..

– Матушка, – очень спокойно, тоном мученицы, страдающей за веру, отвечала Мария-Катарина. – Я люблю его так, как никто и никогда никого не любил.

– Да что вы об этом знаете?! Что вы вообще знаете о любви? Стоило какому-то ветрогону походя бросить вам несколько комплиментов, потому что ваши шестнадцать лет слегка вскружили ему голову, – и вот уже вы воображаете, что именно вас посетила самая большая любовь нашего века! Ну, кто-нибудь слышал подобную чушь?!

– Я не знаю, кто и что слышал, матушка, но очень хорошо помню, что, когда мы с князем месяц назад расставались в Париже, я пообещала ему никогда не выходить замуж ни за кого, кроме него самого. Я пообещала ему это письменно и даже расписалась собственной кровью.

Услышав это заявление, маркиза онемела. Потребовалось довольно долгое время, чтобы она смогла наконец пробормотать:

– Но… вы же безумны… вы совершенно обезумели!.. А он – еще больше, чем вы!

– Он меня любит, – просто сказала Мария-Катарина. – В конце концов, это для меня блестящая партия. И я не понимаю, почему бы мне не стать княгиней Монако.

– Да он сам князь только благодаря своей матери! – буркнула себе под нос маркиза, которая лучше, чем кто-либо иной, знала, почему ее дочери не стоит связывать свою судьбу с Гонорием.

Что касается матери князя, то действительно только благодаря ей, урожденной Гримальди, герцогине де Валентинуа и княгине Монако, Гонорий стал наследником монаршего трона. Его отец, Жак де Матиньон, был хорошего бретонского дворянского рода, но не обладал никакими правами на княжеский титул. Гонорию не была чужда слава, и его доблестное поведение в многочисленных битвах снискало ему не только дружбу короля Людовика XV, но и тот пышный титул бригадного генерала, которым он так гордился. Но если маркиза и была весьма ревнива, о ней никак нельзя было сказать, что она глупа. Она быстро догадалась, что ссылаться на низкое происхождение отца Гонория значит попросту доставить дочери возможность посмеяться над собой. Мария-Катарина к тому же казалась настолько настойчивой и упорной в своих требованиях, что, несмотря на охватившее ее бешенство, маркиза сделала вид, будто сложила оружие. На самом деле она решила применить его по отношению к человеку, представлявшемуся ей куда более сговорчивым, чем шестнадцатилетняя влюбленная девушка, явно считающая, что она-то первая и изобрела настоящую любовь. Маркиза взяла свое самое лучшее перо, обмакнула его в чернила и написала князю Монако весьма ядовитое послание, какого никто, кроме нее, не сумел бы сочинить.

Очень обеспокоенный таким оборотом событий, Гонорий III ответил следующей же почтой, с неискренностью, обычно свойственной людям, чувствующим, что они не совсем правы. Он указал любовнице на недостаточное количество доказательств ее исключительной верности ему.

«Вы обвиняете меня в стольких чудовищных поступках, – писал он, – что я просто вынужден защищаться. Может быть, для этого придется перейти в атаку…»

Бригадный генерал Людовика XV был ловким стратегом. Но ему явно не хватало знания того, что такое женская душа вообще и душа маркизы Бриньоле в частности. Если бы он желал подлить масла в огонь, он бы не нашел способа лучше! Получив ответ, госпожа Бриньоле-Сале, возмущенная до крайности, совершенно разбушевалась. Князь посоветовал юной Марии-Катарине не отчаиваться и, набравшись терпения, ждать.

«Быть может, настанет день, когда для вашей матушки ваше счастье окажется дороже ее собственных предпочтений, – вероломно писал он. – А до тех пор, знайте: я остаюсь искренне вашим до самых глубин моего сердца…»

В определенном смысле это было правдой. Мария-Катарина была очень мила со своей лилейной свежестью, пышными волосами того золотистого цвета, который прославил великий Тициан, большими голубыми глазами… Конечно, ее очарование и девичья грация должны были вызвать пылкую страсть у сорокалетнего холостяка, отличавшегося бурным темпераментом. Но сейчас Гонорий III проявлял особенную осторожность и предусмотрительность, стараясь оказаться подальше от своей обманутой и оскорбленной любовницы, отчаянно сопротивлявшейся превращению в тещу.

В ожидании, пока маркиза Бриньоле одумается, он прямиком направился в Версаль, где предпринял весьма успешные попытки утешиться, закладывая основы для нового брачного проекта, который не мог не разжечь ярости маркизы. Что поделаешь, дочь герцога Лавальера оказалась не такой красавицей, как Мария-Катарина, но Гонорию III обязательно нужно было жениться, чтобы его род не угас вместе с ним. По крайней мере, такова была изложенная им официальная причина. А впрочем, в его возрасте и при том изобилии случайностей, какими кишит война, и болезней, какими грозит переедание, кто ж поставит ему это в вину?

Король Людовик XV сразу же дал свое согласие. Он сделал даже больше, наградив князя Монако титулом герцога и пэра Франции. Это была немалая честь. Быть при французском дворе герцогом и пэром означало занимать положение куда более высокое, чем то, на какое мог рассчитывать иностранный князь, пусть даже и царствующий.

Князь оценил полученное по достоинству и, обезумев от радости, не придумал ничего лучше, чем поделиться этой радостью с Марией-Катариной. Свойственное Гонорию III отсутствие должного воспитания (если не сказать – хамство!) дошло до того, что он не постыдился вернуть несчастной девушке, как отныне бесполезное, обещание, которое бедняжка подписала кровью! Вот только дух мести подсказал ему идею переслать это письмо через маркизу…

«Я обещаю князю Монако, что бы ни случилось, никогда не выходить замуж ни за кого, кроме него самого, и никогда не слушать никаких любовных речей, которые могли бы меня склонить к этому. Написано в Париже 29 ноября 1755 года». И подпись кровью: «Мария-Катарина Бриньоле»…

Чтение этого трогательного обязательства повергло госпожу Бриньоле-Сале в такой гнев, что чуть не осыпались вся штукатурка и лепнина с потолков ее дворца. Но на этот раз весь ее гнев был обращен только на Гонория: любовница превратилась в оскорбленную мать.

– Обещаний, которые девушка из нашей семьи подписывает собственной кровью, назад не возвращают! – бушевала она. – Хочет этот негодяй того или не хочет, но придется и ему подписаться под таким же обязательством! Она пообещала, что никогда не выйдет замуж за другого мужчину, а я, я клянусь, что он никогда не женится ни на ком, кроме моей дочери!

И поскольку она была женщиной с обширными связями при дворе, она сделала все возможное и невозможное, чтобы расстроить женитьбу князя на дочери герцога Лавальера. Впрочем, это оказалось делом не слишком сложным: достаточно было чуть-чуть подуть на огонь, тлевший среди благородных французских семейств, весьма недовольных пролезшим в их общество иностранцем. Они начали протестовать, да так яростно, что король пошел на попятную. Со множеством оговорок Людовик XV сообщил о принятом им решении герцогу де Лавальеру (единственному, кто – и не без причин! – не присоединился к общему хору возмущений). Его Величество, разумеется, добавил, что это решение ни в коем случае не должно повлиять на союз князя с дочерью герцога. Но, как и следовало ожидать, герцог тут же разорвал помолвку. Его никак не устраивал зять, менее знатный, чем он сам.

Гонорий явился в Геную и смиренно отправился просить прощения у Марии-Катарины и ее матери. При этом он клялся: только жестокость маркизы толкнула его на крайность, только из-за нее он вынужден был – и только ради наследника! – просить руки и сердца девушки, которую вовсе не любил, к тому же весьма уродливой.

На этот раз маркиза твердо придерживалась роли матери, широко раскрывшей объятия блудному сыну. Позабыв об их недавней связи, она стала с радостью принимать его в своем доме и не называла иначе, как своим «возлюбленным сыном». Учитывая, что она была всего несколькими годами старше Гонория, выглядело это немного смешно.

Но тут неожиданно вмешался персонаж, до тех пор державшийся в тени. На сцену бурно ворвался маркиз Бриньоле, который дал понять своей жене и своей дочери, что с него вполне достаточно. Он не желает скреплять отношения князя с собственной семьей узами брака. Он произнес перед супругой речь, которую можно было бы свести к двум фразам:

– Марии-Катарине не составит труда найти для себя кого-нибудь поинтереснее. А что до Гонория III, то я сыт по горло!

Это неожиданное и энергичное заявление извергло потоки слез из глаз молодой девушки и вызвало, как и следовало ожидать, очередной прилив гнева у ее матушки. Отныне маркиза полностью перешла на сторону влюбленных. Таким образом, в особняке рода Бриньоле-Сале разразилась настоящая, не утихающая ни на сутки война.

Мария-Катарина, запершись в своей комнате, день и ночь плакала горькими слезами. Оставляла она это занятие лишь для того, чтобы снова отправиться к отцу с мольбами снять с нее мученический венец и вернуть в дом человека, которого она безумно любит. Маркиза тоже не сидела сложа руки. Она постоянно осыпала мужа упреками и обвиняла его в том, что он хочет погубить их единственную дочь, отказывая ей – и с каким тупым упрямством! – в браке, с любой точки зрения в высшей степени желательном и почетном. Дошло до того, что маркиз не мог и шагу ступить в собственном дворце без того, чтобы не наткнуться либо на зареванную дочь, либо на разгневанную супругу. В одно прекрасное утро маркиз не вышел к завтраку. Подумав, что он перепутал время, маркиза уже собралась было послать за ним кого-нибудь из прислуги, когда в дверях с весьма торжественным видом появился лакей, державший в руках серебряный поднос с письмом.

– Господин приносит свои извинения, – произнес лакей, – и просит оказать ему честь ознакомиться с его посланием.

Немного удивленная, что муж обращается к ней с письмом, когда они находятся под одной крышей, госпожа Бриньоле распечатала конверт. Пока она вчитывалась в письмо, ее нежно-розовое лицо постепенно меняло окраску: пройдя через все тона красного, оно стало просто-таки багровым, стоило ей дойти до последней строчки. В самых что ни на есть изысканных выражениях маркиз сообщал ей, что, поскольку с некоторых пор он и носа не может высунуть из комнаты без того, чтобы не наткнуться либо на безутешную плакальщицу, либо на необузданную фурию, он попросту решил не выходить из своих апартаментов, по крайней мере до тех пор, пока небо над Palazzo Rosso не прояснится. В заключение он просил маркизу соизволить отдать приказание приносить ему еду…

Поначалу маркиза решила применить древний метод осады, но не морить же и впрямь голодом собственного мужа. Пожалуй, лучше заставить «недостойного отца» умирать от скуки, томиться в своих роскошных комнатах, только сквозь стекла окон наблюдая за тем, как ярко светит солнце и как волнуется синее море!

– Я слишком хорошо его знаю, – сказала маркиза дочери, как обычно, заливавшейся слезами. – Он долго не продержится!

Но едва, как показалось маркизе, проблема с супругом, которого оставили в одиночку расхлебывать свое дурное настроение, была решена, возникла новая, и куда более серьезная. Гонорий III, которому вовсе не понравился подобный прием, дал понять, что считает себя оскорбленным и готов к выяснению отношений с помощью оружия.

Буйное итальянское воображение помогло маркизе Бриньоле быстро представить себе чудовищную картину: ее муж и ее бывший любовник (он же – будущий сын) встают в позицию под источающими тонкий аромат цветущими деревьями сада. Она не могла допустить дуэли, которая в любом случае исключила бы возможность брака. Ну, если бы убитым оказался Гонорий, свадьба бы, естественно, не состоялась. Если бы жертвой пал маркиз, то Мария-Катарина все равно не смогла бы стать женой убийцы собственного отца. По примеру римских решительных матерей маркиза быстренько приказала уложить дорожные сундуки, запрячь лошадей и ринулась в Монако увещевать разобиженного жениха.

– Надо немного подождать, – говорила она. – Я знаю своего мужа: ему просто хочется напомнить, что это он в доме хозяин. Но он любит свою дочь и прекрасно понимает, что чересчур упрямиться не стоит, иначе жизнь со мной станет для него не из самых приятных!

Уж это Гонорий знал лучше многих. Он согласился ждать.

Маркиза как в воду глядела. Весенним утром 21 марта 1757 года ее подвергший себя добровольному заточению муж неожиданно прислал лакея за дочерью. Мария-Катарина не заставила просить себя дважды и, захватив с собой на всякий случай двойное количество носовых платочков, собираясь стоять насмерть в битве за любовь, отправилась на свидание к отцу.

Платочки, равно как и твердость, ей не понадобились. Войдя в кабинет маркиза, где тот проводил вынужденный досуг за наведением справок в семейных архивах, она увидела отца если не улыбающимся, то, во всяком случае, совершенно спокойным.

– Я приказал вам явиться ко мне, дочь моя, – сказал он, – чтобы спросить: вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы выйти замуж за князя Монако?

– Ни моя душа, ни мое сердце не склонны к переменам, батюшка. Они навсегда принадлежат князю.

– Я не хочу становиться причиной несчастья для вас, – со вздохом произнес маркиз. – Вы слишком много плакали, Мария-Катарина. Полагаю, князь не заслуживает ни подобного горя, ни подобного постоянства.

– Ах, отец, – ответила девушка, – я охотно признаю, что князь иногда поступал по отношению ко мне, может быть, дурно, но не только он сам был виновен в этом. Я ему все простила. Я люблю его так, как только можно любить на этом свете!

– Ну что ж, я дам согласие на ваш брак.

Эти простые слова послужили сигналом к началу трогательной сцены нежного и полного примирения. Отец и дочь немного порыдали в объятиях друг друга, прежде чем вместе пойти к маркизе и объявить ей приятную новость. Госпожа Бриньоле, не желая отставать от мужа и дочери, тоже залилась слезами. День тем не менее закончился во всеобщей радости. Кстати, маркиз, желая окончательно всех умиротворить, подарил дочке долгожданную собачку.

Прежде чем лечь в постель, девушка обмакнула в чернила перо и написала своему драгоценному Гонорию.

Вроде бы наладилось, весна помолвки оказалась омраченной частыми и сильными грозами.

Надо было заключать брачный контракт. Гонорий III, чрезвычайно гордый тем, что он – совершенно понапрасну! – рассматривал как свою личную победу, принялся выдвигать одно за другим немыслимые требования. То ему пришлось не по вкусу количество денег, которые давались в качестве приданого. То подавай ему не эти земли, а совсем другие. В результате несколько раз помолвку чуть не расторгли. И снова госпоже де Бриньоле пришлось вмешиваться, чтобы вразумить зарвавшегося князя.

«Я в чудовищном состоянии, – писала она „дорогому сыночку“, – я просто не решаюсь посмотреть в глаза дочери. Что мне ей сказать? Я вся – боль и смущение. Перо падает у меня из рук. У меня совсем не осталось мужества…»

Может быть, именно это признание обычно такой сильной женщины и заставило Гонория сложить оружие, и бракосочетание состоялось. Правда – по доверенности. 15 июня Гонорий, видимо, желая подчеркнуть свой ранг суверенного князя, а чувствуя себя при этом не меньше чем королем, прислал в Геную одного из своих друзей, дона Марчелло Дораццо, чтобы тот занял его место на венчании с Марией-Катариной. После чего новобрачная должна была с помпой отправиться в Монако, чтобы пышно отпраздновать свадьбу.

Все произошло именно так, как было намечено. В вечер этого бракосочетания по доверенности Мария-Катарина, просто-таки лучащаяся счастьем, написала несколько строчек новоявленному супругу.

«Мое счастье было бы еще полнее, если бы я могла быть уверена, что и ваше зависит от этого. Я сделаю для вашего счастья все возможное, вся моя жизнь докажет вам, что я не способна обмануть ваше доверие…» Это было, конечно, слишком по отношению к человеку, который вовсе не так опасался обмануть ее собственное… Но ведь Мария-Катарина была так счастлива!

Назавтра девушка в сопровождении всего семейства поднялась на борт галеры, роскошно убранной штандартами обоих древних родов. По такому случаю дож Генуи совершил небывалое. Он отправил в море весь генуэзский флот в качестве эскорта невесты. Ветер раздувал паруса кораблей, двинувшихся к Монако.

Флотилия прибыла на место через день. Солнце сияло вовсю. Огромное синее море казалось лишь отражением ласковых глаз новобрачной. Корабли бросали якоря. На берегу раздавались пушечные залпы. Весь город был разукрашен флагами и вымпелами. Галера невесты остановилась на некотором расстоянии от берега, дожидаясь жениха, который, согласно правилам тогдашнего этикета, должен был выйти в открытое море и попросить капитана отдать ему наконец его невесту.

Но Гонорий III, может быть, и был страстно влюблен в свою нареченную, но еще больше он был влюблен в свой ранг суверенного князя. Ждали его понапрасну. Вскоре появился его посланец, который сообщил, что князь считает несовместимым с его достоинством двинуться дальше, чем до причала на набережной.

О, маркиза вскипела праведным гневом и понеслась закусив удила. Гонорий III чересчур возомнил о себе! Не худо бы ему вспомнить, что, в конце концов, он всего лишь какой-то Матиньон. Он оказался на троне, которым так гордится, только благодаря слишком нежному сердцу своей матери! Он позабыл о том, что Бриньоле-Сале принадлежат к древнему дворянскому роду. Они не потерпят сумасбродства.

– Пусть князь явится за своей невестой на эту галеру, – объявила маркиза, – иначе нога ее не ступит на его земли!

Ультиматум вовсе не понравился Гонорию. Противостояние длилось… много-много дней! Море, очевидно, уставшее проявлять добродушие по отношению к столь упрямым людям, заштормило и стало немилосердно раскачивать корабли. Все почувствовали, что конец их, как никогда, близок. Генуэзский флот не стал дожидаться худшего и отправился искать убежища в порту Бордигеры. Но галера с невестой оставалась там, где бросила якорь с самого начала.

– Мы будем здесь стоять, пока не умрем! – твердила маркиза, несмотря на чудовищные страдания, которые причиняла ей морская болезнь. – Посмотрим, хватит ли у этого несчастного совести допустить, чтобы его невеста погибла у него на глазах!..

Брат маркизы, граф де Бальби, решил, что пора ему вмешаться в это дело. Впрочем, он мучился не меньше остальных и отдал бы все на свете, лишь бы очутиться на берегу. Он приказал доставить его на набережную и отправился к заупрямившемуся жениху, чтобы попытаться переубедить его.

– Существует очень простое средство примирить вашу любовь к моей племяннице и вашу любовь к этикету. Вам достаточно приказать построить мост из кораблей между галерой и набережной. Вы пройдете по нему половину дороги, а моя племянница – вторую. Таким образом, я думаю, вы сможете не поступиться своим достоинством, – убеждал граф.

– Я тоже так думаю, – согласился Гонорий. И чрезвычайно довольный тем, что обрел столь изобретательного дядюшку, пылко обнял нового родственника.

Назавтра по вновь утихшему морю под ослепительным солнцем навстречу друг другу двинулись два кортежа, сверкающие великолепием одежд. Немного бледная от всего пережитого Мария-Катарина смогла наконец упасть в объятия своего жениха. Все колокола княжества отметили это событие радостным перезвоном…

Герой и героиня этого празднества думали, что вот теперь-то у них начнется жизнь такая же счастливая и безоблачная, каким было небо над морем в этот день.

Но времена проходят, времена меняются, а с ними меняется кое-что и в жизни людей…

Как и предполагала юная новобрачная, жизнь в розовом, возведенном на скале дворце князя Монако оказалась поистине восхитительной. Однако случались моменты, когда Марии-Катарине ее роль княгини суверенного государства казалась чуть-чуть печальной.

Наступила осень 1760 года. Мария-Катарина уже в течение трех лет была замужем за своим дорогим Гонорием. Уже два года исполнилось наследнику княжества, маленькому Гонорию, безусловно, самому очаровательному из всех когда-либо рождавшихся на свет малышей… Но шел месяц за месяцем, и она… скучала. Главным образом по той простой причине, что, успокоившись насчет продолжения своего рода, князь Монако обнаружил огромное количество обязанностей при французском дворе и бросил Марию-Катарину одну… Поскольку он был настоящим эгоистом, то полагал: молодую и красивую супругу лучше держать в отдалении от двора.

Сначала молодая женщина терпеливо несла свой крест. Медовый месяц, который, как она считала, для столь любящих супругов должен был продолжаться целую вечность, и впрямь принес ей райские наслаждения. К тому же вскоре за ним последовал ее триумф как матери: любимая женщина подарила монарху здорового и красивого мальчугана-наследника, – что же может быть лучше? В самом начале своей супружеской жизни она считала совершенно справедливым, что князю Монако приходится лично отстаивать законные интересы своего государства на аудиенциях у короля Франции. Но мало-помалу ей начало казаться, что эти государственные интересы совершенно беспардонно вмешиваются в ее личную жизнь, попросту отнимая у нее мужа. Естественно, маркиза Бриньоле оказалась первой, кто обратил внимание на слишком, по ее мнению, вольную жизнь супруга своей дочери.

– Где это такое видано? Чтобы муж без конца вертелся при дворе и даже и не подумал представить свою жену? Дочь моя, ваш муж – тиран!

Конечно, Мария-Катарина бросалась на защиту своего драгоценного Гонория, но время шло, и постепенно она начинала думать, что мать-то, пожалуй, права. Тем более что атаки матери, происходившие в основном за карточным столом, где дамы коротали время за «фараоном», день ото дня становились все активнее.

– Да он просто боится вас показать, этот злодей! О, он отлично знает: стоит вам появиться при дворе, все мужчины Парижа окажутся у ваших ног! А возможно, он справедливо опасается, что вас примут за его дочь!.. – коварно добавляла маркиза.

Молодая княгиня ничего не отвечала, полагая, что дурное настроение матери объясняется ее постоянными проигрышами: в «фараоне» маркизе явно не везло. Тем не менее, устав от слухов о том, что муж при дворе живет как хочет, Мария-Катарина уже совсем было решилась призвать супруга вернуться к семейному очагу, но тут пришло письмо от князя. Гонорий III сообщал в нем, что отправляется вместе со всем двором на воды в Пломбьер и король выразил желание, чтобы княгиня Монако присоединилась там к своему мужу. О красоте молодой женщины было столько разговоров, что уже одно это могло возбудить любопытство Людовика XV. Гонорию оставалось только подчиниться, поскольку даже для суверенного князя желание короля Франции имеет силу закона.

Можно легко себе представить, как радостно Мария-Катарина принялась укладывать свои сундуки и с каким легким сердцем она двинулась в путь к Вогезам.

Водный курорт в Пломбьере в течение многих веков пользовался широкой известностью. Еще древние римляне первыми признали за ним благотворное воздействие. Однако особую и наибольшую популярность Пломбьер-ле-Бен завоевал в ту прекрасную эпоху, когда польский король Станислав, будущий тесть Людовика XV, стал регулярно посещать его, лечась от ревматизма. Версальский двор и сам король не пренебрегали возможностью приятно провести время на природе, тем более что курорт располагался среди обширных лесов, которые так и заманивали предаться излюбленному занятию: охоте. В Пломбьере привыкли к тому, что с началом сезона туда съезжается весь свет. Тем не менее приезд княгини Монако стал для высшего общества значительным событием: красота молодой женщины просто поразила как настоящих ревматиков, так и симулянтов. За считанное время Мария-Катарина превратилась в любимицу Пломбьера. С первых же шагов в сложном мире французского двора она привлекла к себе целую толпу юных и прекрасных представителей высшей знати, которые буквально ходили за ней по пятам.

– Право слово, можно подумать, эти господа в жизни не видели ни одной красивой женщины! – ворчал Гонорий III, которого совершенно не удовлетворяло такое положение вещей. Оглушительный успех жены, конечно, льстил его самолюбию, но одновременно пробуждал и дремавшую в нем подозрительность, делавшую его ревнивое сердце особенно чувствительным.

– А я счастлива, что мною восхищаются, именно потому, что безраздельно принадлежу вам, дорогой мой повелитель! – утверждала княгиня, по-прежнему безумно влюбленная в своего Гонория.

– Такое восхищение не сулит ничего хорошего, оно может вскружить юную головку! Все эти ухажеры – совершенные бесстыдники!

К несчастью для Гонория, среди «всех этих ухажеров» появился один, сразу же ставший звездой первой величины. Принц Луи-Жозеф де Бурбон-Конде, двоюродный брат короля, влюбился в Марию-Катарину.

Причем влюбился так, как влюбляются только раз в жизни. Принц потерял сон и аппетит, забыл о делах и об отдыхе, влюбился истинно по-королевски! А главное несчастье для бедняги Гонория состояло в том, что двадцатипятилетний Луи-Жозеф был не только красив и остроумен, но и отважен, и элегантен, и обольстителен – словом, он был само совершенство. Марии-Катарине, не избалованной вниманием супруга, который в последнее время только и делал, что проявлял не лучшие свои качества, понадобилась всего лишь одна прогулка в аллеях парка, всего лишь один менуэт на балу, чтобы понять: она ответит взаимностью своему волшебному принцу! Так началась одна из самых великих историй Любви, какую только можно найти в хрониках княжества Монако…

Когда двор возвратился в Версаль, князь и княгиня Монако, естественно, последовали за ним. Предусмотрительный Гонорий поселил свою жену на парижской улице де Варенн, в особняке Матиньонов. Сам же отправился на недавно созданный им в нормандском поместье Ториньи большой конный завод. Лошади были его страстью. Предпочитая, чтобы жена его как можно реже бывала при дворе, он почти перестал там появляться. Но встречи княгини с принцем Конде продолжались и даже стали регулярными. Встречи были тем более приятными, что теперь муж при них не присутствовал. Это мало-помалу укрепляло чувство, которому еще предстояло породить множество слухов в высшем свете.

Никому точно не известно, когда именно Мария-Катарина поддалась своему влечению к прекрасному принцу. Достоверно лишь то, что Луи-Жозеф де Конде, опьяненный любовью и почти обезумевший от нее, все чаще и чаще стал приглашать возлюбленную погостить в его великолепном замке Шантильи. Иногда Гонорий сопровождал жену, иногда нет, но, был ли он в гостях или в своем поместье, отныне интересовало его на самом деле только одно: породы лошадей.

Даже тогда, когда Мария-Катарина, движимая то ли внезапно возникшим новым приливом нежности, то ли запоздалыми угрызениями совести, стала писать ему в Ториньи, ласково упрекая в том, что «радости жизни в поместье, видимо, заставили его совершенно позабыть о женщине, которая его любит и которой очень хотелось бы оказаться рядом с ним…», это оказалось напрасным. Князь бросал рассеянный взгляд на письмо, затем приказывал секретарю ответить княгине, что у него все в порядке. Вот уж действительно, Гонорий III оказался из породы мужей, которым верность представляется простой смесью потерянного времени и явной глупости!

Но обмениваться любовными взглядами на глазах у всего двора и ни у кого не вызвать ни зависти, ни ревности примерно так же легко, как вычерпать море кастрюлей. Олимпийское спокойствие, с которым, как казалось, Гонорий III воспринимал романтические отношения между собственной женой и принцем Конде, раздражало многих. Анонимные письма дождем посыпались на голову чересчур миролюбивого супруга.

«Разве вы не понимаете, что она – вылитая мать? – спрашивал один „доброжелатель“. – Вы не задумывались об этом, прежде чем жениться на ней?» А другой вторил ему с не меньшим коварством: «Вот уже три или четыре года продолжается эта связь! Вам следовало должным образом оценить это обстоятельство, поскольку все происходило под вашей крышей!..» Существует лишь одна вещь, способная вывести из себя ветреного мужа: то, что кто-то может занять его пустующее место. Осаждаемый анонимными письмами Гонорий быстро потерял вкус к лошадям, и его безмятежное спокойствие превратилось в озлобленность. Именно в таком – прямо скажем, весьма раздражительном – состоянии духа он отправился в Шантильи, чтобы ответить на новое – и какое неосторожное! – приглашение принца Конде и встретиться там с Марией-Катариной.

Шантильи был и остается прелестным уголком. Замок Конде отражается в водах многочисленных прудов, вокруг – густые леса, а одно из главных украшений – роскошные конюшни. Словом, там есть все, что нужно, чтобы сделать человека счастливым и пробудить в нем жизнелюбие. Можно было надеяться, что именно знаменитые конюшни и привлекут самое большое внимание Гонория III, но времена этого увлечения для него уже прошли. Настали времена подозрений. Провинившаяся супруга вдруг обнаружила, что на этот раз Шантильи вовсе не так прелестен, как обычно. Никогда еще ни один муж так не старался досаждать своей жене, как Гонорий Марии-Катарине.

Вся компания собирается на лесную прогулку? Князь Монако объявляет, что плохо себя чувствует, и жена должна дежурить у его постели. Слышатся звуки скрипок, начинается бал? Князь Монако потихоньку приказывает жене удалиться в свои апартаменты, поскольку матери семейства не пристало резвиться, как какой-нибудь танцовщице. Несчастная женщина лишилась даже права на ужин: ревнивый муж запирал ее в спальне с девяти часов вечера и спокойно отправлялся отдать честь деликатесам кухни принца. Кроме всего прочего, четыре или пять раз за ночь Гонорий будил жену, чтобы убедиться: она действительно никуда не делась из своей постели.

Мария-Катарина стоически выдерживала все эти издевательства и притеснения, поскольку, будучи порядочной женщиной, признавала, что муж вправе действовать так. Уверенная в его любви, она была способна простить ставшему поистине невыносимым Гонорию еще худшие выходки, чувствуя себя виноватой, потому что больше не могла его любить, как прежде.

Но принц Конде, в отличие от нее, не был столь терпелив. Марии-Катарине требовалось прикладывать немало настойчивости, а порой прибегать к мольбам и укорам, чтобы он не спровоцировал докучливого мужа на что-нибудь ужасное. Сам же Луи-Жозеф де Конде проводил целые ночи в мечтах о том, как он протыкает шпагой ненавистного соперника, и тот валяется бездыханным на одной из прекрасных лужаек парка Шантильи. Что до общества, то ему поведение князя Монако казалось в высшей степени смешным. Согласно принятым в те времена законам приличия, обманутый муж должен был принимать свое положение с легкостью и непринужденностью, чтобы не попасть в категорию тех буржуазных мужей, гнев которых признавался в обществе предметом комическим.

Ему дали это понять, когда в последний вечер пребывания в Шантильи Гонорий чуть не выкинул жену в окно из-за того, что принц Конде попросил своих «любезных гостей» задержаться у него еще на денек.

– Послушайте, мой дорогой, – сказал ему тогда маршал де Ришелье, – если бы все мужья были такими, как вы, не нашлось бы ни одной девушки, которая захотела бы выйти замуж! Какая муха вас укусила?

– Супруга должно уважать! – надменно возразил князь.

– Начните с уважения к самому себе, черт побери! Остальное приложится. Вы странно себя ведете.

А Мария-Катарина смиренно заявила: ей-де «очень досадно, что это пребывание в Шантильи стало причиной такого беспокойства», что было признано всем обществом поистине возвышенным. Чтобы окончательно утихомирить Гонория, она пообещала ему, что отныне будет оставаться дома, особенно в тех случаях, когда приглашения будут исходить от принца Конде.

– Я совсем не похожа на собаку на сене, – говорила она мужу, – мне приятно слышать о развлечениях других. Если я не могу разделить с кем-то светских удовольствий, я радуюсь хотя бы тому, что их получают другие.

И эта несравненная женщина вновь поселилась – почти безвылазно – в особняке Матиньонов, и жила там мирно и спокойно. В это самое время Гонорию понадобилось куда-то ненадолго уехать.

– Мадам, я надеюсь, что вы не станете выходить из дома, даже если подобная жизнь покажется вам слишком тоскливой…

– Может быть, для кого-то другого она стала бы тоскливой, – отвечала Мария-Катарина, – но мне нравится жить тихо и безмятежно.

Увы! Даже столь явно выраженная кротость не успокоила взбешенного супруга. В течение всего своего путешествия Гонорий мусолил и пережевывал истинные и мнимые обиды и в результате, когда вернулся домой, словно сорвался с цепи. Ошеломленной Марии-Катарине пришлось пережить такую сцену, какой не могло бы себе представить самое воспаленное воображение. Гонорий обвинял жену во всех смертных грехах и вел себя непозволительно грубо. Ему казалось, что не проходило и дня, когда бы молодая женщина не нарушала свой супружеский долг.

– Да я же и шагу из дома не сделала! – пыталась протестовать княгиня. – Если вы мне не верите – вот моя почта. Прочтите все письма, вы увидите, что в них нет ни одной строки, способной ранить вас, ни одной, которая поставила бы вас в щекотливое положение.

– Я вам не верю и ничего не собираюсь читать! – кричал опьяненный гневом Гонорий.

И вот тогда-то, впервые за многие годы, Мария-Катарина рассердилась.

– С меня довольно! Вы оскорбляете меня, сударь! Пословица гласит: «Не будь овцой – не попадешь волку в зубы». Отныне вы не увидите во мне ни прежней кротости, ни прежней ласки…

Внезапный отпор, полученный от жены, слегка охладил пыл оскорбленного супруга. Он опомнился, но вскоре снова не смог сдержать приступов гнева.

Как-то после обеда у госпожи де Беврон Мария-Катарина поговорила несколько минут в маленькой гостиной с молодым и привлекательным графом де Тиаром. Гонорий был теперь вечно настороже и обрушился на жену, едва они вернулись домой. Стены особняка дрожали от его криков… и от криков боли, которые не смогла сдержать молодая женщина. Нежный супруг избил ее до полусмерти. Потом велел слугам отнести жену в спальню.

– Вам будут приносить еду, но вы выйдете из своей комнаты только тогда, когда я этого захочу.

Время от времени Гонорий поднимался в покои жены, чтобы еще раз проучить ее. От такого обращения Мария-Катарина заболела. Ее семья, как, впрочем, и семья ее мужа, обрушила громы и молнии на голову ревнивца.

– Ваша жена нездорова, – заметил ему граф де Валентинуа, его родной брат. – Она кашляет кровью!

– А я, знаете ли, прекрасно себя чувствую! И ем с аппетитом, и поправляюсь! – отвечал этот восхитительный супруг.

– Вполне возможно, – тон графа стал еще суше. – Но, надеюсь, вы понимаете, что подобным обращением вы сведете жену в могилу?

– Тем лучше! Не будет позорить мое имя!

– Никогда не думал, что вы способны превратиться в такое чудовище, брат мой! Но берегитесь! В этом деле последнее слово останется не за вами!

– Поживем – увидим! – довольно беспечно ответил ревнивый князь.

Гонорий поторопился, решив, что он царь и бог. К обоим семействам присоединился принц Конде, которому и жизнь была не мила, пока его возлюбленная подвергалась постоянной опасности. Вместе им удалось заставить вмешаться в происходящее архиепископа Парижского. Он и помог одержать победу. По его приказанию княгиню освободили и отвезли в монастырь в Мане, к громадному облегчению принца, который тут же переправил своей красавице нежное послание:

«Я не смог бы описать картину скорби, какую являет собой Париж со дня вашего отъезда, – писал он. – Потоки слез, которые я видел, делают менее горькими мои собственные слезы…»

Слезы маркизы Бриньоле, как всегда, были обильно приправлены гневом. Она была просто в бешенстве от того, чем обернулся брак, который стоил ей таких трудов. Маркиза взяла свое верное перо и адресовала своему «дорогому сыночку» следующую эпистолу:

«Моя дочь – отнюдь не девица легкого поведения. Она любит вас давно и верно. Откройте мне ваше сердце: если вы находите в ее поведении хоть что-либо, что требуется изменить, доверьтесь мне. Но разве вам самому не в чем себя упрекнуть? Было бы отлично, если бы вы поторопились образумиться…»

Сразу же после этого маркиза написала и дочери, чтобы уговорить ее простить мужа, если тот вернется «к прежним своим чувствам».

Видя, что на него ополчился весь свет, убедившись к тому же, что и сам король им весьма недоволен, Гонорий III подумал, что лучше будет согласиться на все, но придумать свой план. Он дал знать маркизе, что готов позабыть о прошлом, если Мария-Катарина вернется к семейному очагу. Молодой женщине трудно было бы отказаться. Поддавшись увещеваниям матери, она покинула монастырь и возвратилась в Париж.

Но едва она переступила порог особняка Матиньонов, едва увидела своего драгоценного супруга, как тот, не тая довольной улыбки, сообщил ей, что не только нет никакой необходимости разбирать вещи, но совсем наоборот: следует внимательно оглядеться, не забыла ли она чего-нибудь, уезжая в монастырь.

– Мы немедленно возвращаемся домой, – сказал он. – В Монако вам будет куда легче прийти в себя.

Мария-Катарина сразу же поняла, что попала в ловушку.

Замок на скале мог легко преобразиться в тюрьму. Придя в ужас от одной только мысли о том, что она окажется там в заточении до конца своих дней, Мария-Катарина решила опередить мужа и в тот же вечер сбежала из особняка в монастырь на улицу Бельшасс, большое преимущество которого по сравнению с другими заключалось в том, что он находился в очень близком соседстве с дворцом Бурбонов. Там жил принц Конде, когда бывал в Париже. Мария-Катарина настаивала на расторжении брака, заявив, что отныне вверяет правосудию «свою жизнь и свою свободу».

Князь Монако Гонорий III, разумеется, усомнился в компетентности французских судей.

– Я изменил бы самому себе и своим потомкам, – величественно заявил он, – если бы признал себя подсудным иностранному трибуналу в деле такого сорта.

Выразился он, прямо скажем, неудачно. К тому же Гонорий III с течением времени становился все менее и менее симпатичен французскому двору. А главное, принц Конде на самом деле был весьма влиятельной особой.

Все это привело к счастливому исходу событий: 31 декабря 1770 года парламент освободил Марию-Катарину от обязанностей по отношению к мужу. Более того, чтобы обеспечить ее безопасность, князю было запрещено «как преследовать и посещать супругу, так и прямо или косвенно покушаться на ее свободу».

Игра была сыграна. Но князь Монако не желал признать себя побежденным. Он начал с того, что отправил весьма интересное письмо маркизе, ставшей «его дорогой матушкой».

«Дорогая моя матушка, ваша дочь, вероятно, расскажет вам о том, что ваши желания исполнились. Это событие слишком затрагивает ее репутацию, чтобы я мог остаться к нему безразличным. Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как она покинула свой дом и нашего сына. Однако юрисконсульты, к которым я обращался, настаивают на том, чтобы я издал в Монако постановление, призывающее ее вернуться к своим обязанностям. Я не льщу себя надеждой, что это поможет возвратить ее на праведный путь, с которого она свернула, и мне кажется, что нам остается только одно: оплакивать ее».

Князь приказал объявить своему народу о лишении своей бывшей жены ранга, титула и почестей, положенных ей как княгине. «Она больше не имеет права носить титул княгини Монако, в чем ей отказано ввиду ее измены и вероломства».

Но княжество Монако уже стало чем-то далеким. В Париже княгиня наконец обрела счастье, которое, правда, сопровождалось глубокой печалью, потому что Гонорий безжалостно разлучил ее с сыном. Письма ее возвращались нераспечатанными.

Время шло, горечь не утихала, но тем не менее Мария-Катарина чувствовала себя счастливой оттого, что рядом с нею находился принц Конде. Когда начались революционные бури, любовники вместе отправились в эмиграцию.

В 1795 году Мария-Катарина узнала о смерти Гонория III, то есть о своем полном освобождении. Она все-таки поплакала о том, кого так любила и кто оказался таким безжалостным по отношению к ней. Она все еще жила в Англии и не собиралась покидать эту страну.

В 1808 году принц Конде испросил у короля Людовика XVIII, также эмигрировавшего в Англию, разрешения жениться на вдове князя Монако. Марии-Катарине к тому времени уже исполнилось шестьдесят два года, а ее возлюбленному – семьдесят два. Разрешение было получено, и под самое Рождество, в часовне Уэнстеда, ровно в полночь Мария-Катарина Бриньоле-Сале стала наконец принцессой де Конде. Она пробыла ею четыре года, пока ненастным вечером 1813 года эта героиня великой истории Любви не скончалась в Уимблдоне. Луи-Жозеф де Конде пережил ее на пять лет.

Граф Анатолий Демидов, князь Сан-Донато

Вопли были такими пронзительными, такими душераздирающими, что, казалось, они разносятся по всему Сен-Жерменскому предместью. В самом особняке де Монто эти крики звучали совсем уж невыносимо. Слуги, укрывшись в подвале, затыкали себе уши и чуть ли не отдавали богу душу со страху. Не иначе сам сатана собственной персоной явился в их дом и сражается теперь с хозяйкой! Ни один из них не сдвинулся бы с места за все золото и серебро мира!

– Может быть, следует сходить за комиссаром полиции? – неуверенно предложил Фирмен, старший лакей.

– А скандал? – отозвалась горничная графини Селестина. – Если мы обратимся в полицию, завтра же об этом заговорят во всех газетах!

– Да теперь разве скроешь! – пожав плечами, возразил ей кучер Эжен. – Возьму-ка я кнут и пойду посмотрю, что там делается. Если он ее убьет, сегодня же вечером в доме будет полно ищеек!

Селестина питала слабость к кучеру. Она с криком повисла у него на шее:

– Не ходи! Он и тебя убьет! Этот татарин ужасно сильный!.. Там же еще эти два его здоровенных казака во дворе. Они мигом прибегут ему на помощь.

– Все равно пойти придется.

Кучер Эжен и впрямь был бравым молодцом. Он схватил длинный кнут, мигом выбежал по лестнице из подвала и выскочил во двор, застав заключительную сцену драмы. Высокий и крепкий мужчина, элегантно одетый, но с грубыми чертами лица, в котором слегка проступали монгольские черты, в этот момент мчался вниз по парадной лестнице. Он тащил за волосы полураздетую женщину. Несчастная была в ужасном состоянии. На ее теле не было живого места. Он швырнул ее прямо на камни, мгновенно вскочил в ожидавший его роскошный экипаж, и карета спокойно удалилась. Женщина, потерявшая сознание, лежала посреди двора. Эжен, придя наконец в себя после всего увиденного, с криком «На помощь!» бросился к своей хозяйке. Остальные слуги, понимая, что опасность миновала, тоже стали выбираться наружу.

Графиня де Монто еще дышала. Ее уложили в постель. Вскоре явился вызванный слугами врач, от которого потребовали предельной деликатности. Но было уже слишком поздно. Слухи о страшном избиении женщины в аристократическом особняке уже понеслись по всему Парижу. Вечером, в театре, из одной ложи в другую кочевала новость о том, как, желая разорвать отношения со своей любовницей, прелестной Фанни де Монто, этот невыносимый князь Демидов не нашел ничего лучшего, чем расправиться с ней, избив чуть ли не до полусмерти.

Король Луи-Филипп предпочитал, когда соблюдались правила приличия. Случившееся привело его в ужас. Такая жуткая история!.. Грандиозный скандал!.. Чересчур вспыльчивому и свирепому москвичу едва хватило времени пересечь границу, чтобы избежать ареста королевской полицией, посланной за ним вдогонку.

Странный был человек Анатолий Демидов! Столь порочный тип человеческой натуры мог сформироваться только при стечении многих обстоятельств. Чрезвычайно богатый, причем богатство это восходило ко временам Петра Великого и создано было главным образом на уральских заводах, Анатолий Демидов за все прожитые им двадцать пять лет ни разу ни в чем не встретил отказа. Избалованный наставниками, которые не осмеливались сделать ему внушение, и родительскими деньгами, которые текли рекой, он довольно быстро заслужил ужасающую репутацию. Обычаи худших времен средневековья одни только и были у него в чести: слуг следовало избивать за малейшую оплошность, с женщинами обращаться хуже некуда. Привычка быть полным хозяином над жизнью крепостных сыграла с ним дурную шутку. Сам царь дал понять, что его подданный перешел все границы. Может, чужие страны прибавят ума.

Но Анатолий и не был дураком. Он быстро сообразил, что вести себя в Западной Европе так же, как в своих российских владениях, не годится: от него отвернется все общество и он окажется в полном одиночестве. Демидов мгновенно превратился в пламенного покровителя искусств. Он скупал живописные полотна, он стал меценатом для художников и ученых, он завел себе нескольких достойных любовниц, после чего решил, что доброе мнение о нем восстановлено и можно возвращаться в Санкт-Петербург. Там, чтобы завоевать расположение царицы, он широко занялся благотворительностью: основывал больницы, дома призрения, приюты, богадельни. Все шло в дело. И он преуспел.

Демидову было пожаловано дворянское звание, и отныне его стали называть «ваше высокоблагородие». Но он таил одну заветную мечту. Чем черт не шутит, влюбится какая из великих княжон – и он уже «его высочество». Но такой мезальянс, безусловно, был недопустим. Бурные времена мгновенных возвышений сподвижников Великого Петра миновали. Охваченный столь ему свойственным и неудержимым, как весенний паводок, бешенством, он покинул Россию, поклявшись, что там еще услышат о нем.

Анатолий прибыл во Флоренцию. Там его отцом были приобретены обширные земельные владения для занятий агрономией, которой он очень увлекался. Николай Никитич скончался в 1828 году в этом великолепном городе, окруженный всеобщим уважением. В память об этом человеке, основавшем во Флоренции детский приют и школу, был даже возведен монумент. Сын его ограничился покупкой княжества Сан-Донато вместе с титулом. Великий герцог Тосканский принял Демидова-младшего лестным для того образом. Демидов был на седьмом небе, ему казалось, что здесь-то он и обрел свою землю обетованную. Тем более что вскоре он познакомился с французским журналистом Жюлем Жаненом, который, отличаясь редкими наивностью и простодушием, использовал все средства для того, чтобы ввести Анатолия в самые высшие круги международной аристократии.

«Ваше высокоблагородие, – писал он Демидову, – а теперь вам следует сотворить нечто такое, что привлекло бы внимание всех европейских академий и способствовало бы получению наград и почестей всех сортов…»

Реализуя эти грандиозные планы, Жанен предложил Анатолию организовать научную экспедицию на крайне плохо к тому времени изученный юг России. Правду сказать, вдохновила журналиста на этот проект отнюдь не любовь к науке и тем более не пламенная страсть к своему новому русскому другу. Скорее всего движущей силой для него были те огромные денежные выгоды, которые он мог извлечь из покровительства этому жадному до славы богачу.

Они отправились в путешествие, результатом которого стал блестящий обзор, написанный с присущим ему талантом Жаненом и подписанный Демидовым. А другим, куда более существенным результатом – поистине королевское вознаграждение, полученное журналистом за его труды, и украсившие грудь князя ордена. Отныне перед ним были открыты все двери.

В течение целой зимы женщины сходили по нему с ума. В нем находили тайну, могущество, настоящий мужской характер. Даже – незаурядное обаяние. К сожалению, всеобщее признание ничего не изменило в чудовищном нраве Анатолия. Его природная жестокость и дикие инстинкты слишком глубоко укоренились в нем, чтобы полностью исчезнуть под легким налетом цивилизованности. На праздниках, устраивавшихся в его честь, Демидов, как правило, напивался до положения риз, слуг своих третировал по-прежнему, нисколько не скрываясь. «Несчастный случай» с графиней де Монто окончательно разрушил его репутацию. Он вернулся во Флоренцию с поджатым хвостом.

Ну и как же быть? Выход нашел верный Жанен.

– Вы снова можете оказаться в седле, князь, только при одном условии: заключив блестящий брак! – заявил этот неистощимый на выдумки журналист, едва появившись во Флоренции.

– Что вы имеете в виду под «блестящим браком»?

– Брак, благодаря которому вы стали бы членом королевской семьи… Или императорской… Тогда все двери, даже запертые сейчас наглухо, вновь откроются перед вами, как по волшебству.

– Легко сказать! – проворчал Демидов. – На родине меня подняли на смех!

– Совсем не нужно отправляться так далеко. Разве мы здесь не найдем вам подходящей партии. Да вот, пожалуйста! Как я мог забыть! Прелестная девушка, родственница русской великой княгини Елены, принадлежит к германской аристократии, а главное… главное: она – родная племянница императора Наполеона. Это…

– Принцесса Матильда! – воскликнул Демидов. – Дочь короля Жерома! Да, это было бы недурно! Я бы всем им утер нос. Но, – добавил он, внезапно помрачнев, – она же никогда не согласится…

– Да почему же? Вы для нее – прекрасная партия. Красивый мужчина, по-настоящему культурный, не говоря уж о других преимуществах, способных особенно заинтересовать бедную девушку. Я, знаете ли, немного знаком с королем Жеромом… Иными словами, с графом де Монфором, – ведь он предпочитает так себя называть. Разве не стоит попробовать?

– Ба! Попытка – не пытка! Если вам удастся это дело…

– Я сделаю все возможное и невозможное, – заверил князя Жанен, который отлично понимал, что к чему.

Ловкий журналист в тот же день был во дворце Орланди, где обосновался брат императора Наполеона.

Бывший король Вестфалии Жером, благоразумно превратившийся в графа де Монфора, был, вероятно, одним из самых живописных персонажей своего времени. Легкомысленный, ничтожный, швыряющий деньги на ветер, бегающий за каждой юбкой, способный обратить в пыль любые богатства, он с завидным успехом ухитрялся расточать все, что ему доставалось благодаря императорской щедрости. Он почти совсем разорил подаренное ему Наполеоном королевство, потерял свою армию и в конце концов бросил императора в момент катастрофы, чтобы попытаться сберечь для себя самого хоть какие-то крохи от былого благополучия.

У него было куда больше долгов, чем денег. Однако жил на широкую ногу во дворце Орланди благодаря щедротам одной дамы весьма зрелого возраста, влюбленной в экс-короля Вестфалии, как сумасшедшая. Маркиза Бартолини обладала сразу двумя преимуществами – она была очень богата и очень глупа. Удивительно, но Жером женился на ней, хотя мог бы обойтись и без этого. Можно не объяснять, почему в таких условиях сватовство Жюля Жанена было встречено весьма благожелательно, правда, не без недомолвок.

Как? Этот богатейший русский, этот миллионер, который не знает, куда девать деньги, хочет жениться на Матильде? Никогда, даже в самых сладких, самых безумных снах Жером не рассчитывал на подобную удачу! Но он и виду не подал, с каким восторгом он благословил бы подобный союз. Всегда, знаете ли, стоит поторговаться.

– Конечно, предложение заслуживает внимания, – с напускным безразличием сказал он. – Демидов ведь, кажется, приобрел княжество Сан-Донато, но по крови он не принадлежит к высшей знати. Вы же знаете, что Матильда – племянница императора, внучка и дочь королей… Не говоря уж о ее красоте! Вы же отлично понимаете, что мне надо подумать…

– Но не слишком долго, монсеньор! Вы не можете себе представить, как князь Сан-Донато влюблен в принцессу!

Журналист со всем присущим его блестящему таланту красноречием сочинил для экс-короля маленький, но весьма трогательный и чрезвычайно ловко выстроенный роман, разумеется с Анатолием в качестве главного героя: беззаветно влюбленного, страшно застенчивого и готового на все, лишь бы завоевать очаровавшую его красавицу.

– Все это не имеет никакого значения! – упрямился Жером. – Я должен подумать, посоветоваться с дочерью, с друзьями…

Жанен удовольствовался этим полуобещанием. Но когда он поставил Демидова в известность о том, чем кончились переговоры, тот возмутился. Этот король без королевства требует времени на размышления? Что ж, он убедит все семейство в том, что Матильде не удастся найти ни более роскошного, ни более влюбленного в нее жениха. На дворец Орланди обрушился настоящий шквал подарков и приглашений. Самые прекрасные цветы, самые редкие книги, самые красивые и драгоценные вещи доставлялись в распоряжение сконфуженной Матильды. Отец ее, прямо скажем, был не сильно смущен всем этим. Демидов без конца устраивал пышные празднества и приемы в изумительном барочном дворце на набережной Арно, снятом специально, чтобы произвести впечатление на своих будущих родственников. Матильде мало-помалу начинало нравиться бывать во дворце Корсини. Более того, она уже в какой-то степени почувствовала себя будущей хозяйкой этого роскошного жилища.

Высокая, с волосами золотистого оттенка, с чудесными голубыми глазами, неподражаемым цветом лица и поистине королевской осанкой, Матильда Бонапарт была, без всяких сомнений, поразительно красивой девушкой. К тому же она была умна, хорошо образованна, отличалась склонностью к изящным искусствам, способностями к живописи, музыке. «Принцесса Матильда подобна сверкающему бриллианту!» – так отозвался о ней российский посланник. И здесь не было никакого преувеличения. Окруженная ореолом родства с императором, в каждой складочке юбок носящая отсветы наполеоновской славы, она совершенно покорила Демидова. Ему не составило никакого труда внушить себе, что он действительно влюблен в эту блистательную особу, благодаря которой он мог породниться чуть ли не со всеми монархами Европы.

Потихоньку по Флоренции разнеслись слухи о том, что племянница Наполеона собирается выйти замуж за «этого русского». Слухи, прямо скажем, негодующие. Скандал с графиней де Монто в Париже был известен и здесь. Во дворец экс-короля Жерома начали стекаться толпы людей, стремящихся предупредить его. Нельзя отдавать Матильду замуж за такого человека.

– Поступить так – значит сделать принцессу несчастной! – таково было общее мнение.

Но бывший суверенный властитель видел только одно: будущие миллионы, которые обеспечат ему благоденствие в наступающей старости.

– Вы абсолютно его не знаете! – отвечал он доброжелателям принцессы. – Лучшего мужа Матильде не сыскать! Он внимателен, как никто!

Действительно, заботливый Анатолий только что купил для своего будущего тестя обстановку, принадлежавшую Наполеону на острове Эльба. Перед такой предупредительностью и впрямь трудно было устоять!

Что же до самой Матильды, то… Ну, что поделаешь? Матильда влюбилась в этого странного русского, который, впрочем, отнюдь не был лишен какого-то рокового очарования.

«Я счастлива так, что даже не могу этого выразить, – писала она одной из своих подруг. – Не могу вам объяснить, с каким доверием я теперь смотрю в будущее…»

А как ей было не влюбиться в человека, который, казалось, не имел ни другой цели, ни другого стремления, чем тысячами «мелочей» доставить удовольствие пленившей его девушке? Он приказал привезти из Парижа роскошнейшее из роскошных приданое, он выкупил за баснословную цену… у Жерома знаменитые жемчуга Екатерины Вюртембергской для того, чтобы подарить их Матильде, он без конца заказывал новые и новые драгоценные уборы и украшения. Будущий тесть чувствовал себя на седьмом небе, а Матильда… Она потихоньку предавалась мечтам о том, какая жизнь ожидает ее с этим сказочным принцем: вне всяких сомнений – просто райская.

1 ноября 1840 года, сначала в греческой часовне, а затем в кафедральном соборе Матильда, одетая в богатый подвенечный наряд из английских кружев, была названа княгиней Сан-Донато. Присутствовали толпы гостей, половина которых исходила завистью, другая была повержена в уныние.

Первые две недели после свадьбы все шло лучше некуда. Молодая чета, закрывшись во дворце Корсини, переживала безоблачный медовый месяц. Анатолий валялся у нее в ногах и всячески подчеркивал, какого она приобрела смиренного и преданного слугу. Потом новобрачные отправились в Рим, это был первый этап долгого свадебного путешествия, в течение которого князь Сан-Донато намеревался познакомить со своей молодой женой всю Европу.

На самом деле Римом все и ограничилось. Демидов послал прошение об аудиенции у Папы. Но вдруг его пригласил к себе российский посол князь Потемкин, причем обязал непременно явиться. Посол требовал объяснений по поводу разрешения на брак, которое Демидов обязан был испросить, чтобы Матильда получила право выйти замуж за православного христианина.

– Чтобы меня вызывали для объяснений, как провинившегося писаря! – воскликнул Демидов, едва распечатав письмо. – Меня, супруга племянницы императора! Они просто не понимают, с кем имеют дело! Ну что ж, я им объясню!

Он ответил – тоном более чем непочтительным. Потемкин сам явился к Демидову, и между ними разыгралась бурная сцена. Ссора была такой ожесточенной, что едва удалось избежать поединка. Обезумевший Анатолий чуть не убил российского посла на месте ударом массивной трости.

Снова разразился грандиозный скандал. Два дня спустя папская полиция предложила князю Сан-Донато покинуть Рим. Несколько пристыженный и растерянный, тот вернулся во Флоренцию в сопровождении Матильды, изо всех сил старавшейся утихомирить своего супруга, которого никогда прежде не видела в подобном состоянии.

Едва они добрались до Флоренции, стало известно, что царь приказывает князю Сан-Донато немедленно возвратиться в Россию. Матильда была перепугана этим известием до полусмерти. Она не могла не понимать, что, как только Демидов окажется в Санкт-Петербурге, его могут лишить всех титулов, конфисковать имущество, а может быть, даже и сослать в Сибирь, если только этого пожелает Николай I. Тем не менее, несмотря на грозящую княжеской чете реальную опасность, Матильда решила ехать вместе с мужем.

Император России был двоюродным братом ее матери, Екатерины Вюртембергской, и она надеялась, что сможет, взывая к родственным чувствам, добиться помилования. Может быть, Николай I простит своему невыносимому подданному оскорбление посланника Его Величества. И вот спустя три недели после того, как был получен приказ, Демидовы отправились в Россию.

Дорога была тяжелой, чем ближе к востоку, тем холоднее становилось. В Ольмюце пришлось задержаться: там температура опускалась до пятнадцати градусов! Матильде это показалось ужасным.

«Никогда в жизни не видела ничего столь серого и столь мрачного…» – признавалась она впоследствии в своих мемуарах. Настроение Анатолия вполне соответствовало тусклому пейзажу. Матильда делала все возможное и невозможное, чтобы хоть как-то успокоить и развлечь мужа. Ничего не получалось. Он уже видел себя чуть ли не сосланным в Сибирь.

Пребывание в Варшаве оказалось таким же безрадостным. Уставшая до полусмерти Матильда чудовищно страдала от холодов. Демидов по-прежнему не мог найти себе места. Ехали по тракту через Гродно, Вильно, Псков. Города были большие и богатые. Дорога в те времена содержалась в образцовом порядке. Через каждые тридцать верст – почтовые станции. Там меняли коней, если ехали на почтовых, а Демидовы путешествовали на своих с форейторами и подставами. Это было хлопотнее, дольше, но престижней. Морозы были страшные, по понятиям неместной Матильды. Двадцать градусов для русской зимы дело обычное, но где же знать об этом юной принцессе, прожившей всю жизнь во Флоренции. Привыкшая к теплу Матильда была в ужасном состоянии.

Наконец они достигли Санкт-Петербурга. Переступив порог дворца Демидовых, расположенного на Английской набережной, измученная молодая женщина подумала, что очутилась в раю.

Они прибыли в российскую столицу. Здесь решалась судьба Анатолия. Матильда, не теряя ни секунды, отправилась с визитом к своей двоюродной сестре, великой княгине Елене, дочери принца Пауля Вюртембергского. Та посоветовала Демидову и носа не высовывать из дому, пока его жена будет налаживать связи и предпринимать попытки к спасению.

Молодая княгиня Сан-Донато без всякого труда добилась аудиенции у императора: царь согласился принять ее в Михайловском дворце в следующее же воскресенье.

Она явилась туда разодетой в пух и прах, в соблазнительном розовом платье с турнюром. Матильда была необыкновенно хороша. Все, кто ее видел, сразу подумали, что Николай не сможет остаться равнодушным к подобной прелести.

И действительно он принял ее очень по-родственному.

– Раз уж мы родня, я имею право поцеловать вас!

Теперь она постоянно присутствовала на балах и праздниках, которые давала и посещала царская семья. К несчастью для Демидова, на него императорская благожелательность отнюдь не распространялась. Николай не старался даже скрыть свою неприязнь под маской любезности. Он попросту делал вид, что не замечает беспутного князя. У Анатолия появилось неприятное чувство, будто он стал невидимкой, и чувство это не проходило, несмотря на все усилия Матильды. Напрасный труд! Чем большей благосклонностью государя пользовалась принцесса, тем чаще ее снедаемый чудовищной завистью и ревностью супруг морщил брови. Он уже позабыл о том, что обязан Матильде возможностью появляться при дворе. Не говоря уж о том, что за его выходки не последовало никакого наказания.

Однажды ночью, вернувшись с бала в Зимнем дворце, Анатолий взорвался:

– Мы уезжаем! Мы немедленно покидаем эту совершенно невозможную страну!

– Но почему же? Мне кажется, по отношению к нам все весьма любезны и приветливы…

– Скажите лучше: по отношению к вам! А я вовсе не желаю исполнять роль принца-консорта! Вам больше не удастся таскать меня за собой, словно на буксире!

– Вы несправедливы. Для меня, мой друг, мы – одно целое. И то, что делается по отношению к одному из нас, неизбежно распространяется…

– Позвольте вам не поверить, дорогая, – с едкой вежливостью шутовски раскланялся Демидов. – С меня хватит. Если вы действительно так уж привязаны ко мне, прикажите немедленно начать укладывать вещи. Мы отправляемся в Париж.

Короткая последняя фраза сразу же опрокинула все разумные доводы, которые собиралась привести Матильда. Париж! Чудесный Париж, где царствовал император! Она мечтала о поездке в этот город с самого раннего детства, и вот теперь муж предлагает ей поселиться там! Она наконец-то увидит Францию… С радостной торопливостью, которая озадачила Анатолия, молодая княгиня Сан-Донато прикладывала все силы к тому, чтобы ускорить отъезд.

Правду сказать, Демидов сказал «Париж», а мог сказать «Пекин». Просто ляпнул первое, что пришло в голову. Он немного беспокоился о том, как его примут во французской столице после наделавшего столько шуму скандала с графиней де Монто. Став внезапно весьма предусмотрительным, он выбрал для переезда в Париж «мертвый сезон» – лето, когда пустовали все гостиные. Это позволяло ему устроиться и осмотреться, пока высший свет отсутствует в столице. Тактика оказалась правильной. Возвратившись домой, «весь Париж» обнаружил, что чета Демидовых обосновалась в роскошном особняке, расположенном на углу улиц Сен-Доминик и Бургундской, и… принял случившееся как данность. Впрочем, нельзя же было отвернуться от принцессы Матильды, с которой – вот уж действительно! – давно мечтала познакомиться высшая знать.

К ней являлись с визитами, ее наперебой зазывали к себе, более или менее прилично относясь и к самому Демидову. Впрочем, гораздо чаще можно было наблюдать «менее», чем «более»! Потому что в то время как Матильда пользовалась повсюду совершенно оглушительным успехом, в то время как она была постоянно окружена людьми, вокруг Анатолия образовывалась угрожающая пустота. Примерно через месяц Матильда, превосходная хозяйка дома, стала законодательницей мод и принимала у себя самых блестящих представителей парижской элиты, а Демидов… Демидов к этому времени начал ненавидеть свою жену… И выходки вроде той, о которой речь пойдет ниже, к сожалению, становились для него делом практически обычным.

– Имея деньги, можно купить все, что захочешь, а уж бабенку – тем более!

Воцарилась мертвая тишина. Голос Анатолия, только что произнесшего эту оскорбительную фразу, прозвучал на всю гостиную. Матильда побледнела. К ней обратились взгляды, исполненные сочувствия и жалости. Намек был более чем понятен. Хотя Демидов и старался сделать вид, что брякнул непотребную фразу просто потому, что был слишком пьян, из чудесных голубых глаз молодой женщины едва не полились обильные слезы…

Она отдала бы все, лишь бы никто не догадался, какой ужас с некоторых пор царит в их доме. Чрезвычайно раздраженный тем, что в свете к нему не более чем притерпелись, Анатолий вымещал это раздражение на жене. Теперь он каждую ночь устраивал ей отвратительные сцены. Он совершенно перестал сдерживаться и порою казался просто безумным. Матильда пыталась утихомирить своего взбесившегося повелителя.

К тому же еще именно этот тягостный для обоих период экс-король Жером с чудовищной бестактностью выбрал для того, чтобы постоянно вытягивать из зятя все большие и большие суммы. Анатолий Демидов совершенно распоясался и стал избивать жену. Жизнь Матильды отныне превратилась в сущий ад. Князь Сан-Донато, решив избавить себя от надоевшего ему постоянного осуждения парижского общества, решил вернуться в Россию.

В тот вечер в Зимнем дворце давали бал, на который была приглашена вся столичная аристократия. Ждали и принцессу Матильду, всего несколько дней назад прибывшую в северную столицу. Но Демидов появился один…

– Ваше Величество соизволит извинить княгиню? – спросил он царя, низко кланяясь. – Она занемогла и должна оставаться в постели.

В ту же минуту, услышав ропот за спиной, он обернулся и вспыхнул от гнева. Вошла Матильда. Бледная, осыпанная сверкающими бриллиантами, принцесса шла вперед, к трону. На ней было роскошное атласное платье, но знаменитые своей ослепительной красотой плечи почему-то прикрывал широкий шарф из того же атласа. Увидев ее, собравшиеся расступились, давая ей проход и удивляясь тому, как она сегодня печальна.

Демидов хотел было броситься к ней, но короткое замечание царя будто пригвоздило его к месту.

– Мадам, – сказал Николай I, – вы нынче так бледны… Мне сообщили, что вы болеете…

Вместо ответа Матильда упала в ноги царю со стоном:

– Ваше Величество! Защитите меня!

Она сбросила шарф, скрывавший ее плечи. Собравшиеся гости ахнули. Нежная кожа принцессы была исполосована длинными распухшими шрамами – следами варварского обращения с ней мужа. Гневный шепот пронесся по залу. Царь остановил досужие разговоры мановением руки, поднял княгиню Сан-Донато с колен и произнес, испепеляя князя взглядом:

– Отправляйтесь в покои императрицы, принцесса. Там вам окажут помощь. А что до вас, сударь, с вами мы разберемся тотчас же!

Демидов клялся исправиться, он обещал сделать все возможное, чтобы Матильда была счастлива. Он даже плакал и умолял самого государя выступить перед его возлюбленной супругой просителем, лишь бы она отказалась от развода. Оказавшись, вероятно, слишком чувствительной к последнему приливу нежности со стороны мужа, Матильда согласилась вернуться и попробовать продолжить супружескую жизнь, ставшую для нее последнее время совершенно невыносимой. Чета Демидовых отправилась назад, во Флоренцию. Именно там в этой истории суждено было поставить точку.

Обремененный кучей долгов, неисправимый Жером в очередной раз явился к дочери. Требовалась огромная сумма, а у нее оказалась только половина. Речь шла о карточном долге, который следовало выплатить полностью и как можно скорее.

– Если ты мне сейчас не поможешь, мне останется только покончить с собой! – слезливо тянул старый комедиант.

Поверив в угрозу, расстроенная Матильда пошла к мужу просить денег для отца.

Никогда не смогла она забыть ту унизительную сцену, которая последовала за ее просьбой. Демидов согласился дать ей нужную сумму только в том случае, если она встанет на колени. А когда она сделала и это, он созвал всех слуг и громко сказал, тыча в княгиню пальцем:

– Вот, смотрите, перед вами – племянница Наполеона! Она валяется у меня в ногах ради того, чтобы я подал на бедность ее папаше!

Побагровев от стыда, Матильда разразилась рыданиями. Слуги один за другим молча вышли из комнаты. Осталась единственная горничная, которая подошла к молодой женщине и, помогая ей подняться, сказала:

– Пойдемте, мадам… Бывают люди с каменными сердцами, у них ничего не допросишься…

Жером получил свои деньги, но несколько дней спустя Демидов, снова напившись до потери сознания, дал жене пощечину на глазах десятков людей, в самом разгаре бала. На этот раз терпение Матильды лопнуло. Не слушая никаких резонов, она быстро собралась и на следующее же утро отправилась одна в Санкт-Петербург, чтобы попросить у царя разрешения на развод с постылым мужем.

Николай, использовав свое право государя, сам приказал развести супругов. Матильде было позволено поселиться в Париже. Анатолию было официально запрещено появляться там даже ненадолго. Кроме того, он должен был выплачивать Матильде пожизненную ренту в размере двухсот тысяч франков. Достался долгожданный кусок и Жерому – рента в сорок тысяч.

Став свободной, Матильда поселилась во Франции и принялась помогать своему кузену Луи-Наполеону, в которого была влюблена, когда ей еще было шестнадцать лет. Она даже чуть не вышла за него замуж. Ее салон на улице Курсель и замок в Сен-Гратьене стали местом встреч для представителей как парижского, так и международного высшего общества. Здесь часто собирались артисты, художники, музыканты… С этих пор и вплоть до самой своей смерти в 1904 году Матильда жила так, как она всегда мечтала: одна, не испытывая ни пламенной любви, ни тяжких страданий.

Демидов провел остаток жизни, скитаясь по разным странам и нигде подолгу не задерживаясь. Умер он в 1870 году… в Париже, куда смог наконец вернуться из-за начавшейся войны.

Многоженцы

Дагоберт, король франков

Быть внуком Фредегонды, внучатым племянником Брунгильды и суметь остаться в памяти потомства под именем «славного короля Дагоберта», если посмотреть с исторической точки зрения, – это ведь настоящий подвиг. Однако Дагоберт, чье имя в переводе означает «сияющий, как солнечный день», носил такое прозвище по праву, потому что и на самом деле, вопреки известной присказке о детях известных людей, был самым великим и самым просвещенным из королей династии Меровингов.

Но весной 616 года Дагоберт не задумывался ни о своих знаменитых предках, ни о том, каким прозвищем наградят его потомки. Он был целиком поглощен радостью, совершенно естественной для пятнадцатилетнего парнишки, который начинает жить собственной жизнью и летать на собственных крыльях. Окруженный многочисленной свитой, состоящей из самых крупных его вассалов и состоящих у него на службе солдат, он ехал верхом по дороге на Мец, чтобы принять там на себя управление Австразией. Это было неспокойное германское государство, которое железной рукой его милостивого отца Хлотаря II два года назад было присоединено к его родной Нейстрии. Впервые со времен Хлодвига осуществилось объединение Галлии.

Совершенно очевидно, это назначение было связано с насильственной смертью королевы Австразии, старой Брунгильды, которую ее родной племянничек Хлотарь, сводя с ней счеты, приказал привязать к хвосту дикой лошади и таскать так, пока она не умрет. Три дня до казни велось дознание. А дознания в те древние и простые времена велись одинаково – с помощью палача. И важен был, естественно, не процесс, а результат. Цель оправдывала средства.

Дагоберт не испытывал безумной привязанности к отцу. Хлотарь вообще не умел, да и не желал вызывать к себе любовь. Самому Дагоберту, который все же был ему родным сыном, только совсем недавно удалось завоевать его расположение после того, как в течение нескольких месяцев юноша находился в смертельной опасности. Дагоберт поставил в весьма затруднительное положение своего наставника, герцога Аквитанского Садрагезиля. Герцог, который был любимцем Хлотаря, не преминул отомстить, выставив мальчика в невыгодном свете в глазах короля. Юный Дагоберт, обладавший незаурядным чувством юмора, разумеется, в духе того грубого времени, во время одного из пиров загнал своего воспитателя в угол и под корень обрезал его знаменитые длинные усы, которые были предметом гордости и славы для всякого вождя франков, достойного этого титула.

Униженный до последней степени, Садрагезиль пожаловался Хлотарю, который отдал приказ арестовать своего сына. Дагоберт, отлично понимавший, что у него нет ни малейшего шанса на снисхождение сурового отца и бесполезно выдавать свой поступок за простую мальчишескую шалость, попросту взял да и сбежал в Сен-Дени, где укрылся в маленькой часовне. Несколько живущих при ней монахов оказали королевскому сыну самый радушный прием.

– Когда я стану королем, – пообещал Дагоберт, – я превращу эту часовенку в большое аббатство!

Он попытался примириться с отцом, вступил с ним в переговоры и весьма преуспел в них. Это, несомненно, должно быть поставлено в заслугу таланту юного дипломата. Теперь он чувствовал себя счастливым. Он направлялся в Мец, где ему предстояло взять в руки бразды правления. Это была двойная удача. Примирившись с человеком, благодаря которому Дагоберт появился на свет божий, он все же предпочитал находиться от него на солидном расстоянии! К тому же он получал возможность доказать, на что способен. Ему, пятнадцатилетнему отроку, была доверена ответственность за целое королевство!

Погода стояла превосходная. Только начинавшаяся весна пробудила к жизни нежные зеленые листочки. На лугах пестрели яркие цветы. Окрашивались прелестным румянцем щеки девушек… Ах, юность, немудрено, что Дагоберта в этом мире интересовали именно девушки. Впрочем, он умудрялся делить этот интерес. Лошади тоже весьма занимали его.

Сын короля франков знал, что хорош собой, высок и отменно сложен. Его каштановые волосы и голубые глаза, нередко принимавшие совершенно ангельское выражение, неотразимы для юных дев и в Нейстрии, и в Австразии, и в Бургундии. Он по праву мог приписать интерес к себе собственным достоинствам, а отнюдь не королевскому происхождению. Девушкам он на самом деле очень нравился…

Когда кавалькада приближалась к опушке густого леса, Дагоберт вдруг заметил очаровательную девушку, при виде которой его сердце забилось сильнее. Она не была роскошно одета и уж, конечно, не принадлежала к местной знати. Как раз наоборот, какие-то ветхие, латаные-перелатаные лохмотья едва прикрывали крепкое свежее тело. Главным драгоценным украшением красавицы были изумительные густые волосы, отливавшие золотом в солнечных лучах.

Она сидела перед хижиной, крытой соломой, и плела из прутьев корзины. Увидев всадников, она вскочила и собралась бежать, видимо, испугавшись.

– Эй! Куда ты? Не убегай! – окликнул красотку Дагоберт. – Мы не сделаем тебе ничего плохого! Скажи-ка нам лучше, кто ты такая?

Девушка, услышав, что ее окликнули достаточно приветливо, остановилась. Впрочем, двое из вассалов Дагоберта уже спешились на случай, если она передумает. Раз так хочет хозяин, надо задержать девицу. А она тем временем подняла на принца взгляд своих ореховых глаз, и было видно, что все-таки она перепугана и что вот-вот расплачется.

– Меня зовут Бертиль, сеньор. Местные жители прозвали меня Голубкой.

– До чего же тебе идет это прозвище! А скажи-ка мне, Голубка, где твой отец?

– Умер, добрый сеньор. Его затоптал свирепый кабан, который живет в этом лесу. А моя матушка умерла, когда я родилась…

– Значит, ты живешь совсем одна?

– Да, сеньор, одна. Плету вот такие корзины и продаю их, чтобы заработать себе на хлеб…

Надо же! Все складывалось как нельзя лучше… Дагоберт был решительным парнем. Просто немыслимо упускать подходящий случай, тем более когда он сам подворачивается! Эта прямо-таки ослепительная девушка живет в полном одиночестве! И Дагоберт со всей вкрадчивостью и нежностью, на какую только был способен, спросил Голубку:

– Ты будешь моей подружкой? Я сам прослежу за тем, чтобы у тебя всегда было все, что тебе нужно…

Какая девушка откажется последовать за таким обольстительным и богатым, молодым да красивым. Голубка, станем и мы называть ее так, в жизни не читала волшебных сказок, но только полная дура откажется схватить судьбу за хвост. Голубка отнюдь не была глупенькой. Она, конечно, радостно согласилась пойти хоть на край света за своим прекрасным принцем. О чем жалеть – о корзинах, о лачужке? Позади одного из вассалов принца Голубка ехала до ночлега. Там нашлись и наряды и благовония, хотя времена были простыми и всякие тонкости были не в почете.

Голубка стала наложницей юного королевского сына. Право же, недурно для простой крестьянской сироты. Жизнь улыбнулась ей. Это была счастливая прелюдия к истории любви, которая продлилась долгие годы.

Дагоберт был искренне влюблен в Голубку. Но, следуя духу времени и собственным пристрастиям, время от времени находил вполне возможным провести несколько приятных мгновений с какой-нибудь хорошенькой служанкой или с другой девушкой. Случалось ему приволокнуться и за особенно пригожей супругой одного из своих богатых вассалов. Как говорится, «в том, чтобы поделить что-либо с Юпитером, нет ничего зазорного», потому подобные приключения никогда не имели дурных последствий. Более того, вассалы почитали за большую честь то, что принцу приходятся по вкусу их жены. Но после любого приключения он неизменно возвращался к своей милой Голубке.

Все было бы хорошо, но наступил момент, когда король решил: пора сыну взять себе в жены достойную девушку перед богом и перед людьми. Вскоре к Дагоберту в Треве явился королевский посланец, принесший весть о том, что отец ожидает принца, чтобы женить его по своему выбору.

Новость, правду сказать, вовсе не доставила Дагоберту удовольствия. Не то чтобы ему не хотелось видеть свою невесту, но посланец дал принцу понять, что выбирала-то ее вторая жена Хлотаря, Сихильда. О, эту женщину Дагоберт яростно ненавидел. И имел для этого достаточно веские причины.

Еще при матери Дагоберта, королеве Бертраде, молодая красавица Сихильда поймала Хлотаря в расставленные сети. Они оказались такими прочными, что заставили короля покинуть самую лучшую и самую преданную из супруг. Несчастной Бертраде не осталось ничего иного, как только умереть от горя. Торжествующая Сихильда произвела на свет маленького Хариберта. Но едва младенец пришел в этот мир, Дагоберт поклялся вести себя по отношению к нему так, как следует вести себя настоящему брату из Меровингской династии. Иными словами, он рассчитывал как можно скорее, храня свои действия в тайне, избавиться от соперника. У трона может быть только один хозяин.

Тем не менее сейчас не время создавать повод для размолвки с Хлотарем II. Да еще из-за чего – из-за такого пустяка, как женщина! Дагоберт принялся готовиться к отъезду, но не позабыл взять с собой Голубку, в глубине души надеясь на то, что женится на ней, если претендентка на его руку и сердце окажется слишком уродливой. По мнению принца, красота его возлюбленной была способна смягчить сердце Хлотаря, хотя тут была и определенная опасность: старый охотник до юбок мог возжелать такую красивую женщину лично для себя.

Прибыв к королю, предусмотрительный Дагоберт прежде всего захотел видеть, кого ему прочат в жены. Это оказалась родная сестра Сихильды, по имени Гоматруда. К счастью или к несчастью, но она была очень хороша собой. Хлотарь заявил сыну: «Вот видишь, я выбрал для тебя такую невесту, на которой почел бы за честь жениться любой мужчина, даже самый привередливый!» В самом деле, увидев такую девушку, просто невозможно перед ней устоять.

Так и случилось. Дагоберт женился. Свадьба была отпразднована очень пышно. Дагоберт вернулся в свою Австразию, увозя с собой и жену, и наложницу. Так началась их весьма беспокойная жизнь втроем.

Голубка, видимо, действительно любила Дагоберта и ничего больше не желала. Гоматруда, законная жена королевского сына, оказалась особой весьма ревнивой. Она пользовалась своим положением, делая жизнь бедной Голубки совершенно невыносимой. Дагоберт решал все очень просто. Свою супругу он не баловал, кулаком приучал ее к повиновению и чаще всего бросал ее одну, проводя большую часть ночей с дорогой его сердцу Голубкой.

Скончался Хлотарь II. Дагоберт должен был наследовать ему, но все было не так просто. Следовало действовать решительно и быстро. Дядя его прилагал все усилия, чтобы возложить корону на голову юного Хариберта, сына расторопной Сихильды. У младшего братца было большое по тем временам преимущество. Он уже находился в столице, а законный наследник тем временем пребывал на берегах Рейна.

Дагоберт, ни минуты не колеблясь, собрал свои войска и двинулся в поход на Париж. В Реймсе он принял присягу у бургундцев. В Суассоне представители высшей знати Нейстрии преклонили перед ним колени и объявили принца своим законным государем. Он, подобно грозе, налетел на растерявшихся самозванцев и по справедливости украсил свою голову отцовской короной. После коронования оставалось только решить судьбу Хариберта.

Если бы Дагоберт следовал своим желаниям, то, безусловно, он воспользовался бы самым простым и быстрым способом отделаться от ненавистного брата. Но одним из самых почитаемых его советников был Дидье, человек настолько благородный и благочестивый, что впоследствии был канонизирован как Святой Дидье. Он решительно встал на сторону Хариберта, напомнив, что тот слабоват умом (это соответствовало действительности). Дидье предложил отправить принца под бдительным наблюдением управлять какой-нибудь отдаленной провинцией – куда более изящный способ от него избавиться.

Дагоберт последовал совету и отправил Хариберта в Аквитанию, дав ему титул епископа Кагорского и приставив к нему в качестве наставника Дидье. Таким образом, были достигнуты одновременно две чрезвычайно выгодные цели: во-первых, король избавился от своего соперника, а во-вторых, переместил ответственность за него на плечи советника. Все препятствия были преодолены. Франкское государство обрело нового короля.

Первым же его побуждением было вызвать к себе обеих жен, но увы… на зов явилась одна Гоматруда. Голубка покинула этот мир… Внезапная болезнь унесла любовь Дагоберта.

Дагоберт глубоко переживал смерть возлюбленной. Его горе было тем тяжелее, что, как ему показалось, в голосе законной супруги было мало печали, когда та сообщила ему трагическую весть. В глазах ее то и дело мелькали злорадные огоньки. Ему пришла в голову мысль о том, что кончина Голубки могла быть совсем не случайной. Гоматруда причастна к ее гибели. Как только у короля возникли эти подозрения, он решил не медля избавиться от своей жены.

Если бы у Дагоберта были на руках доказательства преступления, вся эта история, конечно, так легко бы для Гоматруды не кончилась. Но нашлась и другая причина – супруга его бесплодна и не способна подарить ему наследника. Правда, на самом деле он сам не слишком-то прилагал к этому усилия. Но, как бы там ни было, Дагоберт воспользовался удобным предлогом, чтобы запереть Гоматруду до конца ее дней в монастыре, намереваясь навсегда позабыть о ней.

А дальше было так. В часовне того же самого монастыря, которую король часто посещал, наслаждаясь чудесным и волнующим его душу пением монашек, Дагоберт однажды услышал голос, который показался ему необыкновенным. Никогда еще ему не доводилось слышать такого поистине ангельского пения.

Он был настолько взволнован, что попросил показать ему певицу. Настоятельница приказала привести ее, и король почувствовал, как сильно забилось у него сердце. У девушки были такие же светлые волосы, как у его любимой Голубки. Она была изумительная красавица с небесно-голубыми глазами… Звали ее Нантильдой.

Верный своим привычкам, Дагоберт хотел было повелеть, чтобы девушку тотчас же отправили в его дворец. Но Нантильда, хотя и не прошла еще через постриг и не давала монашеского обета, была все-таки послушницей. Увести послушницу из монастыря и уложить ее в постель к мужчине, пусть даже и к самому королю, вряд ли было возможно без осложнения отношений с церковью. Узнав о том, что произошло, епископ лично явился в королевский дворец, чтобы поговорить о намерениях Дагоберта.

– Мои намерения очевидны и предельно чисты! – заявил король. – Я люблю Нантильду и хочу жениться на ней!

– Если ты действительно хочешь взять ее в супруги, – ответил епископ, – можешь забрать Нантильду из монастыря. Я сам благословлю ваш брак.

Дагоберт обвенчался с очаровательной Нантильдой, затем торжественно доставил ее в любимый замок под Парижем, который особенно нравился ему своей пышностью и великолепными пейзажами вокруг. Маленькую послушницу осыпали золотом и драгоценными камнями. Наряды ее были роскошны, жизнь сказочно прекрасна. Супруг старался ни на миг не покидать ее. Он проводил с ней все ночи и часть дней в непрестанных доказательствах своей горячей к ней любви, потому что это был мужчина, не терпевший остановок на полпути и победитель по своей сути.

Миновал год столь пылкой страсти, а у Дагоберта все еще не было ни малейшей надежды на то, что он когда-нибудь наконец станет отцом. К нему вновь возвратились прежние тревоги. Ему нужен был сын, сын любой ценой. Ведь если он останется бездетным, следующим королем будет провозглашен дурачок Хариберт. Мало-помалу превосходное настроение Дагоберта уступало место мрачным мыслям. Чрезвычайно почитаемый им советник, золотых и серебряных дел мастер Элуа, непрестанно повторял своему королю, что пути господни неисповедимы и еще ничего не потеряно, надо только не тратить зря время.

Прошло еще несколько месяцев, и Дагоберт, сохраняя к Нантильде нежнейшую привязанность, стал все-таки оглядываться по сторонам в надежде обнаружить то, что с такими трудами искал для себя впоследствии, желая обзавестись наследником, Наполеон: чрево, способное зачать и выносить его сына! Однажды во время охоты король увидел девушку. Она была хороша собой и настолько вызывающе сияла здоровьем, что это сразу же привлекло королевское внимание. Такая девушка явно была сотворена господом именно для того, чтобы вынашивать сыновей! Сами обстоятельства встречи напомнили ему о том, как в один не менее прекрасный день он впервые увидел Голубку! Дагоберт подошел к девушке и спросил, как ее зовут. Звали ее Рагнетрудой. Он предложил ей последовать за ним во дворец. У Рагнетруды был отец, но он не увидел никаких препятствий тому, чтобы отдать дочь самому королю.

Рагнетруда отправилась с Дагобертом. Конечно, при ее появлении во дворце Нантильда испытала глубокое горе. Она обожала своего супруга и страдала при мысли о том, что придется его с кем-то делить. Но, с другой стороны, она отлично понимала, что наследник действительно нужен. Что гневаться, если король стремится получить его любой ценой? Впрочем, Рагнетруда оказалась девушкой приветливой и покладистой, она вовсе не старалась выжить королеву из дворца, и в конце концов Нантильда, которая была женщиной очень доброй, взяла ее под свое покровительство.

Королева поступила очень правильно. Во дворце оказалось очень много более знатных женщин, которые мечтали подарить Дагоберту сына. Ревность к юной крестьянке клубами ядовитого дыма витала под сводами замка. Без Нантильды, вполне возможно, дни ее были бы сочтены. Но умная королева встала стеной, чтобы защитить от всевозможных нападок свою «соперницу», поскольку вряд ли здесь могла идти речь о настоящем соперничестве. Дагоберт по-прежнему проявлял к жене истинную нежность, частенько наведываясь к ней в спальню, а Рагнетруду посещал лишь время от времени, раза два или три в неделю. Он вел себя с ней, как садовник, который прилежно возделывает свой сад, надеясь дождаться плодов. В их отношениях не было никакой поэзии. Случалось, любвеобильный король поглядывал за заборы и чужих садов.

Постепенно Дагобертом овладевала та ненасытная и постоянная потребность в женщинах, которой он обязан своим прозвищем «франкского Соломона». Вскоре двор его превратился в обширный и живописный гарем.

У Рагнетруды очень скоро проявились первые признаки будущего материнства. Нантильда заперлась у себя, чтобы дать волю слезам. Умом она все понимала, но сердце – не камень. Дагоберт получил передышку и тут же завел себе новую любовницу. На этот раз – одну из служанок дворца. Ей было всего пятнадцать лет, она была рыжая, как морковка, живая, как воды горного потока, а звали ее Вульфегундой. Она так пленила Дагоберта, что тот оставил ее при себе даже тогда, когда Рагнетруда произвела на свет сына, рождение которого он встретил бурной радостью и назвал Сигебертом.

Чтобы отпраздновать появление наследника и обеспечить его будущее, Дагоберт, несмотря на возмущение и протесты Дидье и Элуа, будущих святых дома Меровингов, поторопился отдать приказ убить докучливого Хариберта, который продолжал прозябать в Тулузе.

Вдруг Нантильда тоже объявила о своей беременности, и во всем королевстве заговорили о том, что свершилось чудо. Дагоберт просто сиял от радости.

– Если ты подаришь мне сына, – говорил он законной супруге, – то, естественно, он станет моим наследником.

– А Сигеберт? – спрашивала Нантильда.

– Он получит Австразию. А будущего короля франков надо будет окрестить Хлодвигом!..

Небо услышало молитвы Дагоберта, господь был необычайно снисходителен к нему. Ведь поведение короля становилось все более и более непристойным. Нантильда в срок произвела на свет отличного мальчугана, которого назвали Хлодвигом. Дагоберт, не теряя времени, назначил его своим наследником, оговорив, что малолетний Сигеберт станет владыкой Австразии.

Для Нантильды наступил последний счастливый период ее жизни. Хотя Рагнетруда и Вульфегунда содержались во дворце со всеми королевскими почестями, так что получалось, что у франков официально существуют сразу три королевы. Дагоберт стал очень нежен со своей законной женой. Его советник Элуа воспользовался этими счастливыми обстоятельствами, чтобы напомнить королю: у государя есть некоторые обязательства, не имеющие ничего общего с беготней за юбками, а именно – защита границ королевства.

Действительно, в этом обнаружилась серьезная необходимость, потому что в разных местах понемножку назревали мятежи. Бездействие государя, слишком озабоченного своими любовными переживаниями, давало о себе знать. В Гаскони поднял голову герцог Эгинский; принц Гюдикаэль стал предпринимать попытки освободить Бретань; наконец, взбунтовались дикие племена басков.

Дагоберт собрал войска и начал войну, в которой в последний раз пробудился его задремавший на время гений. Результатом его бурной деятельности в 637 году стали визиты важных гостей. Первым явился к Дагоберту присягнуть в верности герцог Эгинский, потом настал черед Гюдикаэля. Баски были приведены к повиновению силой. Дагоберт возвратился домой победителем.

Он был очень доволен успехами и воцарившимся в королевстве спокойствием. Оно не было долгим, но этого Дагоберту было не дано знать. Он привез с собой четвертую супругу, Бертильду, по правде говоря, уж слишком молоденькую для него. К следующему году Дагоберт, хотя ему и исполнилось тогда всего тридцать шесть лет, почувствовал себя полностью истощенным.

Смерть приближалась к нему семимильными шагами. Вскоре она уже стояла на пороге. Умирающего короля, уступая его настойчивым просьбам, отнесли на носилках в базилику Сен-Дени, которую – верный слову, данному им еще юношей, – он приказал построить на месте старой часовенки и которую щедро одаривал, желая, чтобы этот храм стал одним из первых христианских аббатств. Дагоберта окружали все четыре его жены, присутствовали также оба сына, но только одна Нантильда горько плакала.

Он умер 19 февраля 1639 года, когда на улице стояли страшные холода. Вода в ручьях замерзла, у монашек зуб на зуб не попадал. Король, распростертый на голых камнях, не чувствовал холода. Он прислушивался к тому, как угасает его плоть, которой он слишком угождал, и под погребальные псалмы монахов, в желтом ореоле свечей, не мечтал ни о чем, кроме полного примирения с богом, которому столь странно служил. Его похоронили там же, в базилике.

Нантильда отважно принялась улаживать государственные дела. С помощью герцога Эгинского, человека, которого ей порекомендовал сам Дагоберт, она от имени Сигеберта доверила управление Австразией майордому Пипину Геристальскому, заставившему признать себя и в Нейстрии, и в Бургундии. Понемногу вся реальная власть перешла к майордомам. Во франкском государстве настала эпоха «ленивых королей».

В 642 году скончалась и Нантильда. Ее тело погребли в могиле супруга, под той же каменной плитой в Сен-Дени. Они покоились там вместе, дожидаясь, пока намного позже Людовик Святой воздвигнет изумительный памятник тому, кто, погрязши в худших пороках, все-таки был поистине великим королем и объединил под своей властью практически всю французскую территорию. После от обширной территории откалывались куски, государство бурлило, но на горизонте уже вспыхнуло огненное зарево эпохи Каролингов…

Шарль-Луи-Венсан де Бово, Маркиз де Тиньи

В этот прекрасный весенний день 1767 года в стенах величественного особняка господ де Бово-Краон пахло грозой – и это еще самое скромное определение того, что там происходило. Потому что на самом деле уже накануне эти стены стали дрожать как при землетрясении. А сегодня дом просто ходуном ходил. Все его обитатели попрятались по своим углам, боясь случайно попасться на глаза главы семьи, распаленного справедливым, но ужасным гневом. Со вчерашнего дня Шарль-Жюст, принц де Бово-Краон, губернатор Лангедока, не переставал сотрясать стены своими криками, проклятиями, угрозами, а то и треском сломанной мебели или звоном бьющегося фарфора…

В настоящий момент только мажордом Ленуар, чрезвычайно миролюбивый человек, был единственным зрителем этого чудовищного спектакля. Он стоял, смиренно склонив голову, украдкой наблюдая, как его хозяин в бешенстве носился по кабинету, размахивая толстой тростью с золотым набалдашником. Больше всего Ленуар мечтал о том, как бы оказаться подальше отсюда. Вообще-то его позвали затем, чтобы посоветоваться, но до сих пор ему еще не удалось вставить в грозные тирады ни единого словечка. Наконец принц, быть может, почувствовав усталость от своего неистовства, прекратил метаться и замер на месте, прямо перед своим слугой.

– И где же находится сейчас этот негодяй, это ничтожество, обесчестившее меня?

– У себя дома, губернатор, в своем особняке на улице Феру. Вам угодно, чтобы я поехал за ним?

– Нет уж, не стоит… Как бы я не обломал свою трость об его спину! Для его здоровья будет лучше, если я хоть немного успокоюсь… А эта девка, где она?

– Гм… Тоже на улице Феру, монсиньор!

– Черт! Черт побери! Как же мог этот мерзавец осмелиться… Он привел к себе жить эту потаскушку, эту шлюху, эту девку из театра!..

Ленуар ответил на возмущение хозяина безнадежным жестом, весьма ясно показывавшим, насколько он беспомощен в решении этой проблемы. Но все-таки ему пришлось принять более активное участие в разговоре, потому что принц вдруг сказал:

– Вы старый мой слуга, Ленуар. Я всегда испытывал к вам огромное доверие. Поэтому и прошу у вас совета. Скажите по совести: что мне делать? Неужели снова запереть этого прохвоста в четырех стенах?

– Не думаю, что это пойдет на пользу делу, монсиньор. Если монсиньору угодно вспомнить, пребывание господина маркиза на острове Святой Маргариты не дало никаких результатов. Скорее наоборот. Ведь именно его пребыванию там, в изгнании, мы обязаны нашим теперешним несчастьем…

– Что же, позволить ему и дальше безобразничать?! Колотить мирных горожан, лазить под юбки их женам, громить витрины лавок, похищать девушек?.. О прочем я уж и не говорю, но ведь было и еще почище…

Ленуар снова бессильно пожал плечами. Принц опять принялся мерить шагами восхитительный обюссонский ковер, прежде чем снова пойти в атаку на большие китайские фарфоровые вазы…

А в это самое время виновник переполоха спокойно поедал вишни, раскинувшись на своей постели. Голова его покоилась на коленях очень красивой молоденькой брюнетки с живыми и одновременно, как это ни странно, томными глазами. Это был молодой человек лет двадцати шести или двадцати семи, сложенный, как ландскнехт: широкие плечи, мощная грудь, бедра гладиатора и длинные ноги кавалериста. Помимо всех этих достоинств, Шарль-Луи-Венсан де Бово, маркиз де Тиньи, капитан мушкетеров со времен последней кампании по присоединению Лотарингии, обладал шальной и довольно упрямой головой. К его густым светлым волосам так же мало подходила пудра, как и парик. К тому же его аппетиты во всех возможных областях человеческой деятельности вполне соответствовали его могучему сложению, иными словами – он во всем отличался крайней неумеренностью. Вино, женщины, военные действия, охота и всевозможные кутежи и пирушки – вот из чего практически неизменно складывалась его жизнь.

Всемогущему губернатору Лангедока он приходился в принципе даже не самым близким родственником. Его поступки и поведение приобретали в глазах главы семьи столь важное значение только потому, что не имевший сыновей принц Шарль выбрал для продолжения своего рода Бово-Краонов именно его. Принц мечтал сделать его своим прямым наследником, женив на своей дочери Анне-Луизе, которой к тому времени уже исполнилось шестнадцать лет.

Вообще-то у Бово-Краонов был многочисленный клан, насчитывавший восемь братьев и двенадцать сестер. Но, к несчастью, двое из восьми братьев пали смертью храбрых на королевской службе, не оставив потомства, а пятеро оставшихся служили церкви или Мальтийскому ордену. Что до сестер, то, по выражению самого же Шарля-Жюста, «они ничего не стоили в смысле продолжения рода». Следовательно, в счет шли только сам принц и его единственная дочь. Чтобы род продолжался под своим нынешним именем, необходимо было выдать юную Анну-Луизу замуж за одного из Бово, которому впоследствии можно будет передать и сеньорию Краонов.

Раздумывая о кандидате в женихи дочери, принц Шарль вспомнил о своих кузенах Бово-Тиньи, принадлежавших к боковой линии рода. Среди них не было недостатка в сыновьях, и все они пользовались репутацией крепких парней. Губернатор Лангедока подумал, что один из этих бодрых и энергичных мелкопоместных анжуйских дворянчиков вполне мог бы при участии Анны-Луизы сохранить главную ветвь родового древа. Дочери его было всего четыре года, когда принц Шарль приказал привезти в Париж старшего из Тиньи, объявив, что сам займется его воспитанием, образованием и карьерой при дворе, учитывая, что тому в будущем предстоит стать наследником принца.

К моменту приезда в Париж Венсану де Бово-Тиньи исполнилось тринадцать лет.

Он вовсе не был таким уж наивным и невежественным, но кое в чем оказался настоящим дикарем. Грязен, постоянно растрепан, груб, он ругался как сапожник, уже имел привычку щипать субреток за подбородок… и за все остальное. Он горланил не хуже любого солдафона, пил за четверых, но его высокомерный вид и гордый взгляд тем не менее сразу же покорили сердце принца.

– Что ж, немного обтесать, и получится истинный сеньор! – с оптимизмом утверждал глава семейства, которое несколько растерялось от всего увиденного и услышанного.

Чтобы юный мужлан скорее набрался цивилизованных манер и получил необходимое образование, принц, громогласно объявив о его помолвке с Анной-Луизой, поместил своего будущего наследника в коллеж Людовика Великого. Там Венсан оставался четыре года. Четыре года удушающей атмосферы и четыре года мученичества для его преподавателей. Венсан был просто гениален в изобретении разного рода шуток. В проказах ему не было равных. Все свои выходные дни он проводил, бегая за девушками или не вылезая из кабака, а то и в ожесточенных драках со своими же товарищами. Кулаки его были достаточно тяжелыми, чтобы вызвать уважение окружающих. Прошло четыре года такой жизни, и руководитель коллежа обратился к губернатору Лангедока с почтительнейшей просьбой избавить подведомственное ему учебное заведение от слишком беспокойного будущего зятя губернатора.

Принц согласился выполнить просьбу. Про себя он был уверен, что Венсан должен был за прошедшее время набраться достаточной учености, чтобы с успехом вращаться в обществе, а настоящее место мужчины из его рода – в армии. В конце концов он пристроил маркиза в элитное подразделение мушкетерской роты, и надо сказать, что Венсан при вести об этом чуть не задохнулся от радости.

К великому сожалению для всех окружающих, радость, как и гнев, у этого славного представителя древнего рода, не имели никаких границ. И то, и другое приводило к тяжелым последствиям. Счастливого Венсана можно было сравнить лишь с бурным потоком, разрушающим на своем пути любую плотину. И вот по Парижу и по Версалю поползли слухи – да какое там поползли, шум поднялся невероятный! – по поводу его каверзных проделок и дуэлей. Маркиз обрел такую скандальную славу, что огорченному Шарлю-Жюсту пришлось отправиться к королю с просьбой помочь ему хоть как-то охладить эту буйную головушку. Людовик XV питал симпатию к губернатору Лангедока и находил, что поведение юного Бово выходит за рамки приличий. Он охотно согласился подписать королевский указ об аресте без суда и следствия. Венсан, тут же взятый под белые руки, был вынужден отправиться на берега Средиземноморья. В крепости на острове Святой Маргариты, которую обессмертила история Железной Маски, он очень скоро заскучал. А когда Венсан скучал, было совершенно невозможно удержать его на месте. Вот он и сбежал, просто вылез из окна одним туманным днем. Его поймали и вернули в крепость, но на этот раз заключение оказалось недолгим. Людовик XV нуждался во всех своих солдатах, поскольку начиналась кампания по присоединению Лотарингии. Он помиловал беспокойного маркиза, который с радостью присоединился к своему полку. Война подходила ему лучше всех других занятий.

Он вернулся в Париж капитаном. Принц Шарль-Жюст, весьма гордый этим обстоятельством, уже подумывал о приготовлениях к свадьбе, не подозревая о том, что у Венсана – свои намерения. Он пламенно влюбился в дочку бакалейщика с улицы Ломбар и не нашел ничего лучше, как просто-напросто похитить эту девушку, которую звали Сесиль Леметр, презирая все законы, чрезвычайно суровые в ту эпоху по отношению к делам такого рода. Он решил вдобавок способствовать ее дебюту на подмостках Итальянской комедии.

Первое выступление прелестной Сесиль на сцене в присутствии всего Парижа и части придворных как раз и состоялось накануне того знаменательного дня, с которого мы начали нашу историю.

– Мой будущий тесть, – говорил девушке Венсан, выплевывая вишневые косточки, – будет, конечно, очень переживать… Но придется ему проглотить это, как и все остальное. Слишком уж он во мне нуждается!

Однако принц Шарль-Жюст был намерен официально опровергнуть утверждения молодого вертопраха. Спустя несколько дней после блистательного дебюта подружки Венсану пришлось выслушать в кабинете своего дядюшки весьма неприятные слова. Принц де Бово-Краон известил своего юного родственника о том, что помолвка разорвана с ведома короля и согласия церкви. Так что отныне он может считать себя совершенно свободным.

– Что ж, значит, старшей ветви рода придет конец! – нагло усмехнулся маркиз. – Вы могли бы, однако, показать себя и более терпимым, кузен!

– Вы слишком долго испытывали мое терпение! Что же до старшей ветви, не беспокойтесь о ней. Один из моих братьев согласился оставить Мальтийский орден, и великий магистр Пинто де Фонсека дал на это разрешение. Он вернется в свет и сможет выбрать себе супругу. С божьей помощью, я надеюсь, он и продолжит наш род.

– А что будет с Анной-Луизой?

– Ах, значит, вас тревожит ее судьба! Как трогательно! Да она вас едва ли помнит и, следовательно, не испытывает к вам никаких нежных чувств. К тому же она уже помолвлена. Поверьте, ей некогда и ни к чему будет сожалеть о вас.

Взбешенный Бово-Тиньи как ошпаренный выскочил из особняка на улице Конде. Ему, который никогда не интересовался своей маленькой кузиной, привыкшему считать ее своей неотъемлемой собственностью, вдруг открылся неведомый прежде мир раскаяния в содеянном. Но главное, ему было очень жалко себя самого. Значит, его попросту выгнали, как нашкодившего лакея? Но ради кого? Кто осмелился забрать у него ту, которая всегда ему принадлежала?

Ответ на эти вопросы появился очень скоро. Анна-Луиза вышла замуж за Филиппа де Ноайля, герцога де Муши и принца де Пуа. Пышное бракосочетание состоялось в Версале, и не просто в Версале, а в королевской часовне, 9 сентября 1767 года. Присутствовал на свадьбе весь двор, и сам король стал свидетелем.

В этот день, обезумев от злости, Венсан поклялся, что семейство Бове-Краон за это поплатится. Он отомстит за себя, и отомстит публично. Быстро придумав, как именно это сделать, он отправился к священнику церкви Святого Сульпиция, прихожанами которой были все представители местной знати. Эта совсем новенькая церковь была воздвигнута в квартале старинных аристократических особняков.

В следующее же воскресенье, во время обедни, на которую имели обыкновение собираться представители высшей знати квартала, священник церкви Святого Сульпиция, как всегда, взошел на кафедру для произнесения воскресной проповеди. Вначале он обычно делал объявления и сообщал о предстоящих в ближайшее время бракосочетаниях; на этот раз он произнес такое, от чего все присутствовавшее в церкви семейство Бово чуть не упало в обморок.

Старенький священник провозгласил:

– Знатным и могущественным сеньором, мессиром Шарлем-Луи-Венсаном де Бово, маркизом де Тиньи, дано обещание жениться на мадемуазель Сесили-Мари Леметр, артистке Итальянской комедии.

Что тут поднялось! Все начисто забыли, что находятся в святом месте, что сейчас не время: по всей церкви разносился громкий шепот. Принц Шарль-Жюст побагровел, и все видели, как он нервно растягивает узел кружевного жабо, – будто вот-вот задохнется. Один из Бово женится на комедиантке, девушке, профессия которой не дает ей права даже на христианское погребение! И эта ужасная новость выплеснута ему прямо в физиономию – перед лицом господа нашего, перед всем Сен-Жерменским предместьем!

Надо признать, здесь дело шло не просто о неуместной шутке. В ту эпоху помолвка почти приравнивалась по значению к свадьбе. Обещания жениться или выйти замуж регистрировались церковью и не могли быть нарушены без ее особого разрешения. Иными словами, обручение тогда налагало на жениха и невесту весьма серьезные обязательства. Например, потребовалось полученное в экстренном порядке разрешение самого архиепископа Парижского, чтобы расторгнуть помолвку между Венсаном и его кузиной Анной-Луизой, объявленную тринадцать лет назад.

Не в силах выносить взгляды, которые бросали на него все собравшиеся, принц схватил шляпу, трость и – в сопровождении всего семейства – весьма величественно прошествовал к выходу из церкви. Он не мог позволить себе разразиться справедливым гневом посреди богослужения.

Но в тот же вечер военная полиция явилась в особняк Венсана с ордером на арест, составленным по всей форме. Однако клетка оказалась пустой: птичка улетела! Узнав о том, как все произошло в церкви, молодой маркиз предпочел дать тягу, не дожидаясь очередного заточения на каком бы то ни было острове Средиземноморья… Шарль де Бово-Краон ругался, проклинал, сломал кое-что из мебели и в конце концов решил перебраться на новое место жительства. Он внезапно невзлюбил окрестности церкви Святого Сульпиция.

Семья выбрала другой берег Сены, квартал дю Руль, где был построен большой особняк. Князь купил участок земли близ дороги, ведущей к карьерам.

Маркиз, виновник стольких волнений, бешено скакал в сторону Бретани. Он отверг первую пришедшую ему в голову идею – укрыться в родовом замке де Ла Трейль, не без оснований решив, что там-то его и станут искать. Он отправился искать убежища у своих родственников – де Молаков, живших неподалеку от Ренна. Он рассчитывал найти там безопасность. Он нашел там любовь…

Венсан не успел прогостить у Молаков и недели, а в мирном маленьком бретонском замке уже разразилась буря. Венсан де Бово попросил руки Полины де Молак, которой было к тому времени шестнадцать лет и в которую он влюбился, как ненормальный.

Перспектива выдать свою дочь замуж за изгнанника, разыскиваемого всей полицией королевства, вовсе не улыбалась Молакам. А что касается самой Полины, то пламенные излияния кузена вызывали у нее лишь рыдания. Она убегала от Венсана и пряталась. Несмотря на грандиозный успех, который обычно имел Венсан у женщин, эта девушка его смертельно боялась. Ей казалось, что ее преследует сказочный великан-людоед. Венсана удивило такое отношение. Поначалу он даже не рассердился. Однако натура быстро взяла свое, и он снова стал прежним.

– Нравится вам это или не нравится, мне наплевать! – громогласно заявил он. – Если понадобится, я женюсь на Полине и против ее воли! Я ее люблю, я хочу ею обладать! Но поскольку я не могу жить в доме, где на меня смотрят как на отверженного, я ухожу. Подумайте хорошенько и, когда поймете, что ни один из Бово не может быть нежелательной партией для вашей дочери, дайте мне знать. Я возвращаюсь в Ла Трейль.

Он понесся в Анжу. Вот это была ошибка так ошибка! В фамильном замке он немедленно попал в руки к людям короля, которые давно его там поджидали, и очень скоро оказался надежно упрятанным за толстые стены тюремного замка Сомюр.

Но, но… У судьбы всегда найдется какое-нибудь «но». У тюремщика, как поется в песенке, была дочь, а Венсану была свойственна неодолимая склонность к перемене мест. После трех месяцев заточения в одну прекрасную ночь он покинул Сомюр, прикинувшись женщиной, что, по правде говоря, было совершенно немыслимо. Но тем не менее ему удалось выйти из тюрьмы, причем не потайным ходом, а через парадную дверь. Оставалось найти убежище, но и тут не оказалось никаких проблем. Еще будучи в тюрьме, молодой человек получил письмо от тех самых… Молаков. Внезапно воспылав к нему родственными чувствами, они писали, что страшно сожалеют о ничем не оправданной размолвке и опять предлагают ему свой гостеприимный кров.

Такой полной переменой отношения к себе он был во многом обязан Полине. После того как кузен отбыл, громко хлопнув дверью на прощание, девушка словно проснулась. Она вспомнила, до чего же хорош собой был Венсан, и просто-таки заболела, узнав, что он оказался в заключении. Она винила в произошедшей катастрофе только себя и сгорала от желания вновь встретиться со своим неистовым воздыхателем, чтобы помочь ему позабыть обо всем, что с ним случилось.

Вернувшись к Молакам, Венсан одновременно обрел рыдающую (на этот раз от счастья) Полину, подобно созревшему плоду упавшую в его объятия, и разрешение на брак с ней, причем с условием, чтобы свадьба состоялась как можно скорее. Казалось бы, наконец-то все должно было уладиться ко всеобщему удовольствию, но… дело обернулось хуже некуда. Венсан понял, что больше не любит Полину. Да и любил ли он когда-нибудь по-настоящему? Просто очень силен был в нем дух противоречия. Он не терпел отказов. А теперь…

Надо было как-то выпутываться из сложившихся обстоятельств.

– Кузен, я очень огорчен, – сказал он барону де Молаку, – но я не могу навязывать женщине общество мужчины, которого она так сильно боится.

– Полина вовсе не боится вас, друг мой! Она вас любит, и, поскольку вы тоже ее любите, я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы заключить столь приятный для вас обоих союз.

– Я в отчаянии, кузен, но приходится признаваться. Я обманулся в подлинном смысле моих чувств к Полине. Я очень ее люблю, но она еще совсем малышка, и…

Резким жестом барон прервал излияния молодого человека.

– Достаточно, сударь! Мне нет дела до того, что вы – из породы тех вертопрахов, которые напрочь не способны на постоянство в чувствах. Я помню только об одном: вы просили у меня руки моей дочери, и я дал согласие.

Дискуссия могла бы продолжаться очень долго, если бы барон не предпринял мер предосторожности. Именно в тот момент, когда Венсан, исчерпав практически все аргументы, подумывал, как бы сбежать, пришел королевский указ, гласивший: если Венсан женится на Полине, ему простят все его прежние выходки, в противном же случае его вернут в Париж под конвоем и упрячут в Бастилию. Там будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, что не следует обманывать порядочные семейства и тревожить понапрасну сердца молодых девушек.

Оказавшись между двух зол, Венсан, естественно, выбрал меньшее: он женился. Но пребывал после этого в таком дурном настроении, что дела в семье пошли из рук вон плохо. Бедная Полина, пролившая столько слез, сколько и представить себе невозможно, в конце концов заболела.

Венсан и так с трудом терпел свою жену, но больных женщин он просто не выносил! Однажды ночью, когда вся семья Молаков собралась у изголовья несчастной, маркиз оседлал лошадь и сбежал. Он скакал без устали до Нанта, где сразу же поднялся по трапу корабля, уходившего к Антильским островам, полагая, что нашел наилучший выход из всех проблем. Корабль отчалил. Когда вокруг насколько видит глаз не осталось ничего, кроме океанских волн и высокого неба, когда свежий ветер подул в паруса его корабля, Венсан де Бово подумал: наконец-то для него начинается совсем новая жизнь, уж здесь-то он недосягаем для королевской полиции!

Беглец добрался до Гаити и обосновался в Порт-о-Пренсе. По прибытии он подцепил лихорадку, чуть не умер, но могучий организм в очередной раз выручил его. Он уже выздоравливал, когда пришла почта из Франции. Одно из писем оказалось от его отца: в нем сообщалось о смерти Полины. Несмотря на все старания некоего доктора Дюбуэ, несчастная молодая женщина покинула этот мир…

Венсан был не настолько лицемерен, чтобы оплакивать жену. Ее кончина освобождала его именно в тот момент, когда он только и мечтал о свободе. А мечтал потому, что однажды в церкви повстречал очаровательную восемнадцатилетнюю креолку Викторию де Марсильян.

Брюнетка со светлой кожей, обладавшая томной грацией истинной дочери Антильских островов, восхитительными черными глазами и божественно прекрасным телом, юная Виктория словно была создана для того, чтобы сводить с ума всех оказавшихся на ее пути мужчин. К тому же она принадлежала к одной из тех семей богатейших плантаторов, которые сделали Гаити особенно процветающим. Маркиз влюбился страстно. Виктория тоже не устояла перед грубоватым очарованием этого французского дворянина. Да, он был беден, но зато – фамилия и титул! И вот ясным осенним днем 1772 года при огромном стечении народа, на фоне обрядовых танцев чернокожих рабов, состоялась свадьба Венсана де Бово-Тиньи с Викторией де Марсильян, после которой молодожены пустились в счастливое плавание по волнам жизни. Счастье, по мнению обоих новобрачных, должно было длиться, пока они существуют на этом свете. Никогда бы Венсан не поверил, что способен любить кого-то так, как он любил свою молодую жену.

Чета Бово-Тиньи обосновалась в прекрасном белом особняке, стоявшем посреди роскошного сада, цветущими уступами спускавшегося до самой набережной Порт-о-Пренса. Отсюда молодожены могли наблюдать за гаванью, куда то и дело заходили корабли из Франции и Америки. Однажды вечером они наблюдали, как швартовался фрегат «Астрея», даже не подозревая, что этот сине-золотой корабль привез с собой конец их счастью.

Оказалось, что на «Астрее» в Порт-о-Пренс прибыл один из приятелей Венсана, вполне, впрочем, безобидный человек, которого звали господином де ла Мартельером. Он был счастлив вновь увидеться с Бово. Но боже, как он удивился, обнаружив, что его друг женат на местной красавице. Де ла Мартельер собственными глазами видел перед отъездом в одной из гостиных Нанта госпожу маркизу де Бово-Тиньи. А сколько говорилось о ее поистине волшебном выздоровлении! Бедняжка уже находилась у последней черты и выжила только благодаря воистину чудодейственным методам лечения, изобретенным спасителем молодой женщины – доктором Дюбуэ!..

Полина жива! Венсан – двоеженец, это же настоящая катастрофа! Губернатор Гаити вынужден был прибегнуть к помощи закона. Венсана тут же арестовали. Решено было препроводить его во Францию на той же самой «Астрее», на борту которой прибыл в Порт-о-Пренс злополучный Мартельер. Но Виктория отказалась покинуть мужа.

– Я поеду туда, куда повезут его! – твердо сказала она. – Он ни в чем не виноват, он просто стал жертвой ложных сведений. Если надо, я упаду в ноги королю и заставлю его себя выслушать! Никто не имеет права разрушить нашу любовь! Да его и женили-то на той женщине насильно, под угрозой тюрьмы…

Не нашлось человека, который сумел бы отказать отважной молодой женщине в праве сопровождать того, кого она так любила. Ее присутствию на борту фрегата Венсан был обязан тем, что его путешествие получилось довольно приятным. Но все же он не знал, как поступить. Венсан метался между надеждой и отчаянием. То он позволял Виктории убедить себя в том, что все будет хорошо: Полина согласится на развод и позволит ему жить в мире и покое с той, кого он сам для себя выбрал. То ему казалось, что вся жизнь рухнула, и он рвался поднимать на корабле мятеж, чтобы заставить капитана повернуть к Флориде или Новой Англии. Но «Астрея» спокойно двигалась по курсу и без всяких инцидентов три недели спустя вошла в гавань Гавра.

Едва Венсан спустился на берег, его арестовали, даже не дав проститься с женой. Не обращая никакого внимания на слезы и отчаянные мольбы Виктории, его увезли в специальной почтовой карете, неизвестно куда направлявшейся.

Так Венсан оказался в тюремной камере на острове Мон-Сен-Мишель. Там, в недрах старинного аббатства, затерянного среди зыбучих песков и мерно бьющих в толстые стены морских волн, он предавался отчаянию, не столько даже из-за себя самого, сколько из-за Виктории. Она одна, в чужой стране, к тому же еще – беременна! У нее, конечно, есть родственники в Нанте, но знает ли она, как найти их, и сумеет ли до них добраться? Никогда еще жизнь так злобно не преследовала прекрасную креолку, совершенно неожиданно для себя ставшую героиней настоящей драмы…

Мысли о жене лишали Венсана сна и аппетита. Одному богу известно, как он сумел ускользнуть из своей темницы, устремившись в путь по Бретани. Он шел по ночам, днем прячась от посторонних глаз, он не имел никаких средств к существованию, но он двигался вперед, одержимый одной мыслью: добраться до Нанта, разыскать Викторию. Венсан не знал, что один человек следовал за ним по пятам в течение всего этого немыслимого путешествия. Человеком этим был не кто иной, как доктор Дюбуэ, спаситель Полины, от всей души ненавидевший Венсана. Дюбуэ не видел Венсана никогда в жизни его, но для ненависти имел веские причины. Врач стал любовником своей пациентки, и та подарила ему двух ребятишек. Поэтому теперь доктору очень хотелось, чтобы тюрьма или жестокий приговор позволили ему окончательно освободиться от Венсана, как от досадного препятствия собственному счастью.

Ему удалось настигнуть беглеца в одном монастыре неподалеку от Нанта, где тот нашел временный приют. Дюбуэ, не задумываясь, выдал его полиции. На этот раз маркиза отвезли в Париж и заперли в донжоне Венсеннского замка. Обвинения, выдвинутые против Венсана, были тяжелыми. Исходили они сразу от трех женщин: от актрисы по имени Сесиль Леметр, помолвка с которой не была расторгнута; от законной и нелюбимой жены Полины де Молак; и, наконец, от имени не менее законной и горячо любимой Виктории де Марсильян, только что произведшей на свет девочку.

Молодая креолка, измученная горем и непривычным климатом, вскоре умерла, так и не добившись оправдания для своего мужа. С тех пор никто уже больше не проявлял заботы о несчастном узнике, потому что двух других женщин, как заявили они сами, вполне устраивало пребывание маркиза за решеткой. Венсан пробыл в заключении долгих восемь лет. Сбежать оттуда ему не удалось. Впрочем, к кому было бежать? И что делать на свободе? Виктория умерла, его семья ограничилась заботами о ребенке, а его отец… Он был никому не нужен, даже себе самому!

В 1780 году его перевели из Венсеннского замка в Бастилию, откуда годом позже он вышел, получив помилование от Людовика XVI. Теперь он мог вернуться в свой родовой замок Ла Трейль и попытаться забыть обо всем. Так он и жил там, испытывая лишь одно чувство: жгучую ненависть по отношению к тем, кто заставил его столько перестрадать.

Революция придала сил этому уже стареющему человеку. Великое народное восстание показалось ему посланным самим Небом инструментом для отмщения тем, кто разбил ему жизнь. Он превратился в ожесточенного революционера, записывался в местные комитеты, аплодировал погромам и казням. Он присоединился к республиканским войскам, сражающимся с мятежной роялистской Вандеей… и подошел, наконец, в рядах бойцов к трагическому эпилогу своей бурной жизни.

У подножия каменного распятия, воздвигнутого на краю дороги, проходившей близ небольшой усадьбы Буагролло в окрестностях Шоле, умирал человек. Была вторая половина дня 14 марта 1793 года. Раненный в живот, несчастный корчился от боли, умоляя прохожих прекратить его страдания.

Этим человеком был Венсан де Бово-Тиньи. Из-за его решительных действий чуть не провалилась атака роялистов на маленький городок. Венсан поднял солдат Национальной гвардии и повел их в бой с криком «Да здравствует Республика!». Во главе своего войска он стремительно атаковал шуанов и был тяжело ранен первой же пулей противника. Его солдаты, растерявшись, бежали и вернулись в городок, оставив своего главаря там, где он упал…

И теперь его окружали шуаны. Для них умирающий был мерзким предателем. Они не испытывали к нему ни малейшего сочувствия, будто он и не был человеком. Когда он снова принялся умолять: «Ради бога, прикончите меня… Я слишком настрадался…» – один из их предводителей, человек в большой шапке и куртке из бараньей шкуры, расхохотался, а потом плюнул в него:

– Подыхай, как собака, сволочь! Никто из нас не станет пачкать руки, помогая другу убийц нашего короля!

И ушел… Другие тоже отвернулись, смеясь или бросая оскорбления в лицо умирающему. Его агония продолжалась долгие часы. Только к утру стоны наконец стихли. Поднявшееся солнце осветило лежащее поперек ступенек у подножия большого придорожного распятия мертвое тело Венсана де Бово, маркиза де Тиньи…

Георг IV, король Англии

Зима в 1795 году выдалась морозной. Туманным февральским днем Джеймс Харрис, лорд Мальмсбери, посланник Его Величества, всемилостивейшего короля Англии Георга III при Брауншвейгском дворе и один из самых блестящих дипломатов своего времени, покидал Лондон. Корабль медленно шел вниз по Темзе. Лорд Мальмсбери совершенно искренне думал о том, что его настоящая миссия, если быть честным, – дело пропащее. Разве справедливо вознаграждать его за бесконечную череду немалых услуг, оказанных им английской короне, посылая заключить брак, из-за которого ему придется поссориться со всем светом, исключая, разумеется, самого короля… Но король, увы, безумен!

Вот уже в течение нескольких лет дела в Англии шли из рук вон плохо. С того времени, когда в 1788 году у короля Георга III, до тех пор очень храброго, мудрого, бережливого, серьезного и живущего в соответствии со всеми правилами человека, стали появляться первые признаки душевной болезни. Он страдал галлюцинациями, требовал, чтобы его одевали только в белое, проводил целые сутки за клавесином, играя Генделя до тех пор, пока не немели пальцы. Естественно, августейшего больного заботливо и весьма энергично лечили от черной меланхолии всеми средствами, какими располагали в то время самые просвещенные медики. Средства были простые и суровые даже для монархов, его запирали, связывали по рукам и по ногам, били и лишали пищи. Все эти меры радовали только одного человека: нежнейшего сына этого несчастного отца, Георга, принца Уэльского, который видел во всем происходящем признаки близкой смерти отца, а значит, и своего восхождения на трон.

Странным человеком был этот принц! Если выразиться точнее, он был человеком гнусным… Обремененный огромными долгами, жирный и циничный распутник, игрок и дебошир, любящий только себя одного и корону, о которой он страстно мечтал. Говорят, у него совсем не было сердца. Ради того, чтобы позабавить своих друзей-собутыльников, он, словно обезьяна, передразнивал жесты своего несчастного отца, свойственные тому во время периодов безумия.

Даже любовь его была эгоистична. Страсть, которую он испытывал десятью годами раньше к одной из самых красивых лондонских женщин – к Марии Фиц-Герберт, – не принесла бедняжке счастья. Прибегая к шантажу, играя на самых чувствительных струнах ее сердца, он убедил ее тайно вступить с ним в морганатический брак. Скрывая свою женитьбу ото всех, он был ревнив и нетерпим по отношению к Марии. Таинственность объяснялась очень просто: Мария была католичкой. Принц прекрасно знал, что ему не простят женитьбы на «папистке». Такое двойственное положение мало-помалу подтачивало силы несчастной женщины.

Несмотря ни на что, королю Георгу III удалось выйти из черной полосы жизни, по крайней мере настолько, чтобы в полной мере оценить непотребную жизнь, которую ведет его сын, и астрономические долги, которые он бесстыдно накапливал в течение долгих лет. Он пришел в негодование. Единственное, что ускользнуло от внимания отца, – тайная женитьба беспутного сына. И вот в один прекрасный день Георг III предложил своему «Джорджи» сделку: либо он женится на принцессе, достойной его ранга, и тогда его долги будут оплачены, либо его отдадут в руки кредиторов, людей достаточно могущественных и готовых препроводить принца Уэльского в долговую тюрьму на Флит-стрит и оставить его гнить там на сырой соломе. Парламент присоединил свои настоятельные просьбы к требованиям короля: он уладит дело со всеми долговыми обязательствами «Джорджи», если пресловутый «Джорджи» положит конец своему распутству и женится. А поскольку именно парламент определял, когда можно, а когда нельзя залезать в королевскую казну, ссориться с ним явно не стоило. И «Джорджи» капитулировал.

В качестве кандидатки ему предложили его родственницу, Каролину Брауншвейгскую. Он немедленно согласился, даже не пожелав взглянуть на ее портрет. Эта женитьба была всего лишь неприятной обязанностью в ряду других таких же. С ней, как со всяким неприятным делом, надо было поскорее покончить, чтобы с облегчением и радостью вернуться к своим постоянным спутникам в мире наслаждений: лорду Муара, Орландо Бриджману, а главное – к сердечному другу, несравненному Бруммелю, признанному законодателю лондонской моды.

Вот почему на пути к Северному морю посланник Мальмсбери не испытывал никакой радости: успех сватовства, которым ему предстояло заняться, ни для кого не был желателен, кроме несчастного короля и парламента. Какой бы ни оказалась принцесса, вряд ли она понравится столь мало расположенному к женитьбе принцу. С другой стороны, можно было держать пари, что приличную девушку вряд ли удовлетворит подобный жених.

Однако принцесса, с которой Мальмсбери встретился в Брауншвейге, старинном городке, столице герцогства, расположенного между равнинами Люнебурга и горами Гарца, неожиданно оказалась сговорчивой. Воспитанную в суровых правилах маленького германского двора, Каролину, которой только что исполнилось двадцать семь лет, одолевала жестокая тоска. Ее родители не слишком ладили между собой, и вокруг этой недружной семьи процветали интриги. Каролина страдала и чахла в удушающей атмосфере. Это была не очень красивая, но умная, немного странная и своенравная девушка. Родители не переусердствовали с ее образованием и воспитанием. Может быть, поэтому ее очень любило простонародье, общение принцессы с которым порой было чересчур фамильярным, что не слишком нравилось окружающим.

Эта странная помесь сорванца с вековухой привела лорда Мальмсбери в уныние. Возложенная на него королем миссия стала еще больше угнетать его. Девушка оказалась полной противоположностью тому, что могло бы подойти «Джорджи». Здесь требовалась женщина холодная, равнодушная, поведением напоминающая монашку, а видом – статую. В сущности, она была нужна лишь для того, чтобы носить корону. И вот все складывалось совершенно не так. Каролина не обладала ни одним из вышеупомянутых достоинств, да еще и простодушно радовалась самой идее превращения в принцессу Уэльскую.

– После здешней жизни, – сказала она однажды посланнику, мягко пытавшемуся намекнуть ей на то, что в Сент-Джеймсе ей вряд ли улыбнется судьба, – ах, после такой жизни даже ад мне покажется раем!

– Но ведь Вашему Высочеству понадобится постоянно быть очень сдержанной и осмотрительной. Нельзя будет высказать собственное мнение о чем бы то ни было, во всяком случае, хотя бы полгода после свадьбы. Придется постоянно прислушиваться к себе, чтобы, не дай бог, не вылетело какое-то неподходящее слово!

– То есть как? Господин Мальмсбери, я вас не совсем понимаю? Ничего не говорить, произносить всякое слово с оглядкой? Мне предлагают стать принцессой Уэльской или тайным агентом?

– Скажем, что Вашему Высочеству предстоит быть самой сдержанной из всех принцесс. Ваше Высочество поймет, что я имею в виду, когда познакомится со своим будущим супругом.

Но как, в самом деле, объяснить несчастной девушке, что человек, который ей предназначен судьбой, принял твердое и безоговорочное решение: не сделать, даже случайно, ничего, чтобы ей понравиться? Мальмсбери приложил все возможные и невозможные усилия, стараясь наилучшим образом подготовить Каролину к тому, что ее ждет. Он нарисовал настолько верный портрет Георга, какой только позволяла дипломатия… Но он не решился признаться будущей принцессе Уэльской в том, что узнал из последней пришедшей из Англии почты: одной из придворных дам Каролины станет искусная интриганка леди Джерси, нынешняя любовница принца.

Этой женщине удалось довольно быстро занять в сердце «Джорджи» место Марии Фиц-Герберт. Ей очень хотелось добиться достаточного влияния на королевского сына, чтобы, когда придет время, оказаться единственной владычицей как самого принца, так и… всей Англии. Чтобы было именно так, а не иначе, она принялась подталкивать любовника к пристойной женитьбе и добилась своего. «Джорджи» дал согласие на брак с Каролиной Брауншвейгской. Мария получила от него недвусмысленное письмо. Вероломный возлюбленный не желал ее больше видеть. Мария Фиц-Герберт уехала на континент.

Ну, это дело было улажено. Леди Джерси еще больше утвердилась в намерении взять на себя полное руководство жизнью новой семьи и отодвинуть на задний план законную супругу принца. Впрочем, может быть, та и не захочет входить в государственные дела. Это предстояло выяснить. Теперь понятно, почему лорд Мальмсбери так огорчался при выполнении своей более чем щекотливой миссии.

Все произошло еще хуже, чем он мог себе представить.

Прежде всего леди Джерси, которая раньше принцессы прибыла в Дувр, приняла ряд мер, и вышло так, что ожидавшийся в королевском дворце кортеж Каролины прибыл очень поздно. Невеста чуть было не осталась ночевать у запертых на все замки дверей. Весьма элегантная и изысканная любовница принца сообразила, что для нее нет ничего отрадней, чем скромный и немного архаичный облик Каролины. Ловкая интриганка получила особое удовольствие, предложив растерявшейся невесте принца наряд, как можно меньше ей подходивший. Когда несчастная переступила порог зала в Сент-Джеймском дворце, где ее ожидал весь английский двор, она столкнулась с ехидными улыбочками и ядовитыми замечаниями.

«Джорджи» вроде бы был довольно любезен. Он поприветствовал свою невесту, помог ей подняться из глубокого реверанса и поцеловал ее. Лорд Мальмсбери, который сопровождал принцессу, наконец позволил себе расслабиться: все, вопреки его ожиданиям, прошло не так уж плохо…

Но в следующую же минуту он чуть не задохнулся от ужаса: «Джорджи» сначала подверг свою невесту унизительному осмотру, потом, внезапно отвернувшись от нее, обратился к посланнику:

– Дайте мне коньяка, Мальмсбери! Пить хочу!

– Но… Ваше Высочество… Может быть, подать Вашему Высочеству стакан воды?

– Вы с ума сошли? Мне нужен коньяк!

Он залпом выпил порядочное количество крепкого напитка, затем, даже не поглядев в сторону невесты, удалился, бросив через плечо:

– Спокойной ночи, господа! Я иду к королеве!

– Господи! – воскликнула ошеломленная Каролина. – Скажите, он всегда такой… неприятный?

– Н-нет, Ваше Высочество, конечно же, нет! – заторопился Мальмсбери. – Принц сейчас страшно озабочен… нездоровьем королевы, его матери… Не нужно на него за это сердиться!

– В любом случае он кажется мне слишком жирным! – решительно объявила девушка. – Он вовсе не похож на все портреты, которые мне присылали! Он совершенно ужасен!

Расстроенный чуть ли не до слез, слишком чувствительный Мальмсбери не без ностальгии вспоминал о дорогом его сердцу посольстве в Санкт-Петербурге. Хорошо бы туда вернуться еще до свадьбы… Русских, конечно, почти не коснулась цивилизация, но они просто ангелы по сравнению с английской королевской фамилией…

Бракосочетание, состоявшееся три дня спустя в часовне Сент-Джеймса, было еще более скандальным. Каролина, в великолепном свадебном наряде, увешанная бриллиантами, явилась во всем блеске, показывая, насколько серьезен и ответственен для нее этот торжественный момент. «Джорджи» предстал перед алтарем с застывшим одурманенным взглядом, да и походка его оставляла желать лучшего, ибо он явно пошатывался.

Отъезжая от своей личной резиденции в Карлтон Хаузе, он поведал сопровождавшему его в карете другу, лорду Муара:

– Ничего не могу поделать, Муара! Никогда я не полюблю ни одну женщину так, как люблю эту Фиц-Герберт! И вот теперь я потерял ее!

– Не стоит так расстраиваться, Ваше Высочество! Мария Фиц-Герберт вернулась в Англию. Она скрывается в своем брайтонском доме, но… вы можете повидать ее, когда захотите…

– Ты думаешь?

– Да я в этом абсолютно уверен!

«Джорджи» залил хорошую новость солидным количеством виски. Бутылка на всякий случай всегда имелась в одной из стоявших в карете дорожных сумок. Потому лицо его и приобрело к моменту религиозной церемонии то рассеянное выражение, которое с огромным удивлением отметил про себя каждый из собравшихся. Бедная Каролина со слезами на глазах смотрела, как этот захмелевший толстяк рядом с ней то встает на колени, то поднимается, будто не до конца ожившая статуя. Он с трудом, да и то только после того, как его хорошенько встряхнули, произнес традиционные для обряда слова. Во взгляде ее ужас смешивался с глубокой печалью.

Первая брачная ночь доказала, что жизнь этой семьи будет адом. Мало того, что «Джорджи» явился к новобрачной пьяным в стельку, так еще и сама новобрачная чувствовала себя одной ногой на том свете. Услужливая придворная дама леди Джерси напоила ее каким-то зельем, якобы для того, чтобы придать ей мужества, а на самом деле отнявшим последние силы. К утру принц Уэльский продолжал испытывать по отношению к молодой жене все такое же отвращение, а она по отношению к нему – все тот же ужас. И отныне жизнь принцессы превратилась в истинный кошмар.

«Джорджи» не менял своих привычек. Он продолжал собирать друзей на ужины, еще больше, чем всегда, напоминавшие оргии, и заставлял жену присутствовать на этих сборищах. Ей приходилось с напускным безразличием наблюдать, как ее муж пьет из одного стакана с леди Джерси, какие вольности позволяет себе ее супруг с этой придворной дамой, как охотно он дарит своей любовнице драгоценности, принадлежащие жене. Леди Джерси не стеснялась вскрывать приходившие принцессе или написанные принцессой письма, особенно те, что она адресовала своим родственникам, и относить их своему любовнику, который открыто насмехался над ними в компании собутыльников.

Вскоре принцесса позабыла о мудром совете многоопытного лорда Мальмсбери помалкивать. Существуют же все-таки границы терпения! А у Каролины был довольно злой язык, и она не преминула этим воспользоваться, находя с редкой ловкостью и завидным постоянством выражения, в наибольшей степени выводящие из себя ее мужа. К леди Джерси она тоже стала относиться именно так, как заслуживала наглая выскочка. Особое удовольствие Каролине доставляло позлословить с Марией Фиц-Герберт насчет любовниц своего мужа и поднять их вместе с нею на смех. Саму Марию она между тем называла не иначе как «жирной белобрысой теткой за сорок»… Семейная жизнь складывалась хуже некуда!

Какими бы невероятными ни казались интимные отношения между супругами, принцесса Уэльская оказалась беременной. Она возлагала большие надежды на появление ребенка, думая, что его присутствие, может быть, заставит отца перейти к более умеренной, а то и вполне почтенной жизни. К несчастью, «Джорджи» имел по этому поводу совершенно другое мнение. И когда 7 января 1796 года Каролина произвела на свет божий девочку, которую назвали Шарлоттой, любящий супруг решил, что на этом все его обязанности по отношению к жене выполнены. Принц Георг медленно выздоравливал от тяжелой болезни, которой был обязан в равной степени как собственной невоздержанности, так и бурной наследственности. Он очень опасался, что не переживет очередного приступа, – настолько, что даже составил завещание, в котором официально признавал свою женитьбу на Марии Фиц-Герберт.

«Я оставляю все свое имущество моей дорогой Марии Фиц-Герберт, моей возлюбленной супруге. Несмотря на то, что законы моей страны не позволяют ей официально носить мое имя, она стала моей женой перед богом и всегда будет в моих собственных глазах единственной законной супругой.

Я прошу также похоронить меня настолько скромно, насколько возможно. Я желаю, чтобы портрет моей возлюбленной супруги Марии Фиц-Герберт и после моей смерти покоился на моей груди. Я носил его – близ сердца – в течение всей моей жизни. Я также прошу мою возлюбленную Марию, чтобы мой гроб впоследствии был упокоен рядом с ее гробом.

Подходя к концу этого бренного существования, я не вижу для себя иного долга, как послать последнее „прости“ той, которая в течение всего долгого времени, пока длился наш союз, была для меня единственной радостью. Следовательно, я говорю это последнее „прости“ моей Марии, моей жене, моей душе, всей моей жизни…»

Это душераздирающее прощальное письмо было переписано в трех экземплярах. Георг сохранил у себя оригинал, одну копию отослал королю в запечатанном конверте с надписью «открыть после моей смерти», а другую отдал лорду Муара. Затем, успокоившись насчет того, что с его кончиной все улажено, и твердо решив еще какое-то время пробыть на этой грешной земле, он написал Каролине. Он объявлял жене, что в будущем намерен рассматривать их союз не иначе как «спокойное и приятное знакомство, в котором… каждый остается при своих интересах». Все это означало полный разрыв всяческих отношений.

Принцесса с большим достоинством ответила мужу, что она передала его письмо королю – «как своему государю и своему отцу». «Джорджи» повелел, чтобы Каролина покинула Карлтон Хауз и переехала в подаренное ей государем поместье в Блекхите.

Ей было приказано также оставить дочь при отце. Это стало причиной великого горя матери, обожавшей девочку. Каролина вообще чрезвычайно любила детей, может быть, даже излишне. Эта склонность в дальнейшем обернулась против нее самой. Но с полной уверенностью можно сказать, что разлука с Шарлоттой нанесла бедной женщине тяжелую травму. За ней сохранялось право видеться с дочерью лишь в какие-то определенные минуты.

Тем временем принц Уэльский преследовал Марию Фиц-Герберт мольбами снова начать жить вместе. Он так настойчиво повторял, что не может обходиться без нее, что в конце концов Мария обратилась в Рим с просьбой разъяснить ей, считать ли законным ее брак? Ей казалось весьма сомнительной возможность поселиться вместе с мужчиной, обвенчанным с другой женщиной и к тому же имеющим от той, другой, ребенка. В качестве посланца она выбрала одного из своих друзей – священника. Тот съездил к папе и, вернувшись, совершенно успокоил Марию: их брак с «Джорджи» признан законным. Она с полным правом может считать себя его женой. Георг собрался даже опубликовать выданное им когда-то свидетельство о бракосочетании. В конце концов Мария уступила.

Но если «Джорджи» повезло в обретении семейного счастья со своей первой супругой, то этого нельзя сказать о его делах вообще. Король в высшей степени неодобрительно отнесся к его разрыву с Каролиной, а население Англии восприняло весть об этом еще хуже. Принцессу Уэльскую везде встречали толпы народа почестями и бурными овациями. Принц Георг и Мария шагу не могли ступить, чтобы не нарваться на очередное оскорбление, на шиканье и свист, переходящие всякие границы приличия.

Естественно (по крайней мере для такого характера, каким отличался принц), гнев «Джорджи» по этому поводу в первую очередь обрушился на Каролину. Он не только запретил ей видеться с дочерью, но и отдал приказ, чтобы девочку воспитывали в ненависти и презрении к матери. Но здесь он потерпел поражение. Подрастая, Шарлотта все сильнее ненавидела отца, который не просто лишил ее матери, но еще и осмелился жить в открытую с другой женщиной.

Народ, исполнявший роль греческого хора во всех королевских трагедиях, очень поддерживал нежные чувства девочки к матери. Когда Шарлотта с гувернанткой выходила из кареты, прохожие кричали ей:

– Любите как следует свою маму, малышка!

И, наоборот, если из экипажа появлялся принц, те же прохожие орали ему вслед:

– Георг! Где ваша жена?

Можно себе представить, каково было отношение принца Уэльского к женщине, из-за которой он приобрел подобную непопулярность. Мария Фиц-Герберт разделяла с ним его участь. Кроме того, что она осмелилась жить с Георгом, народ ставил ей в вину и то, что она была католичкой. И в то время, когда вся Англия думала о том, как бы получше подготовиться к борьбе с самым грозным из своих врагов – императором Наполеоном, «Джорджи» мечтал только о двух вещах: как бы поскорее избавиться от престарелого отца, у которого возобновились нервные припадки, и как бы отправить ко всем чертям свою жену…

А несчастная Каролина, у которой практически отняли дочь, распространила свою нерастраченную материнскую любовь на других детей. В конце концов, она усыновила мальчика из простой семьи, и злые языки в Сент-Джеймсе не преминули заговорить на всех перекрестках о том, что на самом деле это не кто иной, как внебрачный сын принцессы.

За Каролиной постоянно шпионили, и это было невыносимо. Всегда отличавшаяся оригинальным характером, Каролина теперь несколько перегнула палку, ударившись в эксцентричность. Туалеты ее стали просто ошеломляющими. Георг постоянно был настороже, пытаясь использовать новые привычки жены как оружие против нее же самой. Он платил слугам принцессы, чтобы те снабжали его свежими сплетнями. Безразличие Каролины к принятым в обществе условностям, ее болтливость, ее любимые развлечения, ее чрезмерная любовь к детям – обо всем этом сообщалось Георгу. Все это копилось и перевиралось. В конце концов, потеряв всякий стыд, принц Уэльский отдал приказ заняться слежкой за личной жизнью принцессы. Была создана специальная комиссия, представители которой не без стыдливости объявили, что порученное им дело является «делом деликатного свойства».

Каролина, разумеется, яростно защищалась, и, как думают многие, расследование обернулось исключительно в ее пользу. Но королевская семья оказалась после него в еще более унизительном положении. Популярность принца Георга в народе стремительно падала.

Тем временем резко усилилась душевная болезнь Георга III. Старый король в развевающихся белых одеждах, как никогда, похожий на короля Лира, без устали бродил по пустынным залам дворца Сент-Джеймс или до полного изнеможения играл на клавесине.

В 1810 году, используя в своих целях сложившуюся ситуацию, Георг присвоил себе титул регента при короле Англии. Каролина теряла своего главного защитника. Отныне некому было противостоять ненависти Георга к своей жене.

Казалось, принцем Уэльским полностью завладела мания величия. Его опьянял новый титул регента. Его эгоизм перерастал почти в безумие. Человек, обретший власть, становился порождением дьявола. И самой первой жертвой, вопреки всем ожиданиям, стала женщина его жизни – Мария Фиц-Герберт. Та, кого он поклялся обожать больше, чем самого господа на небесах. Мария, естественно, старела. Она приближалась к шестидесятилетию, светлые волосы стали серебряными, но она сохранила свою грацию, миловидность и свое очарование. Наверное, слишком сдержанное и чересчур привычное для мужчины, который с некоторых пор, словно с цепи сорвавшись, метался от одного приключения к другому, без передышки меняя знатную даму на актрисульку, публичную девку на герцогиню…

Милейшему «Джорджи» пришла в голову прекрасная идея: если он окончательно порвет со своей супругой-«паписткой», это, возможно, прибавит ему популярности. Движимый непомерным честолюбием, совершенно ослепленный блеском нового титула, он искренне полагал, что только принадлежность Марии к ненавистной религии закрыла перед ним сердца его народа.

И вот вечером 11 января 1811 года, когда, празднуя назначение себя регентом, он устроил в Сент-Джеймском дворце грандиозный бал с ужином, разразился скандал. Принц тщательно скрывал от Марии точную дату этого мероприятия. И когда бедная женщина все же явилась к столу и простодушно спросила, куда же ей сесть, где ее место, регент сухо ответил:

– Вы отлично понимаете, мадам, что для вас здесь нет места!

Мария побледнела, но сдержалась. Значит, всему пришел конец… Впрочем, она давно этого ожидала… Присев в глубоком реверансе, она удовольствовалась тем, что ответила:

– О да, милорд! Мне положено только то, что вам угодно для меня назначить. В таком случае позвольте мне удалиться, ведь именно это соответствует вашему желанию!

Она вышла и в тот же вечер покинула Карлтон Хауз, чтобы уже никогда туда не вернуться. На следующий день она переправилась на континент вместе с девочкой по имени Минни Сеймур, которую она, по примеру Каролины, удочерила. Никогда в жизни больше «Джорджи» не увиделся со своей «обожаемой женой».

Когда происходили все эти события, принцесса Каролина, прекрасно понимая, что безумие старого короля ставит ее в весьма опасное положение, жила затворницей у себя в Блекхите. Она старалась, чтобы о ней совершенно позабыли. Но увы! Присутствовала она при дворе или отсутствовала там, «Джорджи» был верен своей ненависти к ней. Это превратилось в навязчивую идею. Он забыл, что по ту сторону Па-де-Кале царствует Наполеон и что его всемогущество представляет для Англии все возрастающую опасность. Но что такое Наполеон по сравнению с ненавистной женщиной?

Этим и объясняется восклицание, вырвавшееся у Георга однажды при докладе министра Веллингтона.

– Да к чертям твои планы! Единственное, что я хотел бы, – это избавиться наконец от проклятой принцессы Уэльской!

Естественно, министр считал себя ни при чем в подобном деле. Веллингтон никогда не простил своего государя, которого, впрочем, довольно сильно презирал и без этого. При дворе была еще одна особа, с которой регент был на ножах: его собственная дочь Шарлотта. В течение долгих лет Георг старался вызвать у нее ненависть к Каролине, но ничуть не преуспел в этом гнусном деле.

Юная принцесса (тогда ей было пятнадцать лет) не только обожала свою мать, но и делала все от нее зависящее, чтобы пробить брешь в отцовском авторитете. Именно поэтому она наотрез отказалась выйти замуж за принца Оранского, которого Георг выбрал ей в женихи.

– Я ни за что не выйду за этого принца! – заявила решительно девушка. – И прошу вас не настаивать на этом!

– Разве принц вам не нравится?

– Конечно же, нет. Для того чтобы вызвать у меня отвращение, ему достаточно было понравиться вам. А кроме того, если бы я стала его женой, мне пришлось бы уехать в Нидерланды. Это меня тоже совершенно не устраивает.

– Почему, скажите, пожалуйста?

Юная принцесса устремила взгляд своих прекрасных черных глаз прямо в глаза отца и ответила холодно:

– Вы отлично знаете, почему! Я не желаю быть окончательно оторванной от моей матери. В глубине души вам хочется именно этого: разлучить меня с женщиной, которая произвела меня на свет и которую я очень люблю!

– А вот это мы посмотрим! Я сумею заставить вас слушаться, Шарлотта!

В надежде подчинить себе дочь Георг посадил ее под домашний арест на восемнадцать месяцев, что, разумеется, не принесло ему желаемых результатов. Шарлотта была пламенно влюблена в своего кузена Леопольда, младшего сына герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского, который в то время сражался с Наполеоном в рядах английской армии. Девушка постоянно переписывалась с возлюбленным, и письма их были в высшей степени нежными. Шарлотта не говорила об этом даже матери, опасаясь, что та ненароком предаст огласке драгоценную тайну.

Падение Наполеона в 1814 году укрепило позиции Англии и открыло для нее наконец порты Европы, так долго остававшиеся запретным плодом. Каролина, устав жить в четырех стенах, ограничиваясь прогулками в саду своего поместья, почувствовала страстное желание путешествовать и попросила разрешения покинуть остров. Разрешение, как и следовало ожидать, было с радостью дано в самом скором времени.

В августе 1814 года она выехала из Лондона с десятком придворных в свите и с юным Вилли Остином, которого когда-то усыновила. Прежде всего в Германию, в Брауншвейг! Ведь Каролина так давно не видела родной земли!

Ее радостно встретил отец, герцог Вильгельм-Фридрих, совсем недавно вновь водворившийся на троне после потрясений, связанных с наполеоновскими войнами. Пышные празднества гремели тогда в принадлежавших Генриху-Льву владениях, да и по всей Европе: кошмарного корсиканца изгнали на остров Эльба, и наконец-то все те, над кем он так долго властвовал, вздохнули свободно. Каролина с наслаждением принимала участие во всех праздниках, которые напоминали ей о счастливых временах ее молодости. Но радость душевного раскрепощения, которую переживала Каролина, выражалась у нее в таких формах и с такой чрезмерностью, что это заставило растеряться окружавших ее людей. Они даже опасались, не сошла ли она с ума. Но нет, Каролина вовсе не обезумела. Свобода, подобно чересчур крепкому вину после длительного воздержания, ударила ей в голову, и голова эта чуть-чуть закружилась.

Герцог Вильгельм-Фридрих по прошествии недолгого времени скончался, уступив место на троне своему старшему сыну. Брауншвейгский двор отличался довольно суровыми взглядами, и вызывающие туалеты Каролины, всегда чересчур пышные и окрашенные в кричащие цвета, сначала вызывали у придворных только улыбку, но очень скоро эти улыбки сменились возмущением, способным привести к скандалу. А она неустанно изобретала всевозможные импровизированные праздники, давала балы, устраивала концерты, смущая и сбивая с толку своих соотечественников и – в не меньшей степени – англичан из своей свиты. Нередко глубокой ночью принцесса приказывала разбудить своих придворных, немедленно пригласить музыкантов и повелевала всем танцевать до самого утра. Хотели они того или не хотели, но камергеры и придворные дамы вынуждены были вставать с постелей и, полусонные, плясать, изображая неуемное веселье.

Иногда Каролине вдруг приходила в голову идея приодеть свою свиту. Так, однажды, обнаружив, что на мужчинах надеты скромные, мрачноватые, на ее взгляд, шляпы, она заказала для них совершенно невероятные головные уборы с огромными разноцветными перьями. Несчастным приходилось носить, к собственному отчаянию… но к великой радости местных жителей.

Каролина затеяла путешествие по всем только что восстановленным германским дворам. Это был своеобразный марафон, в течение которого ее свита мало-помалу сокращалась: обессилевшие от поездок верхом, сменявшихся балами, которые в свою очередь сменялись неожиданными переездами в разных направлениях, придворные принцессы постепенно испарялись, исчезая один за другим. Когда от свиты осталось всего три или четыре человека, Каролина решила, что хватит с нее Германии, пора отправиться в Швейцарию, чтобы навестить императрицу Марию-Луизу. Супруга изгнанного Наполеона пребывала там в компании одноглазого, но тем не менее весьма привлекательного гусарского генерала Нипперга. Казалось, она жила припеваючи и совершенно не страдала от своего соломенного вдовства. Но при встрече с принцессой Уэльской, которая, по слухам, бродяжничала по Европе со все уменьшающейся свитой, Мария-Луиза притворилась святошей и совсем не понравилась Каролине, назвавшей ее «лицемерной и до ужаса глупой»!

Впрочем, и сама Женева тоже оказалась городом, абсолютно не подходящим для Каролины. Эта Мекка протестантов в ее глазах была слишком суровой и скучной. Она отправилась в Италию.

В Милане тогда распоряжались австрийцы. Принимать принцессу Уэльскую поручили генералу Пино. Тому совершенно не хотелось взваливать на себя заботы об этой взбалмошной женщине. Он попросту навязал ей великолепную виллу на озере и предоставил в качестве курьера некоего Пергами, бывшего офицера итальянской армии, красивого бездельника, не имевшего никакой профессии, но наделенного незаурядным обаянием и обладавшего парой изумительных черных глаз.

Пергами принадлежал к огромному сообществу никчемных, морально опустившихся людей. Принцесса мгновенно увлеклась им и тут же ввела в свое окружение всю его семью. Получилось какое-то подобие двора, столь же странного, сколь и неожиданного. Сестра Пергами, некая графиня Ольди, стала ее придворной дамой. С ней была девочка, дочь Пергами. Ребенку было всего шесть лет, дитя оказалось совершенно очаровательное, и Каролина, верная своей восторженной любви к детям, тотчас же прониклась страстной привязанностью к новой «дочке».

В свите состояли и братья Пергами, и его мать, которую Каролина приняла со своей обычной доверчивостью и простодушием. Принцесса воображала, что, если она проявит доброту и щедрость к людям, они непременно ответят на это искренней привязанностью… Однако именно среди них Георг, регент при королеве Англии, чья враждебность постоянно преследовала Каролину, искал и находил для себя шпионов.

Весь этот нелепый карнавальный двор ряженых принцессы Уэльской отправился с ней в Неаполь. Здесь Каролине понравилось. Бури, сотрясавшие всю Европу, отнюдь не сказались на жизнерадостности неаполитанцев. Разнообразные празднества по-прежнему составляли большую и лучшую часть их времяпрепровождения. Семейство Мюрата, который устоял против шквалов и штормов ценой отказа от каких-либо сношений с опальным Наполеоном, радостно принимало у себя странную принцессу Уэльскую, которая, как она сама признавалась, всегда мечтала жить «не хуже царицы Савской».

Королевская чета, немного нуждавшаяся в деньгах, заняла у «царицы Савской» приличную сумму, а в благодарность подарила ей экипаж, который отличался – даже для Неаполя – весьма сомнительным вкусом. Это было нечто вроде гигантской позолоченной ракушки, украшенной перламутром и снабженной шитыми серебром голубыми шелковыми подушками для сидения.

Каролина была в полном восторге. Ее часто можно было видеть в этом экипаже на улицах Неаполя. Разряженная еще пышнее и крикливее обычного и декольтированная до последних пределов приличия, она чувствовала себя неотразимой. Напротив нее в «ракушке» восседал мальчик, наряженный амуром: в трико телесного цвета, усеянном сверкавшими на солнце блестками. По обе стороны невероятного экипажа, больше напоминавшего карнавальную колесницу, чем приличествующую принцессе Уэльской карету, гарцевали два выездных лакея в ливреях английского двора. Бедная женщина восполняла этим шутовским великолепием отсутствие радостей в своей прежней жизни.

Но пребывание в Неаполе оказалось недолгим. Опять помешал Наполеон! Император, покинув остров Эльба, вновь воцарился на троне. Мюратам пришлось намекнуть принцессе Уэльской, что ей было бы лучше оставить город, где становилось опасно. Впрочем, ее это вполне устраивало. Она уже начала уставать от приступов смеха, которые неизменно нападали на окружающих при ее появлении. Каролина с удовольствием уехала из Неаполя на свою восхитительную виллу под Миланом.

Но что делать дальше? Отправиться в Англию? Навсегда поселиться здесь? Вообще-то она уже прониклась нежностью к этой сказочной стране, природа которой вечно таила колдовское очарование, да и Пергами чувствовали себя здесь лучше всего. Но ей очень хотелось повидаться с дочерью…

Между тем в Англии росло недовольство регентом. Его открыто упрекали в том, что он незаконно лишает дочь свободы. Чтобы заставить всех замолчать, Георг согласился наконец на то, чтобы Шарлотта вышла замуж за Леопольда Саксен-Кобургского.

Принцесса Уэльская, находившаяся в своем благоуханном и пестром изгнании, почти одновременно узнала об окончательном разгроме Наполеона при Ватерлоо и о помолвке своей дочери. Она очень обрадовалась, тем более что благодаря этой помолвке она получила новое доказательство дочерней любви. Шарлотта, соглашаясь выйти замуж за человека, которого давно и всем сердцем любила, тем не менее поставила перед ним условие: чтобы Леопольд пообещал ей всегда «защищать и любить» ее матушку. И Леопольд, конечно, пообещал.

– У меня самая лучшая дочь из всех, каких только можно себе представить в этом мире! – со вздохом сказала Каролина своей «придворной даме». – Как дорого бы я дала за то, чтобы хотя бы только поехать и поцеловать ее!

– Как? Ваше Высочество собирается отправиться в Англию? – взволнованно спросила графиня Ольди, сильно обеспокоенная тем, что от семьи может ускользнуть ее добрый гений.

– Нет, – еще тяжелее вздохнула принцесса. – Я отдала бы жизнь, чтобы оказаться рядом с ней в день ее свадьбы, но регент все равно мне этого не позволит. Опять будет грандиозный скандал… Только на этот раз от него пострадает она, моя Шарлотта… Сейчас она счастлива и больше не нуждается во мне!

Успокоившись за будущее дочери, Каролина, охваченная новым приступом своей мании бродячей жизни, теперь решила предпринять большое путешествие на Восток. Все еще окруженная своим «войском», главарю которого только что был пожалован чин камергера и – совершенно неожиданно – сан рыцаря Мальтийского ордена, она вошла на борт английского фрегата «Клоринда» и направилась в сторону Туниса. Оттуда она перебралась в Афины, затем в Константинополь, где абсолютно ошеломила своей экстравагантностью английского посланника Стрэтфорда Каннинга. Она наделала там столько шума, что посланник потихоньку попросил принцессу Уэльскую как можно скорее продолжить путешествие, не задерживаясь на долгий срок на оттоманских берегах. Просьба, разумеется, была выражена с поистине дипломатической деликатностью. Но пестрой компании пришлось уехать.

На этот раз целью путешествия стала Святая Земля. В Иерусалиме принцесса, охваченная мистическим пылом, решила основать рыцарский орден, «Орден Святой Каролины». Для протестантки намерение неслыханное. Но она довершила дело, увенчав Пергами титулом Великого Магистра и назначив юного Вилли Остина «Рыцарем Гроба Господня».

Слухи обо всех безумствах, о поражающих умы крайностях в поведении принцессы, разумеется, долетели до Англии. Это было дополнительное оправдание постоянно дремлющего в сердце «Джорджи» гнева. Его жена, потому что она ведь оставалась его женой, хотел он того или не хотел, буквально выставляла его на посмешище. И он не мог не увидеть в ее поступках заранее обдуманного мщения. И в самом деле, где бы ни оказывалась Каролина, она, не колеблясь, действовала весьма рискованно. В Базеле, куда она отправилась немного времени спустя, чтобы подкрепить подорванное в путешествиях на знойный Восток здоровье, однажды летним вечером ее увидели в открытом экипаже, с головой, накрытой… половинкой тыквы! Она утверждала, что это единственный головной убор, способный спасти ее от палящего солнца… Если бы только регент осмелился, он охотно послал бы по следам Каролины наемных убийц, чтобы наконец освободиться окончательно от этой надоевшей ему женщины, которая обращала его титул и его имя в объекты для всеобщих насмешек.

Но вскоре этот трагический фарс закончился сам собой. В один прекрасный день безумства принцессы прекратились. Она не просто успокоилась и стала вести себя с подобающим ее положению достоинством, но впала в прострацию. Комедия была отыграна. Ее сценарий позволял предположить, что Каролина и впрямь действовала с определенным умыслом: опорочить своего мужа, бросая тень на собственную репутацию. Теперь начиналась драма. В ноябре 1817 года в замке Ричмонд во время родов скончалась дочь Каролины. Новорожденную девочку тоже не удалось спасти. К тому времени Шарлотта была замужем меньше года.

Горе ее супруга не описать словами. В течение всей своей жизни Леопольд хранил воспоминание об очаровательной принцессе, которую он так сильно любил. Даже тогда, когда много лет спустя он стал королем Бельгии и супругом кроткой Луизы Орлеанской, он тосковал о первой жене. Не меньшим было и горе матери. Тем, кто пытался выразить ей свои соболезнования, она отвечала:

– Если бы мое сердце уже не было разбито, оно бы разбилось сейчас.

Это было признание. Признание в двойной жизни, которую она вела, признание в проглоченных обидах и унижениях, признание в том, что за карнавальной маской в течение долгих лет она скрывала перенесенные ею страдания. И больше в доме женщины, ставшей теперь только скорбящей матерью, не слышались ни песни, ни радостный смех.

Она так страдала, что никто не решился сказать ей о новом оскорблении, которое нанес несчастной ее супруг: из официального уведомления о внезапной смерти принцессы Шарлотты было вычеркнуто имя Каролины, имя матери!..

Впрочем, в то время, как вся Англия вместе с принцем Леопольдом оплакивала молодую принцессу Шарлотту, регент был озабочен совершенно другими делами. Его не оставляла мысль о том, как бы поскорее избавиться от жены. Ни всенародное горе, ни политические события не могли отвлечь его от этой навязчивой идеи. Стремясь к ее осуществлению, он поручил своему послу в Милане собрать возможно большее количество доказательств неверности своей законной супруги, чтобы начать процедуру развода. В распоряжение дипломата, перед которым была поставлена столь благородная цель, Георг предоставил сумму в тридцать тысяч фунтов стерлингов!

Все было организовано наилучшим образом: в посольстве сразу же принялись искать осведомителей среди ближайшего окружения принцессы. Естественно, в первых рядах таких добровольных информаторов должно было оказаться семейство Пергами. Так и случилось. Из дома Каролины потекли потоки грязных кухонных сплетен и гнусной клеветы. Всю информацию тщательно складывали в зеленый мешок. Такие обычно использовались для судебных процессов. Когда попадалась благоприятная для Каролины информация и собранные свидетельства говорили о том, что принцесса не виновна в «преступлениях», которые ей инкриминировали, доклад клали в сторонку… как можно дальше от пресловутого зеленого мешка!

Спустя два года после смерти принцессы Шарлотты старый король Георг III, в 1820 году, отдал Создателю свою безумную и столь поглощенную музыкой душу. Из регента «Джорджи» превратился в короля Англии Георга IV.

– Теперь я королева! – заявила Каролина консулу Англии в Ливорно, который принес ей извеcтие. – Мне пора возвращаться в Лондон…

– Не знаю, – пробормотал консул, явно пришедший в замешательство от столь энергичного заявления. – Не знаю, будет ли возвращение… Вашего Величества (он с трудом произнес эти простые слова) вполне уместно…

– Хотите сказать, что оно нежелательно для моего супруга? Но, дорогой мой консул, это для меня не новость! Черт побери, я прекрасно знаю, что муж не хочет меня видеть! Но это место отныне принадлежит мне по праву!

– Но… Но ведь король приказал уже вычеркнуть имя Вашего Величества из текста молитв, обычно произносящихся при богослужениях, совершаемых в честь королевской семьи, мадам, – вздохнул консул, – я умоляю Ваше Величество подумать! Одному господу известно, на какие крайности может пойти король, если он узнает…

– Хватит об этом, сударь! – не дала ему договорить Каролина, поглядев на консула сверху вниз. – Все ваши доводы нелепы. Пусть даже мне потом отрубят голову, но я вернусь в Лондон! Я – королева Англии!

Но одного только намерения, пусть даже такого решительного, было мало. Требовалось разрешение на въезд. Естественно, Георг IV немедленно отдал приказ не выдавать английской королеве разрешения под любым предлогом. Консул попытался обойти препятствие, выдав пресловутый документ на имя «королевы Каролины», а не «Каролины, королевы Англии».

Таким образом, все было улажено, и Каролина могла начать сборы в дорогу. Она уезжала, оставляя семейство Пергами в Италии. Она проехала через Францию, направляясь к Кале, но в Дижоне ее нагнал посланец Георга IV. Сообщение о том, что жена выехала в Лондон, повергло короля в уныние, как всегда, обильно приправленное гневом. Он был готов на любые соглашения, лишь бы она не приезжала. Человек, настигший королеву в Бургундии, предложил ей пенсион в 75 000 фунтов стерлингов по поручению короля в обмен на отказ от прав на трон. Принято было это предложение именно так, как и следовало ожидать.

– Что скажет народ Англии, если его королева позволит купить себя, как публичную девку? – возмутилась королева. – Передайте вашему хозяину, что я намерена вернуться домой!

В Кале, разумеется, не оказалось никакого военного корабля, на котором бы, в соответствии с протоколом, должна была бы путешествовать королева. Но Каролина никогда не обращала внимания на подобные мелочи. Она без колебаний поднялась на борт почтового корабля регулярной линии под названием «Принц Леопольд». Ей было особенно приятно взойти на судно, чье название напоминало о любимой дочери и о человеке, который когда-то поклялся «любить и защищать» ее.

В Лондоне тем временем заключались пари на то, удачно ли завершится путешествие королевы. Георг запретил готовить для нее хоть какую-то резиденцию. Но когда все узнали о том, что произошло в Дувре, когда корабль пришвартовался, Каролине поспешно отвели Бранденбург Хауз.

Действительно, едва она ступила на английскую землю, к ней отнеслись, как к настоящей государыне. В порту выстроились войска, отдававшие ей положенные почести. Толпа выпрягла лошадей из кареты, и люди сами повезли свою королеву к ее особняку. Когда Каролина прибыла в Лондон, ее встретили с искренним восторгом. Встреча превратились в настоящий триумф королевы. Отзвуки радостных возгласов толпы донеслись и до ушей короля, запершегося в своем дворце.

Впервые за столько лет по-настоящему счастливая, Каролина стала устраиваться в новом жилище. Она даже не пыталась покуситься на запертые двери Сен-Джеймса, хотя это было вполне возможно. Все, чего ей хотелось, – это быть торжественно принятой в качестве королевы Англии и короноваться в одно время с Георгом. Она чувствовала, как растут ее силы благодаря той любви, которая так внезапно обрушилась на нее…

Однако довольно скоро ей довелось испытать разочарование. Ее зять, принц Леопольд, не желая ссориться с весьма беспокойным тестем, не выказал никакой приязни к той, любить и защищать которую когда-то поклялся. Более того, Леопольд посоветовал теще отказаться от своих претензий, принять предложенный королем пенсион и вернуться на континент. Там она сможет жить, как ей заблагорассудится. Она наотрез отказалась.

– Я королева и останусь королевой!

Коронация стала для нее такой же навязчивой идеей, как стремление освободиться от жены для Георга. Не удовлетворенный заверениями своих специалистов по протоколу, утверждавших, что королеве вовсе не обязательно короноваться одновременно с королем, он подумал, что лучшей гарантией отсутствия жены в Вестминстере было бы вообще избавиться от нее. Он вспомнил о существовании пресловутого зеленого мешка, где копилась информация о неверности королевы, и приказал передать его в Палату лордов. Там был создан специальный комитет по делу об измене Каролины.

4 июня 1820 года вышеупомянутый комитет решил, что «документов, свидетельствующих о действиях Ее Величества, недостойных ни ранга, ни положения королевы Англии и носящих в высшей степени непристойный характер, вполне достаточно, чтобы приступить к официальному расследованию, о необходимости которого Палата лордов крайне сожалеет». Назавтра лорд Ливерпуль, хорошенько подготовленный, как и прочие его собратья, предложил на рассмотрение палаты проект закона, целью которого было «лишить Ее Величество Каролину-Амалию-Елизавету всех титулов, прав, привилегий и льгот, полагающихся королеве, и возбудить дело о расторжении брака Его Величества (имелся в виду, естественно, Георг IV) и вышеупомянутой Каролины-Амалии-Елизаветы».

Хорошенький вышел скандальчик! Объявление о начале процесса и об обвинении в адюльтере, которое Георг осмелился выдвинуть против жены, привело к настоящему мятежу. По-прежнему сидя взаперти во дворце, король слышал крики возбужденной толпы:

– Клеветник и развратник!

А Каролина в это время принимала от своего народа слова одобрения, сочувствия и утешения. На нее было жалко смотреть. Ей исполнилось тогда пятьдесят три года, выглядела она потрепанной старухой. Невыносимые боли в желудке совершенно ее замучили, она успокаивала их громадными дозами магнезии, которые никак не влияли на причину болезни. Она проезжала по Лондону, сидя в глубине старенькой кареты (ее практически лишили средств к существованию), одетая во все черное, с крашенными в черный цвет волосами, которые только подчеркивали нездоровый цвет ее лица. Румянами она продолжала пользоваться излишне щедро, но это выглядело страшновато. Несмотря ни на что, она осталась верна огромным шляпам, украшенным перьями, которые всегда так любила. Возле нее часто можно было увидеть лорда Бругейма, который стал ее защитником и поэтому снискал большую популярность.

Наконец, в странной атмосфере, которая наводила на мысль, что здесь собираются судить, скорее, Его Королевское Величество, чем недостойную жену короля, начался этот гнусный процесс. Появилась королева, одетая в черное, но украшенная, как всегда, огромной шляпой с перьями. Она адресовала встречавшему ее у входа в зал дворянину печальную, но насмешливую улыбку.

– Ну, скажите, сэр Томас, – спросила она, – почему король преследует меня? Неужели только за то, что я вышла замуж за мужчину, твердо зная, что его первая жена жива и здорова?

Старый дворянин вздрогнул. Если адвокатам королевы удалось откопать знаменитый протокол, в котором подтверждался факт женитьбы Георга на Марии Фиц-Герберт, – а приближенные к трону отлично знали, что такая бумага существует, – этот идиотский процесс вполне мог закончиться полным и бесповоротным бесчестием для английской короны.

Не ожидая ответа, Каролина прошла в зал. Она присела в глубоком реверансе перед пустым троном, потом перед пэрами Англии и быстро подошла к отведенному ей месту. Ее принимали как королеву: целый полк гвардейцев воздал ей почести, фанфары протрубили национальный гимн. Улицы, по которым она ехала, были полны народа, который встречал ее приветственными возгласами и овациями.

Она очень нуждалась в этой поддержке – хотя бы для того, чтобы вынести все, что ей предстояло. Ведь никогда еще судебный процесс не был таким скандальным, таким омерзительным по существу и таким недостойным по форме. Перед важными господами в париках и горностаевых мантиях, лордами, представлявшими здесь, на процессе, всю английскую знать, выворачивали наизнанку, обнажая самые интимные моменты, жизнь путешествующей женщины. Содержимое знаменитого зеленого мешка было представлено собравшимся в самом что ни на есть неприглядном виде. Гнусное собрание слухов и сплетен, доклады шпионов, подслушивавших под дверью и подглядывавших в замочные скважины. Свидетели, которых вызывали на очную ставку, вполне соответствовали этим грязным бумажонкам: люди, главным образом по-королевски устраненные Каролиной из своего окружения, но оказавшиеся еще более жадными до наживы, чем она когда-либо могла себе представить. Не были позабыты и проворовавшиеся и доказавшие свою безнравственность слуги, попросту вышвырнутые за дверь. Теперь они выступали самыми рьяными обвинителями.

Королева стоически выносила все эти потоки грязи, выливавшиеся на ее голову. Изумление и печаль возобладали в ней над гневом. И все-таки она с достоинством вышла из зала, когда вызвали в качестве свидетеля одного из ее бывших лакеев – итальянца, невероятно грязного типа, чье свидетельство оказалось самым скандальным из всего, что только доводилось когда-либо выслушать судьям. Этот подонок осмелился даже утверждать, будто королева оказывала ему особые милости. Якобы никаких подробностей он рассказывать не хотел, но затем выложил такие детали и в таком количестве, что это чуть не поколебало ледяное спокойствие защитников королевы.

Впрочем, все они, в особенности лорд Бругейм, выслушали показания, не выказывая ни малейших эмоций. Они, казалось, смотрели на все происходящее свысока, глубоко презирая этот сонм ничтожеств, заполнявших древний и благородный зал Палаты лордов потоками грязи. Но допрос свидетелей защитниками превратился в настоящее «избиение младенцев». Прямые, точные, безжалостные вопросы лорда Бругейма уничтожали их, прямо на глазах они сморщивались и опадали, как воздушные шары, когда погашена горелка и горячий воздух больше не наполняет их. В конце концов растерянные мерзавцы принимались твердить, что очень плохо помнят, как на самом деле все было, что их свидетельства не так уж и точны, потому что прошло слишком много времени. Негодяя-лакея арестовали прямо у выхода из зала: выведенный из себя Бругейм, после того, как изобличил его в бесстыдной лжи и совершенно раздавил в своей речи, потребовал немедленного ареста лжесвидетеля за оскорбление Ее Величества. Впрочем, это было лучшее, что могло его ожидать. Толпы, осаждавшие дворец, угрожали расправой всем свидетелям, большинство из которых, по правде говоря, были уроженцами Италии, а значит, от их показаний не страдало, по крайней мере, самолюбие нации.

В Лондоне одна за другой проходили многолюдные манифестации. Моряки Королевского флота, тысячами выходившие на улицы, приветствовали свою государыню. Корабли на Темзе расцвечивались в ее честь разноцветными флагами. Легко представить, какие чувства испытывал король, абсолютно беспомощный, несмотря на сильную полицию, перед подобной бурей народного гнева. Он сильно опасался, как бы не выплыл пресловутый протокол о его тайном бракосочетании с Марией Фиц-Герберт. Тогда разъяренная толпа могла бы ринуться в Сент-Джеймс, вытащить его из дворца и повесить на ближайшем дереве. И тем не менее король стоял на своем. Ненависть к Каролине оказывалась сильнее страха.

А страх… Теперь наступила очередь Палаты лордов испытывать страх. Когда лорд Бругейм провозгласил:

– Теперь, милорды, как бы ни были велики сожаления, которые я ощущаю, мне требуется отделить долг патриота от обязанностей защитника и проявить отвагу, лицом к лицу встречаясь с последствиями нашего процесса, которые способны вызвать беспорядки в моей стране…

…Лорды почувствовали, как ветер грядущего мятежа врывается в строгие стены судилища. Заседание было закрыто. О его результатах поспешно доложили королю.

Но Георг не желал ничего слушать. Ему надо было любой ценой добиться проекта закона, лишающего королеву ее сана. Лорды – боясь королевского гнева – проголосовали за такой проект, но преимущество оказалось незначительным: «за» – 108 голосов, «против» – 99. Этого было явно недостаточно. Для того чтобы закон был принят, он должен был еще пройти через Палату общин, которая вся целиком была на стороне королевы.

Не зная больше, какому святому молиться, чтобы отвести грозу, и будучи неспособной осудить женщину, которую глас народа полностью оправдывал и, выражая горячее сочувствие, признавал абсолютно невиновной, Палата лордов приняла соломоново решение. Слушание перенесли на шесть месяцев. Это было все равно что объявить дело похороненным. Георг был разбит на собственной территории, и Каролина, покидая в последний раз зал, где слушалось дело, раздавила его одной только фразой:

– А теперь я должна вам сказать и присягнуть в этом для спасения своей души: я никогда не совершала прелюбодеяния ни с кем, кроме мужа госпожи Фиц-Герберт!..

Лондон ликовал.

Разбитый наголову Георг IV постарался на время забыть о жене, думая лишь о назначенной на 19 июля 1821 года коронации. Это ему плохо удавалось, и он не без тревоги представлял себе, как пройдет церемония, потому что знал: королева непременно захочет хотя бы просто присутствовать там в том ранге, который принадлежит ей по праву.

А Каролину в это время мучил тяжелый приступ. Она чувствовала, что обречена. Процесс причинил ей страдания куда более сильные, чем она могла предположить. Она перенесла все с вызывавшей всеобщее восхищение гордостью, но дни ее были сочтены. Последней радостью, которую она надеялась пережить на этой земле, прежде чем воссоединиться с дочерью, должно было стать ее присутствие в Вестминстерском аббатстве в день коронации.

Чтобы избежать этого, Георг прежде всего попросту запретил королеве там появляться. Для большей уверенности он приказал изготовить специальные пригласительные билеты, без которых стражники никого не должны были пропускать в храм. Распределение таких билетов сурово контролировалось. Королева никакого приглашения не получила.

В один прекрасный июньский день у короля вроде бы вспыхнула надежда на благополучный исход, но все оказалось досадной ошибкой. Дело было так. Король председательствовал на заседании Совета министров. Вдруг вошел один из камергеров, на вид чрезвычайно взволнованный.

– Сир! – воскликнул он. – Заклятый враг Вашего Величества только что умер!

Лицо Георга расплылось в улыбке.

– Ах! – вскричал он. – А от чего же умерла королева?

– Королева?! Но, Ваше Величество, я говорил о Бонапарте!

Наполеон, действительно, только что скончался на острове Святой Елены. Но насколько же страшное разочарование испытывал король! Его ненависть к Каролине была несравнима с ненавистью к императору: этот человек, в течение многих лет заставлявший содрогаться всю Англию, был для него в тысячу раз предпочтительнее собственной жены!

В день коронации королева приказала запрячь свою карету шестеркой лошадей и прибыла к аббатству почти одновременно с кортежем Георга IV. Войска, которые стояли по обе стороны проезда, почтительно приветствовали Каролину.

Когда карета остановилась перед главным порталом, лорд Гуд поспешил к государыне и предложил ей руку, чтобы помочь выйти из кареты. Но в тот же миг подошли привратники и, низко поклонившись королеве и всем своим видом выражая почтение к ней, тем не менее потребовали предъявить пригласительный билет на церемонию с подписью герцога Веллингтона.

– А что – королеве тоже требуется приглашение? – спросила она.

– Я очень сожалею, Ваше Величество… Но – да… Это обязательно.

Каролина побледнела. Ей стало нехорошо, рука, опиравшаяся на руку лорда Гуда, судорожно сжалась. Казалось, она вот-вот упадет без чувств. Благородный дворянин протянул ей собственный билет.

– Вот вам мое приглашение, мадам… Но Вашему Величеству придется пройти в церковь в одиночестве.

Каролина посмотрела на жалкую картонку. Были слышны пение хора, звуки органа… Здесь, за пределами храма, обстановка была еще более торжественной, здесь в еще большей степени ощущалось благословение господне, чем там, где коленопреклоненный негодяй ожидал миропомазания… Каролина знала, что ей недолго осталось ждать того времени, когда она предстанет перед самим господом. И она легонько оттолкнула картонку. Все суета сует.

– Нет, лорд Гуд! Я благодарю вас, но… но я никогда не позволю себе приступом брать двери дома господня! А главное – я не хочу скандала…

Она с большим достоинством подошла к своей карете и поднялась по ступенькам. Приехала домой. И тут же легла, чтобы больше уже не встать никогда. Она прожила еще пять недель в чудовищных страданиях, окруженная несколькими верными друзьями. 7 августа над Лондоном разразился ураган, такой страшный, что внезапно распахнулись все окна комнаты, где Каролина металась в агонии. Словно дождавшись своего часа, она испустила последний вздох точно в тот момент, когда буря ворвалась в ее спальню.

Можно было надеяться, что величие смерти супруги подтолкнет наконец Георга к поступку, исполненному простой вежливости. Но нет! Жирный венценосец ухитрился даже здесь проявить редкую низость. Он постарался укрыть от людских глаз траурный кортеж, целью которого был берег Темзы. Здесь останки королевы должны были быть погружены на корабль и доставлены на родину, в Брауншвейг. Король отдал приказ, согласно которому печальный эскорт, включавший в себя тринадцать карет, кавалерийские подразделения, пажей и герольдмейстера Англии, должен был проследовать окольной дорогой, далеко огибавшей центр города.

Но в этой грустной церемонии последнее слово осталось за населением английской столицы. В течение всей ночи на пути, предписанном Георгом, воздвигались баррикады. Хорошо зная своего короля, лондонцы бдительно охраняли эти сооружения. На рассвете, обезумев от злости, король послал войска, приказав кавалерии атаковать их. Но народ держался стойко. И когда появился катафалк с буквами «C.R.» (Carolina Regina)[3] и гербом Англии, народ вставал на колени вдоль всего положенного по закону для покойной королевы пути по центру Лондона. Звонили колокола всех церквей, прозвучали пушечные выстрелы.

На гроб была прикреплена серебряная пластинка, на которой были выгравированы следующие слова: «Каролина, оскорбленная королева Англии».

Пушки эскадры приняли эстафету, когда корабль стал медленно спускаться по Темзе, проплывая мимо больших судов с приспущенными в знак траура флагами. В конце путешествия прах Каролины ожидала родная земля, которую несчастная женщина покинула ради одних страданий. Такое признание народа Англии стоило куда больше, чем ничтожная церемония в Вестминстерском аббатстве.

Девять лет спустя, в 1830 году, умер Георг IV. Но его похороны были лишены того трагического величия, каким отличался траурный церемониал Каролины. Лондонцы только что не ликовали. В толпе распространялось множество сатирических книжек, в которых рассказывалось о недостойной жизни и скандальных любовных похождениях покойного монарха. Сочинили для него и эпитафию, которая в полной мере раскрывала ту «нежность», которую проявляли по отношению к королю его подданные:

Его карьера была престижной и постыдной.

Отвратительный дикарь – вот кто он был.

Этот первый дворянин мира

Вполне заслужил такой гнусный титул…

Обманщики и обманутые

Луи-Анри де Пардальян де Гондрен, маркиз де Монтеспан

Декабрьским вечером 1667 года довольно скромная на вид карета катила по Сен-Жерменскому предместью по направлению к улице Таранн. Единственный лакей бежал рядом с экипажем, держа в руке факел, который не только освещал дорогу, но и должен был отпугнуть тех, кто вдруг захотел бы напасть на карету. Когда на Париж опускалась ночь, город становился громадным разбойничьим притоном. Хозяйничали здесь в основном мрачные обитатели Двора Чудес, промышлявшие самыми разнообразными темными делами.

Если карете не хватало изысканности и блеска, то у пары, сидевшей на ее подушках, напротив, их было с избытком. Мужчина – высокий, худощавый, весьма привлекательный, одетый в элегантный мундир полковника легкой кавалерии. Умное лицо с большим носом и столь же живыми, сколь и веселыми глазами… Что до возраста, то ему могло быть лет сорок с небольшим. Женщина, которая его сопровождала, куталась в просторный бархатный плащ с капюшоном, отороченным горностаевым мехом, но никакой капюшон не мог скрыть ее ослепительной красоты. Очаровательное личико с тонкими чертами, огромные глубокие глаза цвета лазури, носик с небольшой горбинкой, пухлые ярко-красные губы, которые, приоткрываясь, позволяли видеть жемчужные зубки… Золотистые волосы, упрятанные под капюшон, сверкали, подобно металлическим нитям, подчеркивая сияющую белизну кожи. Это была удивительно красивая и в высшей степени элегантная пара. Видимо, они переживали не лучшие времена: богатство четы заметно уступало блеску имени.

И действительно, красавец-полковник легкой кавалерии был не кто иной, как Луи-Анри де Пардальян, маркиз де Монтеспан, представитель одной из самых знатных фамилий Гиени. А его жена – тоже весьма знатная и благородная дама, Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортмар. Она вела свой славный род с давних времен, но уже из Пуату. Но увы, ни тот, ни другая не обладали никаким богатством, кроме любви. В этот вечер они возвращались домой после визита к некоему господину Криспену, нотариусу Шатле. Супруги ездили подписать контракт о займе в четырнадцать тысяч ливров, необходимых для оплаты их самых вопиющих долгов. Одному богу было известно, сколько их всего было у этой красивой четы…

Господин Криспен по просьбе маркиза подготовил еще один документ: доверенность, по которой к маркизе отходило управление всем совместным имуществом семьи, пока муж будет в отъезде. Он должен был уехать в ближайшее время. Сразу после Рождества ему следовало присоединиться к королевской армии и отвести свою легкую кавалерию в Руссийон.

Именно из-за этого последнего документа на красивый лоб маркизы набежала складочка, едва заметная морщинка, выдававшая озабоченность. Маркиза молча смотрела через окно кареты на трепещущее под резким ветром пламя факела в руке лакея. Суеверная, как истинная дочь Пуату, где еще царствовали феи, она видела в составлении доверенности дурное предзнаменование. В конце концов она не сдержалась.

– Вам на самом деле так уж нужно обязательно возвращаться в Руссийон, Луи? – спросила она мужа. – С этой суммой, на которую мы только что подписали контракт, нам ничто не грозит в течение довольно долгого времени. Я уверена, что с вашей привлекательностью и вашими талантами вы имеете куда больше преимуществ, если останетесь при дворе, где по милости короля ситуация может измениться очень легко…

Маркиз засмеялся и нежно поцеловал руку жены.

– Сердечко мое, я не такой уж хороший придворный, я солдат. Война по-прежнему лучшее место для солдата, если он хочет, чтобы фортуна повернулась к нему лицом. Испанцы частенько позволяют совершить выгодное дельце и иногда предлагают королевский выкуп. Наша разлука наверняка продлится не так уж долго. Кампания на Пиренеях скоро завершится. И я возвращусь к вам, Атенаис! Не беспокойтесь обо мне. Когда я вернусь, мы посмотрим, куда вести нашу лодку, если удача нам так и не улыбнется. Впрочем, поскольку вы – придворная дама Марии-Терезии, может быть, как раз вам и удастся обернуть подходящий случай в нашу пользу?

– Подходящий случай… – с горечью прошептала маркиза. А потом сказала, резко переменив тон: – А знаете, при дворе становится с каждым днем все неприятнее и тягостнее. Как вы думаете, кто тому виной?

– Кто же, душенька?

– Да сам король, сударь! Сам король! Ему надоела Лавальер со своими вечными стенаниями, и он находит, что ваша жена очень ему по вкусу, и даже не старается скрыть это! Полагаете, как долго можно отвечать «нет» королю, не рискуя впасть в немилость, которая неминуемо распространится не только на меня, но и на вас?

Темнота в карете не позволила молодой женщине увидеть, как нахмурил брови ее муж.

– Я признаю, – сказал он тихо и ласково, – что это было бы очень трудно сделать любой женщине. Почти невозможно. Но вы-то не «любая женщина», Атенаис! Вы из рода Мортмаров, то есть из столь же древнего дворянства, как и сами Бурбоны. Вы – моя жена, жена солдата, охраняющего границы государства! Король – слишком благородный дворянин, чтобы позволить себе подобную низость. Лавальер ведь не была замужней женщиной… А Людовик XIV не похож на царя Давида… Впрочем, как я вам уже сказал, мы расстаемся ненадолго: самое большее месяцев через шесть я вернусь!..

– Но это же ужасно долго!

– Вовсе нет, если любить друг друга так, как любим мы, сердечко мое! И я абсолютно уверен в вас, потому что знаю: женщина, которая вместе со мной четыре года назад поклялась перед алтарем церкви Святого Сульпиция хранить верность, никогда мне не изменит! Король зря потеряет время, вот и все!

Ответом на его тираду стал глубокий вздох маркизы. Муж нежно обнял ее за плечи и привлек к себе. И тем не менее в голосе его, когда он задал новый вопрос, прозвучала тревога:

– А ты правда по-прежнему любишь меня, Атенаис? Ты правда любишь меня так же, как я тебя?

– Да, я люблю тебя… люблю… Но умоляю тебя, Луи, возвращайся, возвращайся скорее, как можно скорее…

Голос ее был печален, словно молодую женщину томило неясное предчувствие, словно ей казалось: что-то заканчивается сегодня, этой зимней ночью, которая не оставляет места никаким радужным надеждам.

Шесть месяцев спустя и впрямь многое переменилось. В последних числах июля полковник легкой кавалерии, который казался чрезвычайно взволнованным, бурей ворвался во двор особняка, где постоянно жил архиепископ Санса. Он спрыгнул с лошади, кинул поводья подбежавшему лакею и бросился вверх по лестнице. Этим всадником был маркиз де Монтеспан. Архиепископ Санса – его дядя и крестный отец. Никто не усматривал ничего удивительного в столь внезапном появлении родственника.

Добежав до второго этажа, Монтеспан распахнул дверь, оттолкнув маленького светловолосого аббата с розовыми щечками, который тщетно пытался задержать его, и влетел в большую красивую комнату. Прелат в обществе какого-то итальянского торговца рассматривал кружева.

– Как, это ты, Луи? – воскликнул архиепископ. – Но я думал, ты еще в Перпиньяне!

– Многие так думали! Но, как видите, возвращаются отовсюду, даже из Перпиньяна! Там больше нечего делать. Я попросил дать мне отпуск, что было сделано весьма охотно… Более того, приказ об отпуске был собственноручно подписан королем! Каково?!

Разразившись смехом, в котором, впрочем, не прозвучало ни единой радостной нотки, маркиз швырнул шляпу на стол и упал в кресло. Архиепископ заметил, что племянник очень бледен. На лице его лежал отпечаток пережитых страданий. Монтеспан внезапно расхохотался.

– Король! – воскликнул он. – Сам король взял на себя труд написать мне и согласиться на мое возвращение! Лучше уж он отказал бы… Хотя вполне может быть, ему приятнее, чтобы я как можно скорее узнал о своем несчастье!

Архиепископ щелкнул пальцами, давая торговцу понять, что тот может уйти, торговец на цыпочках удалился. Только тогда архиепископ подошел к племяннику.

– Что вы такое говорите, Луи? Возьмите себя в руки! Я не понимаю, что повергло вас в такое состояние, но…

– Не понимаете?! Вы, которому известно все из жизни двора и нашего города? Вы, у которого глаза и уши везде, вы – один из первых людей в государстве, и вы не знаете не только того, о чем шепчется весь свет, но и того, о чем кричат на всех перекрестках? Вы не знаете, что госпожа де Монтеспан стала любовницей короля. Я, монсиньор, я – рогоносец!

Грубость последнего слова заставила архиепископа вздрогнуть и покраснеть. Сорокавосьмилетний Луи-Анри де Пардальян де Гондрен всегда был очень красивым мужчиной и пользовался большим успехом у женщин. Поговаривали даже, что он добился благосклонности знаменитой баронессы де Бовэ, Кривой Като. Она была страшна как смертный грех, но прославилась тем, что именно с ней несколькими годами раньше лишился невинности молодой король Людовик XIV. Бурная жизнь, равно как и привычка к особой морали двора, сильно притупила восприятие прелата, однако боль, которую он почувствовал за гневными речами племянника, тронула его сердце.

– Я искренне сожалею, Луи, что вижу вас в подобном состоянии! Естественно, все это мне известно, но, признаюсь, я не предполагал…

– Что для меня это окажется драмой? Ведь было бы так естественно предложить королю свою жену, сияя улыбкой, да? Столько людей страстно мечтают об этом, чтобы получить титулы и пенсионы! Но, извините уж, я не из их породы. Я вовсе не воспринимаю пару рогов как лучшее украшение дворянина… И даже просто мужчины… А значит, дядюшка, вам придется запомнить: король забрал у меня жену, король мне ее вернет и даст мне удовлетворение…

Архиепископ снова вздрогнул.

– Вы сошли с ума, Луи? Вы хотите вызвать на дуэль самого короля?

– А почему бы и нет? Разве король не дворянин? Он – первый дворянин королевства! По крайней мере, до сих пор я думал именно так. Он обязан расплачиваться за нанесенные оскорбления, и потому я имею право потребовать удовлетворения от него.

– Не болтайте глупостей! Вы добьетесь только того, что вас засадят в тюрьму! Почему бы вам лучше не отправиться к жене и не приказать ей следовать за собой? Заберите ее, увезите подальше от двора, и скандал сам собой сойдет на нет…

– Отправиться к ней? Дядюшка, я провел весь день в Сен-Жермене. Она отказывается видеться со мной. Моя жена ограничилась тем, что приказала служанке… служанке!.. передать мне, что больше не хочет жить со мной! К тому же я узнал, что она беременна! Как еще я могу восстановить свою запятнанную честь…

– Честное слово, об этом я ничего не знал! – огорчился архиепископ. – Признаюсь, мне и в голову не могло прийти, что дела зайдут настолько далеко… По-моему, вам все-таки нужно поговорить с маркизой.

– Да я же сказал вам, она меня не принимает! Но вам-то, вам она не сможет отказать! Князя церкви не вышвыривают за дверь! Пожалуйста, повидайтесь с ней, поговорите… Вы единственный, кто мог бы заставить ее прислушаться и задуматься.

Архиепископ опустил голову.

– Я бы очень хотел помочь вам, Луи, но… но это невозможно.

– Невозможно?

– Да… Потому что я уже пробовал сделать то, о чем вы меня просите. Я видел вашу жену и не скрыл от нее, что я думаю о ее поведении. Теперь у нас более чем холодные отношения. Но говорю вам совершенно искренне, Луи, для вас из сложившейся ситуации есть единственный выход: уезжайте, бегите от вашей жены… Постарайтесь забыть обо всем случившемся… Король совсем обезумел, а она… Она сама трубит на всех перекрестках, что любит Его Величество больше собственной жизни. Может быть, это и правда, – живо добавил он, видя, как вздрогнул его племянник. – Может быть, и правда. Но, похоже, ей по вкусу власть. Она очень переменилась, Луи. Единственное, что я могу вам посоветовать, это уехать от нее куда-нибудь подальше. Это ужасная женщина.

– Я ее не боюсь. И не собираюсь ни отказываться от нее, ни куда-либо уезжать. Если Атенаис превратилась в ужасную женщину, то я ведь сам тоже не из породы слабых. Я хочу, чтобы она поняла это, тем или иным образом.

– Что же вы собираетесь делать? – с тревогой спросил дядюшка.

Маркиз схватил свою шляпу, нахлобучил ее на голову и быстрым шагом направился к дверям.

– Сделать их жизнь невыносимой! Невыносимой для обоих! – бросил он и захлопнул за собой дверь.

Мадемуазель де Монпансье, кузина короля, которую народ после дела с пушками Бастилии прозвал Великой Мадемуазель, а двор называл короче: просто Мадемуазель, но так, что всегда было ясно, о ком речь, с изумлением смотрела на Монтеспана.

– Вы что, действительно собираетесь послать эту длинную проповедь королю? – недоверчиво спросила она.

Она всегда очень любила Луи и его жену. В Атенаис она особенно ценила всегдашнюю веселость и остроумие. Мадемуазель отличалась редкостной добротой, благодаря которой часто становилась исповедницей для многих людей, которым не повезло. Пользуясь своими привилегиями многолетнего друга, Луи де Монтеспан, пережив бессонную ночь, когда приступ бешенства сменился отчаянием, с самого утра отправился в Люксембургский дворец, где жила Мадемуазель, чтобы найти у нее сочувствие или хотя бы излить душу.

Его сразу же допустили к утреннему туалету принцессы. Мадемуазель, несмотря на всю свою доброту, чрезвычайно любила всяческие сплетни и полагала, что будет весьма интересно выслушать этого оскорбленного в лучших чувствах мужа. Одетая в просторный батистовый пеньюар, спадавший волнами вокруг ее пышного тела, Мадемуазель, сидя у туалетного столика, с удивлением слушала Монтеспана, пока служанки занимались ее прической. Луи зачитывал ей длинное послание, заготовленное им для короля. В послании обильно цитировалось Священное писание. Почти условно пересказывалась история о сластолюбивом царе Давиде, прекрасной Вирсавии и муже ее Урии Хеттеянине. В заключение маркиз настоятельно советовал Людовику XIV «вернуть ему жену и опасаться божьего гнева»!

Когда закончилось чтение этого исполненного справедливого гнева и жажды мщения письма, Мадемуазель обратила на гостя свои несколько выпученные голубые глаза и посмотрела на него с явным сочувствием.

– Но это же несерьезно, друг мой! Просто невозможно, чтобы король читал все это!

– Да почему же? Если никто не скажет ему правды, он не сможет ее услышать.

– Все это ничего не даст. Прежде всего, никто не захочет поверить, что эту проповедь сочинили вы сами. Заслугу припишут архиепископу Санса, который и так в довольно плохих отношениях с Атенаис.

– Пускай приписывают, кому хотят! Важно, чтобы король узнал, что думают на этот счет порядочные люди. Впрочем, я буду открыто настаивать на своем авторстве.

– И угодите в тюрьму, друг мой. Вас засадят за решетку. Вам хочется оказаться за стенами Бастилии? Учтите, они очень толстые, очень крепкие. Место это весьма невеселое.

– Что ж, пусть сажают! Если королю будет угодно добавить к оскорблению беззаконие, это коснется только его собственной славы!

– Нет, вы невыносимы! Ведите себя разумно! Таким образом только вы пострадаете от всей этой истории, которая должна, на мой взгляд, скоро кончиться сама собой. Королю, как всегда, надоест…

– Надоест Атенаис?! Это совершенно невозможно, Ваше Высочество! Мортмары не надоедают, от них не устают! Мне это слишком хорошо известно самому, несмотря на все, что я пережил!

– Кому вы адресуете свои романтические возгласы? – вздохнула Мадемуазель. – История тысячи раз доказывала нам, что может надоесть даже законная дочь французского короля! Ну и что?

Внезапно, пренебрегая всеми правилами этикета, Монтеспан упал к ногам принцессы.

– Она никогда не наскучит ему, я в этом уверен! От этого наваждения невозможно избавиться. Это совершенно необыкновенная женщина! Пусть Ваше Высочество простит меня, но я просто не знаю, кто еще мог бы мне помочь. Клянусь, я сам хотел бы успокоиться и вести себя разумно, но… я не могу, я не в силах!..

Маркиз спрятал лицо в ладонях. Взволнованная Мадемуазель увидела, как сквозь стиснутые пальцы просачиваются слезы. Принцесса ласково взяла своего гостя за локоть.

– Я отлично все понимаю, бедный мой друг! – сказала она с глубокой жалостью. – Но если позволить вам действовать так, как вам хочется, вы наделаете много глупостей. Значит, вы так ее любите, что почти обезумели от этого?

– И еще больше! Ваше Высочество бесконечно добры, но…

– Что «но»… Вы полагаете, мне неведомы безумства, на которые толкает любовь? Ах, мой друг, это-то как раз для меня не секрет! Я знаю об этом куда больше, чем вы можете себе представить. Поэтому позвольте-ка лучше мне попробовать помочь вам.

В эту самую минуту в комнату вошел лакей и спросил, угодно ли Мадемуазель принять господина де Лозена. Мадемуазель покраснела, как маков цвет.

На следующий же день, с самого утра, Мадемуазель, обеспокоенная состоянием, в котором видела вчера Монтеспана, приказала запрячь карету и отправилась в Сен-Жерменский дворец. Мадемуазель велела доложить новой фаворитке о своем приезде.

Та вместе с толпой восхищавшихся ею дам была в это время занята подбором тканей для своих будущих роскошных нарядов. Набросив на одно плечо изумительный бледно-голубой муар, расшитый серебром, словно изморозью, прекрасная Атенаис с восторгом глядела на свое отражение в высоком зеркале. Когда на пороге появилась принцесса, она едва успела присесть в глубоком реверансе.

– Какая честь! – воскликнула Атенаис. – Ваше Высочество у меня?..

– Не ради удовольствия, поверьте мне, дорогая, – проворчала принцесса, устраиваясь в большом кресле. – Жара страшная, и я предпочла бы не болтаться по улицам в такую пору. У меня в Люксембурге куда прохладнее, чем на здешних мостовых! Но я вас люблю и потому хотела как можно раньше дать вам добрый совет. Пожалуйста, прикажите всем выйти…

Последняя из женщин еще не успела исчезнуть за дверью, а принцесса уже взяла быка за рога. Она начала без обиняков:

– Вчера я видела вашего мужа. Он совершенно безумен. Я его ругала за это, но, моя дорогая, у него ведь есть все основания вести себя так. Вам следовало бы поостеречься: в том состоянии, в каком он находится, маркиз может быть для вас опасен.

Прекрасная Атенаис так побледнела, что румяна не смогли скрыть этого. Чтобы скрыть от гостьи, как она нервничает, маркиза принялась играть с беленькой собачонкой, сидевшей в корзинке.

– Чего мне опасаться? – вымолвила она наконец. – Король защищает меня. Луи ни за что не осмелится пойти против него!

– Король? – усмехнулась Мадемуазель. – Я, конечно, очень его уважаю. Что касается Луи… Ему в высшей степени наплевать на любую защиту… Он даже готов вызвать короля на дуэль перед всем двором… А вас, вас он готов удушить, чтобы рассчитаться сполна!

Атенаис испуганно взвизгнула:

– Но он же сумасшедший! Что я могу сделать с таким безумцем?

– Если хорошенько подумать, не такой уж он безумец. Поставьте себя на минутку на его место, Атенаис. Его сумасшествие лишь в том, что он продолжает любить вас… И любит, как мне кажется, еще больше, чем прежде.

– Но я-то его больше не люблю, – сухо проговорила госпожа де Монтеспан. – И вовсе не хочу жить с ним. Он должен с этим примириться.

– Это проще сказать, чем сделать. Вам слишком легко говорить… А я утверждаю, понимаете, я уверена, что он никогда не смирится. Можете мне верить, можете не верить, но берегитесь: у Пардальянов кровь горячая, и оскорблений они не прощают. Кроме того, в конце концов, он ваш законный супруг. И потому с ним надо хоть сколько-нибудь считаться, разве не так? Вам следует на какое-то время оставить двор и перебраться ко мне в Люксембург. Пожив у меня, вы, может быть, лучше разберетесь в себе самой. Да и Луи за это время немножко успокоится. Мне кажется, что игра стоит свеч…

Встревоженная, несмотря на все усилия казаться абсолютно безмятежной, а главное – не желая присутствовать при скандале, который может разразиться в Сен-Жерменском дворце каждую минуту, госпожа де Монтеспан приняла приглашение принцессы. Она отправилась в гости к Мадемуазель, не откладывая, прямо в ее же карете, намереваясь провести в Люксембурге несколько дней. Возможно, ее муж, узнав, что она добровольно выбрала разлуку с королем, станет вести себя более прилично.

Но однажды утром, когда обе женщины, еще в неглиже, наслаждались деликатесами легкого завтрака, лакей объявил о том, что господин де Лозен просит разрешения войти. Тот скорее ворвался, явно чем-то взволнованный. Благородный дворянин, казалось, был вне себя. Он чуть не забыл поздороваться. Ему благоразумно подставили кресло, и он наконец, запыхавшись, рухнул на мягкое сиденье.

– Ах, боже мой, боже мой! Какой ужасный скандал! – воскликнул он, как только, отдышавшись, смог заговорить. – Ах, какой чудовищный скандал! Ах, Ваше Высочество!.. Ах, мадам!.. Эта бедная женщина наверняка умрет от всего произошедшего!

Сразу же встревожившись, дамы обменялись взглядами: неужели Монтеспан натворил-таки глупостей?

Ни Мадемуазель, ни госпоже Монтеспан никогда еще не доводилось видеть господина де Лозена в подобном состоянии. Даже учитывая его истинно гасконский темперамент, немыслимо было представить, чтобы он настолько вышел из ума. Прислушиваясь лишь к тайным велениям своего сердца, Мадемуазель мгновенно подала своему другу бокал испанского вина.

– Но успокойтесь же, Лозен! Честное слово, можно подумать, вы только что потеряли кого-то, дорогого вашему сердцу! О ком вы, в конце концов, говорите?

– Я говорю о мадам де Монтозье, вашей подруге, – вздохнул Лозен, обращаясь к госпоже де Монтеспан. – Вы не хуже меня знаете, что ее супруг, ко всеобщему удовольствию, только что назначен воспитателем дофина. Ну, и вчера вечером в его особняке в Рамбуйе собралась большая толпа: все хотели поздравить нашу Жюли с высоким назначением мужа. Вокруг Жюли были только дамы. И вдруг в гостиную, подобно пушечному ядру, ворвался Монтеспан, его не смогли удержать слуги…

Обе женщины вскрикнули от ужаса, и это прибавило сил рассказчику. Понизив голос, чтобы добиться наибольшего эффекта, Лозен добавил:

– Маркиз просто растолкал дам, чтобы освободить себе проход к Жюли, которая сидела в знаменитой Голубой комнате своей матери, и там… Там он устроил ей чудовищную сцену!

– Ох! – вздохнула Мадемуазель. – А в чем же суть дела?

– Он откуда-то, сам не понимаю, откуда и от кого, узнал, что во время нашего недавнего путешествия во Фландрию вместе с Их Величествами мадам де Монтозье… ну… ну, скажем… якобы обеспечивала королю возможность излить свои пылкие чувства госпоже де Монтеспан…

– Господи! Что за гнусная клевета! – воскликнула принцесса. – Бедняжка Жюли – сама добродетель!

– Вполне возможно! Но тем не менее вчера вечером ей было открыто заявлено, что она исполняла роль – да простит меня Ваше Высочество! – сводни… Все это происходило при целой толпе дам. Некоторые из них, конечно, были очень рады услышать подобные обвинения. Я только что от Жюли, заходил навестить, – на нее смотреть жалко. Все время плачет и повторяет, что, наверное, скоро умрет…

Терпение госпожи де Монтеспан подверглось слишком тяжелым испытаниям. Она резко поднялась с места.

– Сейчас же еду туда. Госпожа де Монтозье страдает только из-за того, что дружна со мной, и мне следует немедленно отправиться к ней.

– Я поеду с вами! – воскликнула Мадемуазель. – Прикажите запрягать, дорогая Атенаис. Вы тоже поедете, Лозен?

– Ей-богу… Пусть Ваше Высочество простит меня, но столь чудовищное зрелище дважды в день, это уж слишком! Я бы предпочел дождаться Вашего Высочества здесь, если получу на это разрешение…

Разрешение, конечно, было дано, и Лозен обосновался в гостиной. Дамы отправились дежурить у постели старой герцогини. Атенаис была очень встревожена. Она знала, что при дворе смех убивает вернее пули, и с тоской спрашивала себя, как воспримет король известие о скандале, учиненном Монтеспаном.

Король возмутился, пришел в бешенство, но… не осмелился ничего предпринять. Тем не менее, взволнованный слезами и опасениями своей любовницы, он принял весьма странное решение, поручив охранять прекрасную маркизу все той же госпоже Монтозье! Атенаис перебралась в особняк герцогини. Полиция получила приказ тайно наблюдать за жилищем нового воспитателя дофина.

Но особняк Рамбуйе все-таки превратился в подмостки, где разыгралась новая трагически-бурлескная сцена, во время которой мадам де Монтозье думала, что уж на этот-то раз она обязательно умрет от ужаса и стыда. Совсем потерявший голову Монтеспан разработал план на редкость странной мести. В течение нескольких дней он посещал парижские притоны с единственной целью, о которой кричал на всех перекрестках: подцепить там дурную болезнь, чтобы наградить ею сначала собственную жену, а затем – при ее посредстве – короля. Весь Париж хохотал над этим. Не смеялась только одна Атенаис.

И вот она, бледнея, слышит крики и шум борьбы в прихожей особняка Монтозье. Ужас ее дошел до предела, когда чуть позже она увидела, как на пороге внезапно возник ее муж в сбитом на– бок парике. Он размахивал тростью, с помощью которой только что пробил себе дорогу в толпе полицейских и лакеев.

– Наконец-то я добрался до вас! – закричал маркиз, заметив свою жену, прижавшуюся к госпоже де Монтозье, которой было сильно не по себе. – Гнусное создание! Шлюха! Гулящая девка!.. Дрожите сколько угодно. Сейчас вы получите наказание, которое вполне заслужили!

Поскольку женщины еще теснее сомкнули свои объятия, Монтеспан, наблюдавший за ними, усмехнулся.

– Ну и дивную же скульптуру вы изобразили! Так и хочется пройтись палкой по обеим, как я только что поступил с этими болванами в прихожей! Вы вполне стоите друг друга!

– Сударь, – слабым голосом запротестовала Жюли. – Мой возраст…

– Ваш возраст! Вы же не вспомнили о своем возрасте, когда подкладывали мою жену в постель к королю!

– Луи! – умоляла Атенаис. – Успокойтесь!..

– Успокоиться? Вы явно не понимаете, мадам, как себя чувствует обманутый муж! Сейчас я объясню вам, потому что пришел сюда отомстить! Ах, вы больше не хотите жить со мной? Ах, теперь я вызываю у вас отвращение? Отлично, мадам, тем не менее сейчас вам придется подчиниться моему желанию и показать себя покорной женой…

Определенно решив перейти от слов к делу, Монтеспан отбросил трость, подскочил к обнявшимся женщинам, вырвал свою жену из рук госпожи де Монтозье и уже хотел было повалить ее на кушетку… Но вопли насмерть перепуганных дам к тому времени стали такими пронзительными, что это заставило ворваться в дом целую толпу лакеев и дополнительные силы полицейских. У Монтеспана едва хватило времени на то, чтобы подобрать свою трость и вытащить шпагу. Понимая, что имеет дело с явно превосходящими силами противника, он счел благоразумным ретироваться и бежал со всех ног, оставив жену и старую госпожу де Монтозье в полуобморочном состоянии.

Назавтра Луи де Монтеспан оказался в тюремной камере Фор-Л'Эвека. Устроенный им скандал наделал столько шума, что король разгневался. Но, проявляя странную стыдливость, полиция обвинила маркиза лишь в «неодобрении назначения господина де Монтозье на пост воспитателя дофина». Курам на смех.

Но, как бы там ни было, холодная и сырая тюрьма нимало не умерила пыла Монтеспана. Едва за ним с грохотом захлопнулись двери камеры, он принялся кричать во все горло, что никому не удастся таким образом заставить его остановиться. Он будет намерен и дальше, невзирая ни на что, защищать свою честь обманутого и оскорбленного мужа до тех пор, пока справедливость наконец не будет восстановлена. Он так орал, что пришлось призвать его дядю, архиепископа Санса, для того, чтобы тот хоть немного успокоил бунтовщика.

– Разве я не предупреждал вас о том, что, действуя подобным образом, вы прикладываете усилия лишь к тому, чтобы оказаться за решеткой? – упрекнул племянника священнослужитель.

– Да хоть бы мне даже и голову отрубили! Нет уж, дядюшка! Скажите, что в этой печальной истории делать со священной клятвой, которую мы с Атенаис произнесли перед алтарем? Закон божий гласит: «Не разделяй того, что Мною соединено». А как, по-вашему, поступает король?

– Король не прав, Луи, но все-таки вам не следовало устраивать столько шума. Над вами же смеются…

– Смеются надо мной? Ну и пусть! Я сам над собой смеюсь! Я смешон! Этого не скроешь. Ну, подумайте только! Муж, который любит свою жену и хочет, чтобы ему ее вернули! Для нашего времени не придумать более комической фигуры!.. Но даже у подножия эшафота я буду требовать того же. Пусть веселится весь Париж. Я не понимаю, как она могла до такой степени перемениться. Она забыла даже о том, что у нас двое детей!

Голос маркиза стал сумрачным, как вечерний свет, проникавший в камеру. Башенные часы Сен-Жермен-л'Оксерруа пробили восемь раз. Архиепископ встал и положил руку на плечо племянника, желая хоть немного успокоить его.

– Именно о ваших детях вам и следует в первую очередь подумать, Луи! О них и об их будущем, раз уж мать не хочет об этом позаботиться. Вы совсем не богаты… Если вы пообещаете мне вести себя спокойнее, я дам вам слово, что снова повидаюсь с вашей женой, пусть даже и ценой скандала. Она проявляет неописуемые эгоизм и жестокость. Пора ей услышать правду о себе самой.

Монтеспан быстро схватил руку священника и поцеловал ее.

– Спасибо, дядюшка, – с неожиданным смирением сказал он. – Если она выслушает вас, если вам удастся возвратить ее мне, знайте, что вы вернете мне больше чем жизнь! Я буду с нетерпением ждать результатов вашего посольства.

Правду сказать, архиепископ Санса был не единственным, кого волновала судьба Монтеспана. Великая Мадемуазель также не забыла узника, и ее доброе сердце трепетало, когда она думала о его печальной участи.

Двор в то время перебрался в Шамбор, чтобы поохотиться. Наступило 4 октября. Лес был золотисто-рыжим, совсем как шевелюра новой королевской фаворитки. Все дни проходили в погоне за оленем или кабаном, по ночам устраивались самые разнообразные празднества, на которых прекрасная маркиза де Монтеспан, по всеобщему признанию, была некоронованной королевой. С тех пор как Луи заперли в Фор-л'Эвеке, ей стало куда легче дышать.

Мадемуазель с ее добрыми намерениями свалилась ей на голову, как камень в болото, испортив всякую радость. Вечером 4 октября принцесса явилась в апартаменты маркизы, где та наряжалась к очередному балу, и, не выбирая слов, объявила фаворитке, что ее нынешнее поведение более чем скандально. Было бы неплохо, вместо того чтобы танцевать с королем на балу, хоть на минуту вспомнить о муже, томящемся по ее вине в темнице. Естественно, подобная откровенность вовсе не доставила удовольствия любовнице Людовика XIV.

– Вашему Высочеству угодно дать мне понять, что я должна добиваться его освобождения? Но ведь я только-только вздохнула свободно!

– О! Мне это представляется совершенно естественным! В конце концов… Или, вернее, прежде всего, Луи остается вашим супругом, дорогая моя! Я знаю многих, кому очень не нравится его заточение. Церкви, например, и среди других – архиепископу Санса…

– Ах, этому!.. – пренебрежительно промолвила маркиза.

– Он ваш дядя по свойству, и он – князь церкви. Если он обратится в Рим с просьбой оценить ваше поведение, то… я в общем-то и не знаю, как тогда поступит мой кузен. Вспомните, что он – и это главное! – прежде всего Всехристианнейший король…

Тут было над чем подумать. Госпожа де Монтеспан была так пламенно влюблена в короля, или, что вернее, так ценила тот триумф, которого достигла благодаря его любви к ней, что совсем позабыла о муже. А ведь с какой нежностью еще недавно относилась она к бедняге Луи, которого теперь ей казалось таким удобным и уместным держать в темнице. Тем не менее, казалось, ее убедили доводы, высказанные Мадемуазель.

– Ну, хорошо. Скоро я увижусь с королем и…

– Не «скоро», а сейчас же! Вот он идет сюда… – ответила Мадемуазель.

Маркиза послушно направилась к королю, который в это время входил в ее апартаменты, окруженный блестящей компанией придворных в охотничьих костюмах. В тот же вечер приказ об освобождении маркиза де Монтеспана был отправлен в Париж, но… Но за ним тут же последовал новый приказ. На этот раз гласивший, что нежеланный муж обязан покинуть столицу в двадцать четыре часа и перебраться в одно из своих поместий в Гиени с официальным запретом выезжать оттуда вплоть до специального королевского разрешения. Монтеспан перестал быть узником, он превратился в изгнанника. Скандал не утихал по-прежнему.

Несколько дней спустя двор вернулся на место, и на следующее же утро после этого архиепископ Санса нанес визит королевской фаворитке. Чтобы его пропустили беспрепятственно, он надел парадный костюм придворного, который, впрочем, только добавил ему особой величественности. Вокруг Атенаис толпились ловцы удачи, но все почтительно расступились, давая проход князю церкви. Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансе.

– Мадам, – громко произнес прелат, – мне нужно поговорить с вами о вещах, имеющих прямое отношение к спасению вашей души. Я должен потребовать у вас отчета о том недостойном отношении, которому подвергается мой племянник, маркиз де Монтеспан, чье имя, как мне кажется, вы до сих пор носите.

Мертвая тишина воцарилась после этих слов. Придворные затаили дыхание. Маркиза побледнела.

– Если бы ваш племянник вел себя благоразумнее, отношение к нему было бы иным, – дерзко ответила она.

– Не вам рассуждать о благоразумии, мадам. Ваша жизнь представляет собой непрекращающийся скандал, и вы бесстыдно стараетесь выставить эту свою непристойную жизнь напоказ, не стесняясь никого.

– Сударь! – попыталась протестовать фаворитка. – Вы забываете…

– Нет, это вы, по-моему, забываете, чье имя носите и какая благородная кровь течет в ваших жилах. Знайте, мадам, что, с точки зрения церкви, бесчестный поступок остается бесчестным, пусть даже его совершает сам король!

– Уходите, сударь! – закричала, еще сильнее побледнев от гнева, маркиза. – Уходите немедленно! Я надеюсь, вы все сказали…

– Но не все сделал…

Произнеся эти слова, архиепископ подошел к окаменевшей фаворитке, не способной пошевелить и пальцем, и своей красивой белой рукой отвесил ей полновесную пощечину. После чего спокойно удалился, не оборачиваясь.

Людовик XIV был ошарашен случившимся. Опомнившись, он пришел в неистовство. Гнев его еще больше возрос, когда в следующее же воскресенье монсиньор де Санс осмелился угостить всех собравшихся в королевской часовне проповедью, во время которой яростно клеймил распущенность короля и его любовницы. Взбешенный Людовик приказал взбунтовавшемуся прелату отправляться в Санс и сидеть там, пока король не решит, как наказать виновного. Но этот необдуманный поступок свидетельствовал лишь о том, что король очень плохо знал монсиньора де Пардальяна… На вызов он ответил вызовом. Архиепископ заявил, если король намерен изгнать его, то он отправится уж никак не в Санс, а… прямиком в Рим, чтобы добиться от папы публичного отлучения от церкви и самого короля, и его любовницы.

– Да уж, он сделает так, как обещает… – вздохнул Людовик XIV, понимая, что побежден, и оставил прелата в покое.

А пока его дядюшка доставлял пищу для разговоров придворным сплетницам, Луи де Монтеспан ехал в свою родную Гиень, исполненный печали и гнева. Единственным утешением по прибытии в замок Бельфон для него стало свидание с матерью и со старшим сыном, которые ожидали его у дверей.

Знакомые с детства пейзажи, такая дорогая его сердцу земля, на которой росли особенно величавые деревья, запах океана, принесенный ветром… Все это переполняло сердце маркиза давно забытой радостью. Может быть, стоило вернуться сюда намного раньше? Здесь утихает боль… Но когда вдовствующая маркиза подвела сына к низкой дверце, которую услужливо распахнул перед ним лакей, Монтеспан почувствовал, как в нем снова вспыхивает бешенство.

– Маленькая дверца? Никогда, матушка! Поймите, что рога на моей голове слишком высоки, чтобы я мог пройти через такую низкую дверь! Прикажите открыть главный вход, матушка! Там моим рогам, надеюсь, хватит места!

И пришлось открыть главный вход…

Но это было еще не все. Вдовствующая маркиза де Монтеспан чуть не упала в обморок, услышав несколько дней спустя, как ее сын, одетый в великолепный костюм из черного бархата, объявил ей, что отныне считает себя вдовцом и собирается в ближайшие дни похоронить свою жену одновременно со своей честью…

Он твердо стоял на своем, и отговорить его было невозможно. Во всем остальном он был совершенно разумен, но все, что касалось его жены, делало из него непредсказуемого безумца.

Пресловутые похороны состоялись через несколько дней. На них, конечно, собралась вся окрестная знать. Маркиз по-прежнему был в глубоком трауре. Он носил его с таким скорбным выражением лица и казался таким серьезным, что никто не осмелился даже улыбнуться. Хотя одному богу известно, что стало бы с тем наглецом, который решился бы посмеяться над странной идеей маркиза. Его шпага слыла достаточно грозной для того, чтобы отбить у всякого охоту оскорбить его даже тенью улыбки.

Когда удивительная церемония закончилась и мать с сыном остались одни в гостиной, где медленно увядали цветы, вдовствующая маркиза подошла к Луи.

– Вы и правда думаете, что вам хоть как-то поможет эта безумная церемония? – спросила она.

– Для меня нет ничего серьезнее, – отвечал он, не глядя на мать. – Я любил мою жену больше всего на свете. Она посмеялась над этой любовью, она глумилась над ней. Она втоптала мое имя в грязь и сделала наши отношения предметом издевательств. Мне легче думать, что моя жена умерла. Надеюсь, что сегодняшние похороны помогут мне в этом себя убедить. Лучше я буду ее оплакивать, чем проклинать.

Он медленно вышел из комнаты, внезапно сгорбившись, словно каким-то чудом мгновенно стал стариком. Озадаченная и расстроенная маркиза долго смотрела вслед удаляющемуся сыну. Материнское сердце подсказывало ей, что боль и скорбь, которые испытывает Луи, вполне реальны и что безумства, которые он совершает, служат несчастному лишь для того, чтобы скрыть свое истинное состояние от окружающих. Утирая выступившие на глазах слезы, маркиза прошла в опустевшую семейную часовню, где долго молилась в надежде, что господь уменьшит страдания ее сына и поможет ему забыть злополучную Атенаис…

Все могло бы закончиться этой сумасшедшей и печальной церемонией. Но увы. Войне между супругами суждено было продлиться еще долгие годы. Совершенно не способный вести мирную жизнь в глухой провинции, Монтеспан вновь отправился в армию. Он искал смерти и совершал столько безумств, что его полк разогнали, а сам он очутился на мели. В то же время госпожа де Монтеспан, произведя на свет нескольких королевских бастардов, добилась истинного всемогущества. Король, исполняя ее просьбу, дал согласие на ее развод с маркизом. Это позволило Людовику XIV признать своих незаконных детей, которых маркиза дарила ему одного за другим.

7 июля 1674 года архиепископ Парижский Франсуа д'Арлей объявил, что развод официально признан. Обманутого мужа приговорил не только к возвращению приданого, похоже, полностью вымышленного, но и к выплатам маркизе абсолютно немыслимого пенсиона. Маркиз не был богат. И тогда королевская фаворитка госпожа де Монтеспан совершила, наверное, самый низкий из своих поступков, мстя мужу за страхи, которые когда-то испытала по его вине. Она приказала отобрать все его имущество, включая мебель – до последнего табурета. Несчастному пришлось искать убежища у священника церкви Святого Иакова.

Луи дошел до предела горечи и отвращения. Чувствуя омерзение, но не видя другого выхода, он позволил своему поверенному растолковать королевской фаворитке, что своим поступком она одним махом превратила в нищих двух своих детей, которых родила от Монтеспана. В то же время грозная церковная конгрегация Тела Господня, могущество которой в то время не подвергалось сомнению, незаметным для прочих образом дала королю понять, что существуют границы, которых не стоит переступать. Маркизе пришлось наконец оставить своего мужа в покое. Король даже тайком выплатил все его долги.

Но, к сожалению, горечь, которую испытывал Луи, продолжала изливаться в едких, если не оскорбительных словах по адресу прелюбодействующей четы. В ответ последовал новый приказ об изгнании: Монтеспану следовало вернуться в Гиень, причем даже в будущем ему было официально запрещено выезжать оттуда куда бы то ни было.

Но годы шли… А с ними уменьшалась и власть фаворитки. Она толстела, старела, дурнела, переставала нравиться. Сердце короля было отдано госпоже де Ментенон.

15 марта 1691 года мадам де Монтеспан навсегда покинула Версаль и поселилась в основанной ею в Париже общине Святого Иосифа. Никогда больше она не возвращалась в места своего триумфа. Даже тогда, когда праздновались свадьбы детей, рожденных ею от короля. Одинокая, покинутая всеми, обшаривая хранившую зарубки от ее фривольной жизни память, она внезапно наткнулась на воспоминание о счастливых днях своей первой любви. Ее исповедник, отец де ла Тур, потребовал от маркизы полного и абсолютного подчинения мужу, которого она заставила столько выстрадать. Возможно, в надежде вернуть его себе, Атенаис легко подчинилась требованиям священника и написала Монтеспану смиренное письмо кающейся грешницы…

Но Луи в самом деле слишком много и слишком долго страдал. Теперь он стал стариком, больным и смертельно уставшим от жизни. Атенаис принесла ему чересчур много зла. Он ответил, что не хочет «ни видеть ее, ни что-либо ей приказывать, ни слышать о ней до конца своих дней…».

И все-таки он продолжал любить ее. Сияющее воспоминание о ее ослепительной красоте еще освещало и в то же время отравляло его существование. Даже в тот вечер, когда он скончался, 23 октября 1701 года, он не мог не подумать о ней в последние минуты. Он продиктовал тогда изумительное письмо – первое за долгие-долгие годы, в котором просил ее «в память о той нежной дружбе, которую, как ей хорошо известно, он всю жизнь питал к ней, помолиться за него…». Но и в этом письме отвергнутая королевская фаворитка тщетно искала хотя бы одно слово прощения…

Луи-Арман де Ришелье, Герцог де Фронсак

12 февраля 1711 года весь двор собрался в версальской часовне, где кардинал де Ноайль благословлял молодую пару в присутствии короля Людовика XIV и его морганатической супруги мадам де Ментенон. Новобрачные и на самом деле были очень юными. Невеста, Мари-Анн де Ноайль, предстала перед алтарем во всем блеске и великолепии своих восемнадцати лет, а жениху, молодому герцогу де Фронсаку, только что исполнилось всего пятнадцать.

Но эти годы оказались весьма насыщенными. Если принять на веру утверждения скандальной придворной хроники, приписывавшей этому юноше, почти мальчику, солидную коллекцию любовниц и даже роман с его крестной матерью, герцогиней Бургундской, невесткой короля, то юный герцог де Фронсак был неистов и неутомим в любви. А верить были все основания, потому что действительно к пятнадцати годам Луи-Арман дю Плесси де Ришелье, герцог де Фронсак, прототип Керубино из пьесы Бомарше «Женитьба Фигаро», сделал себе любовную карьеру, которую можно причислить к наиболее успешным.

Несмотря на несколько нетрадиционную разницу в годах, пара прекрасно смотрелась. Они могли бы, развивайся события естественно, вступить на ровную дорогу семейного счастья. Оба были красивы, оба носили звучные имена и обладали немалыми состояниями, обоим многие завидовали. Но если Мари-Анн с нежностью смотрела на того, кого дали ей в мужья, то Луи-Арман, напротив, никакой нежности к невесте не испытывал. Это бросалось в глаза. Жених даже взглядом не удостоил стоящую рядом красавицу в течение всей церемонии бракосочетания. Напряженно выпрямившись в своем белом атласном, усыпанном бриллиантами наряде, он не сводил глаз с алтаря, сверкающего лесом горящих свечей, и был неподвижен, как мраморная статуя. Те, кто хорошо его знал, к примеру, его наставник господин д'Уарон, видели тень улыбки, бродившей в этот день по тонким губам юноши… Это не могло быть просто так. Молодой герцог, несомненно, что-то задумал.

– Увидите! – пообещал воспитателю Луи-Арман, больше ничем не выдав себя, когда этот достойный человек принялся его расспрашивать незадолго до церемонии.

И это «увидите!» с пугающей настойчивостью вертелось в голове д'Уарона в то время, как церемония шла своим чередом, ничем не прерываемая. Все прошло совершенно спокойно: и пиршество, и последовавший за ним бал.

Наступил момент, когда пора было вести молодых в приготовленную для первой брачной ночи спальню. Наставник герцога снова почувствовал смутную тревогу. Ему было хорошо известно, что эта свадьба, затеянная по воле госпожи де Ментенон, вовсе не нравилась его воспитаннику. По вполне понятной причине. Какой? Очаровательная Мари-Анн была второй дочерью маркизы де Ноайль, на которой отец молодого человека, герцог де Ришелье, женился вторым браком девять лет назад. Фронсак настолько ненавидел мачеху, что и знать не хотел ни о каких достоинствах своей невесты.

– Да будь она еще в сто раз прелестнее, – говорил он обычно, – она мне нравилась бы еще меньше. Она – дочь своей матери, и этим все сказано. Меня женят, но я… я не женюсь!

Эти странные слова не выходили из головы господина д'Уарона, и он все пытался разгадать их тайный смысл. Но скоро ему все стало понятно…

Действительно, как только молодожены в присутствии всего двора, как требовал церемониал, улеглись в постель, двое из их ближайшего окружения подошли, чтобы торжественно задернуть занавеси балдахина. Этого мгновения с нетерпением ожидали все собравшиеся. Как правило, занавески старались задвигать помедленнее, чтобы можно было вволю насладиться зрелищем растерянности стыдливой невесты и нетерпением молодого супруга. Но на этот раз не было ничего похожего. Едва водворившись на перины, юный герцог решительно повернулся спиной к жене, поудобнее устроился на левом боку, носом в подушку, и сразу же заснул!.. Заснул… или притворился, что заснул, потому что не успел он закрыть глаза, как раздался чудовищный храп, настолько малопоэтичный, насколько это было возможно.

Присутствующие остолбенели. Но надо было выполнить все, что полагалось по этикету, до конца. Занавеси, за которыми изо всех сил храпел Фронсак и с трудом сдерживала подступающие к глазам слезы несчастная маленькая герцогиня, закрылись. Что же касается господина д'Уарона, то напуганный возможными последствиями грубости своего воспитанника и предчувствуя, какой гнев король обрушит на его несчастную голову, он помчался прямо к себе домой. Там бедняга немедленно улегся и изображал приступ неизвестной болезни, громко стеная, чтобы его, не дай бог, не вытащили из постели…

Но подобный трюк не мог его защищать долго. События между тем очень скоро получили весьма прискорбное развитие.

Если в те времена, когда она была неимущей супругой поэта Скаррона, госпожа де Ментенон отличалась неистощимым терпением, не покидавшим ее ни при каких обстоятельствах, то теперь, став тайной женой короля-Солнце, она очень изменилась. Поведение Фронсака просто выводило ее из себя. Потому, когда бывшая герцогиня де Ноайль явилась к ней пожаловаться на то, что ее дочь, прелестная Мари-Анн, после двух месяцев супружества все еще остается девственницей, госпожа де Ментенон усмотрела в этом личное оскорбление.

– До сих пор король проявлял слишком большую снисходительность к дерзким выходкам этого наглеца Фронсака! – воскликнула она, выслушав гостью. – Этот юный вертопрах полагает, что ему все дозволено. Мы покажем ему, что первой добродетелью в Версале является послушание!

– Сколь бы ни велик был король и сколь ни добры были бы вы, мадам, – вздохнула оскорбленная мать, – никто не может заставить моего зятя полюбить мою дочь!

– Он ее не любит? Он, который волочится за каждой юбкой? Но она же совершенно восхитительна! Она просто создана для любви!

– Возможно. Но не для любви Луи-Армана, он этого даже и не скрывает! Посмотрите, мадам, это он выронил только что, садясь на лошадь, чтобы отправиться на охоту с дофином!

Пошарив в своем ридикюле, герцогиня достала из него и протянула госпоже де Ментенон оправленный в рамку из бриллиантов портрет, восхитительную миниатюру с изображением прелестного лица герцогини Бургундской. Эта миниатюра стала последней каплей, переполнившей чашу терпения маркизы. Та просто взорвалась от охватившего ее бешенства.

– Конечно, герцогиня Бургундская крестная нашего вертопраха, но чувства, которые он к ней испытывает, кажутся мне явно чрезмерными! Это граничит с оскорблением Величества!

– И что же вы собираетесь сделать, мадам? – спросила герцогиня, видя, как взбешенная мадам де Ментенон засовывает крошечный портрет за корсаж.

– Я покажу это королю! Посмотрим, какое решение он примет!

Решение не заставило себя ждать. Людовик XIV проявил еще меньше терпимости, чем его супруга. На следующее же утро, 23 апреля, капитан королевских мушкетеров арестовал герцога де Фронсака и препроводил его в Бастилию. Офицер никак не мог понять, почему, едва поселившись в одной из камер башни Бертодьер, правда, в самой комфортабельной, пятнадцатилетний узник был необыкновенно весел.

– Для человека, на которого так гневается король, вы чересчур беспечны, сударь, – не преминул заметить мушкетер.

– Это потому, капитан, что, поместив меня сюда, Его Величество оказал мне огромную услугу. Здесь я наконец-то смогу забыть о том, что женат! Вы в самом деле видите перед собой счастливейшего из людей!

Правду сказать, тюремное заключение для человека такого положения, каким обладал герцог де Фронсак, было наказанием не слишком тяжелым. При герцоге по-прежнему находились его слуги, его наставник (для славного господина д'Уарона наказание оказалось куда более суровым, чем для его воспитанника!). На его столе постоянно присутствовали самые изысканные деликатесы, он мог принимать у себя своих учителей, и ему частенько наносили столь приятные визиты, что отсутствие свободы никак не отражалось на его самочувствии. Улицу Сент-Антуан, примыкающую к тюрьме, постоянно заполняли роскошные кареты, владелицами которых были самые красивые женщины двора. Они жаждали сопровождать узника во время его прогулок на свежем воздухе, считая это очень романтичным. Все это в конце концов стало казаться чрезмерным. Лейтенанту полиции пришлось принять соответствующие меры. Прекрасных дам попросили оставаться дома, а надзор за заключенным был несколько усилен…

Тем не менее однажды вечером, когда Фронсак, с аппетитом поужинав, собирался уже лечь в постель, дверь его «темницы» открылась, пропустив в камеру женщину под вуалью.

Канделябр со свечами, стоявший на столе, не позволял как следует разглядеть гостью, но опытный глаз Фронсака сразу заметил, насколько грациозна ее походка, как гибка восхитительная талия и изысканна форма рук и ног. Весьма элегантно одетая незнакомка (узник тщетно рылся в памяти, пытаясь увязать нежданную гостью с каким-либо из своих любовных похождений) должна была быть, без всяких сомнений, очень красивой…

– Кто вы такая? – тихо спросил он. – И зачем эта вуаль?

– Какая разница, кто я? – прошептала незнакомка. – Разве вам недостаточно знать, что я люблю вас?

– Вполне достаточно! И я был бы неблагодарным чудовищем, если бы не оценил ваших чувств. Особенно в том случае, если вы изволите повторить эти прекрасные слова не один раз!

Теперь она стояла совсем рядом с ним. Ее изящное тонкое тело распространяло слабый, нежный, но одновременно столь одуряющий аромат, что Луи-Арман совсем потерял голову. Он протянул руки, чтобы схватить такую желанную и такую соблазнительную добычу. Таинственная красавица не оттолкнула его, наоборот, слегка приподняв вуаль, подставила губы, чтобы юноша запечатлел на них долгий поцелуй, от которого горячая кровь окончательно бросилась ему в голову.

– Иди сюда! – шептал он, увлекая гостью к постели. – Иди сюда и скажи мне еще раз, как ты меня любишь!

Послушное тело незнакомки с готовностью откликнулось на приглашение, и все могло бы закончиться наилучшим образом, но внезапно Фронсак услышал, как его нечаянная подруга прошептала:

– Луи! Луи! Почему вы презирали меня? Мы могли бы уже так долго быть счастливыми, и вам никогда бы не пришлось сидеть в этой тюрьме!

Ее голос! Фронсак вскочил, подбежал к столу, схватил подсвечник и вернулся к постели. Он стремительным жестом сорвал вуаль с лица незнакомки, которая слишком поздно предприняла слабую попытку защититься. Открылось красивое лицо Мари-Анн.

– Ах так, сударыня, значит, это вы! – медленно произнес герцог. – Вы… носящая мое имя!

– Да, да, это я! Ваша жена! Вот видите, я же могу вам понравиться!..

– Не в этом дело. Благодарю вас за этот визит, сударыня, и целую ваши ручки… Но час слишком поздний. Наверное, вас ждут…

– Вы прогоняете меня?! – воскликнула она, уже готовая разрыдаться. – Но разве вы забыли о том, что я вам сказала минуту назад? Я люблю вас…

– Нет, я ничего не забыл. Но, к несчастью… Было бы лучше, если бы вы сообщили мне об этом до того, как меня заставили жениться на вас. А теперь… я не способен в это поверить!

– Почему?

– Потому что я чувствую – и чувство это очень сильно! – что эти слова вам кем-то продиктованы! Могли бы вы поклясться мне, сударыня, что ваша матушка, госпожа герцогиня, не ждет вас там, внизу, в карете? А?

Мари-Анн, ничего не ответив, опустила голову.

– Вот видите! Вы же явились сюда не по собственному побуждению. Вам настоятельно рекомендовали, как надо поступить. Что ж… передайте вашей матушке, что мне удалось избежать ловушки… Очаровательной, не могу не признать, но все-таки ловушки! Низко кланяюсь вам, сударыня!

С большим трудом сдержав рыдания, Мари-Анн де Фронсак опустила ставшую уже ненужной вуаль и выбежала из камеры. Тюремщик запер за ней дверь. Герцог, стоя неподвижно, как изваяние, слушал, как удалялись ее легкие, быстрые шаги, когда молодая женщина бегом спускалась по пустынной лестнице… В камере еще сохранился слабый запах ее духов, и, вопреки собственной воле и сам удивляясь тому, что с ним происходит, Фронсак вздохнул:

– Как жаль…

Но враги есть враги. Он поклялся, что дочь госпожи де Ноайль никогда не станет его женой. Он сдержит эту клятву… Даже если это окажется не так легко, как ему представлялось с самого начала!

Борьба продолжалась. Мари-Анн де Фронсак действительно пришла в камеру мужа по настоятельному совету матери. В этом герцог был прав. Неправ он был в другом: Мари-Анн на самом деле была в него влюблена. Теперь она проклинала себя за неосторожно вырвавшиеся у нее при свидании с герцогом слова. Победа была так близка! Если бы она могла промолчать… и если бы она была менее честной, сегодня она была бы его настоящей женой. Мари-Анн прекрасно понимала, что теперь уже никогда не сможет позабыть тех коротких сладостных мгновений, какие пережила в объятиях Луи-Армана…

– Но я же так люблю его, – уговаривала она себя, – он не сможет… просто не сможет не ответить мне любовью хоть когда-нибудь…

Она решила еще раз попробовать завоевать привязанность своего упрямого супруга, когда тот заболел. Наступила очень холодная, дождливая осень. Как бы ни были хороши условия, в которых содержался знатный узник, пробирающая до костей сырость проникала в Бастилию, не позволяя создать вполне благоприятную для здоровья обстановку. Луи-Арман подхватил «злокачественную лихорадку», которая довольно скоро стала угрожать его жизни. Тогда Мари-Анн со всех ног бросилась к королю и стала умолять его о милости: пусть он разрешит ей отправиться в тюрьму ухаживать за больным мужем.

– Идите, дитя мое, – сказал растроганный Людовик XIV. – Нам бы очень хотелось надеяться, что подобная преданность будет вознаграждена!

Счастливая Мари-Анн разделила с супругом его заключение, она ни днем, ни ночью не отходила от постели больного и ухаживала за ним с нежностью, которая растопила бы камень. Когда к Фронсаку вернулось сознание, ему оказалось очень трудно сдержать свою абсурдную, дурацкую клятву. Рядом с ним постоянно находилось дивное создание, исполненное очарования и любви, отдающее ему все, ничего не прося взамен, – и он чувствовал, что положение, в которое он сам себя поставил, делает его попросту смешным.

– Вам следовало бы сжалиться надо мной, сударыня, – сказал он ей однажды. – Вы отлично понимаете, что дворянин не имеет права отказываться от своего слова. Зачем вы искушаете меня?

– Я люблю вас, вот и все! – Мари-Анн была особенно хороша, когда произносила эти слова.

– Видит бог, вы достойны того, чтобы быть любимой! Но все останется как есть. Я не стану любить вас, потому что не хочу доставить этим удовольствие госпоже герцогине, вашей матушке!

Он не сдавался. Вооружившись безмерной гордыней, заковав себя в броню бесчувственности, он в конце концов добился своего. Мари-Анн потеряла надежду завоевать мужа.

– Я вижу, что мое присутствие тяготит вас, – сказала она однажды своему странному супругу. – И поскольку вы уже выздоровели, я думаю, сударь, мне лучше покинуть вас…

Она действительно ушла, и он даже не попробовал удержать ее. Впрочем, как всякий эгоист, молодой человек не слишком долго страдал от разрыва с прелестной девушкой. В конце концов, в Париже вполне хватает красивых женщин!

Прошло четырнадцать месяцев, и герцог де Фронсак наконец вышел из Бастилии. Его жена сделала для этого все возможное. Она проявила истинное величие души, ходатайствуя за своего нелепого супруга. Но когда он хотел поблагодарить ее за это, Мари-Анн отказалась его принять. Что-то умерло в ее сердце, и это было уже навсегда.

Едва оказавшись на воле, наш ветреник вернулся к привычной беспутной жизни, коллекционируя любовниц, развлекая высший свет своими похождениями, насыщая ими скандальную хронику. Об этом говорил не только двор, но и болтали на всех городских перекрестках. Мари-Анн знала обо всех приключениях мужа, но никто бы не смог догадаться, как она страдает.

И лишь когда она умерла – в двадцать пять лет! – люди, которые любили ее, поняли наконец, что ее сердце было разбито…

Любовные похождения герцога Фронсака, в скором времени ставшего герцогом де Ришелье, были многочисленны и разнообразны, одна авантюра сменяла другую. Он еще два раза женился. Сначала, в 1734 году, на мадемуазель де Гиз, которая подарила ему двух детей и скончалась шесть лет спустя. Третий брак был заключен намного позже, когда неисправимому волоките уже исполнилось восемьдесят четыре года. Его супругой стала мадам де Рот, которой было всего тридцать. Между этими двумя событиями в объятиях неутомимого любовника перебывали сотни женщин. Однако на закате жизни, когда он стал понимать, что смерть уже близка и что играм приходит конец, его стали неотвязно преследовать воспоминания о Мари-Анн.

– Как я мог быть таким дураком? – вздыхал он. – Я бы мог быть так счастлив… Мог бы?..

Мужское тщеславие нашептывало ему это последнее сомнение, но старое, изношенное сердце, которому вскоре предстояло остановиться навсегда, давало совсем другой ответ…

Огюст Вьесс де Мармон, герцог Рагузский

17 октября 1796 года большой особняк банкира Перрего на улице Монблан сверкал огнями от подвалов до чердака. Элегантные кареты сменяли одна другую у портала, из них выходили и устремлялись к подъезду женщины в роскошных туалетах и мужчины в фантастических костюмах. Сюда съехались все красавицы, все ловеласы и франты и все, кто ворочал большими делами при директории.

Прошло уже десять лет с тех пор, как швейцарский банкир купил у знаменитой Гимар этот великолепный особняк, построенный специально для нее архитектором Леду и подаренный ей любовником. Глядя на дом в этот вечер, можно было подумать, что вернулись времена блестящих праздников, устраивавшихся великой танцовщицей. На самом деле бал в эту ночь давался в честь полковника Мармона, адъютанта генерала Бонапарта, который только что привез Директории от имени своего начальника завоеванные в боях с врагом знамена. Страшные воспоминания о годах террора были еще так свежи в памяти парижан, что каждый из гостей просто-таки набросился на возможность побывать на празднике у банкира, чтобы обрести хотя бы на время радости прежних дней.

В обильно украшенных цветами и ярко освещенных залах смеялись, танцевали, пили, но, когда появился герой этого вечера, все умолкли. Воцарилась тишина. Стройный, элегантный, затянутый в блестящий мундир, подчеркивавший его широкие плечи и тонкую талию, полковник Мармон производил неизгладимое впечатление. Ему было всего двадцать четыре года. Этого мужчину с черными волосами и темными глазами, безусловно, можно было бы назвать одним из самых эффектных в молодой французской армии. К тому же, в отличие от многих своих товарищей по оружию, он не был безродным солдатом, которому просто повезло. Сын бургундского дворянина Огюст Вьесс де Мармон был прекрасно воспитан, получил блестящее образование, одним из первых закончил артиллерийскую школу в Шалон-сюр-Марн. Бонапарт отметил его и проникся к нему дружескими чувствами при осаде Тулона.

Но отнюдь не его военные достижения делали его центром внимания всех присутствовавших на балу женщин. Среди этих прелестниц, весьма смело декольтированных и окутанных облаками довольно прозрачного муслина, невозможно было найти ни одной, которой не хотелось бы привлечь к себе его взгляд. Но самое неподдельное восхищение было написано на лице совсем юной, пятнадцатилетней девушки маленького роста. Изяществом сложения она напоминала хрупкую статуэтку. Нехватка величественности искупалась в ней чрезвычайно выразительным личиком, изобилием шелковистых черных волос и самыми красивыми в мире голубыми глазами. Голубыми глазами, расширенными до предела, потому что она старалась не пропустить ни одного движения почетного гостя своего отца. Это была дочь банкира, Гортензия Перрего, которая сегодня впервые появилась в свете. В течение нескольких лет ее энергично и сурово воспитывала и снабжала необходимыми познаниями грозная мадам Кампан.

Другая девушка, такая же очаровательная, но светловолосая, смеясь, глядела на подругу. Они были товарками по пансиону: Гортензия Перрего и ее тезка, Гортензия де Богарне, падчерица самого Бонапарта, дочь обольстительной креолки, на которой генерал женился всего полгода назад. Девушки были очень дружны, и Гортензия-блондинка не смогла скрыть удивления, когда заметила, что Гортензия-брюнетка, ее сумасбродная подружка, настолько увлечена каким-то военным, что просто умирает от восхищения…

– Неужели он и правда так тебе понравился?

Малышка Перрего обрела способность говорить, но глаз с Мармона она тем не менее не спускала.

– Ты даже представить себе не можешь, до какой степени! Понимаешь? Ты же знаешь меня, и знаешь, что если я что-то решила, то непременно добьюсь своего. Так вот, послушай! Я выйду замуж только за этого человека и ни за кого другого!

Гортензия де Богарне вытаращила глаза: ее изумила решительность, прозвучавшая в голосе подруги. Эти слова были произнесены так серьезно, с таким глубоким чувством, что не вызывали никакого желания посмеяться над ними. К тому же, если Гортензия решила выйти замуж за Мармона, она скорее всего добьется своей цели. Ей должно повезти. Подумав так, падчерица Бонапарта ограничилась тем, что в ответ на странную тираду просто пожелала подруге счастья.

Увы, ослепленный окружавшей его красотой, молодой полковник едва скользнул взглядом по девушке, когда хозяин дома представлял их друг другу. Здесь, на этом празднике, было слишком много прекрасных женщин. Они уделяли такое внимание любимцу генерала Бонапарта, что он просто не мог заметить такую малышку!

Полными разочарования глазами Гортензия смотрела, как тот, кого она уже успела полюбить всем сердцем, перепархивает от одной красавицы к другой, танцует и смеется, прекрасно обходясь без нее.

– Ничего-ничего, – сказала она самой себе сквозь зубы, – пусть пока развлекается, женится-то он все равно на мне!

Дочь человека, способного собрать в своих руках самое большое в Европе состояние, должна была обладать сильным характером!

Назавтра она снова встретилась с Мармоном у госпожи Тальен, на следующий день – у госпожи де Флерье. На этот раз он обратил внимание на юную красавицу. Ее очарование не осталось незамеченным. Полковнику польстило безграничное восхищение, которое он прочел в глазах девушки. Невинность и простодушие, которыми она так выгодно отличалась от всех остальных женщин, остановили его взгляд. Они немного поболтали о том о сем. Живость ума Гортензии и ее воспитанность совершенно пленили молодого полковника.

– Мне очень жалко, мадемуазель, что я не могу остаться здесь надолго. Я был бы счастлив встретиться с вами снова!

– Значит, вы покидаете Париж, который так в вас нуждается?

– Генерал Бонапарт нуждается во мне куда больше, – не без гордости ответил Мармон, – было бы нехорошо заставить его ждать…

Действительно, на следующий день он уехал. Гортензия заявила отцу, что непременно хочет выйти замуж за прекрасного Огюста. Перрего, который был настоящим финансистом, нахмурил брови. Одно дело – устроить праздник в честь какого-то вояки, совсем другое – отдать ему свою дочь. Банкир мечтал найти для Гортензии солидного мужа, способного при необходимости ему наследовать. Родной сын банкира, к величайшему сожалению, никакого интереса к делу отца не проявлял. Какое-то время Перрего даже подумывал о молодом Лаффите. Этого юношу, исполненного высоких достоинств, он нанял на работу только из-за того, что увидел, как тот подбирает с земли булавку во дворе особняка. Конечно, у Лаффита не было ни громкого имени, ни сверкающего мундира, ни особого богатства, но, черт побери, он-то пойдет далеко, даже очень далеко! Достаточно увидеть, как он пожирает Гортензию глазами побитой собаки, чтобы понять, что он в нее без памяти влюблен. Но как заговорить о каком-то Лаффите с девушкой, покоренной блестящим Мармоном?

Перрего, будучи отцом весьма здравомыслящим, для начала отправил дочку на несколько дней в Сен-Жермен, рассчитывая, что строгого надзора мадам Кампан окажется достаточно, чтобы выбить из девичьей головки весь этот вздор. В то же время он поручил своему другу, аббату Морелле, подыскать для него редкую птичку: богатого, умного и достаточно привлекательного для молоденькой девушки зятя, ведь бедняга Лаффит не отличался всеми этими качествами…

Добрый аббат Морелле нашел с полдюжины претендентов. Одного за другим их представили Гортензии. Ни один, естественно, не имел успеха. Вконец расстроенная и еще более, чем всегда, влюбленная в своего полковника, юная пансионерка решила написать отцу.

«Единственное, о чем я мечтаю, – говорилось в письме, – это о том, чтобы найти удовлетворение и счастье с супругом, которого выберу себе сама, и навсегда сохранить при этом привязанность своего отца. Я никогда не имела в виду никакой корысти в этом вопросе, никакого расчета: не в богатстве счастье. Деньги, конечно, совсем неплохо иметь, но это – не единственное условие. Я никогда не выйду замуж по расчету. Ах, батюшка, сжальтесь над своей несчастной дочерью, еще осталось время… Для меня лучше умереть, чем перемениться!»

Получив это трогательное послание, славный Перрего пролил слезу и вернул дочь домой… Правда, не без задней мысли… Он полагал, что в Париже с его безумной светской жизнью, возможно, для нее найдутся иные искушения, более подходящие для серьезного рассмотрения.

Напрасные надежды. Гортензия стала теперь одной из некоронованных королев Парижа. Ее красота все расцветала, ее элегантность славилась повсюду, но в ее сердце, хотя месяц шел за месяцем, ничего не изменилось. Она постоянно думала о будущем и видела себя только с полковником Мармоном. В феврале 1798 года ей удалось наконец снова увидеться с красавцем-адъютантом, да и то благодаря маленькой военной хитрости. Девушке пришло в голову, что недурно было бы посвятить в свою маленькую тайну компаньона отца, Гумпельцхаймера, весьма симпатичного человека, к тому же сентиментального, как сестра-послушница, отвечающая за связь какого-нибудь монастыря с миром. Их чувствительные сердца отлично известны всем. В результате старый банкир пригласил Мармона провести в его доме отпуск, предоставленный офицеру в связи с легким ранением. И первой же гостьей, встретившейся с полковником у Гумпельцхаймера, стала Гортензия.

На этот раз Огюст был просто ослеплен. Влюбленность придавала красоте молодой девушки особую притягательность. Не последнюю роль играло и богатство ее отца. Все вместе делало ее настолько неотразимой, что все другие женщины по сравнению с ней разом померкли. Мармон видел только ее одну. Томный взгляд, нежная улыбка, тур вальса – и свободно порхавшее до сих пор сердце красавца-полковника было прочно взято в плен. Сидя в глубоком кресле, добряк Гумпельцхаймер довольно потирал руки.

Несколько дней спустя Перрего, найдя утешение в милостях, которыми осыпал Мармона Бонапарт, уверился, что его будущему зятю обеспечено блестящее будущее. Подарок в пятьсот тысяч франков все от того же Бонапарта утвердил его в этом мнении еще больше. Банкир объявил о помолвке своей дочери Гортензии и дал ей в приданое целый миллион.

12 апреля 1798 года была пышно отпразднована свадьба. Гортензия в бриллиантовой диадеме и кружевной фате была совершенно обворожительна. Свидетелем со стороны жениха был величественный и суховатый Бонапарт. Он улыбнулся невесте своей неотразимой улыбкой, в которой больше всего проявлялось обаяние этого человека. Но, сама не понимая почему, Гортензия вздрогнула. Может быть, все дело было в царственно-надменном взгляде голубых императорских глаз. Поцеловав девушку, Бонапарт сказал ей, указывая на Мармона:

– Я вам не отдаю его насовсем! Я вам его только одалживаю!

Пророческие слова, в справедливости которых бедняжка Гортензия убедится очень скоро!

Был на свадьбе и еще один человек, который, прячась в тени церкви за колонной, еле сдерживал слезы. Жак Лаффит с горечью смотрел на то, как у него отнимают последнюю надежду. Никогда, никогда Гортензия не будет принадлежать ему! Как трудно с этим примириться!..

Но молодая женщина была слишком счастлива для того, чтобы даже на минутку задуматься о судьбе скромного служащего ее отца. Завтра же об руку с возлюбленным супругом она полетит навстречу счастью… и навстречу семье своих новых родственников! Как выяснилось недолгое время спустя, эти понятия отнюдь не были синонимами…

Новые родственники жили весьма достойно, но ничуть не радостно в замке Шатильон-сюр-Сен. Изобилие ковров и гобеленов не делало его просторные залы теплее и уютнее. Однако, когда Гортензия вместе с мужем приехала туда, и замок, и семейство показались ей прелестными. Она была счастлива, она была влюблена. Весна царствовала и сияла, погода стояла прекрасная, и казалось, что все вокруг окрашено сияющей небесной лазурью. Письма, которые она писала тогда своему отцу, излучали радость бытия: «Какой изумительный у меня муж! До чего же он нежный! А какой приветливый, какой предупредительный! Я все время повторяю про себя: на всем свете не найдешь мужчины любезнее его!» И добавим от себя, на всем свете, наверное, нельзя было найти более влюбленной супруги…

Семья: отец, мать, помешанная на религии тетка, засидевшиеся в девушках кузины – все с необычайным радушием приняли юную супругу полковника, явившуюся им в ореоле отцовских миллионов. Вскоре Гортензия и думать забыла про Париж, находя в новой жизни особое очарование. Ей было так хорошо жить вот так – потихоньку, рядом со своим драгоценным супругом, в спокойствии и тишине Бургундии.

Увы! Медовый месяц продлился всего две недели, и все переменилось. Бонапарт готовился тогда к своему египетскому походу. И, естественно, призвал к себе любимого адъютанта. Мармон со слезами на глазах простился с молодой женой.

– Почему вы прощаетесь со мной? – возмутилась Гортензия. – Я же поеду с вами, по крайней мере, в Париж!

– Дорогая моя, это невозможно! Вы теперь владелица Шантильона и должны оставаться здесь. Да к тому же мои родственники будут слишком огорчены, если и вы покинете их. Разве вам не хочется послужить им утешением?

Гортензия скорчила рожицу. Больше всего утешения нужны были ей самой.

– Вы же будете так далеко! В Париж, по крайней мере, вести доходят быстрее!

– Ладно-ладно, – улыбнулся полковник. – Вижу, что придется сказать вам все. Как только мы обоснуемся в Каире, вы обе приедете к нам – вы и супруга генерала – на отличном фрегате. Разве вы не знаете, как он влюблен в Жозефину? Почти так же, как я в вас… Он не сможет обойтись без нее! Разлука будет короткой… Но никому ничего не говорите об этом!

У Гортензии сразу же высохли слезы. Ее воображение нарисовало ей великолепную картину отъезда, лазурные волны Средиземного моря, путешествие с прелестной Жозефиной, наконец, любовные ласки под сияющим небом Востока! Она бросилась на шею мужу.

– Я никому ничего не скажу и буду вести себя хорошо! Но все-таки, пока продлится эта разлука, вы обещаете часто писать мне?

– Очень часто! Почти каждый день!

Вот почему юная госпожа де Мармон довольно спокойно глядела вслед удаляющемуся мужу. И едва карета, уносящая его, исчезла за поворотом парковой аллеи, она уселась и принялась ждать почтальона.

Он явился не так скоро, как было обещано, зато очень скоро в старинном шатильонском замке воцарилась скука. Наступила осень. Вести из Египта были куда менее оптимистичные, чем предполагалось. Дела у французской армии шли не так уж прекрасно. Гортензия металась по своему печальному обиталищу. Вблизи замка протекала Сена… И как же трудно было поверить, что это та же самая Сена, к которой Гортензия привыкла в Париже… Чтобы оценить, в каком состоянии находилась тогда молодая женщина, достаточно прочесть всего несколько строчек из одного из многочисленных писем, посланных ею отцу:

«Мне потребовалась бы, по меньшей мере, дюжина веселых и приятных в общении молодых людей, чтобы сделать пребывание здесь не таким невыносимым. Единственное мое развлечение, единственная отрада для глаз – без конца рассматривать грубые и древние как мир гобелены, которые украшают апартаменты, чересчур большие для меня. Поскольку я уже пресытилась этим наслаждением, мне остается только целый день портить глаза чтением и письмом и зевать, зевать, зевать… Здесь это, видимо, в моде. С утра до вечера во всех помещениях замка только и слышна, что эта волшебная музыка, один зевок становится эхом другого. Особенно талантлив и щедр в этом отношении мой свекор…»

Странное дело! Париж был совсем недалеко от Шатильона, а у Гортензии сложилось впечатление, что она затерялась в глухой провинции, худшей из всех возможных.

Больше всего она боялась наступающей зимы. Поэтому, когда пришло письмо, в котором муж, правда, весьма осторожно, сообщал о том, что пресловутое путешествие с Жозефиной скорее всего не состоится «из соображений высшего порядка», госпожа де Мармон не выдержала. Под тем предлогом, что отец ее болен и нуждается в ее присутствии, она быстренько собрала вещи и выехала в Париж.

Родительский дом показался ей просто раем, полным самых разнообразных удовольствий. До чего же она обрадовалась, когда снова оказалась в привычном кругу!

– С деревней для меня покончено! – сказала она подруге, Лоре Жюно. – Там можно помереть от скуки!

– Деревня деревне рознь, – ответила Лора. – Лично мне очень нравится в замке вашего отца!

Действительно, у Перрего был чудесный замок в Вири-Шатильоне, который имел очень мало общего с носящим почти то же имя замком Мармонов.

– Мне тоже, – улыбнулась Гортензия, – но тем не менее я собираюсь подыскать для нас дом в Париже, пока муж не вернулся. Иначе я сильно рискую снова вернуться в эту обитель тоски!

Богатство позволяет получить многое. Гортензия без всякого труда отыскала прекрасный особняк на улице Паради и при участии архитектора Фонтена принялась разрабатывать планы его благоустройства и украшения. Работы были в самом разгаре, когда вернулся загорелый и недовольный тем, что потратил впустую столько времени в Египте, полковник Мармон. Впрочем, улыбка Гортензии и красота нового особняка довольно быстро его утешили. Он слишком любил роскошь, чтобы оказаться безразличным к тому, что владеет одним из самых великолепных домов Парижа.

– Теперь мы отсюда никуда не уедем! – радостно воскликнула Гортензия, повиснув на шее у мужа. – Господи, как же долго он тянулся, этот год!..

– Если вам он показался просто долгим, то для меня он был смертельно долгим, – откликнулся супруг. – Надеюсь, что теперь я имею право на такой же долгий отдых, чтобы вволю насладиться жизнью рядом с вами.

Да, они наслаждались жизнью… в течение двух недель – опять только двух недель! Отпущенного времени только и хватило на то, чтобы отпраздновать новоселье и побывать на нескольких приемах. После этого Бонапарт отправил полковника с поручением в Голландию. После Голландии, не успев, кажется, и сапоги сменить, полковник по приказу Наполеона отбыл в Итальянскую армию командовать артиллерией.

Гортензия плакала, сердилась, заявляла, что вырвет своего мужа из этой военной жизни, посылала умоляющие письма Первому Консулу. Время от времени она получала от него разрешение провести несколько дней с мужем там, где он в это время находился… Таким вот образом они прожили вместе двенадцать недель за десять лет!

Что сказать о жизни Гортензии между 1804-м и 1814 годом? Она была такой же, как жизнь всех маршальских жен империи: блестящей и одинокой, беспокойной и открытой для любых искушений. В 1808 году молодая женщина потеряла отца, унаследовав от него огромное богатство и роскошный замок Вири-Шатильон, где она чаще всего и находила себе пристанище. В том же году по воле Наполеона госпожа де Мармон стала весьма знатной дамой. Сначала ее муж получил герцогство, потом, в следующем году – звание маршала Франции. Но удостоенная столь великих почестей женщина отнюдь не чувствовала себя счастливой. Слава не заменяла ей счастья. Из-за того, что встречи супругов были слишком редкими, постепенно между ними вырастала непреодолимая пропасть. В конце концов они стали друг другу абсолютно безразличны. В то время как Мармон шел от победы к победе в императорских кампаниях и менял женщин еще чаще, чем воинские звания, его жена, находилась ли она в Париже или в Вири, вела себя точно так же. Где-то году в 1809-м Лаффит, по-прежнему без памяти влюбленный, но ставший за прошедшее время одним из самых богатых людей Парижа, был вознагражден за свою редкостную верность. Мало-помалу Гортензия привыкла к свободе. Она забыла своего мужа и стала жить так, словно его и вовсе не существовало.

Однако, несмотря ни на что, ближе к концу года она поехала к нему в Иллирию, губернатором которой был тогда Мармон. Конечно, в большей степени она повиновалась чувству долга, чем зову любви, которая уже давно умерла. Супруги слишком давно жили порознь. Совместное существование явно не получалось мирным. К тому же характер от природы мрачноватого, замкнутого и ревнивого Мармона с годами еще ухудшился. Шло время, и маршал становился все сварливее и раздражительнее. Ему постоянно не хватало почестей, хотя Наполеон на них не скупился. Но Мармон хотел быть единственным счастливчиком при дворе. Разумеется, он не был настолько безумен, чтобы мечтать об императорском троне, но жаждал быть его единственной поддержкой. Мармон стал настолько злобным, жестоким, грубым, что Гортензия просто не смогла жить рядом с деспотичным губернатором Иллирии и однажды вечером объявила ему, что возвращается домой.

– Этот влажный климат мне совсем не подходит, – объяснила она. – У меня лихорадка, приливы, мне трудно дышать. Куда лучше для меня вернуться в Париж.

– Мне кажется, – саркастически заметил в ответ Мармон, – все дело в том, что вас теперь не устраивает мое общество. У вас, наверное, найдется в Париже компания получше?

– Действительно, в Париже у меня есть друзья, которые любят меня и позволяют мне забыть о том, что я замужем за человеком, с которым я годами вынуждена жить врозь.

– Если вас это не устраивает, обратитесь к императору, сударыня! – буркнул любезный супруг.

– Даже не подумаю! Вы будете слишком разочарованы, если император призовет вас в столицу и позволит мирно стареть рядом со мной… Да и что скажут на это ваши очаровательные подружки?

– Мадам! Я не выношу, когда за мной следят, и поскольку вы полагаете, что имеете право вмешиваться в мои дела…

Гортензия не дала мужу договорить. Она склонилась перед ним в насмешливом поклоне и послала ему улыбку, которая могла бы считаться символом нахальства.

– Значит, и вы считаете, что мне лучше удалиться, господин губернатор! Правильно! Так вы будете чувствовать себя свободнее и сможете наконец целиком посвятить себя… вашим государственным делам!

Назавтра почтовая карета быстрым ходом уже везла герцогиню по дороге, ведущей во Францию. Любовь была похоронена окончательно. Лишним подтверждением тому стал вздох облегчения, вырвавшийся у Гортензии, когда упряжка лошадей пересекла границу у Триеста.

Однако страстное желание Гортензии возвратиться во Францию показалось подозрительным мнительному Мармону. Он решил, что дело здесь не в развлечениях и не в друзьях, и поручил проследить за супругой. Благодаря этому губернатор Иллирии узнал и о привязанности, питаемой его женой к Лаффиту, и о других, менее значительных шалостях, которые она себе позволяла. Он повел себя, как повел бы всякий обманутый муж: он ругался, орал, бушевал и в конце концов ринулся в Париж. Это ему были разрешены любые любовные проказы, любые похождения, но его жена… Не могло быть и речи о том, чтобы она позволяла себе вольности! Как жена Цезаря, она должна была быть вне всяких подозрений!

Мармон ворвался в Париж, как завоеватель. Даже не заехав домой, попросил аудиенции у императора, чрезвычайно удивленного его внезапным и бурным появлением. Но он совсем не удивился, когда Мармон выложил ему – как попало, не заботясь о последовательности событий и не подбирая выражений, – все свои семейные неприятности. Наполеон уже привык к подобным исповедям. Любовные драмы частенько случались при его дворе. Вот Жюно, например, едва не зарезал свою жену, узнав о ее связи с Меттернихом. Император пожал плечами.

– Я могу предложить на выбор два решения: либо вы на все закрываете глаза, либо разводитесь.

– Развестись? А что потом?

– А потом вы подберете себе какую-нибудь принцессу и станете основателем династии. Почему бы и нет?

Идея Наполеона показалась Мармону чрезвычайно соблазнительной. Принцесса? Вот это перспектива! Он мог бы таким образом заполучить какое-нибудь королевство, сравняться с самим императором… Усевшись в свою запыленную карету, он отправился домой. Когда он уже выходил во дворе особняка на улице Паради, в ворота въехал другой экипаж. Это Гортензия вернулась в столицу из Вири. Мармона охватил страшный приступ гнева. Он подбежал к кучеру и велел тому немедленно возвращаться туда, откуда приехал.

Из-за дверцы показалась хорошенькая головка герцогини.

– Возвращаться туда, откуда мы приехали? Ах так! Господин маршал, имею честь вам сообщить, что вы совсем потеряли голову!

– Вот тут вы ошибаетесь, я абсолютно в своем уме и потому приказываю вам покинуть этот дом, где женщинам вроде вас попросту нечего делать!

– Женщинам вроде меня? – высокомерно повторила Гортензия. – Что вы хотите этим сказать?

– Что хотел, то и сказал! Отныне вход в этот особняк вам запрещен.

– Как вы любезны… А вы не забыли, что за этот особняк заплатил мой отец?

– Тем не менее он принадлежит и мне. Убирайтесь отсюда по доброй воле, если не хотите, чтобы мои люди вышвырнули вас за ворота. Мы разводимся, сударыня!

Красивое лицо герцогини исказила гримаса презрения. Она побледнела, но все-таки продолжала насмешливо улыбаться.

– Ваши люди? Они были моими людьми задолго до того, как стать вашими! Но – бог с вами. Я не стану спорить, вот только на развод можете не рассчитывать. Я ведь не императрица! Со мной не получится! Доброй ночи, господин маршал! Кучер! В Вири!

И, не слушая никаких возражений, герцогиня захлопнула дверцу своей кареты, которая тут же выехала из двора особняка на улице Паради.

Разрыв был полным и окончательным, но Гортензия ни за что не хотела разводиться. Не выезжая из своего замка, она принимала там самых блестящих представителей высшего света Парижа и жила в роскоши и с достоинством, которые особенно бесили ее супруга. Ее богатство, которое всегда было громадным, а теперь к тому же все время росло благодаря ловкости Лаффита, позволяло ей осуществить любую свою прихоть. Но у нее был счастливый характер, она была по-настоящему добра и потому в глубине души не могла как следует рассердиться на мужа. Она его больше не любила. Но какая-то привязанность все-таки сохранялась. Более того, она не исключала возможности, что он, успокоившись и оставив свою погоню за королевскими почестями, вернется к ней, чтобы жить наконец в мире и согласии.

Но ничего такого не случилось. В 1814 году, когда началось ужасное наступление на Париж, Мармон изменил своему императору, которому был обязан абсолютно всем. Он подписал соглашение о сдаче французской столицы союзникам, покинул вместе со своим корпусом Фонтенбло, осуществив тем самым одно из самых громких в истории предательств. Маршал нанес своей жене жестокий удар. Взволнованная, возмущенная, испытывая страшное отвращение, она закрылась в замке в Вири, стыдясь самого имени, которое ей приходилось носить и которое народ превратил в презрительную кличку.

Им еще пришлось встретиться в 1827 году, когда начался процесс раздела имущества, продлившийся много лет и дорого обошедшийся обеим сторонам. К тому же ликвидация банка Лаффита (бывшего банка Перрего) нанесла серьезный удар по состоянию герцогини. Чтобы сохранить замок в Вири, она была вынуждена продать свой парижский особняк и приобрести в столице куда более скромное жилище на улице Варенн, 65, где, впрочем, продолжала вести вполне достойное ее положения существование.

Судьба Мармона была с тех пор весьма тесно связана с судьбой Бурбонов. Он последовал за Карлом Х в изгнание. Правительство Луи-Филиппа выдвинуло против него серьезные обвинения, и Гортензия оказалась настолько добра, что ходатайствовала за того, кто перед богом еще оставался ее супругом. Он выпутался из этого дела, будучи приговорен к высылке и к конфискации всего имущества. Таким образом Король-Буржуа отомстил узнику острова Святой Елены.

Мармон уехал сначала во Флоренцию, а оттуда в Венецию, где он жил достаточно привольно, обеспеченный пенсионом Великого Орла, который сохранил за ним Почетный Легион.

Его черные волосы поседели, но он все еще оставался стройным, элегантным и весьма привлекательным. Женщины по-прежнему теряли из-за него головы. В Венеции сразу две красавицы – француженка и мадьярка – делили между собой его благосклонность и любили его до такой степени, что в конце концов подружились между собой. Они вдвоем сопровождали его везде, куда бы он ни отправился, и злые языки утверждали, что Мармон стал мусульманином.

Весной 1850 года Гортензия путешествовала по Италии и в Венеции повстречала Огюста. Время прошло, унесло с собой горечь и гнев, и вообще склонная к снисходительности герцогиня нашла даже приятным провести недельку рядом с тем, кого она прежде так любила, просто в качестве друга. Их видели вместе на улочках Мерсерии, в гондоле на канале Гранде. Зрелище было достаточно трогательным: очень красивая пожилая дама об руку с сохранившим прекрасную осанку стариком с волосами белее снега. Это была их последняя встреча. Через неделю Гортензия уехала, чтобы больше никогда не вернуться к нему.

Да и сама жизнь подходила к концу. 2 марта 1852 года маршал Мармон скончался в Венеции. Его тело было захоронено в Шатильон-сюр-Сен, куда однажды вечером приехала помолиться Гортензия в глубоком трауре.

Ей тоже оставалось прожить считанные месяцы, и конец ее был ужасен. Заболев раком кожи, с опухолью на лице, она была вынуждена подвергнуться тяжелой хирургической операции. Пришлось поставить ей серебряный нос взамен удаленного. Она была настолько обезображена, что больше не убирала с лица кружевной вуали до тех пор, пока смерть не сжалилась над ней и господь не забрал к себе. Это произошло в 1855 году. Урожденная Гортензия Перрего, герцогиня Рагузская, умерла в своей постели, в своем доме на улице Варенн.

Чудаки и оригиналы

Карл Великий, Император Запада

Бывают женщины, исключительная красота которых становится их судьбой. Увы, судьба эта не всегда легка для красавиц и для тех, кто их окружает. Вот что случилось задолго до нас в году 770-м с Хильдегардой, дочерью правителя алеманнов Гильдебранда.

Она едва приблизилась к пятнадцати годам. Не нашлось бы ни одного человека во всем Франкском королевстве, который не утверждал бы, что создания красивее этой девушки нет на всем белом свете. Хильдегарда была высокой блондинкой, кожа ее словно излучала свет, густые блестящие волосы отливали золотом, а огромные глаза были подобны изумрудам. Ее тело расцветало на глазах, и каждый прожитый день придавал этой необыкновенной девушке блеска и грации.

Столь редкостная красота была очень беспокойным достоянием. Двери замка в Аугсбурге беспрестанно осаждала толпа претендентов на руку и сердце Хильдегарды. Женихи проводили время в поединках, надеясь таким образом устранить конкурентов. Находились отчаянные головы, пытавшиеся похитить красавицу. Более дерзкие намеревались даже напасть на замок и попросту отправить на тот свет Гильдебранда, чтобы одновременно с его красавицей-дочерью заполучить и все его владения.

Измученный отец красавицы Хильдегарды начал подумывать о том, как оградить свои владения от беспокойных рыцарей. Единственно правильным решением было бы поскорее выдать Хильдегарду замуж за достойного и могучего человека, который заставил бы эту толпу чересчур страстных влюбленных удерживаться на почтительном расстоянии. Хильдегарда не желала ни на ком остановить свой выбор. Тогда ее отец решил, что лучше всего будет довериться королю. Он сумеет разрубить этот гордиев узел.

И вот, когда настало время большой весенней ассамблеи, которые король франков Карл (который еще не был тогда Карлом Великим) устраивал ежегодно в одной из своих резиденций, Гильдебранд привез свою дочь в Нивель, где в этот раз после долгой зимы собрались повеселиться самые богатые вассалы сюзерена.

– Только ты, – сказал Карлу отец красавицы, – можешь решить, кому я должен отдать в жены свою дочь, потому что только ты обладаешь одновременно и правом решать, и могуществом, необходимым для того, чтобы заставить умолкнуть всех тех, кто сочтет себя разочарованным этим решением.

– Ты хорошо сделал, что приехал ко мне, Гильдебранд, – ответил король. – Я увижу твою дочь и все решу. Постараюсь, чтобы ей не пришлось потом жаловаться на то, что мы нашли для нее не такого мужа, какого ей хотелось.

Карлу было тогда двадцать восемь лет. Он был чрезвычайно любвеобильным монархом. Едва он увидел златокудрую Хильдегарду, как пламенно влюбился в нее. Говорил он с ней, разумеется, совершенно не о том, какого бы мужа для нее выбрать. Девушка не могла скрыть восхищения, которое испытывала, глядя на своего молодого повелителя. Он и впрямь был хорош собой: около двух метров ростом, обладатель больших светлых глаз и белокурых волос. Открытое лицо, украшенное длинными усами, приятные черты и обаятельнейшая улыбка – таков портрет короля франков. Единственным его недостатком была, может быть, коротковатая шея, да еще, пожалуй, голос: довольно высокий и пронзительный. У этого гиганта был дискант подростка. Поначалу это казалось очень странным, но несоответствие очень быстро искупалось незаурядным красноречием короля.

Эта взаимная любовь с первого взгляда ничуть не облегчила положения Гильдебранда. Он не только не смог добиться от короля, чтобы тот нашел ему подходящего зятя, но и вынужден был поскорее уехать, забрав с собой слишком красивую дочь, чтобы не вызвать праведного гнева матери короля, вдовствующей королевы Бертрады (она же – Берта по прозванию «Большая Нога»), которой предстояло оставить свой след в истории. Бертрада была довольно суровой женщиной, желавшей, чтобы ее сын не менял жен поминутно. Она уже достаточно потрудилась, заставляя его жениться на нынешней супруге. А было это всего-то четыре месяца назад!.. По мнению матери, королю франков подобало куда серьезнее подходить к вопросам брака. Но в отношении своего сына у бедной Бертрады были большие сомнения…

В восемнадцать лет Карл женился на франкской девушке из хорошей семьи, по отношению к которой, правда, испытывал скорее пылкую юношескую влюбленность, чем настоящую любовь. Гимильтруда была молоденькой, хорошенькой, свеженькой, а Карлу хотелось иметь подругу. Хорошо бы она подарила ему наследника, а кроме того, неистовый темперамент короля брал свое. В течение всей его жизни монарх становился все ненасытнее и ненасытнее.

Жена родила ему двух детей. Позже Карл развелся с ней и отослал несчастную женщину в хороший, как ему казалось, монастырь. Сын Карла от первого брака носил родовое имя царствовавшего дома, Пипин. Он был горбуном и не вызывал у отца большой любви.

После первого, оказавшегося столь неудачным опыта у Карла не было никакого желания вновь сочетаться законным браком. Он рассчитывал впредь приятно проводить время среди хорошеньких девушек, которые окружали его целыми стаями. Но политические интересы превыше всего. Ему пришлось согласиться на новую женитьбу. На этот раз его невестой стала дочь лангобардского короля Дидье, к которой он не испытывал ни малейшего влечения.

В совсем недавнем прошлом король лангобардов Дидье был союзником Карломана, брата и соперника Карла, и союзничество это было настолько опасным, что пришлось вмешаться самой королеве Бертраде. Полагая, что лучшим средством перетянуть правителя лангобардов на сторону Карла станет женитьба короля на его дочери, она моментально отправилась в Павию, а подобное путешествие само по себе было для того времени делом совсем не простым, и привезла оттуда невесту сыну. Девушка была нехороша собой, а Карл ценил в женщинах прежде всего красоту. Он без всякого энтузиазма встретил лангобардку, но тем не менее скрепя сердце женился на ней в Рождество 770 года. Семейная жизнь, естественно, оказалась такой, какой и следовало ожидать, то есть – хуже некуда. И внезапное появление ослепительной Хильдегарды отнюдь не улучшило положения вещей.

Карл, увидев Хильдегарду, стал подумывать о третьей женитьбе. Осуществить это желание было совсем не просто. Грозный призрак старого сообщничества между Дидье и Карломаном то и дело возникал вновь. Карлу пришлось, подавляя тяжелые вздохи, вернуться к государственным делам и… в постель дочери лангобардского короля. Хильдегарда, вернувшись в родовой замок, только и делала, что плакала горючими слезами, вспоминая о мощной фигуре прекрасного короля франков. Ее слезы могли бы растопить камень… И, возвысившись до истинной трагедии, она дала понять отцу, что если уж для нее невозможно сделать угодный сердцу выбор, то не лучше ли заточить свою роковую красоту в каком-нибудь монастыре. Растерянный Гильдебранд не стал разубеждать дочь: в конце концов, и это средство не хуже всякого другого может послужить всеобщему согласию.

Но фортуна, часто благосклонная к влюбленным, решила им улыбнуться: в декабре 771 года досаждавший всем Карломан внезапно покинул эту грешную землю ради лучшего мира. Карл, освободившись наконец от вечного соперника, тянувшего руки к власти, заодно обрел и возможность вести политику так, как хотелось ему самому. Он отправил лангобардку обратно к отцу под предлогом ее бесплодия. Одновременно Карл отправил важных послов в Аугсбург просить у правителя алеманнов руки его дочери Хильдегарды для короля франков.

Хильдегарда сразу же забыла и думать о монастыре, и Гильдебранд не заставил себя просить дважды, когда появилась возможность законным образом отдать дочь не кому-нибудь, а своему сюзерену. Став свойственником Карла, он мог быть абсолютно спокоен: этот великан умел удерживать от мятежа самых несговорчивых.

И не успел еще снег лечь на склоны холмов в долине Мёза, как Карл уже отпраздновал с Хильдегардой пышную свадьбу в небольшом родовом замке Геристал, к неописуемой радости всего народа. Единственной, кто не разделял этого всеобщего ликования, была вдовствующая королева Бертрада. Ее глубоко потрясло поведение сына, она пришла в дикое бешенство из-за того, что отослали домой ее подопечную. Она удалилась на родину, в Лаоннэ, где принялась оплакивать того сына, которого до тех пор столь мало ценила. С немалым опозданием для Карломана она обнаружила в нем массу достоинств…

А король Карл и его юная супруга Хильдегарда тем временем начали жить вместе, и жизнь их была наполнена великой взаимной любовью. В течение многих лет они являли миру пример образцовой супружеской четы, и все, кто их видел, понимали: они просто созданы друг для друга.

Крепкая и отважная Хильдегарда была столь же неутомима, как сам Карл. К тому же она была умной и тонкой, была способна, благодаря гениальной восприимчивости, мгновенно уловить самые затаенные чаяния мужчины. Более того, опираясь на ласку и нежность, она научила мужа сначала думать, а потом действовать и отучила безвольно повиноваться только одним инстинктам. И еще она была веселой, жизнерадостной, никогда не теряла хорошего настроения, а это ее муж ценил более всего. И тем не менее быть женой Карла оказалось делом отнюдь не простым. Эта «должность» не была синекурой. Последующие годы дали Хильдегарде великое множество тому доказательств.

Карлом владела страсть, которая стала для короля франков почти что манией. Он был весьма требователен в любви, отдавался ей полностью и не мог вынести ни минуты разлуки со своей возлюбленной. Хильдегарда должна была сопровождать его повсюду, куда бы он ни отправился, а в ту эпоху поездки не отличались особым комфортом.

Только в зимние месяцы королевская семья оставалась под крышей одной из многочисленных «вилл» Карла, зато все остальное время она путешествовала. Семейная жизнь Хильдегарды представляла собой, по сути, один бесконечный невероятный марафон. В первые же весенние деньки армия собиралась, чтобы начать очередную кампанию, к которой Карл готовился всю зиму.

Выстраивался длинный кортеж. Во главе его – Карл на своем боевом коне, за ним – Хильдегарда в большой повозке, запряженной быками. Если даже вскоре на свет должен был появиться младенец, это ничего не меняло. Вот почему старший сын королевского семейства, маленький Карл, родился в Тионвиле, малютка Ротруда – у стен осажденной Павии, Берта – в Вормсе, Карломан – в Падерборне, Людовик – в Кассенеле, на севере Агено, а Гизела – в Риме… К чести Хильдегарды надо сказать, что она ухитрялась не переставать улыбаться в течение всего этого древнейшего из вестернов.

Но Карлу такая жизнь очень нравилась. Он был счастлив только тогда, когда весь его мир путешествовал вместе с ним, когда рядом была жена, дети и все домочадцы. Со времен знаменитой осады Павии, во время которой Карл сумел буквально поставить на колени своего бывшего тестя Дидье, отправленного в монастырь, к его кортежу присоединились ученые-итальянцы, последние носители античной культуры, Пьетро де Пиз, Паоло Варнефрид и Павлин Аквилейский. Не могло быть и речи о том, чтобы предаться лени под предлогом того, что путь слишком трудный.

Король франков испытывал неодолимое влечение к Риму. Семья обычно отправлялась туда праздновать Пасху. Впрочем, и Хильдегарда любила этот прекрасный благородный город, его ласковое небо, его ясное солнце. Там папа крестил ее сына Карломана. Тогда же царственное имя Пипин перешло к этому ребенку. Это вызвало бешеный гнев горбуна Пипина, сына Карла от первого брака, который теперь, под предлогом слабости здоровья, был лишен права наследования и никогда не смог простить этого отцу.

Все там же, в Риме, Карл составил что-то вроде завещания, определив для каждого из детей его удел. Юный Карл, естественно, был провозглашен прямым наследником престола, в то время как Карломан-Пипин должен был стать королем Италии, а Людовику доставалась корона Аквитании. Разумеется, Хильдегарда была очень счастлива, когда узнала, какая славная судьба ожидает ее сыновей. Но она была слишком проницательна, чтобы не понять: отныне в лице Пипина-Горбуна они имеют непримиримого врага. Она тщетно пыталась убедить в этом мужа, и на этот раз он не желал ничего слушать.

– Властителю великого государства нужна прямая спина, – говорил он. – Пипину же вполне достаточно посвятить себя религии или наукам. Пусть идет в монастырь!

Хильдегарда не стала настаивать, но ее великодушное сердце продиктовало ей верное решение проблемы. Она удвоила внимание и доброту по отношению к несчастному калеке, и тот благодаря ей отложил свои планы мщения на более поздние времена.

И в Риме же супруги столкнулись с проблемой, ставшей одинаково мучительной для них обоих: речь шла о замужестве их старшей дочери Ротруды.

Многочисленные и блестящие победы Карла привлекли внимание императрицы Ирины, регентствовавшей в Византии при малолетнем сыне, базилевсе Константине. Она обратила свой августейший взгляд на этого короля-воина, который пытался распространить свое влияние на всю Италию. Тем самым он вторгался в районы, традиционно подвластные Византии. Она подумала, что дочь этого короля была бы прекрасной партией для ее сына и что таким образом Византии была бы обеспечена драгоценная для нее поддержка Запада. Хотя она считала франков несносными варварами, но все же решила попытаться. В Рим к Карлу было отправлено такое блистательное посольство, какие умела организовывать только Византия. Пышнобородые люди в роскошных одеждах, обильно украшенных золотым шитьем, сопровождали длинный ряд повозок, прогибавшихся под тяжестью предназначенных в дар будущей невесте золота и драгоценных предметов.

Все это изобилие было брошено к ногам восьмилетней девчушки от имени молодого императора, которому тогда уже исполнилось одиннадцать. Говорили, что он чрезвычайно хорош собой и очень обаятелен… Все это повергло Карла и Хильдегарду в сильное волнение.

– Невозможно отвергнуть подобный союз, не превратив Ирину в своего непримиримого врага, – со слезами на глазах говорила Хильдегарда. – Но и принять эти дары мне тоже страшно. Византийцы – ужасные люди, они жестоки, коварны и безжалостны. Там часто происходят кровавые дворцовые перевороты, а Ротруда еще такая маленькая! Я не могу решиться отдать ее в руки этих людей, наводящих на меня ужас!..

Причина ужаса, охватившего Хильдегарду, вполне понятна. Обычаи той эпохи требовали, чтобы будущая императрица Византии оставила свою семью и немедленно прибыла ко двору базилевса. Это означало для родителей Ротруды неизбежную и скорую разлуку со своим ребенком, и сама мысль об этом была для них мучительной. Карл переживал необходимость расставания с дочерью так же тяжело, как и его супруга.

– Если мы откажемся, придется вести войну, – вздыхал он. – Но достаточно ли мы сильны, чтобы одолеть Византию?

– Ты не можешь требовать от меня, чтобы я безропотно отдала своего ребенка этой женщине… Я уверена, что Ротруда будет там очень несчастна!.. Она еще совсем малышка!

Никогда еще Карлу не доводилось видеть Хильдегарду плачущей. Ее слезы разволновали его, но он не мог себе позволить отказаться от предложенного союза. Король франков и базилевс Византии были величинами несравнимыми. Карл сухо ответил, что сам разберется в том, что следует, а чего не следует делать, и впервые в жизни оставил Хильдегарду на ночь одну. И всю эту мучительную ночь она рыдала и к утру пришла в полное отчаяние.

В своей спальне молодая женщина заливалась слезами. Вдруг в дверь тихонько постучали. Думая, что это вернулся Карл, она побежала открывать, но каково же было удивление королевы, когда она увидела на пороге горбуна Пипина, сына Гимильтруды.

– Что ты хочешь? – устало спросила она.

– Твои служанки сказали, что ты в отчаянии, Хильдегарда. Я хотел бы доказать тебе, что, заступившись за меня два месяца назад, ты приобрела благодарного друга. Возможно, я сумею помочь тебе.

– Помочь? Ты нашел решение?

– Да. Если ты станешь настаивать на том, чтобы оставить Ротруду дома, мой отец рассердится на тебя. Гнев его будет особенно силен именно потому, что ему не меньше тебя жаль расставаться с малышкой. Ты знаешь, как он любит своих дочерей… Может быть, даже больше, чем сыновей! Но он упрям. Нельзя заставлять его немедленно принять то решение, которое тебе кажется наилучшим…

– Но я и сама не знаю, что лучше! Если бы я была уверена в том, что мое дитя будет счастливо там…

– Навряд ли. А сделать надо вот что: пойди завтра же утром к отцу, скажи ему, что сожалеешь о произошедшем и готова отдать Ротруду замуж за молодого императора…

– Да разве это выход?!

– Послушай, что я говорю… Итак, ты скажешь ему, что готова отдать Ротруду замуж, но просишь отсрочки ее отъезда в Византию… ну, скажем, на несколько лет. Пусть Ирина пришлет девочке учителей, которые смогут научить ее всему, что ей положено знать, когда она станет императрицей. Сделай вид, что взываешь к материнским чувствам Ирины. А когда Ротруда войдет в возраст, годный для настоящего замужества, тогда ты пришлешь ее.

По мере того, как пасынок излагал свои планы, лицо Хильдегарды светлело.

– Ты возвращаешь мне жизнь, Пипин!.. Но почему ты так поступаешь? Ты ведь должен ненавидеть меня, хотя бы за то, что я подарила твоему отцу других сыновей!

Пипин печально покачал головой.

– Я уже сказал тебе. Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Но пусть мой отец молит бога, чтобы он продлил твои дни. Потому что, если тебя не станет…

Хильдегарда отмахнулась от дурного предсказания. Она была слишком счастлива тем, что нашлось средство рассеять единственное облачко, которым впервые за долгие годы омрачились отношения с ее дорогим Карлом.

И все получилось чудесно. Итак, Карл дает согласие на брак дочери с юным императором Константином, но выставляет при этом одно условие: девочку пришлют к византийскому двору только тогда, когда она достаточно для этого повзрослеет. Хитрый план горбуна позволял выиграть время.

Как и предвидел Пипин, Ирина пошла на уступки. В конце концов, она была не так уж заинтересована в том, чтобы в ее изысканнейшем дворце немедленно поселилась целая орда этих франкских варваров. Вряд ли принцесса приедет без свиты. Вполне можно подождать, пока придет время заключить брак. Она направила в Рим самого образованного из своих евнухов с поручением обучить невесту греческому языку и обычаям, принятым в Византийской империи. Карл, во дворце которого в связи с этим появился всего лишь один лишний рот, принял византийца весьма радушно, после чего, считая дело полностью улаженным, отправился на берега Мёза, чтобы провести там зиму. Он спешил, потому что ему очень хотелось поскорее оказаться дома, у семейного очага, со своей возлюбленной женой, со всем своим привычным окружением.

Однако для Хильдегарды кое-что переменилось. У нее не выходили из головы слова, вылетевшие из уст Пипина и прозвучавшие для нее печальным предсказанием. Она была молода и здорова, несмотря на перенесенные ею многочисленные беременности и роды. С чего же он взял, будто она может скоро умереть? Королева грустила всю обратную дорогу. Тоска мучила ее, но она ни в коем случае не хотела никому показать свою печаль и озабоченность, в сущности, и сама не понимая их глубинных причин. Однако тревога не оставляла ее нигде. Сидя в уголке у огня с прялкой и мотками шерсти или льна, и слушая, как дети повторяют свои уроки, она постоянно возвращалась к овладевшей ее умом навязчивой идее: она стала панически бояться смерти, бояться того, что ей придется оставить беззащитными этих дорогих ее сердцу малюток…

А Карл в это время предавался своим обычным занятиям. В течение всех зимних месяцев, одетый не пышнее, чем любой из его вассалов, он объезжал свои земли, наблюдал за крестьянами, запасался продовольствием и охотился, как самый простой из своих подданных. Дети подражали отцу во всем. Едва научившись держаться в седле, как мальчики, так и девочки ездили вслед за ним по горам по долам. Потихоньку Карл внушил им такую же страстную любовь к лошадям и верховой езде, какую испытывал сам.

По возвращении из этих дальних конных прогулок все детишки собирались в дворцовой школе в Ахене, которой руководил англичанин Алкуин, обладавший многочисленными талантами. Два итальянца, Паоло Варнефрид и Пьетро де Пиз, обучали их всем премудростям. Королевские дети получали здесь то же классическое и латинское образование, что и дети графов, и дети служащих дворца. Они ни в чем не должны были отличаться от своих сверстников, и плетка так же часто гуляла по их спинам, как и по спинам всех других ребятишек. Ротруда проходила дополнительный курс греческого языка и истории Византии, который преподавал ей присланный императрицей Ириной евнух.

Лучшими моментами в течение дня во дворце были совместные трапезы. Карл не садился за стол без жены и детей, и самые маленькие из них, едва только выходили из колыбели и могли усесться на стул, также принимали участие в обедах и ужинах. Пища была простой и грубой. Не больше четырех блюд, главным из которых неизменно становилось жаркое, приготовленное из добытой охотниками дичи. Пили мало, Карл вообще не терпел пьянства, отдавая предпочтение обучению. Пока господа ели, какой-нибудь грамотей читал им вслух, как это делалось в монастырях. Это позволяло одновременно ограничить болтовню и возвысить душу. Из книг чаще всего выбиралось сочинение Блаженного Августина «О граде Божием», в котором Карл находил бесконечное количество тем для размышления, а Хильдегарда – новые предсказания ее скорого конца. После еды вся семья отправлялась отдыхать.

Навязчивая ли идея, которая преследовала Хильдегарду, подорвала ее здоровье или сказывались тяготы, испытанные ею во время долгих и тяжелых походов, но чувствовала она себя все хуже и хуже. Зима 782 года оказалась особенно тяжелой для молодой женщины. Она снова была беременна и переносила эту беременность плохо. Семья отпраздновала Рождество в Тионвиле. Самочувствие королевы все ухудшалось. Карл никак не мог понять, что происходит. Никогда в жизни он не видел свою жену такой слабой, такой печальной. Он изо всех сил старался заставить себя поверить, что все дело только в тяжело протекающей беременности. Ему казалось, что Хильдегарда несокрушима. Вот кончится зима, Хильдегарда разрешится от бремени, и все пройдет…

Увы, произошло как раз наоборот. 30 апреля 783 года Хильдегарда скончалась, произведя на свет девочку, которая не смогла пережить мать. Карл отказывался понимать и принимать случившееся. Несчастье сразило его, как молния поражает одинокий дуб. Его отчаяние было столь велико, столь бурно и нескрываемо, что такое же отчаяние охватывало и всех вокруг.

Только горбатый Пипин наблюдал за отцом, пряча улыбку. Он тоже оплакивал смерть доброй королевы, которую искренне любил, но ее кончина избавляла его от данного им обещания. Теперь можно было начинать мстить. Сыновей Хильдегарды больше не защищала ее материнская любовь… А кроме всего прочего, Пипину доставляло какое-то горькое наслаждение отчаяние короля, он как бы смаковал его горе…

И тем не менее довольно скоро его мысли изменили направление. Он-то надеялся, что отец будет долго страдать. Но думать так означало плохо знать короля франков и недооценивать его неистощимую жизненную силу. Он не мог жить холостяком. И вот не прошло и шести месяцев после смерти столь горячо любимой и столь горестно оплакиваемой Хильдегарды, как осенью того же 783 года Карл женился на Фастраде, дочери пфальцского графа Рудольфа.

Новая жена короля ничуть не походила на Хильдегарду, и Пипин, вопреки собственной воле, встал на защиту осиротевших детей, которых когда-то сам же поклялся погубить. Впрочем, это не мешало ему оставаться смертельным врагом отца. Для Карла и его семьи наступили тяжелые времена…

Едва Фастрада, новая королева франков и четвертая жена Карла, обосновалась во дворце после безмятежного медового месяца, как весь двор принялся искать ответа на один-единственный вопрос: что могло понравиться Карлу в этой надменной, мстительной, завистливой и ревнивой девушке. Она была довольно красива, но не слишком здорова. Какой разительный контраст с Хильдегардой, всегда полной жизнелюбия, всегда доброжелательной и всегда радостной!

Фастрада была невысокой, темноволосой, у нее были прекрасные черные глаза, но ни нежность, ни терпимость отнюдь не входили в число ее добродетелей. Наверное, среди тех, кто сильнее других страдал от нового положения вещей, следует назвать графа Гардрада. Он был верным другом покойной Хильдегарды и старшего сына Карла, горбуна Пипина.

– Никогда жизнь уже не станет такой, какой была при Хильдегарде, – сказал однажды Гардрад принцу. – Боюсь, король заметит это слишком поздно. Непохоже, чтобы Фастрада согласилась повсюду ездить за ним, как делала наша королева. Она устраивается во дворце, словно вовсе не намерена покидать его.

– Она любит роскошь, – ответил Пипин, – любит наряды, лесть, угодничество. Если ты хочешь оказаться в числе ее любимчиков, достаточно сказать ей, что она прекраснейшая женщина на всем свете и притом самая любезная…

– Вот этого-то она никогда от меня не дождется! – возмутился Гардрад. – Прекраснейшей женщиной на всем свете была Хильдегарда. А это похожа на сушеную сливу…

– Мой отец этого не находит, – печально заметил Пипин. – Она вертит им, как захочет… Он просто не знает, что бы такое еще сделать, чтобы ей угодить… Мне кажется, она его очаровала…

– Он поддался чарам этой черномазой?

Пипин пожал плечами.

– Она считает его варваром и требует по отношению к себе необыкновенной изысканности и утонченности. Посмотри, как мы теперь живем: каждый день надо наряжаться в шелка и обвешиваться золотом, а во дворце все провоняло духами. Прощай, доброе старое время кожаных туник и домотканых одежд! Фастрада утверждает, что от всего этого несет дикими зверями и оружейным маслом. Что до детей, то им лучше держаться подальше от нее. Вчера Фастрада хотела отдать приказ высечь Ротруду, потому что та якобы помяла одну из ее вуалей! Мне пришлось вмешаться. Я пригрозил пожаловаться отцу. Ты же знаешь, он всегда запрещал сечь девочек.

– А что тебе на это сказала Фастрада?

– Ничего… Она улыбнулась, но по взгляду, которым она при этом меня наградила, я сразу понял, что нажил себе смертельного врага. Впрочем, мне на это наплевать!

– Но все-таки тебе лучше поберечься. Если она вобьет себе в голову настроить против тебя отца…

– Куда уж больше? – гневно отозвался Пипин. – Я и так безразличен моему отцу. Ты же отлично знаешь, он лишил меня права наследования престола… Моя жизнь никому не нужна, она ничего не стоит. Если Фастрада будет продолжать вести себя так же, начнется война, война, в которой мне нечего терять…

Граф, желая успокоить друга, положил руку на его искривленное плечо.

– И тем не менее наберись терпения, Пипин!.. Когда наступит весна, неизбежно встанет вопрос о том, что Фастрада должна отправиться в поход вместе с мужем. Тебе, как и мне, известно, что он не может обходиться без женщины. И с ее стороны будет очень глупо отпустить его одного, даже если ей так нравится жить во дворце. На дорогах подворачивается столько удобных случаев…

Гардрад, похоже, как в воду глядел. Наступила весна. Фастрада не только сама наотрез отказалась куда-либо ехать, но потребовала, чтобы королевские дети тоже оставались дома.

– Здесь, во дворце, жизнь так приятна и удобна! Зачем мне мотаться по дорогам, как маркитантке? Королева франков должна иметь возможность постоянно управлять своим двором.

– Значит, для тебя не имеет значения то, что нам придется расстаться? – спросил весьма разочарованный король.

– Конечно, имеет. Мое сердце будет обливаться кровью. Но королева должна уметь подчинять свои чувства голосу рассудка. А здравый смысл требует, чтобы она продолжала вести хозяйство, пока ее муж воюет далеко от дома. Тебе – слава, мне – забота о твоих интересах. Ты совершенно не представляешь себе, что происходит, когда ты находишься далеко отсюда. Тебя обворовывают, тебя бессовестно грабят, причем в открытую! И я наведу здесь порядок!

Гордый тем, что заполучил супругу, способную пожертвовать собой ради их общего хозяйства, Карл отправился в очередной поход, оставив Фастраду командовать во дворце как ей будет угодно. В результате очень скоро все единодушно возненавидели ее. Дела пошли еще хуже, когда Карл возвратился. Градом посыпались обвинения. Не нашлось ни одного человека из тех, кто любил Хильдегарду или хотя бы просто был у нее в услужении, кого не коснулась бы враждебность Фастрады. И первыми жертвами, естественно, оказались граф Гардрад и кое-кто из его друзей.

С дьявольской ловкостью Фастрада сумела убедить Карла в том, что Гардрад, будучи лучшим другом Пипина Горбатого, старается сделать все, чтобы другим сыновьям короля не достался престол. Карл страшно разгневался и хотел немедленно отправить на эшафот тех, кого посчитал предателями и изменниками. Но Фастрада лишний раз доказала, насколько она коварна и лицемерна.

– Зачем казнить их вот так, сразу, – сказала она, – когда можно придумать наказание более жестокое и справедливое?

Ей пришло в голову устроить для неугодных ей людей чудовищную ловушку. Она посоветовала Карлу притвориться, будто он простил виновных. Пусть теперь пойдут помолиться в церкви, чтобы «очиститься от дурных намерений, направленных против него». Посылая их туда, он добавил:

– Клянусь, что, когда вы помолитесь, вы никогда больше не увидите меня в гневе…

Гардрад и его друзья охотно отправились возблагодарить господа за то, что он наконец помог Карлу понять, насколько лжива Фастрада, наставил его на путь истинный. Но, увы, они были слишком доверчивы. Как только граф и его друзья вышли из церкви, на них напали воины короля. Им выкололи глаза и – ослепленных – бросили в сырую темницу. Да, действительно, им не суждено уже было увидеть Карла во гневе… как, впрочем, и в любом другом состоянии души!

Пипин Горбатый, взбешенный всем, что происходило вокруг него, решил, что настала пора и ему перейти к действиям. Его прежняя ненависть к отцу вспыхнула с новой силой. Он поклялся погубить и короля, и его ненавистную супругу, объединив вокруг себя готовых к мятежу сеньоров, родственников несчастного Гардрада.

– Ни для кого не будет ни мира, ни спасения души, пока живет на земле эта мегера! А поскольку с помощью короля она имеет возможность безнаказанно возводить напраслину на всякого и ее лживые обвинения даже не подвергаются сомнению, король должен умереть вместе с ней!

Решено было покончить с королевской четой, когда она отправится в кафедральный собор Вормса на крещение дочери, которую Фастрада только что подарила своему мужу. Все было тщательно рассчитано, чтобы супруги не смогли избежать возмездия. Но все выплыло наружу из-за нелепой случайности. Заговорщикам не удалось даже встретить рассвет того дня, который был ими избран для осуществления своей мести. Ночью они были арестованы и казнены без лишнего шума. Единственный, кому удалось избежать смерти, был Пипин. Как бы он ни был виновен в глазах Карла, тот не решился пролить кровь родного сына. Молодого принца постригли и заперли до конца жизни в монастыре Прюма.

Сестра Пипина Альпаида не побоялась открыто, на людях, обвинить Фастраду в лицемерии и предательстве.

– Ты не сможешь прожить достаточно долго, Фастрада, чтобы насладиться всем тем злом, которое совершила!..

Разумеется, Фастрада тут же потребовала казнить дерзкую принцессу. Но Карл устал наносить удары. К тому же непомерная злоба супруги уже начинала тяготить его. Он выдал Альпаиду замуж за графа Тулузского, надеясь уберечь ее от несчастного случая, которые все чаще происходили с теми, кто чем-либо стеснял Фастраду.

Эта семейная драма раскрыла королю глаза. Душой он стал склоняться к дочерям, которые с каждым днем становились все красивее и за безопасностью которых он теперь особенно внимательно следил. О сыновьях он беспокоился меньше. Пипин-Карломан отныне жил в Италии, где готовился к коронации, а Людовик воспитывался в своем королевстве, в Аквитании. Таким образом, они оба оказывались вдалеке от злобы мачехи.

Шло время. Дочери становились все ближе и дороже королю. Он все чаще и чаще с ужасом думал о предстоящем расставании с ними. Действительно, приближался момент, когда, по крайней мере с одной, старшей и самой любимой Ротрудой, придется разлучиться. Ее жених, юный император Византии вот-вот должен был потребовать, чтобы невеста приехала к нему.

Карл тщетно придумывал способ удержать дочку при себе, когда совершенно неожиданно, словно по волшебству, все уладилось само собой. Византийцы в политике были самыми хитрыми, самыми изворотливыми и самыми непостоянными партнерами, какие только встречались на земле. А дела в Византии приняли в это время довольно дурной оборот.

Устав от назойливой опеки своей матери Ирины, молодой император вспомнил о своем далеком будущем тесте и подумал, что тот мог бы помочь ему хоть как-то облегчить бремя. Они обменялись несколькими письмами, и, конечно, Ирине это страшно не понравилось. Переписки оказалось достаточно, чтобы надменная государыня пересмотрела отношение к предполагавшейся свадьбе. Она усмотрела в браке своего сына с франкской принцессой угрозу трону, которым слишком дорожила. В 788 году она разорвала помолвку Константина с Ротрудой, и Карл вздохнул с облегчением.

Но этого нельзя было сказать о юной Ротруде. Она-то рассчитывала, уехав в Византию, избавиться от мелочных придирок и строгого надзора Фастрады и теперь плакала день и ночь. Расстроенный состоянием дочери, неспособный видеть, как она горюет, Карл решил, что лучшим средством ее утешить будет найти для нее любовника. Как раз в это время красавец Рогрон, граф Манский, изо всех сил старался показать, как ему приглянулась девушка. Карл поддержал молодого человека. Не прошло и месяца, как Рогрон стал любовником Ротруды, которая, конечно, сразу же перестала плакать.

Кое-кто из несведущих ожидал, что Карл возмутится сложившимся положением вещей. Но ожидания эти были напрасны. Карл прислушивался к голосу природы, к тому же страстно желал удержать близ себя своих дочерей, а потому ничего не замечал. Он не желал видеть ничего дурного ни в том, что Ротруда сожительствовала с Рогроном, ни в том, что Бертрада вступила во внебрачную связь с блестящим Ангильбертом. А другие девочки были еще слишком малы, чтобы мечтать о любви…

Жизнь семьи короля франков стала тоскливой. Из Вормса и вовсе перестали выезжать. Даже сам Карл проводил месяц за месяцем в городе, покидая его разве что затем, чтобы чуть-чуть подняться вверх по реке на корабле. Для того чтобы хоть немного развеять скуку и избавиться от монотонности бытия, королевскому дворцу пришлось вспыхнуть и сгореть до основания… Да и это не могло помочь, пока рядом с королем была Фастрада, отравлявшая своей злобой все вокруг.

В конце концов и без того хрупкое здоровье Фастрады совсем ухудшилось, и это положило конец самому мрачному периоду жизни Карла. На Пасху 794 года, к великому облегчению всех чад и домочадцев, она умерла во Франкфурте (пришлось же все-таки хоть раз покинуть Вормс!). Карл, такой же счастливый, как и все остальные, поторопился захоронить тело в Сент-Альбан-де-Майнц. Фастрада оставила королю трех дочерей: Теодраду, которая впоследствии станет аббатисой в Аржантейле, Гильтруду – тоже будущую аббатису, но уже в Фармутье, и, наконец, Ротаиду, у которой не будет времени стать кем бы то ни было.

Поскольку славный король франков не сохранил ни малейшего приятного воспоминания от своего последнего брака, он не спешил найти Фастраде заместительницу. Прошло целых два года, прежде чем он нашел себе новую жену. На этот раз выбор пал на Лиутгарду, красивую белокурую немку, которая внешне немного походила на драгоценную Хильдегарду и была такой же, как она, веселой, нежной и обожающей любовь.

Тогда начался самый блестящий в жизни Карла период. Он окончательно победил саксов, подчинил себе Европу вплоть до Эльбы, завоевал Италию, часть Испании, с помощью армии своего сына Пипина-Карломана покорил аваров, укрепил свою власть над множеством народов. Королевство франков выросло до размеров империи. Слава его гремела далеко за пределами его владений. Она донеслась до Востока, и сам известный нам по сказкам «Тысячи и одной ночи» калиф Гарун-аль-Рашид искал дружбы с ним. Папа Лев III прислал ему ключи от Рима вместе с церковной хоругвью. Физически Карл, несмотря на возраст, оставался все таким же энергичным и неутомимым.

Возобновились прекрасные поездки верхом – такие, как в прежние времена. Красавицы-принцессы, как когда-то Хильдегарда, следовали за отцом в повозке. Масштабы, какие приняла теперь его слава, и особое расположение, которое питал Карл к горячим источникам Экса-ла-Шапель, подтолкнули короля к тому, чтобы окончательно выбрать место для столицы своего государства. Строительство великолепных зданий тешило короля. Везли изумительный мрамор из Рима и Равенны. Комнаты, естественным продолжением которых были террасы, выходили на долину Рейна. Но самым любимым местом во дворце для самого Карла был бассейн. Он всегда фанатически увлекался плаванием и нередко приглашал приближенных к нему людей окунуться вместе с ним. Часто бывало, что в королевском бассейне одновременно плескались в чем мать родила до ста человек.

Такую жизнь вполне можно было бы назвать абсолютно счастливой. Но, увы, белокурая красавица Лиутгарда оказалась не здоровее Фастрады. 4 июня 800 года она скончалась в Туре, по дороге в Рим, где Карла ожидал апофеоз его славы. Она не увидела, как под сводами собора Святого Петра папа Лев III возлагает на голову короля императорскую корону, не услышала ни торжественного перезвона рождественских колоколов, ни восторженных восклицаний всех присутствовавших на церемонии франков. А Карл, только что родившийся для бессмертия как император Запада, с этих пор стал естественным противовесом для императрицы Востока.

Правда, императрица, а это все еще была Ирина, поначалу не поняла, насколько значительно продвинулся Карл в своем величии. Она по-прежнему держалась за свое превосходство, за свое главенство во всем, и самым убедительным тому доказательством стал ее поступок трехлетней давности, когда Ирина приказала ослепить и отправить в изгнание своего сына. Жажда власти оказалась сильнее материнской любви. Но тем не менее, подумав и постаравшись преодолеть свое отвращение к варварам, она нашла, что, может быть, было бы и недурно соблазнить этого западного медведя. Для этого она милостиво послала Карлу одну из драгоценнейших византийских реликвий, которых, впрочем, там было предостаточно. Но тем не менее изготовленная без единого шва туника Христа, присланная ею, была воспринята новым императором как бесценный дар и была им в весьма торжественной обстановке передана в Аржантейльскую церковь, где она хранится и в наши дни.

Кроме драгоценной реликвии, Ирина предложила Карлу еще кое-что, по ее мнению, почти столь же драгоценное: собственную руку.

Соблазненный перспективой столь блестящего союза двух империй, к тому же снова ставший вдовцом, что абсолютно его не устраивало, Карл радостно согласился на это предложение. К сожалению, грандиозному проекту не суждено было осуществиться: люди посильнее Ирины свергли ее с престола до того, как император с императрицей успели заключить брак.

В конце концов Карл проникся отвращением к законному браку, – может быть, потому, что после Хильдегарды ему так и не удалось найти женщину, которая так же подходила бы ему. Несмотря на то, что ему уже перевалило за шестьдесят, его темперамент не стал менее пылким. Король завел себе нескольких сожительниц, красивых и свежих девушек, рядом с которыми к нему легко возвращалось хорошее настроение.

Хотя история любит собирать слухи и сплетни, она сохранила для нас имена лишь четырех из них. Скорее всего со своим вулканическим темпераментом он должен был иметь гораздо больше любовниц. Всемогущество юного тела по отношению к Карлу все возрастало и возрастало. Постоянные сожительницы занимали положение почти такое же, как законные супруги, кроме них, при дворе в Эксе было не счесть прекрасных дам, мимоходом одаривавших могущественного властителя своими милостями, а также хорошеньких служанок, раз-другой столкнувшихся с ним в каком-нибудь дворцовом коридоре или в живописном лесном уголке.

Первую из «официальных» сожительниц звали Мальдегардой. Это была здоровая и крепкая девушка, которой хватало здравого смысла доказывать свою неутомимость в любой области. Она сопровождала императора в Саксонию, в Фрисландию и в Венгрию в лучших традициях Хильдегарды и благодаря этому сохраняла свое место в течение двух или трех лет. Она чуть было даже не вышла замуж за Карла, настолько он был ею очарован и настолько она напоминала ему его дорогую покойную супругу.

Но с возрастом Карл стал непредсказуемым и капризным. Вот уже другая девушка нравится ему не меньше несчастной Мальдегарды, которую безжалостно отправляют замаливать свои столь привлекательные для него совсем недавно грехи в монастырь. Впрочем, очень скоро ее покаяние стал разделять один молодой и красивый сеньор, чье поместье располагалось неподалеку от монастыря. Внезапно охваченный редкостной набожностью, этот господин принялся посещать его с завидной регулярностью.

Освободившееся место при короле заняла юная Герсуинда. Она обладала незаурядными достоинствами – как внешними, так и хозяйственными. Она держала весь дом Карла в ежовых рукавицах, и у слуг даже и желания не возникало покуситься на императорское имущество. К сожалению, несмотря на все свои бесспорные достоинства, Герсуинда была слишком ревнива. Одно из приключений Карла, правда, наделавшее немало шума, повергло ее в ужасный гнев.

Героиней этой печальной истории стала очаровательная девушка пятнадцати лет, светленькая, как майское утро. Звали ее Амальбергой. Это прелестное дитя вызвало у всемогущего монарха столь неукротимое желание, что, встретив ее однажды вечером в одной из знаменитых деревянных галерей дворца, он попытался сразу же потащить ее в спальню. Но Амальберга принялась так яростно защищаться, что ей удалось вырваться из железных объятий. Она убежала. Император бросился за ней. Девушка пыталась найти себе убежище в часовне. Карл и туда последовал за ней. Он был в таком состоянии, что не отдавал себе отчета ни в том, что делает, ни в том, где находится. Набросившись на пленившую его блондинку, Карл с такой силой схватил ее за руку, что… переломил кость! Вопли красавицы несколько охладили пыл шестидесятилетнего императора, который тут же горячо раскаялся в содеянном. Но случившееся стало основой легенды, согласно которой сама Пресвятая Дева внезапно явилась на помощь обиженной девушке и излечила ее сломанную руку…

Тогда свято верили в чудеса. Все придворные неустанно рассказывали друг другу историю о сломанной и так волшебно сросшейся руке. Хотя некоторые злые языки утверждали, что пронзительные крики Амальберги не имели никакого отношения к перелому… Девушка и на самом деле вышла из церкви с совершенно здоровыми руками. Вероятно, в благодарность за чудесное исцеление Амальберга быстренько отправилась в монастырь, а Карлу, несмотря на внезапно охватившую его благочестивость, пришлось выдержать от Герсуинды такую семейную сцену, на какие не была способна и покойная Фастрада в свои лучшие времена.

Это был не слишком разумный поступок со стороны сожительницы императора. Очень скоро ее попросили уступить место красавице Регине. Она утешила властителя, очень огорченного как сварливым характером Герсуинды, так и скоропостижным пострижением в монахини Амальберги.

Увы, Регина оказалась женщиной хрупкого сложения, а император всегда подвергал своих жен тяжелым испытаниям. Вскоре ей пришлось попросить снисхождения. Но благодаря появлению прелестной Аделаиды Карл был не слишком расстроен.

Так, переходя от одной прекрасной женщины к другой, и жил потихоньку император в своем великолепном дворце. Но, к несчастью, судьба редко позволяет королям подолгу наслаждаться счастьем и покоем. 810 год ознаменовал для Карла начало самого тягостного со времен смерти Хильдегарды периода его царствования. Тогда он только что заложил город, который впоследствии станет грандиозным портом – Гамбургом, и вернулся в Экс как раз вовремя, чтобы присутствовать при кончине своей дочери Ротруды. Молодая женщина (ей было всего тридцать лет) умерла, как и ее мать, от последствий тяжелых родов. Как несчастный отец, так и глубоко опечаленный любовник еле оправились от нанесенного им жестокого удара. На их горе было больно смотреть. Похороны принцессы, состоявшиеся в Эксе, были организованы с такой пышностью, какой уже давно не видели в империи.

Месяцем позже, 24 июня, судьба вновь поразила императора. После непродолжительной болезни, вдали от дома и от близких, умер в Риме молодой король Италии Пипин-Карломан. Тучи все больше сгущались над дворцом, тем более что очень скоро императора постигла третья потеря. Конечно, боль от этой потери была несравнима с той болью, которую Карл испытывал, когда умирали его дети, но все-таки… Смерть Абу-аль-Аббаса, необычайно красивого слона, присланного императору когда-то в знак дружбы Гаруном-аль-Рашидом вместе с первыми водяными часами и роскошными шахматами, приобрела для него символическое значение. Дело было не только в том, что Карл обожал Абу-аль-Аббаса, что чрезвычайно гордился им и часто кормил из собственных рук. Слон был для него как бы подтверждением его всемирной славы, которая уходила вместе с ним… и потом, это был единственный слон в Европе!

Но только в следующем году великий император Запада был сломлен окончательно. 14 декабря 811 года он потерял своего старшего сына и наследника престола. Карл умер тридцати девяти лет от роду. На этот раз рушились сами основы империи.

Скорбящий отец потерял и всякий вкус к жизни, потерял пылкость и страстность, которые составляли самую мощную часть гения этого коронованного гиганта. Гнев божий обрушился на него. Что по сравнению с этим стоила земная слава, что стоили людские суесловия? Те, кого он больше всего любил, покинули его… Императору оставалось только самому готовиться к уходу…

На последней ассамблее, собранной в Эксе-ла-Шапель в сентябре 813 года, Карл Великий короновал единственного выжившего из своих сыновей – Людовика Аквитанского. Тогда же он распрощался с империей и с земным существованием. Он чувствовал, что силы его на исходе и дни его сочтены.

Несколько месяцев спустя, в мае, на охоте в Арденнах он был ранен в ногу, и ему пришлось несколько недель пролежать в постели. Рана плохо заживала.

Рождество 813 года было особенно печальным для Карла. Январь принес страшные холода и жестокую лихорадку, которая снова приковала императора к постели. А он не умел болеть. Он физически не мог выносить никаких болезней – ни чужих, ни тем более собственных. Он прогнал всех лекарей, посчитав медиков ослами, и решил лечиться сам. Лучшим из лекарств он счел строгий пост. Он постился с упорством, которым отличался во всем, что делал в жизни. В день он довольствовался лишь несколькими глотками воды. И результат не заставил себя долго ждать…

28 января 814 года в восемь часов утра Карл Великий, император Запада, абсолютно истощенный – так, что от него действительно остались только кожа да кости, – закрыл глаза, чтобы больше никогда не увидеть света нашего мира… Наконец-то он воссоединился со своей возлюбленной Хильдегардой, со своими дорогими детьми… и с некоторыми из своих врагов. Но великая империя умерла вместе с ним…

Жерве, граф де Ларош

3 июля 1558 года в старинной и очень красивой церкви Дорна в Бурбонне было, против обыкновения, полным-полно народа. А причина вполне ясна. В этот день здесь проходила довольно странная церемония бракосочетания. Главные герои события казались собравшимся совершенно не подходящими друг другу. И жених, и невеста вели свое происхождение от самых древних и благородных дворянских родов тех мест. Мессир Жерве де Ларош брал в жены мадемуазель Эме д'Обиньи, чтобы разделять с ней радости и горе и не разлучаться с ней до самой смерти.

Они были одинаково богаты. Новобрачные были красивы каждый на свой лад. Странность заключалась отнюдь не в этом. Толпу привлекала прежде всего разница в возрасте новобрачных: сорокалетний Жерве был на двадцать шесть лет старше своей невесты, которой едва сровнялось четырнадцать. Кроме того, всем было известно, что брак по взаимной любви. Между тем жених славился в округе как один из самых отъявленных шалопаев, несмотря на свой зрелый возраст.

С тех пор как Жерве стал достаточно взрослым для того, чтобы вести самостоятельную жизнь, он принялся делать все то, что может себе позволить юноша из хорошей семьи, не слишком рискуя прямиком отправиться на каторгу. Среди членов его семьи находились такие, кто предсказывал ему позорный, а в лучшем случае бесславный, без особой огласки, но тем не менее печальный конец на эшафоте. В течение многих лет он прожигал жизнь, посещая злачные места, бегая за каждой юбкой. Пил мертвую, дрался из-за пустяков, по пьянке подворовывал, проигрывал все до последней рубашки и даже, если подворачивался удобный случай, насиловал неуступчивых девчонок.

Понятно, что при таком образе жизни его компанию неизменно составляли все те люди, кого в Мулене и его окрестностях считали бродягами, авантюристами, ловкими шулерами, записными дуэлянтами и отпетыми висельниками всех сортов.

Понятно, как велико было всеобщее удивление, когда в один прекрасный день Жерве внезапно полностью сменил стиль поведения. Он стал тихим, мирным, любезным во всеми, даже, можно сказать, ласковым и покладистым, словом, как подменили человека. Более того, он отправился в ближайший монастырь и, покаявшись, попросил отпустить ему грехи, дав обещание отныне вести себя абсолютно пристойно и никогда не возвращаться снова к беспутной жизни. Правда, он оговаривал единственное условие: разрешение жениться на юной Эме д'Обиньи, которую он однажды увидел, когда та выходила из церкви в Дорне.

Мимолетная романтическая встреча на паперти старинного храма поразила гуляку и бретера в самое сердце. Это была любовь с первого взгляда. Что делать? Оставалось только немедленно бежать к графу д'Обиньи просить руки его дочери. Тот не особенно обрадовался этому предложению, памятуя о том, какую жизнь до сих пор вел его будущий зять. Жерве дал ему понять, что его окончательное исправление зависит только от того, отдадут ему Эме или нет. Если отдадут, он найдет в себе силы стать чуть ли не святым человеком, если же его отвергнут, ему не останется ничего, кроме как потопить свое горе в окончательном разврате.

Семья д'Обиньи была слишком набожна, чтобы сознательно оттолкнуть раскаявшегося грешника. Граф согласился пойти навстречу просьбе Жерве, причем даже не спрашивая, что думает об этом дочь. Этого в те времена не требовалось. К счастью, Эме вовсе не находила отталкивающим этого высокого здоровяка с горящими глазами и звучным голосом, так смешно и очаровательно терявшего всю свою надменность и самонадеянность, как только он оказывался рядом с ней.

Вот так и получилось, что в родовой замок Жерве в Эксе, неподалеку от Мулена, отправилась очень счастливая чета. Жерве был в восторге от того, как ему повезло. Он был совершенно околдован хрупкой грацией своей юной жены, нежностью ее взгляда. Эме, со своей стороны, открыла для себя, что любовь способна стать очень приятным времяпрепровождением. Так продолжалось две недели. В благословенной тени Экса, где было так прекрасно укрываться от жаркого солнца днем, супруги предавались любовным утехам опьяняюще нежными летними ночами.

Иногда кто-то из соседей или родственников заезжал поздравить новобрачных, которые, впрочем, легко бы обошлись без этого. Они были правы в своей нелюбви к визитам. Именно с одного из них и начались несчастья в семье де Ларош. А именно – с приезда лучшего друга Жерве, Жана де ла Рюелля.

Однажды вечером, когда юная владелица замка распоряжалась приготовлением позднего ужина, двое друзей отправились на прогулку, собираясь посмотреть, как заходит солнце, и вдохнуть аромат свежескошенной травы. Прошло два часа, и уже начавшая беспокоиться Эме увидела, как к замку приближается тревожная процессия. Крестьяне тащили явно наспех сделанные из подручных материалов носилки, на которых лежал раненый человек. Это был Жерве де Ларош! Он истекал кровью. Шутка ли – семь ударов шпагой! Нос его был разрезан одним из ударов по всей длине.

Увиденное так потрясло Эме, что она упала в обморок. Когда сознание вернулось к ней, несчастная узнала, что же произошло. Оказалось, что во время путешествия по окрестностям Жерве и Жан повстречались с одним из соседей, господином де Шомжаном, который также решил в это время отправиться погулять с другом. А надо сказать, что ла Рюелль с Шомжаном давным-давно были в ссоре. При встрече сразу же вспыхнула перепалка. Слово за слово, и вот уже вытаскиваются из ножен шпаги, чтобы в поединке разрешить споры, неизбежно возникающие между джентльменами, точки зрения которых на мир не во всем совпадают. Но законы дуэли в те времена требовали, чтобы секунданты также принимали участие в поединке. Жерве пришлось обнажить шпагу против друга Шомжана. Вскоре четыре клинка уже сверкали в косых лучах заходящего солнца. Впрочем, никто так толком и не узнал, была ли битва на самом деле такой уж случайной и неожиданной, как о том рассказывал единственный уцелевший. Потому что к этому часу только Жерве и остался в живых. Остальные трое участников дуэли были мертвы. Как раз в то время, когда одни местные жители позаботились о том, чтобы доставить раненого в замок, другие крестьяне занимались доставкой тел. Да, Жерве уцелел в битве, но в каком же чудовищном состоянии он находился! Несчастный, казалось, долго не протянет. Ему оставалась лишь краткая передышка перед тем, как отдать богу душу. Никто и гроша бы не поставил на то, что ему удастся выжить. Бедняжка Эме, пытаясь превозмочь боль и горе, прежде всего отдала приказ слугам:

– Закройте все двери и все окна, поднимите мосты, я не хочу, чтобы кто-то посторонний смог проникнуть в замок. Пусть мой дорогой повелитель упокоится в мире!

Затем она распорядилась уложить раненого в постель, велела служанкам омыть его раны и как могла взялась за лечение своего ненаглядного Жерве. Но наступил момент, когда ей показалось, что пора бы ему причаститься. Эме послала за священником.

Раненого причастили, соборовали, и… он выжил. На следующее утро он не только еще дышал, но и проявлял явные признаки улучшения. Жизнь в нем возрождалась. Тем не менее Эме не отменила приказа держать замок запертым. У нее на этот счет были свои резоны. И опасения оправдались. Ближе к вечеру у входа в замок появились сержант и двое солдат военной полиции Мулена, которым было приказано арестовать сеньора де Лароша по обвинению в убийстве! Тут властям явно сыграла на руку дурная репутация графа. Никто не мог поверить, что он был способен удовольствоваться скромной ролью секунданта друга.

Однако слугам Лароша удалось перехитрить людей короля, убедительно доказав им, что их хозяина давным-давно нет в замке. Он-де, не желая попасть в руки полиции, еще вчера сбежал куда-то в Верхнюю Овернь. Леса там настолько густые, что искать беглеца можно с таким же успехом, как на Корсике. Сержант и его подчиненные, вовсе не желая пускаться в бесполезное преследование, то ли на самом деле поверили в эту легенду, то ли сделали вид, что верят, и удалились. Эме, вздохнув с облегчением, смогла вернуться к заботам о своем драгоценном раненом.

Спустя два месяца Жерве окончательно выздоровел, но обвинения с него не сняли.

– Для меня существует лишь одно средство избежать эшафота, – сказал он молодой жене, – немедленно отправиться в Париж. При дворе у меня могущественные друзья. Они защитят меня. Порукой тому – моя добрая воля и мое полное неоспоримое право на справедливость. Я должен искать справедливость там, где ее проявляют в высшей степени!

– Но что мне делать здесь без вас, мой дорогой повелитель? Неужели вы оставите меня совсем одну в этом большом замке?

– Этот замок – ваш дом, душенька. Я покину вас ненадолго. Как только мои дела уладятся, я примчусь к вам во весь опор. Разве вы не знаете, что я совершенно не могу обходиться без вас, Эме?

Таким словам женщина не может не поверить, особенно если они, как в этом случае, произносятся от всей души. Ни Эме, ни Жерве тогда не могли даже предположить, какой долгой окажется их разлука, а главное – при каких обстоятельствах они встретятся вновь…

Они расстались после жарких объятий, обильно поливая слезами друг друга. Жерве отправился в Париж. Он очень надеялся на то, что расстается с женой не больше чем на месяц.

Дела и впрямь пошли довольно быстро. Нашелся свидетель встречи, и защитники Жерве действительно оказались весьма могущественными. Очень скоро все обвинения с графа были сняты, теперь он был свободен от любых подозрений и мог спокойно возвращаться к своей возлюбленной Эме в свой родовой замок.

Но ведь следовало отпраздновать такую победу. Нельзя же, если не хочешь прослыть скупым, не отблагодарить людей, которые помогли тебе! Жерве устраивал пирушки для своих друзей, равно как и они для него, посещал балы, праздники, банкеты. Под руководством нескольких веселых шалопаев он вновь свел знакомство с кабаками и самыми разнообразными столичными удовольствиями. Конечно, он вволю нахлебался этих пикантных развлечений в юности, но, несмотря ни на что, испытывал некоторую ностальгию.

Париж в эпоху Карла IX на самом деле был полон соблазнов для человека, склонного к приключениям и потасовкам по всякому поводу. Католики и протестанты резали друг друга где придется, хотя и не наступило еще время для Варфоломеевской ночи. Пока же здесь кто-то сражался на шпагах, а кто-то довольствовался тем, что напивался допьяна, проигрывал последние гроши, наслаждался обществом самых веселых на свете девочек. Был момент, когда Жерве совсем позабыл о своей возлюбленной Эме. К тому же она была еще так юна, а он чувствовал себя таким счастливым, – ведь жизнь вернулась к нему! Разве перед ними не расстилается долгая-долгая дорога, по которой они пойдут вместе? А пока, прежде чем возвратиться к нехитрым деревенским радостям, разве грешно вкусить немножко столичных наслаждений? Жерве думал так совершенно искренне.

Увы, бурные пьянки и любовные шашни закончились весьма плачевным образом. В одно прекрасное утро Жерве проснулся без единого су в кармане, вчистую разоренный, по уши в долгах и к тому же больной. Больше всего пострадала печень, но и от жизнерадостных девчонок, которые были так прелестны, тоже могло кое-что перепасть. Протрезвевший, испытывавший теперь отвращение ко всему, а к самому себе – в первую очередь, Жерве подвел итоги и принялся судить себя самым что ни на есть строгим судом. О том, чтобы возвратиться к Эме, его юной, его свеженькой, его чистой Эме с таким оскверненным телом, с такой опустившейся душой, с таким лицом, на котором написаны все пороки, которым он с постыдной радостью предавался в Париже, да и… с таким пустым кошельком, и речи быть не может! У него не осталось ничего, кроме земель в Эксе. Лучше умереть, чем обратиться к милосердию и щедрости жены. Раз он так погряз в грехе, раз он предал любовь и семейное счастье, он должен быть соответственно наказан. Так было решено, и решено твердо.

Первым делом он взялся за перо и написал своей Эме длинное письмо. Дело его, мол, никак не может разрешиться должным образом, что есть целый ряд трудностей, а следовательно, он сможет вернуться домой лишь по прошествии некоторого времени. Надо набраться терпения… Он просил жену еще подождать и, конечно, из любви к нему получше заботиться о себе самой. Закончив послание и отправив его в Экс, Жерве де Ларош сделал все возможное, чтобы незаметно исчезнуть из Парижа.

Морозным и туманным декабрьским утром скромно одетый человек с узелком за плечами выходил из столицы через ворота Сент-Оноре. Он двигался очень быстро – не только надеясь таким образом согреться, но и для того, чтобы поскорее оставить позади сожаления, неизбежные при столь плачевном бегстве. Это был Жерве де Ларош. Он спешил искупить свои грехи, выбрав для этого самый, как ему показалось, правильный способ.

Добравшись до первой же деревни, он скрылся в леске и переоделся. В узелке, который Жерве нес на плече, оказались монашеский балахон, монашеские же сандалии и веревка, чтобы ею подпоясаться. Жерве сложил в узелок собственную одежду, отдал ее первому же встреченному им бедняку, после чего со спокойной совестью смог продолжать путь. Чтобы избежать вполне возможного преследования (ведь станут же его искать!), он решил отправиться в Бретань. Кому придет в голову разыскивать его там, где у него нет ни родных, ни клочка собственной земли, в местах, по тем временам столь же далеких и неизведанных, как какие-нибудь страны, населенные дикарями.

Пройдя через Шартр, Ле-Ман и Анже, он достиг Нанта. Здесь, решив, что забрался слишком далеко на юг, он поднялся чуть севернее, надеясь таким образом оказаться в самом сердце Бретани. Он уже начинал испытывать усталость, хотелось наконец остановиться. Благодаря надетому монашескому платью ему то и дело подавали милостыню, и это позволило ему не умереть с голоду в течение долгого пути. Теперь он мог бы найти пристанище в каком-нибудь из монастырей, но он хотел для себя жизни еще более суровой.

И вот в чаще огромного леса грешник нашел заброшенную хижину и подумал, что правильнее всего было бы обосноваться именно здесь. Прямо рядом с лачужкой протекал ручей. Значит, была вода и рыба. Корешки и дикие плоды дополнили бы повседневный рацион новоявленного отшельника.

Жерве остался здесь и влачил отныне жалкое существование. Так продолжалось бы очень долго, если бы не случилось совершенно неожиданное происшествие. Однажды он увидел вблизи своего пристанища знатную даму с внушительным эскортом. Мурашки побежали у него по спине. Дама была не кто иная, как герцогиня де Меркёр, жена губернатора Бретани. Его замок, по несчастному совпадению, располагался неподалеку от выбранного Жерве места. Госпожа де Меркёр прослышала о странном отшельнике, недавно поселившемся в принадлежавшем ей лесу. Вполне естественное для женщины любопытство подтолкнуло ее к посещению этого странного человека.

Но на все ее вопросы Жерве, опустив глаза в землю и спрятав руки под рясу, отвечал только тремя словами:

– Я недостойный отшельник…

Больше ничего вытянуть из него не удалось. Герцогиня решила, что этот святой человек либо слабоумен, либо дал некий обет, которые были обычны для тех времен. Вера часто требовала экстравагантности.

Жерве страшно разволновался. Он пришел к выводу, что выбрал малоподходящее место для отшельничества, раз ему принялись наносить визиты. На рассвете следующего же дня он собрал свои скромные пожитки и покинул хибарку, чтобы найти более уединенное убежище подальше от людских глаз.

На этот раз он шагал до тех пор, пока не очутился в краях, показавшихся ему действительно пустынными. Здесь были леса, где скалы вырастали из земли куда охотнее, чем хлеб. Жерве нашел пещеру, достаточно просторную и удобную для проживания в ней. Он принес туда несколько больших камней, превратив их в мебель для своей «кельи». Воды тут тоже хватало. Поблизости от нового жилища отшельника имелся клочок земли, где можно было выращивать кое-какие растения, чтобы питаться ими. Дикие плоды, как и в прежнем месте обитания, обеспечили его вполне достаточным количеством припасов на зиму. Именно здесь, убежденный, что лучшего места для спокойной жизни в мире с господом не найти, Жерве попытался окончательно забыть о своей прошлой жизни и думать лишь о спасении души.

Но пока Ларош выстраивал жизнь по собственному вкусу, выходя из пещеры лишь для того, чтобы посетить во время больших праздников ближайший монастырь, расположенный в нескольких лье от его пещеры, и причаститься там, бедняжка Эме начала думать, что время тянется слишком долго.

За все прошедшее время у нее так и не было никаких иных известий о муже, кроме пресловутого письма. Она перечитала его тысячу раз, зачитала до дыр, выучила наизусть и тем не менее вновь и вновь перечитывала в надежде почерпнуть оттуда хоть какие-то еще сведения. После нескольких месяцев, проведенных в тщетном ожидании возвращения мужа, графиня умолила своих братьев отправиться в Париж, чтобы разузнать там о его судьбе. Неужели несчастный все-таки приговорен к худшему и казнен? Братья вернулись с новостями столь же разнообразными, сколь и обнадеживающими. Нет, Жерве не был приговорен и казнен… Да, дело было прекращено за отсутствием состава преступления… А после этого он некоторое время вел достаточно веселую жизнь и в конце концов… исчез. А вот куда исчез? Здесь мнения людей расходились. Одни утверждали, что он поступил на службу к правителю Домба, маленького княжества в Бургундии, другие – что он ушел в плавание на одной из королевских каравелл, третьи – что отправился искать счастья на Антильских островах, перед этим совершив путешествие по Испании… Но никто не мог и вообразить, что граф де Ларош выращивает репу в затерянном уголке Бретани, вознося хвалы господу…

Так прошло восемь долгих лет. Соломенная вдова, проявляя завидные терпение и мужество, все-таки не теряла надежды на встречу с мужем. Однако у семьи д'Обиньи было совершенно иное мнение на этот счет. Они полагали, что Жерве давно закончил свое бренное существование. Впрочем, они об этом ни минуты не жалели. Разумеется, семья настаивала на том, чтобы Эме снова вышла замуж. Бедняжке пришлось выдержать настоящую осаду! Ее убеждали в том, что она еще очень молода, очень красива, у нее вполне достаточно собственных средств… Ее заставляли как можно скорее забыть этого негодяя с разрубленным пополам носом и найти хорошего человека, с которым можно начать наконец нормальную, достойную жизнь и обзавестись кучей ребятишек, радостный смех которых скрасит ее существование.

Но Эме держалась стойко. Ей был нужен только ее Жерве. Она не могла поверить в то, что он умер вот так, даже не подав ей знака о том, что оставляет этот мир. И очень скоро она получила доказательства своей правоты.

Видимо, господь решил, что в добровольном отшельничестве Жерве есть немалая доля эгоизма. Поэтому однажды в своей деревенской церкви Эме повстречала двух монахов-францисканцев, которые, казалось, очень устали после долгой дороги. Поскольку у молодой женщины вошло в обычай расспрашивать всех чужаков, появлявшихся в ее краях, о том, что они видели в пути, она расспросила и этих монахов. Не встречался ли им где-нибудь в их долгих путешествиях господин, который выглядит так-то и так-то. Он особенно приметен, поскольку перенес ужасное ранение, превратившее его единственный нос почти в два.

Обычно ответы были похожи один на другой. Чужестранец качал головой и с сокрушенным видом отвечал, что никогда не видел господина с двумя носами. Но на этот раз случилось по-другому! Братья-францисканцы явились из Бретани, где какое-то время прожили в монастыре, куда Жерве два или три раза за это время являлся причаститься. Знатный господин им не встречался, но вот смиренного отшельника они видели. Как ни странно, он был, судя по описанию, удивительно похож на мужа, так упорно разыскиваемого этой молодой и пленительной женщиной. Чего монахи не могли понять, так это зачем ему понадобилось удаляться в леса, чтобы служить там господу, если в Бурбонне у него есть все условия для счастья и служения Ему самым что ни на есть законным образом.

Вслух монахи этого не высказали. Просто сказали, что встречали вроде бы похожего человека, из осторожности не углубляясь в подробности. Правда, они пообещали, вернувшись в Бретань, убедиться в правильности своих предположений. Эме, в которой вновь разгорелась надежда, щедро нагрузила их провизией, справедливо полагая, что чем больше они будут есть, тем быстрее дойдут до цели.

Францисканцы постарались выполнить свое обещание. Однажды весьма озадаченный и расстроенный Жерве увидел, как они подходят к его пещере. Выйдя им навстречу, он выслушал подробный рассказ о том, что с ними приключилось.

– Брат мой, – сказал один из монахов, – вам следует вернуться к жене. Ведь это, несомненно, рука господня привела нас к ней. Нельзя противиться его воле!

Вернуться к Эме? Отшельник не мог и подумать об этом. Прошло много времени, и любовь его несколько поутихла. Жерве отлично себя чувствовал в своей лесной чащобе. Он вел ту жизнь, которая вполне его устраивала, спокойную и лишенную всяческих тревог. По сравнению с дорогим его сердцу одиночеством постоянное присутствие рядом женщины представлялось ему невыносимым.

– Брат мой, – попытался сопротивляться он, – но я же выбрал для себя это суровое существование только потому, что хочу искупить свои грехи…

– Возможно, но вы совершаете еще более тяжкий грех, чем все остальные, покинув ту, которую – перед богом и людьми – поклялись до конца своих дней любить и защищать. Вы же дали обет быть с ней в радости и в горе! Надо возвращаться, брат мой!

Совет был высказан столь категорически, что отказаться выполнить его было невозможно. Тяжело вздыхая, Жерве отправился в путь. Шел он очень медленно, настроение его было дурным, и добрался он отнюдь не до Бурбонне, а всего лишь до Пуатье. Там он остановился в монастыре и стал писать к Эме. Ему явно не хватало мужества идти дальше.

Письмо, о котором идет речь, сразило бы наповал любую здравомыслящую женщину. Любезный Жерве просил жену… удалиться в монастырь, чтобы позволить ему и дальше беспрепятственно вести милую его сердцу отшельническую жизнь. Он обильно цитировал основателя ордена бенедиктинцев, святого Бенуа, и его сестру, святую Схоластику, приводя их в пример супруге, а закончил свое послание, подписавшись так, как привык представляться: «Жерве, недостойный отшельник…».

Эме, конечно, была здравомыслящей женщиной, но она безумно любила мужа. Едва получив от него столь ласковую весточку, она помчалась в Пуатье, проникла в монастырь, где нашел убежище ее ненаглядный Жерве. Она тотчас узнала его, несмотря на отросшую за долгие годы бородищу, и без лишних слов бросилась ему на шею. Она даже не обратила внимания на то, что муж только что предложил ей сию же минуту постричься в монашки!

Ее нежный порыв, выразившийся в столь недвусмысленной форме, заставил «недостойного отшельника» возмутиться. Более того, он продемонстрировал чуть ли не оскорбленную гордость. Человеческая любовь? Фи! Все, чего он хочет, это – молиться богу, вернувшись в свою пустынь. Если Эме его и на самом деле любит, то… Но нет, Эме вовсе не желала уходить в монастырь. Все, чего хотела она, – это снова жить вместе со своим Жерве.

– Если ты вернешься к своему отшельничеству, я отправлюсь туда с тобой! – заявила она, и грозная решимость прозвучала в ее обычно таком нежном голосе.

Это совершенно не устраивало святого человека. Он вознегодовал еще больше, когда вслед за Эме к нему явилась ее семья. Потом – и его собственная. Все присоединили свои укоры и свои настойчивые мольбы к мольбам его жены. Мало того. Духовенство Пуатье во главе с епископом вмешалось в это дело. А вскоре и весь город ополчился на упрямого отшельника, никак не желавшего признать себя женатым человеком.

Не способного выдержать подобную осаду, весьма удрученного Жерве вынудили предстать перед судом теологов. Разобравшись в сути вопроса, ученые мужи признали его виновным по всем пунктам и вынесли приговор – обязан возвратиться к семейному очагу. Для особого блеска было решено, что брак необходимо снова торжественно благословить в кафедральном соборе.

Получилось зрелище, которому не было равных. Весь Пуатье собрался на эту повторную свадьбу! Никогда еще собор Великой Пресвятой Девы не видел подобного стечения народа. Впрочем, и публика никогда так не веселилась. Особенно много смеха вызвал вид «новобрачных»: рядом с графиней, разряженной в пух и прах, стоял отшельник в своем грубом монашеском одеянии, с постной миной, опустив глаза долу. Жерве наотрез отказался от костюма, который ему следовало надеть по такому случаю!

Точно так же, когда епископ благословил чету, он наотрез отказался поцеловать жену и только под официальной угрозой отлучения от церкви едва дотронулся губами до ее щеки. Он обильно сдабривал свои действия горючими слезами, вздохами и выражавшими крайнюю степень мучительности для него всего происходящего возгласами «увы! увы!..».

После торжественного бракосочетания был устроен настоящий пир, на котором тоже было чем поразвлечься. Жерве, на этот раз одетый в соответствии со своим положением в обществе, стоял у стола, заставленного самыми разнообразными яствами, и брюзжал по поводу угощения. Он утверждал, что ему в тысячу раз милее репа и дикие плоды, чем все эти дурацкие соусы. Эме смеялась, слишком счастливая для того, чтобы обидеться.

На следующий день они отправились в свой родовой замок в Экс. Горожане Пуатье веселым смехом провожали странную пару, в которой жена только что не пела от радости, а сидящий рядом с нею муж бормотал «Отче наш», по-прежнему смиренно опустив глаза на непрерывно перебираемые им четки.

А потом? О дальнейшем можно только догадываться. Скорее всего, Эме и ее страстной любви удалось выиграть битву. Жажда ее мужа очиститься любой ценой пошла на убыль. Примерно через год Эме произвела на свет прекрасного крепкого мальчишку. Впрочем, наверное, чересчур крепкого. Ребенок высосал из несчастной женщины все жизненные силы, и через несколько дней после его рождения она умерла.

Неизвестно, много ли и долго ли оплакивал жену Жерве, известно только, что, как только это стало возможно, он вернулся к привычному образу жизни. Это, вероятно, пошло ему на пользу. Только в почтенном возрасте девяносто двух лет от роду он согласился наконец покинуть эту землю, плоды дикой природы которой он так любил, что, отдавая им должное, стал одним из первых в мире приверженцев диеты!

Шарль де Батц-Кастельмор, граф д'Артаньян

Когда провинциал приезжал в Париж во времена молодого короля Людовика XIV, как, впрочем, и во все времена, вплоть до наших дней, первым делом ему следовало найти кого-нибудь из своих соотечественников, устроившихся в столице раньше его самого. Таким образом легче всего было избежать ощущения одиночества и покинутости, которое неизбежно чувствуешь, попадая в совсем не знакомый или мало знакомый город.

Сеньор Франсуа де Рабастан, расставшись со своим родным Беарном, проехал столько лье в компании лишь своей лошади и двух лакеев, что сейчас мечтал только о трех вещах: о кувшине холодного вина, о достаточно удобном трактире и об обществе своего друга д'Артаньяна. Два первых условия оказалось не так уж трудно выполнить: под сенью трактира «Зеленый Дуб» он вдоволь напился, оставил в обнаруженном им благословенном месте всю дорожную пыль, переоделся в совершенно чистый и не слишком отдающий провинцией костюм и отправился на поиски третьей необходимой ему для полного счастья составляющей.

Рабастан знал три вещи, уже непосредственно касающиеся его друга детства: во-первых, он являлся капитан-лейтенантом королевских мушкетеров, во-вторых, мушкетеры составляют личную гвардию Его Величества, и, наконец, в-третьих, король обитает в Лувре. Снабженный всеми этими ценными сведениями, он сел на свежую лошадь и, взяв с собою лакеев, направился к старинной крепости на берегах Сены по улице д'Отриш. Он обогнул зал для игры в мяч, проехал по подъемному мосту и приблизился к Бурбонским воротам, где… ему неожиданно преградил дорогу караульный.

– Здесь нет проезда!

– Но я должен повидаться с капитаном д'Артаньяном! Мы – земляки! – воскликнул Рабастан с убедительнейшим гасконским акцентом.

– Очень может быть. Но если вы хотите пройти в эти ворота, оставьте здесь лошадь. Только сам король, принцы крови и… мушкетеры имеют право въезжать сюда верхом.

Рабастан, гасконская гордыня для которого была столь же характерна, как и акцент, с отвращением подумал о том, что придется идти пешком, как какому-нибудь нотариусу. Дискуссия, возможно, продолжалась бы довольно долго, если бы в этот самый момент не показался бы отряд мушкетеров. Во главе отряда гарцевал сухощавый человек в лазурном плаще, украшенном серебряным крестом и золотыми королевскими лилиями. Он был среднего роста, но такого решительного вида, что просто взгляда не оторвать. Лицо его было худым и смуглым, усы – лихо закрученными, изящная бородка – в стиле покойного короля Людовика XIII. Прекрасные черные волосы, блестящие, волнистые и явно служившие предметом особо тщательного ухода, спускались на воротник из венецианских кружев из-под широкополой серой шляпы с голубыми перьями.

Едва Рабастан заметил великолепного всадника, как бросился чуть ли не под копыта его лошади.

– Д'Артаньян! Наконец-то я тебя нашел! Скажи этому человеку, что я не какой-то воришка, а достойный беарнский дворянин, подобно тебе самому и нашему славному королю Генриху!

– Черт меня побери! Рабастан! Да что ты тут делаешь? – воскликнул мушкетер, спрыгивая с лошади столь же ловко, как если бы он был совсем молодым.

– Ищу тебя, старина! Я только что приехал со своими людьми и первый же визит хотел нанести именно тебе.

– Этот господин хотел проехать верхом! – заявил караульный.

– Это запрещено. Можешь войти во дворец вместе со мной, но лошадь тебе придется оставить д'Обиаку. Караульный имел полное право не пропускать тебя – таков приказ. Впрочем, я и сам пройду пешим.

Капитан мушкетеров бросил поводья лошади юному корнету, следовавшему за ним, взял друга под руку и вошел вместе с ним в просторный двор.

– Я приехал сюда на минутку, – объяснил он Рабастану. – Мне нужно получить указания от Его Величества и кардинала Мазарини. А потом мы пойдем поужинаем в какой-нибудь славный кабачок. Ты явился вовремя: мне надо много чего тебе сказать!

Все обязанности капитана были и впрямь исполнены довольно быстро. К счастью, никто в этот вечер не нуждался в услугах д'Артаньяна. Очень скоро двое гасконцев, не скрывая удовольствия, уже сидели друг против друга за накрытым столом в лучшем, самом тихом уголке знаменитого кабачка «Сосновая шишка» на улице Жюивери.

Приступив к закускам и запивая их первыми глотками доброго бургундского, они принялись обмениваться новостями, как это всегда бывает с людьми, долгое время находившимися в разлуке. Но все новости, которые привез Рабастан с родины, разом померкли перед единственной, припасенной для него д'Артаньяном. Удивительное сообщение было преподнесено им другу одновременно с тем, как была подана истекающая жиром пулярка.

– Рабастан, я женюсь!

Беарнец чуть не подавился, другу пришлось крепко похлопать его по спине.

– Смеешься, что ли? Ты – женишься?! Но зачем?

Мушкетер пожал плечами и опустошил свой кубок, прежде чем наполнить его снова.

– Может, дело в возрасте, но главное – приказ! Кардинал дал мне понять, что капитан мушкетеров должен принимать гостей в собственном доме. Чтобы вести дом, нужна хозяйка. Ну, я и послушался: выбрал одну женщину, и мы должны пожениться через три дня. Ты будешь присутствовать на свадьбе!

Тяжелый вздох, которым сопровождалось это объяснение, и новый стакан вина, который должен был помочь подавить этот вздох, яснее ясного говорили о том, как д'Артаньян сожалеет, что приходится расставаться с веселой холостяцкой жизнью. Что же до Рабастана, то он глаз не сводил с друга. На лице растерянного беарнца читалось недоверие, смешанное с состраданием.

– Да никто же не поверит в это там, у нас дома! Ты – и вдруг женишься! Анри д'Арамиц просто лопнет со смеху. О, он будет смеяться, не переставая, не меньше недели!

– Что уж так веселиться, – ответил д'Артаньян, задетый за живое. – В конце концов, он сам женат уже десять лет! Наш бывший Арамис очень давно отказался от безумств, которые мы совершали во времена нашей юности вместе с Атосом и нашим дорогим Портосом…

Когда д'Артаньян произносил последние два имени, выразительное лицо капитана мушкетеров омрачилось, и Рабастан инстинктивно понизил голос.

– Они оба уже умерли, правда? И сеньор Арман де Силлеж д'Атос и сеньор Исаак де Портос?

– Да. Один был убит на дуэли, другой погиб на войне, – вздохнул д'Артаньян. – Из нас четверых в живых остались лишь д'Арамиц да я сам. Вот видишь, теперь настало время остепениться и мне…

– Может быть, ты и прав… А потом, я думаю, ты любишь свою суженую?

– Разумеется, я люблю ее, – чуть-чуть живее, чем можно было ожидать, откликнулся д'Артаньян. – Все любят своих суженых! Впрочем, – поторопился он добавить, – у нее масса достоинств: она богата, она меня любит, и она очень хороша собой. Чего же еще требовать от женщины?

– Верно, – заметил Рабастан, продолжавший пристально смотреть на друга. – Выпьем за твою будущую женитьбу! Желаю тебе большого счастья!

Друзья чокнулись, но Рабастану все равно казалось подозрительным слишком уж хорошее настроение мушкетера. Он поставил бы свою лошадь против корзины капустных кочанов на то, что д'Артаньяну в тысячу раз было бы приятнее не жениться!

Однако три дня спустя в луврской часовне гасконец стал свидетелем бракосочетания. Какая прекрасная была свадьба! Присутствовали сам король, королева-мать Анна Австрийская, уже порядком одряхлевший кардинал Мазарини и весь французский двор. В первых рядах собравшихся блистали красотой племянницы кардинала, прелестные Манчини, с которых глаз не спускал молодой Людовик XIV.

Что касается невесты, это была женщина лет примерно тридцати пяти, темноволосая, довольно пухленькая и к тому же еще сохранившая почти девичью свежесть. Она выглядела бы весьма соблазнительно, если бы не чрезмерная стыдливость и набожность, которые, на взгляд Рабастана, отнимали у нее большую часть природного очарования. Глядя на невесту, друг детства капитана мушкетеров не уставал думать о том, как такой бонвиван и озорник, как д'Артаньян, мог выбрать для себя подобную супругу. Зато он теперь гораздо лучше понимал, почему тот так тяжело вздыхал в вечер их первой после долгой разлуки встречи три дня назад. Тем не менее вдовствующая баронесса Шарлотта-Анна де Сен-Круа де ла Клейетт время от времени, поворачиваясь к жениху, бросала на него красноречивые взгляды. Шарлотта пыталась скрыть свои чувства, находясь в святом месте, но взгляды эти совершенно откровенно говорили об истинной природе ее отношения к д'Артаньяну. Женщина была влюблена в обольстительного капитана, как кошка. «Господи боже мой, когда речь заходит о любви, никогда нельзя терять надежду», – в утешение себе думал Рабастан.

Однако и он не смог сдержать вздоха сожаления, когда новобрачные вышли из часовни и направились в Большую Галерею, чтобы принять там поздравления от королевской семьи. Он приехал в Париж исключительно для того, чтобы встретиться с д'Артаньяном, хорошо провести время в его обществе и вспомнить хоть отчасти на деле счастливые времена их юных дней! А попал на эту дурацкую свадьбу! Похоже, что даже последние искорки буйного пламени, которое, как ему казалось, всегда будет бушевать в груди его друга, угаснут в семейной скуке! Нет, жизнь решительно потеряла всякий смысл, и Рабастан твердо пообещал себе завтра же пуститься в обратный путь… Домой! Там он, по крайней мере, сможет обсудить волнующую новость с Анри д'Арамицем за несколькими бутылками доброго старого жюрансона…

Пока Рабастан наедине с самим собой предавался всем этим размышлениям, стараясь по-философски отнестись к случившемуся, новобрачные переступили порог красивого особняка на набережной Гренуйер. Д'Артаньян только что купил его специально по случаю женитьбы и немало гордился своим приобретением. Он очень рассчитывал на то, что роскошь и элегантность дома помогут ему хоть немножко «разморозить» супругу, которая в течение всего пути из королевского дворца не проронила ни слова.

Он и сам, сильно смущенный ее явной холодностью, не предпринимал никаких попыток завязать разговор. Бурная жизнь, которую он вел до сих пор как в Париже, так и на поле брани, приучила его к легкой удаче и к быстрым любовным победам. К тому же он довольно плохо знал ту, с которой только что сочетался законным браком. Ее странная замкнутость попросту парализовала его.

Сидя рядом с ним в карете, смиренно сложив руки на коленях и опустив глаза, госпожа д'Артаньян не бросила ни одного взгляда ни направо, ни налево. Она упорно молчала, хотя губы ее постоянно шевелились, видимо, она повторяла молитвы. Конечно, весьма почтенное занятие. Но разве оно способно вдохновить мужчину! Тем не менее, когда карета переехала через Красный мост, мушкетер сделал робкую попытку взять жену за руку. Увы, она сразу же испуганно отдернула ее и, отпрянув в свой угол, непонимающе уставилась на мужа. Д'Артаньян почувствовал обиду и глухое раздражение. Подобное поведение было бы понятно, если б речь шла о совсем юной девушке, только что вышедшей из стен монастыря, но вдова, сочетающаяся вторым браком!..

Шарлотта согласилась протянуть мужу руку, только когда тот предложил ей помочь выйти из кареты у подъезда особняка.

– Вот вы и дома, мадам, – вздохнул д'Артаньян. – Надеюсь, вам здесь понравится…

– О, да!.. Хотя… раз мы будем жить вместе…

Она не закончила фразы, но у любящего супруга возродились кое-какие надежды. Ничего! Прелестная толстушка всего лишь слегка взволнована… Все, конечно, уладится наилучшим образом, пусть чуть-чуть позже…

Итак, они принялись вместе обходить комнату за комнатой своего большого дома, окна которого выходили на Сену, Лувр и Тюильри. Новобрачная соизволила признать, что новое жилище пришлось ей по вкусу. Но, видимо, спальня мужа показалась ей не слишком приятным местом. Она не смогла сдержать возгласа, в котором послышались изумление и крайнее неодобрение.

– Как, сударь?!.. В вашей спальне?!.. В вашей спальне – портрет женщины?!

Действительно, в самом центре самой большой стены, освещенный как нельзя лучше, висел портрет очень красивой блондинки с ослепительной кожей, белизну которой подчеркивал роскошный туалет. Блондинка в позолоченной раме приветливо улыбалась.

– Но… – начал д'Артаньян, ошеломленный суровостью тона, – дорогая, это же не женщина! Вы же отлично видите: это – королева!

– Королева она или нет, все равно она – женщина, и ей не место в спальне мужчины!

Удивлению д'Артаньяна не было границ. Он растерянно смотрел на жену и просто не знал, что сказать. Много странных речей слышал он за свою долгую жизнь, но только что сказанное превосходило все возможное и невозможное! Ему бы никогда и в голову не пришло, что жена способна приревновать мужа… к королеве-матери! Он всегда испытывал по отношению к Анне Австрийской глубокую преданность. Он так гордился этим портретом, считая его самым драгоценным из завоеванных им трофеев. Резкие слова уже вертелись у него на языке, но, поскольку сегодня все-таки был день свадьбы, он сдержался.

– Дорогая моя Шарлотта, слово «женщина» применительно к королеве кажется мне куда более неприличным, чем наличие портрета Ее Величества в спальне ее верного слуги. Вы сразу же это поймете, как только узнаете, что сама Ее Величество одарила меня этим драгоценным портретом в благодарность за оказанную услугу. Следовательно, я не могу расстаться с картиной!

– А кто говорит, что вам надо расстаться с ней? Ее место – в моих апартаментах, на моей половине! Тогда все будет выглядеть прилично. Именно такое почтение следует нам проявлять к Ее Величеству…

Д'Артаньян постепенно начинал терять самообладание. Впрочем, терпение никогда не было главной его добродетелью.

– Сожалею, что должен огорчить вас отказом выполнить вашу просьбу в первый же день нашей совместной жизни. Портрет останется там, где он сейчас находится! Он принадлежит мне, и я сохраню его у себя! Может быть, вы еще потребуете, чтобы я убрал и эту статуэтку Богоматери? В конце концов, она ведь тоже «женщина», если судить по-вашему!

На этот раз он не смог сдержать гнева. Шарлотта залилась слезами и прорыдала:

– Зачем вы на мне женились? Вы меня не любите! Вы никогда меня не любили… Вы вот так выходите из себя из-за такого пустяка.

– Прошу прощения, мадам, – сказал он, внезапно успокоившись. – Я не хотел огорчать вас, и вы отлично знаете, я очень вас люблю. Но подумайте, как я дорожу этим портретом! Если мне придется перевесить его в другую комнату, мне его будет страшно не хватать. Необходимо, чтобы вы это поняли! А теперь осушите ваши слезы и позвольте мне проводить вас на вашу половину. Мы немножко устали, осматривая дом, и настало время подумать о самих себе… о нашем счастье! Ведь до сих пор мы никогда еще не оказывались наедине? Вы всегда относились ко мне чересчур сурово, Шарлотта!

– Так было нужно, друг мой! Для вдовы не может быть никаких «чересчур», если речь заходит о ее репутации! Даже если это касается ее будущего супруга!

Она успокоилась. Д'Артаньян воспользовался этим, чтобы потихоньку обнять ее за плечи и нежно увлечь за собой в ее спальню. Разнеженная недавними слезами новобрачная побрела за мужем, слегка краснея, но явно соглашаясь на все. И когда дверь была крепко заперта, когда мало-помалу Шарлотта, позабыв о своих суровых принципах, разделила страсть мушкетера, д'Артаньян подумал, что, вполне возможно, у супружеской жизни есть и свои привлекательные стороны. В конце концов, его Шарлотта, оказывается, умеет быть совершенно очаровательной…

Часом позже, когда, испытывая приятную усталость, д'Артаньян уже собирался вздремнуть, он вдруг увидел, как его жена, вскочив с кровати, босиком бежит в маленькую молельню, устроенную в уголке просторной комнаты, и начинает горячо молиться, демонстрируя при этом все признаки глубокого раскаяния. Шарлотта с завидной энергией несколько раз принималась бить себя кулаками в грудь.

Совершенно проснувшись при виде столь необычного зрелища, д'Артаньян воскликнул:

– Что такое? Шарлотта, что вы делаете?

Она повернула к нему побледневшее и осунувшееся лицо. Глаза, обведенные синими кругами, сверкали лихорадочным огнем из-под густых растрепанных черных волос.

– Я прошу у господа нашего прощения за безумства, которые мы с вами только что совершили. Это не что иное, как тяжкий грех! – прошептала она так тоскливо, что д'Артаньян, против собственной воли, расхохотался.

– Да мы ведь женаты, моя дорогая! Женаты самым что ни на есть надлежащим образом! Нас благословил священник, и, если позволите, я уверен, что у господа хватает грешников, кроме нас с вами! Не понимаю, почему он должен быть к нам в претензии из-за того, что мы вкушаем вполне законное… и абсолютно всеми разрешенное счастье.

– Нет! Вы забываете, что мне уже известно, что такое супружество: всего лишь неприятная обязанность! А то, что мы пережили, совершенно на это не похоже! И такое глубокое наслаждение может быть только греховным!

– Господи! – простонал мушкетер. – Я же не виноват в том, что ваш первый муж был старой перечницей без всякого… воображения! Ради бога, выкиньте из головы эти глупые мысли… и идите поскорее ко мне!

Он протянул к ней руки, но она отпрянула, словно перед внезапно возникшей опасностью, и покачала головой.

– Нет, не трогайте меня! Мне нужно помолиться! И… может быть, вы будете настолько любезны, что оставите меня одну?

– Клянусь всем святым, вы просто потеряли голову! Вы меня прогоняете?

– Вовсе нет. Я прошу вас только оставить меня наедине с господом! Мне надо помолиться…

Д'Артаньян медленно вылез из постели, взял с кресла свой халат и накинул его на плечи. Он понимал, насколько бесполезны даже попытки добиться от этой перепуганной богомолки сколько-нибудь разумных слов. Его терзало разочарование, в нем уже начинал клокотать гнев.

– Отлично, мадам! – сказал он сухо и, церемонно поклонившись, добавил: – Значит, вам угодно спать одной!

– Я не собираюсь спать, друг мой, я хочу помолиться…

– Ну, молитесь сколько угодно, если вам это нравится!..

Окончательно взбесившись от ее мирного тона, он пулей вылетел из комнаты и захлопнул за собой дверь. У него сегодня не топили, между перинами не положили грелку. В постели было сыро и холодно. Не переставая ворчать, он проскользнул между простынями, которые показались ему заледеневшими.

– Нарочно не придумаешь! Молиться в первую брачную ночь!

Затем его взгляд упал на портрет королевы, и ему показалось, что та смотрит на него иронически.

– Во всяком случае, я хорошо знаю, кто останется здесь со мной! – буркнул он, зарываясь в перину и натягивая одеяла до ушей в надежде хоть немного согреться.

Другой на его месте впал бы в отчаяние, но д'Артаньян привык к суровой походной жизни, чтобы страдать от подобных перепадов температуры. Несколько минут спустя он храпел так громко, что стены дома содрогались. А Шарлотта все это время, заливаясь горючими слезами, умоляла господа простить ей то, что она считала греховным наслаждением.

С той поры в прекрасном особняке на набережной Гренуйер началось весьма странное существование. Днем жена капитана мушкетеров в высшей степени достойно играла свою роль примерной супруги одного из самых высоких военачальников королевства. Она заботливо вела хозяйство, наблюдала за тем, чтобы все было в порядке с экипировкой мужа, принимала гостей, навещала бедняков, часто бывала в приходской церкви и бдительным оком следила за слугами.

По ночам порывы страсти как бы случайно заносили ее в объятия мужа. Тогда, пережив минуты восторга и наслаждения, Шарлотта с поражающей воображение быстротой брала себя в руки и мгновенно переходила к умерщвлению плоти, надеясь таким образом искупить страшный грех, который она только что совершила, забывшись в пагубном удовольствии. Слезы лились рекой, начинались бесконечные молитвы. Шарлотта мучилась угрызениями совести, что чрезвычайно смущало несчастного д'Артаньяна. Он постепенно приходил к выводу, что жена его не совсем нормальна. Он и сам порою чувствовал себя немного сумасшедшим, потому что, несмотря ни на что, Шарлотта очень ему нравилась. Он никак не мог понять, почему нужно так уж каяться и выпрашивать у бога прощения за счастье, которое казалось ему совершенно естественным. Если бы не эта неприятная склонность жены, им с Шарлоттой могло бы быть так хорошо вместе! Не утихала и тайная война, которая началась между ними из-за портрета королевы…

Д'Артаньян, будучи от природы оптимистом, не терял надежды, запасшись терпением, со временем урезонить и приручить свою чересчур совестливую супругу. Может быть, с этой целью достаточно будет найти для нее подходящего духовника? Капитан решил, что лучше всего, как только подвернется подходящий случай, замолвить об этом словечко одной даме из своих подружек…

К несчастью, не только эти обстоятельства омрачали счастливую супружескую жизнь четы д'Артаньянов. И портрет королевы был не единственным объектом ревности Шарлотты. На самом деле она ревновала мужа ко всем женщинам, какие только попадались ей на глаза, и не только не скрывала этого, но демонстрировала слишком явно!

«Ревность! Что за бедствие!..» – нередко с горечью думал д'Артаньян, возвращаясь домой. Как можно утверждать, что любишь кого-то, если постоянно отравляешь ему жизнь своей ревностью?

Действительно, с течением времени ревность Шарлотты принимала все более угрожающие размеры. Она не могла вынести дружеской улыбки мужа, адресованной другой женщине. Да что там улыбки! Она не могла вынести простой любезности с его стороны, если женщина была красива. А в ту эпоху, когда любезность считалась одним из главных достоинств мужчины, лишить его возможности проявлять галантность было хуже, чем нанести ему серьезное увечье. Несчастному пришлось научиться не различать хорошенького личика, когда его жена оказывалась поблизости. В таких случаях он внезапно становился близоруким. Д'Артаньян прятался за эту близорукость, как люди прячутся под зонтиком от проливного дождя или палящего солнца.

Шарлотта не дремала. Она старалась избежать неминуемых неприятностей, принимая своеобразные меры предосторожности. Отныне она приглашала к себе на приемы только записных уродин или же старушек, потерявших в силу возраста даже остатки былой красоты и потому не представлявших для нее опасности. Для мушкетера, который всегда воспринимал женщин как одно из самых приятных удовольствий, какие только может подарить земное существование, посещение гостиной жены стало теперь чем-то вроде подвига. Блестящий капитан мушкетеров, мужественно встречавший врага лицом к лицу, заходил туда так, будто бросался в ледяную воду: набрав в грудь побольше воздуха и задержав дыхание. Еще бы! Шарлотте удалось создать у себя в гостиной нечто вроде комнаты ужасов!

В особняке на набережной Гренуйер стало совсем невесело! Тем не менее д'Артаньян подумал, что спасен, когда Шарлотта объявила ему о своей беременности. Новость сделала его по-настоящему счастливым. А какой мужчина не обрадуется, узнав, что скоро у него будет сын? Но его радость довольно быстро угасла. Жена сообщила ему, что отныне предпочитает находиться в своей спальне одна. Вплоть до рождения ребенка вход ему туда будет строго-настрого запрещен. Значит, теперь не станет и этих ночных визитов, которые, несмотря на потоки слез, следовавшие за ними, были все-таки очень приятны? Но госпожа д'Артаньян решила, что ее собственное здоровье и здоровье будущего ребенка требуют этой «маленькой жертвы».

– Ничего себе «маленькая жертва»! Для вас – может быть, но меня-то вы подвергаете тяжелейшему испытанию! – пожаловался он.

– Испытания закаляют характер мужчины, и они угодны богу! Вы выйдете из них обновленным, друг мой! – получил он истинно христианский ответ.

Д'Артаньян вполне справедливо считал, что его характер и так достаточно закален. А что касается бога, то, несмотря на всю свою глубокую преданность вере, он начинал полагать, что господь занимает с некоторых пор слишком большое место в его доме.

Судьбе было угодно, чтобы на следующий же день после этой сцены д'Артаньян встретил у королевы необычайно привлекательную женщину – блондинку опьяняющей красоты, да к тому же еще и пребывающую в отчаянии. Женщину звали Мари де Виртевиль, и она явилась к Анне Австрийской просить помилования для своего мужа, которого совсем недавно упрятали в Бастилию. В прихожей Ее Величества чрезвычайно взволнованной красавице стало дурно. Капитан мушкетеров бросился ей на помощь и, подхватив несчастную, чтобы та не упала прямо на каменные плиты пола, успел заметить, до чего белоснежна ее кожа и как хороши – просто прекраснее всего на свете! – ее пухлые губки. Красавица не осталась в долгу. Едва открыв глаза, она увидела над собой смуглое встревоженное лицо д'Артаньяна, и оно произвело на нее столь сильное впечатление, что мадам де Виртевиль невольно улыбнулась.

Улыбка стоила всего остального. Когда мадам де Виртевиль окончательно пришла в себя, легко воспламеняющееся и обделенное нежностью сердце капитана мушкетеров оказалось в полном смятении. Так началась… большая дружба. И слухи об этой большой дружбе довольно скоро дошли до госпожи д'Артаньян, у которой ушки всегда была на макушке.

Никаких доказательств измены мужа у нее, разумеется, не было. Сначала она ограничивалась только желчными, неожиданными и достаточно туманными намеками. Но когда супруг попросил ее позаботиться о том, чтобы приготовили экипаж, в котором ему следовало отправиться в Байонну на свадьбу молодого короля, Шарлотту наконец прорвало.

– Я уверена, что эта мадам де Виртевиль едет туда с вами! – кричала она. – Бесполезно отрицать, Шарль, повторяю вам, я в этом совершенно уверена! А пока вы будете любезничать с ней на празднествах, которые там устроят, мне тут придется в полном одиночестве произвести на свет вашего ребенка! Вам должно быть стыдно!..

Шарлотта с ее изуродованной беременностью фигурой выглядела довольно плачевно. Она не переставала лить слезы, подобно Магдалине, и абсолютно не понимала, к каким печальным последствиям могут привести эти ее бесконечные рыдания. Распухшая, с раздутым покрасневшим лицом, она представляла собою теперь женщину, которая одновременно вызывала отвращение и чувство вины. Прямо скажем, сочетание очень неприятное. Д'Артаньян сдержал тяжелый вздох и попробовал победить жену нежностью.

– Душенька моя, вы говорите глупости. Ваши мысли насчет госпожи де Виртевиль совершенно безрассудны! Ну, с чего вы взяли, что она примет участие в праздниках? Разве она может отправиться в Байонну с другими придворными, когда ее муж томится в Бастилии? Никому и в голову не пришло бы ее пригласить! Я вам обещаю, что она так же останется в Париже на все это время, как и вы сами!

Логика этих увещеваний несколько успокоила встревоженную супругу, но подозрительность ее оказалась поистине неисчерпаема.

– Но ведь королева-мать наверняка отправится в путешествие. Вы не станете отрицать, что восхищаетесь ею, раз… раз все время отказываетесь расстаться с ее портретом!

– Шарлотта, Шарлотта, вы заставляете меня думать, что окончательно лишились рассудка! Это же просто безумие! Мало вам портрета, мало вам госпожи де Виртевиль. Вы осмеливаетесь ревновать к королеве-матери, к самой королеве!.. Господи боже мой! Неужели вы и впрямь сходите с ума?

– Может быть, – холодно согласилась она, – но я бы меньше сходила с ума, если бы вы больше меня любили.

– Но я же люблю вас, какого черта, я люблю вас, и вы это отлично знаете! Это вы всегда находите тысячи предлогов, чтобы поставить преграды на пути к нашему вполне законному счастью! Подумайте-ка хорошенько, разве приятно мужчине из плоти и крови жить в своем собственном доме наподобие монаха?!

– Плоть – это ерунда! Любовь духовна, Шарль, и не сводите ее постоянно к самым низким проявлениям! Любить – это вовсе не то, что вы подразумеваете, это значит жить рядом с милым твоему сердцу существом, это значит…

Д'Артаньян, сгорая от нетерпения, прервал этот лирический монолог.

– Дорогая моя, – сказал он, – мы поговорим на эту волнующую тему несколько позже. А сейчас самое время подумать о моей экипировке и об экипировке моих людей. Потому прикажите, пожалуйста, слугам сделать все необходимое.

– Как вы торопитесь покинуть меня! – тоном трагической героини воскликнула Шарлотта. – И чтобы отправиться куда, я вас спрашиваю? Чтобы отправиться…

– Женить короля, я же вам уже сказал!!!

Назавтра капитан мушкетеров покинул Париж вместе со всем королевским кортежем и… с чувством огромного облегчения. У него было ощущение, словно ему вдруг предоставили долгожданный отпуск. И надо признать, д'Артаньян этим отпуском воспользовался в полной мере. Прелестная Мари де Виртевиль, за которой, признаемся из любви к истине, он прилежно ухаживал, действительно отсутствовала на торжествах по поводу бракосочетания короля. Но другие красивые женщины там были в количестве вполне достаточном для того, чтобы вернуть доброе расположение духа капитану мушкетеров. К тому же в Байонне он вновь встретился со своим старым другом Рабастаном. По примеру прошлых дней они провели немало приятных часов в городских кабачках.

Но всякому отпуску, как и всякому королевскому празднику, когда-то приходит конец. Настало время, когда д'Артаньяну пришлось возвратиться в Париж и… с тяжелым сердцем отправиться на набережную Гренуйер.

Наш путешественник обнаружил там, что за время его отсутствия произошли заметные перемены. Во-первых, д'Артаньян узнал, что стал отцом замечательного мальчугана. Шарлотта продемонстрировала ему сына с величественно-бесстрастным видом. Мальчику предстояло стать крестником короля, значит, ребенка назовут Людовиком. Затем, оказавшись в своей спальне, он обнаружил, что портрет королевы исчез. Светлое пятно, оставшееся от пропажи на обивке стены, весьма неловко замаскировано военными трофеями!

Это был тягостный момент для д'Артаньяна. Он отлично понимал, что невозможно вот так, сразу по приезде, без всякой подготовки обрушиться на еще не оправившуюся после родов женщину. Нельзя вот так, сразу же, устроить сцену жене, только что подарившей тебе сына. Значит, придется отложить объяснения на более позднее время… Но бравый капитан мушкетеров твердо пообещал себе, что отсрочка Шарлотте не поможет.

Отсрочка продлилась ровно две недели. Утром того дня, когда вполне выздоровевшая Шарлотта впервые отправилась к мессе, д'Артаньян поджидал ее.

– Дорогая моя, – начал он, едва она показалась на пороге дома, – уверяю вас, моя признательность вам за сына поистине безгранична. Но я буду еще более признателен вам, если вы изволите мне сказать – не рассердившись! – куда вы девали портрет королевы.

Мадам д'Артаньян выпрямилась и набрала в грудь воздуха. Слишком давно она ожидала этого вопроса. Ответ был готов. Но, с другой стороны, она испытывала некоторое облегчение, потому что молчание мужа казалось ей не слишком естественным.

– Туда, где ему следовало находиться с самого начала: я забрала его к себе!

– Но ведь не в свою же спальню? Я его там не видел!

– Нет, в другую комнату, туда, куда вам вход запрещен, – в мою молельню…

– Портрету нечего там делать. Что это еще за епитимья?! Доставьте мне удовольствие и верните портрет на обычное место.

– Никогда в жизни! Он там, где ему положено быть, и там и останется!

– Шарлотта, есть границы моему терпению. Я всегда с большим трудом переносил дураков и упрямцев. Но ради вас я сделаю над собой усилие. Давайте прекратим споры. Повесьте портрет в парадной гостиной, и не будем больше говорить об этом. Впрочем, мне кажется, учитывая все обстоятельства, это для него – самое подходящее место.

Но если мушкетер ожидал, что услышит от супруги слова благодарности за уступку, как же горько он был разочарован! Поджав губы, еще более чопорная, чем всегда, Шарлотта заявила:

– Да уж, чтобы весь свет знал о том, как неосторожна была королева, когда подарила вам столь интимное свидетельство своей признательности за услугу! И не просто интимное, но компрометирующее! Большое спасибо!..

Внезапно д'Артаньян понял, что сейчас задохнется от гнева.

– Да вы совсем сошли с ума! Вас впору связать и отправить в лечебницу! Вы говорите о королеве как о простой гризетке!

– Вы мне уже не раз говорили, что я сумасшедшая. Я к этому привыкла. Что же до картины, то она останется там, где висит!

– Отлично! Превосходно! В таком случае придется вам, сударыня, смириться с тем, что я перееду в мушкетерскую казарму! Извещаю вас, что не вернусь, пока портрет не займет подобающее ему место. Засим кланяюсь. Всего доброго, сударыня!

Услышав эту угрозу, Шарлотта почувствовала, как ее ледяная бесстрастность начинает подтаивать.

– Не хотите же вы сказать, что… что вы бросаете меня и собираетесь жить со своими солдатами?

– Именно так. Во время кампаний я привык находиться в их обществе. Поскольку я больше не хозяин в собственном доме, уступаю вам место. И вернусь только тогда, когда вы изволите в точности исполнять мои распоряжения и отдадите мне портрет. Приветствую вас, мадам!

Не желая слушать возражений, он выскочил из гостиной, вспрыгнул в седло и помчался к казарме, крикнув на ходу лакею, чтобы тот доставил туда его вещи. Шарлотта осталась одна в комнате, которая сразу же показалась ей слишком просторной и чересчур пустой.

В тот же вечер в мушкетерскую казарму принесли совсем маленькую записочку, исполненную смирения и раскаяния. Мадам д'Артаньян умоляла своего господина и повелителя вернуться к семейному очагу. Он – надо сказать, с большим удовольствием – выполнил просьбу жены. И первое, что он увидел, вернувшись домой, был портрет королевы, который улыбался ему со стены парадной гостиной. Несмотря на раскаяние, Шарлотта не смогла переступить через себя и повесить картину в спальне мужа. Предложенное им соломоново решение пришлось как нельзя кстати, позволив святоше почувствовать себя совершенно счастливой.

Д'Артаньян удержался от замечаний. Он проявил любезность, даже галантность, ни словечком не дал жене понять, что не забыл утреннего инцидента. Взамен он получил разрешение провести всю ночь под бочком у супруги и даже не был изгнан к себе в самый холодный предрассветный час. Это случалось всегда, когда Шарлотта от бурных ласк переходила к не менее бурному раскаянию в молельне.

В ту ночь д'Артаньян решил, что партия им окончательно выиграна. Но, к несчастью, это был лишь маленький просвет в грозовых тучах. Просветление, высшим моментом которого стали крестины маленького Людовика, которого Их Величества держали над купелью. Шарлотта сияла, д'Артаньян тоже. Все это напоминало возвратившийся к чете медовый месяц. Но облака собираются вновь чрезвычайно быстро.

Как только ее сына приняли в лоно христианской церкви, Шарлотта снова стала терзаться угрызениями совести и сомнениями в добродетельности своих поступков. Д'Артаньян, уже порядком от нее подуставший, с удовольствием возвратился к очаровательной мадам де Виртевиль, которая встретила его с радостью. Она чувствовала себя очень одинокой, ведь ее муж, похоже, решил едва ли не навсегда поселиться в Бастилии.

Естественно, Шарлотта узнала обо всем. Шарлотта заливалась слезами, Шарлотта бушевала, Шарлотта клялась отомстить, но в конце концов вернулась в свой шезлонг. Новый ребенок, зачатый в результате приятной передышки после крестин, уже заявлял о своем существовании.

И снова это был мальчик. Он появился на свет в июле 1661 года, когда стояла такая страшная жара, что его мать думала, ей не удастся пережить такого лета. И поскольку семейству д'Артаньянов явно не хватало фантазии, ребенка назвали… Людовиком, как его старшего брата и как Его Величество. Король, вероятно, столь же стремившийся к последовательности, опять стал крестным новорожденного. Юная королева, со своей стороны, в это время также находилась в ожидании счастливого события. Людовик XIV посчитал великолепным предзнаменованием рождение второго Людовика у своего капитана мушкетеров. Было окончательно решено, что собственный сын Его Величества будет третьим.

Став матерью во второй раз, Шарлотта преисполнилась достоинства и еще глубже, чем прежде, погрузилась в свои религиозные упражнения. Поистине ее набожности не стало никаких пределов. Она устраивала мужу дикие сцены, в которых теперь невольно оказывались замешанными и пышногрудые кормилицы дитяти. Шарлотта упорно настаивала на своем, бог весть откуда вычитанном праве на платоническую любовь.

Д'Артаньян кричал, ругался, проклинал, он сломал кое-какую мебель, он чуть не сломал ноги, стуча в запертые двери, он опустошил немало кувшинов вина, но все понапрасну. В конце концов, придя в полное отчаяние, он отправился успокаивать нервы к госпоже де Виртевиль, у которой всегда находились для него и ласковая улыбка, и нежное словечко.

Тем временем король решил, что настала пора арестовать суперинтенданта Фуке. Монарха оскорбляла немыслимая роскошь, в которой тот жил, явно выставляя ее напоказ. Он подозревал, что Фуке частенько путает, где государственная казна, а где его собственный карман. Столь деликатную миссию, как арест всемогущего суперинтенданта, нельзя было поручить кому попало. Она была возложена на верного капитана мушкетеров. Вот так и получилось, что д'Артаньян во главе целого эскадрона бравых усачей отправился в Нант. Там собирались Штаты Бретани, перед которыми и должен был предстать суперинтендант. Порученное ему дело д'Артаньян выполнил с присущими ему пунктуальностью и тактом. В назначенный день Фуке был арестован при выходе из Совета, помещен в почтовую карету с решетками на окнах и препровожден в Венсеннский замок. Там д'Артаньян вынужден был на какое-то время запереться вместе с арестованным, таков был приказ. Оттуда узника переправили в Бастилию, опять-таки под наблюдением капитана мушкетеров, которого, правду сказать, вовсе не радовала подобная перемена места жительства.

Можно легко себе представить, как восприняла Шарлотта, которую, естественно, не пригласили в поход по дорогам Бретани, эту разлуку с мужем. Она лишилась возможности следить за постоянно подозреваемым в различных прегрешениях супругом. Этому не могло быть прощения! Д'Артаньян получил печальное подтверждение ее настроениям, когда после долгого отсутствия вновь появился на набережной Гренуйер.

– Значит, так вы теперь поступаете! – обрушилась на него нежная супруга. – Значит, вот какое вы теперь нашли средство играть со мной в прятки и пользоваться полной свободой! Руки, значит, у вас развязаны! Думаете, я поверю, что именно вам, вам, капитану своих мушкетеров, человеку, занимающему почти такое же положение, как маршал Франции, король поручил стать тюремщиком государственного преступника? Вы что – принимаете меня за дурочку или думаете, я ничего не понимаю в жизни?

– Дорогая моя, когда мне отдают приказ, я исполняю его без лишних вопросов. Если король считает, что господин Фуке – достаточно знатная или достаточно важная персона, чтобы я стал его охранником, я не должен требовать у Его Величества объяснений. Будет лучше, если и вы станете поступать так же. Добавлю еще, что если вы видите меня в эту минуту, то только благодаря господину Рошкорбону, который заменил меня подле пленника, позволив мне тем самым зайти домой поприветствовать вас и обновить свой гардероб. Но я должен тотчас же вернуться в Бастилию. Поверьте, это чрезвычайно мрачное и угрюмое место, а общество господина Фуке, как бы любезен он ни был, ничуть не способно заменить вашего общества!

– Почему бы вам не попросить мадам де Виртевиль навестить вас в этом мрачном месте?

Д'Артаньян побледнел, и ноздри его зашевелились, что всегда служило у него признаком зарождающегося гнева.

– Не болтайте глупостей! Это поручение для меня – худшая из тяжелых работ! Не осложняйте ее!

– Ба! Худшая из работ! Но у этой «работы» есть ведь кое-какие преимущества, правда? Позволю себе напомнить, что во время своего пребывания в Нанте вы постоянно вертелись вокруг особняка госпожи дю Плесси-Бельер!

На этот раз лицо д'Артаньяна стало кирпично-красным.

– Черт побери, мадам, неужели же вы настолько плохо во всем разбираетесь, что не знаете, кто такая госпожа дю Плесси-Бельер? Каждому в Париже известно, что вот уже десять лет она – любовница господина Фуке. Именно в ее особняке в Нанте он проживал, когда проходили эти злополучные Штаты! Мне же нужно было как следует разведать местность! К дьяволу, мадам! Как бы мне хотелось, чтобы вы потребовали у короля объяснений по поводу моей миссии! Он бы принял вас так, как вы того заслуживаете!

– Скажите лучше, что некоторые поручения очень вас устраивают, пусть даже вы и притворяетесь недовольным! Значит, решено? Вы сейчас же уходите из дома?

– А вы считаете, что я могу поступить по-иному? Естественно, я возвращаюсь в Бастилию! Дорогая моя, черт вас побери совсем, я вовсе не желаю, чтобы меня разжаловали! Нашему юному королю требуется послушание!

– Прекрасно! Но имейте в виду, только вы будете ответственны за то, что может случиться!

– А что может случиться? Вы, конечно, вспыльчивы, но вполне благоразумны. Когда я уйду, вы подумаете и поймете, как были ко мне несправедливы…

Он потянулся к ней, чтобы поцеловать на прощание, но она отвернулась.

– Несправедлива? Правда?.. Разве не ясно, что, делая вид, будто вы охраняете господина Фуке, на самом деле вы собираетесь провести ночь с мадам де Виртевиль?..

Д'Артаньян взорвался:

– Если вы так полагаете, мадам, ради бога! Я был бы рад, если бы ваши слова оправдались! По крайней мере, эта ночь в таком случае вознаградила бы меня за все ваши гнусные подозрения! До скорой встречи, сударыня!

Шарлотта вперила высокомерный взгляд в глаза мужа и решительно произнесла:

– Ни «до скорой встречи», ни вообще – «до свидания»! Прощайте, сударь!

Добравшись до Бастилии и все еще кипя праведным гневом, д'Артаньян как-то не задумался о смысле столь торжественного прощания. Но когда некоторое время спустя он вернулся домой, то с огромным удивлением убедился в том, что особняк пуст. Ни жены, ни детей. Только портрет королевы, все так же улыбающейся, смотрел на него со стены парадной гостиной. Под портретом лежало письмо от Шарлотты.

«Я устала от существования, которое мне пришлось вести подле вас, – писала госпожа д'Артаньян. – Отныне я желаю посвятить всю свою жизнь лишь спасению души. Я удаляюсь в свое поместье и прошу вас в будущем уважать наш разрыв, который – ради детей – мы не станем предавать огласке в свете…»

И все. Ни малейшего ласкового слова, ни малейшего сожаления! Д'Артаньян поначалу даже расстроился. Он повертел в руках листок бумаги, нерешительно взглянул на портрет королевы… Взгляд его встретился со взглядом Анны Австрийской, и вдруг ему показалось, что та улыбается ему, выражая поддержку! Его сразу же охватило радостное чувство освобождения, совершенно непредвиденное после стольких дней, проведенных в тюрьме…

Капитан мушкетеров подкрутил усы, взял брошенную им в кресло шляпу. Поглядев в зеркало, убедился в том, что плащ спадает с его широких плеч красивыми складками, затем, окончательно воспрянув духом и насвистывая веселенький мотивчик, надел перчатки и… отправился воздать должное госпоже де Виртевиль, с которой не виделся уже несколько недель и которая, несомненно, с нетерпением ждала этого свидания.

Больше никогда д'Артаньяну не довелось увидеть Шарлотту, которая жила, молилась и умерла в своем замке в Клейетт, скончавшись в весьма преклонном возрасте на много лет позже, чем ее знаменитый супруг.

Жюль-Шарль, шевалье де Гонди

Богатый старый аптекарь, которого звали мэтром Бенуа Флерианом, жил припеваючи под вывеской «Золотой Пестик» на улице Вьей-Бушери в Париже. Он без излишней самонадеянности мог рассчитывать на то, что закончит свои дни в мире, покое, комфорте и окруженный тем приятным ореолом респектабельности, который всегда свойствен людям, живущим своим трудом, разбогатевшим только благодаря этому и теперь ждущим от будущего полного удовлетворения.

Мэтр Флериан был вдовцом. Эту неприятность несколько компенсировало постоянное присутствие рядом дочери Агаты, девицы в высшей степени добродетельной, правда, уже не первой молодости и к тому же довольно уродливой. Видимо, этим и объяснялся тот факт, что до сих пор, несмотря на богатство отца, набожность и незаурядные хозяйственные способности, она оставалась незамужней. Впрочем, в квартале поговаривали, что, может быть, она – даже слишком хорошая хозяйка. В связи с этим нажитому за долгие годы отцовскому богатству ничего не угрожает, когда оно окажется в руках его наследницы. Перезрелая девица была скуповата и отлично умела считать денежки, не бросая их на ветер.

Как бы там ни было, достойный аптекарь, старейшина и управляющий делами своей почтенной корпорации, находил, что все к лучшему в этом лучшем из миров и что ему, учитывая все это, остается лишь с полным доверием положиться на волю провидения. Но вдруг ему показалось, что выстроенная им спокойная, респектабельная и удобная вселенная сотрясается до самых основ.

Судьбе, к несчастью, было угодно, чтобы в конце лета 1672 года владелицей дома, который находился напротив его лавки, стала некая Луизон д'Аркьен. Ей надолго удавалось сохранять в тайне от окрестных жителей, чем она, собственно, занимается. Сразу стало понятно, что ни мира, ни покоя теперь в квартале ждать не приходится. Занималась новоприбывшая делами очень нехорошими.

Не прошло и недели, как обнаружилось: купленный Луизон прекрасный особняк превращен новой хозяйкой в настоящий игорный дом. Тогда под этим подразумевалось, что посетителей здесь встретят несколько прелестных созданий, что эти прелестные создания предложат им вкусить разнообразных яств, а главное – горячительных напитков. Потом они всеми доступными им средствами будут подогревать пыл игроков и без всяких задних мыслей, опять-таки всеми доступными средствами, утешать неудачников, разумеется, при условии, что у тех еще осталось хоть несколько экю. Конечно, этим дамам куда больше нравились игроки везучие. С ними можно было радостно отпраздновать выигрыш, который таким образом большей своей частью оставался все в том же доме.

Понятно, что такая тихая до тех пор улица Вьей-Бушери стала совершенно неузнаваемой. Ночь за ночью здесь клокотала бурная жизнь. Песни, смех, визг скрипок и шум устраивавшихся ежедневно оргий проникали сквозь самые толстые стены. Обитатели некогда мирной улицы теперь могли считать себя счастливчиками, если на рассвете камень, брошенный рукой веселого прожигателя жизни, не разбивал вдребезги их стекол. Вскоре женщины и девушки квартала стали с опаской проходить мимо дома пресловутой госпожи д'Аркьен: они опускали глаза и ускоряли шаг, только что не крестились перед этим вместилищем порока. Даже те, кто… не без любопытства поглядывал туда из-под опущенных ресниц.

Мэтр Флериан чуть ли не больше всех пострадал от произошедших перемен. Дом Луизон д'Аркьен стоял – окна в окна – прямо напротив его дома. Бедняга аптекарь просто уже и не знал, какому святому молиться, чтобы этот приют дьявола не попадал в поле зрения его целомудренной дочери. Благодаря плотным занавескам и наглухо закрытым ставням кое-как удавалось не увидеть, что там происходит по ночам. Но защититься от криков и шума было невозможно. Некоторые доносившиеся звуки были не менее шокирующими, чем вид обитателей злосчастного особняка. Обезумевший от ужаса, кипящий негодованием синдик аптекарей однажды вечером собрал у себя самых солидных из коммерсантов, проживавших на улице Вьей-Бушери, и сказал им примерно следующее:

– Так дальше не может продолжаться. Наша улица, до сих пор слывшая самой что ни на есть примерной и благоразумной, скомпрометирована. Эта дама по фамилии д'Аркьен принимает у себя тех, кого весь Париж считает самыми отъявленными развратниками!..

– Но они же и самые богатые! – заявил мэтр Биньон, который держал поблизости бакалейную лавку. Он не мог пожаловаться на Луизон. Та была прекрасной клиенткой и платила за товары по-королевски.

– Деньги в нашем деле не главное. Мы не заслужили того, чтобы закончить свои дни в «борделе». Если мы позволим ей и дальше вести себя так же, то очень скоро эта д'Аркьен начнет устраивать оргии прямо посреди улицы! Это нужно прекратить!

Все собравшиеся коммерсанты поддержали Флериана, один мэтр Биньон имел другое мнение, но никто его не послушал. А поскольку эти почтенные господа собрались у аптекаря, чтобы что-нибудь решить, они и решили – назавтра же отправить делегацию жителей квартала к лейтенанту полиции, господину де Ла Рейни, чтобы принести ему общую жалобу. Когда это весьма достойное решение было принято, мэтр Флериан впервые за долгое время заснул спокойно, не думая о бесчисленных неприятностях, которые падут на его голову из-за сражения с докучливой соседкой.

Увы! Трижды – увы! Господин де Ла Рейни принял руководимых Флерианом безутешных коммерсантов достаточно дружелюбно. Он постарался хоть как-то приободрить их несколькими добрыми словами, но решить проблему, закрыв игорный дом Луизон д'Аркьен, он даже пообещать не смог.

– Но, господин лейтенант, – возмущался Флериан, – уж не считаете ли вы подобное соседство подходящим для наших жен и детей? Мы все – верноподданные слуги Его Величества, мы все боимся бога и короля… И что же – нам и дальше терпеть такую возмутительную близость с беспутными людьми?..

– Я отлично понимаю вас и очень вам сочувствую, но поймите и вы: вы призываете меня строго наказать неизвестного!

– Как это так? Почему – неизвестного?

– Да конечно же! Известны ли вам имена тех, кто устраивает безобразия на вашей улице?

– Разумеется, это женщина по имени Луизон д'Аркьен.

– Вы уверены в том, что именно она, собственной персоной, беспокоит вас по ночам?

– Конечно, нет! Это девицы, которые живут у нее на полном пансионе, и в особенности – ее клиенты. И я отлично знаю: говорят, что среди них попадаются знатные сеньоры…

– Назовите хотя бы одного!

– Это совершенно невозможно.

– Вот с этого-то вам и надо было начать! Но еще не поздно. Постарайтесь поймать кого-нибудь на месте преступления, тогда вы сможете подать жалобу на него, и, вполне возможно, дело повернется против госпожи д'Аркьен. В отсутствие любых других доказательств для вас это – единственный шанс.

Говоря все это, господин Ла Рейни не добавил одной существенной детали: у пресловутой Луизон имелись могущественные покровители и действительно требовалось поймать какого-нибудь знатного сеньора на месте преступления, чтобы он, лейтенант полиции, мог что-либо предпринять, не рискуя собственным положением.

Славные лавочники вернулись по домам горько разочарованными и очень огорченными. Теперь они не видели конца своим несчастьям и расстались в глубокой печали. Только мэтр Флериан продолжал негодовать, более того, его гнев разгорелся еще сильнее. Он поклялся изгнать эту самую д'Аркьен и был полон решимости довести битву до победного конца.

К великому сожалению, до той стороны улицы донеслись слухи о походе коммерсантов к лейтенанту полиции. Посчитав себя оскорбленной, Луизон д'Аркьен решила заставить соседа заплатить за все. Когда наступил вечер, она собрала своих девушек и клиентов-завсегдатаев дома, рассказала им о последних событиях и о том, как она намерена отомстить.

– Единственный способ наказать этого человечишку, – заявила она, – это сделать его жизнь настолько невыносимой, чтобы он сам бежал с этой улицы. И пусть хоть повесится в каком-нибудь другом месте!

Золотые слова, упавшие на благодатную почву! Веселая шайка бездельников с восторгом принялась за дело. Результат превзошел все ожидания. Аптекарь никогда в жизни не слышал такого шума, какой царил в ту ночь на его улице! Ни сам Флериан, ни Агата, ни несколько мальчиков-подмастерьев, которые жили в доме, глаз до зари не могли сомкнуть! А когда наступил рассвет, Любен, один из этих подмастерьев, решил выйти из дома. Он собирался открыть деревянные ставни и отпереть лавку. Бедняга споткнулся о некий предмет, скромно стоявший на самом пороге. Это был огромный ночной горшок, весьма дурно пахнувшее содержимое которого вылилось на ступеньки магазинчика, отравляя нестерпимой вонью всю улицу…

Следующая ночь была в точности похожа на эту, новая – на две предыдущие… вплоть до того, что удивительные подарки от Луизон д'Аркьен на пороге лавки появлялись с завидным постоянством.

На этот раз Флериан подумал, что и на самом деле скоро сойдет с ума.

– Нет, я не дам этой презренной женщине и дальше насмехаться надо мной! – твердо пообещал себе аптекарь.

Не откладывая дела в долгий ящик, он предложил ближе к вечеру собраться в его доме нескольким из своих самых решительных собратьев по цеху, полагая, что они больше других подходят для намеченного предприятия, поскольку так же крепки телом, как и отважны.

И вот эти крепкие отважные парни потихоньку, один за другим, являются в дом аптекаря. Следуя многолетней привычке и не желая ничего в ней менять, он приказывает слугам запереть лавку и затворить ставни на окнах. На стол поставлено несколько бутылок доброго вина, предназначенного для того, чтобы подбодрить собравшихся и прибавить им сил. Все ждут…

Ждать пришлось не так уж долго. Примерно к полуночи шум и гам на улице достигли кульминации. Окна и двери дома Луизон были распахнуты настежь, казалось, что вопли и грохот, доносящиеся изнутри, способны разрушить стены. Стремясь доставить мэтру Флериану побольше удовольствия своими шалостями, некоторые из клиентов даже вышли наружу, вооружились самой разнообразной домашней утварью, какая только попалась под руку, и устроили катавасию прямо под окнами аптекаря, исполняя под этот импровизированный оркестр оглушительную серенаду. А аптекарь только этого и дожидался…

Внезапно дверь его лавки распахнулась. Оттуда вывалилась целая компания дюжих молодцев, которые, навалившись на незваных артистов, принялись тузить их чем попало. Несмотря на свой почтенный возраст, сам мэтр Флериан размахивал кулаками не хуже других.

Впрочем, это не мешало ему зорко посматривать по сторонам. Он заметил в образовавшейся у его порога свалке высокого темноволосого молодого человека приятной наружности, в одной рубашке и штанах до колен. Юноша так отчаянно сражался, что сразу стало понятно: он и есть главарь всей шайки безобразников. Флериан указал на него двум своим лакеям, как раз в это время устроившим себе передышку. Парни схватили скандалиста и подвели его к аптекарю. Тот как раз успел сбегать за фонарем. Когда свет фонаря упал на лицо нарушителя спокойствия, достойный мэтр Флериан не смог сдержать крика радости, к которой явно примешивалось изумление.

– Эй! Да неужели же это шевалье де Гонди?!

Это был он, собственной персоной. Аптекарю он был очень хорошо известен. Перед Флерианом стоял племянник знаменитого и неугомонного кардинала де Реца, человека с баррикад Фронды. Жюль-Шарль де Гонди был слишком молод для того, чтобы принимать участие в этом, но Флериан хорошо знал всех членов семьи мятежного кардинала. Теперь у него в руках действительно находился знатный сеньор, против которого, как и предлагал Ла Рейни, он мог возбудить дело!

– Ну, так что? – дерзко спросил шевалье. – Да, это я, я собственной персоной, и я вам советую, господин негодяй, приказать своим людям отпустить меня!

Флериан широко улыбнулся, любезно подставляя свой фонарь прямо к носу пленника.

– Отпустить вас? Да как же иначе, благородный господин! Эй, вы! Отпустите, пожалуйста, шевалье де Гонди! Вот видите, теперь вы свободны, шевалье де Гонди! И мы вам желаем как можно приятнее провести остаток ночи, шевалье де Гонди!

– Да тише вы! – раздраженно сказал молодой человек. – Какого черта вы надрываетесь, да еще к тому же то и дело повторяете мое имя так, что слышно на всех перекрестках?

– Разве я поступаю неправильно? – нисколько не понизив голоса, продолжал издеваться аптекарь. – Мне казалось, для того, чтобы тебя хорошо приняли на этой улице, надо наделать как можно больше шума… Всего хорошего, до свидания, шевалье де Гонди! Развлекайтесь получше, шевалье де Гонди!

Пока Флериан устраивал фарс, драка на улице сама собой прекратилась. Ее участники снова образовали две группы: одни возвращались к Луизон, другие отправлялись кто – в лавку аптекаря, кто – к себе домой. Улица постепенно опустела, двери и ставни на окнах закрылись. Остаток ночи прошел относительно спокойно. Видимо, энтузиазм завсегдатаев игорного притона несколько поутих в связи со всем, что произошло. Что же до шевалье де Гонди, то он только на следующее утро понял, почему старый аптекарь так радовался, узнав его: молодому человеку прислали повестку с приглашением явиться в суд!

Судебный процесс, равного которому по живописности и абсурдности не было, пожалуй, во всей истории правосудия, открылся, как нарочно, в самом разгаре карнавала 1673 года. Дело слушалось в Большой Палате Шатле, председательствовал сам президент Ламуаньон. Людей в зале суда набилось как сельдей в бочке. Они буквально давили друг друга, хотя само по себе помещение было достаточно просторным.

Под сводами старинного здания в этот день можно было увидеть весь двор и весь город. Всем хотелось присутствовать при иске скромного управляющего делами корпорации аптекарей к одному из самых знатных представителей французского двора. Местом преступления стал частный особняк, которому меньше всего подходило это наименование. Само преступление заключалось в ночных оргиях, не позволявших сомкнуть глаза всему кварталу. Каждый из присутствующих, естественно, надеялся вволю позабавиться.

В строго оформленном зале было полным-полно красивых женщин, шелка и драгоценности которых сверкали под тусклым светом, сочившимся из окон. Здесь собрался не только весь высший свет, здесь присутствовали и лучшие умы той эпохи. Неподалеку друг от друга сидели поэт Жан Расин и королева всех сплетниц Марэ, болтливая и остроумная маркиза де Севинье. И все это придавало судебному процессу приятную оживленность. Зал наполнялся очаровательным щебетом. Впрочем, выражение лица президента Ламуаньона не соответствовало общему легкомысленному настрою. Он сидел с насупленным видом, весьма недовольный.

Жалоба славного Флериана, сопровождавшаяся подробным изложением фактов, вызвала такую бурю смеха, что господину президенту невольно пришло в голову, а сумеет ли он должным образом довести до конца столь оригинальный процесс. Чтобы хоть немного успокоить публику, он предоставил слово адвокату обвинения.

– Мэтр Ломбер, – сказал он в соответствии с протоколом, – слово предоставляется вам.

Мэтр Пьер Ломбер, славившийся в городе своей эрудицией, выглядел не слишком импозантно. Больше всего он был похож на покрытую пылью старую библиотечную крысу, только что спустившуюся с полок, где хорошенько погрызла толстые фолианты. Он совсем не напоминал светского оратора. Адвокат с весьма важным и серьезным видом снял с себя форменную шапочку, положил ее перед собой, поправил чуть сбившийся парик, сделал величественный жест руками, облаченными в широченные черные рукава, и хорошенько откашлялся. Затем он начал:

– Клеомен, царь спартанский, будучи изгнанным из своего государства, удалился в Египет, где его поначалу встретили с редкостной человечностью, но дурное обращение, которое ему пришлось испытать на себе впоследствии, подтолкнуло его к мятежу…

Набирая в грудь воздух для следующей тирады, адвокат окинул обалдевшую публику в высшей степени высокомерным взглядом. Кто-то прошептал:

– Не понимаю, что в этом зале делает спартанский царь…

Но господин Ломбер не был человеком, которого могли бы смутить подобные выпады. Он спокойно продолжал свою любовно заготовленную речь. Не обращая внимания на воцарившееся в зале недоумение, на то и дело возникавшие вопросы, когда же дело дойдет до тяжбы между Флерианом и Гонди, он отважно принялся прославлять царя Клеомена.

Президент Ламуаньон, со своей стороны, находивший, что речь адвоката чересчур затянулась, попробовал прервать оратора как раз посреди превосходно задуманного и великолепно исполненного периода, посвященного суровым нравам спартанцев.

– Господин адвокат, – произнес он недовольным тоном, – все, что вы здесь говорите, кажется странным и не имеющим никакого отношения к делу. Речь у нас не о царе спартанском Клеомене и даже не о его фаворите Пантеусе. Речь идет о защите интересов вашей стороны, о защите интересов парижского аптекаря. Мы плохо понимаем, какая тут может быть связь с греками или римлянами!

Увы, даже сам президент Ламуаньон не имел никакого веса в глазах адвоката, твердо решившего, начав свои блестящие пассажи, непременно довести их до конца. Господин Ломбер вежливо поклонился председателю суда и, нимало не смутившись, заявил:

– Господин президент, я, кажется, не в школе. Осмеливаюсь полагать, что даже вашего высокого положения недостаточно, чтобы заставить меня отказаться от избранной мною линии защиты клиента. Все, что я сказал, необходимо было выслушать. С вашего позволения, я осмеливаюсь надеяться, что мне не придется ни на одну букву сократить мое исковое заявление.

Президент Ламуаньон с глубоким вздохом признал себя побежденным.

– Что ж, продолжайте! – разрешил он, поудобнее устраиваясь в кресле. – И да поможет вам небо… и нам тоже!

Приободренный таким образом адвокат снова погрузился в изобилующую массой излишних подробностей, но, впрочем, явно очень увлекательную историю царя Клеомена и его фаворита Пантеуса, к великой радости зала. Особенно веселился Жан Расин, который с насмешливой улыбкой на губах что-то записывал на широких полях своей шляпы.

– Когда, по вашему мнению, он наконец перейдет к своему клиенту? – спросила поэта сидевшая рядом с ним очень красивая женщина.

– Не знаю, мадам. Но этот потрясающий процесс может стать отличной основой для драматической пьесы…

В конце концов, после бесчисленного количества цветистых тирад, длинных цитат из литературных произведений, ссылок на мифологию, древнегреческих и древнеримских авторов и достаточно полного обзора западной цивилизации, начиная с времен египетской античности, мэтр Ломбер, к громадному облегчению собравшихся, завершил свою речь, потребовав в пользу аптекаря Флериана компенсации в размере тридцати тысяч ливров за «ущерб, убыток и всякого рода мерзости». После чего он вздохнул с чувством глубокого удовлетворения, водрузил на голову свою шапочку и уселся на место…

Настало время выступить Жилю Менажу, адвокату Гонди, высокому старику, сухому, как виноградная лоза, но дьявольски остроумному. Прежде всего он саркастической улыбкой дал аудитории понять, что его речь не будет такой длинной, как у коллеги. Затем он принялся метать огненные стрелы в последнего, метко попадая в каждое произнесенное тем возвышенное слово. Выводы, сделанные им и вызвавшие приступ неудержимого хохота у собравшихся, были следующими:

– Было бы несправедливо, господа, удовлетворить требования мэтра Флериана. Непогрешимое правосудие должно удовольствоваться признанием ничьей в этой игре, поставившей нас спина к спине, то есть в позицию, мало знакомую мэтру Флериану (аптекари обычно сами ставили клистиры своим клиентам).

Собравшиеся в зале радовались, как дети. Грубые шутки были тогда очень в ходу. Гонди в этот момент мог бы посчитать партию выигранной. Но тут поднялся со своего места еще один человек, и смешки сразу же прекратились. На этот раз слово взял генеральный адвокат Жоли де Флери. Этот человек редко позволял себе шутить, но легко добивался успеха своим ораторским искусством. Его речь, направленная против излишеств, допускаемых некоторыми молодыми людьми, не способными оказать должного уважения людям почтенным, была так сурова, так безжалостна, что Гонди сразу же почувствовал, что пропал.

Его приговорили к уплате штрафа в тридцать тысяч ливров этому мужлану аптекарю. Это показалось ему особенно несправедливым потому, что после очередной безумной ночи у него не оставалось в кармане ни гроша. Опечаленный шевалье потихоньку попросил дать ему перо и бумагу, нацарапал на коленке несколько строчек и передал записку своему адвокату. Как только Жоли де Флери уселся, Менаж встал и прочел вслух послание клиента.

«Я потерял вчера триста луидоров, играя с королем. Перед аудиенцией у Его Величества я потерял почти столько же в доме Луизон д'Аркьен. Единственным возможным средством уплатить мои долги и избежать штрафа в тридцать тысяч ливров, к которому меня наверняка сейчас приговорят, мне представляется следующее. У аптекаря Флериана есть дочь. Она уродлива и суха, как палка, но это его единственная дочь, и ее приданое составляет сто тысяч экю. Постарайтесь уладить это дело. Скажите этому разбойнику-папаше, что, если он мне уступит, мы можем сговориться!»

Можно без труда представить себе эффект, который произвело в зале чтение этого документа. Было не счесть самых разнообразных комментариев. Президент уставился на Гонди так, словно тот внезапно сошел с ума. Менаж хлопнулся на стул, чтобы посмеяться вволю. Что до славного Флериана, то его будто ударило громом: он растерянно оглядывался по сторонам, не зная, что же теперь делать. Наконец Менаж, успокоившись, повернулся к аптекарю:

– Мэтр Флериан, угодно ли вам завершить процедуру заключением выгодного и почетного брачного контракта? Хотите ли вы отдать руку своей дочери шевалье де Гонди?

Флериан посмотрел на адвоката. В его взгляде ясно читались оторопь и абсолютное непонимание того, что происходит. Менаж даже пожалел старика.

– Ну же, друг мой, отвечайте! Согласны ли вы выдать вашу дочь Агату замуж за шевалье де Гонди?

Флериан, перед тем побледневший, стал красным, как мак. Он, буквально выскакивая из своего кресла, закричал:

– Конечно, конечно, я согласен, я согласен, чтобы шевалье де Гонди оказал мне эту честь! Моя дочь, когда узнает об этом, будет очень счастлива!

Возможность выйти замуж за такого знатного и красивого молодого человека была и на самом деле совершенной неожиданностью для Агаты, причем неожиданностью очень приятной. Пока судьи быстренько завершали заседание, стремясь поскорее покончить с делом, поскольку аптекарь решительно отказался от обвинения, публика потекла из зала, на все лады обсуждая случившееся. Женщины, естественно, очень жалели бедного шевалье, которому придется жениться на старой деве, правда, на старой деве, битком набитой золотом, что хотя бы слегка подслащивало пилюлю.

Мадам де Севинье прямиком побежала к королеве и доложила, смеясь:

– Метр Менаж только что очень удачно выдал шевалье де Гонди замуж за мешок с деньгами. Теперь-то наш малыш остепенится!

Королева улыбнулась, услышав это, но присутствовавшие при ее свидании с мадам де Севинье четыре хорошенькие фрейлины хором зарыдали. Следующие несколько минут все, кто находился в тот момент в апартаментах королевы, тщетно пытались их утешить. Двух из них пришлось приводить в чувство, потому что они плакали до потери сознания. Их обмороки стали лучшим доказательством того, насколько привлекателен и соблазнителен был шевалье де Гонди. Все вокруг суетились и неустанно повторяли:

– Ладно, ладно, хватит плакать! Зачем же так? Никакой свадьбы пока не было и, даст бог, не будет!

Но вопреки желанию фрейлин (а может быть, и не одних только фрейлин) свадьба все-таки состоялась. Шесть недель спустя, когда заканчивались пасхальные праздники, шевалье де Гонди обвенчался с Агатой Флериан. Торжество было отмечено с пышностью, вполне соответствовавшей богатству невесты. Но поскольку новоиспеченный зять вовсе не торопился подарить своему тестюшке-аптекарю внучат, брак остался фиктивным.

Агата де Гонди, несмотря ни на что, продолжала благодарить бога: еще бы, ведь он подарил ей столь опьяняющее ощущение. Теперь она была знатной дамой. Беспутный шевалье с не меньшим, чем в прежние дни, усердием принялся пускать по ветру полученные им в качестве приданого золотые, утешая красоток, которых его женитьба повергла в такое отчаяние.

Что же до самого мэтра Флериана, то, лишившись хозяйки дома, он больше не чувствовал в себе мужества, достаточного для того, чтобы жить напротив Луизон д'Аркьен. Он приобрел отличный загородный дом и отправился выращивать там цветы в обществе некоей экономки, не слишком старой и не слишком уродливой для того, чтобы сделать дни старика куда как приятными. У аптекаря оказалась такая счастливая старость, на какую он вряд ли мог когда-либо рассчитывать, проживая на улице Вьей-Бушери.

Виктор-Амедей II, король Сардинии

Когда в 1715 году молодой принц Пьемонтский погиб в Турине, упав с лошади, все придворные Виктора-Амедея II, короля Сардинии и герцога Савойского, решили, что монарх вряд ли когда-нибудь оправится от этого потрясения. Жена его, королева Анна, дочь герцога Филиппа II Орлеанского, слегла в постель и отказалась принимать кого бы то ни было. В ее апартаменты не допускались не только придворные. Сквозь плотно задернутые занавеси туда не проникал ни один солнечный лучик, туда не было доступа легкому утреннему ветерку. Но все это казалось вполне нормальным по сравнению с состоянием короля: тот на самом деле чуть не сошел с ума от горя. Он то приказывал заколоть всех лошадей своей конюшни, то грозился уйти в монастырь, то лихорадочно принимался готовиться к паломничеству в Святую землю, а главное – он совершенно перестал заниматься государственными делами. Узнав, что муж настолько пренебрегает своими королевскими обязанностями, Анна отказалась от добровольного отшельничества и постаралась пригасить терзающую сердце боль, чтобы прийти на помощь супругу и навести хотя бы относительный порядок в своем доме.

– Подумайте, ведь, кроме наших дочерей, чья судьба уже устроена, у нас еще остается сын, – сказала она королю. Действительно, дочери были пристроены: одна, очаровательная герцогиня Бургундская, жила при дворе Людовика XIV, другая вышла замуж за Филиппа V Испанского. – И прежде всего надо думать именно о нем. Он будет царствовать после вас…

– Царствовать? – проворчал Виктор-Амедей. – Он к этому совершенно не способен, мадам! Он же полный идиот!

Удивляться подобной реакции не приходилось. Питая безграничную любовь к старшему сыну, король Сардинии от всего сердца ненавидел младшего, Карла-Эммануила, который, впрочем, платил ему той же монетой. У юноши был небольшой горб, небольшой зоб, он был уродлив, злобен и очень скрытен. В общем, у молодого принца и на самом деле лишь с огромным трудом можно было бы обнаружить хоть какие-то привлекательные стороны. Нескрываемое отвращение, которое он вызывал у отца, ничего не меняло. Больше всего он сердился на своего царственного родителя за презрительную кличку Карлен. Вроде бы это было почти традиционное итальянское уменьшительное от его имени Карл, но звучало как пренебрежительное французское «carlin» – моська.

Королева попыталась вступиться за сына.

– Он не идиот! Просто с самого начала вы очень мало занимались его воспитанием и образованием, чтобы он не смог, когда придет время, бросить тень на царствование нашего бедного Амедея. Это еще можно исправить. Карлу-Эммануилу всего четырнадцать лет. У него хватит времени научиться королевскому ремеслу.

Виктор-Амедей фыркнул, что выглядело не слишком изящно, зато в максимальной степени выражало презрение.

– Никогда в жизни ничего ему не удастся! Он еще и страшен, как смертный грех. Просто невозможно поверить, что этот урод – родной брат своих сестер!

Королева сочла за благо не отвечать своему царственному супругу на ранивший ее выпад. Их дочери на самом деле были совершенно очаровательны, а Карл-Эммануил вряд ли мог бы получить приз на конкурсе красоты, но сам-то Виктор-Амедей тоже не блистал красотой. И это еще мягко сказано! Волосы у него были ярко-рыжими, на узком лице, усеянном рябинками от оспы, самым неприятным образом выделялся длиннющий нос с какой-то бульбочкой на конце. А под этим носом все тем же огненным светом сияли две запятые, претендовавшие на роль усов. Тем не менее взгляд короля был живым и острым, в нем ясно читались и редкостное упрямство, и незаурядное лукавство. Его тайная, но весьма действенная дипломатия чуть ли не вошла в пословицу, как, впрочем, и его гнусная скаредность. Вот уж где не бросали денег на ветер, так это при туринском дворе!

Как летом, так и зимой Его Величество не снимал темно-коричневого камзола без всякой отделки. Украшений не полагалось. Носил он одну и ту же грубую обувь из прочной кожи, одни и те же сорочки сурового полотна, и к тому же еще, не желая, чтобы эта одежда слишком быстро изнашивалась, король приказал обтянуть кожей эфес шпаги, иначе по крайней мере один бок рисковал оказаться потертым. Поверх этого костюма он обычно надевал широкий синий плащ совсем простого покроя. Всякий легко мог бы принять его за обычного мельника, если бы не великолепные шляпы и парики – единственное, что выдавало все величие монарха. Ни у кого не было таких париков, как у Виктора-Амедея! Ему их присылали из Парижа. А изобилие перьев на шляпах полностью компенсировало плачевное отсутствие кружевных жабо и манжет.

Несмотря на свою страшную скупость, Виктор-Амедей пошел на жертвы и не пожалел средств на воспитание старшего сына. Наследный принц, в отличие от своего младшего брата, получил самое что ни на есть изысканное образование. Любящий отец охотно шел на большие расходы, потому что юноша был действительно очень красив, приятен в обращении и неглуп. И вот теперь надо было все начинать сначала! Начинать обучение этого дурака Карлена, от которого все равно ничего хорошего не дождешься! Тем не менее другого выхода не существовало… Злосчастного Карлена принялись осаждать преподаватели. Мальчика изо всех сил старались заставить побыстрее наверстать упущенное время. Его учили политической экономике, баллистике, стратегии, литературе, математике, искусству дипломатии. В перерывах между занятиями, для того, чтобы принц мог развлечься, его долгими часами натаскивали в танцах, фехтовании и верховой езде. Его так усердно обучали и воспитывали, что он совершенно одурел и чуть не стал – в абсолютном соответствии с опасениями отца – полным идиотом.

Чтобы довершить начатое, беднягу Карлена к тому же еще и женили! В 1722 году Карл-Эммануил обвенчался с Кристиной-Луизой де Небург, дочерью пфальцграфа Зальцбаха. Несчастной, обреченной играть роль будущей королевы, пришлось подчиниться столь же суровому режиму. Увы, после восемнадцати месяцев такой жизни Кристина-Луиза скончалась, так и не сумев подарить супругу наследника. Впрочем, вряд ли Карла-Эммануила можно было считать мужем принцессы в буквальном смысле. Карлен был, конечно, очень некрасив, но отнюдь не был слеп. Он отлично видел, что его нареченная еще уродливее его самого, и, видимо, сделал из этого обстоятельства свои выводы.

Виктор-Амедей никак не мог успокоиться по поводу своего младшего, а теперь единственного сына.

– Нет, вы решительно никуда не годитесь, Карлен! Теперь ваша супруга отошла в лучший из миров, не оставив нам потомства! Вы понимаете, что обязаны жениться снова? Опять все сначала?! А вы представляете, во сколько она нам обойдется, ваша новая женитьба?

Карлен молча слушал, как распекает его отец. Если бы он не рассчитывал в один прекрасный день все же стать королем, он бы охотно послал ко всем чертям своего папеньку со всеми его матримониальными проектами. Но, во-первых, он надеялся получить престол, а во-вторых, по правде говоря, крыть ему было нечем. У бедняги Карлена до сих пор не было ни малейшего любовного приключения, разумеется, если говорить о любви взаимной. Фрейлины и придворные дамы откровенно посмеивались над ним. Даже среди горничных во дворце не нашлось бы ни единой женщины, у которой его появление не вызвало бы сдавленного смеха. Это отнюдь не вселяло в принца надежды на успех.

Подобное положение вещей не ускользнуло от внимания одной из придворных дам, которая имела все основания претендовать на доброе расположение королевской семьи. Фрейлина королевы Анна-Тереза де Кюмиан, маркиза де Спиньо Монферрато, была прелестным созданием сорока пяти лет с черными волосами, изумительными зубами и проворным умом. Молочно-белая кожа, прекрасные темные глаза и пышная грудь маркизы были великолепны. Такая внешность обеспечивала ей ласковый прием со стороны короля. А искренняя набожность и видимое отсутствие амбиций сделали из нее одну из самых любимых советчиц королевы. Кому же, как не ей, следовало попытаться найти выход из затруднительной ситуации?

Госпожа де Спиньо прежде всего решила поделиться своими размышлениями с государыней.

– Найти новую супругу для принца будет не так сложно, – сказала она, – но это ничего не даст, если ваше величество не проследит, и весьма строго, за тем, что происходит в спальне новобрачных!

– Что вы этим хотите сказать, моя милая?

– Мадам, совершенно очевидно, что принц никогда не приближался ни к одной женщине. Они внушают ему страх. Его собственная жена совершенно ничего не сделала, чтобы побудить его к любовным играм. Его Высочеству нужен советчик… постоянный и способный как следует помочь.

Королева подняла руки к небу. Нет, это уже выше ее возможностей! Она не отличалась крепким здоровьем. Все эти эмоции вредны для нее. Ах, она попусту тратит силы, никому не принося пользы. Не лучше ли обратиться к королю? В конце концов, именно его в первую очередь должны волновать вопросы потомства! Пусть он и решает, что делать.

Виктор-Амедей чрезвычайно внимательно выслушал госпожу де Спиньо, тем более что находил эту даму совершенно очаровательной. Таким образом, между ними устанавливалась отныне своего рода тесная дружба, очень приятная для обоих. Необходимость устроить счастье Карлена служила прекрасным предлогом для частого обмена мнениями и даже любезностями. Маркизе было поручено найти способ лишить Карлена невинности, научить его уму-разуму и поставить его в условия, когда он с радостью станет ждать новой женитьбы. Причем и за этой женитьбой, разумеется, будет бдительно следить госпожа де Спиньо.

– Я решил, – объявил Виктор-Амедей, – лично позаботиться о будущем своей династии. А вы, дорогой друг, будете связующим звеном между мною и юной четой. Не может быть и речи о том, чтобы предоставить Карлену возможность вести себя, как ему заблагорассудится, когда его новая супруга поселится во дворце.

– Позволено ли мне посоветовать Вашему Величеству позаботиться также и о том, чтобы она была не слишком уродливой?

Сказано – сделано. Невеста вовсе не была уродливой. Ее можно было даже назвать восхитительной, эту молоденькую немочку, свежую, как роза, нежную, как ангел, и светленькую, как солнечный луч. Единственным ее недостатком, заметным на первый взгляд, было совершенно непроизносимое имя. Девушку звали Поликсеной де Гессе-Рейнфельд. Едва увидев ее, Карлен пришел в полный восторг. Он был настолько ею околдован, что в высших сферах стали даже опасаться, как бы молодым не повредила его излишняя застенчивость. Перед первой брачной ночью король-отец надлежащим образом проинструктировал своего наследника, предупредив, что в случае чего задаст ему хорошую трепку.

Но Виктор-Амедей никак не мог заставить себя, хотя бы в силу возраста, не спать по ночам и следить за тем, как выполняются его инструкции. Это привело бы короля к полному истощению. Поэтому он перепоручил наблюдение за молодыми своему «дорогому другу» госпоже де Спиньо, которая охотно заняла место наставницы. Каждый вечер маркиза являлась к королю за приказаниями, затем передавала все Карлену в виде сообщаемых потихоньку советов. Когда наступало утро, она снова появлялась в монарших апартаментах, чтобы отчитаться.

Встречи происходили обычно в тиши королевского кабинета. Темы обсуждались такие жгуче-волнующие, что не смогли не пробудить у самого Виктора-Амедея интереса к женским чарам. Анна-Тереза де Спиньо, подобная роскошному спелому плоду, как мы уже говорили, была одной из самых аппетитных женщин при дворе короля Сардинии. Мало-помалу Виктор-Амедей совсем позабыл о Карлене, заботясь лишь о собственном благе. Он без памяти влюбился в свою прелестную советницу. После проведенной по всем правилам осады с его стороны и весьма достойного сопротивления с противоположной крепость была сдана: госпожа де Спиньо, поддавшись искреннему влечению, стала любовницей монарха. Карлен, наконец-то предоставленный самому себе, смог позволить себе вкусить блаженства со своей женой так, как хотелось ему самому. Он немало в этом преуспел, поскольку очень скоро на всех углах только и говорили о том, как юная чета напоминает пару воркующих голубков.

Как только госпожа де Спиньо стала королевской фавориткой, так тщательно скрывавшиеся до сих пор ею амбиции стали проявляться куда более явственно. Ей удалось добиться от своего скупердяя-любовника кое-каких милостей, получить в подарок несколько драгоценностей, стать владелицей клочка земли. На самом деле она мечтала сделать из Турина второй Версаль, равный первому по роскоши и блеску. Себя же она неизменно видела со всей присущей ей мудростью и скромностью не иначе как в роли госпожи де Монтеспан, а лучше – госпожи де Ментенон. Маркиза находила у себя множество общих черт с морганатической супругой короля Франции: та была женщиной, обладавшей умом настоящего политика, и умела царствовать хотя и тайно, но в высшей степени эффективно.

Эти идеи окончательно овладели ею к 1728 году, когда умерла королева Анна. Верная создаваемому образу, госпожа де Спиньо продемонстрировала всем глубочайшую скорбь по этому поводу. Она чрезвычайно участливо отнеслась к скорби Виктора-Амедея, хотя тот, правду сказать, вовсе и не нуждался в подобной заботе. Он не так уж сильно любил свою покойную жену, поскольку и вообще не был очень страстным человеком. Единственное, что смогло пробудить в нем по-настоящему пылкие чувства, вполне оправдывая поговорку «седина в бороду – бес в ребро», это – сияющее бабье лето милой его сердцу Анны-Терезы, чьи еще не начавшие увядать прелести вызвали в нем жаркий отклик.

И вот тогда-то, абсолютно уверенная теперь в своей власти над сердцем и разумом Виктора-Амедея, госпожа де Спиньо пошла в атаку, тщательно скрывая за притворной смиренностью безумные надежды, которые возродила в ней смерть королевы Анны.

Но были ли эти надежды такими уж безумными? Оказалось, что нет. В одно прекрасное летнее утро, когда горячее солнышко целовало снежные вершины Альп и красота природы казалась особенно ослепительной, Виктор-Амедей предложил своей любовнице руку и сердце.

– Мне хотелось бы, дорогая, предложить вам также и корону, но, как вам известно, это совершенно невозможно. Будем довольствоваться тайным браком…

Тайная супруга, совсем как мадам де Ментенон!.. Госпожа де Спиньо подняла на своего царственного любовника глаза, полные слез.

– Сир, как выразить вам мою радость… мою признательность?.. И чего же я могу пожелать еще, когда вы навсегда предлагаете мне свое сердце?.. Разве такая любовь, как наша, нуждается в чем-либо, кроме тайны и ночи? Постоянно находиться рядом с вами, не разлучаться с вами ни днем, ни ночью – вот единственная моя мечта, вот единственное мое желание, вот единственное, что способно составить мое счастье!

– Вы так меня любите, душенька?

– Как вы можете в этом сомневаться? Разве я не дала вам достаточно доказательств своей преданности? Зачем же вы говорите мне о короне? Ваша любовь – единственный венец, которым я дорожу на самом деле!

Услышав эти прекрасные слова, Виктор-Амедей растрогался, заключил свою дорогую Анну-Терезу в объятия, нежно поцеловал ее, после чего отправился к сыну. Тот учился управлять государством, внимая докладу премьер-министра, посвященному отношениям с Францией. Король был так счастлив, что ему хотелось немедленно поделиться с наследником отличной новостью. Сделать этого ему не удалось. К величайшему его удивлению, Виктор-Амедей обнаружил, что Карлен целиком поглощен беседой с премьер-министром, что он весьма неплохо с этим справляется и что ему приходят в голову поистине грандиозные проекты. В юноше, и это было очевидно, проявлялись задатки настоящего короля! Скорее всего семейное счастье оказалось способно сотворить чудо. Виктору-Амедею пришлось признать, что сын его очень переменился.

Погрузившись в мечты, он вернулся в свои апартаменты. Любовь способна творить великие чудеса! Так почему бы ей не помочь и ему начать совершенно новое существование?

И вот два месяца спустя в часовне туринского королевского дворца, ровно в полночь, как и полагается в подобных случаях, в присутствии одного капеллана и двух свидетелей, Виктор-Амедей заключил морганатический брак с Анной-Терезой де Спиньо. Когда обручальное колечко скользнуло на палец маркизы, та не смогла сдержать дрожи. Радость и гордость прямо-таки распирали ее: теперь она станет царствовать. Пусть она будет некоронованной королевой, но ведь это не уменьшит ее могущества! Ведь нет же силы, превосходящей тайную силу, не бывает могущества полнее могущества скрытого, сокровенного! Все равно всякий узнает, что она теперь жена короля! Об этом уже поговаривают в Версале, шепчутся в Мадриде, а в Риме эта новость понаделала шума! Пьемонтцы быстро поймут, кто на самом деле управляет их королем, а значит, и ими самими…

Пока новоявленная королева предавалась таким размышлениям, Виктор-Амедей отправился к сыну, чтобы все-таки сообщить ему радостную новость.

– Карлен, – сказал он, – знаешь, а я ведь только что женился!

– Эта новость покажется мне прекрасной, сир, если я буду уверен, что вы окажетесь счастливы в новом браке, – спокойно ответил Карлен.

– Но догадайтесь-ка, на ком?

Продемонстрировав, насколько он преуспел в тонком искусстве дипломатии, Карлен поклялся, что никак не может сообразить, кто же эта счастливица.

– Я только что женился на госпоже де Спиньо. Теперь, перед богом, она стала вашей второй матерью!

Вот тут уже Карлену пришлось проявить высшую степень лицедейства. Он не дрогнув и без тени улыбки заявил, что уже давно воспринимает мадам де Спиньо как свою вторую мать. Кроме того, он всегда бесконечно ей признателен за заботу о его счастье. А главное: на его взгляд, его возлюбленный отец не мог бы выбрать супругу лучше.

– Вы правы, – серьезно ответил король, – потому что она продолжит проявлять свою необычайную доброту и, надеюсь, очень скоро поспособствует и вашему счастью!

На этот раз Карлен про себя подумал, что побежден. Ему и в голову не приходило, каким же образом его новая мачеха может поспособствовать его собственному счастью. Единственное, что пришло ему на ум: король-отец оговорился. Принц спокойно отправился на охоту.

Однако на самом деле Виктор-Амедей прекрасно понимал, что говорит. Очарованный тем, что его новая супруга любит его так сильно, что она настолько чиста и бескорыстна, он принял выдающееся решение: отречься от королевской власти и начать новую жизнь вдали от забот о государстве. Ему захотелось стать простым помещиком, вести мирное существование, не думая ни о чем и ни о ком, кроме своей милой жены и своих собак. Уединившись с Анной-Терезой в каком-нибудь деревенском замке, они познают такое счастье, с которым не сравнимы никакие другие радости.

Когда царственный супруг явился к Анне-Терезе с великой новостью, та чуть не упала в обморок и бросила смущенный взгляд на художника, писавшего в этот момент ее портрет. Понимая, что он лишний, художник быстро прикрыл картину полотном, поклонился и вышел. Может быть, он подумал, что королю накануне отречения от престола лучше не мучиться над разгадкой символики его творения? Потому что, по правде говоря, на картине была изображена госпожа де Спиньо во весь рост, одетая в парадный костюм и небрежно положившая руку на подушку, где покоилась корона…

– Сир, – предположила новая Ментенон, – возможно, я плохо поняла вас? Или ослышалась?

– Плохо поняла? Да, конечно же, нет, сердечко мое, наоборот, вы все прекрасно поняли! Я все думал о том, как бы получше доказать вам свою любовь, и, кажется, нашел достойное решение: чтобы полностью принадлежать вам, только вам, вам одной, я намерен оставить корону моему сыну!

– Карлену?! – слабеющим голосом прошептала Анна-Тереза. – А Ваше Величество не опасается, что…

– Теперь Карлен в состоянии отлично править государством, и отчасти этим он обязан именно вам! Свершилось чудо! И отныне мы можем думать только о себе и о своем счастье. Вы ведь счастливы?

– Безгранично, сир… Да, да, действительно, я и помыслить не могла, что буду настолько счастлива…

Она потерпела сокрушительное крушение! Погибли все ее надежды. Анна-Тереза с трудом сдерживала бешенство. Столько лет, столько усилий – и какой же великой цели она добилась? Потратить чуть ли не всю жизнь на то, чтобы тебя в конце концов силой оторвали от придворных утех, чтобы влачить жалкое существование рядом с шестидесятилетним уродом?! Было от чего заплакать…

Действуя очень мягко, со множеством предосторожностей, она попыталась навести короля на мысль все-таки отказаться от столь лестного и столь прискорбного для нее решения. Но Виктор-Амедей был самым большим упрямцем на свете. Его стремление властвовать во всем не позволяло прислушиваться к протестам, от кого бы они ни исходили. Король совершенно не терпел противоречия, особенно в тех случаях, когда был убежден, что поступки его направлены исключительно на благо окружающих.

Анна-Тереза находилась в страшном смятении, она была близка к полному отчаянию. И в таком состоянии ей пришлось присутствовать 7 сентября 1730 года на торжественном отречении Виктора-Амедея от престола. Карлен становился королем Карлом-Эммануилом III. В то самое время, когда Турин сверкал огнями фейерверков, пока радостно пели фанфары, парочка престарелых «голубков» вылетела из столицы королевства, чтобы отправиться в бывшую столицу герцогства. Виктор-Амедей твердо решил поселиться в старом замке Шамбери, колыбели его семьи, которая казалась ему самым подходящим местом для людей уже довольно преклонного возраста, решивших начать новую жизнь.

Это решение окончательно повергло госпожу де Спиньо в отчаяние. Замок Шамбери был не чем иным, как громадной средневековой крепостью, величественной с виду, но совершенно непригодной для нормального существования. Огромные негостеприимные залы, бесконечные коридоры, ничего не согревающие камины с плохой тягой, ужасные сквозняки… Чтобы полностью претворить в жизнь свои представления о семейном счастье, Виктор-Амедей к тому же решительно предпочел одиночество вдвоем. Он дал понять своим подданным, что не может быть и речи ни о празднествах в его честь, ни о том, чтобы позаботиться о чем-то вроде двора. Ему хотелось наслаждаться лишь обществом своей изумительной жены, выбранной именно потому, что только она способна подарить ему тихие радости и спокойствие, которое он заслужил за долгие годы тяжкого труда…

В душе несчастной Анны-Терезы все клокотало. Она изо всех сил старалась, несмотря ни на что, изображать удовольствие и признательность. Бедняжка пыталась достойно выдержать посланное ей испытание, в основном потому, что боялась разозлить мужа, характер которого был ей хорошо известен. Но зима положила конец этому ее и без того хрупкому смирению. С наступлением холодов покорность судьбе стала казаться ей невыносимой.

Та зима и впрямь выдалась на удивление холодной и сырой. Это сразу же отразилось на состоянии и настроении королевской четы. «Гнездышко любви» постепенно становилось не более комфортабельным, чем тюремная камера. Казалось, что закат приходит в просторные средневековые залы тогда, когда еще не наступил рассвет, что дни здесь короче, а ночные сумерки длиннее, чем где-либо на свете. Кроме того, Виктор-Амедей страдал ревматизмом, а у его супруги не проходил насморк. И в конце концов госпожа де Спиньо обнаружила, что у нее появился союзник: Виктор-Амедей явно затосковал…

Привычка к власти – мощный наркотик. Бездействие, пусть даже наедине с любимой женщиной, довольно скоро становится невыносимым. Кроме того, супруге экс-короля удавалось в самые подходящие моменты нашептывать ему, что его подданные, вероятно, очень сожалеют о прошлом. Карлен плохо управляет страной. Да-да, в Турине очень недовольны. В общем, она действовала так тонко и так упорно, что в один прекрасный день Виктор-Амедей не смог больше сдерживаться. Он прыгнул в карету, перебрался через Альпы, совершенно неожиданно появился в Турине и, водворившись во дворце, объявил, что аннулирует свое отречение от престола.

Это, разумеется, вовсе не понравилось Карлену, уже привыкшему к своей новой роли. Он направил против папаши верные новому королю войска, и Виктору-Амедею не оставалось ничего иного, как бежать из города. Его преследовали и однажды ночью, когда он мирно спал в объятиях супруги, арестовали.

Взбешенный подобной наглостью, он попытался сопротивляться, но вынужден был уступить превосходящей силе противника. Его препроводили в замок Тиволи, затем в форт Монкальери, где он и скончался несколько месяцев спустя, снедаемый гневом. Что же касается его морганатической супруги, которую полуголой вытащили из кровати, бросили в карету и отвезли в Пиньероль, то ей пришлось остаться там: она прожила еще больше сорока лет в монастыре, выстроенном в честь посещения Богородицей Святой Елизаветы, где в 1769 году скончалась, по-прежнему безутешная, оттого что позволила оставить себя в дураках.

Карлен же, освободившись от отца, которого всегда ненавидел, и от «второй матери», которую никогда не любил особенно сильно, позволил себе роскошь жить, как положено монарху. Он стал замечательным королем, при котором подданные королевства Сардинии и герцогства Савойского жили счастливо и нарожали много детей.

Гийом, граф Дюбарри

По сравнению с другими домами маленького городка Левиньяка, что в пяти лье от Тулузы, жилище семейства Дюбарри могло претендовать на звание замка. Хотя дом был одноэтажным (плюс мансарды), но высокие окна, равно как и треугольный фронтон, служивший украшением его фасада, придавали зданию аристократический вид. Тогда, в 1768 году, в этом доме жили четверо: старая дама, графиня Дюбарри, урожденная Катрин де Лаказ-Сарта, и трое из ее шести детей – Гийом, Франсуаза, которую гораздо чаще называли Шон, и Марта по прозвищу Киска. Правду сказать, всех троих уже никак нельзя было назвать юными. Бывшему солдату Гийому исполнилось тридцать шесть лет. Что же до обеих девиц, они не были лишены внешних достоинств, но полное отсутствие приданого позволило им перешагнуть рубеж тридцатилетия, уже не надеясь, что откуда-нибудь возьмутся женихи. Трое других были, слава богу, пристроены… или почти пристроены. Одна из дочерей вышла замуж за деревенского судью, занимавшегося торговыми делами. Самый младший из сыновей служил королю где-то поблизости от государственных границ. О старшем было мало что известно, потому как он чрезвычайно редко давал о себе знать. Звали его Жаном-Батистом, он жил в Париже на широкую ногу. Во всяком случае, в немногих письмах, присланных матери, он сообщал, что слывет щеголем и чрезвычайно редко окунает каблуки своих сапог в сельскую пыль.

Зная все это, легко можно понять, почему госпожа Дюбарри и трое ее «холостяков» так удивились, увидев, как в одно прекрасное июльское утро вышеупомянутый Жан-Батист спрыгивает или скорее падает с лошади у порога «замка». Всадник был с головы до ног покрыт дорожной пылью, на шпорах виднелись кровавые следы, перья треуголки давно позабыли, когда могли считаться белыми…

– Жан-Батист! – воскликнула мать. – Откуда ты на нас свалился?

– Из Парижа, матушка, я мчался во весь дух, без единой остановки. А где Гийом?

– Поехал на охоту в Буконнский лес, – ответила Шон. – А чего это он тебе так срочно понадобился?

– Еще как срочно! – все еще тяжело дыша после скачки, ответил Жан-Батист, опускаясь на один из немногих стульев в гостиной, которому еще удалось сохранить остатки выцветшей обивки. – Речь идет о славе и богатстве нашей семьи. Сейчас же пошлите за ним. Он мне нужен немедленно, пусть приведут!

Шон подозрительно посматривала на старшего брата. Он был большим любителем розыгрышей. Никогда нельзя было понять, серьезно он говорит или шутит. Однако сегодня на его круглом, разрумянившемся лице обычная жизнерадостность явно сменилась озабоченностью.

– Так чего же ты от него хочешь? – спросила сестра.

– Черт побери! – взорвался Жан-Батист. – Скоро узнаешь! Неужели я загнал черт знает сколько лошадей и пролетел через всю Францию, как пуля, только для того, чтобы отвечать на твои вопросы? Говорю тебе: иди за ним!

– А на мои вопросы? – едко спросила мать. – На них ты тоже не собираешься отвечать? Вы сваливаетесь нам, как снег на голову, вы переворачиваете вверх дном все в доме и требуете от нас держать рот на замке?

Жан Дюбарри улыбнулся матери полунасмешливо, но одновременно как бы осознавая свои грехи и почти раскаиваясь в них.

– Чуть-чуть потерпите, матушка. Клянусь, вы не будете разочарованы, когда… Нет, пока мне бы не хотелось открывать рот, разве что – чтобы выпить и закусить. Я уже умер от голода и усталости, разве вы не замечаете этого?

– Ладно, сейчас мы тебя воскресим, – пообещала Киска.

Чуть позже путешественник уже сидел за столом, а на тарелке перед ним лежали солидный кусок свиного сала и краюха хлеба. Он еще не прикончил завтрак, когда Гийом появился в гостиной.

Тридцатишестилетнего Гийома Дюбарри без всякой натяжки можно было назвать красивым мужчиной. Он был высоким, ладно скроенным и крепко сшитым, у него было широкое, довольно жесткое лицо, освещенное парой чудесных серых глаз. Высокий лоб, черные волосы, смуглый, чуть отдающий в оливковый, цвет лица и… практически полное отсутствие какого-либо выражения на этом самом лице. Это позволяло усомниться в его умственных способностях, но нужно сказать сразу, что это была всего лишь маска, всего лишь удобное средство обеспечить себе спокойную жизнь, постоянно находясь в обществе трех весьма сварливых женщин. Увидев брата, Жан-Батист отодвинул тарелку, вскочил на ноги и побежал обниматься.

– Гийом! – вскричал он. – Я приехал, чтобы подарить тебе счастье, богатство и…

– Все сразу? – удивился Гийом. – Долго же ты собирал все это для меня! Прямо скажу, тебе хватило времени на раздумья: сколько лет ты тут не появлялся? Думаю, не меньше десяти!..

– Теперь мы уже не расстанемся… Я приехал за тобой!

– За мной? – еще больше удивился Гийом. – И что же мы вместе будем делать? Куда отправимся?

– В Париж! Ты женишься!

Ответ оказался настолько неожиданным, что Гийом вытаращил глаза, а его мать и сестры принялись наперебой кудахтать, молитвенно сложив руки. Удивление на круглом лице Гийома очень скоро сменилось выражением крайней подозрительности. Эта внезапная забота брата о его счастье показалась ему очень странной. Тут было над чем подумать. Наверняка Жан строит какие-то козни!

Гийом задал прямой вопрос, и тот, кого в парижских альковах прозвали Пройдохой, тут же изложил совершенно невероятную и… довольно-таки скабрезную историю. Вот она – в коротком пересказе. Жан-Батист познакомился с необычайно красивой, очень умной и приятной во всех отношениях молодой женщиной, единственным недостатком которой, судя по всему, было ее происхождение: бедняжка родилась от противозаконной связи монаха Гомара де Вобернье с некоей мадам Бекю. Эта очаровательная и весьма изысканная девушка по имени Жанна, видимо, запаслась изрядным количеством документов о своем гражданском состоянии, потому что все время носила разные фамилии: то она была Вобернье, то Бекю, то почему-то Ланж… Но тем не менее она имела честь увлечь своими незаурядными достоинствами короля Людовика XV, который сильно тосковал после смерти мадам де Помпадур. Однако низкое происхождение благородной девицы, прибавил Жан-Батист, поостерегшись при этом упомянуть о ее древнейшей в мире профессии, мешало королю приблизить ее к себе. Это было настолько неприятно его величеству, что Жану, доброй душе, пришлось объявить красотку своей невесткой, графиней Дюбарри…

Его Величество, разумеется, прекрасно знал о том, что родственная связь Жана-Батиста с красавицей Жанной – вымышленная. Все прошло бы без сучка без задоринки, если бы одна знатная дама, герцогиня де Граммон, сама добивавшаяся королевской милости, не задумала провести расследование насчет мадам Дюбарри. Она написала председателю Тулузского парламента господину де Рике-Бонрепо. Опасаясь неблагоприятного для всех участников этой истории ответа от этого достойного господина с таким мирным именем, означавшим в переводе «приятный отдых», Жан вскочил на лошадь и пулей пронесся по Франции до самого Левиньяка.

– Теперь необходимо, чтобы ты спас всех: меня, Жанну… и самого короля, честь которого может быть забрызгана грязью в результате скандала, – заключил он, обращаясь к брату. – Ты поедешь со мной в Париж и женишься на Жанне.

– На девке без роду без племени?! – воскликнула мать. – Гийом никогда не женится на женщине такого сорта!

– Любовницу короля нельзя назвать девкой! – резко ответил Жан-Батист. – А насчет «без роду без племени»… Мне кажется, матушка, вы слишком привередливы. Да, конечно, происхождения она низкого, но зато – какое богатство! На нас же попросту прольется золотой дождь! Разве я не сказал вам, что король влюблен в нее без памяти?

Пожилая дама закусила губу. Глаза двух засидевшихся в девицах сестер засверкали. Жан ведь только что сказал, что и они тоже поедут в Париж, чтобы составить компанию новоявленной графине. Заодно и проследят за нею. Вот только Гийом почему-то молчит… Скрестив руки на груди, предается размышлениям…

– Все это вроде бы прекрасно, – неуверенно произнес он наконец. – Но у меня нет ни малейшего желания прожить всю жизнь рядом с женщиной, которую я никогда не видел. Она, вполне может быть, мне совершенно не понравится.

– Да тебе и не придется видеться с ней. Только во время церемонии. Вы вступите в брак, потому что по-настоящему жениться вовсе не требуется! Жанна возьмет на себя заботу обо всей нашей семье, но жить она станет в Версале, а ты – где захочешь, только не с ней. Видишь, я же не прошу у тебя многого: дай только свою фамилию!

– А это все, что у меня есть, – мрачно отозвался брат.

– Возможно. Но тебе за нее щедро заплатят!

Жан выиграл партию. Блестящие перспективы, которые он посулил своей изголодавшейся семье, заставили умолкнуть все угрызения совести. Было решено: завтра же они отправятся в Тулузу, где графиня Дюбарри у своего нотариуса, метра Санса, выдаст сыну официальное разрешение «на брак с любой особой, какую он для себя выберет, при соблюдении единственного условия: лично графиня ничего не даст своему сыну по случаю вышеупомянутой женитьбы».

Когда дело было сделано, Жан, памятуя о том, что «долгие проводы – лишние слезы», быстро попрощался с матерью, которая в одиночестве возвращалась в Левиньяк, и вместе с остальными членами семьи отправился в Париж. Шон и Киска были крайне возбуждены всем происходящим, но главный герой – Гийом вел себя чрезвычайно сдержанно и выглядел довольно хмурым.

Но ведь наружность обманчива. Скорее всего, за внешней сдержанностью Гийома скрывалась мечтательность… Вопреки собственной воле тридцатишестилетний холостяк оказался весьма заинтригованным этой женщиной, чью руку в самом скором времени должны будут вложить в его собственную. Жан сказал, что она необыкновенно хороша собой… «Это сама Венера…» По мере того, как почтовая карета приближалась к Парижу, он все сильнее мучился. Ему одновременно и хотелось увидеть свою «невесту», и страшно было ее увидеть, но любопытство все-таки побеждало…

И вот 23 июля в доме на улице Нев-де-Пти-Шан, где проживал Жан-Батист, Гийом впервые встретился с женщиной, которой в ближайшем будущем предстояло носить его фамилию. От вида этой женщины он пришел в крайнее замешательство. До сих пор он и предположить не мог, что под солнцем существует столь обворожительное создание. Двадцатипятилетняя Жанна и на самом деле находилась тогда в полном расцвете своей редкостной красоты. Она была высокой и стройной, кожа отливала перламутром. Перед таким телом не устоял бы ни один святой в раю. Больше всего она гордилась своими роскошными пепельными волосами. От природы белокурая, Жанна предпочитала не пудрить прическу, хотя в те времена это и было очень модно. Тонкое лицо, огромные темно-голубые глаза, прелестная улыбка, открывавшая жемчужные зубки, изысканная грация – таков далеко не полный перечень достоинств, отличавших ту, которая должна была стать графиней Дюбарри. Жан-Бастист, полуприкрыв глаза, с насмешливой улыбкой наблюдал за тем, какое впечатление произведет его подопечная на младшего брата.

– Ну? – произнес он наконец. – Как она тебе?

– Мадемуазель очень хороша собой, – выдавил из себя Гийом с таким чопорным видом, что Жанна не удержалась от хохота.

Этот верзила, который в надетом по такому случаю вполне приличном наряде был весьма недурен, все-таки на вид словно палку проглотил. Но хитрая бестия, отлично разбиравшаяся в мужчинах, легко догадалась, какое волнение скрывается за внешней суровостью его поведения.

– Как я счастлива, что понравилась вам, – все еще смеясь, сказала она. – Разве женщина не должна нравиться в первую очередь собственному мужу?

– Разумеется, но при условии, что он на самом деле им является! – внезапно разгневавшись, бросил ей Гийом.

Ему пришли на ум дурацкие формулировки брачного контракта, который Жан заставил его подписать. Гийома охватило настоящее бешенство. Подумать только, от него требуется всего лишь дать свою фамилию этому изумительному созданию, этой чудесной девушке! Ничего, кроме фамилии!.. Никогда он не будет иметь права даже пальцем коснуться ее!.. Она принадлежит королю!.. Запретный плод!..

В простодушном Гийоме проснулся дикий гнев, пробудилась безумная ревность. В конце концов, на каком основании ему откажут в том, чего он по закону имеет полное право требовать? Гийом сделал шаг по направлению к молодой женщине.

– Значит, вы хотели мне понравиться, сударыня? Какое похвальное желание. Нет ничего проще, чем доказать это! Какой мужчина откажется полюбить вас?

Жан-Батист прямо-таки позеленел. Все оборачивалось весьма неожиданным образом. Если Гийом сунется со своей любовью к Жанне, он сильно осложнит дело. Надо немедленно внести ясность и положить этому конец.

– Эй, погоди! – поторопился он ответить за девушку. – Не так быстро! Речь ведь не идет об обыкновенной женитьбе. Жанна не собирается задерживаться в Париже. Она живет в Версале и будет там жить и дальше.

– Но я не думаю, – оборвала его Жанна, – что этот господин видит тут какое-то неудобство. Не волнуйтесь, мой дорогой Жан! Разве вы не понимаете, что мы просто немного полюбезничали! Ничего больше!

Слова «ничего больше», произнесенные презрительным и высокомерным тоном, вмиг отрезвили Гийома. Он сразу же понял, что для этой элегантной парижанки, привыкшей к обществу самых знатных из знатных сеньоров, он навсегда останется дикарем, мужланом, пригодным лишь выполнить ту услугу, какая от него требуется. Ему даже показалось, – и с большой долей уверенности! – что Жанна считает: эта она оказывает ему величайшую милость! Настроение его сразу же переменилось. Только что он готов был, бросившись на колени, обожать эту необыкновенную красавицу, теперь он ее страстно ненавидел…

Он посмотрел в сторону двери. Ему хотелось одного: бежать из этого дома, поскорее вернуться в родной Левиньяк, к крестьянкам, которые, по крайней мере, к нему относятся как к знатному господину. Он уже открыл было рот, чтобы сообщить брату, пусть тот поищет для этой потаскушки другого мужа, который охотно закроет глаза на ее похождения, но дверь открылась и вошел высокий мужчина с толстым сафьяновым портфелем, с ног до головы одетый в черное.

– А вот и нотариус! – вздохнул с облегчением Жан.

Гийом тоже вздохнул. Он попался в ловушку. Бежать слишком поздно. Даже не понимая, что означают сыплющиеся горохом слова, он выслушал текст брачного контракта, в соответствии с которым Жанна полностью брала на себя содержание семьи… Слово «семья» вызвало у него горькую улыбку. Затем, когда все присутствовавшие расписались под бумагой, Жанна присела перед ним в глубоком реверансе, как положено при дворе.

– Всегда к вашим услугам, сударь!

– Ваш покорный слуга, сударыня! – эхом откликнулся Гийом, все такой же одеревенелый на вид, но буквально раздираемый на части желанием отвесить пару хороших пощечин этой очаровательной нахалке, которая так явно насмехалась над ним.

Но желание это так и осталось неосуществленным. Жанна мчалась в карете, запряженной великолепными белыми лошадьми, по дороге в Версаль, где ее ждал король. Гийом, которому брат выдал солидную сумму, якшался со всяким сбродом в одном из парижских притонов, где ему удалось напиться до чертиков.

Ему снова пришлось встретиться с Жанной во время венчания, утром 1 сентября. Все время между заключением брачного контракта и религиозной церемонией Гийом безумствовал, пил как сапожник и вообще вел себя как человек, которому во что бы то ни стало нужно забыться, но никак не удается. Когда он в пять часов утра вошел в церковь Сен-Лоран и увидел прямо перед собой молодую женщину, ненависть и отчаяние снова захлестнули его. Никогда, что бы там ни было, он не сможет забыть ее! Гийом проклял свою дурацкую судьбу, которая вынудила его к этой смехотворной женитьбе. В течение одного мгновения он вновь испытал жгучее желание сказать «нет» и убежать со всех ног, но взгляд старшего брата давил на него. Он знал, что в руках Пройдохи его жизнь не стоит и ломаного гроша. Жан, в отличие от него самого, всегда прав и шутить не любит!

Несколько минут спустя Жанна Бекю, окончательно и навсегда ставшая как для своих современников, так и для истории графиней Дюбарри, церемонно поклонилась мужу, затем повернулась к нему спиной, будто к какой-то совершенно ничего не значащей вещи, села в карету и унеслась вдаль. Ее занимали дела куда более важные, чем какая-то там свадьба… Ну, например, долгожданное представление ко двору, от которого прямо зависит ее будущее. Следует подтвердить в глазах всего света, насколько сильна ее власть над Людовиком XV.

Гийом все с той же горькой улыбкой, чуть раздвигавшей углы губ, смотрел ей вслед. Он еще смотрел, когда от кареты не осталось и воспоминания, он, казалось, погрузился в мечты, но Жан резко вырвал брата из этого состояния.

– Заснул ты, что ли? Слава богу, все наконец позади! Теперь ты богат, да и я тоже – и все благодаря этой свадьбе! Когда ты уезжаешь в Левиньяк? Мне кажется, ближайшая почтовая карета отойдет в…

– Не суетись! – тихо сказал Гийом. – Я никуда не еду!

– Как?! Ты не хочешь возвращаться домой?

Гийом покачал головой, очень довольный тем, что заставил брата вытаращить глаза от удивления.

– Да конечно же, нет! В Левиньяк я всегда успею вернуться. А пока мне хочется задержаться в Париже. Спешу предупредить, что никакие твои слова не заставят меня изменить решение.

На этот раз Жан-Батист Дюбарри ничего не ответил. Только пожал плечами. В конце концов, зачем мешать этому бедняге Гийому хоть немного поразвлечься?

Девицы Дюбарри, Шон и Киска, состоявшие теперь в свите королевской фаворитки, больше не беспокоились о судьбе Гийома. Они были слишком заняты многочисленными придворными интригами, неизбежно возникавшими вокруг приятельниц Его Величества, чтобы думать о брате.

Тот, впрочем, нимало не страдал от этого. Он нанял для себя в прекрасном особняке на улице Бургундии отличные апартаменты и жил там открытым домом. С некоторым удивлением, которое как нельзя лучше свидетельствовало о его природной наивности, он вдруг обнаружил, как невероятно много у него, оказывается, друзей и родственников. Просто вообразить было невозможно! Не проходило и дня, чтобы на пороге не возникали какие-то люди, мужчины и женщины, которые, заверяя его в своей искренней дружбе, вспоминали – кто о том, как качал его ребенком на коленях, кто о том, как играл с ним в мяч на просторах Левиньяка. Иногда это были кузен или кузина более или менее отдаленного свойства, которые просто стремились как можно скорее восстановить родственные узы. Этот обрушившийся на Гийома шквал родственных чувств чрезвычайно развлекал Жана-Батиста, который не уставал посмеиваться над братом.

– Тебе не следует верить всем этим людям, малыш! – весело предупреждал он. – Большая их часть – отпетые мошенники. Мне они отлично известны!

– Ба! – отвечал Гийом, подергивая с достойной Версаля грацией кружевное жабо. – Какая разница? Они меня забавляют, а это главное!

Но однажды зимним утром в дом постучалась судьба. К Гийому явилась дама лет тридцати, очень прилично одетая и с очень приличными манерами. Она с порога принялась извиняться: вот-де побеспокоила вас так рано, но объясняла свое нетерпение тем, что просто не могла вынести столь долгой разлуки с давно потерянным из виду кузеном.

– Я бы узнала вас и в большой толпе, – прибавила дама. – Вы ни чуточки не переменились, мой дорогой! Все так же красивы, все так же мужественны…

– Вы слишком любезны, – ответил Гийом, мучительно думая, где, черт побери, он мог видеть эту женщину.

В тени гостьи он заметил почти спрятанную за ее пышными черными юбками прелестную девушку. Один ее вид сразу же заставил нашего героя позабыть об обольстительной негодяйке Жанне. Девушке было лет восемнадцать-девятнадцать, она была высокая, тоненькая, темноволосая, с миндалевидными черными бархатными глазами, нежным цветом лица и изящно очерченными губами, которые, приоткрываясь в улыбке, обнажали чудесные белые зубы… В общем, устоять перед таким созданием было бы чрезвычайно трудно… вот Гийом и не устоял!

Между тем дама объясняла ему, что живет в доме напротив, что долго колебалась, прежде чем решилась навестить его, потому что очень застенчива, но… просто не смогла сопротивляться столь давней привязанности. Она вдова, зовут ее мадам Дион, и живет она вместе с младшей сестрой, Мадлен Лемуан, той самой очаровательной девушкой, которая так пленила графа.

– Вы были не правы… кузина, что не приходили так долго! Я бы вам никогда не простил, если бы вы и дальше мною пренебрегали!

Гийому очень хотелось помочь нежданной гостье найти хоть какие-нибудь общие воспоминания, – на этот раз он испугался, как бы не вышло ошибки. Мадам Дион была очень заинтересована в том, чтобы Гийом поверил в реальность их родства. У нее была для этого веская причина! Потому что, как она объяснила любезному хозяину чуть позже – со множеством ужимок и тяжелых вздохов, – они с сестрой попали сейчас в очень трудное положение. Их последние сбережения подошли к концу, сама мадам Дион отличалась хрупким здоровьем и потому не могла работать. Приходилось искать место для Мадлен. Так вот, не поможет ли дорогой кузен, так приветливо их встретивший и имеющий наверняка столько связей, пристроить девушку в какой-нибудь модный дом?

Слова «модный дом» ударили Гийома в самое сердце. Он тут же вспомнил, что его, так сказать, супруга графиня Дюбарри начинала-то как раз с модного дома. Оттуда, благодаря своей красоте, она отправилась завоевывать территории, значительно более обширные и богатые. Там, собственно говоря, и обнаружил ее Жан-Батист, обнаружил только затем, чтобы вытащить из грязи и заставить сиять на небосводе Версаля.

Чем больше Гийом смотрел на Мадлен, тем сильнее стучало его сердце: она казалась ему все обворожительнее. И тем чудеснее ему представлялось то обстоятельство, что при подобной красоте она оставалась еще вполне добродетельной. Ни один знатный сеньор пока не обнаружил этот драгоценный бриллиант. Мысль о том, на какую опасную тропу ей предстоит вступить по желанию сестры, казалась ему невыносимой. Приняв позу, исполненную достоинства, напыжившись, как только мог, он заявил:

– Вы оскорбляете меня, мадам, предполагая, что я способен позволить юной особе, принадлежащей к моей семье, отдаться на волю каких-то торговцев модой! Место моей кузины… равно как и ваше, – подле меня, в моем доме!

– Но, дорогой кузен, – слабо запротестовала мадам Дион, в душе чрезвычайно довольная тем, какой оборот принимали события, – что же нам здесь делать? Мы ведь станем только досаждать вам своим присутствием, ляжем тяжким грузом на плечи!

– Вы доставите мне огромное удовольствие, – любезно отпарировал он. – А кроме того, вы сможете вести хозяйство куда лучше, чем это могу делать я сам. Дом без женщины – весьма печальное зрелище…

Поскольку речь зашла о том, чтобы оказать родственнику услугу, дамы легко позволили себя убедить. В тот же вечер они вновь пересекли Бургундскую улицу – на этот раз, чтобы водвориться в доме кузена вместе со своим, прямо скажем, довольно скудным багажом. Гийом ликовал, сразу же позабыв и о своем фиктивном браке, и о недостойной супруге, и о злобе, и о горечи… Если Мадлен захочет полюбить его, пусть даже совсем немножко, он проведет всю свою жизнь, благословляя Пройдоху, который силой вытащил его из провинции в Париж…

Мадлен захотела. Невероятно, но любовь прошла по дорожке, проложенной алчной и корыстолюбивой женщиной. И в то время как Гийом, с первого же взгляда без памяти влюбившийся в девушку, только и мечтал, что о взаимности, та чем больше вглядывалась в мужа королевской фаворитки, тем привлекательнее его находила. Она согласилась участвовать в заранее рассчитанном предприятии сестры лишь под угрозой и по принуждению, но теперь нисколько не жалела об этом. Любовь поймала девушку в свои сети, и любовь эта только возрастала по мере того, как возрастала благодарность, которую она испытывала к Гийому за ту спокойную, удобную и уютную жизнь, которую он им с сестрой обеспечил… Короче говоря, не прошло и месяца с тех пор, как Мадлен поселилась в доме графа Дюбарри, а красавица уже предоставила своему благодетелю самые что ни на есть неопровержимые доказательства нежности и привязанности к нему.

Несколько месяцев спустя, 2 ноября 1769 года, на свет появился хорошенький мальчишка, которого Гийом сразу же признал своим, сияя от счастья. Неотесанный мужлан из Левиньяка к тому времени совершенно преобразился. Никогда брат Пройдохи не мог и мечтать о таком счастье. Отныне все его желания сводились к одному: жить только ради Мадлен и сына, он решил оставить наконец Париж. Теперь ему здесь было нечего делать. Жанна представляла собой для него лишь обузу. Не будь этой проклятой женитьбы, он мог бы дать свое имя той, кого так нежно любил и кого невольно поставил в столь тягостное положение. Но Мадлен было безразлично все на свете, кроме самого Гийома. Она мечтала только о том, чтобы жить с ним рядом, жить как можно скромнее. Идея оставить Париж ради Тулузы очень ей понравилась, тем более что опостылевшую всем мадам Дион решено было оставить здесь.

Итак, они освободились от своей «домоправительницы» и радостно тронулись в путь на юг. Вернувшись в Тулузу, где, правду сказать, его приняли поначалу довольно холодно, Гийом купил хорошенький домик, прекрасное поместье в Рейнери, неподалеку от города, и обосновался там с семьей, ведя мирное существование. Его безмятежный покой не смогло потревожить даже бурное возвращение в родные края Жана-Пройдохи. Красотка Дюбарри буквально осыпала его золотом, лишь бы надоеда убрался куда-нибудь подальше от нее. Прежний благодетель превратился для фаворитки короля в неприятное напоминание о прошлом.

Но скромность и сдержанность отнюдь не были главными добродетелями Жана-Батиста. Он приказал построить для себя в уголке площади Сен-Сернен элегантный особняк и жил там в роскоши, ведя достаточно рассеянный образ жизни, что вовсе не укрепляло репутации Дюбарри. Впрочем, пока золото текло рекой, никого из членов семьи это не беспокоило. Жан забавлялся, а Гийом, ставший к тому времени отцом уже двух сыновей, продолжал наслаждаться неприличным, по мнению окружающих, счастьем со своей ненаглядной Мадлен.

Сигналом о том, что это всеобщее благоденствие скоро может кончиться, стала смерть Людовика XV. Король умер, и графиню Дюбарри вместе со всей ее шайкой взашей прогнали из Версаля. В Тулузе тотчас же вспыхнул своего рода мятеж против наглой семейки, и ей пришлось убираться оттуда под улюлюканье и хохот толпы. Но это несчастье продлилось не так уж долго. Король Людовик XVI оказался человеком вовсе не мстительным, и природная доброта помешала ему возложить на женщину всю тяжесть вины за ошибку, совершенную в общем-то самим монархом. Вскоре все успокоилось, и Дюбарри вернулись – кто в Тулузу, кто в Рейнери. Две сестрички, Шон и Киска, нахлебавшись Парижа и проникнувшись к нему отвращением, тоже вернулись на родину. Впрочем, Жанна, низведенная до ранга обычной женщины, больше их и не интересовала. Две старые девы наняли на улице Сомм отличный меблированный особняк и посвятили свою жизнь добрым делам, приятно удивляя всех своей респектабельностью. Гийом в Рейнери по-прежнему наслаждался покоем и семейным уютом и был все так же счастлив, возделывая свой сад на манер Кандида, воспитывая своих детей и обожая свою Мадлен.

К несчастью, аршинными шагами приближалась революция. Ее начало не слишком отразилось на существовании семьи Дюбарри, которой казалось, что о ней позабыли и революционные бури пройдут стороной. Но, увы, это оказалось не так. 4 сентября 1793 года всю семью арестовали и заперли в монастыре Визитации, предусмотрительно захватив все их имущество. Гийом, Мадлен и их детишки поняли, что к чему, лишь очнувшись в темнице на сырой соломе, и сразу же подумали, что настал их последний час.

– По крайней мере, мы найдем утешение в том, что умрем все вместе! – вздыхала Мадлен.

Смерть действительно казалась им единственно реальным выходом из сложившегося положения. Что еще могло ждать их в будущем?.. Однако тулузские революционеры, видимо, все-таки разобрались к том, кто и насколько виноват перед нацией в этом странном семействе. Только Жан-Пройдоха сложил свою столь же буйную, сколь и расчетливую головушку на эшафоте 17 января 1794 года, об остальных террористы, похоже, совсем забыли. Когда пал Робеспьер, все члены семьи Дюбарри оказались на улице, почти ничего не имеющие, но вполне живые и здоровые. Им оставалось только удивляться и радоваться.

– Господи! – сказал Гийом. – Мне кажется, мы счастливо отделались!

– Да, конечно, – сварливо заметила Шон, – вот только совершенно разорены!

Действительно, теперь не могло быть и речи ни об отдельных домах в Тулузе, ни о поместье в Рейнери. Все, что у них осталось, – это старый дом в Левиньяке.

– Что ж, значит, нам только и остается, что вернуться домой, – философски заключил Гийом. – Постараемся жить там как можно более мирно.

Так они и сделали, а когда революция, сбросившая на землю прелестную головку графини Дюбарри, превратила Гийома во вдовца, он увидел в этом самую лучшую компенсацию своему разорению. Седьмого Термидора III Года Революции он смог наконец обвенчаться со своей милой Мадлен и жить с ней вполне законным и почтенным образом. Такая жизнь продолжалась вплоть до 28 ноября 1811 года, когда в конце концов испустил последний вздох и фиктивный муж последней фаворитки.

…и несколько примерных мужей

Гастон, герцог Орлеанский

Месье,[4] брат Его Величества Людовика, Тринадцатого по счету, не слишком любил ездить верхом, разве что на охоте или по необходимости, как сейчас. Сегодня, в один из первых сентябрьских дней 1629 года, Месье спасался от гнева брата. Это бы еще ничего, но Месье вызвал не меньшее раздражение по собственному адресу у другой особы, человека, которого действительно следовало бояться, – кардинала де Ришелье.

К счастью, довольно скоро впереди показались толстые стены Нанси. Преодолев еще несколько лье, маленькое войско, служившее принцу кортежем, подобно урагану, пронеслось мимо будки привратника герцогского дворца. Люди и животные были сплошь покрыты пылью. Лошади роняли пену, подковы высекали искры из камней, которыми был вымощен двор. Удивленные охранники хотели было скрестить алебарды с новоприбывшими, но те, благодаря неожиданности своего появления, взяли ворота приступом. Их атаку было совершенно невозможно отразить. Хорошо хоть доблестным стражам хватило времени отступить, иначе они валялись бы в пыли прямо под копытами лошадей.

Всадники остановились в центре парадного двора, куда со всех сторон сбегались солдаты и слуги. Один из составлявших маленькое войско шестерых мужчин, с большим трудом укротив своего коня, который то и дело вставал на дыбы, абсолютно спокойно, так, будто все происходящее было самым обычным делом, сказал подбежавшему лакею:

– Отправляйся к герцогу Карлу и скажи ему, что Месье, брат Его Величества короля, только что явился сюда и просит приюта!

Слуга, мгновенно сменив подозрительность на величайшее почтение, низко поклонился всадникам и бегом отправился исполнять поручение. Всадник, давший ему это поручение, спешился и подошел к молодому элегантному господину, который кружевным платочком тщетно старался вытереть лицо, покрытое потом и пылью, увы, это оказалось невозможным – на лбу и щеках оставались темные полосы грязи.

– Вот вы и в тихой гавани, Месье! – сказал спешившийся господин звучным голосом, ярко окрашенным присущим южанам акцентом. – Мы добрались благополучно. В этом городе Вашему Высочеству уже нечего опасаться своего августейшего брата!

Гастон Орлеанский улыбнулся:

– Спасибо, дорогой мой Пюилоран! Ты объявил о моем приезде с видом, достойным полномочного министра. Я никак не пойму, действительно ли тебе со мной светит удача. Кстати, сумею ли спуститься с лошади? Я начисто разбит, старина, у меня ломит все кости от усталости. Эта жуткая дорога меня доконала. Боюсь, я буду выглядеть не лучшим образом у этих лотарингцев, о которых мне рассказывали, что они мощные, как дубы, и сильные, как турки! А все потому, что я не создан для войны, в отличие от моего братца-короля. Я мирный принц-домосед…

– Обопритесь на мою руку, монсиньор! Я помогу вам. Что же до впечатления, которое вы произведете на хозяев этого замка, тут у меня нет никаких сомнений!

И на самом деле, принц, которому к тому времени исполнился двадцать один год, несмотря на покрывшую его с головы до ног дорожную пыль, выглядел весьма привлекательным молодым человеком. Худощавый, светловолосый, с тонкими усиками, протянувшимися над розовыми губами и способными свести с ума не одну юную девицу… Стройный стан, нежный ласкающий голос и ко всему этому – пара голубых глаз, самых что ни на есть живых и веселых, очень похожих на глаза его отца, славного короля Генриха IV… Жаль только, что этим и ограничивалось сходство с Беарнцем! Гастон, увы, не перенял от отца ни отваги, ни чувства чести, ни, конечно, его политического гения. Но ведь надо же учитывать, что к появлению на свет младшего представителя французской короны имела не меньшее отношение и мать принца, толстая и вялая Мария Медичи!

Пока Гастон с трудом и при активной поддержке крепкого Пюилорана, который только что не нес его на руках, спешивался, на верхней площадке широкой лестницы подъезда герцогского дворца появилась весьма оживленная группа людей. Во главе шли сам молодой герцог Карл IV Лотарингский и его супруга Николь де Бар, которая была одновременно и его двоюродной сестрой.

Два принца встретились на полпути к входной двери и обнялись с таким пылом, какой вряд ли на самом деле чувствовали по отношению друг к другу.

– Ах, кузен! – воскликнул Гастон. – Ведь я явился к вам как проситель! Согласитесь ли вы дать приют несчастному изгнаннику, преследуемому родным братом?

– Мой дом и я сам – в полном вашем распоряжении, мой принц! – ответил Карл Лотарингский. – Пользуйтесь нами, как вам будет угодно, и считайте меня, очень вас об этом прошу, своим самым искренним другом!

Обменявшись таким образом любезностями, кузены еще раз горячо расцеловались, затем об руку направились ко входу во дворец. Карл знаком показал эскорту своего гостя, что ему надо следовать за хозяином.

Пока во дворе старинного замка герцогов Лотарингских происходила вся эта сцена, совсем молоденькая девушка, высунувшись из окна второго этажа, внимательно следила за церемонией приема нежданного гостя. Девушка была совершенно очаровательной: шестнадцать лет, тонкое, нежное личико с изящными чертами, застенчивый взгляд, молочно-белая, еще совсем по-детски, кожа и чудесные светлые глаза, светившиеся чистотой…

Внезапно из глубины комнаты, в которой находилось это прелестное дитя, послышался ворчливый голос:

– Ну же, хватит! Принцессе не пристало вот так выглядывать из окошка, будто она простая горничная! У вас будет достаточно времени сегодня же вечером насладиться обществом вашего кузена, когда наступит час ужина. Лучше подумайте о том, как подготовиться к этому!

Маргарита Лотарингская (она была младшей сестрой герцога Карла) послушалась совета гувернантки. Тем более что смотреть во дворе было уже совершенно не на что: принц вошел в дом. Теперь действительно надо было позаботиться о том, чтобы одеться и причесаться так, чтобы произвести на него самое выгодное впечатление.

По правде говоря, герцог Карл IV не слишком хорошо ладил с женой, но при этом герцогиня Николь была в наилучших отношениях со своей юной золовкой. Все последовавшие за приездом Месье дни она только и делала, что отвечала на вопросы девочки, понимая, что Маргарита совершенно простодушно и откровенно влюбилась в прекрасного принца. Маленькая герцогиня без устали слушала рассказы о его похождениях, а главным образом – о побеге из королевского дворца, и буквально засыпала свою старшую подругу вопросами.

– Ну, расскажите мне еще разочек, сестрица, почему король Франции преследует нашего милого принца и почему так гневается на него!

И тогда герцогиня Николь, стараясь сдержать улыбку, в который раз приступала к рассказу.

– Говорят, здесь была замешана любовь, душенька. Месье хотел жениться на сестре герцога Неверского, Марии де Гонзаго, о которой рассказывают, что она была чудо как хороша собой. Отец ее унаследовал герцогства Мантую и Монферрат, и она представляла собой блестящую партию, потому что стала очень богатой. Но ни король, ни королева-мать не желали этого брака. Не спрашивайте меня, почему, – быстро и с улыбкой добавила герцогиня, – ведь это дипломатические проблемы, в которых я сама ничего не понимаю. Кроме того, сначала король пообещал своему брату командование армией, отправлявшейся в Италию, как раз чтобы помочь новому герцогу Мантуанскому укрепить свои позиции, а потом в последний момент отказал. Месье ужасно разозлился. Он уехал в свое маленькое бургундское княжество в Домбе и устроил там настоящий мятеж. Вот и пришлось ему бежать, когда кардинал Ришелье послал туда войска…

Маргарита, поудобнее опершись подбородком на сложенные руки, жадно слушала. Взгляд ее, казалось, блуждал по дорогам вслед за принцем. Она никогда не уставала вновь и вновь переживать связанные с ним истории. Она помнила все. В восемнадцать лет он женился, несмотря на все свои протесты, на Марии де Бурбон-Монпансье, которая была на три года старше его. А меньше года спустя, когда его супруга скончалась, произведя на свет такую жизнеспособную и крепкую девочку, что все подумали: именно она забрала у матери все силы, – он очень сильно горевал и, не скрываясь от людей, день и ночь заливался слезами. Принц терзался страшными угрызениями совести, повторяя, что господь именно для того, чтобы наказать его за легкомыслие, отнял у него его дорогую принцессу… Правда, появление на горизонте Марии де Гонзаго мигом высушило его слезы и изгнало из его сердца безутешную скорбь…

Маргарита была вполне довольна тем, что Гастон не слишком долго страдал от своего вдовства, и не слишком задумывалась о той, которая таким чудесным образом излечила принца от мучившего его раскаяния. Едва герцогиня Николь умолкала, малышка бежала к зеркалу и принималась с тяжелыми вздохами вглядываться в свое изображение. Она не могла скрыть тревоги: что же, она всегда будет казаться ребенком? Неудивительно, что Гастон относится к ней с такой забавной снисходительностью, какую приберегают для маленьких девочек! Подумать только, еще вчера он подарил ей куклу! Куклу! В то время как она мечтает об обручальном колечке!..

Однако вечером, когда она надела к ужину красивое платье зеленого затканного серебром атласа, подаренное ей герцогиней, Гастон склонился к ней за столом, где они сидели рядом, и сказал полусерьезно, полунасмешливо:

– Дорогое дитя, имя Маргарита вам совсем не подходит. Вас должны были назвать Анжеликой! Вы похожи на ангела! У вас именно такие глаза, такой цвет лица, такой аромат…

Комплимент прозвучал неожиданно. Маргарита, внезапно сконфузившись, не знала, что ответить. Она густо покраснела и уткнулась в свою тарелку. И тогда Гастон шепнул, ища глазами ускользающий от него взгляд девочки:

– Мне хочется называть вас именно так! Разрешите мне называть вас Анжеликой, когда мы будем одни? Это будет наш секрет… наша общая тайна!

Общая тайна у них двоих?! Никогда маленькая принцесса не придумала бы ничего чудеснее! Она простодушно засияла радостью.

– О да! – воскликнула Маргарита. – Я очень этого хочу!

Гастон, очень довольный своей выдумкой, в благодарность поцеловал кончики ее пальцев. Но, к сожалению, счастье оказалось коротким – лишь на мгновение, а главное – без всякого будущего. Кардинал де Ришелье и сам король, чрезвычайно встревоженные бестолковыми действиями бунтовщика, решили все-таки подчинить его себе, используя любые средства. К тому же его пребывание при дворе принца, заведомо враждебного французской короне, было явно нежелательным. Начались переговоры, которые были скорее похожи на торговлю. Гастону, считавшему себя оскорбленным, предложили извинения и компенсацию. Если он вернется в Париж и согласится больше не заикаться о женитьбе на Марии де Гонзаго, ему передадут управление Амбуазом и Орлеаном, чье имя он уже и так носит в качестве герцогского титула. Он получит сто тысяч ливров под видом собственности Валуа, затем еще пятьдесят тысяч экю в два приема. Все это было слишком щедро для принца, которого можно было захватить при помощи одного-единственного полка, но Людовик XIII отлично понимал, что, сражаясь с собственным братом, он рискует нанести урон чести семьи, а кроме того, искренне считал, что лучше добиться мира, не подставляя под удар человеческие жизни.

Со своей стороны, Месье, обожавший роскошные наряды, красивое оружие и драгоценности (ведь он вел свое происхождение от настоящих коллекционеров камней – семейства Медичи), постоянно нуждался в деньгах. К тому же, живя так долго в отдалении от Марии де Гонзаго, он успел немного позабыть ее. Следовательно, у него не оказалось никаких причин отказываться от предложенных ему даров. Он поспешил согласиться. Никак не пряча своего удовлетворения, принц распрощался со своими любезными хозяевами. В отличие от него самого, они были не слишком довольны тем, что от них ускользает такой весомый союзник, к тому же служивший до сих пор кем-то вроде заложника…

Что же до бедняжки Маргариты, то, хоть она и твердо знала, что больше не может быть и речи о женитьбе на Марии де Гонзаго, все-таки, когда она смотрела, как принц садится на коня, собираясь возвратиться на родину, глаза ее были полны слез. Разумеется, он очень нежно попрощался с ней, пообещал, что никогда не забудет… Но можно ли быть хоть в чем-нибудь уверенной, когда имеешь дело с таким человеком? Девочка рано созрела. Она хорошо понимала, что постоянство – не главная добродетель Гастона.

Тем не менее, когда всадники выехали из парадного двора замка, засыпанного снегом, – ведь тогда уже наступила зима, – маленькая герцогиня бросилась на постель и разрыдалась, повторяя:

– Нет, я его больше никогда не увижу!.. Больше никогда!.. Все кончено! Он больше никогда не вернется!..

В этом она ошиблась. Два года спустя Гастон вновь появился на пороге герцогского дворца в Нанси…

Тем временем события во Французском королевстве шли своим чередом. В сентябре 1630 года, то есть почти через год после того, как обессиленный и запыхавшийся Месье прибыл в Нанси, король Людовик ХIII, возвращаясь из Италии, заболел и остановился в Лионе. Он заболел настолько тяжело, что все были готовы к его смерти. Вокруг королевского ложа сразу же завихрились чудовищные интриги. Королеве-матери, равно как и молодой королеве Анне Австрийской, представился удобный случай избавиться от всемогущего министра-кардинала, которого они обе одинаково ненавидели, хотя и по разным причинам. А Гастон какое-то недолгое время уже считал себя королем…

Но Людовик XIII оказался довольно крепким для потомка рода Медичи. Он внезапно выздоровел, даже не дав возможности утихнуть столь ловко закрученным интригам, продолжавшим еще по инерции раскручиваться. Его возвращение в столицу было совершенно неожиданным. Все действия, предпринятые в расчете на его смерть, оказались нелепыми. Решение Марии Медичи устранить кардинала Ришелье обернулось, в конечном счете, укреплением его власти. Королеве-матери, взбешенной всем происходящим, ничего не оставалось, как отправиться в Мулен, в изгнание.

Правда, в последней попытке отстоять свою поруганную честь она громогласно заявляла:

– Им придется тащить меня туда за волосы!

Но тем не менее уехать ей пришлось, а вместе с ней – и Гастону. Предоставив матери следовать своей дорогой, сам он остановился в славном городе Орлеане. Там он призвал себе на помощь испанцев, совершив тем самым государственную измену.

Решив раз и навсегда положить конец опасным действиям упрямого братца, король отдал было приказ двинуть против него войска. Но, узнав о том, что ему вскоре предстоит встретиться с Людовиком, в котором он – и в высшей степени справедливо! – видел не только старшего брата, но и грозного судию, Гастон испугался. На самом деле он не любил воевать. Ему совсем не хотелось испытывать на себе ужасы длительной осады – в основном потому, что это означало бы полную невозможность обильно и вкусно поесть. Кроме того, он отлично понимал: самое меньшее, что ему грозит за его поведение, это Бастилия. Королевское правосудие последнего времени проявляло досадную тенденцию одинаково строго относиться как к великим мира сего, так и к малым… Так зачем рисковать? Он счел куда более благоразумным удалиться. И вот прохладным мартовским утром 1631 года он снова несся, как молния, по дороге в Нанси, но на этот раз не покрываясь пылью, а увязая в грязи…

Его очень мало заботило, что в то же самое время на другом конце Европы шведский король Густав-Адольф, иными словами, король Снегов, делал попытки разжечь войну, которая в дальнейшем получит название Тридцатилетней и принесет чудовищные несчастья всему континенту. Гастон позабыл даже о том, что рискует собственной жизнью. Единственное, что занимало этого легкомысленного молодого человека: возможность снова оказаться в окружении приятного ему сердцу двора в Нанси, и в особенности увидеться с прелестной девчушкой в зеленом платье, которую он когда-то окрестил Анжеликой. Единственное, о чем он сожалел, было отсутствие времени. Ведь он даже не купил малышке конфет и сластей…

Но на этот раз появление принца уже не стало неожиданностью. К приезду Гастона готовились со спокойной уверенностью. Особенно, разумеется, Маргарита, за прошедшие два года превратившаяся в очень миловидную девушку. Пользуясь советами невестки и – в еще большей степени – возможностью истратить кучу денег, которых для нее не жалели, она приготовила для встречи с прекрасным принцем великолепные платья. Элегантность туалетов отлично подчеркивала ее не слишком яркую красоту. И усилия оправдались: Гастон не смог устоять перед ее чарами.

Он был настолько потрясен увиденным, что на следующий же день после приезда в Нанси объявил герцогу Карлу о своем страстном желании жениться на его младшей сестре. Карл не замедлил воспользоваться случаем. В аристократических кругах королевства росло недовольство тем, как жестко на них обрушивается железный кулак герцога-кардинала. В таких условиях выдать сестру замуж за наследника престола означало совершить весьма выгодную сделку. Карл, не тратя на раздумья ни секунды, принял предложение. Тем более уже было решено привести армию в боевую готовность и выступить с ней в поход против королевских войск. Люди прибывали в Нанси, и прибывали каждый день… Было известно, что король всегда сражается во главе своих солдат. Кто может поручиться, что случай (а сколько превратностей судьбы подстерегает человека во время войны!) в самом ближайшем времени не превратит Месье в Гастона I, которым так легко будет управлять?

Учитывая все обстоятельства, естественно, нельзя было и подумать о том, чтобы испросить у Людовика XIII разрешения. Это было необходимо для того, чтобы принц крови мог заключить брак. Но на войне как на войне! Решили пренебречь условностями и сыграть свадьбу потихоньку, без излишнего шума. Потом, после победы, можно будет перед коронацией организовать в соборе Парижской Богоматери другую, по-настоящему пышную церемонию. А пока, бог с ним, пусть будет герцогская часовня и минимальное количество свидетелей. Пока лучше без огласки. Утром 3 января 1632 года монах-бенедиктинец из монастыря Сен-Ромен, что в Нанси, благословил брак Гастона Орлеанского и Маргариты Лотарингской.

Правду сказать, обстоятельства, при которых праздновалась свадьба, были глубоко безразличны новой Мадам.[5] Пусть бы ее выдали замуж хоть под открытым небом и в чистом поле, пусть бы ее венчал сельский священник, – ей и это было бы все равно! Единственное, что стоило внимания в ее глазах, – это то, что она смогла наконец вложить свою трепещущую руку в руку Гастона. Когда наконец настало время чарующего одиночества вдвоем, она с потрясающей искренностью выдохнула:

– Я полностью принадлежу вам, дорогой мой господин!.. И я знаю, что отныне никакая сила в этом презренном мире не сможет разлучить нас!..

Принцесса явно недооценила ни людей, окружавших ее, ни события, которые вскоре должны были свершиться. Увы, только что заключенному союзу угрожала вполне реальная опасность. Все составляющие этой опасности можно было бы назвать поименно: король Людовик XIII, герцог де Ришелье, война, да и люди вообще. Все это выходило за пределы понимания молоденькой влюбленной принцессы, но тем не менее в очень скором времени начались неприятности.

Две недели спустя после свадьбы герцог Лотарингский был вынужден под угрозой оружия подписать с Людовиком XIII унизительный для него договор в Вике. Гастон, почувствовав, что жизнь в Нанси перестает быть такой уж безопасной, поспешил сбежать, даже и не подумав взять с собой жену. Впрочем, когда речь идет о личной безопасности, вряд ли кто-либо станет ждать, пока красивая женщина, пусть даже и любимая, упакует свои чемоданы и соберет свои безделушки. Гастон прыгнул в седло и, посоветовав Маргарите не забывать его, стрелой понесся по дороге, ведущей к Брюсселю.

Потеряв всякую надежду на лучшее, почти больная от тоски, охватывавшей ее при мысли, что ужасные стражники кардинала могут быть расставлены по оврагам близ Нанси, чтобы подстеречь, схватить и повесить ее ненаглядного Гастона, Маргарита, плача, смотрела вслед мужу. Гастон слишком торопился, чтобы оглянуться и увидеть белый платок, трепещущий в руке Маргариты. Сигналы этого любовного телеграфа, к которому прибегают нежные сердца в минуту расставания, остались без ответа.

Герцог Карл, который также присутствовал при этом бесславном бегстве вместе со своим братом, кардиналом Франциском Лотарингским, смотрел на происходящее совершенно по-иному. Он теребил бороду, прислушиваясь к цокоту копыт, обрушившихся на каменные мостовые его славного города.

– Интересно, – сказал он, помолчав, – правы ли мы были, дав согласие на ваш брак с ним, сестрица?.. А главное – так быстро…

– А почему бы, скажите, пожалуйста, вам было не дать согласие на наш брак?

– Само собой понятно почему. Людовик никогда не согласится признать законным брак, заключенный без его разрешения. И ваш муж сбежал… Причем его поспешность кажется мне подозрительной!

– А что, по-вашему, ему было делать? – возмутилась Маргарита. – Сидеть здесь и дожидаться, пока король пришлет команду гвардейцев, чтобы схватить его и бросить в тюрьму?

– А то и повесить. Договаривайте до конца, раз уж начали! На мой взгляд, если вы позволите мне говорить в открытую, ему следовало бы, по крайней мере, дождаться момента, когда станут известны точные намерения Его Величества. А теперь – кто знает, увидим ли мы его вновь?..

Намек на трусость Месье, прозвучавший в речах брата, мигом осушил слезы герцогини Орлеанской и вызвал у нее приступ неудержимого гнева.

– Вы забываете, братец, что я – его жена перед богом и людьми! Какая разница, дал король согласие или не дал его? Разве в его силах разъединить тех, кого соединил сам господь? Уж я-то знаю, что увижу Гастона. Даже если мне придется прождать его до конца своих дней, я даю вам слово, что дождусь!

– Успокойтесь, сестра! – сказал кардинал. – Мы все надеемся на то, что господь не потребует от вас такой жертвы и вы увидите Месье раньше, чем поседеете! Как вы сами говорите, вы теперь замужем. Вот только… я, как и наш брат, опасаюсь, что у вашего августейшего супруга не слишком сильный характер. Он очень приятный человек, очень любезный, но немного легкомысленный. Бегство всегда кажется ему лучшим способом защиты. В нем нет ничего от Цезаря, в вашем супруге, сестра, и, к несчастью, это сразу же бросается в глаза!

Маргарита еще больше разозлилась, но все-таки не рискнула оспаривать утверждение брата, что Гастону вовек не быть увенчанным лаврами Цезаря. Она вступилась за него несколько иначе.

– Вам, человеку церкви, должно быть стыдно, братец, возводить напраслину на того, кто сам не может себя защитить! Уж я-то знаю, что мой супруг любит меня не меньше, чем я его. Он сохранит мне верность при любых обстоятельствах, и одна только смерть сможет разлучить нас! И я запрещаю, слышите, я категорически запрещаю вам сомневаться в этом! Мы принадлежим друг другу, и это на веки веков!..

– Аминь, – вздохнул кардинал Лотарингский. – И да услышит вас господь, дорогая сестра…

Пока Маргарита томилась и умирала от скуки в герцогском замке Нанси, пытаясь хоть как-то убить время, то набрасываясь на вышивку, то погружаясь в молитву, то попросту стоя у окна и высматривая гонца, Гастон Орлеанский метался по Франции и совершал чудовищные глупости, одну хуже другой. При этом он не переставал писать жене и клясться ей в любви и верности.

Любопытно отметить, что этот принц, наверняка самый непостоянный, самый лукавый и самый легкомысленный во всей истории Франции, оказался способен на столь глубокое чувство и такую верность в любви. Он выбрал Маргариту, он хотел сохранить для себя Маргариту, хотел прожить всю жизнь рядом с Маргаритой.

Но эта возможность маячила где-то далеко впереди. Пока что он собирал войска и творил какие только мог бесчинства в прекрасном королевстве своего брата, Его Величества Людовика XIII. Месье можно было увидеть то в Бургундии, то в Оверни, то в Лангедоке, где так трагически закончился заговор Монморанси. Когда заговор был раскрыт и голова Монморанси, с редкостным бесстыдством покинутого своим принцем, покатилась с эшафота, воздвигнутого на тулузской площади де Терро, Гастон снова ударился в бега. На этот раз он добрался до Брюсселя, где встретился со своей матушкой. Толстуха Медичи открыто вела теперь военные действия против старшего сына. Для этого удобнее было находиться в изгнании.

Что же до Маргариты, то прошло больше года, прежде чем она снова увидела своего дорогого принца. К счастью, ее супруг не чурался пера и умел излагать свои мысли и чувства на бумаге.

«Любимая моя маленькая Анжелика, не беспокойтесь обо мне. Скоро мы встретимся. Я люблю вас больше всего на свете. И вы меня любите всегда-всегда…»

Маргарита тяжело вздохнула, сложила записку Гастона и сунула ее за корсаж, придерживая рукой. Это придавало ей уверенность в том, что драгоценный клочок бумаги не исчезнет из своего убежища. А уверенность хотя бы в чем-то была ей совершенно необходима, потому что дела в Лотарингском герцогстве, к сожалению, шли все хуже и хуже. Накануне того дня, о котором мы рассказываем, все могли видеть короля в доспехах, объезжающего верхом вокруг крепостных стен Нанси, как бы оценивая размеры своих грядущих завоеваний, и все население города пришло от этого в полное смятение.

Герцог, страстно увлеченный охотой, результатом которой должно было стать обладание прекрасной Беатрисой де Кюзанс, которому все остальное было в этот момент вполне безразлично, предоставил событиям идти своим чередом. Переговоры затягивались, и жителям Нанси уже начинало недоставать даже продовольствия.

Маргариту, по-прежнему беззаветно влюбленную в своего прекрасного принца, все происходящее интересовало в очень незначительной степени, пусть бы даже пришлось умереть с голоду. Единственное, что имело для нее значение: благодаря посредничеству кардинала Франциска она могла получать весточки от возлюбленного Гастона. Именно он сегодня и привез ту драгоценную записку, которую Маргарита так тщательно прятала у самого сердца…

Жара в эти первые дни сентября стояла страшная. Все окна герцогского дворца были распахнуты настежь. Маргарита, сидя в своей спальне, слышала, как грохочут пушки, трещат мушкеты, гремят барабаны. Ей ни на минуту не становилось страшно, настолько она была защищена своей любовью от всех внешних обстоятельств. Бессознательный эгоизм, свойственный всем влюбленным, диктовал ей только одну мысль: Гастон сейчас находится совсем недалеко от нее, в Тионвиле. Хватит нескольких часов, чтобы верхом добраться до него! Какое долгое время он не был так близко! По сравнению с этой долгожданной близостью, заставлявшей маленькую герцогиню трепетать от вновь возникшей надежды на скорую встречу, какое имели значение осажденный город, смерть, бродившая по улицам и крепостным стенам, даже судьба самого герцогства Лотарингского, для которого эта осада могла предвещать скорый конец! И если что-то и беспокоило Маргариту, то лишь страх перед столь частыми на войне случайностями, глупыми и жестокими. Шальная пуля, предательство или простое недоразумение могли поставить под удар жизнь ее драгоценного супруга еще до того, как они увидятся снова.

Внезапно ее раздумья были прерваны быстрыми и тяжелыми шагами, под которыми потрескивал паркет соседних комнат. Обернувшись, она увидела своего брата Франциска. На нем был костюм для верховой езды, весь покрытый дорожной пылью, лицо кардинала носило следы усталости и озабоченности, сам он смотрел на сестру странным взглядом, где снисходительность смешивалась с жалостью.

– Вы опять думаете только о нем, да?

– Он мой супруг, – вздохнула маленькая герцогиня, устало передернув плечами. – Разве это не естественно?

– Было бы естественно, если бы он заботился о вашей судьбе так же, как вы о нем! Впрочем, это сейчас неважно, у меня есть для вас кое-какие новости, которые должны очень вас заинтересовать. Наш брат, герцог Лотарингский, решил оставить Нанси и отправиться в Эпиналь…

– Уехать из Нанси? Он хочет покинуть город?

– Скажем так, он собрался за помощью… Я вернусь к королю, а город, по крайней мере, на это можно надеяться, будет по-прежнему оказывать сопротивление. Сестрица, вам нельзя оставаться здесь одной, ведь герцогиня давно уже оставила нас… На что вы решитесь? Поедете с Карлом?

– В Эпиналь? Чтобы не иметь никакой возможности получать известия от моего мужа? Никогда! Если я не могу жить рядом с ним, я хочу хотя бы оставаться здесь, где благодаря вам поддерживаю с ним постоянную переписку.

Насмешливая улыбка осветила лицо молодого кардинала, отчего оно стало менее напряженным.

– Что ж, именно об этом я только что и говорил: вы думаете только о нем! Это признак редкостной отваги, сестрица. Вы не представляете себе, какова будет судьба города, если осаждающие его войска все-таки займут Нанси. Город может быть разрушен до основания, сожжен… Скорее всего начнутся грабежи, неизбежны насилие, убийства, а вы – одна во дворце…

– Королю известно, что я жена его брата! – прервала кардинала Маргарита. – Он славится своим рыцарством, и он меня защитит!..

– Вы забываете о том, что он никогда не соглашался признать ваш брак! Тем не менее мне тоже кажется, что король достаточно благороден, чтобы защитить принцессу из нашего дома. Но, сестра, разве вместо того, чтобы подвергать свою жизнь подобным опасностям, вам не хочется присоединиться к вашему супругу?

– Присоединиться к Гастону? Но, братец, ведь это невозможно…

– Я думаю иначе. На мой взгляд, это не так уж и сложно… Если только вы пожелаете!

– Не смейтесь надо мной, Франциск! Вы отлично знаете, что открываете передо мной двери рая. Я готова рискнуть жизнью ради такого счастья. Скажите только, что мне надо сделать, и я – даже если это опасно, даже если…

– Ладно-ладно, успокойтесь! Я думаю, что опасность не так уж велика. Сегодня же вечером, как я вам уже говорил, я возвращаюсь в лагерь. Я принесу вам ливрею, принадлежащую одному из моих юных лакеев. Вы наденете ее и устроитесь рядом с кучером, когда я буду уезжать из города. Таким образом, вы, находясь в совершенной безопасности, минуете французские линии. За пределами этого круга из железа и огня, в котором мы сейчас заключены, вас будет ожидать оседланная лошадь. И дальше – только от скорости, с какой вы сумеете проскакать расстояние, отделяющее лагерь от Тионвиля, будет зависеть, скоро ли вы встретитесь с Гастоном.

Маргарита слушала кардинала так зачарованно, с таким восторгом, словно это было ангельское пение.

– Какая замечательная идея, братец! И как жалко, что она не пришла вам в голову намного раньше!..

– Дело в том, что до сих пор я не особенно беспокоился за вас, но теперь я знаю, что королю вы нужны. Как только что сказали вы сами, вам не угрожают ни бесчестье, ни смерть от его руки, но вы можете стать у него весьма драгоценной заложницей.

– Заложницей? Я?

– Да конечно же! Подумайте, сестра, вы же сами на всех перекрестках кричите о том, что вы – супруга мятежника. И хотя король и отказывается признать ваш союз с Гастоном законным, он отлично понимает, что, попади вы ему в руки, он получит огромные преимущества. Ему говорили, как Месье дорожит вами. Вот вы и станете прекрасным средством добиться соглашения с преступным братом!

– Я? Чтобы я послужила приманкой для Гастона? О, это было бы совершенно чудовищно!..

– Надеюсь, до этого дело не дойдет. Готовьтесь. Сегодня же ночью мы уедем.

Кардиналу не потребовалось повторять свои слова дважды. При одной мысли о скорой встрече с любимым Маргарита почти что обезумела от радости. К тому же предложенное ей романтическое путешествие очень напоминало приключения, о которых до сих пор она знала лишь понаслышке. Надо было переодеться мальчиком, уподобившись героине какого-нибудь романа. Это было так интересно!

Маргарита с нетерпением ждала, когда же принесут обещанную ливрею. Весь вечер она потратила на примерку и попытки научиться естественно держаться в столь необычном наряде. Она совсем позабыла о том, что пули продолжают сыпаться на Нанси градом, ее беспокоило только одно: день никак не хотел кончаться…

Наконец, около девяти часов, кардинал занял свое место в карете. Молоденький тоненький мальчик-лакей, державшийся очень прямо, уселся рядом с толстым усатым кучером, еще два лакея встали на запятки.

Франциск Лотарингский даже не посмотрел в сторону переодетой мальчиком сестры. Он был хмур, брови почти сошлись над переносицей, в карету он бросился, как бросается в воду человек, собирающийся утопиться. Дело в том, что для него самого приключения этой ночи, так напоминающие любовный роман, могли обернуться самой настоящей политической драмой. И без того его роль посла, разрывающегося между непримиримыми требованиями Людовика XIII и вечными уловками и увертками герцога Лотарингского, становилась с каждым днем все более опасной. Он даже не был уверен в том, что нынешней ночью ему удастся вернуться в город. Кто может предугадать, не захочет ли король, взбешенный известием о бегстве Карла IV, арестовать кардинала и бросить его в Бастилию? Ни одна голова в те времена не стояла достаточно высоко, чтобы оказаться недосягаемой для ударов грозного Ришелье.

Подскакивая на булыжниках, карета выехала из двора замка и направилась к воротам де ла Крафф, на которых были изображены нансийский чертополох и лотарингский крест. Массивные ворота были ясно видны этой ясной ночью, такой светлой, что казался совершенно ненужным свет двух факелов, прикрепленных под сводами и освещавших дорогу проезжающим под ними. Повсюду сновали люди, похожие на тени, они бряцали оружием, обменивались какими-то словами, отдавали приказания… В толстой куртке ливреи было очень жарко, Маргарита обливалась потом, но старалась не подавать виду, что ей тяжело.

Офицер, который отвечал за въезд и выезд из осажденного города, узнав кардинала Лотарингского, дал сигнал пропустить карету, тяжелые створки ворот отворились перед ней, обрисовав в ночи черную стрельчатую арку, потом закрылись, и экипаж, выбравшись за стены и миновав авангард защитников Нанси, понесся к Сен-Никола.

Когда впереди показались палатки и костры французского лагеря, Маргарите оказалось очень трудно справиться с нахлынувшей на нее тревогой. Пройдет ли все так гладко, как предсказывал ей кардинал? А вдруг что-нибудь нарушит размеренный ход хорошо отлаженного механизма побега? А вдруг ее узнают, сорвут с нее маску? Она ведь пытается проникнуть в самое логово зверя… Внезапно с обеих сторон дороги блеснули стволы мушкетов, возникли силуэты всадников с султанами на шлемах, украшенных крестом и цветком королевской лилии. Мушкетеры отдали честь, увидев кареты лотарингского посла, который, как обычно, в ответ поприветствовал их…

Приближался королевский шатер. Маргарита с ужасом смотрела, как он увеличивается в размерах. Это был самый опасный, решающий момент всего путешествия. Она знала, что сначала кардинал выйдет из кареты, затем, под видом того, что кучеру надо где-то его подождать, они отправятся в укромное место, где заботами неизвестного друга для нее уже приготовлена оседланная лошадь.

– Храни вас господь! – едва слышно прошептал кардинал, выходя из кареты.

Маргарита оставалась безучастной, она даже не пошевелилась. Ей казалось, что от ужаса все ее тело налилось свинцом. В те недолгие минуты, когда Франциск, спустившись на землю, шел по направлению к палатке, время будто остановилось. Молодая женщина вся обратилась в ожидание: когда же наконец карета снова тронется с места.

Карета тронулась. Кучер совершенно спокойно развернул лошадей, проехал немного дальше того места, где они обычно останавливались, и натянул вожжи. Одна из лошадей заржала, и из темноты показался силуэт мужчины, лица которого было не видно за широкополой шляпой. Незнакомец подошел к карете.

– Все готово, – только и сказал он.

Несколько минут спустя Маргарита вместе с неизвестным другом уже скакала галопом по дороге в Тионвиль, оставив кучера с лакеями дожидаться возвращения своего господина, возможно, весьма не скорого.

Разумеется, добравшись до Тионвиля, маленькая герцогиня чувствовала себя совершенно разбитой, но она скакала бы, не позволив себе ни единой жалобы, до самого края света, лишь бы там ожидало ее свидание с Гастоном. Город принадлежал испанцам. Месье, брата короля Франции, принимали там очень радушно. Приезд его молодой жены был встречен единодушными приветствиями всего населения. Идальго с белоснежными зубами, высоко державший голову из-за своего накрахмаленного воротника, взял ее лошадь под уздцы, чтобы проводить Маргариту к дому, где Гастон только открывал глаза. Тем не менее принц, распахнув объятия, вышел навстречу жене, и глаза его сияли радостью.

На этот раз потрясение оказалось слишком сильным для молодой женщины, едва завершившей безумную ночную скачку. Неспособная даже нормально спешиться, она просто соскользнула в руки мужа и лишилась сознания.

Обморок длился недолго. Нежные заботы Гастона вскоре позволили ему добиться желанной цели: Маргарита открыла глаза и, счастливая и смущенная, прошептала:

– Ах, мой прекрасный повелитель! Никогда бы я не поверила в то, что рассказывают романы о принцессах-изгнанницах, если бы не пережила всего этого сама…

Потом они замолчали. Настоящее счастье не нуждается в словах, чтобы себя выразить. Но кое-что омрачало для Гастона радость встречи. Он считал Тионвиль недостаточно надежным местом. Город находился слишком близко от позиций, занятых королевскими войсками. Назавтра же он вместе с Маргаритой переехал в Намюр, где они и обосновались. Оказавшись в безопасности, герцог Орлеанский решил все-таки узаконить свой брак, заставить всех признать его, объявил о нем в собственноручно написанных письмах папе и всем иностранным государям, а затем для пущей верности повелел архиепискому Малинскому благословить его еще раз, теперь – публично, чтобы никто уже не мог даже заподозрить, что он женат не по-настоящему…

Но этих мер оказалось недостаточно. Людовик XIII все-таки не признал себя в этом вопросе побежденным. С самого начала 1634 года началось преследование герцога Карла Лотарингского за похищение наследника французского трона. Шестнадцатого января король издал официальное заявление о том, что никогда не согласится на брак своего брата с Маргаритой Лотарингской. Вскоре Карлу, позволившему себе ко всему еще и роскошь оказаться двоеженцем, пришлось оставить свой трон и бежать. Герцогская корона была передана его брату Франциску, который в связи с этим обстоятельством снял с себя кардинальский сан, вернулся в свет и женился на сестре герцогини Николь, Клод де Бар. Но новая чета не успела насладиться пребыванием на престоле. Людовик XIII опять пошел в наступление, и Франциску с молодой женой, переодетым крестьянами, пришлось в свою очередь бежать из Нанси.

В течение всего этого времени эмиссары Людовика день и ночь слонялись по дорогам Брюсселя, чтобы попытаться вернуть во Францию этого совершенно невыносимого Месье. Они так старались поймать беглеца и их было так много, что мятежник решил все-таки попытать счастья. Его последняя капитуляция принесла ему такой богатый урожай, что теперь он наделся урвать не меньше. И в одно прекрасное утро… он распрощался с Маргаритой.

– Вам лучше оставаться здесь, дорогая, – сказал он жене. – Вы ждете ребенка, а кроме того, без вас будет удобнее отстаивать наше дело. Я буду ощущать большую свободу. Мой брат вспыльчив и бывает жестким, но в глубине души это добрый человек. В конце концов он поймет, что мы слишком любим друг друга, чтобы согласиться жить в разлуке. Верьте мне, ждите от меня вестей. Я уверен, что скоро, очень скоро мы снова встретимся, на этот раз навсегда…

Бедная Маргарита снова поплакала, снова помахала платочком, снова посмотрела в спину удаляющегося в туче пыли мужа и снова принялась ждать. Вот только на этот раз ожидание затянулось больше чем на десять лет!

Вернувшись во Францию и удобно устроившись в своем родовом замке в Блуа, который всегда был самым любимым его жилищем, Месье принялся неустанно изводить своего брата. Он требовал признания союза с Маргаритой законным. Больше того, он продолжал принимать участие в заговорах, покидая своих сообщников, едва эти бесконечные заговоры оказывались раскрыты. Это случалось с такой привычной регулярностью, что он не испытывал при этом ни малейших угрызений совести.

Несмотря ни на что, 8 февраля 1637 года в Орлеане состоялась встреча двух братьев. Они расцеловались и решили положить конец «недоразумениям». Король согласился наконец признать женитьбу Гастона при условии, что брак будет заключен «заново, по всем правилам и в соответствии с обычаями, принятыми для таких случаев в королевстве»…

А это означало, что чуть ли не вся предыдущая жизнь Месье ставится под вопрос. Приняв условия короля, Гастон согласился бы сам признать недействительными два предыдущих венчания. Значит, все их с Маргаритой дети (к тому времени она уже произвела на свет пятерых) считались бы незаконными. Тем не менее он все-таки уцепился за лучик надежды, стараясь как можно больше затянуть окончательное решение.

5 сентября 1638 года Месье потерял свой титул наследника французского престола: королева только что родила будущего Людовика XIV. Гастон несколько утешился при мысли, что, может быть, теперь по отношению к нему будут не так непримиримы. А кроме того… у него ведь всегда оставалась возможность организовать заговор!

Только находясь на смертном одре, 14 мая 1643 года Людовик XIII дал наконец брату желанное разрешение на брак, не выдвинув при этом никаких условий. Назавтра же специальный курьер отправился во Фландрию, и Маргарита смогла наконец покинуть страну, так долго заменявшую ей родину, страну, где, на ее взгляд, она слишком редко, только от случая к случаю, принимала у себя возлюбленного супруга.

Встреча мужа и жены, воссоединенных на вечные времена, была незабываемой. Они обнаружили, что любят друг друга точно так же, как в первые дни знакомства, и долго стояли, обнявшись и поливая друг друга слезами радости. Старые стены Люксембургского дворца, которые столько помнят, наверняка сохранили воспоминание и об этой трогательной встрече.

Однако из уважения к желанию, в течение столь долгого времени высказывавшемуся покойным королем, герцог и герцогиня Орлеанские решили… обвенчаться в третий раз! Для этого события была выбрана Медонская церковь и была назначена дата – 26 мая.

Отпраздновали свадьбу, на этот раз, похоже, окончательную. Гастон и Маргарита отправились на божественные берега Луары вкусить плодов завоеванного ими наконец счастья. Неисправимый заговорщик, даже живя в полном блаженстве, не отказывал себе в удовольствии постоянно отравлять существование Регента, Анны Австрийской, кардинала Мазарини и юного Людовика XIV, наверное, только для того, чтобы не потерять ценных навыков… Он дожил даже до того дня, когда смог с радостью узнать, что его дочь от первого брака, Великая Мадемуазель, приказала стрелять из пушки Бастилии по королевским войскам, за что заслужила в народе репутацию воительницы. В большей или меньшей степени она раскаивалась в этом до конца своих дней.

В момент третьего бракосочетания Гастону было тридцать пять лет, Маргарите – тридцать два года. У них впереди было еще очень много времени для того, чтобы насладиться жизнью.

Шарль де Сент-Мор, герцог де Монтозье

Однажды холодным и хмурым январским днем 1631 года суровый Шарль де Сент-Мор, маркиз де Монтозье, которого скорее тащил на буксире, чем просто вел с собой его друг, разбитной и нарядный граф де Гиш, вошел в особняк, принадлежавший семье де Рамбуйе. Вошел и остановился потрясенный. Куда он на самом деле попал? То ли прямиком в рай, то ли в одно из тех очаровательных увеселительных мест, где сам дьявол охотнее всего расставляет свои ловушки.

Правду сказать, в подобных предположениях присутствовал здравый смысл. Двадцатилетнего солдата, воспитанного в строгих протестантских принципах, роскошь и элегантность знаменитого особняка могли не то что удивить, они вполне могли поразить его до глубины души. Впрочем, такое впечатление этот особняк производил не на него одного. Весь Париж только и говорил, что о нем. При дворе, да и во всем городе не было человека, который не мечтал бы туда попасть и увидеть своими глазами пресловутую «голубую комнату», о которой рассказывали настоящие чудеса.

Все началось двадцать лет назад, когда прекрасная маркиза де Рамбуйе, урожденная Катрин де Вивонн, и ее супруг решили устроить салон в большом красивом особняке на улице Сен-Тома-дю-Лувр, унаследованном ими от отца маркизы.

После всех ремонтов от старого жилища мало что осталось, а в нынешнем больше всего удивляли три новшества: во-первых, лестницу сместили из центра строения в сторону (это позволило открыть целую анфиладу гостиных); во-вторых, сделали множество застекленных наружных дверей, ведших на террасы и балконы; а третьим и главным чудом стала голубая спальня маркизы, где она и собиралась принимать своих «придворных». В те времена стены в апартаментах обычно были красными или темно-коричневыми. Здесь же и потолок был окрашен в ярко-голубой цвет. Стены затянули имитацией лазурно-золотой парчи в алых и белых разводах. Кругом висели великолепные живописные пейзажи и картины на религиозные сюжеты. Пол был покрыт роскошным турецким ковром. Посреди комнаты возвышалась изумительной красоты кровать, золототканые оборки постели и стеганые одеяла были сделаны из привезенных из Брюгге шелков и обшиты серебряным позументом. Балдахин из прозрачного газа, под которым, как правило, в весьма грациозной позе полулежала хозяйка дома, неизменно одетая в золотую парчу и кружева, поднимался почти до потолка.

У маркизы было хрупкое здоровье, именно поэтому она и решила принимать гостей, лежа в постели (тогда говорили – «в алькове»). Госпожа де Рамбуйе любила свет, любила жизнь, хорошее общество, элегантность и изысканность. Она ненавидела всякого рода вульгарность и грубость, которые так пышно расцвели в крутые времена славного короля Генриха IV. Таким образом она надеялась создать свой маленький мирок, нечто вроде башни из слоновой кости. Здесь собрались коллекции приятных ей вещей, способных к тому же привлекать в дом многочисленных друзей. Дом посещали представители самых благородных семейств, которых эта полуитальянка, родившаяся в Вечном Городе от брака посла Франции и римской принцессы Джулии Савелли, тщательно отбирала в высшем обществе. Конде, Конти, Бассомпьер, Лианкур, Сен-Люк, Шомберг, Сен-Жеран, Гемене – все они приобрели приятную привычку каждый вечер появляться у Катрин де Рамбуйе.

Но по мере того, как проходило время и подрастали дети (шесть дочерей и один сын), маркиза понемножку меняла привычки: теперь, кроме своих друзей-аристократов, она стала приглашать и лучшие умы эпохи. Она страстно любила литературу, признавала только прекрасный, чистый язык, и ничто в мире не раздражало ее так, как грубоватые выражения, которые – все с тех же веселых времен Генриха IV – вошли в обиход у самых что ни на есть шикарных и высокопоставленных дам. Именно тогда в особняк стали приходить Малерб, Ракан, брат и сестра Скюдери, одинаково уродливые, но в равной степени искрящиеся остроумием.

В очень скором времени знаменитая голубая комната наполнилась отзвуками сонетов и катренов, здесь стали происходить состязания в остроумии и концерты. Как никто, умевшая вести и оживлять беседу маркиза старалась погрузить своих друзей в галантную атмосферу, где все приветливы и любезны друг с другом и каждый способен блеснуть интеллектом. В конце концов о гостеприимстве Катрин де Рамбуйе, о ее редкостной щедрости и о роскоши, с какой она принимала друзей, стали ходить легенды.

И вот именно в этот несколько жеманный кружок избранных, самых изысканных и самых утонченных людей своего времени неожиданно попал Монтозье. Он явился прямо с поля битвы в Германии, еще не остывший от суровых радостей военной службы. Его появление оказалось полной неожиданностью для всех, а главное – для него самого.

Тем не менее он любезно поклонился хозяйке дома, все еще прекрасной, несмотря на уже миновавшее сорокалетие. Она представила его такому количеству элегантных людей, что у бедняги просто голова пошла кругом. Но еще больше она закружилась, когда он познакомился со старшей дочерью маркизы. Она царила в собственном окружении, состоявшем из лучших умов эпохи. Здесь, подобно дирижеру оркестра, верховодил самый усердный из ее поклонников – поэт Вуатюр.

Двадцатитрехлетняя Жюли д'Анженн была прекрасна… Конечно, не так прекрасна, как утверждали многочисленные льстецы, но все же, все же… Высокая, темноволосая, с большими глазами, отличным цветом лица, королевской осанкой и божественной поступью, она не была классически красива, но это вовсе не мешало ни самому Вуатюру, ни его собратьям по перу с редкостным упорством сравнивать ее поочередно со всеми богинями, со всеми музами, со всеми нимфами и со всеми цветами мироздания. Девушке непрерывно курили фимиам. Она привыкла к существованию в этом ароматном облаке. Монтозье застенчиво, как всякий влюбленный, захотел присоединить свой голос к этому античному хору. Он быстро сообразил, что не получит шанса быть услышанным, если не станет поступать точно так же, как все остальные: рифмовать, сочинять, прославлять в стихах и прозе прелести божественной Жюли и ее матушки.

В тот день, впрочем, самого большого успеха в хоре поклонников добился Венсан Вуатюр, заявивший, что ревнивые боги обратили прекрасную Жюли в бриллиант.

– Это камень несравненной красоты, но холодный, бесчувственный, упорный и властный, его не способна разрушить никакая сила. Он сопротивляется железу так же, как и огню!

– Сударь, – застенчиво уточнил Монтозье, – если вы поместите бриллиант в огонь, он сгорит…

– Вот в чем превосходство нашей богини, – вмиг нашелся поэт, которому не приходилось лезть за словом в карман. – Ничто не может поглотить ее, даже огонь небесный!

Раздались бурные аплодисменты, и Артенис, так называли в этом кругу мадам де Рамбуйе, протянула руку для поцелуя счастливому поэту. Жюли заявила, что в мире нет существа, способного сравниться с этим посланцем самого Аполлона, чем ясно дала понять Монтозье неуместность его вмешательства.

Несчастного, таким образом, грубо оттолкнули. Он вышел из особняка Рамбуйе разгневанным и обиженным.

– Вот тебе, пожалуйста. Эта женщина мне нравится. Она покорила меня с первого же взгляда. Но как только я решился что-то сказать насчет вздора, который несет этот Вуатюр, меня высекли, как мальчишку! – возмущался он, рассказывая о случившемся своему другу де Гишу. – Ноги моей больше не будет в этом доме! Никогда в жизни!

– Напрасно, старина, в твоих рассуждениях не хватает логики, – попытался урезонить его де Гиш. – Только что ты признался мне, что любишь эту девушку, и вот уже клянешься, что твоей ноги не будет в ее доме! Разберись, чего ты хочешь на самом деле. Если ты действительно мечтаешь о том, чтобы завоевать Жюли, тебе придется подчиниться законам, царящим при ее дворе. С самого раннего детства ее приучили к неумеренным дифирамбам. Ты даже не представляешь, какое невероятное количество рондо, сонетов, стихов всех видов и сортов ей посвящено. Она привыкла к фимиаму и без него, я думаю, не могла бы жить…

Монтозье, сделав выводы из сказанного, окунул перо в чернила и постарался внести свою лепту в стройный хор голосов, в унисон восхваляющих прекрасную Жюли. Это далось ему не без труда и не без страданий. Кроме стишков и букетов, которые Жюли встречала с олимпийским спокойствием, ему требовалось еще, как это было принято среди воздыхателей своей красавицы, усердно посещавших особняк Рамбуйе, совершить путешествие по Карте Нежности. Она появилась на свет благодаря лирическим фантазиям мадемуазель де Скюдери. Там были деревни под названием «Любезные записки» или «Прелестные стихи», озеро Привязанности. Путешественнику следовало отступить на позиции Покорности, чтобы потом на продолжительное время оккупировать (увы, не при помощи военной силы!) селение под названием «Бесконечная Предупредительность». Оттуда открывался прямой путь к «Любовным посланиям». Следовало избегать как озера Безразличия, так и моря Враждебности, кораблекрушение в котором могло стать роковым…

Вся эта изящная галиматья раздражала и возмущала Монтозье. Несколько раз наш протестант чувствовал, что вот-вот взорвется. Тогда он сбегал в армию (в 1638 году его назначили бригадным генералом) и там от всей души чертыхался, ругался, ворчал, злился, разносил всех в пух и прах, носился с места на место, рубил сплеча, орал во весь голос чудовищные проклятия, которые повергли бы в ужас его прекрасную Жюли. Благодаря всему этому в подобных кампаниях, особенно – в Эльзасской, где король поручил ему командование корпусом, Монтозье быстро становился самим собой. Но именно тогда его снова начинал терзать на время забытый образ красавицы. Пресытившись криками и драками, бедный влюбленный принимался мечтать о ее огромных глазах, о дивной атмосфере ее дома… и тут же вспоминал о многочисленных лоботрясах, ежедневно осаждающих этот дом в то время, как он сам исполняет свой солдатский долг.

И тогда он вскакивал в седло, пулей несся в Париж, успевая по пути загнать не одну несчастную лошадь, и вваливался, еще пропахший порохом и разгоряченный битвой, но увенчанный лаврами и возлагающий на это все большие надежды, в особняк Рамбуйе. Жюли любезно спрашивала гостя, «чем это таким интересным он занимался все долгое время, пока его не было видно».

– Войной, мадам! – отвечал несчастный, ожидая в глубине души восхищенного «ах!», которого, впрочем, так никогда и не дождался.

Совсем напротив, Жюли морщила свой хорошенький носик и, обмахиваясь веером, замечала:

– Фу, сударь! Войной? Как это грубо! Когда я спрашиваю о чем-то интересном, я имею в виду ваши сочинения, ваши стихи, все эти благородные и изящные занятия, которые так возвышают дух. Вам следует позаботиться об этом как можно скорее!

И Монтозье заботился: он погружался в пучину элегий, продвигался вперед еще на несколько этапов пресловутой Карты, не особенно надеясь, правда, когда-либо достигнуть желанного берега Нежной Привязанности, куда ему так хотелось пристать. Ему приходилось выдерживать насмешки придворных поэтов своей красавицы. Он безропотно терпел сладкие речи, влюбленные взгляды и ужимки собственника, характерные для Венсана Вуатюра, которого он ненавидел от всей души. Ненавидел он и многих других чудаков, наводнявших особняк Рамбуйе, этих «оригинальных людей», общение с которыми, как ему казалось, доставляло маркизе и ее дочери особое, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Например, экстравагантного Воклена де Ивето, которого можно было встретить в голубой комнате одетым то пастушком, то богом, сошедшим прямо с Олимпа… А порой – и сатиром. Он славился искренней страстью к мифологии… Или поэта Шаплена, богатого и нечистоплотного, постоянно плюющего в платок, больше похожий на пыльную тряпку. Зато от его напыщенных стихов дамы чувствовали себя на верху блаженства…

Впрочем, все посетители особняка вели самую, по их мнению, веселую в мире жизнь. Шарады сменялись концертами, театральные пьесы чтением вслух, беседы балами и поздними ужинами.

Конечно, время от времени Монтозье охватывало бешенство. Он опять возвращался в армию, творил там чудеса и… потом начиналось все сначала: меланхолия, сожаления, угрызения, тоска, властная необходимость поскорее увидеть «ее» снова, – и он ехал в Париж, чтобы стать там еще более покорным рабом, чем прежде.

Ради нее он даже пообещал отречься от протестантизма. Тогда не осталось бы никаких препятствий для женитьбы, на которую он давно претендовал. Но Жюли, как никто, умела ускользать из рук. Она обладала редким даром повергать бедного влюбленного в рай и ад поочередно. Она позволяла ухаживать за собой, вселяла надежду, шептала ласковые слова. Потом, когда чувствовала, что влюбленный полностью от нее зависит, пускала отравленную стрелу, от которой несчастный чувствовал себя полумертвым.

И все-таки Монтозье был очень упорным человеком. Если он чего-то хотел, то добивался. Он поклялся, что Жюли никогда не будет принадлежать ни одному мужчине, кроме него самого. Решив поставить для этого на карту все, он придумал гениальный подарок возлюбленной – такой подарок, какой и не снился ни одному идолу: восхитительный альбом, каждая страница которого была посвящена какому-нибудь цветку, а каждый цветок был посвящен несравненной мадемуазель д'Анженн. Что-то около шестидесяти мадригалов, исполненных наилучшим образом.

Естественно, осознавая пределы своего поэтического дара и понимая, что ему потребуется помощь, Монтозье сам сочинил шестнадцать стихотворений, а остальные распределил между «собратьями по перу», чтобы добиться совершенства, чтобы было не стыдно предоставить свое творение взгляду «божественной».

Но, разумеется, дело было не только в содержании, форма волновала влюбленного не меньше. Он заказал Никола Жарри, лучшему каллиграфу того времени, написание текстов на превосходной веленевой бумаге. Роберу доверил живописные изображения цветов. Отдельные листы были переплетены в один том Легасконом. Получился роскошный альбом, выполненный с искусством, которого, с точки зрения знатоков этого дела, никогда больше не удалось достичь.

Изданная таким чудесным образом «Гирлянда Жюли» была передана красавице через ее верную камеристку: та положила альбом хозяйке в постель, на одеяло, в день ее именин. Проснувшись, Жюли обнаружила этот выдающийся и блистающий роскошью дар. Он должен был открыть ей наконец, как велика и упорна страсть, на которую она вдохновила Монтозье. На страницах альбома, переплетенного в красный сафьян, Жюли нашла все цветочные аллегории, призванные доказать, что она – единственная женщина в мире, достойная того, чтобы выдержать сравнение с богиней.

Можно было надеться, что, увидев подобный шедевр, Жюли растрогается, прольет слезу, что ее сердце смягчится. В результате она наконец протянет щедрому дарителю руку, трепещущую, как и ее, наконец, взволновавшееся сердце. Но, увы, ничего такого не случилось! Конечно, Жюли выразила признательность, конечно, она похвалила альбом за его красоту, отметила изящество стихотворных аллегорий и изысканность переплета, но в общем приняла драгоценный подарок как нечто вполне естественное. Либо ты богиня, – следовательно, жертвы тебе положены, либо нет. Вовсе не следует немедленно падать в объятия верного поклонника, как бы исключительно хорош ни был подарок. Фи! Это получилось бы так пошло, так вульгарно!..

Бедняге Монтозье пришлось терпеть… еще долгих четыре года, прежде чем он смог увидеть на горизонте берега Страны Нежной Привязанности… Целый год из этих четырех смертельно-тоскливых лет он провел пленником в Германии, отчаявшись увидеть когда-нибудь свою Францию или свою красавицу, что, впрочем, для него было почти одно и то же.

Наконец наступил счастливый 1645 год, когда король, признательный Монтозье за заслуги, назначил его генерал-лейтенантом своих армий. По этому случаю маркиза де Рамбуйе решила побеседовать с дочерью.

– Жюли, – сказала она, – пора подумать о вашем замужестве. Вот уже Монтозье и генерал-лейтенант. Это высокое положение в обществе. Он богат, он влюблен в вас, если я правильно подсчитала, уже лет пятнадцать, и, на мой взгляд, он вам не противен…

– Действительно, матушка, я думаю, что не уроню своей чести, если признаюсь, что подобное постоянство кажется мне трогательным. Мне всегда приятно видеть у нас господина де Монтозье. Но в положении девушки на выданье есть свое очарование, от которого, честное слово, мне было бы очень трудно отказаться.

– Вот как? Значит, вам хочется остаться старой девой и высохнуть на корню, как наша дорогая Скюдери? Вам уже тридцать восемь лет, дочь моя. Для девушки это многовато. А для замужней женщины – совсем наоборот: сорок лет – период расцвета! Поверьте мне: хватит ждать, потому что чем больше лет пройдет, тем меньше у вас останется шансов найти себе мужа по вкусу. Да к тому же и Монтозье может надоесть…

Правду сказать, Жюли не верилось, чтобы она кому-нибудь могла надоесть, особенно Монтозье! Но она чувствовала, что в словах матери есть зерна истины. Кроме того, положение знатной дамы сулит много приятного. А все вокруг только и говорили о том, какое большое будущее ожидает «нашего дорогого Монтозье», как благоволит к нему Его Величество… Да ведь он на три года моложе ее самой…

Хорошенько подумав, оценив все «за» и «против», Жюли решилась и наконец вложила свою царственную руку в дрожащие руки своего обожателя. Он целовал эту руку снова и снова, прежде чем поверил, что его божество на самом деле отныне принадлежит ему. Пышную свадьбу отпраздновали в присутствии короля и всего двора. С этого дня мадам де Монтозье принялась строить свою карьеру замужней женщины, а ее супруг, успокоившись, смог целиком отдаться своей.

Став губернатором Сентонжа и Ангумуа, он во времена Фронды остался верным королю и Мазарини. Он активно участвовал в установлении мира на Юге. После того как его ранили при Монтансе, он вернулся вместе со всем двором в Париж. Подобные деяния заслуживали самой высокой оценки. Как бы в компенсацию, он был назначен в 1665 году губернатором Нормандии, в 1668-м обрел титул герцога и пэра Франции. В том же году он провел блистательную кампанию во Франш-Конте, и она стала его последним ратным подвигом. Сразу после нее король Людовик XIV сделал своего верного слугу воспитателем дофина. Все придворные рассыпались в поздравлениях, но… последовала чудовищная свара с маркизой де Монтеспан. Последняя страшно разгневалась, полагая, что высокий пост был предоставлен Монтозье в благодарность за то, что славный вояка… сам уложил в постель короля свою спесивую красавицу-жену. Маркиза отправилась к чете Монтозье и устроила там прилюдно безобразную сцену, вполне достойную быть увековеченной пером Мольера.

Несмотря на все это, отношения в семье, судя по воспоминаниям современников, были вполне удовлетворительными. Жюли была любезна, дипломатична, доброжелательна и чудесно умела скрывать свои антипатии. Ее муж – совсем наоборот. Он выражал свое мнение «с горячностью, граничившей с резкостью», и вовсе не беспокоился о том, какое впечатление на окружающих произведет его искренность. Он называл черное черным, а белое белым. К его прямоте довольно часто примешивалась почти что грубость. Он был не слишком умен, но зато умел, как никто иной, изрекать прописные истины.

Так, став воспитателем дофина, он завел обычай водить мальчика в жалкие крестьянские домишки.

– Посмотрите, монсиньор, – говорил он всякий раз, – вот в такой вот нищете живут отец, мать и дети. Они неустанно трудятся, чтобы оплатить золото, которым украшены ваши дворцы. Они умирают от голода, чтобы на вашем столе стояли роскошные яства…

Ясное дело, с подобным прямодушием он не мог не нажить себе врагов. Придворные пробовали предупредить короля о том, какого рода воспитанием занимается Монтозье, чему он учит наследника престола. Но в ответ на робкие намеки короля-Солнце (который сам немного побаивался этого резкого и неуступчивого человека с таким трудным характером) гувернер произносил такие пылкие и прочувствованные речи, что Его Величество предпочитал не связываться с этим упрямцем.

Как известно, у всякой медали есть своя оборотная сторона. Так и здесь: прекрасные стороны этого странного характера соседствовали с прямо противоположными, порождавшими самые разнообразные излишества. Можно сказать, не опасаясь ошибки, что герцог совершенно пренебрегал образованием принца, который так никогда и не осознал, что ученье – свет.

Жюли умерла в 1671 году. После ее кончины Монтозье стал еще более жестким, еще более неуживчивым. Он был одним из светочей партии придворных святош и нажил себе столько же врагов, сколько существовало в те времена великих писателей – таких, как Расин, Мольер или Буало. Тем не менее представление «Мизантропа», в герое которого многие узнавали его самого, заставило его задуматься. Вопреки всем ожиданиям персонаж ему понравился.

– А мне бы хотелось, – сказал он, – походить на Мизантропа…

Ни у кого не хватило мужества дать ему понять, что дело обстояло совсем наоборот. Ему бы следовало увидеть себя в Альцесте. Что же до его драгоценной Жюли, то, к счастью, она умерла вовремя и не успела задохнуться от гнева на премьере «Ученых женщин».

Шарль де Монтозье скончался в 1690 году. Его похоронили рядом с супругой в монастыре кармелиток на улице Святого Иакова, куда не доносились ни светские сплетни, которые так любила Жюли, ни гул сражений, всегда служивших настоящим отдыхом для поэта-солдата, ее мужа…

Франц-Фердинанд, эрцгерцог Австрии

Графиня София Хоткова из рода Гогенбергов принадлежала к древнему чешскому дворянству. Семья ее была небогатой, поэтому при венском дворе ее окрестили не слишком лестным прозвищем старой девы. Возможно, суждение придворных было чересчур суровым, потому что, в конце концов, ей было всего двадцать шесть лет в том, 1894 году. Впрочем, кто захотел бы быть более снисходительным по отношению к девушке, не имевшей ни гроша? Хотя знатное происхождение давало ей право быть принятой в Гофбурге.

Если бы у нее был могущественный муж или хотя бы приличное состояние, ее бы, наверное, считали очень симпатичной. Она и в самом деле была очаровательна. Высокая, немного плотная, она отличалась сияющим цветом лица, прекрасными серыми глазами, прелестной улыбкой и роскошными золотисто-рыжими волосами. Но поскольку, кроме этого, у нее не было никаких положенных для знатной дамы преимуществ, ее и считали всего-навсего перезрелой девицей. В наше куда как менее суровое время о ней бы, конечно, сказали: «Ну, подумаешь, не вышла замуж, ну и что?»

Во дворце эрцгерцога Фридриха и эрцгерцогини Изабеллы она занимала почетное место придворной дамы. На самом деле это вовсе ничего не значило. Довольно склочная, неуживчивая и скуповатая Изабелла приказала своей придворной даме исполнять одновременно работу гувернантки ее трех дочерей и прислуги за все. В таких условиях трудно было рассчитывать, что откуда-нибудь случайно появится хоть какой-то жених. Неумолимое время не давало графине Хотковой ни единого шанса на это. Впрочем, как и та вечеринка, которую собирались устроить тогда во дворце…

Наступило 31 декабря 1894 года. Вся Вена готовилась радостно отпраздновать наступление Нового года – День святого Сильвестра. Театры, особенно Опера, уже не могли вместить всех желающих, лавки со съестными припасами народ практически опустошил, зато столы в каждом доме были накрыты так, чтобы насытить Гаргантюа и Пантагрюэля вместе взятых. Даже у знаменитых пирожников с Кертнерштрассе не осталось на полках ни крошки от монументальных тортов и других чудес кондитерского искусства, которыми они славились во всем мире.

В императорском дворце тоже готовились встречать Новый год. За поздним ужином и на следовавшем за ним приеме вокруг императора Франца-Иосифа должны были собраться все члены его семьи. Естественно, был приглашен и эрцгерцог Фридрих с семейством. София не без ужаса представляла себе долгие часы, которые ей придется протомиться в какой-нибудь леденящей душу гостиной по приказу деспотичной эрцгерцогини Изабеллы. Гофбург тогда был таким печальным дворцом! Наверное, самым печальным и самым суровым во всей Европе. Да и как могло быть иначе? Эти последние годы безжалостная смерть неустанно бродила со своей косой вокруг императорской четы. Никто не знал заранее ни того, будет ли императрица Елизавета присутствовать в этот вечер на ужине, ни даже того, находится ли она сейчас в Вене…

Вспоминая с глубокой жалостью о высокой, элегантной красавице-императрице, София на время забыла о собственной безрадостной судьбе. После трагической гибели любимого сына Рудольфа в охотничьем павильоне Майерлинга Елизавета вот уже четыре года старалась избыть свое горе. Она была похожа на обезумевшую перед бурей птицу: императрица без устали металась по Европе, избегая только Вены, которую ненавидела всеми силами души. Наверное, не осталось дороги, по которой она бы не прошла, пытаясь сбежать от преследовавшей ее боли. Появится ли нынче во дворце та, кого теперь называли не иначе как Императрицей Одиночества? В любом случае предстоящий вечер обещал стать для Софии настоящей пыткой!

Как и предвидела графиня Хоткова, встреча Нового года в императорском дворце оказалась необычайно скучной. Самые молодые из членов императорской семьи делали неимоверные усилия, чтобы не зевать, пока слуги медленно и торжественно меняли блюда за праздничным столом, в торце которого сидел Франц-Иосиф в полном одиночестве. Правила поведения всех присутствующих определялись строжайшим, чуть ли не испанским этикетом, Каждый чувствовал себя так, будто его заковали в железный корсет, не позволяющий сделать ни одного сколько-нибудь вольного движения. В общем, если бы понадобилось создать монумент, символизирующий Скуку, лучшего образца не найти!

Расплывшийся и словно ставший ниже ростом в своем кресле насупленный император с седыми бакенбардами время от времени посматривал на своего племянника и наследника эрцгерцога Франца-Фердинанда, сидевшего прямо напротив. И всякий раз, поглядев на него, ощущал, как растет в нем смутное раздражение. Он совсем не любил этого старшего сына своего брата Карла-Людвига, но именно ему судьбой было суждено из-за смерти Рудольфа в один прекрасный день водрузить на голову императорскую корону.

Да, конечно, Франц-Фердинанд был далеко не так привлекателен, как его погибший двоюродный брат. Высокий брюнет тридцати одного года от роду, крепкий, но скорее неповоротливый с виду, густые усы, тусклый взгляд голубых глаз… Всегда мрачный, молчаливый, закоренелый холостяк – тот, кого Вена окрестила насмешливым прозвищем Бельведерского Сфинкса, казалось, соединил в себе большую часть присущих семье с давних пор тревожных симптомов.

Несмотря на то, что внешне он казался мощным, здоровье его было хуже некуда. Прежде он страдал туберкулезом, да и сейчас то и дело наблюдались рецидивы. К тому же у него проявлялись кое-какие признаки венерических заболеваний. Он вообще был очень странным человеком. Испытывая великую страсть к охоте, он коллекционировал в своем богемском замке оленьи рога и чучела самых разнообразных животных, а также… орудия пыток прошедших веков. Рядом с ним не всякий чувствовал себя в своей тарелке. Эрцгерцог был очень скрытен и замкнут. Словом, если во Франце-Фердинанде имелось хоть что-то от волшебного принца из сказок, то с первого взгляда заметить это было почти невозможно. Впрочем, это не мешало многим юным эрцгерцогиням откровенно делать ему авансы в надежде когда-нибудь завладеть императорской короной.

Среди этих принцесс три дочери эрцгерцога Фридриха, воспитанницы Софии Хотковой, были, пожалуй, самыми упорными. Они основывали свои чаяния на том, что дом их родителей был единственным в Вене, который молчаливый эрцгерцог посещал довольно охотно. Они старались не замечать того, что Франц-Фердинанд приходил в этот дом исключительно ради общения с их отцом. Пылкие чувства трех принцесс вскоре сменились глухим озлоблением. Им порой хотелось, чтобы этот тупой грубиян умер, если он не решится наконец выбрать кого-нибудь из них себе в жены. И в тот новогодний вечер, когда с вставшим из-за стола Францем-Фердинандом случился чудовищный приступ раздирающего грудь кашля, барышни обменялись понимающими взглядами.

Чуть позже, когда сотрапезники императора смешались с толпой гостей, приглашенных только на новогодний прием, одна из принцесс, Мария, подошла к эрцгерцогу и взяла его под руку.

– Ты не находишь, кузен, что здесь ужасно душно? Воздух такой спертый, совсем дышать нечем!.. А что, если нам выйти в сад?

– В сад? Но ведь снег идет, Мария!

– Неужели ты, такой заядлый охотник, боишься легкого снегопада? В саду так красиво, а здесь невозможная тоска! Там мы услышим отзвуки всех венских оркестров… Подумай только, какая прелесть! Пойдем! Мне и моим сестрам так хочется хоть немножко размять ноги – они совсем онемели…

Франц-Фердинанд почувствовал жгучее желание послать куда-нибудь подальше Марию вместе с ее поэтическими прихотями. Мысль о том, чтобы выйти на прогулку, вовсе не привлекала его. Он боялся снова раскашляться. Да ему и вообще нездоровилось. Куда больше, чем прогуливаться по заснеженным садам императорского дворца, хотелось ему отправиться домой, в Бельведер, и залечь в постель. Но когда ему приходилось иметь дело с женщинами, пусть даже и с совсем молоденькими, он всегда терялся, испытывая страшное смущение. Вот и теперь он не осмелился сопротивляться девчонкам и позволил им вытащить себя на улицу. Они настолько торопились, что и сами оделись как попало, и Францу-Фердинанду накинули на плечи первую же подвернувшуюся им под руку меховую шубу, которая, правда, оказалась ему чересчур коротка и узка…

Несколько минут спустя все четверо уже были в саду, окружавшем дворец. Франц-Фердинанд не ощущал ни малейшей радости по этому поводу. Три его кузины, напротив, были в восторге от того, что проделка им удалась. Пыл упрямых девчонок возрастал по мере того, как им приходили в голову все новые проказы. Так, по общему согласию, они решили забросать неуклюжего кузена снежками. Несчастному приходилось то увертываться, то попросту сбегать из-под обстрела. Девушки неизменно догоняли его, кидались снежками уже почти с остервенением. Игра постепенно становилась жестокой. В конце концов Франц-Фердинанд, как он и опасался, на самом деле страшно раскашлялся, но его мучительницам, казалось, только этого и нужно было. Безумная стрельба продолжалась. Ослепленный, задыхающийся, он тщетно пытался защититься от нападения, перевести дыхание, но принцессы, видя, как страдает их беспомощная мишень, забавлялись еще больше. Этим глупышкам виделась в их жестоком развлечении справедливая месть за безразличие эрцгерцога к ним.

Но внезапно из-за тиса, который под снегом выглядел очень похожим на огромную заиндевелую сахарную голову, показалась белая фигура. Какая-то женщина, закутанная в накидку с низко опущенным – так, чтобы не было видно лица, – капюшоном, подбежала к совершенно потерянному эрцгерцогу, быстро обернула вокруг его шеи длиннющий мягкий шарф, связанный из пушистой белой шерсти, и… сразу же скрылась. Три эрцгерцогини, которым вмешательство незнакомки помешало продолжить игру, на мгновение замерли. Короткая передышка позволила их жертве ускользнуть с места побоища. Эрцгерцог бросился вслед той, которая так своевременно пришла ему на помощь. Она бежала чуть впереди него ко входу во дворец, возвышавшийся в конце аллеи громоздкой темной массой. Франц-Фердинанд был охотником и больше, чем какая бы то ни было женщина, привык бегать по снегу. Ему удалось поймать незнакомку, при свете сиявших молочно-белым светом фонарей он узнал ту, кого сотни раз видел, приходя в дом эрцгерцога Фридриха. Перед ним стояла придворная дама его тетки Изабеллы графиня София Хоткова.

Когда он схватил девушку за руку, она страшно покраснела – может быть, от быстрого бега, а может быть, и от волнения, которое ясно читалось в ее сверкающих, как звезды, серых глазах. Какие у нее чудесные золотистые волосы! Как красиво они рассыпались по плечам, выбившись из строгой прически!.. Никогда еще он не видел ее такой… хотя, впрочем, видел ли он ее когда-нибудь на самом деле? Минуту или чуть больше они смотрели друг на друга, ничего не говоря, только пытаясь перевести дыхание. Потом Франц-Фердинанд заговорил.

– Спасибо, мадемуазель, – сказал он, – вы были так добры ко мне… Без вас, боюсь, дело кончилось бы очень плохо… Но могу ли я… оставить у себя этот шарф?

– Вам ни в коем случае нельзя расставаться с ним, монсиньор. Если вы снимете его, то замерзнете и простудитесь, ведь вы весь в поту…

Он покачал головой и улыбнулся. Застенчивая улыбка, так редко освещавшая его сумрачное лицо, как оказалось, была необыкновенно привлекательной.

– Нет, я не то хотел сказать… Я хотел сказать… Можно ли мне сохранить его у себя навсегда… на память?

София покраснела еще больше. Чтобы спрятать охватившее ее волнение, она, не обращая внимания на сугробы, присела в таком глубоком реверансе, что сам главный церемониймейстер двора, никогда и ничем до конца не удовлетворенный, если дело касалось этикета, принц де Монтенуово, и тот не нашел бы, к чему на этот раз придраться.

– Я счастлива и горда тем, что вам хочется сохранить его, монсиньор, – прошептала она.

Затем, с трудом поднявшись из своего реверанса, она птичкой порхнула под мрачные своды самого печального дворца Европы. Теперь, как ни странно, он не казался ей таким уж печальным. Впервые София Хоткова осмелилась признаться себе самой в своих чувствах: девушка без памяти любила Бельведерского Сфинкса!

Если бы Францу-Фердинанду когда-нибудь сказали, что он заинтересуется женщиной, а особенно – такой бесцветной и неприметной, как София, – он бы очень удивился и не поверил. Однако после приключения с шарфом, который, к счастью, не имел для гувернантки серьезных последствий, воспитанницы ее не узнали, эрцгерцог стал вглядываться в «старую деву» куда внимательнее, чем прежде. Он стал гораздо чаще появляться в доме Фридриха, и эрцгерцогиня Изабелла воспрянула духом, решив, что одной из ее дочерей наконец-то удалось соблазнить будущего императора. Она не спала несколько ночей, обдумывая, которой же из них удалось совершить чудо, но так и не смогла найти ответа… И не без причины! На самом деле Франц-Фердинанд страстно влюбился в Софию Хоткову. Эрцгерцог хорошо умел хранить секреты и был не настолько глуп, чтобы выдать собственную тайну тем людям, которые, без всякого сомнения, не проявили бы по отношению к ней даже простой снисходительности. И самое фантастическое во всей этой истории то, что молодым людям удалось сохранять свое чувство в тайне в течение нескольких лет. Только в начале 1900 года все наконец открылось.

Было воскресенье, и в принадлежавшем эрцгерцогу Фридриху близ Вены поместье в этот предвечерний час играли в теннис. Для первых дней мая было довольно тепло. Обычно грязновато-желтые воды Дуная, отражая голубое небо, приобрели тот лазурный оттенок, который виделся знаменитому сочинителю вальсов о голубой реке Иоганну Штраусу.

Прежде чем взять в руки ракетку, Франц-Фердинанд, которому предстояло бороться за победу в партии с тремя принцессами, снял с себя и положил на стол в открывающейся в сад большой гостиной массивные золотые часы. Эти часы, бог знает почему, всегда вызывали бесконечное любопытство у эрцгерцогини Изабеллы. И когда она после сиесты спустилась в гостиную, они стали первой вещью, которую она там заметила.

Гостиная была пуста. Фридрих дремал в саду под деревом. Через широко распахнутые окна и двери с теннисного корта доносились крики и смех игроков. Часы, лежавшие у подножия высокой вазы с тюльпанами и лилиями, сверкали в лучах солнца и сами были похожи на маленькое золотое солнышко.

Сияние часов оказало на эрцгерцогиню столь же сильное воздействие, какое мог бы оказать шарик гипнотизера. В те времена под крышкой таких часов нередко помещали миниатюрный портрет дорогой сердцу владельца особы. Несомненно, именно это больше всего интриговало почтенную мать трех дочерей, которых надо было выдать замуж. Чье же лицо скрывалось под ослепительной золотой крышкой?

Эрцгерцогиня Изабелла не смогла долго противиться искушению. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что она в гостиной одна, она схватила часы. В ее худых пальцах крышка открылась как бы сама собой. Да, действительно, под ней была маленькая фотография женщины. Эрцгерцогиня алчно впилась взглядом в открывшееся ей лицо и… не поверила своим глазам. У нее даже вырвался крик гнева. И было от чего! С портрета в золотой рамке на нее смотрела, улыбаясь, София Хоткова, гувернантка ее собственных дочерей!

– Так-так, – проворчала она, едва справившись с бешенством и бросая на стол оскверненные часы, – значит, он сюда приходит из-за этой девки! Мой дом служит местом свиданий для них, и эта бесстыжая ничего не опасается!.. Ну нет, это им даром не пройдет!

Когда эту мстительную и вспыльчивую женщину охватывал гнев, она не считалась ни с какими условностями и была способна на такие поступки, в которых потом пришлось бы горько раскаиваться. Так произошло и в этот день. Снова схватив со стола часы, эрцгерцогиня поспешила к теннисному корту. Вид Софии, спокойно восседавшей на высоком судейском стульчике, окончательно вывел ее из себя.

Не переведя дыхания и довольно грубо она приказала молодой женщине немедленно спуститься со своего насеста, собрать вещи и исчезнуть из ее дома. Ее резкий голос и непонятный смысл ее приказа заставили игроков застыть на месте. Но София стала бледнее своего белого фланелевого платья.

– Но… что я сделала, чтобы заслужить подобный гнев вашего императорского высочества?

– Как будто вы не знаете! Ах, не знаете? В таком случае узнайте: мой дом никогда не будет служить пристанищем для девиц такого сорта! Я приказываю вам убраться, причем немедленно, если вы не хотите, чтобы я велела слугам попросту вышвырнуть вас за дверь!

– Ваше высочество оскорбляет меня! – гордо произнесла в ответ София. – Я дворянка и имею право знать, в чем причина вашего гнева.

– Ах, вы имеете право? Еще скажите, что я обязана вам отчитываться! Только посмотрите на эту воплощенную невинность! На самом деле подобные твари всегда ужасно наглы… Если вам так уж хочется узнать причину, спросите о ней у вашего любовника, который сейчас смотрит на нас с таким идиотским видом!

Уже совершенно не в силах сдерживаться, Изабелла швырнула злополучные часы спешившему к ним Францу-Фердинанду. Тот мгновенно понял, что произошло. В бледно-голубых глазах эрцгерцога тоже мелькнула вспышка гнева, но он – ценой чудовищных усилий – взял себя в руки, потому что знал, что, дав волю гневу, станет страшен. Это может привести к непредвиденным и необратимым последствиям.

– Будьте любезны выражаться поосторожнее, тетушка! – буркнул он. Потом продолжил с большим достоинством: – Почтительная привязанность, которую я питаю к графине Хотковой, вовсе не означает, что я ее любовник. Но могу с большим удовольствием признаться в том, что люблю ее… и что у меня нет более страстного желания, чем жениться на ней!

Нервный смешок, сотрясавший плечи эрцгерцогини Изабеллы, застрял у нее в горле.

– Жениться? Вы с ума сошли?! Вы забыли, что являетесь наследником престола и можете жениться лишь на девушке вашего же ранга? Вы полагаете, что император позволит вам сделать из этого существа будущую императрицу?!

– Если не позволит, я отрекусь от трона! Зачем мне это? Слишком много обязанностей и слишком большая ответственность… Я люблю Софию и надеюсь, что она отвечает мне взаимностью. Помимо этой неожиданной для меня самого любви, ничто в мире меня не интересует, корона – меньше всего!

– Очень вовремя вы это заметили! Но не понимаю, чего же вы еще ждете? Почему не бежите к императору, чтобы сообщить ему радостную новость? Я совершенно уверена, что она очень его заинтересует!

– Успокойтесь… Я сейчас же туда отправлюсь… Можете мне поверить, я очень жалею о том, что до сих пор этого не сделал. В глубине души я весьма вам признателен. Не будь вы так… нескромны, я бы, может быть, и сейчас бы еще колебался… Теперь, исключительно благодаря вам, я знаю, в чем состоит мой долг. Не пройдет и двух месяцев, как мы поженимся. Но поскольку из-за слов, которые вы только что произнесли, моей невесте и впрямь не подобает ни минуты оставаться в доме, где ее так оскорбляют, я увезу ее с собой и доверю заботам тех людей, которых сочту достойными этого. Идите, собирайте ваши вещи, моя дорогая, – сказал он, обращаясь к обескураженной всем происходящим Софии. – Ее императорское высочество любезно соглашается разрешить вам оставить этот дом.

В тот же вечер София Хоткова уехала из поместья эрцгерцогини Изабеллы в автомобиле Франца-Фердинанда. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы поселить ее в Бельведере. Она обосновалась в доме у старинной подруги своей матери. София была очень счастлива: Франц-Фердинанд предоставил ей неопровержимые доказательства своей любви. Но она была и очень взволнована, совершенно не представляя себе, что ее ждет в ближайшие дни. Она была абсолютно уверена, что император никогда не согласится на их брак с эрцгерцогом, рассматривая его как мезальянс. Но – кто знает? – может быть, трагическая тень Майерлинга, постоянно тревожившая старого государя, заставит его быть более снисходительным? Кто знает… Кто знает…

Эта последняя мысль только доказывала, насколько наивна бедняжка София и насколько плохо ей известен характер Франца-Иосифа.

Зато эрцгерцогине Изабелле он был очень хорошо знаком. Она совершенно верно предсказала ход событий. Назавтра же после тягостной сцены на теннисном корте произошла другая, ничуть не более приятная. Ее участниками стали дядя и племянник, местом действия – кабинет императора в Гофбурге. Они столкнулись не на шутку. Стоя навытяжку перед старым государем, Франц-Фердинанд переживал, наверное, самую грозную бурю за все время своего существования. Эти два человека никогда особенно не любили друг друга. Между ними никогда не намечалось даже простой симпатии. Император ненавидел своего наследника. Его терзала хуже всякой пытки мысль о том, что придется оставить ему Империю. Но раз уж судьба так распорядилась, он ожидал, что Франц-Фердинанд без малейшего сопротивления станет выполнять все условия, которых требует от него роль наследного принца. А тот считал своего дядю надменным, ожесточенным, безжалостным человеком и совершенно не собирался идти на уступки.

– Никогда, ты слышишь меня – никогда я не дам тебе разрешения на женитьбу на этой девушке! И я не только не разрешаю тебе на ней жениться, я запрещаю тебе это делать!

– Почему? В чем вы можете ее упрекнуть? Она принадлежит к знатному чешскому роду!

– Не спорю. Но этого мало, чтобы надеяться взойти на императорский трон. А ты – мой наследник!

– Я не хотел им быть и не хочу им оставаться! Почему я должен отказываться от счастья ради короны, которая мне никогда была не нужна? Лучше я откажусь от этой почетной роли и передам свои права брату! Вы меня никогда не любили. Вы не можете так уж дорожить мною в качестве наследника.

Лицо императора побагровело от гнева.

– Твоему брату? Подумать только: Отто-Франц на троне! Этот мерзкий тип, этот прожигатель жизни, гуляка, о похождениях которого не устает рассказывать скандальная хроника! Никогда! Да, это правда, я не люблю тебя. Но тебя мне, по крайней мере, не в чем было упрекнуть: твое поведение, твоя личная жизнь не вызывали никаких нареканий. Ты умеешь держаться соответственно своему рангу. А люблю я тебя или нет, это уже неважно!

Францу-Фердинанду очень захотелось напомнить дяде, что личная жизнь его собственного сына, несчастного Рудольфа, вряд ли могла бы кому-то послужить примером. Но он сдержал свой порыв, смутно ощущая, что эта сцена напоминает старому императору другую, ту, которая закончилась ружейными выстрелами на рассвете зимнего дня… Однажды Франц-Иосиф уже видел вытянувшегося вот так же перед ним по стойке «смирно» мужчину своей крови, носившего почти такой же мундир, человека, который отстаивал свое право жить и любить, как дозволено всякому простому смертному. Между дядей и племянником носился призрак Рудольфа. Он приводил в отчаяние старика и придавал молодому эрцгерцогу сил к сопротивлению.

– Я никогда не откажусь от графини Хотковой, – спокойно сказал он. – Я хочу жениться на ней и сделаю это. Если вы откажетесь признать наш брак, он станет тайным, но он будет заключен! Я слишком долго искал именно такую женщину, чтобы согласиться потерять ее, когда судьба подарила мне счастье встречи. Если вы категорически запрещаете мне жениться на графине, знайте, что я не женюсь никогда. Моей женой может стать только она. Или – никто…

Франц-Иосиф бросил на племянника испепеляющий взгляд из-под седых бровей.

– Скажи лучше, что ты ждешь не дождешься моей смерти, чтобы сделать из этой девицы императрицу! Но я знаю, как помешать тебе это сделать. Ты не женишься на ней ни при моей жизни, ни когда я умру!

– В таком случае мне остается одно – бегство. Я уеду из Австрии, я откажусь от своего имени, от своих титулов… Как сделал мой кузен Иоганн-Сальвадор… Но я ни при каких условиях не откажусь от Софии!

– Это твое последнее слово?

– Последнее, сир! Извольте меня простить.

– Ты отлично знаешь, что я никогда тебя не прощу. А теперь – уходи! Попозже я дам тебе знать, что решил… Можешь убираться!.. Но знай все-таки, что у тебя есть еще немного времени на раздумья. Я же не запрещаю тебе сохранить для себя мадемуазель Хоткову в качестве любовницы… Я даже могу позаботиться о ее будущем…

– Достаточно, сир! Я уже имел честь сообщить вашему величеству, что это мое последнее слово!

Франц-Фердинанд еще больше вытянулся, отсалютовал по-военному, повернулся кругом и направился к двери. То же приветствие, та же чисто официальная манера держаться, как когда-то у Рудольфа… Нет, нельзя позволить жестоким воспоминаниям помешать императору исполнить свой долг перед империей!.. Франц-Иосиф, следуя давней привычке, сцепил руки за спиной, вышел из комнаты и в соседней приблизился к окну. Оттуда ничего не видящим взглядом он смотрел на то, как происходила смена караула в огромном дворе Гофбурга… Наверное, никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким, как в эту минуту… Тени мертвецов толпились вокруг него, и их было куда больше, чем живых… Его сын, тоже мятежник… Его жена, его красавица Сисси, которую он всегда любил до умопомрачения и которую какой-то негодяй убил два года назад на берегах озера Леман… Его брат Максимилиан, недолговечный император Мексики, застреленный в Куеретаро людьми индейца Хуареса… И его жена, Шарлотта Бельгийская, которая сошла с ума после всего с ним случившегося… И его невестка Софи, герцогиня Алансонская, сгоревшая живьем во время пожара на благотворительном базаре… А сколько других!.. Казалось, его род намерен закончить свое существование в море крови, а он сам чувствует себя таким старым, таким усталым… Но ведь необходимо, чтобы империя жила, чтобы Австрия осталась Австрией… и чтобы Франц-Фердинанд понял, хочет он этого или не хочет, в чем состоит его долг!..

Пока Франц-Фердинанд переживал у императора Франца-Иосифа эту чудовищную сцену, София Хоткова, нашедшая прибежище у подруги своей матери, принимала странного гостя. Посещение скорее стесняло ее, чем вдохновляло. К графине явился с визитом кардинал, архиепископ Вены. Он пришел по просьбе императора, чтобы, соблюдая интересы государства, попытаться уговорить Софию отказаться от намерения выйти замуж за Франца-Фердинанда.

Довольно долго он рисовал перед молодой женщиной страшную картину, перечисляя многочисленные неприятности, которые грозят как империи в целом, так и ей самой, если она станет упорствовать.

– Принцы крови вообще подчиняются особым законам, графиня, а в особенности те из них, кому предстоит однажды принять императорскую корону. Они не имеют права распоряжаться собственной жизнью, не имеют права подчиняться порывам своего сердца, потому что это сердце, как и весь этот человек в целом, прежде всего принадлежит государству!

– Мне все это известно, ваше преосвященство, и я бы согласилась с вами, если бы эрцгерцог был родным сыном его величества. Но он всего-навсего племянник императора, причем не он один. Его высочество, могу это утверждать, потому что знаю наверняка, вовсе не хочет царствовать. Эрцгерцогу хочется только одного: счастливой жизни со мной, жизни, далекой от шума, славы и почестей. Хорошо бы император осознал, насколько немыслима для нас обоих жизнь друг без друга!

– Боюсь, будет очень трудно убедить его величество в абсолютной бескорыстности этой любви… особенно с вашей стороны, дочь моя! Нельзя не признать, что для бедной девушки, не обладающей громким именем, стать эрцгерцогиней – сладкая мечта…

– Я думаю вовсе не об этом! – возмущенно воскликнула София. – Я думаю только о благе эрцгерцога! Никто до меня не сумел полюбить его так, как люблю я. Никто не смог и не сможет обеспечить ему ту атмосферу спокойствия и нежности, которая так необходима, прежде всего, для его здоровья, но, конечно, и для души!.. Если нам не разрешат пожениться… то нам только и останется, что жить в грехе. А разве это угодно церкви?

Кардинал испустил тяжелый вздох и пожал плечами.

– Церкви больше всего угодны, графиня, счастье народов и мир в душах. Я очень боюсь за вас. Нет ничего хорошего в противостоянии императору. Его гнев может быть опасен.

– Никто из нас – ни я сама, ни эрцгерцог – ничего не боится! В любом случае император не может помешать нам любить друг друга…

К этому нечего было добавить. Понимая, что никакие доводы не заставят уступить и отказаться от своих намерений эту упрямую и гордую девушку, кардинал покинул поле битвы и отправился к императору с отчетом о провале своей миссии.

– Как я понял, сир, она готова на все, готова ко всему. Она способна противостоять любым препятствиям, она может пойти даже на скандал, лишь бы сохранить любовь эрцгерцога. И он ею дорожит не меньше, да простит их господь!..

Старый император так стукнул кулаком по столу, что лежавшие на нем пачки бумаг подскочили в воздух.

– Эти женщины ничего не хотят знать, кроме своей любви! – проворчал он сквозь зубы. – Она для них на первом месте! Им все равно: пусть все государство провалится в преисподнюю, лишь бы мужчина, которого они хотят, оставался при них!

– Вы полагаете, сир, – спросил явно обеспокоенный прелат, – что эрцгерцог и эта женщина могли бы тоже?..

– Нет, этого-то я как раз не опасаюсь. В моем племяннике нет ничего романтического. Он не покончит с собой, но охотно пойдет на скандал, хотя бы для того, чтобы причинить мне неприятность!

– И что же делать в таком случае, ваше величество?

– Прежде всего – подумать хорошенько, ваше преосвященство. Скоро я дам вам знать, что решил…

Действительно, прошло совсем немного времени, и по делу непокорного наследника было вынесено императорское решение. Если Франц-Фердинанд настаивает на своем желании жениться на графине Хотковой, брак может быть заключен, но только – морганатический. К тому же эрцгерцогу придется официально отказаться от титула члена императорской семьи для своей жены и от всех династических прав для детей, которые могут родиться от этого брака. Францу-Фердинанду и Софии самим следовало сделать выбор.

Взбешенный Франц-Фердинанд вынужден был принять предложенные ему условия, но сделал он это только потому, что надеялся таким образом заставить угомониться придворных интриганов. Впрочем, София, думая, что цена за счастье, в конце концов, оказалась куда меньшей, чем можно было опасаться, сама подтолкнула жениха к принятию решения. Кроме того, она предполагала, что существует огромная разница между тем положением, в которое их поставили в данный момент, и тем, в котором они окажутся, когда Франц-Фердинанд сам станет императором. Тогда только его воля будет диктовать имперские законы. Ведь Франц-Иосиф уже так стар…

28 июня 1900 года в тронном зале Гофбурга в присутствии всего двора император и его наследник, не видевшие друг друга со времен своего противостояния, снова вышли на ту же позицию: лицом к лицу. Франц-Иосиф был красным как рак, эрцгерцог, напротив, бледнее полотна сорочки.

Между ними выросла фигура сановника в парадном костюме. Сановник – это был граф Агенор Голуховский, государственный министр, – держал в руке какую-то бумагу. Церемонно поклонившись наследнику престола, министр с весьма торжественным видом принялся читать вслух то, что там было написано, покорнейше попросив Франца-Фердинанда повторять за ним прочитанное. Это оказались отречение и «клятва честью» в том, что «ни жена эрцгерцога, ни его дети, ни их потомки никогда не потребуют ни прав, ни привилегий, ни титулов, ни геральдики, которые принадлежат только вдовам, состоявшим в законном браке, и потомкам эрцгерцога, происходящим от подобного же брака».

Из бледного эрцгерцог стал смертельно-бледным, потом внезапно покраснел. Было видно, как раздулись вены у него на шее и на лбу. В зале воцарилась полная тишина. Все напряглись в ожидании взрыва. Каждый думал о том, что в тысячу раз лучше было бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте, чтобы не быть невольным свидетелем унижения того, кто однажды станет императором. Кто может сказать заранее, как, став в один прекрасный день императором Францем-Фердинандом, поведет себя Бельведерский Сфинкс по отношению к тем, чьи лица послужат ему напоминанием об этой тяжелой минуте?

Ничего не произошло. Голосом, в котором ясно чувствовался сдержанный гнев, Франц-Фердинанд повторил все формулировки. Потом, ни на кого не глядя, даже не поклонившись императору, он повернулся к нему спиной и вышел из зала. Тишина стояла такая глубокая, что еще долго были слышны шаги эрцгерцога в отдаленных гостиных.

Император, чьи брови были насуплены, а нижняя губа угрожающе выдвинута вперед, смотрел вслед уходящему. Он не видел, как в толпе свидетелей знатный венгр, граф Андраши, который, когда императрица была жива, был самым преданным ее рыцарем, склонился к уху стоявшего по соседству с ним графа Тисы.

– Принц зря волнуется по поводу этой злосчастной клятвы, – прошептал он. – Принуждение, которому его подвергли, очень просто сможет пойти ему на пользу, когда придет время от нее отказаться. Она вообще действительна только в Австрии. Император, кажется, забыл, что у нас, в Венгрии, морганатического брака не существует. Конституция не признает его. Королевой считается жена короля, независимо от ее происхождения. Когда эрцгерцог взойдет на престол, может быть, именно Венгрия послужит ему самым верным козырем в игре. Потому что, если он захочет короноваться у нас, в качестве короля Венгрии, непременно потребуется, чтобы его жена была признана королевой, иначе… иначе нам придется потребовать независимости…

– Пройдет немало времени, прежде чем он взойдет на престол. Император, конечно, стар, однако довольно крепок. Ему ужасно хочется прожить подольше, Андраши. У Франца-Фердинанда будет вполне достаточно времени, чтобы ему наскучила его София!

Но, сидя в автомобиле, который отвозил его домой, в Бельведер, эрцгерцог не думал ни об Австрии, ни о Венгрии, как, впрочем, и ни о каких других странах. Он кипел от гнева, силясь хоть немножко успокоиться, вызвав в памяти нежную улыбку и прекрасные глаза своей возлюбленной. В конце концов, как бы ни была горька эта пилюля, он уже проглотил ее! Ведь воцарится же он на троне когда-нибудь… А до тех пор – разве счастье не важнее любых почестей, возможных на этом свете? Он женится на Софии, и она будет рядом с ним каждый день его жизни! А все остальное может отправляться ко всем чертям!

Несколько дней спустя, 1 июля, в Рейхштадтском замке эрцгерцог Австрии Франц-Фердинанд взял в жены Софию Хоткову перед богом и перед людьми. И с этого мгновения Бельведерский Сфинкс превратился во внимательного, нежного супруга, пламенно влюбленного в свою жену. София наконец создала ему мирную и сладостную обстановку домашнего очага, какой он не знал никогда в жизни: его мать, принцесса Мария-Аннунциата, происходившая из рода сицилийских Бурбонов, умерла, когда мальчику исполнилось всего восемь лет. Заботы Софии были настолько продуманными и упорными, что слабое до той поры здоровье эрцгерцога пошло на поправку.

Большую часть года молодожены проводили в Чехии, на родине Софии, в милом их сердцам имении Конопиште. Молодая женщина чувствовала себя там абсолютно счастливой. Вокруг нее звучал родной язык, на котором говорили все, крестьяне воздавали ей почести, как настоящей королеве. В Вене же, куда они приезжали лишь в тех случаях, когда наследнику престола необходимо было по протоколу принимать участие в каких-либо официальных церемониях, стоя рядом с императором, в Вене все было по-другому. Эти дни в столице империи всегда оборачивались днями страданий как для самого эрцгерцога, так и для его супруги. Тем не менее она всегда настаивала на том, что ей необходимо сопровождать его, куда бы он ни отправился.

Дело было, главным образом, в том, что морганатическая супруга принца, не будучи официально признана его законной женой, не имела права находиться рядом с ним. Если она присутствовала на какой-то семейной трапезе, ей выделялось место на краю стола. В торжественных шествиях ей следовало идти позади всех, даже самых юных эрцгерцогов, так, словно она все еще служила гувернанткой. Она не имела права на вход в некоторые комнаты дворца, ей не полагалось входить через определенные двери и даже подниматься по тем же лестницам, по которым поднимался ее супруг. София, вероятно, легко могла бы избежать публичного унижения, просто оставаясь дома, она, никогда не выказывая ни обиды, ни недовольства, заставляла себя подчиняться суровым правилам дворцового этикета в тайной надежде, что когда-нибудь ее Франц-Фердинанд станет императором. Он сможет заставить ее забыть все эти оскорбляющие ее придирки, всю мелочность придворного этикета, чтобы вознести настолько же высоко, насколько низко ее ставили сейчас. Отныне, всем сердцем веря в любовь Франца-Фердинанда, София мало-помалу начинала мечтать об императорской короне.

Если не считать этих тягостных моментов, которые, надо признать, случались достаточно редко, семья жила счастливо, даже по мнению недоброжелателей. Шли дни и годы, а их взаимная любовь ничуть не ослабевала. 24 июня 1901 года родилась старшая дочь, в честь матери названная Софией. Годом позже, 29 сентября 1902 года, – первый сын, Максимилиан, второй, Эрнест, появился на свет 27 мая 1904 года. Трое детей, и все трое – красивые и здоровые, что представлялось их бледноватым кузенам, рожденным в родственных браках, так часто заключавшихся при дворе, вопиющей несправедливостью. И, наверное, глядя на своих крепких, умных и красивых сыновей, эрцгерцог не мог без гнева вспоминать о клятве, к которой его принудили… и от которой он, вполне возможно, когда-нибудь сможет отречься.

Может быть, благодаря этим детям судьба Софии вдруг круто изменилась. 4 октября 1909 года императорским декретом ей был пожалован титул герцогини Гогенбергской, который должен был передаваться по наследству, она получила ранг принцессы. Но эрцгерцогиней в Австрии ее по-прежнему не признавали, и правила этикета оставались достаточно жесткими.

А Франц-Фердинанд тем временем все больше и больше увлекался политикой, вмешивался понемножку во все государственные дела, делая это чаще всего вкривь и вкось, что вызывало приступы бурного и справедливого гнева у его дядюшки Франца-Иосифа. К Венгрии эрцгерцог испытывал ничем не объяснимую ненависть. Он ненавидел и Италию, и Францию. Его симпатий удостаивался только германский император Вильгельм II. И, наконец, эрцгерцог открыто презирал сербов, считая совершенно справедливым превращение их в рабов… И это последнее суждение, как показали дальнейшие события, вполне вероятно, послужило одной из причин произошедшей с ним трагедии. Похоже на то.

Весной 1914 года в Боснии и Герцеговине должны были проходить маневры австрийской армии, командование которой, начиная с 1906 года, почти целиком было возложено на наследника престола. Естественно, наделенный такими высокими полномочиями, эрцгерцог должен был подготовиться к тому, чтобы присутствовать на этих маневрах. Подобная перспектива не доставляла ему ни малейшего удовольствия.

Почему? А потому, что обе провинции были глубоко враждебны по отношению к австрийскому владычеству. Здесь плодились тайные общества, самым активным и самым грозным из которых была знаменитая «Черная Рука». Было уже совершено немало покушений на представителей власти. Неприязнь к Сербии, которую испытывал эрцгерцог, была слишком хорошо всем известна. Поэтому считалась вполне вероятной попытка покушения на него самого, когда он там появится. Многие даже заключали пари по этому поводу. Каково же было всеобщее удивление в Вене, когда герцогиня Гогенбергская заявила, что собирается сопровождать мужа в этой опасной поездке… И что эрцгерцог вроде бы на это согласился…

Франц-Фердинанд и на самом деле согласился, но сделал это, преследуя две цели. Во-первых, ему хотелось хоть немножко успокоить жену, которая, едва узнав о предстоящих маневрах, чуть не сошла с ума от ужаса и поклялась, что никогда не пустит мужа в Сербию, если тот не позволит ей поехать с ним. А во-вторых, ему пришло в голову, что, может быть, его милая София сумеет понравиться этому народу, который он считал ничтожным, своенравным и взбалмошным. Может быть, благодаря этому удастся основать там королевство для детей, исключенных из числа возможных наследников империи. Наконец, в глубине души Франц-Фердинанд был все-таки уверен, что «даже эти дикари никогда не осмелятся поднять руку на наследника престола». Ему удалось заставить уверовать в это и Софию.

– На этот раз ты займешь рядом со мной место, которое принадлежит тебе совершенно законно. Не может и речи быть о наполовину закрытых дверях, о разных лестницах… Они будут принимать у себя мою жену! Пора, чтобы все в империи узнали: у меня есть супруга, которую я люблю и которая вполне это заслужила.

Радость, которая охватила при этих словах герцогиню Гогенбергскую, оказалась куда сильнее ее страхов. Впрочем, если и существовала какая-то опасность, то, как ей вдруг показалось, разделенная на двоих, она уже не имела никакого значения. И вот в Бельведере с энтузиазмом принялись готовиться к поездке на Балканы.

Однако по мере того, как приближался отъезд, у Франца-Фердинанда все чаще стали возникать какие-то смутные опасения. Когда-то в Богемии одна гадалка сказала ему, что он умрет насильственной смертью, и добавила, что его смерть станет причиной мировой войны. И теперь мысль об этом превращалась в навязчивую идею, наводила на него тоску. Он гнал ее, взывая к рассудку и обвиняя себя самого в приверженности глупейшим суевериям, но мысль эта упорно возвращалась. Он даже не решался признаться в этом Софии.

И еще кое-что было ему очень неприятно. Да, конечно, в Сербии София будет для всех эрцгерцогиней, но ведь до тех пор ей придется совершить путешествие без мужа. Так требовал протокол. Поэтому 23 июня Франц-Фердинанд один сел в Вене в специальный поезд, который должен был довезти его до Триеста. Там наследника престола уже дожидался крейсер «Viribus Unitis». Утром 25 июня этот крейсер доставил его в устье реки Неретвы, откуда он должен был добираться до Сараева.

В Илидже он встретился с Софией, которая приехала туда из Вены через Загреб вместе с графиней Ланиус, исполнявшей при ней роль придворной дамы. Впервые на глазах у венского двора и под самым носом у него София должна была предстать перед народами Боснии-Герцеговины в качестве эрцгерцогини Софии. В Илидже ее приняли весьма радушно и устроили в честь царственной четы грандиозный парадный ужин.

Назавтра София с Францем-Фердинандом должны были торжественно въехать в Сараево, и они даже не подозревали, что там их ожидает встреча с Роком, принявшим обличье тощенького студентика, которому еще не исполнилось и двадцати лет, но на котором в тот день зижделось тайное всемогущество группы «Молодая Босния».

– Мне кажется, все это – во сне, – шептала София, тихонько пожимая руку мужа. – Это солнце, эти цветы… и этот прием. Что ты скажешь? Разве нас здесь не любят? Только послушай!..

Действительно, на протяжении всего пути, по которому двигался их кортеж, жители Сараева встречали гостей овациями, бросали им цветы и бурно радовались. Это приводило в восторг Софию, но почему-то совсем не трогало эрцгерцога. Он хорошо знал: настоящей причиной этой выражавшейся как по команде всенародной радости может быть только страх перед ним. Тем не менее нельзя было не признать, что древняя столица Боснии была необычайно хороша под лучами жаркого летнего солнца. Воды Босны сияли, белый минарет мечети напоминал фонтан, искрящийся в солнечных лучах. Над городом вырисовывался внушительный, но тем не менее очень изящный силуэт старого сераля Махмуда II. Франц-Фердинанд нежно улыбнулся жене.

– Им куда больше нравится твоя улыбка, дорогая, чем моя физиономия старого вояки! Вот почему они так нас приветствуют, – сказал он. – И если эта поездка окажется удачной, то – только благодаря тебе…

Генерал Потьорек, сидевший напротив царственной четы в огромном автомобиле марки «Бенц», посмотрел куда-то в сторону и сделал вид, что ничего не слышит и интересуется только пейзажем. Цветы продолжали падать дождем со всех сторон – в основном это были душистые розы, собранные в громадные, роскошные букеты.

Внезапно один букет, который казался еще больше остальных, упал прямо на колени герцогине. Она хотела было вдохнуть аромат цветов, но Франц-Фердинанд вдруг заметил, что из середины букета тянется дымок. Быстрый, как молния, эрцгерцог схватил цветы, прежде чем жена успела до них дотронуться, и выбросил букет из автомобиля. Цветы упали на дорогу, сразу же раздался взрыв…

Взрывом бомбы, спрятанной в букете, слегка задело шею Софии, но двое пассажиров машины, ехавшей следом за «Бенцем», были тяжело ранены: доктор Мерицци и граф Боос-Вальдек. Множество раненых оказалось и в толпе встречающих. Увидев, что на платье жены стекает струйка крови, эрцгерцог пришел в бешенство. Может быть, гнев его был особенно силен, поскольку поддерживался тщательно скрываемым страхом.

Наклонившись к водителю, он приказал:

– В городскую ратушу… и побыстрее!

Потом с тревогой и сочувствием посмотрел на Софию, но та уже улыбалась:

– Ничего страшного, просто царапина… Я отделалась испугом, не волнуйся!

– Ты вполне уверена, что рана неопасна?

– Да нет никакой раны, посмотри сам!.. Я же говорю: просто царапина!

Но она все-таки не смогла совершенно успокоить Франца-Фердинанда. В городской ратуше, куда они прибыли, гнев его разразился с новой силой. Сараевский мэр смущенно выслушал пылкие слова эрцгерцога, упрекавшего его в том, что радушный прием сопровождается бомбометанием, смиренно выдержал гром проклятий, обрушившихся на его голову, но почти лишился голоса и не смог с достоинством произнести заготовленную заранее прекрасную речь, которую, впрочем, августейший гость и не захотел слушать. У Франца-Фердинанда была теперь одна забота: как можно скорее обеспечить жене безопасность. Город представлялся ему теперь воплощением враждебности. Он хотел побыстрее добраться до старинного дворца, прочного, как настоящая крепость (на самом деле он и был крепостью), где им предстояло пообедать. Он отдал приказ немедленно доставить туда герцогиню, намереваясь заехать в больницу, куда отправили двух раненых из его эскорта. Но София отказалась ехать куда бы то ни было без мужа.

– То, что ты предлагаешь, попросту смехотворно, – сказала она с горячностью, выдававшей, как эрцгерцогиня нервничает. – Выбери из двух одно: либо мы вместе едем во дворец, либо я еду с тобой в клинику. Бесполезно настаивать, если ты не хочешь потерять даром время!

Совершенно не привыкший к столь резким заявлениям обычно такой нежной и уступчивой супруги, Франц-Фердинанд капитулировал. Чтобы избежать возможности нового покушения, было решено сменить маршрут и проехать по набережным Босны. Чуть позже все сели в машину. Бомбометателю к тому времени уже воздали по заслугам приверженцы Австрии и силы полиции. Это оказался молодой типографский рабочий по фамилии Хабринович.

Кортеж тронулся с места. Вот тогда-то и произошло то странное недоразумение, какие судьба успешно подстраивает тем, на кого пал ее выбор. Вместо того чтобы двигаться по широкому проспекту, выходившему на набережную Аппель, шофер машины эрцгерцога хотел было свернуть на узенькую улочку Франца-Иосифа. Сидевший рядом с ним граф Гаррах заметил это, подскочил, схватил парня за воротник и принялся трясти его:

– Ты рехнулся, что ли? Мы должны ехать по набережным!

Совершенно растерявшись, несчастный водитель резко остановил машину. Автомобиль встал, сразу же образовалась пробка и набежала толпа зевак, которых любопытство толкало подойти поближе, чтобы рассмотреть все как следует. И тогда-то разразилась драма.

Воздух всколыхнули несколько выстрелов. Первый из них не достиг цели, но вторым была смертельно ранена герцогиня, которая, испустив страшный крик, тем не менее попыталась заслонить своим телом сидящего рядом мужа. Но попытка не удалась: прозвучал третий выстрел, которым эрцгерцог был поражен в сонную артерию. Рекой полилась кровь. Убийца стрелял еще и еще, разряжая свое смертоносное оружие прямо посреди толпы. Франц-Фердинанд нашел еще в себе силы обратиться к жене.

– София, – прошептал он, – надо выжить… ради наших детей!

Но сразу же упал, голова к голове с женой, и лишился сознания. Полиция в это время схватила стрелявшего: студента Гаврилу Принципа. Машина понеслась к зданию старого сераля, но, когда она добралась до этого разукрашенного цветами и обильно декорированного в честь дорогих гостей строения, в ней лежали два трупа… София и Франц-Фердинанд умерли одновременно…

Предсказание цыганки, увы, сбылось. Драма в Сараеве, унесшая две человеческие жизни и настоящее семейное счастье, имела тяжелейшие последствия для всего мира. 28 июля 1914 года Австрия объявила войну Сербии – после того, как маленькая, но мужественная страна отвергла ультиматум, выдвинутый мощной империей. 10 августа Франция, которая была союзницей короля Сербии Петра I Карагеоргиевича, разорвала дипломатические отношения с Веной; Англия тоже. И началась Первая мировая война, принесшая с собой миллионы жертв…

Примечания

1

Дословный перевод названия местности, где размещалось аббатство: Гора Святого Михаила, где сильна опасность от моря.

2

См. «Божественную комедию». (Прим. автора.)

3

«Королева Каролина» (лат.) (Прим. пер.).

4

Monsieur– официальный титул старшего из братьев французского короля. (Прим. пер.)

5

Madame – официальный титул дочери французского короля, дочери дофина или жены брата короля. (Прим. пер.)

Content

Жюльетта Бенцони
Кровь, слава и любовь

Трагические фигуры

Марино Фальеро, венецианский дож

Бертран дюгеклен, коннетабль Франции

Александр Сергеевич Пушкин

Убийцы

Джованни Малатеста, синьор Римини

Луи д'Арпажон, Маркиз де Северак

Теобальд, герцог де Шуазель-Праслен

Жестокосердные

Жан де Шулемберг, маршал Франции

Великий Конде

Гонорий III, князь Монако

Граф Анатолий Демидов, князь Сан-Донато

Многоженцы

Дагоберт, король франков

Шарль-Луи-Венсан де Бово, Маркиз де Тиньи

Георг IV, король Англии

Обманщики и обманутые

Луи-Анри де Пардальян де Гондрен, маркиз де Монтеспан

Луи-Арман де Ришелье, Герцог де Фронсак

Огюст Вьесс де Мармон, герцог Рагузский

Чудаки и оригиналы

Карл Великий, Император Запада

Жерве, граф де Ларош

Шарль де Батц-Кастельмор, граф д'Артаньян

Жюль-Шарль, шевалье де Гонди

Виктор-Амедей II, король Сардинии

Гийом, граф Дюбарри

…и несколько примерных мужей

Гастон, герцог Орлеанский

Шарль де Сент-Мор, герцог де Монтозье

Франц-Фердинанд, эрцгерцог Австрии

Примечания