Лигачёв Е.К

БОРИС БЫЛ НЕ ПРАВ

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Кадровые перестановки в Кремле

В апреле 1983 года, после семнадцати лет работы в Сибири, в Томске, я был переведён в Москву и утверждён заведующим Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС, а говоря иначе, — отделом кадров и партийных комитетов. Впрочем, если учесть существовавшую в те годы систему партийно-государственного руководства, то речь шла о кадрах в самом широком смысле, включая советские, хозяйственные.

В те памятные для меня апрельские дни 1983 года события развивались неожиданно и стремительно. Я прилетел в столицу на совещание по вопросам сельского хозяйства, которое проводил лично Юрий Владимирович Андропов, Генеральный секретарь ЦК КПСС. В Свердловском зале Кремля собрались в тот раз все члены Политбюро, секретари ЦК и обкомов партии, многие аграрники — в общем, те, кто был связан с реализацией принятой годом ранее Продовольственной программы. Докладывал на совещании Горбачёв, занимавшийся в то время аграрными проблемами, — докладывал резко, остро, с критикой и местных руководителей, и центра.

Помню, я послал в президиум совещания записку с просьбой предоставить слово для выступления, однако не питал на этот счёт особых надежд. За весь брежневский период, за те семнадцать лет, что я работал первым секретарём Томского обкома партии, мне ни единого раза не удалось выступить на Пленумах ЦК. В первые годы я исправно записывался на выступления, однако с течением времени надежды выветрились: стало ясно, что на трибуну постоянно выпускают одних и тех же ораторов — надо полагать, таких, которые хорошо знали, что и как надо говорить. В такого рода дискриминации я не усматривал козней против себя лично — в таком положении находились многие секретари обкомов, которые давно и добросовестно тащили свой нелёгкий груз. Например, Манякин С.И., проработавший в Омске более двадцати лет, человек опытнейший, деловой и очень толковый, за все те годы выступил на Пленуме ЦК только один раз.

Но с приходом Андропова секретари обкомов сразу ощутили, что в ЦК начались перемены. Возникли новые надежды. Это и побудило меня на аграрном совещании в Свердловском зале Кремля подать записку в президиум.

Не прошло и часа, как мне предоставили слово. Как всегда, текст выступления у меня был приготовлен заранее — на всякий случай. Однако я почти не заглядывал в бумажку, ибо говорил о выстраданном — о том, как за 7–8 лет Томская область из потребляющих продовольствие перешла в разряд производящих. Говорил и о том, что население Западной Сибири прирастает за счёт нефтяников, газовиков и кормить их нужно, прежде всего развивая сельское хозяйство на месте.

Совещание в Кремле закончилось часов в шесть вечера, и я поспешил в ЦК, чтобы решить у секретарей некоторые конкретные томские вопросы. И как сейчас помню, поздним вечером добрался, наконец, до квартиры сына, который жил в Москве, чтобы навестить его перед отлётом в Томск.

Самолёт улетал утром. Билет был в кармане, и я намеревался пораньше лечь спать: ведь по томскому времени, которое опережало московское на четыре часа, уже наступила глубокая ночь.

Но в десять часов вечера неожиданно зазвонил телефон. Просили меня.

Я взял трубку, конечно, не подозревая, что этот поздний телефонный звонок круто изменит всю мою жизнь и что такие же внезапные поздневечерние телефонные звонки, словно зов судьбы, прозвучат в феврале 1984 года, в тот день, когда умер Андропов, и в марте 1985 года, в тот день, когда умер Черненко. Короче говоря, я взял трубку и услышал:

— Егор, это Михаил… Надо, чтобы завтра утром ты был у меня.

С Горбачёвым мы познакомились в начале семидесятых, случайно вместе оказавшись в составе делегации, выезжавшей в Чехословакию. С тех пор на Пленумах ЦК КПСС, в дни партийных съездов, когда в Москве одновременно собирались все секретари обкомов и крайкомов, мы неизменно и дружески общались, обменивались мнениями по вопросам и частным, и общим. А когда Горбачёв стал секретарём ЦК, а затем членом Политбюро, да вдобавок по аграрным проблемам, я стал часто бывать у него. К тому же Горбачёв в те годы был единственным членом Политбюро, которого можно было застать на рабочем месте до позднего вечера. Это обстоятельство было немаловажным для сибирского секретаря обкома, который, приезжая в Москву, с утра до ночи мотался по столичным ведомствам, решая вопросы развития нефтехимии и пищевой индустрии, «выбивая» лимиты средств для создания современной строительной базы, центра науки и культуры, да и вообще занимаясь множеством проблем, касавшихся жизни и быта томичей.

Нетрудно было предположить, что на аграрном совещании в Кремле слово мне дали именно благодаря Горбачёву. И когда раздался тот поздний телефонный звонок, в первый момент я решил, что Михаил Сергеевич хочет высказать свои соображения в связи с моим выступлением — по мнению тех, кто подходил ко мне после совещания, оно вышло, как говорится, к месту.

— Михаил Сергеевич, но у меня билет в кармане, вылетаю рано утром, — ответил я.

Так уж издавна повелось между нами, что Горбачёв называл меня Егором, а я обращался к нему по имени-отчеству.

— Надо задержаться, Егор, — спокойно сказал Горбачёв, и по его тону я сразу понял, что звонок никакого отношения к сегодняшнему совещанию не имеет. — Придётся сдать билет.

— Всё ясно, утром буду у вас, — без дальнейших дебатов согласился я, хотя как раз ясности-то никакой не было.

Впрочем, скажу сразу: такого рода случаи, сопряжённые с отменой вылета и сдачей авиационных билетов, — вовсе не редкость для секретарей обкомов партии, прибывавших по делам в столицу. В те годы лично мне, наверное, раз десять приходилось сдавать билет и откладывать отъезд в Томск по причинам весьма прозаического характера. То переносится нужная встреча с кем-нибудь из министров или руководителей Госплана, то, наоборот, замаячила встреча, ранее не запланированная. Да мало ли какие неожиданные дела могут задержать в столице секретаря обкома, прилетевшего за три тысячи километров. Лучше уж задержаться на день, чем прилетать снова.

В общем, в ту ночь я спал крепко, домыслами не мучился, а наутро, ровно в десять часов был у Горбачёва — главный подъезд, третий этаж, справа.

Конечно, можно было бы прийти и пораньше — прямо к девяти часам. Но, повторяю, я оставался в полном неведении относительно истинных целей приглашения, а по собственному опыту знал, что у каждого руководителя рабочий день начинается со знакомства с обстановкой, чтения экстренных сообщений и перекройки заранее спланированного распорядка в том случае, если возникали непредвиденные обстоятельства. К тому же был четверг, на одиннадцать часов назначено заседание Политбюро. Это я, разумеется, учитывал, ибо знал, что время заседаний ПБ соблюдается неукоснительно: именно по четвергам и именно в одиннадцать часов — такой порядок был заведён ещё при Ленине и в целом сохранялся почти до XXVIII съезда КПСС.

Поскольку точного часа встречи Горбачёв мне не указал, исходя из всего вышесказанного, я и решил, что для него самым удобным временем будет десять утра. И, как говорится, с боем часов открыл дверь его приёмной.

С этого момента и начались для меня новый отсчёт времени, новая пора жизни, перед которой поблек даже бурный томский период.

Горбачёв принял меня моментально и, поздоровавшись, сразу огорошил:

— Егор, складывается мнение о том, чтобы перевести тебя на работу в ЦК и утвердить заведующим организационно-партийным отделом. Вот что я пока могу тебе сказать. Не больше. Всё зависит от того, как будут развиваться события. Тебя пригласит Юрий Владимирович для беседы. Он меня просил предварительно с тобой переговорить, что я и делаю. Это поручение Андропова.

Честно говоря, внутренне я испытал определённое замешательство. Вопрос был не таким уж простым, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что заведующим орготделом в ту пору был Капитонов И.В. Конечно, Политбюро вправе своим решением заменить его, но ведь Капитонов — секретарь ЦК, и тут уже правомочен только Пленум ЦК. Кроме того, второй секретарь ЦК КПСС Черненко в это время находился в отпуске, при нём Горбачёв вряд ли смог бы так решительно вмешаться в кадровые вопросы, тем более что речь шла о заведующем орготделом. Среди членов Политбюро существовала негласная, но нерушимая субординация — не вмешиваться в кадровые вопросы, если они не входят в твои обязанности. Этот порядок, кстати, неукоснительно соблюдал впоследствии и я сам, он в значительной мере исключал возможность целенаправленного воздействия на подбор кадров со стороны каждого члена ПБ в отдельности, оставляя это право за Генсеком и, разумеется, за всем Политбюро в целом, так как окончательное решение принималось коллегиально. Поскольку события явно развивались нестандартно, мне стало ясно, что Горбачев пользуется доверием Андропова.

***

Однако ко всем этим сиюминутным оценкам ситуации примешивались и соображения иного порядка.

Впервые на работу в ЦК меня пригласили в 1961 году — это был период, когда былые, ещё сталинских времён, обвинения в троцкизме, угрожающе обрушивавшиеся на меня, уже не «портили биографию» и не препятствовали работе в центральном аппарате. Не вдаваясь здесь в подробности, упомяну, что в пятидесятых годах я был секретарём райкома партии в том самом районе Новосибирска, где создавался знаменитый Академгородок. Весь стартовый период Академгородка, Сибирского отделения Академии наук СССР — центра мирового масштаба бок о бок работал с академиками Лаврентьевым, Христиановичем, Марчуком, Будкером и другими выдающимися советскими учёными, от которых многому, очень многому научился. Впоследствии меня избрали секретарём Новосибирского обкома партии по идеологии, и уже с этой должности пригласили в ЦК — заместителем заведующего отделом агитации и пропаганды Бюро ЦК КПСС по РСФСР. А затем, после очередной реорганизации, потрясавшей в те годы партаппарат, утвердили замзавом орготделом этого же бюро.

Первые два-три года мне было интересно работать в ЦК: расширился кругозор, пришло более глубокое понимание многих общественных явлений. Словом, «интеллектуальный багаж» основательно пополнялся, а это, повторяю, всегда интересно. Но постепенно я стал ощущать всё возрастающую тоску по живой работе с людьми. Интерес к делу падал, я буквально тяготился, мучился, возвращался вечерами домой в скверном настроении. И в 1965 году, посоветовавшись с женой Зинаидой Ивановной, написал на имя Брежнева заявление, в котором просил направить меня на партийную работу куда-нибудь подальше от Москвы, желательно в Сибирь. Разумеется, фразы «куда-нибудь подальше от Москвы» в заявлении не было, однако предварительно я поговорил со своим непосредственным руководителем — заведующим орготделом Капитоновым и уж с ним-то говорил откровенно, начистоту.

Капитонов меня поддержал.

Дело в том, что в послесталинский период ротация руководящих партийных кадров — их перемещение из центра на периферию и обратно — носила вполне определённый и отнюдь не случайный, а целенаправленный, я бы сказал волнообразный характер. Когда Хрущёв окончательно утвердился у власти, отправив в политическое небытие своих оппонентов Молотова, Маленкова, Булганина и Кагановича, он в 1959 году начал новый цикл замены московских кадров. В тот период многие партийные работники под различными предлогами были отправлены из Москвы. В частности, первый секретарь Московского обкома партии Капитонов стал работать в Иванове, второго секретаря МГК Марченко перебросили в Томск и так далее.

Но при Брежневе сразу же начался обратный процесс. Капитонова быстро, уже в 1964 году, вернули в Москву и утвердили заведующим орготделом. Отозвали из Томска в столицу Марченко… В общем, Брежнев собирал тех, кого разогнал Хрущёв, и в свою очередь перемещал тех, кого Хрущёв собрал. В частности, весьма опытного и известного в партии деятеля, кандидата в члены Президиума ЦК КПСС Ефремова отправил в Ставрополь, чуть позже спровадил на пенсию Председателя Совмина России Воронова…

Но я несколько отвлёкся. А возвращаясь к событиям 1965 года, скажу, что не сомневался: моё заявление на имя Брежнева будет быстро рассмотрено. В ту пору мало было охотников покидать Москву, переезжать в провинцию, а вдобавок в Сибирь. А я, кстати, переезжал из Москвы в Сибирь уже в третий раз. Однако прошла неделя, вторая, третья, а никаких сигналов сверху не поступало. Лишь примерно через месяц последовал вызов к Генеральному секретарю[1]. В его кабинете находился и Капитонов. Я, конечно, понял, что в предварительном порядке мой вопрос решён положительно: для отказа Генсек к себе не приглашает. Но куда именно мне предложат поехать, не знал.

Брежнев, в те годы ещё энергичный и деловой, сказал:

— Садись… Ты, наверное, переживал, что мы тебя долго не приглашали? Но не в тебе дело, с тобой всё ясно, мы тебя знаем… Тут была задержка с Марченко, долго подбирали ему место. Значит, просишься в Сибирь? Мы вот тут подумали и решили послать тебя в Томск. Как на это посмотришь?

То, что меня направляли в Сибирь, — это было просто счастье! Но что касается Томска, то здесь я особой радости не ощутил: знал, что Томская область запущенная, лежит вдали от больших дорог. Тогдашний секретарь обкома, что называется, спал и видел, когда же его вернут в столицу. Соответственно шли в области и дела. Однако все эти соображения я, естественно, оставил при себе и сразу дал согласие. А когда вышел из кабинета Генсека, то подумал, что вариант не такой уж плохой: во всяком случае, в этой сибирской области можно от души поработать, понять, на что ты в действительности способен.

И теперь, с дистанции времени, могу сказать, что томский период был самым интересным, самым прекрасным в моей жизни. Это был период душевного подъёма. Если бы я больше нигде не работал, то всё равно имел бы все основания считать свою жизнь удавшейся, а себя — счастливым человеком. Хотя приходилось, конечно, нелегко, порой часа свободного не выкраивал, как говорится, трудных дней было множество, но в тягость — ни одного.

То было время не «застоя», как окрестили его политические бездельники и демагоги, а эпоха социалистического созидания. В ту пору сооружен западносибирский нефтегазохимический комплекс, с годовой добычей нефти свыше 300 млн. тонн, на котором сейчас держится буржуазная Россия. Горжусь, что почти в течение двадцати лет непосредственно участвовал в его сооружение. Здесь построено свыше 20 городов. И это только в западной Сибири. А сейчас ни одного нового населённого пункта, заброшенные десятки тысяч сел, городов.

С чудесными людьми свела меня в эти годы судьба! И это, пожалуй, главное, ибо без настоящего товарищества пусто жить человеку. Помню, в 1983 году, когда я улетал в Москву и провожали меня в томском аэропорту члены бюро обкома, прощаясь, я сказал:

— Да-а, семнадцать лет — это не семнадцать мгновений…

***

Но я снова забегаю вперед. А в то утро, когда услышал от Горбачёва неожиданное для меня известие, мне мгновенно припомнились события 1964–1965 годов, связанные с приходом в ЦК Капитонова. Окончательно стало ясно: в партии действительно начинается новый этап — замена заведующего орготделом указывала на это неопровержимо. И еще подумалось: странно всё-таки распорядилась судьба — семнадцать лет назад, уезжая «из-под» Капитонова в Сибирь, мог ли я предположить, что меня будут прочить на смену ему? Кстати, Капитонов — человек порядочный, честный, и вопрос носил объективный характер: независимо от личных качеств тот, кто при Брежневе занимался кадрами, при Андропове, конечно, должен был покинуть свой пост. Это разумелось само собой.

Между тем Горбачёв снял трубку «кукушки» — прямого телефона, связывающего Генерального секретаря с членами Политбюро:

— Юрий Владимирович, у меня Лигачёв. Когда вы могли бы его принять?.. Хорошо, я ему передам. И, положив трубку, ободряюще сказал:

— Он примет тебя прямо сейчас. Иди. Ну что ж, Егор, желаю!

Я поднялся на пятый этаж и пошёл к кабинету № 6, где по традиции работали Генеральные секретари. В ту пору мне было уже шестьдесят два года. За плечами нелёгкая жизнь, в которой хватало драматизма. Да и политический опыт накопился за десятилетия немалый. Томская область уверенно «встала на крыло». В общем, цену я себе, конечно, знал. А главное, совершенно не думал о карьере — в этом была моя сила. Да и какая карьера в шестьдесят два года? Хотя физически благодаря здоровому образу жизни я чувствовал себя великолепно и готов был впредь тянуть любой воз, но, повторяю, по возрасту уже не беспокоился за свою судьбу, а потому особого восторга в связи с возможным новым назначением в Москву не испытывал.

Знаете, у каждого возраста есть своя сила и свои слабости. Когда человеку за шестьдесят, суетное, сиюминутное ослабевает в нём, зато всё заметнее сказывается накопленная на жизненном пути мудрость. Да, не каждому суждено испытать эти внутренние, душевные перемены, но мне очень близки мысли Льва Толстого, который писал, что, достигнув вершины лет, человек оставляет в прошлом личные стремления и получает возможность полностью сосредоточиться на гражданских чувствах, на служении Отечеству. Правда, Толстой связывал эту душевную перемену с пятидесятилетним возрастом. Но то ведь было сказано давно. А в наши времена возрастные границы сдвинулись.

При этом надо, конечно, иметь в, виду, что в высшем эшелоне власти необходимо сочетать руководителей различных возрастов, ибо здоровое тщеславие, свойственное людям помоложе, — столь же необходимый элемент руководящей группы, как и опыт, рассудительность, приходящие с возрастом. В этой связи хочу сказать о следующем. Впоследствии, когда брежневский период окрестили застойными годами, я был согласен с этим определением лишь отчасти. Да, в руководящем ядре партии оказалось явно избыточное число политиков преклонного возраста, которые уже не имели перспективы и были озабочены лишь удержанием в своих руках власти. Но если говорить о стране в целом, то на необъятных наших просторах картина была неодинаковая.

В эти годы на востоке страны были созданы крупнейшие народнохозяйственные комплексы, в том числе западносибирский нефтегазовый и нефтехимический комплекс мирового масштаба. В европейской части страны поднялись ВАЗ, КамАЗ, да и другие стройки, которые никак не назовешь застойными. В 60—70-е годы национальный доход вырос в 4 раза, ввод жилья — более чем в три раза. Был достигнут военно-стратегический паритет между СССР и США. Усилиями многих людей страна продолжала продвигаться вперёд, хотя в последние годы брежневского руководства заметно снизились темпы роста экономики, разрастались злоупотребления властью, падала дисциплина, целые зоны страны были вне критики.

О застое, видимо, надо говорить так же, как о любом другом общественно-политическом явлении: в одних местах и сферах застой действительно процветал — если уместно сочетать эти понятия, — а в других жизнь продолжала идти вперёд. Честно сказать, я противник всеобщих, всеохватных политических ярлыков, которые, безусловно, являются по сей день не выкорчеванными из сознания. Истина конкретна, и попытка одним-единственным словом-символом объяснить всё происходившее и происходящее в жизни — это не более чем примитивный трюк. Мы всё это уже проходили в прошлом: «космополитизм», «волюнтаризм»… «Застой» — это термин из того же прокурорского ряда, правда, смягченный обстоятельствами времени.

Пишу это к тому, что в 1983 году, когда Генеральным секретарём ЦК КПСС стал Андропов, я, как и многие другие секретари обкомов партии, с нетерпением ожидал перемен, понимая, что страна, к сожалению, встала на рельсы, ведущие в социально-экономический тупик. Надо было по-настоящему впрягаться в новое дело и вытаскивать державу на главный путь. В том факте, что при Андропове, человеке мудром, но, увы, слабом здоровьем, начал быстро возрастать политический вес Горбачёва — молодого, энергичного, — я видел добрые предзнаменования. И поскольку в их планах какая-то роль отводилась мне — роль, надо сказать, заметная, но всё-таки вспомогательная, рабочая, а никак не ведущая, — то я без колебаний был готов принять её. Происходящее соответствовало моим взглядам.

Андропов и Горбачёв наметили смену кадров — она неизбежна в историческом плане. Меня направляют на тот участок, где придётся практически заниматься этим нужным, очень нужным, но, увы, не всегда благодарным делом. Ну что ж, надо — так надо!

Никаких иных соображений у меня тогда не было. В силу возраста я считал, что предлагаемая мне работа станет последней в жизни, и внутренне так готовился крутануть маховик дела, чтобы, как говорится, людям добрым стало хорошо, а чертям жарко.

С таким настроением и вошёл в приемную Андропова.

Юрий Владимирович принял меня тоже очень быстро. Сразу спросил:

— С вами говорил Горбачёв?

— Говорил.

— Я буду вносить на Политбюро предложение, чтобы вас утвердили заведующим орготделом. Как вы на это смотрите? Мы вас достаточно хорошо изучили…

Задавать лишние вопросы было ни к чему. Я кратко ответил:

— Я согласен. Спасибо за доверие.

— Тогда сегодня в одиннадцать часов будем утверждать вас на Политбюро.

— Уже сегодня? — невольно вырвалось у меня. Чего-чего, а такого темпа, такого стремительного развития событий я никак не ожидал.

— А чего тут ждать? Надо делать дело…

Весь разговор занял минут десять. Выйдя из кабинета Андропова, я взглянул на часы и понял, что могу не успеть в Кремль на заседание Политбюро. Между тем опаздывать на заседание ПБ мне никак нельзя: оно, как правило, начиналось именно с кадровых вопросов. На то, чтобы заглянуть к Горбачёву и рассказать ему о разговоре с Андроповым, времени не оставалось вовсе. К тому же Михаил Сергеевич наверняка уже уехал в Кремль, члены Политбюро собирались в Ореховой комнате раньше, чем прибывал Генсек.

Не мешкая я спустился вниз, вышел на Старую площадь и быстро зашагал по улице Куйбышева по направлению к Кремлю.

«Год Андропова»

Члены Политбюро собирались на заседания в Кремле — на третьем этаже старинного здания с высокими потолками и высокими окнами, из которых видна Кремлевская стена. Рядом — Красная площадь. Мавзолей В.И. Ленина. Конечно, внутренняя планировка этой части здания правительства претерпела существенные изменения, помещения отделаны по-современному, сюда проведены все виды связи. Собственно говоря, здесь находился не только зал заседаний Политбюро, но также кремлёвский кабинет Генерального секретаря и его приёмная. Здесь же — так называемая Ореховая комната с большим круглым столом, за которым перед заседаниями обменивались мнениями члены высшего политического руководства. За этим круглым столом в предварительном порядке, так сказать, неофициально, без стенограммы и протокола, иногда обсуждались важнейшие, наиболее сложные вопросы повестки дня. Поэтому бывали случаи, когда заседание начиналось не в одиннадцать ноль-ноль, а с запозданием на пятнадцать — двадцать минут. Разумеется, в заседаниях принимали участие также кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК, но они собирались уже непосредственно в продолговатом зале, за длинным столом, где за каждым негласно закреплено постоянное место. Приглашённые рассаживались за небольшими столиками, поставленными вдоль стен.

Кроме кремлёвского зала заседаний, как и во многих других странах, есть так называемый командный пункт, где в случае особых обстоятельств также могут собраться члены высшего руководства.

В последние годы при Брежневе заседания ПБ были короткими, скоротечными — всего лишь за час, а то и минут за сорок принимали заранее заготовленные решения и разъезжались. Но при Андропове высшее политическое руководство начало работать в полную силу, обсуждения длились часами. Перерывов не было, обычно довольствовались бутербродами и чаем. При Горбачёве был введён обеденный перерыв: все спускались на второй этаж и обедали за общим длинным столом, где продолжалось активное неформальное обсуждение различных вопросов, в том числе и стоявших в повестке дня, а также шёл обмен впечатлениями о публикациях в прессе, о новых театральных спектаклях, о телепередачах, о поездках по стране.

Как первому секретарю обкома мне порою приходилось присутствовать на заседаниях Политбюро. Торопливо шагая по улице Куйбышева к Кремлю, я мимолётно пытался представить себе, как повернётся сейчас разговор, какие будут задавать мне вопросы и как отвечать на них. Впрочем, волнения я не испытывал совершенно. Во-первых, не сомневался, что Генеральный секретарь сумеет провести свою линию. Но главное, не делал никакой личной ставки на переезд в Москву. Меня удовлетворяла работа в Томске, предложение Андропова было неожиданным, внезапным, и мои чувства в те минуты сводились к следующему: как получится, так тому и быть!

Правда, меня ещё интересовало, как будет решён вопрос с Капитоновым. Но, конечно же, такие вопросы хорошо продумываются заранее. Когда началось рассмотрение кадровых вопросов, Андропов сказал:

— Есть предложение: Егора Кузьмича Лигачёва утвердить заведующим отделом организационно-партийной работы, а товарищу Капитонову поручить заниматься сферой производства и реализации товаров народного потребления. Вы знаете, какое мы придаём этому значение, это — важнейший участок работы. Товарищ Лигачёв имеет опыт работы на заводе, в комсомоле, в Советах. Работал и в ЦК, — этот момент Андропов подчеркнул особо. — Значит, знает работу аппарата ЦК. Как будем поступать, товарищи?

Кто-то спросил:

— Сколько лет работал в Томске?

— Семнадцать.

Тут я в шутку уточнил:

— Семнадцать с половиной…

Андропов улыбнулся. Утвердили, благословили, но вдруг Н.А. Тихонов с наигранной серьёзностью спросил у меня:

— А мне что теперь делать? — И поскольку я не понял вопроса, тут же добавил: — Вы мне поручения давали? Давали. Что же я теперь делать буду?

Затем, повернувшись к Юрию Владимировичу, пояснил:

— Лигачёв два дня назад был у меня на приёме и, как говорится, решил вопрос о строительстве в Томске концертного зала и о создании четвёртого академического института — по проблемам материаловедения. Я обещал ему помочь в этом деле. А теперь вот он из Томска уходит…

Андропов прекрасно понял шутку и в этой же манере ответил:

— Что ж, придётся Председателю Совета Министров выполнять поручения, а проверку оставим за новым заведующим отделом товарищем Лигачёвым.

На этой шутливой ноте мой вопрос был завершён. Когда я вышел из зала заседаний Политбюро, было примерно половина двенадцатого. Всего лишь полтора часа прошло после разговора с Горбачёвым, а жизнь моя круто изменила маршрут.

На следующее утро меня поджидала новая неожиданность. Я пришёл к Горбачёву, чтобы накоротке обменяться мнениями, и Михаил Сергеевич вдруг сказал:

— А знаешь, тебя очень поддержал Громыко. Как-то был даже такой случай. Андропов, Громыко и я обсуждали кандидатуру на пост заведующего орготделом, я сказал тогда, что нужен бы человек типа Лигачёва. И был приятно удивлён, что Громыко сразу поддержал: я, говорит, знаю о нём, достойная кандидатура… Это, наверное, месяца два назад было. Ну, сам понимаешь, понадобилось время на выяснение и прочее. Юрий Владимирович ведь кадры изучает тщательно.

Поддержка со стороны Громыко была для меня действительно неожиданной, даже удивительной. Дело в том, что лично мы не были знакомы, никогда не встречались, не беседовали. Я, кстати, полагал, что Андрей Андреевич обо мне ничего и не знает, только фамилию, видимо, слышал. А вот, оказывается, старейшина Политбюро меня поддерживает. Почему? Откуда ему обо мне известно?

Начал прикидывать и вспомнил, как в самом начале восьмидесятых годов меня рассматривали послом в одну из престижных европейских стран. На этот счёт Суслов и Русаков внесли предложение на Политбюро. Об этом мне как-то рассказал Зимянин, подчеркнув, что предложение все дружно поддержали. При этом Михаил Васильевич сказал в похвалу:

— Видишь, назначили послом в хорошую страну, даже не спросив тебя. Значит, знают, уважают…

Но я не поддержал шутки:

— Напрасно, между прочим, не спросили, я из Сибири уезжать не собираюсь.

— А что ты теперь сделаешь? Решение в принципе принято.

— А вот сделаю, увидите. Дальше Сибири не пошлют, а ниже, чем секретарём первичной парторганизации, не изберут. А меня и такое устроит.

Вскоре после того разговора меня вызвали к Суслову. У него в тот раз находился и Капитонов, и оба они говорили о назначении меня послом, как о деле решённом. Причём речь об этом шла как о выдвижении, о высоком доверии и поощрении за активную работу в нелёгких сибирских условиях. Но я категорически отказывался, чем вызвал раздражение Суслова. Мои доводы он, конечно, во внимание не принял и, прощаясь, не оставил никаких надежд на то, что решение будет изменено.

На следующий день я улетал в Томск. Но в самолёте, обдумав всё хорошенько, решил немедленно обратиться с личной просьбой к Брежневу и сразу же принялся за письмо к нему. В нём писал, что не хочу уезжать за границу, а хочу работать в Сибири, потому что люблю этот край и именно здесь чувствую себя на месте.

К моменту посадки в томском аэропорту письмо было закончено. Я отдал его из рук в руки заведующему общим отделом обкома Г.Ф. Кузьмину, чтобы напечатать. В тот же день фельдсвязью отправил письмо в Москву.

Через два дня мне позвонил Черненко:

— Леонид Ильич прочитал письмо. Вопрос решён в твою пользу. Можешь спокойно работать.

Вот так, наконец, была закрыта проблема с моим переходом на дипломатическую службу. В МИДе я ни у кого побывать не успел, никто из мидовцев со мной бесед не вёл в связи с возможным назначением. Но Громыко, видимо, хорошо помнил всю ту историю и мой отказ воспринял по-своему. Андрей Андреевич предпочитал направлять послами профессиональных дипломатов, прошедших основательную школу в его ведомстве. Но аппарат ЦК порой навязывал ему иные кандидатуры. Мой категорический отказ от работы за границей — да вдобавок речь-то шла о престижной европейской стране! — был, видимо, единственным в своём роде. И он крепко запал в память Громыко.

Впоследствии, когда мне пришлось близко общаться с Громыко, я выяснил, что мои предчувствия оказались верными.

***

Как я предполагал, с весны 1983 года началось быстрое обновление партийных и хозяйственных кадров. К сожалению, в последний период своей деятельности Брежнев и его ближайшее окружение основное внимание уделяли так называемой проблеме стабильности кадров, на деле превратившейся в «непотопляемость» нужных людей.

Многие руководящие кадры в партии работали по два десятка лет и более, к тому же немало из них в силу напряжённой работы потеряли здоровье, были и такие, которые вели себя недостойно. Уверен, что если бы смена кадров происходила своевременно, то мог бы быть совершенно иной ход развития событий в партии и в стране.

Встречаясь в дни Пленумов, партийных съездов и московских совещаний, секретари обкомов, конечно, обменивались мнениями, у каждого из нас были свои привязанности, свои дружеские связи, и цену друг другу мы тоже знали. Как-то само собой получалось, что «трудяги», люди истинно деловитые, группировались вместе. А те, кто добивался почестей и постов через личные связи, угождения и славословия начальству, тоже держались друг друга. Короче, за семнадцать лет секретарства в Томской области я хорошо узнал и многих других секретарей обкомов, причём в нашей партийной среде были известны и личные склонности каждого: знали мы, кто имеет пристрастие к спиртному, кто особо отличается по части подхалимажа и так далее. Это знание людей основательно пригодилось мне позднее при решении кадровых вопросов.

А именно с обновления партийных кадров и начал Андропов. Конечно, мне выпала непростая миссия: сообщать людям о том, что им предстоит подать в отставку. Во многих случаях, когда шла речь о руководителях неплохих, но изживших себя в силу возраста, здоровья, я сильно переживал, долго готовился к удручающему разговору. Всегда вёл его доброжелательно, обязательно вспоминал все плюсы, какие числились за человеком, чтобы хоть как-то смягчить для него неизбежную горечь.

Роли были распределены чётко. Когда речь шла о том, чтобы кому-то посоветовать уйти в отставку, с этим человеком сначала беседовал я, принимая на себя всю моральную тяжесть его первой реакции. Когда же речь шла о назначениях, о выдвижениях, то с этой целью людей приглашал к себе Горбачёв, именно он объявлял им приятную новость. В такой раскладке ролей я не усматривал ничего обидного для себя, считал её в общем-то необходимой. Горбачёв был на десять лет моложе меня, он был уже членом Политбюро, и я, как само собой разумеющееся, считал, что в интересах партии, в интересах страны должен помогать ему, поддерживать его. В 1983 году при Андропове именно Горбачёв стал просматриваться как возможный преемник Юрия Владимировича, и в этих условиях моя задача вырисовывалась вполне определённо. Ту часть работы по обновлению кадров, которая включала неприятную её составляющую, я обязан был брать на себя. В моём понимании это был важный элемент дружной, совместной работы, и кто мог тогда знать, что эта работа впоследствии сильно осложнится, прервётся, и мы окажемся на разных позициях, что называется, по разные стороны баррикад, что Горбачёв подставит меня…

Очевидно, нет здесь необходимости подробно вдаваться в сложные и для меня по-человечески мучительные перипетии кадровых дел того времени. Но небезынтересно привести выдержку из книги финского политолога И. Иивонена «Портреты нового советского руководства». В главе, посвящённой моей персоне, он, в частности, пишет:

«Первостепенной задачей Лигачёва было осуществление «революции Андропова» среди руководства областных и краевых партийных организаций. К концу 1983 года было сменено около 20% первых секретарей обкомов партии, 22% членов Совета Министров, а также значительное число высшего руководства аппарата ЦК (заведующие и заместители заведующих отделами). Эти перестановки в значительной степени упрочили возможности осуществления нововведений Андропова. В декабре 1983 года Лигачёв стал полноправным членом Секретариата ЦК. Так же расширилась сфера его деятельности: теперь ему чаще приходилось занимать позицию и по подготовке и рассмотрению идеологических вопросов. Избрание Егора Лигачёва членом Политбюро и главным идеологом партии возродило традиционную дискуссию о том, является ли он «либералом» или «консерватором». В некоторых западных оценках весной 1985 года отмечалось, что в советской культуре стали проявляться более свободные мнения и что хорошо образованный и начитанный Лигачёв благосклонно относится к устремлениям деятелей культуры и вообще интеллигенции. Примерно такие же оценки высказывались в 1982 году об Андропове…»

***

Что касается приведённых финским политологом процентов смены руководящих кадров, то они близки к истине. А вот упоминание о том, что уже в декабре 1983 года меня избрали секретарём ЦК КПСС, заслуживает особого разговора.

Всё началось с Горбачёва.

Приближался декабрьский Пленум ЦК КПСС, и Михаил Сергеевич однажды сказал мне:

— Егор, я настаиваю, чтобы тебя избрали секретарём ЦК. Скоро Пленум, я над этим вопросом усиленно работаю.

За минувшие полгода мы с Горбачёвым ещё более сблизились, проверили друг друга в деле. Наступил такой этап наших взаимоотношений, когда мы начали понимать друг друга с полуслова, разговор всегда шёл прямой, откровенный.

Поэтому я не удивился, когда через несколько дней мне позвонил П.П. Лаптев, помощник Андропова:

— Егор Кузьмич, вам надо побывать у Юрия Владимировича. Он приглашает вас сегодня, в шесть часов вечера.

Андропов уже был тяжело болен и заседаний Политбюро не проводил. Он лежал в больнице, я слабо представлял себе, как и где может состояться наша встреча, о чём прямиком и сказал помощнику.

— За вами придёт машина, и вас отвезут, — ответили мне.

Напоминаю, стоял декабрь, темнело рано, и, когда мы ехали по Москве, уже зажглись фонари. Я перебирал в памяти события последних месяцев. Политический курс Андропова уже определился: речь шла о совершенствовании социализма и преемственности в политике на основе всего лучшего, что было добыто трудом народа, при этом предстояло решительно отбросить негативные наслоения.

Я знаю, что после избрания Генеральным секретарём ЦК КПСС Андропов получил десятки тысяч телеграмм и писем с просьбами и требованиями укрепить в стране дисциплину и порядок, повысить ответственность руководителей. И Юрий Владимирович откликнулся на этот зов народа. «Год Андропова» остался в народной памяти как время наведения порядка в интересах людей труда. Причём речь шла прежде всего об эффективном использовании гигантского потенциала нашей страны. Тут я должен сказать о том, что Юрий Владимирович обладал редким, истинно лидерским даром переводить общие задачи на язык конкретных дел. Он держал в руках такие ключевые вопросы, как соотношение между темпами роста производительности труда и зарплаты, сбалансированность между товарной массой и доходами населения. Для него это были вопросы большой политики.

Как заведующему отделом мне приходилось докладывать Андропову о положении дел в этих важнейших сферах жизнедеятельности государства. Обычно Юрий Владимирович начинал так:

— Расскажи-ка, Егор Кузьмич, где мы находимся?

С этой фразы — «Оцените, где мы находимся? Дайте оценку текущему моменту» — Андропов часто начинал рабочие совещания. А потом добавлял:

— Давайте погоняем эту проблему.

И мы основательно «гоняли» ту или иную проблему, одновременно гоняя чай с сушками. Если же мы вели разговор вдвоём, Юрий Владимирович частенько заканчивал беседу такими словами:

— Вот я на тебя посмотрел…

В эту фразу Андропов, видимо, вкладывал свой, одному ему известный смысл. И, думаю, заканчивал беседу такими словами не только со мной.

Благодаря постоянному вниманию партии в центре и на местах соотношение прироста производительности труда и зарплаты удавалось удерживать на уровне 1:0,5, что вело к оздоровлению экономической ситуации. Но не могу не сказать и об ином: как бы широко ни трактовать требования наведения порядка, сводить «год Андропова» лишь к этому — неверно, односторонне. У Юрия Владимировича было чёткое видение перспектив развития страны, он не любил импровизаций и шараханья, а на основе достигнутого ранее и творческого развития марксистско-ленинской теории планировал обновление социализма, понимая, что социализм нуждается в глубоких и качественных изменениях. Юрий Владимирович считал этот процесс объективной необходимостью и не раз говорил:

— Нам его не объехать и не обойти…

Большое внимание Андропов уделял и развитию нашей политической системы. Но и в этом вопросе считал необходимым прежде всего советоваться с народом: ведь это Юрий Владимирович ввёл в практику предварительное обсуждение важных партийно-правительственных решений непосредственно в трудовых коллективах, на заводах.

Все идеи Андропова здесь не перечислить, но в этой книге мне ещё не раз придётся возвращаться к тому памятному году, когда великая держава начала разворачиваться на новый курс. Хотя здоровье отпустило Юрию Владимировичу мало времени, но он оставил такой глубокий след в истории, что народ помнит, чтит его. Народ принял его призыв: настрой на дела, а не на громкие слова!..

Машина, которая везла меня к Андропову, свернула на Рублевское шоссе. Сопровождающий — офицер из девятого управления КГБ, которое ведало охраной членов Политбюро и секретарей ЦК, сказал, что едем мы в Кунцевскую больницу. Въехав через главные ворота, мы свернули налево, к двум одинаковым двухэтажным домам. Поднялись на второй этаж, разделись. И мне указали, как пройти в палату Юрия Владимировича.

Палата выглядела очень скромно: кровать, рядом с ней несколько каких-то медицинских приборов, капельница на кронштейне. А у стены — маленький столик, за которым сидел какой-то человек.

В первый момент я не понял, что это Андропов. Я был потрясён его видом и даже подумал: может быть, это вовсе не Юрий Владимирович, а какой-то ещё товарищ, который должен проводить меня к Андропову?

Но нет, это был Андропов, черты которого до неузнаваемости изменила болезнь. Негромким, но знакомым голосом — говорят, голос у взрослого человека не меняется на протяжении всей жизни — он пригласил:

— Егор Кузьмич, проходи, садись.

Я присел на приготовленный для меня стул, но несколько минут просто не мог прийти в себя, поражённый тем, как резко изменилась внешность Андропова. Поистине, на его лицо уже легла печать близкой кончины. Юрий Владимирович, видимо, почувствовал моё замешательство, но, надеюсь, объяснил его другими причинами — скажем, просто волнением. И удивительное дело, стал меня успокаивать:

— Расскажи-ка спокойно о своей работе, какие у тебя сейчас проблемы?

Я знал, что предстоит встреча с человеком больным, которому вредно переутомляться, а потому заранее приготовился к ответу, который занял бы не более десяти минут. Но Андропов прервал минут через семь:

— Ну ясно, хватит… Я тебя пригласил для того, чтобы сообщить: Политбюро будет выносить на предстоящий Пленум вопрос об избрании тебя секретарём ЦК. — И снова перейдя на «вы», как бы полуофициально добавил: — Вы для нас оказались находкой…

Принесли чаю, и мы неторопливо беседовали ещё минут пятнадцать о текущих делах в стране. Юрий Владимирович был одет не столько по-больничному, сколько по-домашнему— в нательную рубашку и полосатые пижамные брюки. Я вглядывался в его лицо и по-прежнему не узнавал того Андропова, которого привык видеть в работе. Внешне это был совсем другой человек, и у меня щемило сердце от жалости к нему. Я понимал: его силы на исходе.

Попрощались мы спокойно, по-мужски. Больше мне не пришлось увидеть Юрия Владимировича живым, и я навсегда сохранил в памяти тот декабрьский вечер в больничной палате.

***

Через несколько дней состоялся Пленум, на котором меня избрали секретарём ЦК. Предложение вносил Черненко, который вёл Пленум, и сослался на мнение Андропова. Перед Пленумом Константин Устинович со мной не беседовал, да и на заседание Политбюро для предварительного рассмотрения вопроса меня не приглашали. Потом Горбачёв рассказал:

— Члены Политбюро очень хорошо встретили предложение об избрании тебя секретарём. Особенно поддержали Громыко и Устинов.

Когда после Пленума я пришёл в свой кабинет, в моей приёмной уже сидел тот самый офицер из девятого управления КГБ, который отвозил меня в больницу к Юрию Владимировичу. Он стал моим «прикреплённым». А вечером того же дня западные радиоголоса передали сообщение о моём избрании, сопроводив его таким комментарием: новый секретарь ЦК Лигачёв — аскет, скромен в быту, полгода назад переехал в Москву с одним чемоданом.

Самое удивительное в том, что это была сущая правда. Но откуда они узнали, что я действительно переехал в Москву с одним чемоданом и толстой связкой написанных от руки выступлений и докладов, накопившихся за семнадцать томских лет?

А вскоре началась подготовка к выборам в Верховный Совет СССР, и я вылетел в Томск для предвыборных выступлений. Остановился в знакомом месте на даче у Синего Утёса. Именно там поздним вечером 9 февраля 1984 года и застал меня новый звонок Горбачёва:

— Егор, случилась беда, умер Андропов. Вылетай. Завтра же утром будь в Москве, ты здесь нужен…

Официальная шифровка о смерти Андропова поступила в Томский обком только утром. Но я в это время уже подлетал к Москве, — когда летишь с востока на запад, выкраиваешь время: в восемь ноль-ноль вылетаешь из Томска по местному времени, и в восемь ноль-ноль приземляешься в столице, но уже по московскому времени. Разница между Москвой и Томском, как я уже писал, была четыре часа, но и время полета — четыре часа.

В то же утро в кабинете Зимянина мы писали некролог. Было нас человек пять-шесть, среди них, помню, Замятин, Стукалин, Вольский, помощник Андропова, кто-то ещё. Когда написали о Юрии Владимировиче — «выдающийся партийный и государственный деятель», кто-то из присутствующих засомневался:

— Не слишком ли мы преувеличиваем роль Андропова? Генсеком-то он работал совсем немного времени, всего лишь год с небольшим.

Но я возразил:

— Дело не во времени, не в сроках, а в тенденции развития, в результатах!

У В.И. Ленина есть интересная мысль о том, что исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками.

Черненко был избран Генеральным секретарём, как говорится, без проблем. На Пленуме его кандидатуру выдвинул Председатель Совета Министров Тихонов, она была поддержана, и всё прошло гладко. Заминка произошла несколько позднее, когда на организационном заседании Политбюро Константин Устинович внёс предложение поручить проведение заседаний Секретариата ЦК Горбачёву. Черненко, видимо, понимал, что тут нужен человек энергичный, молодой, физически крепкий.

Однако не все члены Политбюро придерживались столь здравой точки зрения. На предложение Генсека немедленно откликнулся Тихонов.

— Ну Горбачёв превратит заседание Секретариата в коллегию Минсельхоза, будет вытаскивать туда сплошь аграрные вопросы…

Было ясно, что это лишь формальный повод отвести кандидатуру Горбачёва, но кое-кто за это ухватился, раздалось ещё несколько реплик, выражавших сомнение. А «за» предложение Генерального секретаря высказался Устинов.

И тогда, используя свой дипломатический опыт, слово взял Громыко. Чтобы снять возникшую напряжённость, он предложил соломоново решение:

— Давайте подумаем, не будем сейчас торопиться. И позднее вернёмся к этому вопросу.

Однако несколько флегматичный, слабый здоровьем Черненко неожиданно проявил характер и твёрдо сказал:

— Я всё-таки настаиваю на том, чтобы вы поддержали моё предложение доверить ведение Секретариата товарищу Горбачёву.

Да, произошло именно так, из песни слова не выкинешь. Хотя между Черненко и Горбачёвым никогда не было близости, Константин Устинович сам решил выдвинуть Михаила Сергеевича на неофициальный второй пост в высшей партийной иерархии, твёрдо отстаивая эту линию, и настоял на своём. Вообще Черненко был человеком далеко не таким простым и однозначным, каким быстро представили его иные журналисты уже в перестроечный период. И при нём, хотя и не без осложнений, роль Горбачёва продолжала возрастать.

Тринадцать месяцев Черненко

Заминка, случившаяся на заседании Политбюро, когда Черненко предложил поручить ведение Секретариата ЦК КПСС Горбачёву, указывала на то, что после «года Андропова» наступают новые времена. Впрочем, точнее было бы сказать: не новые, а старые. «Брежневский экипаж» членов ПБ сохранился почти полностью, и многое стало возвращаться на круги своя. Я не хочу рисовать то поколение политиков одной лишь чёрной краской, среди них были одарённые, по-настоящему деловые люди. Но даже среди тех, кого по тогдашним понятиям можно было считать передовыми, Андропов заметно выделялся. Он заглядывал вперёд, за пределы собственной жизни, что, по известному изречению Черчилля, и отличает истинного государственного деятеля от политика, озабоченного лишь исходом очередных выборов.

И когда Юрия Владимировича не стало, когда его место занял Черненко, нетрудно было предвидеть, что начнутся козни против выдвиженцев Андропова, в первую очередь против самого молодого члена Политбюро Горбачёва, которого в ту пору рассматривали в качестве преемника реформаторских идей Андропова.

Так оно и произошло. Так длилось все тринадцать месяцев Черненко, и, когда он скончался, избрание Горбачёва Генеральным секретарём проходило в сложной обстановке. Об этом я и расскажу в этой главе. Однако сначала хочу привести на этот счёт цитату из книги Б.Н. Ельцина «Исповедь на заданную тему».

Касаясь обстоятельств избрания Горбачёва Генсеком в 1985 году, автор книги писал: «Один из мифов гласит, что четыре члена Политбюро, выдвинув Горбачёва, решили судьбу страны. Лигачёв это сказал прямым текстом на XIX партконференции, чем просто оскорбил, по-моему, Горбачёва, да и всех, кто принимал участие в выборах Генерального секретаря. Конечно же, борьба была. В частности, нашли список состава Политбюро, который Гришин подготовил, собираясь стать лидером партии. В него он внёс свою команду, ни Горбачёва, ни многих других в этом списке, естественно, не было.

И всё-таки в этот раз судьбу Генерального секретаря решал Пленум ЦК.

Практически все участники Пленума, в том числе и опытные, зрелые первые секретари обкомов, считали, что вариант с Гришиным невозможен — это был бы конец для партии, для страны. За короткий срок он сумел бы засушить всю партийную организацию страны, как он засушил московскую. Этого допустить было ни в коем случае нельзя. К тому же нельзя было забывать о его личных чертах: самодовольство, самоуверенность, чувство непогрешимости, страсть к власти.

Большая группа первых секретарей сошлась во мнении, что из состава Политбюро на должность Генсека необходимо выдвинуть Горбачёва — человека наиболее энергичного, эрудированного и вполне подходящего по возрасту. Решили, что будем делать ставку на него. Побывали у некоторых членов Политбюро, в том числе у Лигачёва[2]. Наша позиция совпала и с его мнением».

Вот так писал в своей книге Ельцин, и эти слова нуждаются в комментариях.

Лично я никогда не слышал о том, что «нашли список состава Политбюро», который подготовил В.В. Гришин, об этом никогда не говорил и Горбачёв — ни публично, ни в узком кругу. Да и вообще, с точки зрения здравого смысла, это утверждение выглядит по меньшей мере сомнительным. Зачем составлять какой-то список, когда речь идёт об очень немногочисленных членах ПБ, которых вполне можно держать в памяти, пересчитать по пальцам? Где нашли список? Кто нашёл? Делали обыск в кабинете Гришина? Но ведь Гришин после марта-апреля 1985 года оставался в составе Политбюро и до Ельцина был первым секретарём МГК КПСС. Ссылка на какой-то список состава Политбюро, подготовленный Гришиным, очень походит на примитивный обывательский слух…

***

Чтобы лучше понять «тринадцать месяцев Черненко», пожалуй, стоит рассказать об этом человеке, занимавшем пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Ведь и в нашей стране, и в мире о нём, в сущности, известно очень немного.

Константин Устинович был классическим аппаратчиком — как говорится, с головы до пят, до мозга костей. Десятилетиями работал он в кабинетах, на почтительном расстоянии от живой, реальной жизни — вместе с Л.И. Брежневым был в Молдавии, потом в ЦК, потом в Верховном Совете СССР, потом снова в ЦК. На этом аппаратном пути Черненко добился несомненного успеха, я бы сказал, он был виртуозным аппаратчиком — со всеми минусами этой профессии для политического деятеля, но в то же время и с плюсами. Может быть, следовало бы сказать так: пока Черненко оставался в тени Брежнева, аппаратное искусство было сильной его стороной. Но когда он начал перевоплощаться в самостоятельного политического деятеля, оторванность от жизни в целом сослужила ему худую службу.

Секретари обкомов партии уважали заведующего общим отделом ЦК Черненко за то, что он внимательно относился к насущным просьбам областей. Если приходил к нему, рассказывал о той или иной проблеме, да ещё оставлял основательную записку, где изложена суть дела, — можно было не сомневаться, что Константин Устинович даст ей ход и, что называется, «выбьет» подпись Генсека. Занимая важный пост заведующего общим отделом в аппарате ЦК, Черненко был на своём месте, это несомненно. Вдобавок, к его профессиональным качествам необходимо приплюсовать и такую человеческую черту, как отзывчивость, искреннее желание помочь человеку.

И в этой связи особо обязан сказать о том, что Черненко, который был необычайно близок к Брежневу и обладал колоссальным в ту пору влиянием, умудрился не запачкать своё имя коррупцией. Вокруг Брежнева фактов злоупотреблений было немало, а Черненко возможности на этот счёт имел немыслимые. Только мигни, только намекни — и его завалили бы «сувенирами», отблагодарили бы превелико за помощь. Чтобы не оказаться втянутым в злоупотребления, Константину Устиновичу действительно надо было проявить твёрдость. Он был человеком весьма скромным в быту и житейских делах.

Да, было бы неправильным, неверным рисовать Черненко только одной краской, как пытаются это делать некоторые. Судьба этого человека сложилась, можно сказать, трагически: ни по состоянию здоровья, ни по своему политическому и жизненному опыту он не был готов к тому, чтобы занять пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Его беда в том, что под давлением своего окружения он дал согласие на избрание Генсеком, вдобавок, в тот закатный период жизни, когда его силы угасали.

Думаю, здесь не в последнюю очередь сказалась другая черта Константина Устиновича, странным, загадочным образом сочетавшаяся с житейской скромностью: он любил награды и прославления. Только-только избрали его Генеральным секретарём, как некоторые деятели, поднаторевшие на изготовлении мемуаров Брежнева, тут же начали суетиться по части аналогичных книг Черненко. Красноярские товарищи немедленно вспомнили о его работе в крае. Кто-то тут же заговорил о погранзаставе, где когда-то служил Черненко. Сам он не протестовал. Это была его слабость — возможно, слабость кабинетного политика, большую часть жизни остававшегося в тени, пребывавшего в безвестности.

Впрочем, только ли Черненко страдал этой слабостью? И не есть ли это «профессиональная болезнь» иных нынешних кабинетных деятелей, никогда не руководивших крупными организациями, коллективами, никогда не нёсших на себе бремя лидеров, а сделавших карьеру путём интриг в коридорax власти? Кстати, по части «профессиональных заболеваний» у таких кабинетных политиков есть ещё одно сходство с Черненко: видимо, из-за своей особой приверженности к аппаратной работе, к бумагам, а также из-за слабого знания реальной жизни он не шёл на широкое общение с рабочими, крестьянами, с научно-технической интеллигенцией.

Понятно, тут речь идёт о болезнях в иносказательном смысле. Но в связи с событиями, происходившими в период Черненко, мне представляется необходимым подробнее остановиться на вопросе о здоровье лидера вообще. Отнюдь не случайно именно с такой главы — «Здоровье руководителя» — начинает бывший президент Франции В. Жискар д'Эстен свою книгу воспоминаний, изданную у нас под названием «Власть и жизнь».

По мнению автора книги, государственные заботы требуют от лидера колоссального напряжения не только духовных, но и физических сил. От физического здоровья главы государства, правительства, министра, да и руководителей рангом ниже зависит, по мнению Жискар д'Эстена, активность или, наоборот, пассивность политики, её взвешенность или, наоборот, импульсивность. Здоровье государственного деятеля, а в особенности лидера, — это отнюдь не его семейное дело, это предмет заботы и интереса всего общества, ибо речь идёт о факторе, непосредственно влияющем на судьбы страны, народа.

Так считает Жискар д'Эстен и в связи с этим, вспоминая встречи с Брежневым в конце семидесятых годов, задаёт вопрос: как мог больной человек руководить огромной страной?

Действительно, у нас с давних времён тема о состоянии здоровья Генерального секретаря ЦК КПСС считалась запретной.

Вообще говоря, тот факт, что о здоровье Генерального секретаря не информировали ни партию, ни членов ЦК, я считаю серьёзным нарушением внутрипартийной демократии. А если учесть систему партийно-государственного управления, которая существовала в те годы, то речь можно вести о нарушении демократических процедур в целом. Как уже говорилось, во всех развитых странах состояние здоровья лидера — предмет особого интереса общественности, и здесь не может быть никаких тайн. Любые слухи на этот счёт должны опровергаться немедленно и решительно. Если слухи есть, а опровержений нет — это уже ненормально.

Но здоровье лидера, это был, повторяю, один из главных партийных и государственных секретов. Мы, конечно, догадывались, что Генсеку нередко делают какие-то процедуры непосредственно в здании ЦК, во время рабочего дня. После них он выглядел порозовевшим, более энергичным. Но заряда хватало ненадолго, всего-то на час-полтора.

Именно тяжёлая болезнь Черненко, не оставлявшая сомнений в её скором и печальном исходе, инициировала определённые процессы в высшем эшелоне партийного руководства. В скором времени несомненно предстоял очередной раунд борьбы за власть, связанный с избранием нового Генерального секретаря ЦК КПСС. И вспоминая тот нелёгкий год, я снова и снова прихожу к мысли о том, что здоровье руководителя — государственного, партийного — очень важный элемент формирования политики. В развитых странах уже давно установилась практика медицинских освидетельствований претендентов на высшие государственные посты. В Соединённых Штатах Америки, например, каждая, даже незначительная, даже амбулаторная операция, которой подвергался Рональд Рейган, широко освещалась в прессе. У нас же бюллетени о состоянии здоровья лидеров появлялись лишь тогда, когда дело принимало крайне тяжёлый, а то и безнадёжный оборот.

Мне кажется, к вопросу о состоянии здоровья лидеров нам пора научиться подходить спокойно и «по-взрослому». Нельзя допускать ажиотажа, нельзя создавать питательную почву для различных слухов, будоражащих общественное мнение. На мой взгляд, надо непременно, в обязательном порядке выработать соответствующий механизм, который позволял бы объективно и непредвзято оценивать физические и психические возможности лидера. Ибо здоровье человека такого уровня, наряду с его интеллектуальными, политическими, деловыми, моральными и другими качествами — залог успешной, здравой политики.

Если не хватает здоровья, то даже самый мудрый политик не в силах осуществить свою программу — так произошло с Андроповым. Если силы лидера на исходе, то у некоторых политиков рангом пониже, а также у целых политических кругов возникает соблазн и появляются возможности манипулировать лидером.

В общем, на мой взгляд, дело ясное: народ вправе и обязан знать полную правду о здоровье того человека, которого он предназначает в свои лидеры.

***

Но пора вернуться к событиям 1984 года. Начавшаяся в эпоху Андропова замена кадров при Черненко замедлилась, однако всё-таки продолжалась. И сама логика кадровой работы, выдвигавшая в разряд наиболее важных задач очищение руководящего звена партии от людей, злоупотреблявших своим служебным положением, вывела нас на тогдашнего заведующего общим отделом ЦК К.М. Боголюбова.

Боголюбов был особо приближён к Черненко, пользовался его полным доверием, и эта странная благосклонность со стороны Генсека служила для меня одним из проявлений двойственности натуры Константина Устиновича: сам он был человеком скромным, а Клавдий Михайлович явно злоупотреблял своей высокой должностью. И всё-таки Черненко ему доверял! Вот и разберись…

Но так или иначе, а оставить Боголюбова в покое, скажем, просто не обращать на него внимания я никак не мог: он был одним из старых, могущественных аппаратных столпов, на которого, как говорится, замыкались и некоторые другие высокого ранга работники, олицетворявшие прежние порядки Старой площади. Такого же мнения, кстати, придерживался и Горбачёв.

Тут надо ещё напомнить, что при Андропове Боголюбов, что называется, стоял по стойке «смирно», он буквально менялся в лице, когда ему звонил по телефону Юрий Владимирович, — однажды я наблюдал это сам, поскольку в момент звонка находился в боголюбовском кабинете. Зато после смерти Андропова Боголюбов, видимо, решил сполна взять своё.

В 1984 году, помнится, у него был семидесятилетний юбилей, встал вопрос о награждении. Горбачёв и я, уступая нажиму Черненко, скрепя сердце вынуждены были дать согласие на то, чтобы Боголюбова наградили орденом. Однако ему и главного ордена показалось мало, он буквально выклянчил у Черненко звание Героя Социалистического Труда, о чём я узнал лишь из газет.

История с Боголюбовым длилась довольно долго и завершилась уже после апреля 1985 года. Личных отношений у меня с Боголюбовым не было, никогда он мне, как говорится, дорогу не перебегал. Но Боголюбов олицетворял стиль начальствующего партаппаратчика, он был чиновником не по должности, а по сути. И пока он находился во главе одного из важнейших отделов ЦК, это символизировало, что бюрократический стиль не сломлен. Вопрос, таким образом, был по крупному счёту объективным, а не личностным.

О том, каким в те годы был этот начальствующий аппаратный стиль на Старой площади, свидетельствует такой пример.

Буквально на следующий день после утверждения в апреле 1983 года заведующим орготделом мне, как говорится, «подали» автомобиль «Чайка». Но я очень не любил эту огромную, явно нескромную машину. В гараже Томского обкома партии с давних времён была одна «Чайка», но мы её держали только для встречи высоких московских гостей. За семнадцать лет работы в Томске сам я ни разу не воспользовался «Чайкой». Ни разу! Ездил на «Волге», а нередко на «уазике» — вот машина, которая дремать не даёт. Правда, знавал я одного человека, который умудрялся прикорнуть даже в неимоверно тряском «уазике», — это Алексей Кириллович Кортунов, с которым мы проехали на вездеходе сотни километров вдоль трубопроводов. Бывший министр газовой промышленности Кортунов — воевал, был удостоен звания Героя Советского Союза — рассказывал мне, что умение дремать в любой обстановке приобрёл на фронтовых дорогах.

Короче говоря, к «Чайке» я не привык, не хотел на ней ездить в Москве и сразу же обратился к тогдашнему управляющему делами ЦК КПСС Г.С. Павлову:

— Очень прошу вместо «Чайки» выделить мне для поездок «Волгу». Буду вам благодарен.

Однако ответ был неожиданным и суровым:

— Ты что, хочешь выделиться? Все просят «Чайку», а ты, значит, не такой, как все?.. Не надо, Егор Кузьмич, выделяться, ставить других заведующих отделами в неудобное положение. Как положено работникам твоего ранга, так давай и будем действовать.

Так-то вот: не выделяйся! Павлов в ту пору ещё был в большой силе и мои возражения попросту отмёл. Не позволил нарушить стиль тех времён, который особенно ревностно поддерживали такие люди, как Боголюбов.

***

Между тем в ЦК КПСС начали приходить письма о злоупотреблениях, допущенных Боголюбовым. В частности, поступил сигнал из Киргизии, в котором речь шла о следующем. Боголюбов от этой республики был депутатом Верховного Совета СССР и на встречи с избирателями четырежды прилетал туда на отдельном самолёте. Люди справедливо усматривали в этом использование служебного положения. Стали разбираться — за этим серьёзным нарушением выявились и другие.

Во-первых, выяснилось, что Боголюбов защитил докторскую диссертацию, которую за него написал другой человек. Кроме того, оказалось, что ему выдали подложную справку (добился) об участии в боевых действиях на фронте в годы Великой Отечественной войны. Но, как говорится, дальше — больше.

Боголюбов, пользуясь своим служебным положением, сумел примазаться к коллективу специалистов и получить Государственную премию за прокладку пневмопочты между зданием ЦК на Старой площади и Кремлём. А лауреатом Ленинской премии (Ленинской!) он стал вместе с архитекторами и строителями за проектирование и создание зала заседаний Пленумов ЦК. Была ли необходимость удостаивать Ленинской премии строителей зала заседаний Пленумов?

Вообще, для партийных работников высокого ранга вопрос о лауреатстве был не так уж прост. Их нередко старались включить в состав коллективных соискателей, причём иногда поступали по расчёту — в надежде, что это облегчит получение премии. Хотя во многих случаях партийные лидеры действительно принимали очень активное участие в работах, представленных на конкурс. В этой связи должен упомянуть о том, что и я чуть-чуть не получил Государственную премию.

В Томске мы создали крупное автоматизированное производство на одном из оборонных заводов. В тот период решение таких вопросов в немалой степени зависело от настойчивости обкома партии, а моя позиция на этот счёт была известна: помогать всемерно! И я лично приложил немало сил к тому, чтобы быстро переоснастить завод роботами и электронно-вычислительной техникой.

А в 1986 году, когда я уже был членом Политбюро, мне принесли на подпись документы о присуждении группе томичей Государственной премии СССР за создание вышеуказанного производства. В списке значилась и моя фамилия. В то время такие документы проходили через Секретариат ЦК и Политбюро, и проект постановления был подписан уже почти всеми членами ПБ.

Увидев среди лауреатов свою фамилию, я тут же позвонил Михаилу Сергеевичу, попросил его исключить меня из списка. Однако Горбачёв категорически отказался это сделать, мотивируя свой отказ тем, что товарищам из Томска виднее. И мне не оставалось ничего иного, как самому вычеркнуть себя из списка лауреатов. Что я и сделал, о чём было известно Л.Н. Зайкову и О.Д. Бакланову. Премия присуждалась по закрытой тематике, а Зайков занимался в Политбюро «оборонкой», Бакланов же в то время был министром общего машиностроения.

Это решение было, конечно, непростым. Но мне в тот период приходилось рассматривать документы о присуждении премий, других высоких наград, и тот факт, что сам я отказался от Государственной премии, помогал мне беспристрастно, принципиально решать эти хлопотные и порою деликатные вопросы.

Кстати говоря, в 1986 году мы на Политбюро договорились не награждать членов высшего политического руководства — последним, кого по случаю юбилея удостоили звания Героя Социалистического Труда, был В.И. Воротников. Тогда же договорились и о другом: отказываться от присуждения любых премий…

Вспоминая всё это и многое, многое другое, я каждый раз думаю: как правильно, как честно и искренне мы начинали!

Но я отвлёкся. А что касается Боголюбова, то выяснилось, что он получил несколько десятков тысяч рублей за издание томов резолюций Пленумов ЦК КПСС в Политиздате. Между тем подготовка таких изданий непосредственно входила в его служебные обязанности, он не имел права на деньги за эти книги. Кстати говоря, члены Политбюро того периода перечисляли гонорары за свои книги в партийную кассу. Что касается меня, я опубликовал сотни статей, свыше десятка книг, но гонорара, как и сегодня, не получал, а передавал в фонд партийных газет и издательств.

«Букет» злоупотреблений оказался выдающимся. Когда Горбачёву предоставили выводы комиссии, вопрос о Боголюбове был решён незамедлительно: партком аппарата ЦК КПСС тщательно разобрался в злоупотреблениях Боголюбова и исключил его из партии. Перестали работать в ЦК и другие могущественные в прежние времена аппаратные столпы.

***

Столь подробно рассказываю об этой истории, чтобы напомнить: именно внутри партии, именно в её центральном аппарате и именно с помощью коммунистов аппарата начался процесс очищения, вернее сказать, самоочищения КПСС. Начался в тот период, когда перестройка делала лишь первые шаги, когда в других руководящих и управляющих структурах ещё процветали порядки прежних лет. КПСС подала пример самоочищения, о чём, на мой взгляд, злонамеренно забывают её нынешние критики, которые, между прочим, сами часто попадаются на всякого рода злоупотреблениях.

Вспоминаю, что в тот период мне принесли перевод статьи московского корреспондента итальянской газеты «Корьере делла сера» под названием: «Лигачёв — влиятельный страж догм Горбачёва». В той статье говорилось, что «Лигачёв стал опорой Горбачёва в его политике обновления», что «Лигачев был инициатором «великих чисток», призванных вовлечь в руководящие партийные органы новых руководителей, способных реально оценивать положение и знающих, как надо действовать». Далее корреспондент писал: «Карьера, медленная в своём развитии на первом этапе, совершила стремительный скачок, когда в 1983 году Андропов «вызвал» Лигачёва в Москву, именно тогда и зародился союз Лигачёва и Горбачёва… Это даёт возможность Лигачёву с максимальной эффективностью вести борьбу с коррупцией, инерцией и бюрократией».

Я процитировал эти строки московского корреспондента известной итальянской газеты для того, чтобы напомнить об оценках мировой печати, звучавших в начальный период перестройки и каким-то странным, непостижимо странным образом забытых в тот период, когда на меня был обрушен моральный террор в связи с так называемым делом Гдляна. Но дело-то, в конце концов, не во мне. И ошибается итальянский корреспондент, приписывая мне инициативу «великих чисток» — это было требование всех здоровых сил в партии, которые пробудились при Андропове и получили простор в начальный период перестройки, когда КПСС возглавил Горбачёв.

Настоящая драма перестройки состоит в том, что процесс самоочищения нашего общества, начатый в недрах КПСС, впоследствии не только замедлился, но и был извращён. На смену былым коррумпированным элементам буквально мгновенно, за какие-то один-два года, пришли ещё более страшные и всеобъемлющие коррумпированные силы, удушавшие то здоровое начало, которое пробудилось в партии и в стране после апреля 1985 года. Подобно стремительно плодящемуся колорадскому жуку, который моментально объедает зелёные побеги картофеля, эти народившиеся паразитические силы быстро иссушили ростки перестройки. А в результате страна, поднявшаяся для того, чтобы совершить обновление, потеряла равновесие, зашаталась и стала падать в пропасть.

Что это за силы? Какова их природа? Кто стоит за ними и почему они получили полную свободу действий в то самое время, когда Коммунистическую партию, начавшую самоочищение общества, подобно Гулливеру, связали по рукам и ногам, практически лишили возможности вести активную политическую борьбу? Какой «колорадский жук» навёл порчу на прекрасный порыв к обновлению?

В этой книге я даю мой ответ на эти роковые вопросы, вставшие остро перед нашей страной. Но чтобы до конца понять, осознать всю горечь испитой нашим народом чаши, надо спокойно и обстоятельно разобраться в том, как зарождалась социалистическая перестройка, как она началась, развивалась и… надломилась, пошла по другому пути.

***

В этой связи, восстанавливая последовательность событий, хочу обратиться к истории так и не состоявшихся Пленумов ЦК КПСС, которые предполагалось посвятить вопросам научно-технической революции, ибо здесь коренится один из главных узлов нынешних социально-экономических противоречий.

Вообще говоря, Пленум по НТР намечался ещё при Брежневе: многие в партии понимали, что в дверь стучится очередная научно-техническая революция, которая во многом обновит производительные силы и производственные отношения. В то время развитые страны Запада только-только приступили к перестройке своей промышленности, сельского хозяйства, и мы с нашим громадным научно-техническим и интеллектуальным потенциалом могли бы успеть на мировой поезд НТР, мчавшийся в третье тысячелетие.

Однако год шёл за годом, а Пленум всё откладывали и откладывали. К сожалению, не последнюю роль, как я уже упоминал, в охлаждении интереса к самым острым проблемам НТР сыграли некоторые наши учёные-обществоведы. В этой связи вспоминаю статью из журнала «Плановое хозяйство» (май 1975 года), написанную академиком Г.А. Арбатовым: речь в ней шла об управлении крупными народнохозяйственными комплексами. В то время мы в Томске как раз очень много занимались созданием нефтегазового комплекса, разработкой автоматизированных систем управления народным хозяйством области, технологическими процессами, научными исследованиями. Потому-то статья в журнале меня особенно заинтересовала.

О чём же в ней шла речь? В частности, о том, что в США накоплен богатый опыт ошибок, неудач и просчётов в управлении и нам следует эти американские ошибки учесть. Одна из серьёзных ошибок общего характера, по мнению Арбатова, состояла в следующем: это «наблюдавшаяся в течение ряда лет чрезмерная переоценка роли ЭВМ в управлении — «электронный бум», заслонивший, оттеснивший на второй план организационные структуры управления, методы принятия решений, «человеческий элемент» в управлении и т.д.». И далее автор писал: «Анализ отечественного и мирового опыта позволяет сделать вывод, что АСУ (автоматизированная система управления) является подчинённым элементом по отношению к организационному механизму управления».

Не берусь дискутировать со статьёй по части специфических, научных проблем управления. Но не могу не напомнить, что страна наша к тому времени уже вложила в развитие АСУ миллиарды рублей — они отдельной строкой проходили в «Основных направлениях», принимавшихся несколькими съездами КПСС. Но, увы, внимание к АСУ постепенно стало ослабевать — ведь их провозгласили «подчинённым элементом» по отношению к управленческим структурам. Этот тезис, кстати, давал огромный простор для реорганизаторского зуда, который очень мил сердцу некоторых наших руководителей, потому-то АСУ им и мешали. В результате громадные вложенные средства не дали отдачи. А что касается чрезмерной переоценки «электронного бума» в США, то здесь комментарии и вовсе излишни: этот «ошибочный» бум привёл к быстрой компьютеризации Америки, а мы оказались в хвосте, значительно отстав от развитых стран.

Я далёк от мысли, что одна статья академика могла серьёзно повлиять на отношение к перспективам развития АСУ в целом. Но ведь эти мнения высказывались и «наверху». А такие суждения, отдававшие приоритет традиционным, административно-командным методам управления, как бы создавали общий фон, на котором необходимость Пленума ЦК по НТР не выглядела насущной. Вдобавок, утверждение, что США совершают серьёзную ошибку, чрезмерно увлекаясь «электронным бумом», успокаивало руководящие умы.

А между прочим, не с целью ли такого «успокоения» нам и подбросили из-за океана мысль о чрезмерной переоценке роли ЭВМ?..

***

Но так или иначе, а при Брежневе Пленум ЦК, посвящённый вопросам научно-технической революции, так и не собрался. Только в 1984 году, уже в период Черненко, Политбюро назначило такой Пленум.

Докладчиком на нём утвердили Горбачёва.

Это была не только большая ответственность, но и честь. В партии издавна сложилась традиция: тот, кто выступает с докладом на Пленуме ЦК, становится одной из влиятельных фигур в КПСС. С учётом слабого здоровья Черненко и в связи с общей неустойчивостью в высшем эшелоне власти такое поручение рассматривалось как усиление политического веса Горбачёва в партии, обществе.

Михаил Сергеевич начал усиленно готовиться к Пленуму. Подняли материалы, накопившиеся в ЦК за прошлые годы, начали консультации с учёными, производственниками. Активно помогал в этом деле секретарь ЦК Н.И. Рыжков. Главный стержень доклада сразу обрисовался весьма чётко: необходимо быстро совершить технологический прорыв к новым достижениям НТР.

И вдруг, по-моему, в декабре 1984 года, незадолго до очередного Пленума ЦК, Горбачёв сказал мне:

— Знаешь, Егор, начинает формироваться мнение о том, чтобы отложить Пленум по НТР. В общем, заваливают Пленум…

Эту новую тенденцию мы расценили однозначно: кто-то боится усиления позиций Горбачёва. Помню, Михаил Сергеевич в тот раз в сердцах воскликнул:

— Надо же! Завалить такое важное для страны дело! Коренной вопрос!

Вскоре на заседании Политбюро Черненко объявил:

— Высказывается мысль, что Пленум по научно-техническому прогрессу сейчас проводить не стоит. Чем объясняют? Скоро съезд партии, и такой большой вопрос обсуждать, видимо, нецелесообразно, поговорим о нём на съезде.

Между тем до съезда оставалось больше года.

Горбачёв на том Политбюро промолчал. Да и разве прислушались бы к его мнению те, кто намеренно топил Пленум по важнейшему, судьбоносному для страны вопросу? Всё было предопределено заранее: в кабинетах, на дачах, в разговорах по «кремлёвке». Всё было обговорено в узкой группе членов Политбюро и только потом вынесено на официальное заседание. Не о судьбах страны думали те, кто снова откладывал Пленум по НТР, но исключительно о своих политических амбициях.

Так была похоронена ещё одна попытка всерьёз, с привлечением большого интеллектуального потенциала обсудить проблемы НТР, которые всё сильнее стучались в двери страны. И только в середине 1985 года состоялось наконец в Кремле всепартийное совещание по проблемам науки, техники и производства. На нём с докладом выступил Горбачёв, Генеральный секретарь ЦК КПСС. Настали, наконец, новые времена, начались новые подходы, и было решено, что целесообразнее провести не Пленум ЦК, а совещание с широким составом приглашённых.

То была самая первая, по-настоящему крупная акция нового партийного руководства по практическому осуществлению перестроечного политического курса. Общее направление усилий выбрали очень точно. Кроме того, удалось наметить и главное звено, главный рычаг этой громадной работы: всемерное развитие машиностроительного комплекса.

Речь шла об ускоренном обновлении основных фондов, о реконструкции заводов. А затем на новой технологической базе предполагалось обеспечить ускоренный экономический рост и решение социальных проблем. Это был реальный путь, который в семидесятые годы прошли многие развитые страны Запада, перевоссоздавшие свою индустрию на новых технологических системах. Это была верная стратегия социально-экономического ускорения, я бы сказал, единственно верная стратегия, учитывавшая особенности нового этапа НТР.

Если бы мы действительно пошли этим путём!

Но, увы, вскоре начались импровизации в политике. При выборе тактических вариантов развития экономики мы совершили серьёзную ошибку: не без подсказки со стороны некоторых учёных-экономистов был провозглашён небезызвестный политический лозунг ускорения, который предусматривал получение немедленного результата. А такого не бывает. Гонка за моментальной отдачей, отражающая политические установки, по сути своей несовместима с этапом обновления основных производственных фондов, когда темпы роста, наоборот, временно замедляются, чтобы потом дать скачок на новой технической базе.

Иными словами, наметив верную стратегию, избрали ошибочную, нереалистичную тактику. В результате большая работа по развитию машиностроения, развернувшаяся после кремлёвского совещания, постепенно сошла на нет, приняла обыденный характер. Важнейшее дело было брошено на пол-пути. Правильно выбранные ориентиры экономического развития оказались размытыми.

Когда же призыв ускорения выдохся, исчерпав себя, показав свою ошибочность, мы ударились в политические проблемы, связанные с формами собственности, а затем и с рынком, в надежде, что это будет стимулировать экономику. Но на деле вышло иначе. Разработка механизма внедрения в жизнь достижений НТР опять осталась на задворках общественного и «руководящего» внимания… На мой взгляд, в очередной раз, как было это в 1984 году, но, конечно, на иной основе, насущные проблемы НТР, а вместе с ними ключевые интересы страны пали жертвой импровизаций и шараханья в политике, определённых политических амбиций.

Что сбило нас с верного пути, выбранного после апреля 1985 года?

Этот вопрос — из серии тех же коренных вопросов перестройки, которые я уже задавал и на которые стараюсь дать ответ в этой книге.

***

Отмена Пленума ЦК по вопросам научно-технического прогресса стала вехой, после которой всё отчетливее начала ощущаться некая прохлада в отношениях между Генеральным секретарём и Горбачёвым. Мы замечали это по многим приметам: Черненко начал давать различные поручения через голову Михаила Сергеевича, чаще выходил непосредственно на секретарей ЦК по тем вопросам, какие обычно входят в компетенцию «второго».

Это, конечно, тревожило. Вдобавок, начала проявляться и своего рода ревность, желание поставить нас в трудное положение. По состоянию здоровья Генсек всё реже и реже председательствовал на заседаниях Политбюро, а если приезжал на них, то говорил только по писаному тексту, недолго. Было видно, что ему очень тяжело, что каждое заседание превращается для него буквально в физическую пытку. Но заранее никогда не было известно, приедет ли на очередное заседание ПБ Черненко, или же проводить заседание будет второй секретарь Горбачёв. И на деле происходило следующее: вдруг, неожиданно, буквально за полчаса до начала Михаилу Сергеевичу сообщали, что Генсек не приедет, и что председательствовать на ПБ придётся ему, Горбачёву.

Это были сложные моменты. По собственному опыту знаю, как трудно проводить заседания Политбюро, Секретариата, как основательно надо к ним готовиться. Даже по одному, как говорится, «твоему» вопросу, включённому в повестку дня, нередко приходилось собирать рабочие совещания, консультироваться со специалистами, запасаться множеством статистических данных. А тут речь шла о компетентности сразу по всем вопросам повестки дня — вопросам весьма разным, но обязательно масштабным, ибо мелкие проблемы на заседания ПБ не выносили. Но на подготовку к проведению очередного ПБ Черненко отводил Горбачёву всего лишь 30 минут.

В общем, мы отчётливо ощущали охлаждение со стороны Черненко. Становилось ясно: кто-то крупно нашептывает ему против Горбачёва.

Обдумав всё основательно, я однажды сказал Горбачёву:

— Михаил Сергеевич, давайте я позвоню Константину Устиновичу и объяснюсь с ним напрямую, расскажу, как вы работаете, скажу, чтобы не доверял шептунам.

Горбачёв не возражал, и я начал готовиться к разговору, который представлялся делом далеко не простым даже с формальной точки зрения: я ведь в то время был только секретарём ЦК, а беседовать на весьма острую тему намеревался с Генеральным секретарём. Нельзя было исключить и крайнюю ситуацию: вдруг Черненко не воспримет разговор вообще, даст понять, что это не моего, мол, ума дело.

Впрочем, шансы на успех тоже были. После перехода на работу в ЦК КПСС — а произошло это, напомню, в отсутствие Черненко — мои отношения с ним складывались непросто. Поначалу он относился ко мне настороженно. Но поскольку я камней за пазухой не держу, Черненко, видимо, вскоре понял, что неприятностей ему ждать от меня не приходится. И отношения наши постепенно выровнялись. Более того, став Генеральным секретарём, он всё больше доверял мне, я это чувствовал. Когда он тяжело заболел и находился дома, я порой звонил ему на квартиру, чтобы согласовать важные вопросы. Нередко меня просил об этом Горбачёв:

— Лучше ты позвони Константину Устиновичу, согласуй.

К телефону всегда подходила жена Черненко— Анна Дмитриевна, женщина скромная и добрая, — именно такое составил я о ней представление. И ещё несомненно мужественная женщина: она, видимо, хорошо понимала, что дни Константина Устиновича сочтены, однако ничем не выдавала своей тревоги, разговаривала приветливо и каждый раз на мой осторожный вопрос, можно ли поговорить с Константином Устиновичем, отвечала:

— Егор Кузьмич, подождите минуту, я всё-таки попрошу Константина Устиновича подойти к телефону…

Действительно, Черненко, несмотря на болезненное состояние, брал трубку, и я весьма кратко, чтобы не утомлять его, согласовывал тот или иной вопрос.

Но та памятная телефонная беседа была непривычно долгой. Генеральный, видимо, понимал её особую важность, и тут уж щадить своё здоровье ему не приходилось. Думаю, помощники докладывали ему, что некоторые члены Политбюро, пользуясь частым отсутствием Генерального секретаря, как и в прошлые, доандроповские времена, перешли на сокращённый рабочий день, не перенапрягались. Поэтому я рассказал, что плотно — с девяти утра до девяти вечера — трудится Горбачёв, сказал о том, что мы не хотим и не можем подвести Генерального секретаря.

— Константин Устинович, — говорил я, — вы знаете, что я из Сибири, Горбачёв с Северного Кавказа, к тому же я совсем недавно работаю в ЦК. Старых связей у нас не было. Да, мы с Горбачёвым работаем дружно, но эта работа основана на интересах дела, только на интересах дела. Никаких других мотивов у нас нет.

Говорил в основном я. Черненко вопросов не задавал. А выслушав мой горячий монолог, ответил просто и коротко:

— Верю, Егор Кузьмич. Будем считать, что наш разговор состоялся.

На том мы и распрощались.

***

Вспоминая сегодня тот телефонный разговор с Черненко, я могу с чистой совестью говорить, что действовал в высшей степени искренне. В связи с болезнью Генерального секретаря ЦК ситуация в высшем эшелоне партийного руководства становилась всё более нестабильной. Мы с Горбачёвым отчётливо чувствовали, что внутри Политбюро были люди, которые начали активную подготовку к скорому, неизбежному перераспределению власти — с тем чтобы перехватить её.

При этом хочу особо отметить следующее.

Хотя мои личные отношения с такими членами Политбюро, как Г.В. Романов или В.В. Гришин, сложились натянуто — мы были людьми разными, по-разному оценивали наше прошлое, положение в обществе, — однако в целом я чувствовал себя в Секретариате ЦК достаточно прочно, уверенно. Об отношении ко мне старейшины Политбюро А.А. Громыко я уже писал. Сложились у меня добрые отношения и с Н.А. Тихоновым. Прошло уже немало времени с тех пор и можно без ложной скромности сказать, что Предсовмина, видимо, ценил меня в чисто деловом плане — это проявилось, в частности, памятной зимой 1984/85 года. Что же касается Генерального секретаря ЦК Черненко, то об этом я тоже писал.

Короче говоря, если бы я думал исключительно о собственной персоне, то не мог не понимать, что особой опасности лично надо мной не нависало. Однако мне было предельно ясно, что нарастающая борьба за власть затрагивает судьбы партии, страны. На мой взгляд, в то время только Горбачёв был достоин того, чтобы занять высший пост Генерального секретаря ЦК КПСС, и в тот период это соответствовало интересам партии, государства. В последующем это обернулось роковой ошибкой.

Разумеется, передо мной такой выбор не стоял в принципе, ибо я руководствовался убеждениями, а не расчётом. Столь же твёрдую позицию занимали многие первые секретари обкомов партии, которые тоже исходили из деловых соображений и держали сторону Горбачёва. В общем, я бы сказал так: те, кто действительно работал, были за Горбачёва; те, кто плёл политические и аппаратные интриги, были против него.

Именно эта общего характера ситуация, а не просто личные отношения с Горбачёвым, привела меня к мысли пойти на откровенный, прямой разговор с Черненко. И к его чести, он этот разговор не только принял, но и сделал из него надлежащие выводы. Очень скоро мы ощутили, что холодок в отношениях Генерального секретаря к Горбачёву начал таять.

А затем и произошло событие, которое выровняло поначалу неблагоприятную для нас обстановку.

Черненко чувствовал себя неважно, как я уже писал, частенько отлеживался дома. И однажды сказал:

— Врачи советуют поехать на лечение в Кисловодск. Видимо, придётся к этому совету прислушаться.

Но уже на шестой-седьмой день пребывания в Кисловодске здоровье Генерального секретаря резко ухудшилось. Его немедленно самолётом доставили в Москву и сразу отвезли в Центральную клиническую больницу в Кунцеве.

Впрочем, об этом я узнал позднее, когда в ЦК стало официально известно, что Генеральный секретарь находится в больнице. В этот период активизировался Гришин, почти открыто начавший претендовать на ведущую роль в Политбюро. Знали мы и о том, что кое-кто предпринимает попытки встретиться с Генсеком в больнице, однако было известно, что врачи возражают против этого. Да и сам Черненко не хотел никого принимать.

Впрочем, здесь я пишу лишь о фактах, известных лично мне. Я не вправе исключить, что кто-то из членов Политбюро побывал в больнице у Черненко и имел с ним беседу. Повторяю: я не исключаю, но мне об этом ничего не известно.

Зато я в подробностях могу поведать о том, в чём принимал участие лично. И в этой связи вспоминаю, что однажды мне позвонил Михаил Сергеевич. Кратко, но многозначительно сказал:

— Егор, нам с тобой надо съездить к Константину Устиновичу в больницу. Я договорился. Поедем в шесть часов…

***

Но прежде чем в деталях рассказать о той необычайно важной поездке к тяжелобольному Черненко, поездке в тот же больничный коттедж, где я в последний раз беседовал с Андроповым, — а возможно, в соседний, они неотличимы, да и какая в конце концов разница, — хочу напомнить о некоторых других событиях той памятной зимы.

Зима 1984/85 года стояла необычайно суровая, со снежными заносами, которые в иных регионах достигали высоты двух-трёх метров. Из-за сильных холодов и обильных снегопадов возникли большие трудности в промышленности, а особенно на транспорте. Не будет преувеличением сказать, что народное хозяйство оказалось на грани паралича. Хорошо помню обстановку тех месяцев: 54 крупные теплоэлектроцентрали, составлявшие наш главный энергетический потенциал, могли в любой день погасить котлы, на некоторых ТЭЦ загрузка углём шла буквально с колёс. На магистралях стояли сотни брошенных поездов. Двадцать две тысячи вагонов замёрзли на подъездных путях — разгрузить их не представлялось возможным из-за намертво смёрзшегося груза. В правительстве готовили страховочный вариант на случай катастрофы: предполагалось остановить, вывести из эксплуатации сотни крупнейших предприятий, потреблявших газ и мазут, чтобы обеспечить теплом и светом жилые кварталы, не допустить замерзания квартир.

Ситуация складывалась критическая, по существу речь шла о крупном стихийном бедствии, охватившем не какой-то один регион, а почти три четверти территории страны.

Политбюро ЦК КПСС и правительство принимали поистине отчаянные меры, чтобы не допустить развала энергетической системы страны, предотвратить катастрофу. При этом главная задача определилась весьма чётко: прежде всего необходимо было обеспечить бесперебойную работу железных дорог.

Члену Политбюро, зампреду Совмина СССР Г.А. Алиеву и кандидату в члены ПБ, секретарю ЦК В.И. Долгих было поручено специально заниматься проблемами, которые каждодневно ставила перед народным хозяйством необычно суровая зима. Речь шла о создании оперативного штаба, в задачу которого входила координация мер по предотвращению хозяйственного паралича и остановки железных дорог. Решением Политбюро мне было поручено возглавить эту оперативную группу.

В то время я был секретарём ЦК, то есть формально числился рангом ниже членов и кандидатов в члены Политбюро. Однако на таком поручении настоял Председатель Совета Министров СССР Н.А. Тихонов.

Николай Александрович Тихонов — личность своеобразная. Человек высокой личной культуры, он держался независимо, умел отстаивать своё мнение. Он хорошо знал сферу производства, но редко в последние годы выезжал на места.

Кроме того, самостоятельность мышления нередко переходила у Тихонова, я бы сказал, в самоцель, порой он ставил свою точку зрения выше коллективного мнения, не воспринимая разумные аргументы, — возможно, в этом проявлялся преклонный возраст. Да и в перспективу Тихонов уже не заглядывал, ограничиваясь в основном текущими делами. Общаясь с Николаем Александровичем, я частенько думал: сбросить бы ему годков эдак двадцать, был бы он хорошим Председателем Совмина. Но он пересидел свой лучший возраст в замах.

Кстати говоря, в 1989 году Тихонов прислал Горбачёву письмо, в котором вспоминал о своей позиции, занятой на заседании Политбюро в 1984 году, когда Черненко поставил вопрос о том, чтобы поручить ведение Секретариата ЦК Горбачёву. Тихонов писал, что под влиянием новых обстоятельств переосмыслил свою прежнюю точку зрения и считает, что был не прав…

Суровой зимой 1984/85 года Политбюро заслушивало наши сообщения о складывающейся на транспорте и в промышленности обстановке почти каждую неделю. И, помню, однажды Тихонов воскликнул:

— Как же получается? В Сибири самые суровые морозы, но сбоев практически не бывает! А тут крепкие морозы раз в десять лет случаются, и всё на грани паралича. Егор Кузьмич, расскажите, как вам в Сибири удавалось без такой вот лихорадки переживать суровые зимы?

Ответить было несложно:

— Каждый раз готовимся к зиме очень основательно, вот в чём секрет! Если в Сибири к морозам не готовиться, то и одну-единственную зиму не перезимуешь.

В те трудные зимние месяцы еженедельно, а когда требовала обстановка, и по два раза в неделю мы проводили всесоюзные селекторные летучки. На главном пункте связи Министерства путей сообщения собирались руководители МПС, других министерств, ВЦСПС, народного контроля, чтобы оперативно решать вопросы, поступавшие с мест. Приглашали мы человек 30–40, в том числе журналистов, однако, быстро осознав пользу таких селекторных летучек, на совещания потянулось много руководящего люду, приходилось даже осаживать, ограничивать круг присутствовавших.

Зато аудитория, собравшаяся на другом конце селекторной связи, была поистине безгранична. Связь МПС охватывает всю сеть железных дорог, вдобавок во время совещаний к ней подсоединялись крупнейшие шахты, металлургические и химические заводы, ЦК республик, обкомы партии, облисполкомы. В итоге без всякого приказа на пунктах связи добровольно собирался почти весь руководящий актив регионов, оказавшихся под угрозой хозяйственного паралича. И как-то само собой, тоже без приказа, установилась такая практика: энергично, за час с небольшим, решив основные проблемы, требовавшие вмешательства центра, мы прекращали селекторное совещание, а люди на местах продолжали обсуждение, согласовывая конкретные вопросы.

Сто дней и ночей длилась упорная борьба с холодом и снегами. Те селекторные сборы наверняка запомнились десяткам тысяч руководителей разного ранга. Тяжелейшей студёной зимой они постоянно ощущали целостность хозяйственного организма, спокойную, твёрдую и организующую руку центра, что позволяло маневрировать ресурсами, расшивать «узкие места». С помощью оперативного штаба были решительно сломаны ведомственные перегородки: в критический час железнодорожники, металлурги, угольщики, нефтяники не вели между собой тяжб, а, наоборот, подставляли друг другу плечо. Могу сказать определённо: в ту суровую зиму только политическое и хозяйственное единство страны спасло всех от великих бед, — если бы замерли железные дороги в заснеженной России, на Украине, в Казахстане, повсюду остановились бы заводы, без тепла и электроэнергии остались бы люди.

Селекторные летучки всегда открывал министр путей сообщения Н.С. Конарев, который чётко и критически докладывал обстановку на всех железных дорогах. В ту зиму я убедился, каким уважением у железнодорожников пользуется Николай Семёнович, человек самоотверженный, крупный организатор, мыслящий в масштабах государства. И вовсе не случайно в 1989 году, когда Верховный Совет СССР не утвердил Конарева министром, буквально поднялись все железные дороги. Тысячи телеграмм пришли в Москву от путейцев, движенцев, диспетчеров, начальников маленьких полустанков. Как говорится, поднялась вся железнодорожная «рать». Это был своего рода стихийный коллективный ультиматум с требованием утвердить Конарева министром. И его утвердили…

После Конарева докладывали два-три начальника дорог: один — о том, как в сложных условиях сумели организовать работу, с другого строго спрашивали за неполадки. И затем шли вопросы с мест. Некоторые из них решались сразу, как говорится, не отходя от микрофона, по другим давались поручения с жесточайшим контролем. Далее выступал Алиев, а я кратко завершал совещание, подводил его итоги. Причём скажу сразу: никакой подмены центральных ведомств и хозяйственных органов на местах не было. Речь шла о координации действий в экстремальных условиях.

Эту же линию я проводил и во время командировок: в ту зиму был в Новосибирске, Барнауле, Бийске, Куйбышеве, Тольятти. В холодные «точки» выезжали и другие секретари ЦК.

В общем, подводя итог той труднейшей зимы, могу сказать, что мы коллективно справились с предкатастрофической ситуацией. И более того, извлекли из неё уроки: взялись за строительство новых подъездных путей, пунктов обогрева вагонов, за производство снегоочистителей — поразительно, до той поры промышленность ежегодно выпускала лишь по нескольку штук этих необходимейших в условиях огромной страны механизмов. И, может быть, самое главное — та дружная, «надведомственная» работа в тяжелейшей обстановке сплотила людей, вдохнула в них уверенность: не случайно все хозяйственные потери зимы были с лихвой наверстаны в том же 1985 году!

***

Хочу особо обратить внимание на ту обстановку, в которой мы работали зимой 1984/85 года. Собранность действий руководства, разумеется, распространялась не на весь высший эшелон власти, который в то время в значительной степени состоял из малодееспособных лидеров.

Видимо, больной Черненко понимал это. После нашего телефонного разговора, а возможно, и каких-то других обстоятельств он стал с доверием относиться к Михаилу Сергеевичу и, вероятно, сделал свой окончательный выбор. Именно этот выбор и продиктовал нашу встречу в больнице, которая в те дни, в той обстановке имела большое значение.

По дороге в Кунцевскую больницу обсудили тактику разговора: решили не волновать Генерального секретаря, подбодрить, на такой ноте провести весь разговор.

Помню, Константин Устинович ждал нас в небольшой комнате, где был накрыт стол с чаем и печеньем. Черненко был в полосатой блеклой пижаме старого покроя. Выглядел он болезненно, хотя и лучше, чем мы предполагали. Видимо, только что принял очередную медицинскую процедуру.

Когда Горбачёв рассказывал о нашей дружной работе, Черненко откликнулся:

— Об этом я знаю, помощники говорят.

Потом поинтересовался, как движется подготовка очередного Пленума ЦК, в какой стадии проекты Программы и Устава партии — работа над ними, надо сказать, шла в ту пору полным ходом. Обсудили и некоторые важные кадровые дела.

Точно уж не помню, но, кажется, к чаю мы так и не притронулись, полностью сосредоточившись на беседе. Но минут через двадцать — тридцать почувствовали, что Константину Устиновичу становится труднее разговаривать, с его лица исчез румянец, оно побледнело заметно. Во время беседы никто в комнату не входил, но мы сами поняли, что пора закругляться. Распрощались тепло, в надежде, что болезнь отступит. Но произнести это язык не поворачивался. Мы ведь всё понимали…

А на следующий день состоялось заседание Политбюро. Открывая его, Михаил Сергеевич сказал:

— Мы с Егором Кузьмичом побывали у Константина Устиновича в больнице, он просил передать…

Но не успел Горбачёв закончить фразу, как раздался чей-то изумлённый возглас:

— В больнице? Как? Когда?

Дело даже не в том, кто именно не смог сдержать своего удивления, а в том, что неожиданное известие действительно произвело сильный эффект. К Генеральному секретарю, как я писал, прорывались в больницу многие, но он никого не принимал. И вдруг — он сам пригласил Горбачёва и Лигачёва!

Безусловно, это что-то значило.

Именно так был воспринят наш визит в Кунцевскую больницу. И хотя в рассказе Горбачёва о встрече с Генеральным секретарём не было, в общем-то, ничего, кроме общих фраз, приветов и пожеланий, можно не сомневаться, что наша поездка к Генсеку кое-кого из членов Политбюро заметно встревожила.

***

Эта активность стала особенно заметной в период начавшейся предвыборной кампании: приближались выборы в Верховный Совет РСФСР, и поскольку Черненко баллотировался по одному из московских округов, его предвыборную кампанию полностью взял в свои руки Гришин.

Между тем болезнь Генсека прогрессировала. Мне и, думаю, не только мне, но и миллионам телезрителей было больно и неловко смотреть, как тяжелобольного человека чуть ли не насильно «предъявляют» на экранах телевизоров, чтобы он с трудом, вымученно произнёс заранее заготовленный краткий текст. Рядом с Генеральным секретарём обязательно находился Виктор Васильевич — это совместное появление на телеэкране должно было, по замыслу его организаторов, внедрять в общественное сознание мысль о том, что именно Гришин фактически является вторым человеком в партии, а потому право преемственности высшей власти, несомненно, принадлежит ему, и только ему. Кроме того, с помощью таких передач пытались убедить, что Черненко ещё дееспособен и может принимать решения, в том числе, надо полагать, и касающиеся вопросов преемственности.

Я сочувствовал Константину Устиновичу, которого, несмотря на тяжкую болезнь, бесцеремонно использовали в амбициозных политических целях. Однако оградить его от этого напора мы не могли.

Наконец, накануне выборов была затеяна встреча с Генеральным секретарём партийного актива Москвы. Встреча эта проходила весьма помпезно — в зале Пленумов ЦК, в Кремле, но превратилась в фарс. Мы с Горбачёвым сидели в президиуме и видели, как нелепо всё было обставлено: Черненко в это время лежал в больнице, прибыть на встречу, естественно, не мог, и его приветствие избирателям зачитал Гришин, который потом не поскупился и на славословия в адрес Черненко.

Но все эти политические спектакли лишь подтверждали близость тревожных событий. И хотя их ждали буквально со дня на день, как часто бывает, начались они всё же внезапно.

Воскресным вечером 10 марта 1985 года я находился на загородной даче в Горках-десятых. Именно там я и получил печальное известие:

— Скончался Константин Устинович. Приезжайте…

Примерно минут через тридцать я уже входил в зал заседаний Политбюро. Здесь собрались Б.Н. Пономарёв, В.И. Долгих, И.В. Капитонов, П.Н. Демичев, министр обороны С.Л. Соколов, другие кандидаты в члены ПБ и секретари ЦК. Вскоре из Ореховой комнаты вышли члены Политбюро, заняли свои места, и тут сразу же воочию обнаружилась вся сложность и запутанность возникшей ситуации: Горбачёв, который последние месяцы проводил заседания ПБ, хотя и сел за стол председательствующего, однако не по центру, а как-то сбоку.

Это как бы подчёркивало неясность вопроса о новом Генеральном секретаре.

Почтили память Константина Устиновича минутой молчания, а затем Горбачёв поставил один из самых главных вопросов: когда проводить Пленум ЦК КПСС, когда избирать нового Генерального секретаря?

Задав вопрос, Горбачёв сам же на него и ответил:

— Мне кажется, надо провести Пленум завтра, не откладывая…

Кто-то сразу же подал реплику:

— Стоит ли торопиться?

Однако эту реплику не поддержали: согласились с тем, что откладывать проведение Пленума нельзя. Огромная страна не могла нормально функционировать без Генерального секретаря ЦК КПСС, в руках которого была сосредоточена большая власть.

Довольно быстро согласовали целый комплекс вопросов, связанных с организацией похорон, начиная от публикации медицинского заключения и кончая чисто практическими мерами по обеспечению порядка. Прикинули состав похоронной комиссии.

И тут произошла заминка. Я бы сказал, очень серьёзная, по-своему беспрецедентная заминка.

Когда утвердили состав комиссии — а был он весьма широким, в него вошли почти все члены высшего партийного руководства, некоторые секретари ЦК, — Горбачёв, как бы советуясь, сказал:

— Ну, если мы комиссию утвердили, надо бы избрать и председателя…

В зале заседаний ПБ вдруг повисла тишина. Сейчас мне трудно припомнить, сколько времени длилась та пауза, но мне она показалась бесконечной. Вопрос, поставленный Горбачёвым, в некотором смысле был ключевым. Все понимали, что избрание председателя похоронной комиссии — это как бы первый и весьма недвусмысленный шаг к избранию Генерального секретаря ЦК КПСС. Ведь раньше складывалось так, что тот, кого избирают председателем комиссии, потом становится Генсеком. Когда умер Брежнев, этот вопрос решился как бы сам собой, автоматически: председателем комиссии без всяких проблем был избран Андропов. Когда умер Андропов, председателем похоронной комиссии тоже без затруднений стал Черненко. Я хорошо помнил то заседание Политбюро в феврале 1984 года: мы даже не задумывались над этим вопросом, как само собой разумеющееся комиссию возглавил второй секретарь ЦК Черненко, которому предстояло стать Генсеком.

Но не так, совсем не так проходило заседание Политбюро 10 марта 1985 года. Тяжёлая долгая пауза, возникшая после слов Горбачёва, подтверждала худшие опасения: вопрос о Генсеке отнюдь не предрешён.

Безусловно, были члены Политбюро, которые делали ставку на другую политическую фигуру. Однако ввиду непроясненности, сложности вопроса они предпочитали открыто свою точку зрения не высказывать. В результате обмен мнениями относительно председателя похоронной комиссии приобрёл какой-то размытый характер и сам собой сошёл на нет. Ни одна из сторон в тот момент не была готова к решающему спору, ещё неясными оставались позиции некоторых членов Политбюро, один из них — В.В. Щербицкий и вовсе отсутствовал, поскольку находился с визитом в Соединённых Штатах Америки. В общем, нелишне повторить: хотя вопрос о новом Генеральном секретаре уже несколько месяцев витал в умах всех членов ПБ, смерть Черненко застала каждого в известной мере врасплох. Каждый хотел вновь осмыслить происходящее, взвесить расстановку сил, провести политические консультации. Здесь, в такой тактике интересы разных сторон сходились.

Заседание закончилось примерно часов в одиннадцать вечера, и все разъехались. Из высшего эшелона руководства в Кремле остались только Горбачёв, я и тогдашний председатель КГБ Чебриков. В конце концов, Михаил Сергеевич являлся неофициальным вторым лицом в партии и в государстве, именно ему от имени похоронной комиссии предстояло на деле и немедленно проворачивать солидный пакет принятых решений. Помню, Горбачёв так и сказал:

— Времени в обрез, давайте же работать.

Примерно до трёх, а то и до четырёх часов утра мы очень интенсивно работали — прямо в зале заседаний Политбюро. Сами звонили по домашним телефонам, вызывая в Кремль заведующих отделами ЦК, руководителей некоторых ведомств. Иных приходилось, что называется, прямо из постели вытаскивать — ведь уже наступила глубокая ночь. Дежурные машины быстро привозили людей в Кремль, мы давали им поручения, оперативно решали возникавшие проблемы.

В напряжённой и неизбежной суете той ночи некогда было смотреть на часы. Но хорошо помню: когда мы с Михаилом Сергеевичем и Виктором Михайловичем Чебриковым наконец спустились вниз, чтобы ехать домой, и вышли на высокое крыльцо здания правительства, над кремлёвскими башнями уже слегка брезжил рассвет.

Это знаменитое крыльцо, которое ведёт в ту часть здания, где работало высшее советское политическое руководство, смотрит на Кремлёвскую стену и старый царский арсенал. В своих воспоминаниях маршал Г.К. Жуков упоминает о том, что его вызывали в Кремль «на крыльцо» — иными словами, к Сталину. Правда, Жуков не разъясняет, какое именно крыльцо он имеет в виду, но, похоже, речь идёт именно об этом крыльце. Днём отсюда открывается красивый вид с Никольской башней, однако ночью, при фонарях, обзор ограничивает Кремлёвская стена.

В тот раз, когда под утро мы вышли на крыльцо, мой взгляд упёрся именно в стену— высокую, прочную стену, закрывавшую перспективу. Наверное, сказалась усталость, подспудно на сознание давила неясность сложившейся ситуации, я бы даже сказал, неизвестность. Возможно, поэтому стена, в которую невольно упёрся мой взгляд, показалась мне в тот момент чем-то символическим. Мы действительно оказались как бы перед стеной, преграждавшей путь в завтра, перед стеной, за которой таилось нечто пока неизвестное. И помню, в тот предрассветный час, когда мы стояли на знаменитом кремлёвском крыльце, я выразил наше общее настроение, вспомнив известные слова:

— Что день грядущий нам готовит?..

Как и многие другие люди, причастные к событиям в высшем эшелоне власти, я понимал, что в тот день решалась судьба партии и страны, ибо она напрямую зависела от того, кто будет избран новым Генеральным секретарём ЦК КПСС, а возможные кандидатуры на этот пост были слишком полярны — и в чисто человеческом плане, да и в смысле их политической философии. Это я понимал прекрасно!

Однако разве мог я в той предрассветной и по-своему символической кремлёвской мгле предположить, что именно в тот день суждено зародиться по сути новому периоду в истории не только нашей страны, но и мирового сообщества. Периоду великих надежд, но и горьких разочарований, возвышенных стремлений, но и низких интриг.

Стоя в предрассветный час вместе с Горбачёвым на кремлёвском крыльце, разве мог я загадать наперёд, какой причудливой синусоидой сложатся впоследствии наши отношения? Разве мог подумать, что начинавшийся новый политический период, получивший позднее название перестройки, период, задуманный как социалистическое обновление, избавление от пут, связывавших общество, будет использован некоторыми политиками и общественными силами в своих амбициозных целях, бесконечно далеких от интересов народа, а Отечество окажется на грани катастрофы?

Нет, конечно же, нет!

Распрощавшись, разъехались по домам, но договорились, что в восемь утра уже будем на рабочих местах.

***

Конечно, поспать в ту ночь мне так и не удалось. Да, честно говоря, и не до сна было. В восемь ноль-ноль я был уже на Старой площади, как говорится, оседлал телефоны, проверяя, как движутся подготовительные работы в Колонном зале, где предстояла процедура прощания, уточняя, прибывают ли в Москву участники Пленума ЦК и т.д. и т.п.

Примерно между девятью и десятью часами зазвонила «кремлёвка» первой правительственной связи. Я снял трубку и услышал:

— Егор Кузьмич, это Громыко…

За те два года, что я работал в аппарате ЦК КПСС, это был, пожалуй, один из немногих звонков Андрея Андреевича. Дело в том, что по текущим делам мы практически не соприкасались: Громыко занимался вопросами внешней политики, а для меня главной была сфера внутренней жизни. Мы с Андреем Андреевичем не раз беседовали после заседаний Политбюро, во время проводов и встреч Генерального секретаря в аэропорту «Внуково-2». Но телефонных общений было мало, поскольку мы не испытывали в них нужды.

И вдруг — звонок Громыко. В такой день!

Разумеется, я ни на миг не сомневался в том, что звонок связан с сегодняшним Пленумом ЦК КПСС, с вопросом об избрании нового Генерального секретаря. И действительно, Андрей Андреевич, не тратя попусту времени, сразу перешёл к делу:

— Егор Кузьмич, кого будем выбирать Генеральным секретарём?

Я понимал, что, задавая мне этот прямой вопрос, Громыко твёрдо знает, какой получит ответ; и он не ошибся.

— Да, Андрей Андреевич, вопрос непростой, — ответил я. — Думаю, надо избирать Горбачёва. У вас, конечно, есть своё мнение. Но раз вы меня спрашиваете, то у меня вот такие соображения.

Потом добавил:

— Знаю, что такое настроение у многих первых секретарей обкомов, членов ЦК.

Это была сущая правда. Я знал настроения многих первых секретарей и счёл нужным проинформировать Андрея Андреевича. Громыко проявил к моей информации большой интерес, откликнулся на неё:

— Я тоже думаю о Горбачёве. По-моему, это самая подходящая фигура, перспективная.

Андрей Андреевич как бы размышлял вслух и вдруг сказал:

— А как вы считаете, кто бы мог внести предложение, выдвинуть его кандидатуру?

Это был истинно дипломатический стиль наводящих вопросов с заранее и наверняка известными ответами. Громыко не ошибся и на этот раз.

— Было бы очень хорошо, Андрей Андреевич, если бы это сделали вы, — сказал я.

— Вы так считаете? — Громыко всё ещё раздумывал.

— Да, это было бы лучше всего…

В конце разговора, когда позиция Громыко обозначилась окончательно, он сказал:

— Я, пожалуй, готов внести предложение о Горбачёве.

Звонок Громыко имел своё значение. К мнению Андрея Андреевича в Политбюро прислушивались, и то обстоятельство, что он принял сторону Горбачёва, могло в решающей степени предопределить исход выборов Генерального секретаря. Видимо, после вечернего заседания ПБ Громыко тщательно проанализировал не только складывавшуюся обстановку, но и вообще историческую перспективу. И к утру, что называется, окончательно определился. Не исключаю, что он звонил кому-либо ещё из членов высшего политического руководства, но думаю, более того, уверен: его звонок ко мне был первым. Приняв твёрдое решение, Громыко хотел, чтобы об этом решении сразу же узнал Горбачёв. Он понимал, что наиболее прямой путь уведомить Горбачёва о своих намерениях вёл через меня.

Заканчивая разговор, Андрей Андреевич сказал:

— В десять часов я встречаюсь с французским министром иностранных дел Дюма. Но если я тебе понадоблюсь, звони сразу, в любое время. Мне сообщат, я оставлю министра и подойду к телефону. Своих я предупрежу о твоём звонке.

Распрощавшись, я немедленно набрал номер Горбачёва:

— Михаил Сергеевич, звонил Громыко…

Горбачёв внимательно выслушал моё сообщение, потом сказал:

— Спасибо, Егор, за эту весть. Давай будем действовать.

Было, наверное, около двенадцати. До Пленума оставалось пять часов.

***

Между тем в моей приёмной скапливалось всё больше людей. Со всей страны машинами, самолётами прибывали члены Центрального Комитета партии. Многие первые секретари обкомов заходили ко мне, чтобы получше прояснить для себя ситуацию, высказать свои соображения.

Я уже писал, что хорошо знал многих первых секретарей. А за два года работы в ЦК моя связь с ними ещё более упрочилась — собственно говоря, работа с обкомами прежде всего шла по линии орготдела. С некоторыми первыми секретарями отношения у меня были близкие, даже доверительные. Естественно, что по прибытии на чрезвычайно важный, я бы сказал, рубежный Пленум ЦК они шли в отдел, ко мне.

И хотя навалилось много дел по организации похорон, я считал важным, более того, необходимым, обязательным поговорить с каждым, кто пришёл ко мне.

Можно было бы, конечно, принять всех сразу, целую группу секретарей обкомов. Но в тот день, 11 марта, я с ходу отмёл мысль о том, чтобы принять сразу всех собравшихся в моей приёмной. Приглашал по одному, но без какой-либо «селекции», как говорится, по живой очереди — кто подошёл раньше, тот и был впереди. Но разговоры, конечно, по необходимости были краткими — минут по пять — семь, причём очень похожие. Сразу же следовал вопрос:

— Егор Кузьмич, ну кого будем выбирать?

К этому вопросу я, разумеется, был готов и задавал встречный:

— А как вы думаете? На ваш взгляд, кого следовало бы избрать?

Секретари обкомов, все до единого, называли Горбачёва. Но с некоторыми беседы были, конечно, особо доверительными: я объяснял ситуацию подробнее, рассказывал о вчерашнем заседании Политбюро. Предупреждал, что не исключено выдвижение другой кандидатуры — многое будет зависеть от того, как пройдёт заседание Политбюро, назначенное на три часа.

Несколько первых секретарей сказали мне, что в случае необходимости они готовы выступить на Пленуме ЦК в поддержку Горбачёва. Причём не просто с собственным мнением, а от имени целой группы секретарей и членов ЦК. Как-то сама собой сплотилась своего рода инициативная группа, в которую вошли С.И. Манякин, Ф.Т. Моргун, А.П. Филатов, ещё несколько активных товарищей.

В три часа Политбюро было в Кремле. Опять Горбачёв сел в торцевой части стола заседаний, но снова не по центру, а сдвинувшись в сторону от места председательствующего. Он понимал, что сейчас разговор пойдёт именно о нём, но именно ему и предстояло этот разговор начать.

После небольшой паузы Михаил Сергеевич сказал:

— Теперь нам предстоит решить вопрос о Генеральном секретаре. В пять часов назначен Пленум, в течение двух часов мы должны рассмотреть этот вопрос.

И тут поднялся со своего места Громыко.

Всё произошло мгновенно, неожиданно. Я даже не помню, просил ли он слова или не просил. Главное, по крайней мере для меня, учитывая утренний звонок Андрея Андреевича, состояло в том, что Громыко стоял. Все сидели, а он стоял! Значит, первое слово — за ним, первое предложение о кандидатуре на пост Генсека внесёт именно он.

Крупная фигура Громыко как бы нависала над столом, я бы даже сказал, подавляла. Андрей Андреевич заговорил хорошо поставленным, профессиональным, так называемым дипломатическим голосом.

— Позвольте мне высказаться, — начал он. — Я много думал и вношу предложение рассмотреть на пост Генерального секретаря ЦК КПСС кандидатуру Горбачёва Михаила Сергеевича.

Громыко кратко охарактеризовал Горбачёва, дав его политический портрет…

За десятилетия у меня накопился немалый политический опыт. А в 1983–1985 годах, регулярно принимая участие в заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК, я понял своеобразные «правила игры» в высшем эшелоне власти, манеру поведения многих членов ПБ. И могу с уверенностью сказать, что выступление Громыко оказалось неожиданным для некоторых из них.

***

Кстати говоря, в то время нередко проскальзывали разговоры о каком-то «завещании» Черненко якобы в пользу Гришина. Хотя такое «завещание» не обязательно оказало бы решающее влияние на избрание нового Генерального секретаря, оно, несомненно, затруднило бы выдвижение кандидатуры Горбачёва, голоса могли расколоться. Как выяснилось позднее, никакого «завещания» не было.

Впрочем, чтобы не строить догадок, хочу опереться на объективные факты.

Дело в том, что в силу многолетней работы с Брежневым для Константина Устиновича такой человек, как Гришин, конечно же, был ближе по духу, чем Горбачёв. И всё-таки Черненко не встал на сторону Гришина, в ином случае, возможно, бы оставил какой-то документ. Этот аппаратный человек, которого никак нельзя было назвать политическим деятелем крупного масштаба, но от которого волею судеб зависел выбор нового Генерального секретаря, стоя на краю могилы, проявил сильные гражданские чувства, с большой ответственностью отнёсся к выбору преемника, не поддался на обхаживания.

В еще большей степени это можно сказать о Громыко. Андрей Андреевич тоже был деятелем брежневской эпохи. Исходя из соображений личного порядка, ему было бы выгоднее увидеть на посту Генерального секретаря человека, более послушного, близкого по духу и возрасту, — это гарантировало бы престарелому министру иностранных дел ещё несколько относительно спокойных лет. Однако Андрей Андреевич занял принципиально иную позицию и по сути дела предопределил избрание Горбачёва. Но, видимо, сказалось и то, что он чувствовал настроение многих членов ЦК.

В равной степени сказанное относится и к Устинову, с которым у Горбачёва сложились добрые отношения. Когда Михаил Сергеевич звонил министру обороны, то порой начинал разговор шутливой фразой:

— Здравствуйте, товарищ маршал! Какие у тебя будут указания по части сельского хозяйства?

Известно, Устинов был человеком крутым, порой жёстким. Он мог сурово раскритиковать, зато не давал людей в обиду, умел постоять за толкового человека. Прекрасно знал оборонные отрасли, был лично знаком со многими ведущими конструкторами, учёными. Кстати, у нас установились с Дмитрием Федоровичем хорошие отношения. Однажды он сказал:

— Егор, ты наш, ты входишь в наш круг…

Какой «круг», что означает «наш», я не знал. Но твёрдо могу сказать: когда Устинов в декабре 1984 года скончался, нам очень недоставало его поддержки[3].

Говорю обо всём этом вот к чему.

Громыко, Устинова, Черненко, этих политиков прежнего поколения, можно упрекать во многом. Немалая доля их вины в том, что к началу восьмидесятых годов страна оказалась в предкризисном состоянии. Но в историческом плане политических деятелей необходимо оценивать непредвзято. Все они были людьми своего времени — с вытекающими из этого недостатками, но и определёнными достоинствами. Наряду со справедливыми упрёками в их адрес мы должны видеть и то положительное, что внесли они на текущий счёт истории.

***

Возвращаясь к тому заседанию Политбюро, когда решался вопрос о новом Генеральном секретаре, напомню, что первым поднялся Громыко. В тот раз Андрей Андреевич производил впечатление даже видом своим, самой позой, которая выражала твёрдость и решительность. Честно говоря, в целом мне не запомнилось, что именно говорил Громыко, в отличие от яркой речи о Горбачёве, произнесённой им через два часа на Пленуме ЦК КПСС. В памяти отложились лишь слова о том, что Михаил Сергеевич — человек больших потенциальных возможностей.

Но дело было, разумеется, не в словах. За столом заседаний Политбюро собрались люди опытнейшие, в политике и в «дворцовых» делах искушённые. Позиция Громыко определяла очень многое, расклад сил становился ясным, в этой ситуации противоборство никому не сулило ничего хорошего.

В общем, после Громыко поднялся Тихонов, который тоже поддержал кандидатуру Горбачева. Затем начали выступать остальные члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК. Как всё это не походило на предыдущее заседание, проходившее всего лишь накануне вечером! Накануне, когда в воздухе явственно витало противодействие Горбачёву, размытость суждений была направлена на то, чтобы «утопить» вопрос. Но 11 марта, после чёткого и ясного заявления Громыко, остальные члены ПБ вынуждены были выступать по принципу «за» или «против».

Все высказались «за».

Потом, кстати, по Москве ходило немало слухов о том, что голоса на заседании Политбюро якобы разделились и что всё, мол, решило отсутствие Щербицкого. Строилось немало догадок о том, кто голосовал «за», а кто «против». Но всё это были именно слухи: на самом же деле все члены ПБ и секретари ЦК высказались за Горбачева.

О том, что происходило непосредственно на Пленуме, широко известно. Предложение об избрании Горбачёва от имени Политбюро внёс Громыко. Его поддержали, и никто больше не выступал. Горбачёва избрали Генеральным секретарём ЦК КПСС единогласно.

Вечером того же дня я от души поздравил Михаила Сергеевича, и он сказал в ответ:

— Ты представляешь, Егор, какую огромную тяжесть мы на себя взвалили!

В те дни я много думал о трудностях объективного, так сказать, внешнего характера, если под понятием «внешние» иметь в виду всю совокупность политических и социально-экономических условий, сложившихся в стране и вокруг неё. И не сомневался, что в дружной работе по-новому, выдвинув на острие этой работы М.С. Горбачёва, мы сумеем преодолеть эти трудности. Но я, конечно, не мог тогда предположить, что через три года начнут накапливаться трудности «внутренние» — непосредственно внутри высшего эшелона власти и что именно эти трудности окажутся непреодолимыми, в конечном счёте поставив по удар все первоначальные замыслы, приведя страну к упадку.

Вот так состоялось избрание Горбачёва Генеральным секретарём ЦК КПСС. Хорошо зная обстановку, складывавшуюся в верхнем эшелоне власти в последние месяцы жизни Черненко, я считал и считаю, что события могли бы пойти совсем по иному сценарию. Именно поэтому в 1988 году на XIX партконференции я и сказал, что в тот период существовала реальная опасность иного решения.

На это моё замечание и отреагировал в своей книге Ельцин — цитату из неё я приводил выше, — написав, что таким заявлением я оскорбил Горбачёва, что никаких проблем с его избранием Генсеком не возникало. Что ж, на Пленуме ЦК действительно всё прошло гладко. Бывший первый секретарь Свердловского обкома КПСС Ельцин, принимавший участие в Пленуме, пишет о том, что видел своими глазами. Относительно же событий закулисных, той борьбы, какая несколько месяцев велась в Кремле и на Старой площади, мне дискутировать на эту тему с Ельциным не с руки. Видимо, в Свердловске лучше знали о том, что происходит в Москве. Не только лучше меня, но и лучше Горбачёва. Ведь перед XXVIII съездом КПСС, на встрече с секретарями обкомов, Михаил Сергеевич подтвердил: обстановка в марте 1985 года складывалась непросто, Егор Кузьмич был прав, когда говорил на партконференции, что решение с Генеральным секретарём в ту пору могло быть совсем иным…

В общем-то, случай с упомянутым заявлением Ельцина — частный, и на нём можно было бы не заострять внимание. Но дело в том, что исторические факты требуют строгого к себе отношения. Их нельзя извращать в угоду сиюминутным политическим соображениям.

***

В марте 1985 года партия всего лишь менее суток оставалась без Генерального секретаря, а страна — без лидера. И это необычно стремительное развитие событий было предвестием грядущих перемен. Правда, выступая на мартовском Пленуме, Горбачёв заверил ЦК, что обеспечит преемственность в политике. Но уже через месяц, на апрельском Пленуме, уточнил: преемственность — это непременное движение вперёд, выявление и разрешение новых проблем, устранение всего, что мешает развитию. Это означало многое. В том числе то, что начинается формирование новой политической команды.

Впрочем, это стало ясно с первых же минут апрельского Пленума. Вопреки традиции, он начался не с доклада, а с кадровых вопросов — в кадрах самого высокого уровня инициатива всегда принадлежала именно Генеральному секретарю. Горбачёв и внёс предложение об избрании меня членом Политбюро ЦК КПСС. Он же пригласил меня пройти из зала в президиум, состоявший только из членов Политбюро. Я поднялся на возвышение, где находится стол президиума, и хотел занять место с краю. Но вдруг Горбачёв окликнул:

— Егор Кузьмич, иди сюда, садись рядом.

Около Горбачёва заранее было оставлено свободное место, на что никто из собравшихся, думаю, не обратил внимания. Но, оказывается, это свободное место предназначалось для меня. Когда я занял его, Михаил Сергеевич, наклонившись ко мне, объяснил:

— Мы с тобой будем вести Пленум…

А после того, как были завершены все организационные вопросы, достаточно громко, чтобы слышал зал, сказал:

— Егор Кузьмич, предоставляй мне слово, я пошёл на трибуну.

Этой фразой Генеральный секретарь по сути дела обозначил второго человека в Политбюро. Наивных людей в зале Пленумов не было.

Кстати говоря, на том же Пленуме также прямо из секретарей ЦК, минуя ранг кандидата, был избран членом Политбюро и Рыжков. Именно нам двоим предстояло стать ближайшими соратниками Михаила Сергеевича в осуществлении нового политического курса, получившего название перестройки, занять ключевые посты в команде Горбачёва. Вскоре Рыжков был выдвинут Председателем Совета Министров СССР, а мне поручили вести заседания Секретариата ЦК КПСС, что на деле означало выдвижение на неофициальный второй пост в партии.

Впоследствии именно против меня и Рыжкова — против двух ближайших соратников Горбачёва — была развёрнута особо яростная атака со стороны новых политических сил, вышедших на общественную арену. Эти антикоммунистические силы, используя лозунги гласности и демократии, начертанные на знамёнах перестройки, повели открытую борьбу за власть, а для этого им прежде всего надо было устранить из высшего эшелона руководства тех, кто начинал перемены в рамках советской системы с целью её совершенствования.

Сюжет весьма знакомый, многократно повторявшийся в истории человечества…

Прежде, чем перейти к изложению работы высшего руководства страны в ту пору, следует сказать о том, почему была необходима, неизбежна социалистическая перестройка, каковы её цели, задачи и средства реализации. Тем более, до сих пор в обществе бытуют разные точки зрения, в частности, якобы не было никакой нужды в реформах, а если была необходимость перестройки, то не были определены её цели и задачи, не оказалось программы её реализации.

Да, социализм, советская власть, коммунистическая партия и возглавляемый ими советский народ вывели страну на вершину тысячелетней истории России. Но в конце 70-х и в начале 80-х годов в стране нарастали негативные тенденции, возрастал разрыв между СССР и развитыми странами Запада в области технологий и эффективности производства гражданской продукции, замедлились темпы роста производительности труда, не обеспечивался платежеспособный спрос населения, в качественных продуктах питания. Наметилось отставание в развитии социалистической демократии, снижалась роль Советов в государстве. В отдельных республиках оживились националистические настроения, возобладали самостоятельность, клановость.

Нужна была социалистическая перестройка, то есть обновление советской системы, совершенствования её, а не слом с тяжелейшими последствиями для миллионов людей. Существует другая точка зрения: якобы социалистическая система общественного устройства не поддавалась реформированию, улучшению, потому её нужно было сломать и заменить другой, капиталистической.

На XXVII съезде КПСС и пленумах ЦК КПСС были выработаны стратегия и тактика перестройки, цели и программа действий.

Создание высокоэффективной экономики, с удвоением её объёма в течение пятнадцати лет, дальнейшее существенное улучшение материальной и духовной жизни людей, расширение реального участия трудящихся в управлении государством — таковы стратегические цели перестройки.

Для достижения этих целей были определены основные направления политики, конкретные программы. В социально-экономической сфере: модернизация и опережающий рост машиностроительного комплекса и на этой основе в последующем реконструкция народного хозяйства и социальная переориентация экономики. Создание крупных межотраслевых научно-технических комплексов.

В политической области: демократизация, возрастание роли Советов в государстве, расширение полномочий союзных республик, краев и областей.

Во внешней политике: переход от конфронтации к реальному разоружению, укреплению социалистического содружества.

Для реализации основных направлений перестройки в XII пятилетнем плане (1986–1990 годы) были определены материальные и финансовые ресурсы. К примеру, на программу модернизации машиностроения — основного звена перестройки в области экономики, выделялось 200 миллиардов рублей (в ценах 1985 года) — в два раза больше, чем за предыдущие 10 лет. Для удовлетворения потребительского спроса, резкого сокращения потерь при переработке сельскохозяйственной продукции разработана программа создания современной пищевой и лёгкой индустрии с общими ассигнованиями в 70 миллиардов рублей на 1988–1995 годы, что больше, чем за все 40 послевоенных лет.

Таковы основные цели, задачи и программы социалистической перестройки в рамках советского общественного государственного строя.

Горбачёв. Радикализм и реформизм

Сразу же после майских праздников 1985 года, через несколько дней после апрельского Пленума ЦК, мне позвонил Горбачёв:

— Егор, я пересаживаюсь в шестой кабинет, а ты перебирайся сюда, во второй. Тебе надо браться за Секретариат, орготдел передадим другому. Подумай — кому.

Вскоре Горбачёв вынес этот вопрос на Политбюро, и мне официально поручили вести Секретариат ЦК КПСС, а в отсутствие Генерального секретаря проводить и заседания ПБ. Из шестого подъезда я «переехал» в первый и обосновался на пятом этаже в кабинете № 2, который известен как «кабинет Суслова». Здесь по традиции работали «вторые» — те члены высшего политического руководства, которым поручали вести Секретариат.

И, видимо, самое время вкратце рассказать о той роли, какую раньше играл Секретариат ЦК в жизни партии да и всей страны. Постоянный рабочий орган ЦК, именуемый Секретариатом, был предусмотрен Уставом партии. Он создан для того, чтобы заниматься текущими делами, решать кадровые вопросы и, пожалуй, главное — следить за выполнением решений, принимаемых Политбюро, Пленумами ЦК и съездами КПСС. Говоря попросту, Секретариат — это своего рода оперативный штаб руководства партией. А поскольку в те годы в стране сложилась система партийно-государственного управления, на заседаниях Секретариата рассматривали очень широкий круг проблем, охватывавших все сферы жизни — от идеологии и экономики до культуры, партийного и военного строительства.

Горбачёв в заседаниях Секретариата не принимал участия. Но нередко собирал секретарей ЦК для обмена мнениями по актуальным проблемам. Мы с ним с самого начала завели такой порядок: Генеральный секретарь знакомился с планом работы Секретариата, который составляли на полгода, вносил дополнения, замечания. План этот формировался снизу, по предложениям отделов ЦК. Но каждый раз первичных предложений набиралось от 70 до 80, «переварить» их, конечно, не представлялось возможным, а потому многие вопросы отсекались. После согласования с Горбачёвым и утверждения его Секретариатом план становился руководством к действию, Секретариат собирался на Старой площади — за редким исключением — каждый вторник, в 16 часов. Накануне я, как правило, информировал Михаила Сергеевича о повестке очередного заседания и всегда — подчёркиваю, всегда! — докладывал Генсеку после заседания. Обычно по телефону, но по важным вопросам в его кабинете лично. Таким образом, Горбачёв был полностью в курсе секретариатских дел. При этом по его реакции я чувствовал, что он получает информацию о заседаниях Секретариата не только от меня.

Это я считал нормальным. И в данной связи замечу, что вопрос об информированности Генерального секретаря да и других членов высшего политического руководства был не такой уж простой.

Он состоял из двух частей.

Первая — тот постоянный набор справок, сводок, бюллетеней, обзоров, аналитических докладов и прочих служебных, секретных документов, которые направляли в Политбюро и Генсеку такие ведомства, как Минобороны, МИД, КГБ, МВД, Госкомстат, ТАСС. Сюда же относится информация от местных партийных комитетов. Члены высшего политического руководства должны быть информированы по всем внутренним и международным вопросам, без этого немыслим сам процесс принятия ответственных решений. И скажу откровенно, специальные службы, питающие руководство текущей и аналитической информацией, издавна были поставлены у нас неплохо.

Думаю, понятно и то, что ранг руководителя определяет объём и доверительность поступающей к нему информации: чем выше, тем она разнообразнее и глубже. У меня, например, на чтение такого рода документов ежедневно уходило более двух часов. Зато я представлял себе всю совокупность происходивших в стране и мире процессов, что позволяло не только откликаться на злободневные события, но и прогнозировать общее развитие ситуации.

Все положенные мне справочные материалы я просил присылать и в дни отпуска. Это представлялось важным по той причине, что их непрерывное «отслеживание» помогало лучше улавливать тенденции развития, давало мне возможность после отпуска сразу же, без раскачки, «врубиться» в дело. У меня, как у члена Политбюро, были помощники: Роман Михайлович Романов и Валерий Николаевич Шарков. Весьма образованные люди, с глубоким знанием жизни, прошедшие многие ступени партийной и экономической деятельности. Мы были и остались единомышленниками. И, наконец, не могу не сказать о таком важнейшем источнике фактов и непосредственных наблюдений, какими являются поездки по стране. Начиная с 1985 года я побывал почти в восьмидесяти командировках — это своего рода рекорд среди членов ПБ.

Поездки по стране я считал очень важной частью своей работы, дающей возможность лично участвовать в реализации партийных решений, а также получать информацию о настроении людей, как говорится, из первых рук. Бывали такие периоды, когда обстоятельства задерживали в Москве дольше обычного, и я начинал тяготиться оторванностью от живой жизни. Ведь в столице настрой порою решительно отличается от умонастроений, царящих в других регионах страны. Скажу откровенно, после каждой поездки, после встреч с людьми на местах я возвращался в Москву словно обновлённый, с зарядом бодрости. Хотя темп командировок всегда был высоким, хотя и физической усталости хватало, но в поездках по стране я как бы отдыхал душой, после них чувствовал себя более уверенным в политике. Вот что, помимо прочего, означали для меня поездки по стране.

***

Вспоминаю об этом неспроста. Примерно со второй половины 1987 года постепенно начали вырисовываться мои разногласия с некоторыми членами высшего политического руководства. Порой они носили частный характер, иногда затрагивали вопросы принципиальные. Но всё больше и больше касались оценки текущих и завтрашних социально-экономических процессов. Не вдаваясь сейчас в суть этих разногласий, скажу, что, на мой взгляд, они нередко возникали из-за неполноты представлений о происходящем в стране. Некоторые члены Политбюро досконально изучали «свою» информацию — по вопросам, непосредственно входившим в круг их обязанностей, а остальную проглядывали лишь мельком. Это чувствовалось на заседаниях Политбюро и Секретариата.

В частности, Яковлев, занимавшийся сначала идеологией, а затем международной политикой, явно «плавал» при обсуждении крупных хозяйственных дел. Известно, что на заводах, на стройках и в селе — там, где вершится реальная экономика, — он практически не бывал, не знал, как преломляются в жизни хозяйственные новшества, да и не стремился познать. Зато при выработке главных направлений экономической политики Яковлев был чрезвычайно активен. Но из-за явно недостаточного внимания к реальным процессам, протекающим в конкретной экономике, его суждения нередко страдали кабинетной умозрительностью и радикализмом.

В данном случае я делаю особый акцент на слове «радикализм», ибо — при верно выбранной стратегии — именно оно определило, по моему глубокому убеждению, трагически неверную тактику экономических нововведений. Но об этом — позже.

Неполнота или однобокость информации — одна из главных бед, подстерегающих политика. И в этой связи, продолжая разговор о «стандартном» наборе справочных и аналитических материалов, которые ложились на стол членам высшего политического руководства, не могу не сказать о том, что этот весьма обильный поток, к сожалению, не всегда бывал беспристрастным.

«Соль» справочных документов — в объективности. Но их готовят и подписывают люди. И кое-кто вместо строгой непредвзятости старался угодить настроениям высокого руководства, так формируя факты и выводы, чтобы подогнать их под господствующую «наверху» точку зрения. Это весьма опасное и не всегда распознаваемое явление, которое способно подтолкнуть политика к серьёзной ошибке. Вот почему очень важен личный сравнительный анализ данных, поступающих из разных источников, сопоставление их с реальной жизнью. Я старался не упускать из виду этот аспект, и если намечались расхождения по важному вопросу, немедленно бил тревогу — вплоть до вынесения этого вопроса на заседание Секретариата или даже Политбюро, — как произошло, в частности, в 1988 году с оценкой ситуации в Литве.

Но у проблемы информированности руководителей высокого ранга есть и другая грань, которая становилась особенно острой, когда речь шла о Генеральном секретаре ЦК КПСС.

Поток информации, предназначенной для Генсека, был настолько велик, что по необходимости нуждался в отборе, регламентации. И вот тут сразу возникали вопросы: кто и как отбирал информацию? Ведь её можно формировать вполне определённым образом — как по части справочного материала (выпячивая или, наоборот, камуфлируя какие-то факты), так и в смысле оценок, анализа.

Кроме того, существует основанное на законах психологического восприятия неписаное правило, которое в обиходе иногда называют «эффектом первой информации». Суть его в том, что первая оценка того или иного факта, события воспринимается с наибольшей полнотой, а последующие, если они противоречат первой, уже как бы входят с ней в конфликт. Отсюда вытекает важный практический вывод: если возникает спорная ситуация, надо постараться как можно быстрее изложить руководителю свою версию событий, чтобы определённым образом настроить его. В этой же связи нельзя не упомянуть о том, что советники руководителя высокого ранга — и официальные, и, так сказать, «на общественных началах» — в состоянии заметно влиять на умозрения своего «шефа».

Ещё в древние времена мудрые люди на Востоке говорили, что от толмача, то есть от толкователя, порою зависит больше, чем от самого шаха. А помощники, советники — это и есть своего рода толмачи, толкующие факты. По этой причине те, кто борется за влияние на лидера, прилагают максимум усилий к тому, чтобы внедрить в его ближайшее окружение своих людей.

Вот почему для лидера имеет большое значение выбор помощников и советников. Исходить при формировании команды только из принципа личной преданности здесь явно недостаточно, о чём убедительно свидетельствуют многочисленные уроки мировой истории. Предлагаемая ближайшим окружением трактовка фактов и событий, личностей и явлений, если она тенденциозна, может создать у лидера ошибочные представления о сути происходящего в стране и мире.

Разумеется, всё сказанное в полной мере имело отношение и к генеральным секретарям ЦК КПСС, в том числе к Горбачёву. Возможно, к нему — в особой степени.

***

В контексте этих размышлений не могу не упомянуть вот о чём… Как уже говорилось, я возвратился в Москву после семнадцатилетней работы в Сибири лишь в 1983 году. В аппарате ЦК так называемых «своих» людей у меня не было, ни с кем я не был, что называется, «повязан», и это делало меня независимым, скажу откровенно, очень облегчало работу. Да и вообще мне не свойственны аппаратные интриги, а потому я даже не задумывался над вопросом о том, как Горбачёв будет формировать своё ближайшее окружение, считая этот вопрос компетенцией исключительно Михаила Сергеевича. Никого я Генсеку не советовал в помощники, никого на эти по-своему, по-аппаратному, ключевые должности не подсовывал.

Вместе с Михаилом Сергеевичем мы обсуждали те крупные кадровые вопросы, которые определяли расстановку сил в ЦК и в партии в целом. (Естественно, утверждались они коллективно — в Политбюро, Секретариате, на Пленумах ЦК.) И как было в 1983 году при Андропове, начинать пришлось с подыскания нового заведующего орготделом, ибо совмещать эту должность с положением второго секретаря я, понятно, не мог.

Наш выбор, как известно, остановился на Разумовском.

Впоследствии о Георгии Петровиче Разумовском сложилось в партии неоднозначное мнение, что открыто проявилось на XXVIII съезде КПСС. Перед глазами моими стоит грустная картина: Разумовского выдвинули кандидатом в состав нового ЦК, и он спешит к трибуне съезда, чтобы успеть взять самоотвод. Он отлично понимал, что его «завалят», и не хотел напрасно испытывать судьбу.

Однако всё обстояло куда сложнее. Разумовский — фигура весьма примечательная, отнюдь не такая простая, как показалось некоторым на XXVIII съезде. Я бы сказал, это политик со сложной судьбой, который в какой-то момент оказался сломленным.

Начать с того, что Разумовский в своё время работал председателем Краснодарского крайисполкома. В те годы он проявил крепкий характер и сумел решительно отмежеваться от «деяний» местного партийного лидера. Медунов приложил немало сил к тому, чтобы сблизиться с Разумовским, втянуть его в свои дела, не раз пытался приглашать к себе домой на застолье. Однако председатель крайисполкома держался твёрдо, исключительно в рамках служебных отношений, а на личные контакты не шёл. Неудивительно, что в кубанских «верхах» зрел конфликт. Ещё при Брежневе Разумовский определённо высказал свою позицию в ЦК партии, попросил ввиду несовместимости с Медуновым перевести его на другую работу. Просьбу удовлетворили, и в 1981 году Георгий Петрович стал ведать аграрным отделом в Управлении делами Совмина СССР.

После Медунова первым секретарём в Краснодаре недолго работал Воротников. Вскоре он стал Предсовмина России, и снова возник вопрос о кандидатуре первого секретаря. Я в то время уже заведовал орготделом ЦК, и мы вспомнили о Разумовском. Мне же довелось и проводить пленум Краснодарского крайкома, на котором я лично убедился, что кубанцы хорошо приняли Георгия Петровича. Кстати, Разумовский сам попросил направить в Краснодар вторым секретарем Полозкова, работавшего в то время заведующим сектором ЦК.

Когда в мае 1985 года мы с Горбачёвым один на один обсуждали кандидатуры на пост заведующего орготделом, Михаил Сергеевич назвал Разумовского, и я в разговоре поддержал его. Я знал, что Разумовский и Полозков работали дружно, наводили в крае порядок, освобождались от тех, кто занимался при Медунове злоупотреблениями. Мы видели в Разумовском достойного человека, активно боровшегося против коррупции, и это во многом предопределило его назначение в ЦК. Уезжая из Краснодара, Георгий Петрович предложил избрать первым секретарём Полозкова, который, по его мнению, хорошо показал себя на Кубани. Это было и моё предложение. К тому времени Полозкова я знал основательно и только с положительной стороны.

Вот так состоялся переход Разумовского в ЦК, где он вскоре стал секретарём.

Начал Георгий Петрович активно. Не опасался высказывать своё мнение, любил заострять вопросы и, наоборот, не любил, когда смазывают углы. В общем, было видно, что он не намерен приспосабливаться: на заседаниях Секретариата ЦК Разумовский проявил себя с лучшей стороны.

Так продолжалось примерно до осени 1988 года, когда начало происходить что-то неладное.

***

Впрочем, тут требуются некоторые пояснения. В то время, после XIX партконференции, когда глубокое реформирование нашей политической системы ускорилось, возник вопрос о разработке нового закона о выборах. КПСС провозгласила верный лозунг: больше социализма — больше демократии. В соответствии с этим лозунгом предстояло изменить сложившуюся ещё в сталинские годы избирательную систему — перейти на принципы альтернативности.

В предыдущие десятилетия выборы народных депутатов были крайне заформализованы. Всё расписывалось до буковки, без участия обкомов партии в списки кандидатов никого включать не позволяли. Это, разумеется, не означает, что среди депутатов не было достойных людей — были, и очень много! Кроме того, благодаря такому порядку строго соблюдалось представительство в Советах всех классов и социальных групп, людей всех национальностей, женщин, молодёжи. Однако сам принцип выборов — безальтернативный, безусловно, был устаревшим и нуждался в замене.

На высшем уровне партийного руководства в этом принципиальном подходе разногласий не было.

Однако сам процесс преобразований избирательной системы принял, я бы сказал, быстротечный, радикальный характер. Начать с того, что новый закон о выборах — важнейший закон, который впервые в нашей истории вводил в практику альтернативные выборы, — по существу практически не обсуждался общественностью. Его провели всего лишь за месяц (!), в невероятной спешке, непозволительной для разработки такого краеугольного документа. Она не дала возможности всё тщательно продумать.

Честно скажу, уже в то время у меня возникало немало сомнений в целесообразности чрезмерной спешки с принятием нового закона о выборах. Но вспомните тот период — осень 1988 года: против Лигачёва развернулась мощная атака, связанная со статьёй Нины Андреевой, меня отстранили от ведения Секретариата. В этих условиях было непросто выступать вопреки мнению Генерального секретаря и тех, кто рьяно ратовал за максимальное ускорение политических преобразований.

Но следует сказать — и здесь моя обязанность быть до конца откровенным, — в тот период я ещё полностью не осознал мотивов радикализации, ускорения в политике, а главное, его вредных последствий. Лишь потом, когда накопилось достаточно обобщений, пришло понимание того, что это был своего рода метод «шоковой терапии» в политике. Речь шла о том, чтобы не дать людям опомниться перед напором новшеств, поставить их перед свершившимся фактом.

Здесь, впрочем, требуются пояснения относительно того, что означают радикализм и реформизм в политике. Современные радикалы, они же псевдодемократы, под флагом перестройки добивались замены экономической и политической системы, поворота общественного развития вспять, к капиталистическому укладу, который связан с обнищанием большинства и обогащением немногих. Цели, которые ставили перед собой радикалы, применительно к мировой «классификации» заставляют считать их правыми — антисоциалистическими — силами.

Реформизм как мировоззрение означает общественные преобразования без изменения экономических, социальных, политических основ существующего строя. И пока мы не меняли советскую систему, а реформировали её, а это первые 3–4 года перестройки, дела шли на лад. Отступления от основ советской системы в сторону нерегулируемого рынка принесли лишения и страдания народу.

Конечно же, вскоре выяснилось, что новый избирательный закон несовершенен. Спешка дала о себе знать. Однако она была лишь прелюдией к тем напряжённым, а возможно, и губительным событиям, которые разыгрались непосредственно во время предвыборной кампании.

Если раньше партия до мелочей опекала предвыборный процесс, то теперь, при переходе к альтернативным выборам, она… почти полностью отстранилась от участия в политической борьбе. Это было поразительно! Во всех странах развитой демократии именно в предвыборный период, когда нарастают острота, накал борьбы, происходит резкая активизация партийных структур.

У нас же случилось наоборот!

Из ЦК одна за другой шли на места директивы: не вмешиваться, не вмешиваться! Соблюдайте дистанцию! Во многих партийных комитетах воцарилась растерянность, там видели, что среди кандидатов в депутаты объявилось много недостойного люда, даже бывшие уголовники, отсидевшие срок за тяжкие преступления, вплоть до убийств. А уж что касается крикунов и демагогов, строивших свои предвыборные программы исключительно на антисоветизме и антикоммунизме, то таких и вовсе было непомерно много. Казалось бы, в этих условиях надо шире развернуть партийную пропаганду, агитировать за своих кандидатов и разоблачать беспочвенность, нереальность популистских обещаний.

Но ЦК воздерживался от политических ориентировок, партийные органы на местах оказались обезоруженными. Это была новая ситуация: впервые из центра не поступало чётких указаний, как надо действовать. И это «впервые» пришлось именно на этап предвыборной борьбы, когда решался вопрос о власти! Советы — политическая основа нашего строя, речь шла о решительном укреплении их роли, о полной передаче им управленческих функций, а партия резко снизила свою активность. Запустив маховик предвыборной кампании, которая набирала стремительные обороты, «наверху» беспечно полагали, что всё образуется само собой. Причём невмешательство партии в выборы кое-кто преподносил как выражение демократии. Заглавной, ведущей стала верная сама по себе идея борьбы с былым формализмом, но вместе с водой умудрились выплеснуть и ребёнка: партия по сути дела отстранилась от участия в предвыборной борьбе.

Дело доходило до того, что кандидаты-коммунисты боролись между собой, облегчая тем самым своим идейным противникам возможность добиться мандатов. На волне митинговой стихии, не получая отпора, взметнулся антикоммунизм, оплёвывание всего и вся в нашей истории стало своего рода «предвыборным манёвром» так называемых демократических сил.

***

Между тем, когда подходила к концу регистрация кандидатов в депутаты, стало ясно, что в избирательные бюллетени попадёт катастрофически мало рабочих и крестьян. Это, вне всякого сомнения, было серьёзнейшим промахом партийных организаций, пустивших выборы на самотёк. Сказалось ложное понимание демократии, которое в результате могло привести к фактическому устранению рабочих и крестьян из Советов высшего уровня. На заседаниях Политбюро всё чаще заходил об этом разговор. Не раз на эту тему высказывался и Горбачёв. Но дальше сетований дело не шло. Более того, в тот период произошёл эпизод, который оставил во мне весьма тягостные чувства.

Помнится, Горбачёв вылетел в Ленинград, где на одной из встреч прямо в цехе рабочие поставили перед ним вопрос о том, чтобы проводить выборы не только по территориальным, но также и по производственным округам, что гарантировало бы представительство в Советах рабочего класса. Михаил Сергеевич поддержал эту ленинскую идею, о чём было сообщено в отчёте о пребывании Генерального секретаря в Ленинграде.

Но прошло несколько дней, и так называемая радикальная пресса, словно по команде, обрушилась на «производственный принцип» выборов. Поднялась буквально вакханалия газетных и телевизионных протестов, требовавших проводить выборы исключительно по территориальному признаку, обвинявших ленинградцев и тех, кто их поддерживал, в стремлении «протащить» в Советы партаппаратчиков. Кстати, Ленинградский обком партии сразу же заявил, что ни один партийный работник не будет баллотироваться по производственным округам. Но на это важное заявление никто и не думал обращать внимание. Истерика во многих изданиях продолжалась.

Горбачёв больше ни разу публично не высказывался в поддержку ленинградского предложения.

Тем не менее, помнится, мы всё же обсудили эту здравую идею на Политбюро, отнеслись к ней положительно и пришли к выводу, что в некоторых городах и областях по желанию местных органов целесообразно создавать и производственные округа — это никак не противоречило закону о выборах.

Однако здравое начинание было обречено. Противники производственного принципа выборов в Советы, используя радикальную прессу, похоронили это важное предложение. Восторжествовала позиция невмешательства в предвыборную борьбу. В результате, как известно, представительство рабочих и крестьян на Съезде народных депутатов СССР оказалось явно заниженным по сравнению с той ведущей ролью, какую рабочий класс и крестьянство играют в жизни общества.

Все мы, члены Политбюро, недооценили в тот период складывавшуюся обстановку. Шла напряжённая, первая в нашей жизни альтернативная предвыборная борьбы, а нам внушали: потише, потише…

По традиции предвыборной кампанией в ЦК руководил отдел, возглавляемый Разумовским. Какое это было «руководство», я уже сказал. Но беда ещё и в том, что самому Разумовскому нередко приходилось звонить в обкомы, крайкомы, давая указания: не вмешивайтесь! Не вмешивайтесь! Человек опытный, прошедший большую школу руководства, Георгий Петрович наверняка понимал, к чему могут привести такие команды…

Именно в это время Разумовский и стал неузнаваем. Он вдруг перестал, что называется, занимать позицию при обсуждении различных вопросов, — а раньше-то всегда имел своё мнение. Его уже не было слышно.

Да… Многое в этой истории остаётся непонятным. В том числе и следующее: почему Яковлев, которому в тот период было поручено заниматься международными делами, активно занимался текущими вопросами, в том числе выборами?

«Серый кардинал» Яковлев

В ЦК А.Н. Яковлев был одним из опытных аппаратчиков: начиная с середины пятидесятых годов он прошёл здесь путь от инструктора до секретаря ЦК, члена Политбюро и отлучался со Старой площади лишь для посольской работы в Канаде, для учёбы в Академии общественных наук и годичной стажировки в Колумбийском университете (Нью-Йорк).

Мы познакомились в начале шестидесятых, когда я четыре года работал в ЦК, — «проездом» из Сибири в Сибирь. Отношения были нормальными, и с тех пор я всегда получал от Александра Николаевича новогодние поздравительные открытки, в том числе из Канады.

Там, в Канаде, во времена Андропова советский посол Яковлев встречал нашу делегацию во главе с Горбачёвым. А вскоре Александра Николаевича вернули из зарубежной «ссылки», и он ненадолго возглавил Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР. Уже в июле 1985-го Михаил Сергеевич предложил кандидатуру Яковлева на пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. Через несколько месяцев Яковлев был избран секретарём ЦК и начал заниматься вопросами идеологии. Я курировал их как член Политбюро, однако вскоре установилось некое негласное разделение обязанностей: в мою сферу входили вопросы культуры, науки, народного образования, а Яковлев преимущественно сосредоточился на работе со средствами массовой информации. Это произошло как-то само собой, но, разумеется, при согласии Генерального секретаря.

Но главная особенность такого распределения обязанностей заключалась в том, что именно Яковлев возглавил процесс замены главных редакторов. Процесс этот, в известной степени, носил объективный характер, ибо новый политический курс требовал соответствующего пропагандистского обеспечения, а некоторые руководители средств массовой информации были не в состоянии перестроиться. Помнится, в то время, имея в виду необходимость обновления редакторских кадров, я в шутку вспомнил слова Ленина, который, как известно, говорил, что революционное восстание начинается с захвата почты и телеграфа. Увы, впоследствии моя шутка обернулась горькой правдой: я и не подозревал, что речь действительно шла о захвате средств массовой информации.

Дело в том, что Яковлев, который с 1967 по 1972 год возглавлял Агитпроп ЦК КПСС (был и.о. заведующего отделом), хорошо знал идеологические кадры. Причём, не просто знал деловые качества работников, а вдобавок хорошо разобрался в этих людях. Кроме того, с некоторыми у него существовали давние дружеские отношения.

Впрочем, по моему глубокому убеждению, дружеские отношения не только не предосудительны, а, наоборот, являются большим подспорьем в политике. Мог ли я в те месяцы предположить, что на самом-то деле Александр Николаевич формирует свою «радикальную команду» средств массовой информации, которой будет отведена совершенно особая роль в грядущих событиях?..

***

Правда, во имя справедливости должен поведать и о своей ошибке, связанной с назначением редактора одного из самых право-радикальных, самых, если можно так сказать, скандальных изданий — журнала «Огонёк».

Впрочем, и в данном случае инициативу проявил отдел пропаганды, предложивший кандидатуру Коротича. А когда я попросил познакомить с его творчеством, мне сказали:

— Недавно в «Роман-газете» опубликована книга «Лицо ненависти». В ней Коротич изложил своё политическое кредо.

Я внимательно прочитал «Лицо ненависти» и, конечно, сделал вывод о том, что автор стоит на прочных идейных позициях. Правда, местами мне показалось, что писатель несколько перебирает: уж слишком экстремистски он разделался с Америкой! Но такой перебор, по моему мнению, был делом поправимым, и я решил встретиться с Виталием Алексеевичем.

Когда высказал ему свои в целом положительные впечатления о книге «Лицо ненависти», Коротич был очень доволен. Обещал, если будет назначен редактором «Огонька», служить партии верой и правдой. Заверения были очень горячими, да ведь и книга какая! А надёжнее всего о писателе, казалось бы, можно судить именно по его произведениям. Зачастую жизнь показывала обратное: сегодня в книгах одно, а завтра — другое, прямо противоположное.

В общем, я поддержал предложение отдела пропаганды, Яковлева, и вместе с ним подготовили решение об утверждении Коротича главным редактором «Огонька». Его перевели из Киева в Москву, и он, как говорится, не охнув, получил прекрасную квартиру в одном из лучших домов.

А потом началось…

Всем памятны агрессивные, сеявшие раздор среди интеллигенции публикации «Огонька», не раз подвергавшиеся критике, в том числе и на совещаниях редакторов, которые проводил Горбачёв. Несколько раз я встречался с Коротичем, а порой он и сам напрашивался на приём. При этом неизменно каялся, утверждал, что его подвели сотрудники, клялся, что исправится и что ничего подобного не повторится. Но потом я читал в «Огоньке» экстремистские, антисоциалистические публикации, накалявшие общественную атмосферу, оскорблявшие армию, нацеленные против партии.

Коротич приходил снова. Снова каялся, снова клялся. И снова грешил.

Таким уж оказался этот человек, написавший резко антиамериканскую повесть «Лицо ненависти». Замечу, кстати, это американцы ему простили. Вскоре он перебрался в США, оставив свой редакторский кабинет другому. И ещё одно «кстати»: в ту пору, когда антисоциалистическая пресса подвергла меня яростным нападкам, «Огонёк» был в первых рядах нападавших. Но это вовсе не мешало Виталию Алексеевичу до 1990 года включительно присылать мне трогательные поздравительные новогодние открытки, в которых он… благодарил «за науку». Вот такой это человек с двойным дном.

В общем, Коротича я готов, как говорится, записать себе в вину, во всяком случае, отчасти. Но что касается остальных радикальных редакторов, то всех их «пробивал» Александр Николаевич.

Правда, начал он со «спокойного» варианта. Если не ошибаюсь, самая первая редакторская замена при Яковлеве касалась главного партийного журнала «Коммунист». Его возглавлял Р.И. Косолапов, которого освободили от работы и отправили преподавать в Московский университет. Меня не покидало ощущение, что речь шла о каких-то личных счётах, хотя и не только о них. Ричард Иванович был одним из немногих, за кем, как говорится, присматривали и после ухода из журнала. «Присмотр» заключался в том, чтобы не позволить этому способному человеку вновь продвинуться по служебной и общественной лестнице.

Помню, мне однажды позвонил в этой связи ректор МГУ академик Логунов и сказал:

— Егор Кузьмич, на меня жмут, чтобы я не назначал Косолапова деканом факультета…

Взвесив мнения о Косолапове, которые приходилось слышать, я посоветовал:

— А вы его держите исполняющим обязанности. Главное — пусть в этой должности работает.

Спустя ровно пять лет на втором этапе Учредительного съезда Компартии РСФСР снова возник вопрос о Косолапове. К тому времени Ричард Иванович вновь появился на общественной арене, его статьи и публичные выступления показывали, что он занимает прочные партийные позиции, борется за истинное обновление социализма. И кто-то предложил включить Косолапова в состав ЦК Российской компартии.

Но на трибуну немедленно взбежал первый заместитель главного редактора «Коммуниста» Лацис (впоследствии один из видных политических оборотней, ярый антисоветчик) и принялся клясть Косолапова за якобы былую связь с Черненко. Не знаю, была ли она на самом деле, но даже если и была, то почему её надо ставить в упрёк? И почему только Косолапову? Нет, безусловно, в отношении к Косолапову проявилось не только нечто мировоззренческое, но, думаю, и что-то личное.

Вместо Косолапова в «Коммунист» пришёл Фролов, работавший вместе с Яковлевым в аппарате ЦК. А затем именно Фролов, уже в звании члена-корреспондента, был утверждён помощником Генерального секретаря ЦК КПСС, потом стал академиком. Рассказываю об этом к тому, что примерно с 1987 года почувствовал: Горбачёва всё больше и больше начинают окружать людьми, которые в личном плане замыкаются на Яковлева.

Кроме того, легко просматривалась и такая тенденция: от Генерального секретаря постепенно отдалялись люди, хорошо знающие практическую жизнь страны, а их заменяли учёные с академическим мышлением.

Безусловно, лидеру необходимы помощники и советники с академическим мышлением, более того, они незаменимы. Однако как в искусстве, так и в политике всё дело в пропорциях. Горбачёва явно привлекал ореол «просвещённого монарха». В конечном же итоге наметившийся академический крен привёл к чрезмерному увлечению сугубо политическими проблемами в ущерб практической работе по руководству страной. Правда, числа заседаний и совещаний, проводимых «командой Горбачёва», не счесть, но каждодневная работа со стороны Генсека по контролю за исполнением принятых решений была ослаблена донельзя.

Однако этот недостаток, присущий многим политическим лидерам, легко компенсируется с помощью соответствующего подбора помощников, советников и соратников. В идеале команда Горбачёва должна была бы сочетать реалистов-практиков с людьми научного мышления. Но, увы, не суждено было создать такой коллектив. А такие люди были. Но Горбачёв избрал другой путь.

***

Но прежде чем рассказать, как это было сделано, следует обратить внимание читателей на борьбу вокруг средств массовой информации.

Горбачёв с Яковлевым, как говорится, полностью взяли прессу на себя. Горбачёв регулярно проводил встречи с главными редакторами, звонил некоторым из них. В тот период Михаил Сергеевич вплотную занимался идеологической деятельностью партии.

Правда, всё более и более начинали вырисовываться некоторые особенности встреч Генерального секретаря с руководителями СМИ. Во-первых, несмотря на присутствие почти всех членов Политбюро, говорил на этих встречах только Горбачёв, остальные пребывали в странной роли статистов. А во-вторых, такие встречи явственно стали вырождаться в многочасовую говорильню. Михаил Сергеевич критиковал, наставлял и убеждал редакторов способствовать сплочению общества. Однако к его призывам не прислушивались: экстремистская пресса продолжала свою разрушительную работу, наращивая крен в сторону негативных публикаций, круша всё и вся в отечественной истории.

Помнится, несколько раз я говорил с Михаилом Сергеевичем о малой пользе таких встреч. Он сердился, давал указания идеологическому отделу лучше «работать» со средствами массовой информации. Потом и эти указания сошли на нет. Мне сдаётся, вначале Горбачёв недооценивал последствий разрушительной работы для всего общества некоторых изданий, телевидения, радио. Уже в то время отчётливо выявилась вполне определённая роль СМИ в дестабилизации положения в Прибалтике. В Литве, Латвии и Эстонии народно-фронтовская печать стала тараном, с помощью которого расшатывали устои социализма и союзного государства. Об этом предупреждали, об этом писала газета «Правда» ещё в ту пору, когда её возглавлял В.Г. Афанасьев, один из немногих редакторов центральных газет, который был вне сферы влияния А.Н. Яковлева. Потому-то и делалось всё, причём небезуспешно, чтобы убрать Афанасьева.

Не напрасно уже в то время многие предостерегали, что Прибалтика, и в частности Литва, служит как бы полигоном, на котором испытываются радикальные разрушительные модели. К сожалению, ни Горбачёв, ни Политбюро в целом не прислушались к этим предостережениям.

Уже тогда было видно, что гласность и демократию некоторые радикалы стремятся использовать в целях нагнетания общественной напряжённости, дезориентации массового сознания, дестабилизации государства. Между тем задуманная нами в 1985 году социалистическая перестройка остро нуждалась именно в гражданском согласии, в народном единстве. Чтобы не допустить развала партии и страны, не допустить анархии, надо было, в том числе, научиться по-новому управлять СМИ не путём диктата, а через товарищескую работу, дискуссии, учитывая в то же время социалистический плюрализм газет и журналов, телевизионных программ.

Однако острота радикальных публикаций всё чаще переходила в разнузданность. Трудно припомнить такие заседания Политбюро, на которых стихийно не возникали бы вопросы по СМИ. Их поднимали практически все члены ПБ, особенно Рыжков, Крючков, Лукьянов и секретари ЦК, за исключением Яковлева и Медведева. В ЦК потоком шли письма людей, возмущённых публикациями, оскорблявшими нашу партию, армию, ветеранов.

Естественно, на такие письма нельзя было не реагировать. Нередко возмущался некоторыми статьями и телепередачами сам Горбачёв. Но каждый раз это была буря в стакане воды. Всё кончалось словопрениями — без принятия каких бы то ни было решений. Правда, порой Политбюро поручало Медведеву «разобраться», однако судьба этих поручений была неизвестна, никто потом не вспоминал о них, Медведев об исполнении не докладывал. Думаю, более того — не сомневаюсь, что такая политика была хорошо известна «капитанам» праворадикальной прессы, она их «вдохновляла».

Ситуация обострилась ещё и тем, что на всех пленумах ЦК того периода, на всех совещаниях рабочих, крестьян, учителей, промышленников обязательно и в больших дозах звучала очень острая критика СМИ. Сегодня, перечитывая стенограммы пленумов тех лет, я снова и снова поражаюсь позиции, которую занимал Горбачёв. Он либо вообще не замечал этой критики, либо истолковывал её как чью-то попытку уйти из-под контроля общественности, прессы. Генеральный секретарь допускал серьёзную ошибку. В стране явно устанавливалась диктатура праворадикальных средств массовой информации. Речь шла о жестоком пропагандистском терроре. Ни о каком разномыслии говорить не приходилось. В один день, словно по команде, пять-шесть ведущих московских изданий вкупе с телевидением, «Маяком», а также при мощной поддержке зарубежных радиоголосов, обрушивались на своих противников, вал за валом скоординированно накатывались на страну дестабилизирующие пропагандистские кампании.

От людей, называвших себя демократами, как говорится, за версту разило диктаторскими замашками, стремлением к монополии над умами. Это была очень опасная тенденция, угрожавшая подлинной демократии. Но Горбачёв игнорировал предостережения. А в конечном итоге случилось именно то, что и должно было случиться. Выпущенный из бутылки злой джинн набросился на своего освободителя: радикальная пресса выступила против Горбачёва, причём в самый сложный, самый критический момент перестройки.

Горбачёву потребовалось два года, чтобы наконец на октябрьском (1990 г.) Пленуме ЦК поставить вопрос «об ответственности средств массовой информации» за то, что они «пытаются навязать односторонние, субъективные взгляды, выдавая их за мнение народа». Такие СМИ он справедливо обвинил в «злоупотреблении гласностью в подстрекательских целях». Как видите, долго он шёл к этому выводу. А политике перестройки, процессу демократизации, всему обществу был нанесён большой урон.

***

Резко нараставшая критика праворадикальных антисоветских СМИ разными слоями общества, а особенно в партии, вынудила А.Н. Яковлева попытаться теоретически обосновать разрушительную деятельность тех газет и журналов, которым он покровительствовал. Так появился на свет загадочный тезис о том, что печать и телевидение являются всего лишь зеркалом, отражающим жизнь: какова жизнь, таковы, мол, СМИ. Однажды Яковлев так и сказал на заседании Политбюро:

— Главная задача средств массовой информации — отражать то, что происходит в жизни, в обществе. Нечего удивляться, что они сегодня такие…

Помню, в ответ на эти слова все возмущённо загудели, и это дружное неприятие заставило Александра Николаевича умолкнуть. Но вопрос остался: как мог Яковлев, долгие годы ведавший в ЦК идеологией, заявить о «зеркале» как о главенствующей функции СМИ? Спорить по этой проблеме было совершенно ни к чему. Все, в том числе и сам Яковлев, отлично знали, что пресса и телевидение — это самый могучий рычаг формирования общественного мнения.

И вдруг — всего лишь «зеркало»!

В тот раз я впервые поразился той невозмутимости, с какой Александр Николаевич, вопреки упрямым фактам, мог называть чёрное белым, а белое чёрным. Но впоследствии понял, что речь идёт о полемическом приёме, который часто использовал этот политик. В данной связи вспоминаю первомайскую демонстрацию 1990 года на Красной площади. После того как перед Мавзолеем В.И. Ленина прошли профсоюзные колонны, на площади состоялась альтернативная манифестация «бешеных». Под эгидой и по настоянию Моссовета её организовали Московский клуб избирателей, Демплатформа и другие так называемые левые силы, которые несли лозунги, направленные против Политбюро и лично Горбачёва.

Помню, ко мне подошёл Михаил Сергеевич, сказал:

— Егор, пора, видимо, кончать с этим. Пойдём…

— Да, пора кончать, — ответил я.

Вместе с Горбачёвым мы все покинули трибуну Мавзолея[4]. Всё, казалось бы, было предельно ясно. Расклад политических сил — вот он, въяве! Но вдруг на пресс-конференции, транслировавшейся по ЦТ, Яковлев невозмутимо заявил, будто антигорбачёвскую демонстрацию на Красной площади устроили… консервативные силы. Его заявление было опубликовано в «Правде» и вызвало чувство крайнего недоумения. Стало ещё яснее, какие силы представляет в Политбюро сам Яковлев.

Возвращаясь к «теории зеркала», напомню, что Яковлев не ограничился выступлением на заседании Политбюро. Несмотря на вышеупомянутую реакцию, он отстаивал свой тезис в прессе, а также в речи перед редакторами молодёжных газет в Высшей комсомольской школе. Вторил ему Медведев, который попытался внедрить идею о «зеркале» даже на одном из Пленумов ЦК, вызвав бурную отрицательную реакцию зала.

Несколько раз члены Политбюро на заседаниях высказывали коллективное возмущение тезисом о «зеркале». Но, увы, всё шло своим путём. Гуттаперчевая позиция Горбачёва оборачивалась невмешательством высшего политического руководства в деятельность СМИ. Пользуясь этим, прикрываясь «теорией зеркала», радикалы через прессу и телевидение всё активнее манипулировали общественным сознанием, устраивали настоящую травлю неугодных им людей, а в дни избирательных кампаний грубо нарушали закон о выборах, предоставляя преимущественное право для агитации своим кандидатам.

***

Хочу повторить, что ни о каком разномыслии в прессе речи не шло — в средствах массовой информации явно воцарилась диктатура разрушительных сил. Именно это ускорило подрыв экономики, обострило национальные конфликты. Именно удары праворадикальной прессы серьёзно ослабили правоохранительные органы, что дало сильный всплеск преступности, дискредитировали армию. Да и вообще под их ударами иммунная система общества оказалась ослабленной. Будущие историки без труда обнаружат прямую связь между деструктивными публикациями и тяжёлыми болезнями всего нашего общества — для этого им нужно будет полистать праворадикальную прессу периода перестройки.

Надеюсь, меня понимают правильно. Я вовсе не хочу бросить тень на всех журналистов, чьи публикации вольно или невольно способствовали общей дестабилизации жизни. Уверен, подавляющее большинство из них, особенно молодые, направляемые искушёнными в политике взрослыми дядями, как говорится, не ведали, что творили. И не надо воспринимать мои обвинения в адрес деструктивной прессы как неуважение, нелюбовь и недоверие к средствам массовой информации вообще. Я в высшей степени ценю их, о чём хорошо известно многим советским и зарубежным журналистам, с которыми охотно встречаюсь. Немало изданий, целые журналистские коллективы оказались на высоте требований времени, занимают принципиальную линию, правдиво освещая прошлое и настоящее. Примером тому служит народная газета «Советская Россия».

Сегодня, спустя годы, нужно признать, что мы по-настоящему, в полной мере не представляли себе, что же такое СМИ в условиях широкой гласности, плюрализма, каким могучим и грозным оружием они могут стать. Александр Николаевич Яковлев, многие годы работавший на Западе, безусловно, понимал это гораздо лучше других членов Политбюро. И с самого начала он установил личный контроль над частью СМИ.

Именно праворадикальные СМИ стали поначалу тайным, а затем и явным оружием Яковлева в борьбе за власть на Старой площади. Именно с их помощью он направлял общественное мнение против своих оппонентов.

***

Моё первое открытое столкновение с Яковлевым относится к осени 1987 года. Во время отпуска Горбачёв, как всегда, продумал ряд предложений по дальнейшему развитию политических процессов в стране, и сразу по его возвращении в Москву состоялось заседание Политбюро, на которое вынесли коренной вопрос: «Масштабы и темпы перестройки». Обсуждение было интересным, многоплановым — длилось долго, а по его итогам мне, Яковлеву и другим товарищам было поручено составить проект постановления.

Подготовив документ, я завизировал его и передал в общий отдел для рассылки всем членам Политбюро. А через день или два мне принесли от Горбачёва проект постановления, в котором отсутствовали многие пункты. В частности, из проекта были изъяты осуждение очернительства нашей истории и критические замечания в адрес средств массовой информации. Оказывается, Яковлев, никого не поставив в известность, изменил текст постановления, причём по самым принципиальным вопросам.

Это, признаться, меня сильно удивило, ибо нарушало общепринятый порядок прохождения постановлений через Политбюро. А главное, свидетельствовало о попытке игнорировать коллективное мнение членов ПБ. Ведь на заседании звучала очень сильная критика СМИ, много внимания мы уделили их негативной роли по очернительству советской истории, ЦК был завален гневными письмами на эту тему.

Я немедленно набросал свои замечания к проекту и отослал их Горбачёву, сопроводив специальной запиской. Её черновик сохранился в моём архиве, и считаю целесообразным привести здесь записку полностью:

«Михаил Сергеевич!

По поводу замечаний тов. Яковлева А.Н. к проекту постановления ЦК КПСС «Об узловых вопросах перестройки в стране и задачах партийных организаций по её активизации».

Как видно, из проекта постановления начисто исключено всё то, что осуждает имеющиеся в печати попытки сенсационности, очернительства всего достигнутого нашим обществом. О такого рода явлении говорили члены Политбюро ЦК при обсуждении нынешнего этапа перестройки. Об этом же пишут трудящиеся в письмах, сообщают в публикациях. Как же можно такие факты не замечать?

Кое-что действительно можно опустить или добавить (текст прилагается). Таковы мои замечания по существу. А теперь о форме. О предложениях тов. Яковлева А.Н. я узнал лишь после того, как Вы направили проект на голосование, хотя под документом стоит и моя подпись.

06.10.87 г.»

Вскоре я получил от Михаила Сергеевича написанную тоже от руки записку такого содержания:

«Егор Кузьмич!

Прошу тебя ещё раз собраться и спокойно обсудить. А потом зайдёшь ко мне. Может быть, ещё надо подумать, что писать, а что иметь в виду».

Вот эта фраза: «надо подумать, что писать, а что иметь в виду» — меня поразила. Как же так, общество бурлит, ширятся требования граждан, общественности навести в печати демократический порядок, а мы должны лишь «иметь это в виду»…

В общем, «собираться» я больше не стал, отлично понимая бессмысленность, бесперспективность дальнейших обсуждений. Горбачёв мои замечания не учёл. В печать пошёл текст постановления, выправленный Яковлевым, — критика праворадикальных средств массовой информации и очернительства нашей истории в нём полностью отсутствовала.

***

Той же осенью между мною и Яковлевым состоялось объяснение. Печать стала всё настойчивее критиковать Яковлева за его статью «Об антиисторизме», опубликованную «Литературной газетой» в 1972 году. Претензии заключались в том, что автор выступал против возрождения русского национального самосознания, считал идейно вредным издание «Истории государства Российского» Карамзина, на чём уже в ту пору настаивали некоторые писатели, обвинял крестьянство в патриархальщине и т.д.

Как выяснилось из публикации периода перестройки, та статья Яковлева вызвала негодование Шолохова, он пожаловался Суслову. В результате Яковлева отстранили от руководства отделом пропаганды ЦК и в виде «наказания» отправили послом в Канаду. Вот в связи с появившейся в печати критикой той статьи и состоялся наш разговор. Правда, встретиться один на один, чтобы объясниться с Яковлевым, меня просил и Горбачёв, понимавший, что между нами назревает принципиальный конфликт. Впрочем, не думаю, что Михаил Сергеевич имел в виду какое-то компромиссное примирение. Но так или иначе, а начался наш разговор с того, что Александр Николаевич предъявил мне счёт: почему я не встал на его защиту, когда появились критические публикации по поводу его давней статьи? А я, между прочим, ту статью и не читал, в чём честно ему признался.

— Я тебе её пришлю, — сказал Яковлев. — Прочитай, выскажи своё мнение. Думаю, ты должен поддержать меня. Нападают на меня незаслуженно.

Потом разговор перекинулся на злободневные темы, и сразу обнаружилось, что мы стоим на разных позициях: расходимся во взглядах на историю, на партию, на процессы демократизации.

Полтора часа мы объяснялись с глазу на глаз в моём кабинете, но, как говорится, коса нашла на камень, каждый остался на своей точке зрения. Отношения прояснялись окончательно.

Впрочем, ещё оставалась слабая надежда на то, что по прочтении статьи «Об антиисторизме» я займу сторону Яковлева — Александр Николаевич необычайно ценил, когда ему оказывали личную поддержку. Но после прочтения его статьи я позвонил ему по телефону и сказал:

— Не считаю нужным ввязываться в эту дискуссию. Немало в вашей статье оплошностей, особый взгляд на прошлое… Со многим я не согласен.

Статья была серьёзная, речь не просто шла об оценке тех или иных фактов — она носила мировоззренческий характер. И здесь я уступить не мог, я не мог сближаться с Яковлевым на беспринципной основе: «ты — мне, я — тебе».

Затем позвонил Михаилу Сергеевичу и сказал, что встречался с Яковлевым, но пришёл к выводу, что мы по-разному смотрим на многие важные вещи, придерживаемся разных взглядов, позиций.

— В общем, Михаил Сергеевич, — подытожил я, — единомыслия у нас с Яковлевым не получится, надо смотреть правде в глаза.

Все точки над «i» были расставлены.

***

С этого момента я уже не сомневался, что предстоит затяжная борьба, в которой главной ударной силой против меня выступят именно праворадикальные средства массовой информации. Конечно, я не знал, как именно будут развиваться события. Не знал, что мне будут, извините, «шить» так называемое «дело Гдляна», «тбилисское дело», что меня объявят «главным консерватором», а в связи со статьёй Нины Андреевой на Политбюро будут искать «антиперестроечную группу». Но я понимал, что наступает трудный период. Я понимал, кому и почему я мешаю. И сознательно шёл на осложнение, потому что предвидел тучи, заходившие на страну.

Антисоветский радикализм, который на высшем уровне руководства страны наиболее полно олицетворял собой Яковлев, угрожал сбить перестройку с ритма, не считаясь с реалиями, пришпорить темпы преобразования. Я обязан был сделать всё от меня зависящее, чтобы в меру сил препятствовать этим губительным веяниям. Как в 1983-м, так и в 1987 году меня не обеспокоили карьерные соображения, я воспринимал предстоящую борьбу как борьбу не за личную власть, а за идеи и, не колеблясь, вступил в неё.

Но даже той переломной осенью мне не могло в самом худом сне присниться, что отстаивать, защищать придётся уже не только концепцию перестройки, принятую в 1985 году, но самое святое — социализм, Советскую власть, Компартию. Ибо на этих главных направлениях вскоре и повели атаку правые радикалы, лжедемократы.

Не мог я, разумеется, предвидеть и того, как остро, напряжённо будут развиваться события непосредственно на Старой площади. На деле-то получилось, что стремление убавить влияние Лигачёва обернулось негативными последствиями для всей КПСС. Как верно заметил один из членов ЦК, на партию словно напал столбняк.

Дело тут, конечно, не в моей персоне, так сложились обстоятельства.

Впрочем, расскажу по порядку. Ровно через год после описанных событий снова в период очередного отпуска (сентябрь 1988 года) Горбачёв разработал план реорганизации работы ЦК. Он предложил создать комиссии по идеологии, по организационным, экономическим, аграрным, международным и другим вопросам, причём каждую из них должен был возглавить член Политбюро. Естественно, такая реорганизация мотивировалась задачами улучшения деятельности ЦК КПСС. Однако на самом-то деле здесь преследовалась и другая цель.

К тому времени сложилась довольно-таки запутанная ситуация, при которой идеологией в Политбюро занимались два человека — Лигачёв и Яковлев. Если же учесть, что мы стояли на разных позициях, то это, конечно, создавало атмосферу противостояния. И объективно говоря, ситуацию действительно следовало разрядить.

Но путь, выбранный для этого, оказался по меньшей мере странным: создание комиссий автоматически похоронило Секретариат.

Если вдуматься, было допущено серьёзнейшее нарушение Устава КПСС, поскольку в нём прямо говорилось о Секретариате как о постоянно работающем органе ЦК. Это беспрецедентный факт в партии за последние десятилетия. При этом, вольно или невольно, хитрость состояла в том, что никто даже речи не вёл о ликвидации заседаний Секретариата, никто вроде бы на них и не покушался. Однако после создания комиссий заседания Секретариата прекратились сами собой. Партия оказалась лишённой оперативного штаба руководства.

Это сразу пагубно сказалось не только на деятельности самого ЦК, но горько аукнулось в обкомах и крайкомах партии. Резко снизилась исполнительская дисциплина, ослаб контроль. Одной из важных функций Секретариата было обобщение полезного опыта в партии в целом. Но отраслевые комиссии вынудили партийцев разбрестись по своим сусекам. Центр как бы провалился, провисли управленческие связи.

Секретариат не собирался около года, хотя официально об этом не сообщалось. Но на местах, да и за рубежом, конечно, все, знали и задавали множество вопросов. Я объяснял происходившее тем, что образованы комиссии ЦК по основным проблемам политики партии. Считаю, что допустил ошибку, не поставив вопрос о прекращении деятельности Секретариата на Политбюро, на Пленуме ЦК. Скажу честно: не сделал это по одной причине — вопрос задевал лично меня. Ложное понимание скромности привело к уступкам там, где делать их нельзя. И даже тогда, когда кандидат в члены Политбюро А.П. Бирюкова задала Горбачёву вопрос о том, почему не работает Секретариат, я промолчал. Этот вопрос Бирюковой Михаил Сергеевич перебросил мне. Спросите Лигачёва, нужен ли ему Секретариат, сказал он. Я не ответил… Что ж, что было, то было…

***

В новой, невероятно усложнившейся политической обстановке коммунисты на местах вполне обоснованно ждали ориентировок из Москвы. Просьбы, даже требования сформулировать чёткую партийную позицию по отношению к происходящему многократно звучали на Пленумах ЦК. Это были справедливые, законные требования: для того и существует ЦК, этот главный партийный штаб, чтобы руководить коммунистами в условиях острой политической — а вдобавок и предвыборной! — борьбы. Именно эта задача лежит на центральных органах всех партий во всём мире.

Но в ответ на многочисленные требования с мест чётко обозначить линию партии Горбачёв без конца повторял:

— Сами решайте, как действовать. Не ждите подсказки из центра. Сами решайте!

Это был ошибочный тезис, разоружавший партию перед лицом новой опасности — антикоммунизма. А вдобавок — тезис весьма лукавый, если не сказать сильнее. Ведь на места всё-таки шли указания, но какие? Помните устные распоряжения периода избирательной кампании:

«Не вмешиваться! Не вмешиваться!» Ведь они связывали руки тем партийным комитетам, которые, поверив призыву «Сами решайте!», пытались активно влиять на предвыборную борьбу.

То, что Секретариат ЦК в то время уже не собирался, очень пагубно отозвалось на итогах выборов.

Прекращения заседаний Секретариата ЦК КПСС, работу которого я организовывал, было направлено не только против меня, но и против здоровых сил в руководящем ядре партии. Это был самый сильный сигнал о том, что наши пути с Горбачёвым решительно расходятся. В значительной мере был подорван принцип коллективного руководства, в том числе коллективного обсуждения кадровых вопросов. Из стен ЦК продолжали выходить решения Секретариата, однако принимались они формальным путём: шла пересылка служебных бумаг из кабинета в кабинет для визирования.

Между тем из истории партии известно, что каждый раз, когда начинались нарушения принципа коллективного руководства, это приводило к печальным последствиям для страны в целом. Такие нарушения случались в разные времена и по разным причинам. Что касается Яковлева, то Секретариат ему явно мешал — чем дальше, тем сильнее. Я чувствовал на заседаниях, что подготовленные материалы Секретариата он читал не всегда. На заседаниях по большей части отмалчивался, а с весны 1988 года и вовсе стал посещать их с перебоями. Причём иногда не ставил меня в известность о том, что будет отсутствовать. Однажды пришлось даже сделать ему замечание, на что Яковлев ответил:

— У меня есть поручение Михаила Сергеевича, я работал за городом…

А когда я рассказал об этом Горбачёву и Генсек ушёл от прямого ответа, мне всё стало ясно: Секретариат мешает.

Спустя примерно год сама жизнь заставила вернуться к заседаниям Секретариата — без него работе аппарата угрожал настоящий паралич. Но заседания эти были эпизодическими, крупные вопросы на них не рассматривались. Проходили заседания под председательством Медведева.

А регулярные заседания Секретариат возобновил лишь после XXVIII съезда партии, причём, заметьте, продолжали работать и комиссии ЦК. Жизнь показала, что одно другому не мешает, не противоречит. И это лишь подтвердило: упразднение заседаний Секретариата было искусственной, намеренной акцией.

Известно, что после образования комиссий мне поручили ведать аграрной политикой, Яковлеву — международными вопросами. А идеологией стал заниматься Медведев.

Прекращение заседаний Секретариата и утверждение главным идеологом партии Медведева означало, что истинным вершителем идеологической политики в ЦК становился Яковлев. С этого момента его роль окончательно определилась — он стал «серым кардиналом».

Именно Яковлев, сумевший окружить Горбачёва своими людьми, незримо, закулисно стоял за многими неожиданными поворотами и зигзагами политики последних лет. Именно он в роли предводителя праворадикальной прессы пытался манипулировать общественным сознанием.

Конечно, возникает вопрос: как же могло случиться, что Александр Николаевич после устранения со своего пути такой серьёзной помехи, как постоянно работающий коллективный Секретариат, не сумел вообще избавиться от Лигачёва? Но ответ на этот вопрос весьма прост. И Яковлев, и Горбачёв отлично понимали, что не смогут поставить на Пленуме ЦК вопрос о том, чтобы вывести меня из состава Политбюро. Пленум их не поддержит. Более того, сама попытка поднять эту тему могла бы обернуться непредсказуемыми последствиями для её инициаторов. Горбачёв хорошо знал, каким влиянием я пользовался у актива партии.

***

Сам факт непрерывных атак на меня заставляет задуматься над их глубинными причинами. Снова и снова хочу сказать о том, что личных мотивов — скажем, неприязни или старых счётов — во всей этой истории не было. С Яковлевым у меня отношения прежде были ровными, а с Горбачёвым и вовсе дружескими, о чём я уже писал. Мы вместе шли к апрелю 1985 года, вместе начинали перестройку. Что же касается борьбы за власть, которую вёл Яковлев, то и этот вопрос по сути дела решился осенью 1988 года, когда я был де-факто удалён с поста второго секретаря и занялся исключительно аграрными проблемами. Нужно ли было после этого разворачивать против меня такие бурные кампании?

С точки зрения антиперестроечных сил — безусловно нужно! Потому что продолжалась, более того, нарастала упорная идейная борьба. Своей твёрдой позицией я стоял на пути разрушения экономики, государства, сильно мешал радикалам, за волосы тащившим страну к развалу. Я продолжал отстаивать социалистический выбор, классовые интересы трудящихся и боролся против идейного разоружения партии.

Вот почему у меня и мысли не возникало самому подать в отставку, на что кое-кто, видимо, сильно рассчитывал. Но зато в сотнях писем, шедших ко мне со всей страны, содержалось требование не подавать в отставку. Причём это был наказ не только рядовых коммунистов, но и многих беспартийных. Люди требовали, призывали меня держаться — и я держался!

И к весне 1990 года, когда над страной реально нависла угроза всеохватного кризиса, когда многие предостережения, к сожалению, сбылись, я отчётливо стал ощущать, что общественная атмосфера вокруг меня начинает меняться. Во-первых, резко упало доверие народа к праворадикальной прессе, обвинявшей меня во всех смертных грехах. Кроме того, всем стало ясно, что клеветнические обвинения Гдляна и Иванова были спровоцированы. В общем, скажу откровенно, я почувствовал заметное облегчение. К этому же периоду относится и целый ряд моих шагов, предпринятых непосредственно в ЦК. В частности, я требовал немедленного созыва Пленума ЦК КПСС для обсуждения создавшегося в партии и стране положения.

На том, чтобы созвать Пленум для обсуждения текущего момента, настаивали многие партийные организации.

Соответствующие постановления приняли Московский городской, Ленинградский областной партийные комитеты, некоторые обкомы партии РСФСР, Украины, Белоруссии, партийные комитеты других республик, руководители которых входили в состав ЦК КПСС. Поток постановлений по этому вопросу, получаемых в ЦК КПСС, увеличивался. Но дальше ознакомления с ними членов Политбюро и секретарей ЦК дело не шло. Я постоянно спрашивал себя: как должен поступить в этой ситуации член политического руководства? Все попытки рассмотреть вопрос на Политбюро остались безрезультатными. И тогда я использовал уставное право коммуниста — обратился с письмом в ЦК. Привожу его здесь без сокращений.

«Генеральному секретарю ЦК КПСС тов. Горбачёву М.С.

После мучительных раздумий я решил обратиться к Вам, Михаил Сергеевич, по вопросам положения в КПСС.

В первые три года перестройки обстановка в обществе менялась к лучшему, поднимался авторитет партии. Затем началось попятное движение. Теперь, как многие говорят с тревогой, страна подошла к пределу. Нависла реальная угроза целостности советской федерации, единству КПСС. Общество, которому свойственны исторический оптимизм, мир и спокойствие, охватывают неуверенность, терзания, межнациональная рознь. В стране тысячи беженцев. Допущены крупные ошибки при проведении экономической реформы, упали дисциплина и ответственность, ухудшается жизнь многих людей. В обществе действуют силы, противостоящие социализму.

В Центральный Комитет КПСС идут постановления, резолюции, письма, телеграммы от партийных организаций, трудовых коллективов, групп и отдельных граждан, в которых, поддерживая политику перестройки, советские люди выражают глубокую тревогу и острую боль за нашу Родину, за Коммунистическую партию. Такое впечатление у меня сложилось также от встреч в трудовых коллективах. Люди постоянно задают вопросы на эти темы каждому из нас. А что мы им отвечаем?

Всегда считал и считаю, да и не только я, что главной силой, способной вывести страну из острой ситуации, провести реформы в обществе, являются КПСС и Советы. Но в том случае, если партия сплочена и организована, а её политика отвечает интересам рабочего класса, трудящихся масс. Лишь в этом случае она может сохранить политическое лидерство.

На мой взгляд, самое опасное состоит в том, что мы допустили ослабление, разрыхление партии. В этом, полагаю, и заключается ошибка политического руководства, Политбюро ЦК. Конечно, на авторитете партии сказывается груз прошлого: тяжёлые последствия сталинизма и застойные явления, факты нравственного разложения иных руководителей.

Сейчас в партии действуют фракции, группировки, оппозиционные течения. На основе демократической платформы ревизионисты (они себя называют радикалами) пытаются изнутри преобразовать КПСС в парламентскую партию, отстранить её от организаторской работы в массах, в трудовых коллективах. Целые группы коммунистов не только участвуют, но и возглавляют националистические сепаратистские организации.

На партию извергаются потоки лжи. Сколько за последнее время оклеветано достойных коммунистов, руководителей, видных представителей науки, культуры, литературы. Постоянно нападкам и клевете подвергаются Советская Армия, органы госбезопасности.

Под флагом демократии, гласности идёт размывание идейных и моральных устоев общества. Разрушительная работа оппозиционных сил смыкается с враждебными силами извне. Вслед за Восточной Европой они поставили цель «раскачать социализм» в СССР, сорвать общественные преобразования на путях научного социализма, перевести нашу страну в рамки капиталистического развития.

Что касается средств массовой информации, то наряду с большой созидательной работой, которую они ведут, некоторые издания, студии телевидения и радио откровенно топчут всё наше прошлое и настоящее, нагнетают напряжённость в обществе, замалчивают позитивные процессы перестройки, оставляют без внимания повседневный труд миллионов советских людей. Здесь нет плюрализма мнений, здесь господствует махровый диктат.

Причём обо всем этом много говорится, в том числе на Пленумах ЦК и заседаниях Политбюро, в Верховном Совете СССР, но положение не улучшается. Дальше обмена мнениями дело не идёт.

В связи с решением Верховного Совета Литвы о выходе из состава СССР резко обострилась обстановка в советской федерации, усилилась тенденция сепаратизма в других союзных республиках. Общегосударственные, интернациональные интересы отодвигаются на задний план.

Все вышеназванные вопросы многими членами ЦК ставились неоднократно на Пленумах ЦК. Нельзя сказать, что о проблемах единства партии я пишу впервые, как бы вдруг, неожиданно. О них говорил открыто, честно на Пленумах ЦК, совещании первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, на заседаниях Политбюро. В Центральный Комитет поступают письма, постановления, в которых коммунисты, партийные комитеты критикуют Политбюро ЦК за непоследовательность, выражая мнение партийных масс, трудящихся, требуют усиления борьбы с деструктивными силами.

В партии во весь рост наряду с демократизацией и укреплением связей с массами встала задача размежевания, очищения её рядов от тех, кто занимает позиции ревизионизма, социал-демократизма, национализма. В противном случае возможен раскол партии. Тогда КПСС ждала бы участь Компартии Литвы.

Почему мы медлим с размежеванием? Разумеется, эта работа должна проходить строго в рамках Устава КПСС и Конституции СССР.

Считаю, что сейчас тот случай, когда политическую ситуацию в партии надо рассмотреть на Пленуме ЦК. Если обратиться к истории, то при Ленине на пленуме коллективно рассматривался текущий момент. Необходимо созвать внеочередной Пленум ЦК КПСС. На нём можно было бы обсудить задачи партии по укреплению её единства, целостности Советского государства. На Политбюро договорились направить по этому вопросу письмо в партийные организации. Убеждён, что этого недостаточно.

В числе других заслуживает внимания, на мой взгляд, вопрос особой политической важности об участии рабочего класса и крестьянства в государственных органах, партийных комитетах. Как известно, дело дошло до того, что в Москве и Ленинграде народными депутатами РСФСР избраны лишь по одному рабочему. Судя по всему, неотложным является открытый, прямой разговор и принятие решения об усилении влияния партии на коммунистов, работающих в органах массовой информации.

Партия ждёт от Центрального Комитета анализа событий в Восточной Европе. Социалистическое содружество распадается, НАТО укрепляется. На первый план вышел германский вопрос. Думаю, что в историческом плане это временное отступление социализма, уверен, что коммунистическая идея одержит верх.

Вы знаете, Михаил Сергеевич, меня, мой характер, видимо, понимаете, что я не мог не написать это письмо. Обстановка требует неотложных действий. Партия, Отечество в опасности, я бы сказал, в чрезвычайной опасности. И возможный распад нашей федерации стал бы потрясением мирового масштаба, непоправимым ударом по социализму, международному коммунистическому и рабочему движению.

Убеждён, что рассмотрение этих вопросов на Пленуме ЦК принесло бы большую пользу.

Просил бы ознакомиться с этим письмом товарищей, входящих в состав Политбюро ЦК и Центрального Комитета партии.

С уважением Е. Лигачёв.

27.03.90 г.»

***

Как известно, последующие события полностью подтвердили анализ ситуации, сделанный в этом письме. Если бы, уступая требованиям с мест, Горбачёв созвал Пленум ЦК для обсуждения положения в партии и в стране, очень вероятно, что развитие событий удалось бы взять под контроль, избежать глубокого кризиса. Увы, этого не произошло. Пленум не созвали. Вопреки громогласным заявлениям о совершенствовании внутрипартийной демократии с моим письмом не были ознакомлены члены ЦК. Оно просто легло под сукно.

Таков был метод Горбачёва. При Сталине за такое письмо сняли бы голову. При Хрущёве прогнали бы с работы. При Брежневе отправили бы послом в Африку. А при Горбачёве попросту проигнорировали, замолчали…

Но так или иначе, а ко времени XXVIII съезда КПСС наветы на меня развеялись, мои позиции в партии заметно упрочились. Это, конечно, понимали Горбачёв и Яковлев.

И накануне XXVIII партсъезда была выдвинута, я бы сказал, невиданная идея полной смены руководства партии. Сама по себе эта идея означала отрицание такой важнейшей категории, как преемственность. Можно и нужно, более того, необходимо менять на съездах треть, половину, наконец, две трети состава руководства. Но чтобы сменить почти всех разом?! Такого не бывало в истории нашей партии, да и за рубежом не случалось, будь то партии коммунистические, социалистические или буржуазные. Полная замена всех членов Политбюро была антидемократической, силовой мерой. Исходило всё это лично от Горбачёва.

Не буду сейчас касаться бурных перипетий XXVIII съезда КПСС, на котором я вёл борьбу, что называется, до последнего. Но об одном примечательном эпизоде умолчать не могу. Он произошёл за день до окончания съезда, когда меня уже не избрали заместителем Генерального секретаря, что на деле означало отставку. Во время одного из перерывов я стоял в вестибюле Дворца съездов, обсуждая с писателями Владимиром Карповым и Анатолием Салуцким текущие события. Неожиданно в сопровождении телеоператора подошёл известный американский советолог, профессор Стивен Коэн. Я читал его книгу о Бухарине, и нам уже приходилось встречаться. Во время этих встреч я понял, что не во всём разделяю взгляды Коэна на процессы, происходящие в СССР, а он соответственно не принадлежит к числу тех, кто разделяет мою позицию. (В последующем наши встречи стали ещё чаще. Коэн написал вступительную статью к американскому изданию моей книги).

И вдруг Стивен Коэн, неплохо владеющий русским языком, воскликнул:

— Егор Кузьмич, позвольте пожать вам руку! Вы смелый, вы очень мужественный человек! Вы ушли красиво!

Что ж, право Стивена Коэна именно так оценивать мои действия. Но на самом-то деле я вовсе не задумывался над тем, чтобы «уйти красиво». Вопрос заключался в другом. Я пошёл на выборы зам. Генсека с целью полнее раскрыть свою позицию, своё видение обстановки в партии перед делегатами съезда, коммунистами страны. Свой последний шанс я использовал сполна.

Разумеется, не я один бил тревогу, но, как уже говорилось, всё уходило, как в вату. Яковлев без конца занимался утешительством и говорил:

— Что-то мы сегодня очень нервничаем. Стоит ли?.. Идёт нормальный перестроечный процесс. Это неизбежные трудности переходного этапа, и не надо так волноваться.

Однажды на Политбюро я резко возразил:

— Не надо нас убаюкивать, успокаивать. За этим столом нет слабонервных. В стране назревает кризисная ситуация.

Но Яковлев продолжал сглаживать углы. Так было во всех острых случаях: будь то вопрос о праворадикальных (антисоветских) СМИ или же о Литве. Это была его позиция — не нервничать! И она очень напоминала старую водевильную песенку «Всё хорошо, прекрасная маркиза!» То там, то здесь всё уже, как говорится, полыхало синим пламенем, а Александр Николаевич невозмутимо тянул своё «не надо нервничать». Что это? Отстранённость от реальной жизни? Отсутствие политической прозорливости? Или же, наоборот, далёкие расчёты? Пожалуй, последнее. Скажу откровенно: в сочетании с сильным политическим радикализмом его убаюкивание в преддверии самых критических ситуаций меня поражало.

***

Могу сказать, что во многих принципиальных, острых случаях, когда Михаил Сергеевич, казалось бы, занимал позицию, в конечном итоге брал верх яковлевский подход, «серый кардинал» умел настоять на своём. Это, в частности, относится к истории с выборами народных депутатов по производственным округам, которые предлагали ленинградцы, получив поначалу поддержку Горбачёва. Немало и других аналогичных ситуаций. Но, возможно, одним из самых явных, самых показательных является случай, происшедший в преддверии XXVIII съезда КПСС.

Когда полным ходом развернулась подготовка к съезду, возник вопрос о приглашении зарубежных делегаций. Это была давняя традиция наших съездов, а на переломном этапе перестройки потребность в присутствии зарубежных гостей, на мой взгляд, ещё более возрастала. Над КПСС нависала угроза раскола, нужно было искать новые пути консолидации. Кроме того, отныне нам предстояло жить при многопартийности, и здесь мог очень пригодиться опыт и совет тех, кто давно действовал в таких условиях.

Да и вообще, пристало ли скрывать идущую внутри КПСС борьбу от товарищей по идее?

Но неожиданно международный отдел ЦК, который находился в ведении Яковлева, разослал членам Политбюро документ, где без всяких обоснований утверждалось, что приглашать зарубежные делегации не следует. Ознакомившись с ним, я немедленно написал Михаилу Сергеевичу краткую записку, в которой изложил свою позицию: это очень важный вопрос, я высказываюсь категорически за приглашение, это полезно и для нас, и для зарубежных товарищей.

Через несколько дней Горбачёв отбывал с официальным визитом в Соединённые Штаты Америки. Как обычно, все члены политического руководства собрались в аэропорту Внуково-2, и, прощаясь, Михаил Сергеевич вернулся к поднятому мною вопросу:

— Так будем приглашать зарубежные делегации или нет? Егор Кузьмич настаивает. Я считаю, что он прав, я его поддерживаю.

Все согласились с таким мнением. Не последовало возражений и со стороны Яковлева.

Ещё через пару дней мы собрались в зале заседаний Секретариата на Старой площади, и я обратился к Медведеву:

— Как идут дела с приглашением на съезд зарубежных делегаций?

Вместо Медведева ответил Яковлев:

— Это дорого, нужно миллионы затратить…

Но ему тут же возмущённо возразил Слюньков:

— Что вы говорите, Александр Николаевич, разве к этому важнейшему вопросу можно подходить с такой меркой?

Слюньков был дважды прав ещё и потому, что в последние годы мы расходовали большие средства на приём многочисленных зарубежных делегаций по «ведомству Яковлева» и ещё столько же — на поездки за рубеж наших представителей, в основном радикально настроенных. Но едва зашла речь о делегациях компартий, Яковлев сразу заговорил о нехватке денег. Но ведь эту немаловажную, кстати, проблему можно было решить компромиссно: не в пример прошлым съездам мы могли бы принять зарубежные делегации скромно, с минимумом расходов.

Поэтому я решительно поддержал Слюнькова:

— Это вопрос политический. Мы всегда приглашали товарищей из-за рубежа. Нас не поймут, если сейчас, в эпоху гласности, мы поступим иначе.

Как говорится, обмен мнениями состоялся. Но, наученный горьким опытом последних двух лет, я понимал, что Яковлев будет молча стоять на своём. И бездействовать. Впрочем, вернее бы сказать наоборот: действовать. Но негласно, кабинетно — это был его излюбленный метод, это была его обычная тактика. Шли дни… В конце концов вопрос о приглашении зарубежных делегаций похоронили. Впервые за многие десятилетия делегации от дружеских партий не присутствовали на съезде.

Почему Яковлев так активно противился приезду зарубежных гостей? Я думаю, дело в том, что он опасался их выступлений. Съезд обещал быть очень острым. Предполагалось, что правые в партии, назвавшие себя «Демократической платформой» и поддерживаемые Яковлевым, попытаются «перехватить» КПСС или как минимум добиться её раскола. Можно было не сомневаться: зарубежные делегации не стали бы приветствовать такой ход событий, они поддержали бы здоровые силы в партии.

И ещё об одном. За долгие годы, пожалуй, за всю советскую историю, на XXVIII съезде КПСС не была дана характеристика международного рабочего и коммунистического движения, а в новом Уставе КПСС исключено положение о том, что КПСС — составная его часть. Но ведь даже в самые трудные времена, когда партия находилась в подполье, она не скрывала своих программных целей.

Эти вопросы возникали в Политбюро при рассмотрении проекта Устава. И всякий раз, когда я вносил предложение сохранить столь важную позицию, предложение без какой-либо аргументации отклонялось.

Конечно, анализ международного коммунистического и рабочего движения — сложное, пожалуй, архисложное дело, требующее больших знаний и политической прозорливости, глубокого ума. Коммунистическое движение понесло большие потери, находится в кризисном состоянии. Тем более оно нуждается в коллективном анализе и выработке мер по преодолению кризиса. Но наша партия обладала достаточными интеллектуальными силами, чтобы совместно с зарубежными друзьями на основе дискуссии, свободного обмена мнениями провести эту работу. В первые годы перестройки в этом деле предпринимались серьёзные усилия, им лично занимался Горбачёв. Но потом всё пошло на убыль. Почему? Чем объяснить, что резко был снижен интерес к связям между коммунистическими и рабочими партиями? Какие объективные и субъективные факторы привели к этому? Быть может, наше участие в комдвижении мешало кому-то за рубежом?..

Но зато со всей определённостью могу сказать, что практически все выступления Генерального секретаря, касающиеся международных вопросов (кстати, не только международных!), готовил Яковлев. Вообще говоря, Горбачёв принадлежит к тем политикам, которые сами основательно работают над своими выступлениями. Однако он неизменно привлекал Яковлева, что позволяло тому, конечно, оказывать на Горбачёва влияние.

Я рассказал здесь о конкретных случаях, когда Михаил Сергеевич менял свою позицию. Но то была лишь видимая часть айсберга.

«Синдром Хрущева»

Состав Секретариата того периода, когда мне было поручено проводить его заседания, считался весьма авторитетным: в него входили семь членов Политбюро. Если учесть, что всего в Политбюро было двенадцать человек, то станет яснее «удельный вес» Секретариата.

Но где-то в середине 1987 года я почувствовал, что чёткая, строгая работа Секретариата, да ещё в столь весомом составе, кое-кого настораживает, в том числе Горбачёва. Признаки этого были трудноуловимы, однако же, учитывая почти каждодневные общения с Михаилом Сергеевичем, я не мог их не ощутить. Но, разумеется, не стал обращать на это внимание. Для меня всегда, и по сей день, главное значение имеют мои собственные, внутренние побуждения, а они были чисты. А потому не собирался менять стиль работы.

Однако, по словам классика, «злые языки страшнее пистолета». Видимо, рост влияния и авторитет Секретариата истолковывались кем-то иначе. Этому, возможно, способствовало и следующее обстоятельство.

В приёмной моего кабинета с утра до вечера были люди. И вовсе не потому, что я их «мариновал», — принимал всех, как правило, в порядке живой очереди, делая исключение лишь для тех, кто приехал издалека, их пропускали ко мне быстрее. Но посетителей записывалось на приём много, очень много, а потому около моего кабинета вечно был народ. Конечно, не обходили меня и первые секретари обкомов, крайкомов партии. Приезжая в Москву, они обязательно поднимались в кабинет № 2, и я их принимал в любое время.

У меня есть немало оснований предполагать, что это людское кипение в моей приёмной кое-кто тоже преподносил Горбачёву вполне определённым образом. Я работал — работал трудно, много и напряжённо, решая с посетителями множество конкретных, жизненно важных вопросов, в конце концов это был мой практический вклад в перестройку. Но кто-то, видимо, принялся внушать Горбачёву мысль о том, что Лигачёв слишком много берёт на себя, что он «обрастает» слишком сильными связями в партии, среди членов ЦК. В печати начали поговаривать о «заговоре» Лигачёва в ЦК.

В сознание Генерального секретаря стали внедрять так называемый «синдром Хрущёва», который, как известно, был смещён на октябрьском Пленуме ЦК КПСС 1964 года.

Тут я должен сделать два пояснения.

Конечно, у меня нет и не может быть прямых доказательств тех внушений, какие исходили от Яковлева. Но есть косвенные доказательства, и очень весомые. Во-первых, он никогда ни устно, ни письменно не отвергал инсинуации о «заговоре» Лигачёва в ЦК, как вообще и о других дутых заговорах. Далее. Именно антисоветская пресса поднимала шум о каком-то «заговоре» со стороны Лигачёва чуть ли не каждый раз, когда Михаил Сергеевич отлучался из страны. Этот вопрос возник даже на первом Съезде народных депутатов СССР, когда писатель Валентин Распутин задал на сей счёт Горбачёву прямой вопрос, но не получил ответа. Но сам тот факт, что слово «заговор» было широко пущено в газетный оборот, причём именно теми средствами массовой информации, которые наиболее близки к Яковлеву, ясно свидетельствует: оно крутилось в политических верхах.

Скажу больше. В определённый период времени разговоры про «октябрь 64-го», когда на Пленуме был смещён Хрущёв, прокатывались по кабинетам Старой площади. Появились подобного рода публикации. Не знаю, кто инициировал их, но эти «символические» воспоминания создавали атмосферу нервозности. Кстати, они чётко совпали во времени с нараставшей критикой средств массовой информации — праворадикальных! — которая звучала на Пленумах ЦК, на всех совещаниях.

Постоянное муссирование слухов о «заговоре» в газетах, кстати, преследовало двоякую цель. С одной стороны, нагнетало общественную атмосферу (как известно, в мутной воде легче рыбку ловить), а с другой — по известному закону обратной связи, неизбежно должно было дополнительно воздействовать на психику Горбачёва.

А второе пояснение касается непосредственно Генерального секретаря. Я, конечно, ни на один миг не допускаю, что Михаил Сергеевич мог всерьёз поверить в возможность какого-то «заговора» с моей стороны. Он хорошо знал меня. К тому же сам он — человек не робкого десятка, с достаточно крепкой психикой, и не так уж он внушаем. Вопрос, видимо, заключался в другом. Как я уже писал, Горбачёва привлекала роль «просвещённого монарха», он проявил повышенный интерес к сфере абстрактно-философских, общечеловеческих категорий, зато донельзя ослабил внимание к практическому руководству огромной страной. Я, тяготевший к реальным, практическим делам (мне не чужды вопросы теории), отстаивавший их приоритет, перестал органически вписываться в команду, заново переформированную с приходом Яковлева и в связи с начавшейся переориентацией целей перестройки. Поэтому слухи о каком-то «заговоре» были просто выгодны.

Вдобавок взявшая прекрасный старт перестройка в 1989 году натолкнулась на большие трудности. Они были связаны с тем, что резкая радикализация политических преобразований, наложившись на шараханья в экономической политике, многих людей привела в замешательство. Неизбежный процесс постепенного усвоения новшеств, свойственный так называемому консервативному мышлению, по сути своей является защитной реакцией общества от политического экстремизма.

Однако вместо осознания неизбежности и плодотворности этого процесса постепенного усвоения новшеств правый радикал А.Н. Яковлев в худших традициях давно минувших лет изобрёл образ врага перестройки. Примечательно, что этот термин — «враг перестройки» — опять-таки впервые появился именно на страницах «Московских новостей». В философском плане такой зигзаг политики означал по сути дела, что само понятие «перестройка» негласно подменялось понятием «большого скачка». Те, кто проявлял осторожность перед таким скачком, предпочитая постепенность и преемственность, процесс обновления социализма без изменения его основ, объявлялись сторонниками прежних командно-бюрократических методов, силами торможения, а обобщенно — как политический символ — консерваторами.

***

Тут я, разумеется, не могу не забежать вперёд и не вспомнить выступление Шеварднадзе на четвёртом Съезде народных депутатов в декабре 1990 года, когда он сообщил о своей отставке и вдруг — именно вдруг! — заявил, что здоровый консерватизм — это совсем не такое уж плохое явление, плохи не консерваторы, а реакционеры. Об этом же, кстати, вскоре заговорил и сам Горбачёв.

Поразительная метаморфоза! Почему же в таких тонах не рассуждали два года назад? Хотя материалов для такого рода обобщений было достаточно. А пока вседозволенность праворадикальной прессы трактовалась как высшее проявление демократии, привлекала, даже завораживала. Тогда-то и начались манипуляции с массовым сознанием.

Приведу на этот счёт два показательных примера. Однажды в своём выступлении Горбачёв высказал мысль о «различных формах реализации социалистической собственности», что, на мой взгляд, вполне соответствовало перестройке экономических отношений, представляло несомненный шаг вперёд по сравнению с временами огосударствления собственности. Пресса сразу же ухватилась за этот тезис, принялась активно его пропагандировать, что само по себе неплохо, нормально. Однако с течением времени выяснилось следующее: постепенно, так сказать, явочным порядком из формулы Горбачёва было изъято слово «реализации». То было лишь началом трансформации.

Впоследствии, безо всяких на то теоретических обоснований, исчезло и слово «социалистической». Остались только «различные формы собственности», что вплотную подвело общественное сознание к внедрению в него «естественности» частной собственности. Такие же изменения претерпело понятие «социалистический плюрализм», превратившись в «политический плюрализм». То же произошло и с тезисом о приоритете общечеловеческих ценностей. Впервые он был выдвинут Горбачёвым применительно к ситуации в мире, в условиях ядерного противостояния, безусловно, нёс прогрессивный заряд, стал важным элементом политики мирного сосуществования стран с различным общественным строем. Но праворадикальные средства массовой информации, да и сам Горбачёв, опять-таки как бы незаметно для общественного мнения «перекинули» это понятие на сферу социальных отношений, противопоставив его классовым интересам.

Так было. Листая подшивки газет того времени, можно без труда убедиться, что эта «перекидка» совершалась тоже без всякого теоретического обоснования, речь просто шла о силовом внедрении в сознание людей ошибочных постулатов.

Возвращаясь к теме «заговора», хочу сказать следующее. Тень октябрьского Пленума ЦК 1964 года безусловно витала в сознании Горбачёва, побуждая его действовать определённым образом, выдвигать на передний план так называемую консервативную опасность перестройке, опираться на правых радикалов.

К этой мысли неизбежно приводит и анализ пленумов ЦК того периода. Дело в том, что состав Центрального Комитета КПСС, избранного на XXVII съезде партии, был в целом сильный, в нём было немало новых, крепких, недавно выдвинувшихся людей. На мой взгляд, в целом это был работоспособный и здравомыслящий Центральный Комитет. Он твёрдо стоял на позициях социалистической перестройки. Но именно поэтому настороженно встречал упакованные в «демократическую» обёртку радикальные идеи «большого скачка» в политике, в корне менявшие первоначальные цели перестройки. На каждом Пленуме вспыхивали острые дискуссии, осуждению, как я упоминал, подвергались радикальные СМИ, шараханья в экономике, нередко критиковали самого Горбачёва.

Каждый Пленум превращался для Генерального секретаря в серьёзное испытание, и Михаил Сергеевич мне неоднократно говорил, что ему следует уйти в отставку. Это случалось на многих пленумах. После острой критики в его адрес Горбачёв во время перерывов, в узком кругу членов Политбюро, говорил:

— Состав ЦК крайне консервативный, с ними невозможно работать. Надо подавать в отставку… Сейчас выйду и скажу об этом.

События показали, что, несмотря на критику, Горбачёв с мнением ЦК в своих практических действиях мало считался. Поэтому никто не вправе переваливать вину за возможный кризис на «консервативный состав ЦК», на партию в целом, что делал и сам Горбачёв. Но, я бы сказал, натянутые отношения Генсека с частью тогдашнего состава ЦК способствовали упрочению «синдрома Хрущёва», который разрешился тем, что на майском Пленуме 1989 года большая группа членов ЦК, к тому времени по разным причинам отправленных на пенсию, «коллективно подала в отставку». Видимо, по мнению руководства, такой ход событий снял опасность «переворота», развязал руки для ускорения процесса политических реформ.

Как уже говорилось, я близко стоял ко многим первым секретарям обкомов, крайкомов, хорошо знал их настроения, часто с ними общался. Положа руку на сердце скажу, что в тот период, нередко испытывая недоумение в связи с зигзагами, радикализацией перестройки, все эти люди безусловно отдавали приоритет Горбачёву, и только ему. Не на словах, не в публичных речах, а на деле, в уме и сердце, они считали его лидером нового курса. Ведь именно они в 1985 году горой стояли за его избрание Генеральным секретарём, потому что связывали с Горбачёвым надежды на перемены, на обновление. А возникавшие на пленумах трения объяснялись другим: члены ЦК чувствовали, что перестройка сворачивает с первоначального пути, идёт разрушение достигнутого многими поколениями, начинается процесс отступления от социализма, несущий страдания и лишения народу. Люди, политически очень опытные, они понимали, кто и по каким причинам подталкивает этот процесс, предвидели тяжёлые последствия спешки.

Громкие крики правых радикалов о каком-то «заговоре» были надуманными, искусственными. Более того, речь шла о коварном манёвре с целью увести партию, здоровые силы общества далеко в сторону от реальной опасности: национал-сепаратизма, антикоммунизма. Вскоре жизнь подтвердила этот вывод.

И одним из ответов на «загадку Горбачёва» служит, на мой взгляд, умело и не без умысла внедрённый в сознание Михаила Сергеевича «синдром Хрущёва». Горький урок октябрьского Пленума ЦК 1964 года, когда был смещён со своего поста Хрущёв, использовало радикальное окружение Горбачёва для создания атмосферы подозрительности, для того, чтобы усилить своё влияние на Генерального секретаря.

Тоже, между прочим, знакомый сюжет, многократно и в различных вариантах встречающийся в истории, в том числе и советской.

Но, конечно, только «синдромом Хрущёва» нельзя объяснить зигзаги того политического курса, который прочно связан с именем Горбачёва. Здесь действовал целый комплекс взаимосвязанных и взаимообусловленных причин. Не последнюю роль играли личные качества Горбачёва.

***

И здесь я подхожу к вопросу о так называемом запаздывании. Известно, что именно запаздывание, иными словами, запоздалая реакция на острые события, является одной из характерных черт горбачёвской политики. Примеров тому множество, начиная от Нагорного Карабаха и Литвы, заканчивая реформой цен, экономическими и финансовыми мерами «вдогонку» кризиса. Именно за постоянные запаздывания справедливо не раз критиковали Политбюро на Пленумах ЦК КПСС, об этом же говорилось в тысячах писем, поступавших в ЦК, в редакции газет. Вообще запаздывание с конкретными, практическими действиями стало своего рода приметой перестроечного периода.

В чём же дело? Почему так происходило? Почему мы не упреждали, не вмешивались вовремя в негативно развивавшуюся ситуацию, а в основном действовали ей вослед?

Не претендуя, разумеется, на исчерпывающий ответ, хочу тем не менее высказать некоторые соображения на этот счёт.

После апрельского Пленума ЦК 1985 года мы трезво, реально произвели переоценку состояния народного хозяйства, на этой основе и была разработана концепция перестройки. Никто не вправе предъявить советскому руководству претензии в том, что оно выдвигало фальшивые лозунги. В процессе поиска на пути перестройки были ошибки, были просчёты, однако намеренных, обманных «петель» не было.

Так обстояло дело в принципиальных государственных и политических подходах. Но если с этих высот спуститься в сферу конкретных решений, то здесь просматривается совсем иная картина. Здесь разрыв между словом и делом не только не был преодолен, но и возрос. Правда, эта проблема повернулась иной гранью. Раньше говорили одно, а делали другое. Теперь говорили — мало что делали. Конечно, сказывалась новизна и масштабность преобразований, а также недостаток политического опыта. Пагубно влияло на политику отставание общественных наук, в том числе экономических. И такой фактор, как запаздывание с принятием решений.

Помню, в связи с этим кто-то сказал мне о Горбачёве: Михаил Сергеевич такой Президент, который хочет войти в историю чистым, чтобы никто не посмел обвинить его в диктате.

Возможно, что особая забота о своём «историческом облике» и впрямь порой удерживала Горбачёва от решительных, необходимых, но непопулярных мер. Это, как известно, оборачивалось большими бедами, нарастанием противоречий, что способствовало дальнейшему обострению ситуации.

И всё-таки только ли это? Проанализировав большое количество фактов и бесед с Михаилом Сергеевичем, я пришёл к такому выводу. То была тактика, однако тактика особого рода.

Горбачёв принадлежит к тем политикам, которые исповедуют правило: принимать меры, притом решительные, когда обстановка не то что созрела, а перезрела. Он словно ждал, чтобы яблоко созрело, упало на землю, и только тогда принимались меры по ликвидации последствий.

Горбачёва всегда волновало, как будут восприняты в стране и мире предлагаемые им решения того или иного конфликта. И он выжидал. И обвинениям, и ошибкам он предпочитал упрёки в запаздывании — они до поры до времени не так опасны для политической репутации. Вдобавок вмешательство постфактум создавало своеобразный ореол «спасителя», явившегося на помощь после беды. Ну а что касается колоссальных издержек от конфликта, людских и материальных потерь, которых можно было и необходимо было избежать, то эти вопросы постфактум уже не акцентировались, всё внимание сосредоточивалось на «мерах по устранению последствий».

Да, порою Горбачёв «исправлял» собственные ошибки. Примеров тому немало. Кто-то «неизвестный» увёл партию из сферы экономики, ослабил принцип демократического централизма, партийную дисциплину, а потом зазвучал призыв Генсека к коммунистам заняться экономикой, укрепить дисциплину в партии. «Кто-то» чрезмерно радикализовал развитие экономики, пытался ещё в 1988 году ввести рыночные отношения, забежал вперёд, что привело к катастрофическому нарушению хозяйственных связей и спаду производства, расстройству денежного обращения, а потом Президент требует восстановления разрушенных договорных связей. «Кто-то» вовремя не распознал опасность махрового национализма, не дал ему бой, в результате чего под угрозой оказалось само существование нашего государства, а затем Горбачёв предпринимает «отчаянные и благородные усилия» по спасению Союза.

Этот перечень ошибок и мер по их исправлению можно продолжить. Хочу повторить, что после 1988 года политика перестройки по сути стала представлять собой «погоню за собственным хвостом». А в результате страна сползла к краю бездны. Ибо «кто-то» — это сам Горбачёв.

Михаил Сергеевич находился под влиянием праворадикалов, назвавших себя «прорабами перестройки». На самом же деле — это были могильщики социалистической перестройки.

***

Главный вывод из всего сказанного, вывод абсолютно объективный, поскольку он основан на анализе и сопоставлений всем известных фактов и событий, заключается в следующем.

Начиная с 1989 года первоначальная концепция перестройки под влиянием праворадикальных идей претерпела существенные изменения. В сфере политики начались зигзаги, импровизации и расшатывания партии, государства, социальное и политическое перерождение перестройки.

Страну всё сильнее лихорадило, пока она не попала в разрушительный флаттер[5]. И в этой закритической, поистине предельной ситуации Горбачёв одно время стал… возвращаться к истокам перестройки.

Выступая во время своей поездки по Белоруссии в марте 1991 года, Горбачёв подверг радикализм справедливой критике, в очередной раз подтвердив сказанное: «кто-то» дал полную свободу радикалам, связав руки здоровым силам в партии, а теперь он всё расставляет на свои места. Горбачёв назвал приверженность социалистическому выбору, консолидацию здоровых сил общества, бережное отношение к историческим традициям, особую заботу о народной нравственности, повышенное внимание к вопросам патриотизма. Читая эти выступления Горбачёва, я не мог избавиться от странной мысли: ведь это как раз то, именно то, к чему многие коммунисты и я беспрестанно призывали, начиная с 1987 года, и за что удосужились ярлыка «противников перестройки».

В белорусских выступлениях Горбачёва обратила на себя внимание позиция в отношении КПСС. После долгого молчания он вновь обратился к партии, заговорил о единстве партии, о том, что именно КПСС является активным, интегрирующим фактором в обществе, что достижение согласия общественных сил во имя Отечества и блага народа лишь под силу КПСС.

Но, простите, ведь именно этого и добивались многие коммунисты, именно это они отстаивали в борьбе с антисоветчиками, антикоммунистами, пытавшимися развалить, разложить партию. И разве не сверху исходили многие веяния, парализовавшие партию на сложнейших этапах предвыборной и политической борьбы? Разве не руководство партии отодвигало её от экономики, а теперь призывает подставить плечо трудовым коллективам? Разве не Генеральный секретарь предложил свернуть работу Секретариата, что резко ослабило организующую и контрольную функции ЦК в партии? А чем объяснить снижение роли Политбюро после XXVIII съезда и перебои в его деятельности?

Горбачёв в очередной раз занял свою привычную позицию: «кто-то» ослабил партию, а он, Горбачёв, её мобилизует.

Однако меня тревожил главный вопрос: в какой мере Горбачёв был искренен?[6]

Ясно одно: ни Горбачёв, ни его «демократическая рать» не смогли предложить реального продвижения страны по пути прогресса. Уже в самом начале прихода к власти (1991 г.) в некоторых местных Советах, «демократы» буквально в считанные месяцы дискредитировали себя, оказались беспомощными в решении практических вопросов, восстановили против себя людей. Люди, самозванно нарекшие себя «демократами», на поверку оказались лидерами с монопольным мышлением, не приемлющими инакомыслия, вплоть до запрета на издание и распространение альтернативных газет. Занялись распродажей национального богатства России ради сиюминутных выгод. Иначе, впрочем, и быть не могло: если «поскрести» слегка «наших плюралистов», то нетрудно обнаружить, что почти все они были весьма активными деятелями «застойных» времён, преуспевшими и сделавшими карьеры на воспевании «развитого социализма».

А перевёртыши, идеологические «попы-расстриги», известно, — самый ненадёжный люд. Изменив своей вере единожды, они будут юлить и вилять бесконечно…

***

Но так или иначе, а на определённом этапе перестроечного процесса этим перевёртышам удалось убедить влиятельные круги на Западе в том, что они являются реальной политической силой, которая способна перехватить власть и повести за собой страну. Поэтому Запад оказал им определённую помощь. О пропагандистской поддержке я уже упоминал. И в этой связи позволю себе процитировать несколько сообщений зарубежной прессы, относящихся к разным периодам перестройки.

В середине 1988 года японская газета «Асахи ивнинг ньюс» писала: «Лигачёв, которому 67 лет, расценивается в кругах советской интеллигенции как консерватор, чей осторожный подход к переменам сделал его маяком противников проведения реформ…

Согласно этой версии Яковлев, один из ближайших помощников Горбачёва, полностью контролирует средства массовой информации, а другой, Разумовский, ведёт организационные дела в партии».

В тот же период газета «Вельт» (ФРГ) писала: «Лигачёв всё активнее разворачивает свою деятельность в области политики. Он выступает всё чаще и чаще, затеняя руководящую позицию Михаила Горбачёва… Его тезисы отмечены жёсткостью и энергичностью. Однако он хочет действовать осторожнее, отказывается от радикальной перемены курса».

Так писала зарубежная пресса в 1988 году. А теперь для сравнения процитирую иностранные газеты 1986 года. Австрийская «Ди прессе» 17 июля указывала:

«Некоторые наблюдатели считают Лигачёва консерватором, «тормозным редуктором» рядом с Горбачёвым. Подобное суждение даже отдалённо не отвечает всему его облику. В Воронеже, например, Лигачёв сказал следующее: «Надо дать простор людям инициативным, энергичным, мыслящим и действующим смело, нестандартно. Такие люди — наше огромное богатство, и их нужно всемерно поддерживать». И он осудил тех работников, «кто пытается тормозить начатый партией процесс перестройки, сбить подъём самостоятельности людей». Ни один консерватор так не скажет, разве что с целью маскировки. Но уж если кто презирает двуличие и притворство, то это сам Егор Лигачёв. Это правда, что Лигачёв кажется старомодным. Он является воплощением самой непримиримой воинствующей порядочности, явления, вызывающего поначалу чувство неприятия, но затем — чувство облегчения в той Москве, которая почти 20 лет имела дело с моральной беззаботностью эры Брежнева. В глазах Михаила Горбачёва этот энергичный человек зарекомендовал себя как идеальный спутник для нового начала, как беззаветный и скромный борец без каких-либо амбиций на первое место, как морально неуязвимый и непоколебимый таран в кадровой политике, которому можно было поручить «расчистку территории» в условиях кадрового наследия эры Брежнева. Изгонять торгашей из храма для Лигачёва — это не только политическая, но и нравственная обязанность…»

И ещё одна цитата, на сей раз уже не обо мне. Канадский журналист Дэвид Леви сообщал по «Радио Канада» о пресс-конференции Яковлева: «На первой пресс-конференции Александра Яковлева, посвящённой гласности, его гневная реакция на вопросы западных журналистов, пожалуй, свидетельствовала о влиянии, которое оказала на него канадская демократия во время его долголетнего пребывания в Оттаве. Однако это влияние проявилось в отрицательном смысле и было классическим примером оперирования полуправдой… Судя по позиции, которую занял Александр Яковлев, он, по-видимому, не прочь, чтобы вернулись прежние дни».

Итак, всего лишь за полтора года мнения западной прессы изменились диаметрально: Яковлев, который был «не прочь, чтобы вернулись прежние дни», превратился в «одного из ближайших помощников Горбачёва», а оценка Лигачёва претерпела обратную метаморфозу — от «беззаветного и скромного борца без каких-либо амбиций на первое место» до «затенения руководящей позиции Горбачёва».

Советская перестройка — это очень важная составляющая новейшей мировой истории, и задумана она была не только в интересах советских народов, но также ради общечеловеческой пользы. Почему же Запад соблазнился радикализацией политических и экономических процессов в СССР, что в итоге поставило под удар хорошо начатое дело?

Вопрос заключается в том, что Запад не отказался от идеологических и пропагандистских подходов к мировому и межгосударственному сотрудничеству. Более того, политики Запада, их спецслужбы почуяли, что появилась возможность сокрушить Советский Союз внутренними силами, противостоящими социализму, реализовать то, что им не удавалось сделать на протяжении десятилетий, в том числе силой оружия.

«Охота на ведьм»

К осени 1987 года в праворадикальной прессе стала чётко вырисовываться та линия, которую правильнее всего было бы назвать искажением, очернительством советской истории.

Стремление глубоко разобраться в непростом прошлом было одним из важнейших условий процесса обновления, начатого в апреле 1985 года. Слишком много белых пятен накопилось в нашей истории. XX съезд КПСС, осуждение культа личности Сталина, безусловно, потрясли — совершили переворот в сознании людей.

В общем, предстояло широко открыть, буквально распахнуть двери в наше прошлое, чтобы перед глазами народа предстал жизненный труд отцов, дедов и прадедов — во всей его необъятности, героизме, трагизме, но и величии.

За эту задачу мы принялись сразу же ещё в 1985 году. Если поднять газетно-журнальные подшивки того времени, то легко заметить, как быстро пресса начала наполняться публикациями с историческим уклоном. При этом учёные и журналисты всё смелее вторгались в так называемые запретные темы тридцатых годов, особенно связанные с трагическими событиями. Такой повышенный интерес был понятен, оправдан, более того — закономерен.

Но постепенно тон исторических публикаций стал меняться. В первое время речь шла об анализе случившегося, о создании таких правовых механизмов, которые навсегда исключили бы возможность повторения неоправданных репрессий. О трагических ошибках минувших лет писали с болью, с глубокими переживаниями. Такой подход, продиктованный заботой о том, чтобы извлечь уроки из прошлого, можно было лишь приветствовать. Однако позднее акценты сместились: о былых беззакониях заговорили едко, со злорадством, бичуя, а не врачуя, не в назидание потомкам и современникам, а обывательски смакуя беды, выпавшие на долю старших поколений. При этом читателя подводили к одному: во всём виновата общественная система, а значит, её надо заменить.

Главное же состояло в том, что поток, буквально девятый вал такого рода обличающих статей, захлестнувший средства массовой информации, начал заметно деформировать историческую ретроспективу. Прошлое представало со страниц антисоветской праворадикальной печати не многомерным, не противоречивым сочетанием достижений и ошибок, а исключительно в мрачных, даже грязных красках. В нём, судя по публикациям, не было ничего доброго, отцы и деды наши бесцельно отмучились на этой земле, погрязая в несчастьях, распадалась связь времён… Этот несправедливый, очернительский, не соответствующий истине уклон будоражил, взвинчивая общественную атмосферу. И был нацелен против коммунистов, КПСС, против истории партии (ещё раз скажу: трудной, но славной), в конечном счёте — против народа, его исторической памяти. Как тут не вспомнить Достоевского, который говорил, что нам нужно самоуважение, а не самооплёвывание.

Другое отступление от исторической правды состояло в следующем. Одним из печальных наследий прошлого был сам подход к истории: летосчисление великой страны вели по преимуществу только с 1917 года, мало внимания уделяя её тысячелетнему пути. Но рост национального самосознания, начавшийся в период перестройки, вполне закономерно дал всплеск интереса к истории и культуре предков. Этот, по моему мнению, благотворный процесс можно было наблюдать во всех республиках, в том числе в Российской Федерации. Но что касается России, то некоторые делали для неё исключение, не одобряя нарастающую тягу к её истории, традициям.

Противодействие началось, вообще говоря, ещё в 1972 году с нашумевшей статьи А.Н. Яковлева «Об антиисторизме», в которой он резко выступил против пробуждающегося русского самосознания, несправедливо навесив на него ярлык «патриархальщины, национализма и шовинизма». Эта линия отчётливо продолжалась и в перестроечное время, когда Яковлев вернулся в ЦК КПСС и вновь возглавил отдел пропаганды. Более того, в одном из интервью академической газете «Поиск» он заявил, что и сегодня готов подписаться под каждым словом своей статьи 1972 года.

Разрушительная работа радикалов-лжедемократов в сфере исторического сознания народа ставила своей целью идейно обессилить общество. И делалось это для того, чтобы обманом убедить людей отказаться от подлинно социалистического развития.

Но была ещё одна немаловажная причина, побуждавшая лжедемократов искажать и чернить нашу историю: они приносили в жертву прошлое, чтобы героями вернуться на политическую сцену.

Новоявленные «прорабы» поспешно, торопливо присвоили себе благородные права борцов с последствиями культа личности Сталина и принялись сокрушать в нашей истории всё подряд. Существует одно очень важное подтверждение именно таких намерений. И заключается оно в том, что «прорабы» очень уж редко ссылались на XX съезд КПСС, разоблачивший культ личности, предпочитали «забывать» о нём. Они пытались присвоить заслугу себе, и только себе. Тщеславно и отнюдь не без политического прицела они пытались писать историю этой борьбы с чистого листа.

И взялись за это в сенсационном стиле многие средства массовой информации. Естественно, они не утруждали себя серьёзными научными исследованиями, скрупулёзной проверкой и сопоставлением фактов. Постепенно печать образовала такие напластования в исторической тематике, что и десятилетий не хватит для того, чтобы разгрести их, добраться до сути, истины.

Современные Геростраты, перечёркивая собственные кандидатские и докторские диссертации, опрометью кинулись сокрушать все святыни прошлого: пожалуй, самый яркий здесь пример — это историк Ю. Афанасьев. Они действовали как хищники, терзавшие наше общество, разрушавшие историческую память народа, оплёвывавшие такое святое понятие, как патриотизм, порочившие чувство гордости за Родину.

Должен здесь отметить ещё и то обстоятельство, что в нападках на нашу историю произошло как бы смыкание интересов тех геростратов, о которых идёт речь, с определёнными внешними силами, стремившимися ослабить наше государство, свалить наш общественный строй, а если брать по крупному счёту — низвести великую державу до роли второстепенной страны. Но в пагубном деле размывания основ общества, извращения исторического прошлого так называемые прорабы преуспели куда больше, чем все зарубежные недруги за всю историю Советской власти. Тут их приоритет несомненен.

Но народ, лишённый исторической памяти, — это рабский народ. Потоки очернительства, грязного надругательства над прошлым, извергавшиеся со страниц радикальной прессы, вызвали у миллионов людей негодование. В газеты и журналы, в ЦК КПСС посыпались десятки тысяч гневных писем, осуждавших геростратову деятельность «прорабов перестройки». Народ не желал оплёвывания своей истории, своей Родины! Несмотря на многие трагические страницы, народ продолжал верить в величие Отечества. Словом, со всех сторон шёл протест против духовного обнищания. Сильно была задета патриотическая струна советских людей.

Об этом же с болью говорили люди во время моих многочисленных командировок по стране. Я понимал: происходит нечто неладное. Очернительство нашей истории деформировало первоначальный замысел политики перестройки, лишало её исторической преемственности. А ведь как важно было для преодоления трудностей, возникших в период перестройки (как это было прежде в годы испытаний, выпадавших на долю Советского Союза — вспомним хотя бы суровое время Великой Отечественной войны), опереться на славную историю народов нашей страны, чувство гордости её граждан. Могу определённо сказать: именно патриотизм народа мы относили к числу движущих сил перестройки.

С этого мы начинали. А к чему пришли уже к середине 1987 года? К искусственно привнесённым в общество раздорам, которые выдавались за борьбу с теми, кто якобы противодействует перестройке. К угнетающей «обработке мозгов» очернительскими публикациями, к оплевыванию патриотизма, интернационализма…

***

Между тем на Политбюро было решено провести Пленум ЦК, посвящённый проблемам народного образования. Неофициально, в рамках предварительной устной договорённости, Михаил Сергеевич предложил мне сделать доклад на Пленуме. Это было важным поручением, и я исподволь начал готовиться.

Основательно изучали положение в школах, вузах, смотрели, что удалось сделать после Пленума ЦК на эту же тему, проведённого в 1984 году, а что осталось на бумаге. Кроме того, конечно же, процессы демократизации меняли сами подходы к образованию, воспитанию и обучению. Но мне было ясно, что, помимо всего этого, необходимо обязательно включить в доклад и проблему, сформулированную мною как «проблема очернительства истории». Она имела самое прямое, самое непосредственное отношение к воспитанию молодых поколений.

Впрочем, до Пленума было ещё не близко. Но, помню, в связи с приближавшимся Днём учителя Московский обком партии пригласил меня выступить на собрании педагогического актива в городе Электростали. И я решил использовать эту возможность для того, чтобы поговорить об отношении к истории.

У каждого политика бывают такие моменты, когда возникает острая потребность публично высказаться по какой-то важной теме. И он ищет случая, чтобы сделать это. Выступление перед педагогической аудиторией, на мой взгляд, было весьма удачным поводом затронуть историческую тему. И я осознанно, намеренно пошёл на это, хотя не мог не понимать, что моё выступление вызовет неоднозначный резонанс.

Однако дальнейшего развития событий я предугадать не мог. Следует сказать, впрочем, что в электростальском выступлении исторической темы я коснулся кратко, намереваясь развить её шире в докладе на Пленуме ЦК. Но поскольку именно это выступление стало отправной точкой всех последующих нападок на меня, поскольку именно после него в моих отношениях с Горбачёвым пролегла трещина, видимо, целесообразно процитировать главный «исторический» тезис выступления. Итак, цитирую:

«Сейчас немало говорят о культе личности. Очень важно ответственно разобраться в причинах этого явления, а главное — создать условия, при которых подобное было бы невозможно. Это наш святой долг, наша обязанность. Партия и народ сейчас заняты этой работой, стержень которой составляет процесс демократизации жизни общества.

Но нельзя не видеть и другое. За рубежом, да и кое-кто у нас в стране пытаются опорочить весь путь строительства социализма в СССР, представить его как цепь сплошных ошибок, заслонить фактами необоснованных репрессий подвиг народа, создавшего могучую социалистическую державу… За беззакония, совершённые в тридцатые годы, должны отвечать те, кто тогда находился у власти. Из этого и надо исходить, рассказывать молодёжи о героической истории партии и страны ответственно и компетентно, что называется, дорожить истиной».

Вот, собственно, всё. Правда, я ещё «позволил» себе сказать несколько слов о том, как работал в Сибири в «период застоя». Вот они: «В то время я жил и работал в Томской и Новосибирской областях. И если бы меня спросили, как я отношусь к тому времени, то я бы ответил следующим образом: это было незабываемое время, по-настоящему большая жизнь. На просторах Западной Сибири усилиями всей страны в ту пору складывался мощный центр советской науки, формировался нефтегазовый комплекс мирового масштаба… Но это одна сторона медали. Наряду с позитивными изменениями в стране разрастались отрицательные явления, темпы развития экстенсивной экономики замедлились, получили распространение злоупотребления властью… Всё это, вместе взятое, и составляет настоящую правду, диалектическое понимание сути времени».

Сегодня, перечитывая эти строки, я, как говорится, продолжаю настаивать на таком взвешенном подходе к истории. Это подход истинно диалектический, позволяющий в полной мере учесть уроки прошлого, не приукрашивающий историю, но и не превращающий её в мусорную свалку.

***

В то время Горбачёв находился в очередном отпуске. Я связывался с ним по телефону два раза в неделю, информируя о текущих делах. Иногда он звонил сам. И вот во время одного из телефонных разговоров Михаил Сергеевич мимоходом сказал:

— Посылаю тебе обзор откликов на твоё выступление в Электростали.

По-моему, в тот же день, фельдсвязью, на очередном рейсовом самолёте мне прислали из Крыма несколько страничек, переведённых с разных языков. На первой странице крупно, размашисто, почти во весь лист была написана резолюция Горбачёва — вернее, не резолюция, а записка, обращённая ко мне.

Но сначала — несколько основных выдержек из того обзора. Корреспондент газеты «Таймс»: «Егор Лигачёв заявил, что переоценка сталинских лет, происходящая сейчас в Советском Союзе, не должна чернить всю историю России после 1917 года. Историческая правда состоит в том, сказал он, что партия осудила культ личности, сняла ярлык «врага» с тысяч советских людей и восстановила социалистическую законность. Тон и содержание высказываний Лигачёва отличаются от большинства появляющихся сейчас комментариев по социальным и историческим вопросам и, как представляется, подтверждают, что у Лигачёва есть серьёзные сомнения в отношении пределов и последствий реформ советского руководителя». В итоге получилось, что я — главный сталинист, препятствующий реформам Горбачёва, тянущий страну назад, в прошлое.

Далее в обзоре печати, полученном от Горбачёва, следовало сообщение корреспондента агентства Рейтер:

«Лигачёв изменил дебаты в Кремле по вопросу о стремлении Горбачёва к гласности, выступив в защиту ряда аспектов правления Леонида Брежнева, утверждают специалисты по внешним делам. Лигачёв дал поразительно иную интерпретацию брежневских лет по сравнению с той картиной инерции и застоя, которую часто рисует Горбачёв. Специалисты утверждают, что выступление Лигачёва представляется наиболее целенаправленной попыткой этого советского деятеля изобразить правление Брежнева как период не только неудач, но и успехов. Высшие должностные лица обычно повторяют руководителя Кремля Горбачёва, подчёркивая неудачи». Далее корреспондент писал:

«Высказываясь об эпохе Брежнева, Лигачёв заявил: «Национальный доход возрос вчетверо. Жизнь людей стала богаче и материально, и духовно. Был достигнут военно-стратегический паритет между США и СССР». В абзаце, который специалисты оценивают как необычайно эмоциональный, Лигачёв описал брежневские годы, которые он провёл в сибирских городах, и заявил, что не сожалеет ни об одном дне этой работы. В январе Горбачёв говорил, что правление Брежнева отмечено «пренебрежением к законам, очковтирательством, взяточничеством, поощрением приживалыцины и подхалимством». «Лигачёв явно считает, что сказано уже достаточно много и что должен быть положен предел разговорам о грязи и стагнации. Он ощущает необходимость подчеркнуть, что, как свидетельствует его собственный опыт, и в эпоху Брежнева были отличные люди», — сказал один из иностранных дипломатов».

Эти комментарии в свою очередь тоже нуждаются в комментариях. Что ж, подмечено немало верного, но и искажений хватает. Из моего выступления была выхвачена лишь положительная оценка прошлых лет, хотя я чётко и определённо говорил не только о плюсах, но и о минусах, о диалектическом подходе к истории. По сообщению западных агентств получается, что Горбачёв критикует застой, а Лигачёв оправдывает. Тут опять-таки допущено искажение самой сути моей позиции, причём вполне целенаправленное: чтобы лоб в лоб столкнуть меня с Горбачёвым. Кроме того, в ход пошёл ярлык консерватора. За что? За то, что я позволил себе покритиковать демагогов, своекорыстно использующих гласность. Но ведь последующие события, когда пышным цветом расцвёл популизм, показали, что я был совершенно прав. И, наконец, разве желание положить предел разговорам о грязи и перейти к созидательной работе предосудительно?

Мне трудно было отделаться от впечатления, что в корреспонденциях прослеживалась тенденция противопоставить нас с Горбачёвым. Ведь, кроме всего прочего, Михаил Сергеевич мог и не читать полного текста моего выступления, опубликованного в «Учительской газете». Зато, ознакомившись с зарубежными комментариями, должен был сделать определённые выводы.

Скажу откровенно, прочитав тот небольшой — повторяю, всего-то по трём источникам — обзор зарубежной прессы, присланный мне Михаилом Сергеевичем, я сразу понял, что кто-то из окружения Горбачёва хорошо, очень хорошо «поработал» над моим выступлением в Электростали. Корреспонденции были подобраны избирательно. Цель обзора была предельно ясна: вбить клин между Горбачёвым и Лигачёвым. О том, что авторы обзора потрудились не напрасно, свидетельствовала и размашистая записка на первом листе обзора. Генеральный секретарь писал:

«Егор Кузьмич! Почитай. Это к нашему разговору последнему с тобой. Так что наши «друзья» за рубежом недовольны сплочённостью советского руководства. Потом это пойдёт через «голоса» на русском языке. М. Горбачёв».

Читать подтекст такого рода записок я, разумеется, умел. Стало ясно: Горбачёв, как говорится, принял за чистую монету мысль, подброшенную коротеньким, даже куцым обзором зарубежной прессы, составленным по просьбе кого-то из ближайшего окружения Генерального секретаря. Что касается «последнего разговора», упомянутого в записке, то ничего особо примечательного в нём не было. Я в очередной раз изложил Михаилу Сергеевичу свои соображения в связи с «исторической истерией» в прессе и говорил о том, что высшему политическому руководству надо сплочённо выступить против очернительства, этого требуют советские люди и зарубежные друзья. Таких бесед было у нас немало.

А относительно радиоголосов Горбачёв оказался прав. Вскоре в эфире развернулась мощная пропагандистская кампания по дискредитации Лигачёва, который якобы желает возврата к временам сталинщины и противостоит Горбачёву. Несколько позднее эта кампания переросла в надуманные слухи о каком-то «заговоре», планируемом в отсутствие Горбачёва. И так далее в том же духе.

***

Но в связи с речью в Электростали хотелось бы сделать ещё три кратких замечания. Хотя это выступление сумели использовать для того, чтобы создать трения между мною и Горбачёвым, я испытывал чувство глубокого удовлетворения, поскольку понимал, что попал в самую точку, ясно и чётко высказал свою позицию, выполнил свой нравственный и политический долг. О последствиях своих решительных действий, разумеется, не думал. И положа руку на сердце могу сказать: после всего случившегося со мной, после всех переживаний и несправедливых наветов, обрушившихся на меня, ничуть не жалею, что пошёл в Электростали «на вы» и не стал приспосабливаться к искривлявшемуся курсу перестройки…

Не могу не отметить и такое немаловажное обстоятельство. В оценке исторического прошлого в ту пору у меня и Горбачёва по существу не было расхождений. Я всегда критически относился к культу личности Сталина и к злоупотреблениям, однако считал, что нельзя замыкать прошлое лишь в эти рамки. Горбачёв, также резко критикуя ошибки минувшего, в то же время подчёркивал: ни один день напрасно не прожит, все поколения вложили свой труд в создание Отечества. Под этими словами я мог бы подписаться с чистой совестью.

Но в этой связи хотелось бы заметить следующее. Слова Горбачёва, хотя по сути своей и верные, оставались всего лишь словами, не воплощаясь в конкретные действия. То был один из тех многочисленных случаев, когда установки давались правильные, а практическая работа в соответствии с ними не велась. Тезис Горбачёва о том, что ни один день в нашей истории напрасно не прожит, так и не стал ориентиром для идеологической деятельности партии, для прессы. Вот если подходить с этих позиций, то у меня с Горбачёвым по вопросу об отношении к истории уже в ту пору были серьёзные разногласия.

Вообще должен заметить, что Горбачёв в своих выступлениях порой лишь отмечал свою позицию по тому или иному вопросу, однако на деле не боролся за её проведение в жизнь. Более того, если продолжить разговор об очернительстве истории, то я не замечал, чтобы Генеральный секретарь проявлял негодование по поводу извращений нашего прошлого. В его позиции даже проявлялась некая двойственность. С одной стороны, он призывал к ответственному отношению к нашей истории, а с другой стороны, сам же демонстрировал противоположный подход. В частности, выступая перед прокурорами страны в 1991 году, Горбачёв сказал, что якобы «в прошлом по сути дела всё делалось из-под палки, человек был отчужден от земли, средств производства, власти — от всего… В регионах, областях, республиках правили «удельные князья», невзирая ни на какие прокуратуры и законы».

Безусловно, такое огульное обвинение ответственным не назовешь. Конечно, было в нашем недавнем прошлом немало нарушений законности — об этом и я говорил, выступая в Электростали. Но когда лидер страны и КПСС называет всех руководителей «удельными князьями», это отнюдь не способствует правильной, взвешенной оценке исторического прошлого.

Кстати говоря, выступая в Киеве, Горбачёв однажды произнёс прекрасную речь о партии. Эта речь, казалось бы, могла стать основой активной деятельности КПСС по обновлению и очищению своих рядов. Однако Генсек больше ни разу о той речи не вспомнил: как говорится, произнёс, отметился и… забыл. А когда я напомнил ему о киевском выступлении, о том, что тезисы той речи надо претворять в жизнь, Горбачёв ушёл от разговора на эту тему. Подобного рода случаев, повторяю, было немало. У меня сложилось впечатление, что дело тут не в случайностях, а в элементах политической тактики: провозгласить какой-то тезис ради успокоения различных социальных слоев и политических течений, а на деле проводить иную линию…

Продолжая рассказ о событиях, связанных с электростальским выступлением, хочу напомнить, что и у нас в стране, и за рубежом были силы, которые хотели вбить клин в советское руководство, разрушить былую «связку», которая показала свою высокую дееспособность в нелёгких условиях «тринадцати месяцев Черненко». Что это за силы и почему они ставили перед собой такую задачу — об этом уже шла речь.

***

Хотя в наших отношениях и возникла трещина, Горбачёв не отказался от своего намерения предоставить мне право выступить с докладом на Пленуме, посвящённом проблемам народного образования. После возвращения Михаила Сергеевича из отпуска я был официально утверждён докладчиком.

Однако утверждение моего доклада на заседании Политбюро проходило непросто. Возражения вызвали, как и предполагалось, именно мысли об отношении к истории, которые я апробировал в Электростали. Но поскольку Горбачёв не счёл нужным делать замечания по этому поводу на Политбюро, Яковлев был вынужден полностью раскрыть свою позицию. Да, именно Яковлев был не согласен с моим призывом к взвешенному подходу в оценке исторической ретроспективы. Аргументов, конечно, он не приводил никаких, а высказаться напрямую, открыто не мог. Поэтому Александр Николаевич тянул:

— Это не по теме Пленума. Зачем тащить в доклад рассуждения об истории? Нужно ли?

Но я твёрдо стоял на своём:

— Нет, я настаиваю. Это вопрос принципиальный и имеет самое непосредственное отношение к воспитанию молодёжи.

Никто, кроме Яковлева, не возражал. Поддержал меня и Горбачёв. И в докладе на февральском Пленуме ЦК КПСС 1988 года предельно чётко изложена моя позиция: я выступил против искажения, очернительства истории, против разрушения исторической памяти народа.

А вот с постановлением Политбюро «О темпах и масштабах перестройки», которое было принято вскоре после возвращения Горбачёва из отпуска, осенью 1987 года, как я уже писал, вышло иначе. Яковлев вопреки моим протестам сумел выкинуть из проекта критику праворадикальных средств массовой информации, критику очернительства истории.

Что же получается? А то, что в важнейшем вопросе об отношении к истории Горбачёв в одном случае поддержал меня, а в другом случае поддержал Яковлева, хотя наши позиции взаимно исключали друг друга. Такое лавирование соответствовало его складу как политического деятеля…

***

Теперь пришла пора рассказать о событиях, разыгравшихся вокруг письма Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», опубликованного 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия». Письмо было квалифицировано как «манифест антиперестроечных сил», а имя его автора — преподавательницы ленинградского вуза — превратили в синоним «врага перестройки». И ещё имя Нины Андреевой связали с именем Лигачёва.

А как же обстояло дело в действительности? Что же скрывалось за невероятно шумной пропагандистской «антиандреевской» кампанией, какие политические цели она преследовала и кто за ней стоял? Думаю, надо поведать и о событиях, происходивших в связи с письмом Нины Андреевой в высшем политическом руководстве.

Как и все читатели, я впервые познакомился со статьёй «Не могу поступаться принципами» лишь тогда, когда она была опубликована на страницах газеты «Советская Россия». Из предыдущего моего рассказа читателям понятна моя позиция по отношению к очернительству истории. Я открыто заявил её и на февральском Пленуме ЦК КПСС 1988 года, что вызвало одобрение членов Центрального Комитета, а после публикации доклада в газетах усилило поток писем, осуждавших деструктивные действия радикальной прессы, без оглядки чернившей наше прошлое. Общественное мнение и в партии, и в стране явно склонялось в эту сторону. И я намеревался удвоить, утроить усилия для того, чтобы выровнять «историческую линию», чтобы от огульного охаивания перейти к серьёзному анализу ошибок и достижений.

Готовясь к дальнейшим выступлениям на эту тему, я внимательно знакомился с почтой ЦК КПСС, а также попросил подготовить подборку интересующих меня писем, поступавших в газеты. В этой подборке были и отклики, полученные «Советской Россией». Потом в некоторых публикациях утверждалось, будто бы письмо Нины Андреевой поступило непосредственно на моё имя, а я, мол, направил его главному редактору «Советской России» В.В. Чикину с указанием напечатать. Это совершенно не соответствует истине.

Кстати говоря, позднее, в процессе разбирательства, о котором ещё пойдёт речь, обнаружилось, что Андреева направила своё письмо в редакцию сразу трёх газет — «Правды», «Советской России» и «Советской культуры».

Любопытно проследить и за тем, как развивались события после опубликования письма.

На совещании редакторов, которое я проводил 14 или 15 марта, речь шла о многих вопросах, в частности об участии прессы в, так сказать, пропагандистском обеспечении решения экономических проблем, в том числе сельскохозяйственных. Вообще такие совещания планировались заранее, и отделы ЦК к ним готовились, изучая публикации, чтобы разговор шёл предметный. Так было и в тот раз: совещание отнюдь не носило экстренного характера, о нём было известно ещё на предыдущей неделе, то есть до публикации статьи Андреевой.

Естественно, когда были исчерпаны запланированные темы, я затронул тот вопрос, который поднимал, выступая в Электростали, а также в докладе на Пленуме ЦК, — вопрос об отношении к историческому прошлому. В этом вопросе преломлялись разногласия, возникшие в руководящем ядре страны.

Развивая мысль своего доклада на Пленуме, я посоветовал редакторам прочитать совсем свежую, вчерашнюю статью «Не могу поступаться принципами», опубликованную в «Советской России». В этой статье привлекло именно то, что меня особенно интересовало в те дни и о чём я сказал выше, — неприятие сплошного очернительства, безоглядного охаивания прошлого. В ту пору многие отмечали: статья Н. Андреевой — её реакция на мутный поток антиисторических, антисоветских материалов в нашей прессе. Убеждён, что так и было.

Кстати говоря, позднее, в ответе Нине Андреевой, который опубликовала 5 апреля газета «Правда», говорилось, что в её статье есть и справедливые моменты. Что же, каждый, видимо, вправе придавать значение именно тому, что его больше интересует: я обратил внимание на эти справедливые моменты, а А.Н. Яковлев, который возглавлял подготовку ответа в «Правде», сделал акцент на другом. Разница лишь в том, что я открыто высказал свои соображения, а Яковлев укрылся за анонимной редакционной статьёй, в которой письмо в целом было объявлено манифестом «антиперестроечных сил».

С точки зрения наших личностных различий, это, кстати, весьма характерно.

Да, на том совещании редакторов я действительно упомянул о письме Андреевой и не усматриваю здесь ничего зазорного. Речь шла об отношении к истории — о той теме, которая в тот момент была на острие полемики. Никаких указаний перепечатать статью не давал.

Но, как говорится, «искали» не Нину Андрееву. «Искали» Лигачёва.

***

События начались вовсе не сразу после возвращения из-за границы Горбачёва и Яковлева. Видимо, необходимо было какое-то время, чтобы осмыслить сложившуюся ситуацию, наметить план действий.

Обстановка на тот момент складывалась противоречивая, неоднозначная. Между мной и Горбачёвым безусловно пролегла трещина. Но в то же время я оставался вторым секретарём ЦК, и Михаил Сергеевич выступил за то, чтобы поручить мне доклад на Пленуме. Более того, на Пленуме мою линию поддержали, мои позиции усилились. А впереди — совсем рядом, близко, летом! — маячила XIX партконференция. Нетрудно было предположить, что я вновь на ней буду отстаивать ленинский взгляд на историю и критиковать праворадикальные средства массовой информации.

В это время начались новые, конечно, продуманные и спланированные акции. Впервые стали активно распространяться слухи о каком-то «заговоре», якобы готовившемся в отсутствие Горбачёва. Причём эти слухи напрямую связывали с «манифестом» Нины Андреевой, с теми, кто её поддерживал. Не просто слухи, но и появились публикации в печати. Кроме того, правая пресса тогда же пустила в оборот тезис о нарастающем сопротивлении перестройке со стороны консерваторов. Даже стали наклеивать ярлыки «врагов перестройки».

Всё это, разумеется, было надуманным, искусственным, более того — ложным. «Заговора» никакого не было, а так называемые консерваторы в действительности являлись истинными сторонниками перестройки, стремившимися не допустить её скатывания в пагубную западню радикализма. Что же касается тезиса о «нарастании сопротивления перестройке», то о нём интересно сказать особо.

Он не подтверждался ничем, кроме эмоциональных пассажей в средствах массовой информации. На этот счёт потом даже провели специальное исследование общественного мнения и газетно-журнальных публикаций, а в результате был сделан вывод, причём весьма аргументированный, о голословности коварного тезиса. В моём архиве сохранился документ об исследовании общественного мнения по этому вопросу, и небезынтересно привести из него несколько примеров.

14 апреля 1988 года «Правда» писала: «Надо сказать, что противники перестройки не только ждут того момента, когда она захлебнётся… Сейчас они смелеют, поднимают головы». 18 апреля снова «Правда» указывала:

«Развёрнутая программа открытых и скрытых противников перестройки, призывы к мобилизации консервативных сил…» А «Советская культура» 16 апреля брала ещё круче: «Не настала ли пора снять кавычки и назвать по именам тех, кто в преддверии XIX Всесоюзной партконференции тщится объединить силы на борьбу против идей XXVII съезда партии, этапных пленумов её ЦК? Оправившись от шока первых послеапрельских лет, адепты концепции «твёрдой руки» пытаются… посеять в наших рядах неуверенность».

Как видите, ни одного факта, ни единого конкретного аргумента. Но зато какой стиль! Вполне в духе тридцать седьмого года, когда «явные и скрытые враги народа поднимали головы, смелели, тщились и сеяли неуверенность».

И ещё очень забавно было читать, как антисоветчики бросились защищать идеи XXVII съезда. Вскоре они вышли из КПСС, нападали на коммунистов, обвиняя во всех смертных грехах именно тех, кто и раньше и потом отстаивал идеи XXVII съезда, проложившего курс перестройке. Действительно, идеологические перевёртыши! Политические прихвостни!

***

Между прочим, тон и стиль каждодневно муссировавшегося тезиса о «нарастании сопротивления перестройке» и её «врагах» был задан статьёй в «Правде» от 5 апреля 1988 года, к которой приложил руку Яковлев.

Начались они с того, что внезапно было созвано незапланированное заседание Политбюро. На это заседание был вынесен один-единственный вопрос: обсуждение письма Нины Андреевой.

Здесь я должен отметить, что заседания Политбюро всегда проходили у нас в раскованном стиле. Шёл непринуждённый обмен мнениями, и даже в случаях разногласий общая атмосфера не нарушалась, оставалась демократичной, свободной. Мы действительно обсуждали вопросы, а не «выносили решения» под диктовку Генерального секретаря. Однако в тот раз всё было иначе. Обстановка установилась очень напряжённая, нервная, я бы даже сказал, гнетущая.

Дело ещё и в том, что некоторые члены Политбюро и секретари ЦК, обмениваясь мнениями перед заседанием, весьма позитивно оценивали статью Нины Андреевой — именно в плане диалектического отношения к истории. К тому же её письмо ведь было помещено в газете под рубрикой «Полемика», а это значит, выражало всего лишь один из возможных подходов, не носило категоричного, установочного характера. Поэтому мнения о нём высказывались такого рода: хорошо, что на фоне всеобщего очернительства прозвучал и другой голос, это проявление гласности, демократизма.

С таким настроением и начали обсуждение. Однако сразу же стало ясно, что впервые за все годы перестройки на заседании Политбюро вдруг возобладал не рассудительный, а совсем другой — расправный стиль. Тон задал Яковлев, который в крайне резких выражениях обрушился на письмо Нины Андреевой и газету «Советская Россия». Здесь-то и были пущены в ход обороты: «манифест антиперестроечных сил», «сопротивление перестройке», «силы торможения» — в общем, весь тот набор ярлыков, которыми затем принялась манипулировать антисоветская пресса. Яковлеву вторил Медведев. Они хотели навязать всему Политбюро своё мнение. А оно состояло в следующем: статья Андреевой — не рядовое выступление, речь идёт о рецидиве сталинизма, о главной угрозе перестройке. Тот факт, что опубликована статья была под рубрикой «Полемика», они полностью игнорировали. А ведь сколько раз они же призывали к плюрализму, дискуссиям!

Стало ясно, что на уровне высшего партийного руководства предпринята попытка увести перестройку от реальной опасности поднявшего голову национал-сепаратизма. А помимо этого, выдвинута задача найти крупную политическую фигуру, которая якобы стоит за спиной Нины Андреевой и направляет, координирует действия «врагов перестройки», задумавших «заговор», «переворот» или ещё что угодно.

Когда вспоминаю то заседание ПБ, мне и сегодня становится не по себе. Нет, не чувство страха или растерянности испытывал я тогда. Совесть моя была чиста, и я был готов к тому, чтобы в случае необходимости решительно защитить своё имя. Но сильно угнетали сама атмосфера, те методы, какие были пущены в ход. Поневоле вспоминалось заседание бюро ЦК ВЛКСМ, когда в 1949 году меня обвинили в «троцкизме», и в стиле Яковлева я находил немало общего с тогдашними расправными настроениями, действиями. «Охота на ведьм»!

Увы, столь беззастенчивая тактика типична для Яковлева. В те годы, когда он возглавлял отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС, Яковлев, не зная устали, прославлял марксизм-ленинизм и социализм, буквально предавая анафеме капитализм. О его былой непримиримости и категоричности в борьбе с буржуазной идеологией свидетельствуют многие прежние статьи. Он, в частности, писал, что борьба с буржуазной идеологией во всех «её даже внешне привлекательных проявлениях не допускает компромисса. Никаких уступок…».

А с каким гневом обрушивался Яковлев именно на те идеи, какие позднее горячо отстаивали он сам и Горбачёв! В своё время он писал: «Сегодня приходится часто встречаться с активными попытками ревизионистов объявить марксистский классовый подход к социальным явлениям односторонним, «дополнить» или заменить его абстрактным, «общечеловеческим»… Абстрактная неклассовая постановка вопросов о социализме, демократии, гуманности, свободе выражает в сущности интересы буржуазии… Опыт убедительно свидетельствует, что именно последовательная классово-пролетарская позиция — и лишь она — несёт в себе прогрессивное содержание, наполнена созидательным смыслом».

Вот так писал идеолог приоритета общечеловеческих ценностей, как говорится, вывернувшийся наизнанку. Конечно, я не исключаю того, что с годами взгляды (но не принципы, не мировоззрение) политиков могут меняться. Однако, во-первых, необходимо честно и прямо сказать о своих былых заблуждениях, а не делать вид, будто их вовсе не было. А во-вторых… Потому-то я и вспоминаю здесь некоторые из былых яковлевских идеологических пассажей, что на том памятном для меня заседании Политбюро Яковлев гневно громил Нину Андрееву именно за те мысли, которые в прошлом отстаивал сам. Вот в чём дело!

***

Да, на том заседании Политбюро шла «охота на ведьм», это несомненно!

Однако другие члены Политбюро и секретари ЦК, за исключением Медведева, не шли на поводу у Яковлева. Хотя повестка дня была сформулирована чётко и состояла всего из одного вопроса — о статье в «Советской России», разговор выливался в широкое обсуждение всех проблем перестройки. Некоторые выступавшие предпочитали вообще не касаться письма Андреевой. Нет, в целом это, конечно же, не был рецидив 1937 года — это были совсем другие времена и другие люди. Как ни старался Яковлев, его замысел повис в воздухе: члены Политбюро не желали принимать участия в недостойной игре и не поддержали его стремления искать «врага» в составе высшего эшелона власти.

Да, пришли другие времена и другие люди! Но настоящая трагедия перестройки заключается в том, что в политическом руководстве временно взяли верх именно те немногие, кто под новыми лозунгами действовал старыми методами. Видимо, потому-то и удалось им овладеть положением, что наше общество, доверчиво открывшееся навстречу переменам, в то время ещё не выработало иммунитета против прежних изощрённых приёмов политической игры.

И здесь я, разумеется, обязан сказать о позиции, какую занял на том заседании Политбюро Горбачёв.

В обсуждении статьи Нины Андреевой он, я бы сказал, однозначно выступил на стороне Яковлева, выражая недовольство по отношению к тем членам Политбюро, которые высказывались более примирительно. Здесь нет нужды называть фамилии, но скажу, что несколько участников заседания по ходу обсуждения были вынуждены изменить свою точку зрения — под тем предлогом, что вначале, мол, недостаточно внимательно прочитали письмо Андреевой. А вчитавшись снова и снова, действительно обнаружили, что в нём есть нечто противостоящее перестройке.

Фамилии не называю потому, что в связи с той решающей схваткой, какая развернулась на Политбюро, политики вынуждены были идти на компромиссы. Это неизбежно. Не поддержав главный замысел — найти крупную политическую фигуру, якобы ответственную за угрозу перестройке, — приходилось жертвовать своей позицией по отношению к письму Андреевой. Это не было беспринципностью, это был трезвый расчёт. Важно, чтобы обсуждение письма Андреевой не вылилось в столкновение «стенка на стенку». Это заботило больше всего. Нужна была политическая мудрость, чтобы сбить истинный прицел затеянной на Политбюро игры и не допустить нового варианта «антипартийной группы» 1957 года.

Итак, Горбачёв буквально «ломал» тех, кто недостаточно чётко, по его мнению, осуждал письмо Нины Андреевой. Однако что касается главного замысла Яковлева, то здесь Генеральный секретарь как бы дистанцировался от него. Не знаю, поступал Горбачёв искренне или же то были просто осторожность, нежелание активно проявить себя в экстремистской затее. Но факт остаётся фактом: в поисках «врага» среди членов высшего политического руководства он не стал принимать участия.

Без такой поддержки Яковлев выиграть не мог, но зато полностью раскрыл свои намерения.

Между прочим, то необычное заседание Политбюро длилось не один день, а два дня, причём по 6–7 часов ежедневно. Нетрудно представить накал подспудно бушевавших на нём страстей.

И ещё одно важное замечание хотелось бы мне сделать, прежде чем перейти к рассказу о последствиях того обсуждения. Дело в том, что за все годы перестройки то был единственный случай, когда на заседании Политбюро обсуждалась статья, опубликованная в прессе. Всем хорошо известно, сколько в средствах массовой информации в тот период было яростных антисоветских, антисоциалистических статей. Но ни одна из них не вызвала какой бы то ни было реакции со стороны Яковлева, Медведева и самого Горбачёва — гласность, плюрализм мнений! Но стоило появиться полемической статье в защиту социалистических идеалов — пусть с перехлестами, — как против неё в прессе была поднята буквально буря. Нет, статью Андреевой не обсуждали и не критиковали, что было бы вполне нормально, — её казнили, её растерзали, из неё сделали жупел, «манифест» и затем широко использовали в борьбе с теми, кто противостоял разрушительной радикальной антисоветской идее.

Как это понимать?

Что это за «двойной стандарт» мышления? Применительно к антисоветским публикациям неизменно срабатывал принцип плюрализма, а в значительной мере просоветская статья была подвергнута яростной травле — откуда этот «двойной стандарт» в политике?

Впрочем, одно ясно уже сегодня. Были сдвинуты политические акценты, главной опасностью для перестройки был объявлен консерватизм, а антикоммунизму, сепаратизму и национализму была открыта широкая дорога. Снова хочу повторить: если бы в 1988–1989 годах была верно определена главная опасность перестройке — нарастающий сепаратизм и национализм, стране удалось бы избежать кровавых конфликтов и потрясений.

***

А что касается «охоты на ведьм», то она носила прямо-таки детективный, следственный характер. На следующее же утро после заседания Политбюро в редакцию газеты «Советская Россия» внезапно нагрянула из ЦК КПСС комиссия, которая принялась изучать подлинник письма Нины Андреевой, всю технологию его подготовки к печати, тщательно допрашивала на этот счёт сотрудников редакции. Кстати, само появление комиссии было обставлено необычно. Главному редактору позвонили из ЦК, предупредив о намерении направить в редакцию проверяющих. Но едва он успел положить трубку телефона, как эти проверяющие уже вошли к нему в кабинет. Оказывается, они уже ждали в приёмной. Этот «классический» приём преследовал цель не дать «замести следы», как говорится, «схватить с поличным».

Однако «заметать» и «хватать» было нечего. Никаких моих резолюций — а искали именно их! — на письме Нины Андреевой не было и быть не могло. Проверяющие вернулись ни с чем.

Вообще вся история с публикацией письма Нины Андреевой имеет один весьма немаловажный для всего нашего общества аспект, на который я хочу обратить особое внимание. Эта история показала, что под прикрытием «красивых» лозунгов правые радикалы готовы на любые ущемления демократии, более того, на использование самых тоталитарных, антидемократических методов. Один из примеров этого я привёл. Но были и другие.

Как уже говорилось, письмо Андреевой было опубликовано под рубрикой «Полемика», и в редакцию «Советской России» поступило много откликов. Были, конечно, письма, осуждавшие Андрееву, однако было много, очень много писем в её поддержку.

Как бы ни относиться к статье Андреевой, но провозглашённые перестройкой принципы гласности и плюрализма обязывали представить всю палитру читательских мнений. Но ничего подобного не произошло. «Советской России» категорически запретили публиковать письма в поддержку Андреевой, заставив дать почти только осуждающую почту. Более того, одобрительные письма были у редакции изъяты. Таким образом, от общественности грубо скрыли истинную картину читательского мнения, вопреки истине принялись навязывать мысль о единодушном осуждении статьи.

Какая же это гласность? Какой же это плюрализм? Под «красивыми» лозунгами набирала силу опасная тенденция узурпировать, монополизировать общественное мнение.

Вопрос тут, повторяю, далеко перерастает рамки статьи Андреевой. Что же это за «демократы», если они готовы попирать главный принцип свободы слова?

Замечу, что оттиск так называемой редакционной статьи в очередном номере «Правды» накануне был разослан членам Политбюро для ознакомления. Причём разослан поздно (я, например, получил в шесть вечера), так что прочитать, толком подумать, тем более обсудить уже было некогда. Да этого, убеждён, не предусматривалось. Иначе отчего такая спешка?

Между прочим, по поводу этой «редакционной» статьи главный редактор газеты В.Г. Афанасьев с горечью как-то сказал мне: «Выкрутили руки, заставили поставить статью в номер, сроду не прощу себе этого».

Еще до публикации газетой «Правда» редакционной статьи, резко осудившей письмо Нины Андреевой, возводившей его в ранг «манифеста антиперестроечных сил», меня пригласил к себе Горбачёв. Запомнилось, что было это часов в двенадцать. И ещё осталось в памяти следующее: в тот раз Михаил Сергеевич начал разговор почти сразу же после того, как я вошёл в кабинет. Не дожидаясь, пока подойду к его столу, он сказал:

— Ну, Егор, должен тебе сказать, что я занимался вопросом публикации статьи Андреевой, долго разговаривал с Чикиным. Он мне всё объяснил, рассказал, как всё было. Ты действительно не имел к этой публикации никакого отношения!

Сложные, противоречивые чувства испытал я в тот момент. С одной стороны, было, конечно, приятно, что подозрения рассеялись и попытка Яковлева официально «привязать» меня к «антиперестроечному манифесту», создать в моём лице «антиперестроечную фигуру» потерпела полный крах. Но, с другой стороны, мне было не по себе: как же мы можем работать, не доверяя друг другу?

Если всё это оказалось возможным на самом высшем уровне политического руководства, по отношению ко второму лицу в партии, то что же тогда говорить о рядовых людях, вставших на пути радикалов, антисоветчиков? Представляю, сколько пережила Н.А. Андреева. Однажды в ЦК на совещании руководителей средств массовой информации писатель В.В. Карпов, обращаясь к Михаилу Сергеевичу, задал вопрос: «Когда же прекратится травля Нины Андреевой? Что, она не имеет права на своё мнение? Поймите, ведь она к тому же женщина».

Вопрос остался без ответа.

А сколько таких же вопросов содержалось в письмах, которые поступали в ЦК, редакции газет? Они тоже оставались без ответа.

А сколько предвзятостей, голословных нападок было в адрес главного редактора газеты «Советская Россия» В.В. Чикина, настоящего коммуниста, борца-патриота «осмелившегося» поместить мнение преподавательницы из Ленинграда! Между прочим, когда пытались закрыть эту газету, на защиту «Советской России», её главного редактора поднялись тысячи читателей, россиян. И отстояли свою газету. О чём это говорит? О высоком доверии. Что может быть превыше доверия?

Да, история вокруг письма Нины Андреевой убедительно свидетельствовала о том, что инициаторы той кампании при надобности были готовы прибегнуть и к репрессивным, методам. В тогу демократов рядились «призраки прошлого».

А потом была редакционная статья в «Правде». За ней последовала настоящая травля так называемых антиперестроечных сил. В широких масштабах развернулась «охота на ведьм». То, что не посмели сделать на заседании Политбюро Яковлев и Медведев — назвать мою фамилию, с лёгкостью, пуская в оборот самые невероятные слухи, домыслы и сплетни, делала пресса.

«Прорабы перестройки» без зазрения совести, не обращая внимания на отсутствие фактов, принялись клеймить «консерваторов», стоявших, мол, за спиной Нины Андреевой. Все их речи поразительно напоминали тезисы Яковлева, которые он высказал на заседании Политбюро, создавалось даже впечатление, что «прорабов» попросту проинструктировали. Они-то не знали, что говорил Яковлев. А я слышал своими ушами и понимал, что многие участники кампании против Андреевой просто не осознают, какая примитивная роль им отведена, что они невольно вовлечены в исполнение коварного и грязного замысла.

И ещё об одном. После того памятного разговора в кабинете Михаила Сергеевича, когда Генеральный секретарь, так сказать, официально снял с меня подозрения в связи с публикацией письма Андреевой в «Советской России»; несмотря на клевету, которой я подвергался, Горбачёв ни разу публично не заявил о моей непричастности к этому делу. Ограничился разговором один на один — и всё. Точно так же он не встал на защиту Н.И. Рыжкова, когда на Председателя Совета Министров обрушился шквал несправедливых нападок.

В общем, Горбачёв оставался верен себе…

Гдлян и Иванов. Удар в спину

В мае 1989 года в «Литературной газете» был опубликован очерк О. Чайковской под названием «Миф». В этом очерке впервые была громко сказана правда о методах следователей Гдляна и Иванова в ведении так называемого «хлопкового дела». Собственно говоря, Чайковская разоблачила их. В очерке «Миф», между прочим, приводилось письмо директора совхоза А. Раджапова, которого вынуждали признаться в даче взятки секретарю Каракалпакского обкома партии. Раджапов не согласился. И что же? Следователи «стали угрожать мне, — писал Раджапов, — что посадят меня между уголовниками, а им подскажут, чтобы они делали со мной всё, что хотят, пусть тебя топчут, убивают (подлинных их слов написать просто невозможно), тогда ты как миленький напишешь всё, что от тебя требуют. Пошлость, низменный жаргон, уличный мат и похабщина были для следователя нормой разговорной речи. Если бы мне сказали, что подобное возможно в наше время, вряд ли бы я поверил».

Чайковская писала о тех случаях, когда подследственные не выдерживали угроз, истязаний и подписывали всё, что им подсовывали следователи. Некоторые в ходе следствия кончили жизнь самоубийством.

В деталях обо всём этом я, повторяю, узнал из очерка в «Литературной газете». Кстати, осенью 1990 года Чайковская написала ещё один очень острый очерк, разоблачающий методы Гдляна и Иванова. «Литературная газета» Бурлацкого отказалась публиковать разоблачения Чайковской, они были напечатаны в «Вестнике Академии наук СССР» небольшим тиражом (№ 8, 1990 год).

Выяснилось, что Гдлян и Иванов были подобны пешкам, возомнившим, будто смогут прорваться в ферзи. А ответственность за то, что общество не смогло вовремя, объективно и обстоятельно, без истерики разобраться с обвинениями, выдвинутыми Гдляном и Ивановым, пошло у них на поводу, должны разделить и те средства массовой информации, которые то ли в погоне за сенсацией, то ли из политических групповых интересов моментально создали миф о «героях-следователях».

Этот миф заглушил мучительные стоны, раздававшиеся тогда из следственных кабинетов Узбекистана. Более того, пресса даже повела атаку на специальную комиссию, которую Президиум Верховного Совета СССР создал для проверки жалоб из Узбекистана.

По сути дела это был возврат к прежним далёким временам. Под новой вывеской гласности и демократии насаждали старые методы «неприкасаемости».

Когда Гдлян и Иванов почувствовали, что пахнет жареным, то сделали главным тезисом своей предвыборной программы следующее заявление: разоблачить узбекскую мафию мешает Москва, поскольку в ЦК и, конечно, в Прокуратуре СССР засела коррумпированная верхушка.

Страна загудела. Неужели в Москве? Неужели в Кремле? Неужели на Старой площади? Примитивный приём следователей, рвавшихся в депутаты, сработал: громя партийные верхи, напропалую обвиняя во взяточничестве всех и вся, прибегая к намёкам, они приобрели популярность. На этой волне в Тушинском районе Москвы Гдлян прошёл в депутаты с первого тура.

У Иванова же в Ленинграде произошла осечка: он не получил большинства голосов. Однако у него оставалась возможность баллотироваться на повторных выборах 14 мая.

Именно на 14 мая 1989 года был назначен второй тур выборов в народные депутаты СССР. А Иванов выступал по ленинградскому телевидению 12 мая!

Я провёл, как говорится, домашний анализ ситуации и понял, что речь, безусловно, идёт о нечистоплотном предвыборном манёвре. Этот Иванов оказался ловким малым. Одним выстрелом задумал свалить трёх зайцев. Выступал по телевидению в пятницу вечером, а выборы уже в воскресенье — за субботу никто ни в чём не разберётся, даже опровержения дать не успеют. Во-вторых, называя громкие фамилии, начал именно с Романова, особенно «близкого» ленинградцам. Иными словами, психологически точно рассчитал тот эффект, какой его выступление произведёт на избирателей. И, наконец, назвал Лигачёва, желая угодить моим политическим оппонентам и заручиться поддержкой некоторых средств массовой информации.

Действительно, ловко задумано. Уже в тот первый момент, ещё не прочитав текст выступления Иванова, я понял, что два следователя не в одиночку сообразили эту многоходовую предвыборную акцию.

***

Утром в понедельник принялся разыскивать текст. Звоню одному, другому — никто толком ничего не знает. Мне передают только обрывки из сообщений западных радиостанций, которые моментально оповестили о случившемся весь белый свет. Международное французское радио, например, сообщило: «Советский прокурор Николай Иванов, заявил, что отдельные высокопоставленные лица, в том числе лидер консерваторов в Политбюро Егор Лигачёв, Григорий Романов и Михаил Соломенцев замешаны в крупном скандале и что власти пытаются заблокировать следствие. Сегодня газета «Правда» перешла в контратаку против Иванова».

Ознакомившись с этим сообщением, я сделал акцент на двух важных моментах. Если Иванов первым по порядку назвал Романова, то французы сразу же спикировали на «лидера консерваторов Лигачёва». Согласитесь, деталь для политического анализа немаловажная. Иванову явно отводилась роль мальчика, подбрасывающего мячик. А уж ударить по этому мячику лопатой, а то и оглоблей предстояло другим силам, куда более влиятельным.

И во-вторых, я обратил внимание на слово «замешаны». Что это значит? Что за ним стоит?

Кстати, небезынтересно прокомментировать и ссылку на газету «Правда». Иванов выступал поздно вечером 12 мая, а «Правда», как и другие центральные газеты, утром 13 мая поместила сообщение «В Президиуме Верховного Совета СССР», где говорилось о том, что специальная комиссия изучает многочисленные жалобы и заявления на серьёзные злоупотребления Гдляна и Иванова. Совершенно ясно, что речь могла идти только о случайном совпадении. Но зарубежные радиоголоса тут же «обыграли» его: газета «Правда» перешла в контратаку на Иванова. Это уже звучит! Вот что значит пропаганда!

Ещё более любопытную информацию передал «Голос Америки»: «Прокурор Николай Иванов заявил, что в ходе проводимого им расследования коррупции в государственных органах всплыло имя члена Политбюро ЦК Лигачёва. Иванов не сообщил никаких подробностей. Егора Лигачёва, имеющего репутацию деятеля консервативного толка, иногда считают соперником Горбачёва».

Ого! Прицел обозначается всё более и более точно. «Голосу Америки» уже не до Романова, не до Соломенцева. Его интересует только Лигачёв! Тут уж у меня и вовсе никаких не осталось сомнений в том, что Иванов — всего лишь малая фигура в политической игре, которая ведётся вокруг меня не только в нашей стране, но и скоординирована с некоторыми зарубежными силами.

И ещё: в американском сообщении я сразу выделил слово «всплыло». Что за ним стоит?

Наконец удалось раздобыть плёнку с записью выступления Иванова. Когда его расшифровали, получилось всего-на-всего неполная страничка машинописного текста. Я считаю необходимым привести его здесь полностью, дословно, ибо сегодня, по прошествии многих лет, и в свете дальнейших событий, ураганом несущихся над страной, этот текст приобретает интерес, воспринимается совершенно иначе, чем в то время.

Итак, Иванов говорил:

«Многие избиратели спрашивают, почему не ведётся борьба с мафией в Ленинграде и кто из высших чинов в Москве проходит по уголовному делу. Дело в том, что борьба не ведётся потому, что государственная политика сегодня — это политика полного сворачивания борьбы с организованной преступностью. А бороться можно везде. К сведению ленинградцев можно сказать, что в числе лиц, которые фигурируют в нашем уголовном деле, имеется фигура бывшего руководителя Ленинграда товарища Романова. Кроме всего прочего, в деле замелькали такие фигуры членов Политического бюро, как товарищ Соломенцев, товарищ Лигачёв, бывший председатель Верховного суда Теребилов. Очень беспокоит на сегодняшний день та ситуация, которая сложилась вокруг Лигачёва. Нас очень беспокоит усиление позиций этого человека с учётом того сдвига вправо, который мы наблюдаем в сегодняшней политике, это не может не вызывать существенного беспокойства. Я не говорю о виновности или невиновности этих лиц. Я на сегодняшний день говорю то, что дело в дальнейшем будет свёрнуто. Я прекрасно себе отдаю отчёт в том, что я сейчас говорю. И я готов нести полную ответственность за свои слова. Спасибо».

Прочитал это одним духом и, честно сказать, повеселел. Надо же, «не говорю о виновности или невиновности»! Облил грязью, а о виновности или невиновности даже не говорит — ай да следователь! Ай да законник! Ай да умелец!

Стал вчитываться снова и снова, анализировать каждое слово. И сразу подчеркнул — «замелькали». А это что такое? Что значит, «замелькали»? Наконец, почему следователь проявил такое особое внимание к моей персоне с политической точки зрения? Ну коррупция, взяточничество — это, как говорится, его тема. А при чём здесь «усиление позиций с учётом сдвига вправо»? При чём тут «существенное беспокойство»? «Нас очень беспокоит…» Кого это — нас? В годы перестройки уже писано-переписано было о том, как вредоносно влияние политики на правосудие, о необходимости политической беспристрастности следствия и суда. А тут «прогрессивный» следователь вовсю ударяется именно в политику.

Сомнений не оставалось: за Ивановым стоят более мощные фигуры.

Он просто выполнил заказ, политический заказ тех, кого «беспокоит усиление позиций этого человека». А заодно решил нажить на этом предвыборный капитал.

Но спустя год, когда социально-экономические процессы в стране приобрели ярко выраженный кризисный характер, я понял, что не одной только чистой политикой руководствовались следователи. У меня нет сомнений в том, что следователи выполняли не только политический заказ, требовавший отстранения от руководства Лигачёва, но одновременно и проводили своего рода отвлекающий манёвр, давая возможность быстро вскормиться новой мафии. В этой связи небезынтересно процитировать письмо, которое пришло мне от коренного ленинградца, блокадника Е.И. Жукова. Он задавал такой вопрос:

«Кто малоизвестному следователю дал огромные средства, чтобы заклеить весь город сотнями тысяч листовок, причём, когда их порядочные люди срывали, ночью неизвестные вывешивали их снова во всех микрорайонах многомиллионного города. Ему были предоставлены блестящая пресса и телевидение, лучшие залы города. На чьи средства?»

А действительно, на чьи средства с таким широким размахом вёл свою предвыборную кампанию борец с коррупцией скромный следователь Иванов?

Впрочем, в том выступлении по ленинградскому телевидению Иванов ухлопал и ещё одного зайца. Он перекрыл дорогу комиссии Верховного Совета СССР. Дескать, вы там, наверху, тоже замешаны в коррупции, вот почему на нас, следователей, начались гонения.

Да, уже тогда мне стало окончательно ясно, что Гдлян и Иванов — вовсе не отважные одиночки, вступившие в борьбу с «коррумпированной системой». Используя их амбициозность и, разумеется, политическую нечистоплотность, их умело вовлекли в «крупную игру».

***

Попытаюсь восстановить последовательность тогдашних событий, поскольку это немаловажно для их верного осмысления. Я тогда выстроил в ряд на листе бумаги несколько слов. Иванов сказал «замелькали». Американцы — «всплыло». Французы заявили «замешаны». Вот как она раскручивается, пропагандистская кампания! Словно снежная лавина. Ведь ничего, совершенно ничего не сказал по существу обвинений Иванов, а весь мир уже знает, что Лигачёв «замешан» в коррупции, «проходит по уголовному делу».

Поверьте, я не мог избавиться от ощущения того, что тут действует какая-то молчаливая уния, скоординированная по принципу негласной договорённости. Каждый из членов этой унии даже без указаний прекрасно понимал, как следует ему поступать в случае с «консерватором Лигачёвым».

Теперь я знал, что никакого недоразумения не случилось. Более того, дело принимало стремительный и вовсе не уголовный, а чисто политический оборот. Заподозрить во взяточничестве меня — того самого человека, который вместе с другими первым вступил в открытую борьбу с коррупцией! Пользуясь незнанием народа относительно действительных фактов, кое-кто рассчитывает исключительно на политический эффект, иных дивидендов здесь не заработать.

Но в таком случае быстро действовать обязан и я. Как именно? Прежде всего потребовать открытого разбирательства, мне нечего таиться.

Взял чистый лист бумаги, написал:

«В комиссию Президиума Верховного Совета СССР. Генеральному прокурору СССР.

Заявление следователя Иванова о том, что в уголовном деле «замелькали» новые фигуры и была названа моя фамилия, — это провокация и злой вымысел. Оно по меньшей мере бросает на меня тень подозрения в совершении преступления. И сделано это было прежде всего в карьеристских целях, а также для того, чтобы отвести от себя ответственность за многочисленные обвинения, которые ему предъявлены в письмах граждан. Прошу рассмотреть моё обращение и результаты рассмотрения обнародовать в печати».

Поставил подпись и дату — 15 мая 1989 г.

Перечитал. Получилось. И главное, надо побыстрее опубликовать в печати сообщение о моём заявлении, чтобы люди не думали, что я чего-то испугался. Мне нечего бояться!

Вскоре мне сообщили, что в Прокуратуру СССР обратился и М.С. Соломенцев. Естественно, мы обменялись с ним мнениями, решили направить обращения в комиссию Президиума Верховного Совета, в Прокуратуру СССР и просить немедленно опубликовать их в печати. Но поскольку нездоровые слухи усиливались и тень подозрений ложилась на Политбюро в целом, я из чисто этических соображений решил ознакомить с окончательным текстом всех членов ПБ.

Возражений и замечаний не было. Но вдруг позвонил Вадим Андреевич Медведев.

— Егор Кузьмич, — начал он. — Может быть, не стоит спешить с публикацией этого сообщения? Зачем накалять страсти? Давайте подождём возвращения Михаила Сергеевича, посоветуемся, обсудим всесторонне.

Откровенно говоря, я не удивился такому звонку. Медведев отличался нерешительностью, неопределённостью, предпочитал выжидать.

— Чего же ждать? — резко возразил я Медведеву. — Задета моя честь, честь ЦК, Политбюро. Почему мы должны молчать и этим подогревать кривотолки?

Но Медведев тянул, тянул, а согласия не давал. Между тем ТАСС, печать «выходили» именно на него. Хорошо зная сложившуюся систему, в основе своей при Медведеве не изменённую, я понимал, что главные редакторы газет, получив моё и Соломенцева сообщение, будут звонить именно Медведеву, ждать именно его указаний.

Но Медведев опасался, «как бы чего не вышло». Горбачёва-то нет, а брать решение на себя Вадим Андреевич не любил. Если же он с кем-то уже неофициально посоветовался — а такой вариант я исключить не мог, — то его упорство тем более понятно. В общем, разговор становился бессмысленным, и я распрощался.

Время шло, а я, выходит, всё ещё отмалчиваюсь после заявления Иванова. Где сейчас Горбачёв? Общий отдел уже поставил меня в известность, что Генеральный секретарь возвращается из Китая именно сегодня. Но самолёт прилетает очень поздно, по сути глубокой ночью. Если ждать его прибытия, газеты не успеют опубликовать моё опровержение в завтрашнем номере. Конечно, ещё день-два погоды не делают. Однако звонок Медведева меня насторожил. Я вспомнил обтекаемую фразу Горбачёва в аэропорту. Интуиция политика подсказала, что обязан действовать решительно. Остановить меня в тот момент было уже невозможно. Я чётко и ясно осознавал, что надо делать. Будучи ещё не в силах предвидеть отдалённые последствия происшедшего, я понимал, что обязан завтра же опубликовать опровержение, ибо впоследствии именно оно, именно этот немедленный отклик станет как бы моральной базой моих последующих действий. Переходя на военную терминологию, я обязан был дать встречный бой.

Я поднял трубку телефонного коммутатора «ССК» — совершенно секретного коммутатора.

Надо сказать, что система связи при Генеральном секретаре ЦК КПСС М.С. Горбачёве была отработана на высоком техническом уровне. Это и понятно. В жизни такой огромной страны, как наша, не могло быть ни единой минуты, когда по каким-то причинам невозможно связаться с Генсеком, Председателем Совета Обороны.

Сняв трубку, я попросил девушек, сидевших на коммутаторе:

— Где сейчас Михаил Сергеевич? Попытайтесь, пожалуйста, соединить меня с ним. И как можно скорее.

Спутниковая связь работала надёжно: буквально через три минуты телефон «ССК» зазвонил.

По моим прикидкам, самолёт находился где-то на подлёте к границе. Слышимость была прекрасной. Я объяснил Горбачёву суть дела и зачитал текст небольшого заявления.

— Всё понял, — сказал Михаил Сергеевич. — Конечно, надо публиковать. До встречи в Москве.

19 мая в «Правде» и в «Известиях» было опубликовано сообщение под заголовком «Категорический протест». В нём, в частности, говорилось, что «Е.К. Лигачёв 15 мая обратился с заявлением в Прокуратуру СССР в связи с выступлением следователя Н.В. Иванова по ленинградскому телевидению… Е.К. Лигачёв категорически отверг это высказывание, расценивает его как клевету, провокацию. Он просит расследовать данный факт и результаты опубликовать в печати».

Считал и считаю, что поступил совершенно правильно, публично опровергнув заявление Иванова. Во-первых, оно было чистейшей клеветой, и я показал, что не боюсь никаких расследований. А, во-вторых, такие действия с моей стороны соответствовали моему открытому, прямому, каюсь, отчасти даже прямолинейному характеру. Не люблю интриг и виляний.

Кстати, когда Гдлян, Иванов и примкнувшая к ним экономист Корягина отыграли «лигачёвскую карту» и почувствовали, что она больше не нужна, они попытались привлечь к себе интерес нападками на Горбачёва, публично, на митингах обвиняя его в причастности к так называемому «ставропольскому делу» о коррупции. После первых же нападок на заседании Политбюро я предложил Михаилу Сергеевичу немедленно дать отпор, опровергнуть клеветников. Однако Горбачёв решил поступить иначе, решил отмолчаться, не привлекать внимания к заявлениям следователей.

Считаю, что это неправильно. Такого рода действия политических противников, направленные против лидера, являются отнюдь не его лишь личным делом.

***

22 мая 1989 года состоялся очередной Пленум ЦК КПСС. К этому времени кампания шельмования людей в средствах массовой информации набрала обороты. Что касается меня, то поползли слухи, якобы Усманходжаев передал мне в кабинете ещё тридцать тысяч, упакованных в «дипломат».

Было ясно, что некоторые газеты выполняют определённый политический заказ. И я решил предпринять новый ответный шаг, на этот раз по партийной линии.

В Уставе КПСС предусмотрено, что каждый член партии имеет право обратиться с вопросами, заявлениями и предложениями в любую партийную инстанцию, вплоть до ЦК, и требовать ответа по существу. Я решил воспользоваться этим правом и обратился с заявлением в ЦК КПСС. В нём писал, что обвинения, выдвинутые следователями Гдляном и Ивановым против меня, провокация против Политбюро в целом. Это свидетельствует об усилении в стране тенденций политического карьеризма. Надо его видеть и с ним бороться, так как к добру развитие такой тенденции не приведёт.

Я писал также, что пресса много помогает перестройке. Но, к сожалению, некоторые средства массовой информации предоставляют свои страницы для шельмования людей, ещё до суда обвиняя их в преступлениях, восстанавливая против них общественное мнение. Она порой шельмует даже тех, кто и под следствием не находится. Примеров таких много, в ЦК на этот счёт приходят письма. Получается, что вместо стремления к правовому государству мы скатываемся к беззакониям.

Моё заявление было зачитано Горбачёвым на Пленуме ЦК КПСС 22 мая. О нём было указано в информационном сообщении о Пленуме. Вообще говоря, сам факт обращения с таким заявлением к Пленуму члена Политбюро не является чем-то из ряда вон выходящим. Он, повторяю, предусмотрен Уставом КПСС. Однако по сути это было делом беспрецедентным — пятьдесят лет такого не бывало! Но обнародование моего заявления на Пленуме прошло как-то чересчур уж спокойно. Мне-то казалось, что есть весомый повод поговорить о том, что внутриполитическая обстановка накаляется, о том, что по стране уже набирает силу экстремизм, антисоветизм. Но нет, случай обсудить осложняющуюся ситуацию был в очередной раз упущен. Горбачёв никак моё заявление не комментировал. Просто зачитал заранее составленную резолюцию с поручением Генеральному прокурору проверить факты.

А вскоре настал первый Съезд народных депутатов СССР.

Не буду в данном случае вдаваться в подробности, но нельзя не сказать вот о чём. Именно на первом Съезде народных депутатов СССР окончательно обозначилось, что клевета в мой адрес со стороны Гдляна и Иванова служила лишь фоном для чисто политических нападок. Бросив тень на меня в подозрении о взяточничестве, они как бы связали мне руки для ведения политической борьбы. К сожалению, мне даже слово на съезде не предоставили.

Просто, очень просто ларчик открывался!

Прискорбно, что выступления некоторых депутатов носили остро оскорбительный характер. По этой части особенно (и не один раз!) отличался Черниченко, который из активного приверженца колхозной деревни вдруг превратился в ярого врага колхозного строя. Черниченко, которого пресса к тому времени нарекла «прогрессивным», явно пытался набрать очки на критике Лигачёва. А я слушал его и вспоминал, что именно он, журналист Юрий Черниченко, в своё время был верным подручным не кого-нибудь, а… Медунова.

***

Для того чтобы рассказать о той истории, надо вернуться в пятидесятые и шестидесятые годы. Моя судьба в тот период складывалась очень интересно: в Новосибирске начиналось строительство знаменитого Академгородка, а меня коммунисты избрали первым секретарём райкома партии в этом новом районе города. В тот период я близко сошёлся с научной, а ещё раньше с художественной интеллигенцией; среди нынешних академиков, писателей, художников, в том числе и московских, немало у меня добрых знакомых. Эти связи укрепились и расширились в томский период моей работы.

С той новосибирской поры меня начали неофициально зачислять в категорию тех партийных секретарей, которых называли «культурными». Была в тот период такая условная градация: одних причисляли к «сельхозникам», других — к «промышленникам». А меня вот — к «культурным». Кстати говоря, рекомендуя меня послом в одну из европейских стран, о чём я уже писал, Суслов мотивировал это и тем, что «Лигачёв много работал с интеллигенцией».

Рассказываю обо всём этом к тому, что с начала пятидесятых годов моя партийная работа была тесно связана именно с идеологическим направлением. Это приучило внимательно читать прессу, следить за внутриполитическими событиями. И то, что в конце хрущёвского периода меня пригласили на работу в отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС, не было случайным.

Короче говоря, по служебной обязанности прессу я читал очень внимательно. И весной 1962 года, конечно, обратил внимание на весьма громкий по тем временам очерк в «Литературной газете» под названием «Сапогом в душу», написанный известным писателем, драматургом, сценаристом многих ленинских фильмов лауреатом Государственной премии Алексеем Каплером. Речь в душераздирающем очерке шла о том, что дочь тогдашнего начальника сочинской милиции подружилась с пареньком, который не понравился папе. В результате папа засадил паренька в тюрьму, а дочь упрятал в психушку.

И вдруг через две-три недели в газете «Советская Россия» появился подвал под названием «Сапогом в лужу». В этом подвале речь шла о том, что «журналист А. Каплер» посмел бросить тень на замечательную сочинскую милицию и так далее в том же духе. Автор материала требовал привлечь «журналиста А. Каплера» к судебной ответственности за клевету.

Подпись под материалом гласила: Ю. Черниченко.

Тут необходимо добавить, что первым секретарём Сочинского горкома партии в то время был Медунов. Он страшно разъярился, прочитав материал Алексея Каплера, и прислал в «Литературную газету» гневное письмо с угрозой возбудить против Каплера уголовное дело. Но у «Литературки» в запасе было много дополнительных фактов, и она подготовила сильный ответ Медунову. Об этом я узнал позднее. Вот уж поистине рукописи не горят! Сохранилась даже полоса «Литературной газеты», на которой был заверстан очень убедительный ответ Медунову. Этот ответ, по терминологии газетчиков, «стоял в номере». Стоял, но по команде сверху был снят.

Но та пожелтевшая от времени типографская полоса — даже с редакционной правкой! — сохранилась. Недавно мне её показали.

В итоге ответ Медунову не появился на страницах печати. Зато был опубликован подвал Черниченко[7].

***

Такой же «кульбит» совершил Черниченко и по отношению к колхозам. Теперь вот ситуация сложилась так, что политические дивиденды можно нажить на критике Лигачёва. И Черниченко — тут как тут… На первом Съезде народных депутатов его выступление носило, как, впрочем, всегда, развязный, истеричный тон.

Такие выступления перемежались с клеветническими атаками со стороны Гдляна. Всё вместе создавало вполне определённый сильный нажим не только на меня, но и на Политбюро, на Коммунистическую партию как таковую. Я несколько раз слал в президиум записки с просьбой предоставить мне слово для ответа, один раз в письменной форме обращался лично к Горбачёву. Однако шли дни, ситуация на съезде продолжала развиваться в определённом направлении, а слова мне не давали.

Поначалу я предполагал, что Горбачёв хочет сам внести ясность, лично ответить на перехлесты, допускаемые иными ораторами. Тем более поводов для такого ответа было предостаточно: во время некоторых выступлений в зале раздавались возмущённые возгласы. Тут бы самое время вмешаться и расставить все точки над «i».

Но Горбачёв молчал, хотя на съезде целая группа ораторов выступила в мою защиту.

Он промолчал даже тогда, когда к нему напрямую обратился с трибуны съезда писатель Валентин Распутин. Под аплодисменты зала он спросил Михаила Сергеевича: как он может прокомментировать утверждения части прессы и отдельных ораторов, будто Лигачёв во время зарубежных поездок Генерального секретаря чуть ли не готовит переворот? Почему Михаил Сергеевич никак не реагирует на бездоказательные нападки на Лигачёва? Неужели не ясно, кто будет следующей мишенью?

Выступление Распутина было смелым, предельно откровенным и политически точным. В нём, повторяю, содержался прямой, недвусмысленный вопрос Михаилу Сергеевичу.

Но Горбачёв и тут не среагировал.

Признаться, в тот раз я внутренне похвалил себя за то, что 18 мая связался с Горбачёвым по спутниковой связи и поставил вопрос о публикации «Категорического протеста». Я показал крайнюю степень решимости, отказ повлёк бы за собой скандал. На съезде я понял, что в тот раз чувство политика меня не обмануло: если бы вопрос о публикации протеста начали решать, «всесторонне обдумывая», как предлагал Медведев, дело наверняка ушло бы в песок.

Но это так, кстати. А тогда, на первом съезде, я стал раздумывать над вопросом, возникшим непосредственно по ходу событий, вопросом, который впоследствии всё более и более занимал меня. Вопрос этот можно сформулировать так: молчание Горбачёва в связи с клеветническими нападками на меня — это тактика или стратегия? Если речь идёт о тактике, то она заключается в том, чтобы поменьше привлекать внимания к «делу Лигачёва». Однако каждому ясно, что такая тактика не срабатывает, она не только не снижает накал страстей, а, наоборот, явно потворствует клеветникам.

Значит, стратегия?

Но в чём её смысл?

В тот момент у меня ещё не было чёткого ответа на эти вопросы, ясного понимания происходящего. Оно пришло позднее, в контексте общего развития политической ситуации в стране. И я ещё вернусь к своим оценкам.

А сейчас хочу сказать о том, что выступление на съезде Валентина Распутина оказалось поистине пророческим. Не встречая отпора со стороны Горбачёва, Гдлян и Иванов быстро исчерпали набор допустимых с их стороны обвинений в мой адрес — а вели они себя, надо сказать, весьма осторожно. Интерес к «героям-следователям» стал ослабевать. Тогда-то они и принялись за самого Горбачёва.

Вот тут, на одном из заседаний Политбюро, Михаил Сергеевич и завёл речь о том, что клевета в адрес Политбюро не прекращается, более того, ширится.

Я сказал:

— Знаете, почему так получается?

— Почему? — заинтересованно откликнулся Горбачёв.

Я ответил чётко, предельно ясно:

— Потому, что нет у нас Ленина. Он всегда защищал от несправедливых нападок тех, кто работал рядом с ним.

Наступила мёртвая тишина.

Горбачёв перебирал лежащие перед ним бумаги. Потом, так и не ответив мне, перешёл к очередному пункту повестки дня. Это был единственный случай, когда вопрос о клевете Гдляна в мой адрес возник на заседании Политбюро — возник своеобразно и, конечно, косвенно. Возник, чтобы не получить своего развития. Ситуация сложилась поистине поразительная. Среди членов Политбюро был человек, которого публично подозревали во взяточничестве. И все делали вид, будто ничего такого вовсе и не происходит. Конечно, я отчётливо ощущал сочувствие со стороны Рыжкова, Воротникова, Чебрикова, Зайкова, Лукьянова, Крючкова, Власова, Язова, Бирюковой, Бакланова и других. Дело ведь не в словах, а в человеческой порядочности. Зато Медведев и Яковлев вели себя подчёркнуто равнодушно. А ведь именно средства массовой информации, которыми они занимались, организовали травлю. Как раз те средства информации, главные редакторы которых были утверждены с подачи Яковлева. Я-то хорошо помнил, как всё происходило…

Кстати, вызывало немалое удивление, почему Гдлян и Иванов, которые без конца критиковали Политбюро, включая Горбачёва, в то же время восхваляли именно Яковлева. Выступая на митинге в Тушине — одном из районов Москвы, Гдлян в пух и прах разнёс опубликованное в печати интервью полковника КГБ А.С. Духанина, обвинил органы госбезопасности в том, что они якобы подставляют не тех членов Политбюро. «Мы доверяем Яковлеву. Мы к нему обращались. Он нас поддерживает», — заявил следователь.

Чем так завоевал его симпатии Александр Николаевич?..

***

После первого Съезда народных депутатов нападки на меня ещё более усилились. Как я и предполагал, они отчётливо сместились в политическую сферу. Клевета о взяточничестве нужна была только для «компромата» — фактов-то никаких у следователей не было и быть не могло, они это знали прекрасно. Не буду здесь описывать политические события в стране летом и осенью 1989 года. Подчеркну только вновь, что гдляновская кампания влияла на них весьма заметно. Тем не менее на заседаниях Политбюро я продолжал отстаивать свою линию. А она, если сказать кратко, состояла в следующем: я бил тревогу, предупреждал, что такой ход событий приведёт страну к глубокому кризису, к спаду экономики, к разрыву хозяйственных связей, к политической нестабильности, к развалу Федерации. Именно за эту позицию наша антисоветская прозападная пресса и зарубежные радио-голоса нещадно крестили меня «консерватором». Да, всё это я неоднократно говорил на заседаниях Политбюро, на Пленумах ЦК, излагал в письмах членам ЦК (которые до них, увы, не доходили). И, к глубочайшему моему сожалению, оказался прав.

А ведь такого развития событий вполне можно было не допустить. Могучая страна обладает достаточными резервами и ресурсами для того, чтобы более плавно, без крупных потерь совершить переход к новым экономическим отношениям в рамках социализма.

Но в тот период политические соображения явно взяли верх над экономическими. В данном же случае я анализирую кампанию «Гдлян против Лигачёва», которая стала одним из политических рычагов для достижения определённых целей. И поэтому сразу перейду к сентябрьскому Пленуму ЦК КПСС 1989 года, на котором с сообщением по этому вопросу выступил Генеральный прокурор А.Я. Сухарев.

Оно было обстоятельным, со множеством примеров и фактов о злоупотреблениях следователей. В зале Пленума стояла гнетущая тишина. Я смотрел на участников заседания и чувствовал, что многих тревожит одна и та же мысль: почему творится такой разбой? Что в конце концов происходит в стране? Неужели это и есть перестройка? Идёт открытое шельмование Политбюро, руководящих кадров в центре и на местах, деятелей науки, культуры, достойных коммунистов. И никто даже не пытается разобраться в сути дела. Ведь методы Гдляна один к одному напоминают страшные факты фабрикации дел в период сталинских репрессий. Неужели мы накануне этого?..

Пленум, как обычно, вёл Горбачёв. Во время выступления Сухарева мы с ним в президиуме обменивались репликами, и я почувствовал, что у Генерального секретаря настроение такое: нечего тут обсуждать, надо принять постановление и заканчивать. Но меня это не устраивало. Я сказал, что готов выступить и буду просить слова.

— Да зачем? И так всё ясно, надо браться за постановление, — ответил Горбачёв.

— Нет, Михаил Сергеевич, я не согласен, — твёрдо возразил я. — Если не дадите мне слова, всё равно пойду на трибуну.

По настроению зала я чувствовал, что мне надо выступить, притом обязательно. Моё отмалчивание будет истолковано превратно. Хватит того, что фактически зажали рот на Съезде народных депутатов: многие ведь думали, что я промолчал сам, не знали о моих записках в президиум съезда.

Горбачёв, видимо, понял, что на этот раз меня удержать не удастся. В случае конфликта обращусь прямо к Пленуму, и Пленум меня поддержит. Короче говоря, слово мне было предоставлено. Говорил откровенно о том, что наболело. Зал близко принимал мои переживания, все понимали, что речь ведь не только обо мне идёт — о судьбе страны. Шельмование и моральный террор всегда предшествуют физическим расправам. Это мы уже проходили в нашей истории.

Я пытался вскрыть корни происшедшего, предостеречь от грядущих бед. Два следователя всенародно льют потоки клеветы и демагогии на партию, на органы правосудия, обманывают миллионы людей — и всё в порядке! «Не надо драматизировать!». Я сказал, что мы имеем дело с чрезвычайно опасным политическим явлением — политическим карьеризмом. Оно явно набирает силу и становится эффективным приёмом в достижении далеко идущих и отнюдь не святых целей. Ставка сделана на то, чтобы вбить клин между партией и народом, между коммунистами и беспартийными, скомпрометировать честных работников и протащить к власти своих людей.

В конце выступления возразил Горбачёву, который днём раньше, в начале Пленума, говоря о трудностях в стране, в очередной раз призвал не нервничать. Сегодня, когда события приняли катастрофический характер, наш спор с Горбачёвым на сентябрьском Пленуме ЦК 1989 года выглядит символичным. «Консерватор» Лигачёв предупреждал об опасности сепаратизма, вспышек националистических страстей, развала экономики и государства, предлагал принять специальную резолюцию о единстве партии, о том, что необходимо, пока не поздно, удержать страну от сползания в пропасть.

А в ту пору Горбачёв призывал «не нервничать».

Как распорядилась история, кто оказался прав — сегодня ясно каждому. И дело тут вовсе не в амбициях. Я ещё и ещё раз утверждаю: катастрофического развития событий можно было избежать!

Но и на сентябрьском Пленуме 1989 года была упущена ещё одна возможность всерьёз обсудить положение в стране. Просто приняли постановление о полной несостоятельности выдвинутых против меня обвинений во взяточничестве, иными словами, дело свели только к моей персоне. Между тем шельмование честных людей — руководителей, литераторов, деятелей искусства, стойких коммунистов — шло повсеместно — в городах и областях.

Кстати, на Пленуме произошёл любопытный инцидент. Предварительный проект постановления состоял только из одного пункта, касавшегося моей невиновности. Однако опытный политик Горбачёв, поняв, что Пленум безусловно принял мою сторону, сам предложил внести второй пункт: «Пленум поручает Московскому горкому КПСС рассмотреть вопрос о партийной ответственности Т.Х. Гдляна и Н.В. Иванова в соответствии с выводами Прокуратуры СССР».

Для меня решение Пленума было важным. Оно снимало тот жирный слой клеветы и наговоров, под которым я жил эти трудные месяцы.

***

Деструктивная пресса приняла решения Пленума в штыки. Политическая борьба в стране нарастала, возня вокруг Гдляна и Иванова была её отражением. Ещё раз повторяю, что дело не только в них — они обслуживали определённые антисоциалистические силы.

Между тем из всех республик в ЦК КПСС лично на моё имя начали приходить письма с поддержкой. Любопытно, что письма шли только положительные, только в поддержку. И я не раз говорил работникам отдела писем ЦК КПСС:

— Почему вы передаёте мне только добрые, утешительные письма? Где остальные? Те, что против меня? Но мне отвечали:

— Передаём то, что получаем. Вся почта регистрируется, можете проверить.

Учитывая отрицательное отношение ко мне ультрарадикальной, антисоциалистической прессы, я считал, что в моей почте обязательно должны быть и злые письма. Но их почему-то не было. Поистине психологическая загадка! Размышляя над этим странным феноменом, я прихожу к выводу, что так называемая левая, а по сути самая что ни на есть правая пресса периода перестройки неадекватно отражала настроения людей. Правда, позже пришло несколько негативных писем.

Одно из них, кстати, переслали мне из Президиума Верховного Совета СССР. Оно было написано от руки на бланке народного депутата СССР. Давая советы, автор вежливо писал: он допускает, что «слава» вокруг меня чьей-то умелой рукой создаётся многие годы, но в этом виноват я сам. В условиях, когда «партия с каждым днём теряет свой авторитет», убеждал меня автор, даже если я выйду на Красную площадь и поклянусь в своей невиновности, чистоте именем матери, в стране никто не поверит. «Нужно время». Поэтому, принимая во внимание обстановку в партии и государстве, автор письма предлагал мне подать в отставку. И далее писал: «А в ближайшие годы ситуация прояснится, и всё встанет на свои места».

Под письмом стояла подпись: «С уважением Т. Авалиани, Кузбасс».

Что ж, я воспринял письмо как факт, как точку зрения. Другая многократно повторявшаяся точка зрения была выражена в письме инженера И. Демина из Ростова-на-Дону. Он писал:

«Элитаристы всех мастей, противники социализма не могут простить вам выступлений в защиту принципов социализма, за общественную собственность, за интересы трудящихся, против частного предпринимательства, расформирования колхозов. С тревогой наблюдаю, как на местах элитаристы и противники социализма раздувают в массах недоверие к вам, выставляя вас как коррумпированного бюрократа, предвещают вашу отставку. Знаете ли вы размах этой кампании, возглавляемой определёнными группами? В этих условиях ваше молчание нас тревожит. Займите активную позицию как депутат. Ни в коем случае не подавайте в отставку. А если подали заявление, возьмите его обратно. Держитесь!! Вам терять нечего. Не разочаровывайте наших надежд».

Что и говорить, сотни душевных писем были для меня бальзамом. Я их бережно храню. В конце концов это не просто частная переписка. Они являются важными политическими документами наших дней, и, думаю, когда-то будут опубликованы.

И ещё. В час испытаний, выпавших на мою долю, рядом со мной были всегда семья, верные друзья, товарищи. Когда дела идут благополучно, мы как бы не замечаем друг друга. Но стоит грянуть грозе, как сразу становится ясно, есть ли у тебя настоящие друзья и что такое святое чувство товарищества. Друзей у меня оказалось больше, чем я предполагал. Ни один от меня не отвернулся.

Кстати, в почте попадались письма и от людей знакомых. Пришла, например, большая телеграмма от Льва Давыдовича Будницкого. В Томске он вырос в крупного хозяйственника, стал директором крупного завода. Героем Социалистического Труда. Лев Давыдович телеграфировал:

«Узнал из газет об оскорбительном выступлении в ваш адрес следователя Иванова. Вы проработали в Томской области семнадцать лет. Почему у нас не было коррупции, злоупотреблений? Потому что вы были нетерпимы к недостаткам, нечестности, нарушениям морали. Потому что вы лично были образцом скромности, честности. Поэтому мне совершенно ясно, что заявление Иванова — это злостная клевета».

Письма шли от рабочих и инженеров, от военных и учителей, от людей всех возрастов и многих национальностей — русских, украинцев, азербайджанцев, армян, евреев, татар… Преподаватель Военной академии имени Ф.Э. Дзержинского подполковник В.В. Круглов так заканчивал своё письмо: «Егор Кузьмич! В интересах партии вы должны, вы обязаны выдержать этот удар и не сдавать своих партийных позиций.

Отстранение гибельно для партии. Ради партии надо всё выдержать!»

Я отобрал около пятидесяти писем, содержавших особенно точные оценки складывающейся ситуации в стране, попросил снять с них копии, сложил в папку и как-то вечером передал Горбачёву. В отобранных письмах речь шла не только и не столько обо мне, сколько о положении в стране, о трудностях перестройки. Я не сомневался, что, прочитав эти тревожные письма, Михаил Сергеевич найдёт способ обсудить складывающуюся обстановку. Либо на заседании Политбюро, либо в личной беседе.

Я ждал день, второй, третий. Прошла неделя, другая.

Михаил Сергеевич молчал…

***

27 июня 1988 года, накануне XIX партийной конференции, я получил письмо такого содержания:

«Вы сейчас перед конференцией очень заняты, и попасть к вам трудно… Поэтому убедительно прошу вас обязательно прочитать моё письмо, может быть, последнее. Вопрос стоит о моей чести. Я сейчас из бывшего руководителя превращаюсь в преступника. Такое общественное мнение создают некоторые газеты и журналы. Ещё и ещё раз прошу поверить мне, коммунисту, что я никогда никаких подачек, взяток не брал и никому не давал. Всё это клевета! Направленный удар по мне. Есть группа обиженных людей, которые хотят уничтожить меня и отомстить за всё, что я сделал в борьбе с негативными явлениями в республике при большой помощи ЦК КПСС. Очень прошу внимательно рассмотреть мою просьбу и по справедливости решить мои вопросы. С большой надеждой смотрю и жду, что наш Центральный Комитет оградит от клеветы коммуниста.

С большим уважением к Вам Усманходжаев».

Усманходжаева до 1983 года я не знал, никогда с ним раньше не общался. Предложение выдвинуть его на пост первого секретаря ЦК КП Узбекистана поступило от Черненко. В тот период Андропов уже лежал в больнице, и кадровые дела всё больше переходили к Черненко.

Осенью 1983 года, когда решался вопрос с Усманходжаевым, Черненко был вторым секретарем ЦК, но уже заметно возрастал вес Горбачёва. Хотя он занимался вопросами сельского хозяйства и формально не мог оказывать решающего влияния на кадровые назначения. Однако в кабинете Черненко я часто заставал Михаила Сергеевича, и он принимал активное участие в обсуждении кандидатуры. Когда Черненко рекомендовал Усманходжаева, Горбачёв и другие члены Политбюро и Секретариата ЦК его поддержали.

Таковы факты. Впоследствии от самого Усманходжаева стало известно, что Гдлян уговорил его дать показания против меня под таким «соусом»: будто бы он, Усманходжаев, отблагодарил Лигачёва за назначение первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана.

Перед XIX партконференцией, когда я получил письмо от Усманходжаева, я посчитал, что во всём должно разобраться следствие. Разве мог я предположить, что письмо от Усманходжаева не будет последним, что я получу от него ещё одно письмо?

И какое!

Но тут следует воскресить в памяти последовательность событий.

Усманходжаева арестовали 19 октября 1988 года. На первом допросе он вообще отрицал свою причастность к взяткам. Затем допрос был продолжен в воскресенье, 23 октября, хотя юристам хорошо известно, что без самой крайней необходимости по воскресным дням следственные действия не проводятся. Тем не менее следователи организовали допрос именно в воскресенье. Думаю, это было сделано с целью психологического давления на обвиняемого, создания взвинченной атмосферы. И ещё для того, чтобы обойтись без лишних свидетелей.

Вот тогда-то, в воскресенье, в протоколе допроса и «замелькали» фамилии одиннадцати руководящих работников партии, аппарата ЦК КПСС, союзной прокуратуры.

Моей фамилии среди них не было.

Она появилась 25 октября, на следующем допросе.

Одновременно Усманходжаев направил Генеральному прокурору СССР заявление, в котором просил поручить расследование его дела только Гдляну и Иванову, а также их непосредственному начальнику Каракозову, которым он «абсолютно доверяет». В заявлении говорилось, «что другим сотрудникам никаких серьёзных показаний давать не будет».

А затем произошло нечто неожиданное, видимо, Гдляном не запланированное, по сути, сорвавшее всю игру, весь замысел. Полностью получив следствие в свои руки, следователи, видимо, слишком лихо взяли с места в карьер, и Усманходжаев сразу понял, какую страшную ошибку он совершил, поддавшись на их посулы.

Моя фамилия продержалась в показаниях только восемь (!) дней.

Уже первого ноября на очередном допросе с применением звукозаписи Усманходжаев отказался от показаний в отношении меня и заявил, что никаких денег мне не передавал, принёс извинения.

Естественно, в тот период я ничего не знал об этих вот допросах Усманходжаева. Всё, что здесь написано, стало известно мне из выступления Генерального прокурора СССР Сухарева на сентябрьском Пленуме ЦК КПСС 1989 года. Сухарев сообщил также, что 8 марта 1989 года, то есть спустя пять месяцев, Усманходжаев через администрацию следственного изолятора направил Генеральному прокурору заявление, в котором отказался от показаний и в отношении других работников центра. В этой связи 8 апреля обвиняемого допросил лично Сухарев в присутствии двух своих заместителей. Усманходжаев заявил, что он по требованию Гдляна и Иванова оговорил честных людей.

Хочу обратить внимание читателей на следующее. Над следователями нависла угроза разоблачения, и они решили сыграть ва-банк. Вот почему на ленинградском телевидении возник Иванов. Ведь моя фамилия продержалась в показаниях всего-навсего восемь дней. Усманходжаев очень быстро отказался от оговора, а косвенных доказательств моей причастности к взяточничеству у следователей не было абсолютно. Между ноябрем 1988 года и маем 1989 года прошло полгода. Так вот — с позиций порядочности, нравственности — можно ли было скрывать от телезрителей тот факт, что Усманходжаев взял назад свои показания?

Я понимаю так: если уж ты, следователь, решил вступить в бой с коррупцией, то сам обязан быть предельно порядочным, честным. Впрочем, о таких категориях с Гдляном и Ивановым разговаривать, разумеется, бесполезно.

***

А политические события в стране, между тем, продолжали стремительно раскручиваться. После того как на сентябрьском Пленуме ЦК 1989 года я был полностью реабилитирован от обвинений следователя, нападки со стороны части прессы не прекратились — это, безусловно, был политический заказ. Они, конечно, связывали руки, мешали в полной мере противостоять тем действиям, которые я считал дестабилизирующими, деструктивными. Но я продолжал драться. Думаю, рано или поздно будут обнародованы документы заседаний, совещаний в ЦК и из них станет ясно, что мои предложения неизменно были нацелены на то, чтобы не допустить сползания в кризис. Если бы к ним прислушались!

На мой взгляд, первым явным симптомом серьёзного недуга, охватившего перестройку, стал второй Съезд народных депутатов СССР, который много времени потратил на разбирательство таких вопросов, как «Дело Гдляна», «тбилисское дело», пакт Молотова — Риббентропа. Не многовато ли для одного раза?

Когда шло разбирательство по докладу комиссии, проверявшей следственную группу Гдляна, ему, конечно, предоставили слово. Все ждали, что он наконец предъявит конкретные доказательства моей виновности. Ведь такой удачный момент! — по телевидению на него смотрят десятки миллионов людей, самая высокая трибуна страны, здесь же иностранные корреспонденты. Поистине «звёздный час» для того, чтобы с треском разоблачить «кремлёвскую мафию». Но, увы, Гдлян никаких конкретных фактов опять не привёл, вызвав сильное раздражение в зале. Помню, депутат Э.А. Памфилова гневно сказала ему от микрофона:

— Тельман Хоренович, вы как юрист должны нести полную ответственность за те заявления, которые вы делаете по телевидению и на митингах. Я сама лично слышала по ленинградскому телевидению ваши обвинения в адрес Лигачёва о том, что у вас лично находятся материалы, в которых есть доказательства обвинения. Я прошу вас предъявить их здесь, на съезде. Вы знали, что сегодня мы будем слушать материал вашего дела. Понимаете, вся страна ждет этого. Если есть — выкладывайте, если нет — значит хватит демагогии, хватит будоражить всю страну!

Разумеется, Гдлян ничего не ответил, и все были крайне разочарованы, более того — возмущены. Депутат Памфилова очень верно выразила чувства депутатов.

Что касается лично меня, тех обвинений, которые выдвинули следователи, то на съезде народные депутаты окончательно убедились в моей невиновности, акцент явно сместился в сторону злоупотреблений Гдляна и Иванова. Забегая вперёд, скажу, что в апреле 1990 года сессия Верховного Совета СССР рассмотрела выводы созданной съездом комиссии для проверки материалов, связанных с деятельностью следственной группы Гдляна, и приняла специальное постановление. В нём осуждены «бездоказательные заявления народных депутатов СССР Т.Х. Гдляна и Н.В. Иванова, порочащие Верховный Совет СССР, отдельных народных депутатов и должностных лиц», и сделано предупреждение: «В случае продолжения такой деятельности Верховный Совет СССР выступит с инициативой лишения их депутатской неприкосновенности». Кроме того, Верховный Совет дал согласие на увольнение следователей из прокуратуры.

Они были уволены.

В общем-то, я мог бы торжествовать. Однако настроение было прескверным: в душе чувствовал, что на страну надвигается большая беда.

Помнится, в дни союзного съезда депутаты решили возложить венок к Мавзолею В.И. Ленина. Мы шагали через весь Кремль к Спасской башне, чтобы выйти на Красную площадь. Ко мне подошёл Горбачёв, взял под руку, спросил, как настроение.

Я находился под впечатлением только что состоявшихся, поразивших меня дебатов по «тбилисскому делу» и задал ему встречный вопрос:

— Почему никто из руководства не выступил по «тбилисскому делу» и не рассказал о разговоре в аэропорту, когда вы прилетели из Лондона и когда поручили Шеварднадзе срочно вылететь в Тбилиси?.. В вашем окружении, Михаил Сергеевич, есть непорядочные люди. Они погубят вас.

Мы шли по Кремлю быстро, кучной группой, и я намеренно говорил громко, чтобы мои слова слышали идущие рядом.

— Ты что, считаешь, что вот и Лукьянов такой? Он ведь тоже в моём окружении, — спросил Горбачёв, показывая на шедшего рядом Анатолия Ивановича.

— Лукьянов — нет. Прежде всего я говорю о Яковлеве, вы знаете это. Придёт время, вы поймёте…

— Ты не прав.

— Нет, вы не правы, Михаил Сергеевич, — ответил я. — Придёт время, поймёте…

— Ты возбуждён, — пытался успокоить меня Горбачёв.

— Трудно быть безразличным, когда в стране предгрозовые события, — ответил я.

Разговор явно не получался, не клеился. Поняв это, я резко, демонстративно отошёл в сторону.

В тот раз я откровенно высказал Горбачёву то, что было обдумано давно. Но это уже другой вопрос.

***

Мне не раз предлагали подать в суд на Гдляна и Иванова — за клевету. Эти требования содержались во многих письмах, телеграммах. Об этом же настойчиво говорили мне люди во время моих командировок по стране. Не просто говорили — требовали от меня этого. Разумеется, на эту тему заходили разговоры в семье.

Почему же я всё-таки не подал в суд за клевету?

Я не из робкого десятка, однако сломя голову бросаться в драку не люблю. Сначала провожу анализ ситуации. И когда начала вызревать мысль о том, чтобы обратиться с иском в суд, я прежде всего попросил московских юристов помочь мне в правовом анализе возникшей ситуации. Начали скрупулёзно, слово за словом изучать выступления следователей и не без удивления обнаружили, что в них нет… криминала. Да, да, как это ни странно, как это ни поразительно, ни Гдлян, ни Иванов ни разу не сказали ничего такого, что можно было бы инкриминировать им в судебном порядке. Те, кто развязал против меня клеветническую кампанию, действовали ловко: пресса на все лады муссировала «обвинения во взяточничестве», а сами обвинители ходили вокруг да около, говорили о том, что моя фамилия «замелькала» в деле, и так далее, и тому подобное. Но впрямую взяточником меня ни разу не назвали! Ни разу не использовали прямые определения, а создавали нужное впечатление косвенно.

Действительно, политические ловкачи… Вообще говоря, ничего странного, удивительного в этом не было — всё-таки следователи по особо важным делам, люди в юриспруденции искушённые и отлично понимавшие, чем могут грозить им ложные обвинения. Поэтому каждое слово их было выверено — даже тогда, когда Гдлян на эстрадах летнего Крыма проводил так называемые эстрадно-криминальные шоу, зарабатывая популярность, а возможно, и кое-что ещё.

После тщательного анализа юристы пришли к выводу, что в выступлениях Гдляна и Иванова не содержится такого, на основании чего суд мог бы привлечь их к уголовной ответственности за клевету в мой адрес. Следователи ни на миг не теряли из виду ту черту, которую им ни в коем случае нельзя было преступить, тщательно заботились о том, чтобы не «проколоться», не дать мне повода для обращения в суд в связи с клеветой[8].

Конкретный пример. В одном из текстов выступления Гдляна было сказано: «В материалах дела имеются данные о связях привлечённых к уголовной ответственности лиц с членами Политбюро Гришиным, Романовым, Алиевым, Лигачёвым, а также с целым рядом ответственных работников различных отделов аппарата ЦК КПСС».

Юристы, которые анализировали текст, сразу задали, профессиональный вопрос: «О каких связях идёт речь?» И пояснили: для того, чтобы привлечь Гдляна к уголовной ответственности за клевету, в приведённом абзаце не хватает одного-единственного слова — «преступных». Если бы он сказал, что имеются данные о преступных связях, тогда совсем иное дело. Но Гдлян отлично понимал, что делает, говорил о связях вообще. А что это значит? Приезжал в Москву Усманходжаев, заходил по служебным делам в отдел ЦК — вот вам, пожалуйста, и связи! Мерзко не только по отношению ко мне, но и ко всем соотечественникам, которых следователи попросту дурачили.

Всё тщательно обдумав, я в тот период решил не начинать судебный процесс. Хотя уже располагал одним важнейшим документом, который всю кампанию «Гдлян против Лигачёва» представлял в совершенно новом свете.

Этот документ лежал в моём сейфе и ждал своего часа.

Однако время для его публикации пришло. И я счёл возможным предать гласности второе письмо, полученное мною от Усманходжаева.

«Члену Политбюро, секретарю ЦК КПСС тов. Лигачёву Е. К. (лично)

Уважаемый Егор Кузьмич!

Пишет вам бывший первый секретарь ЦК КП Узбекистана, ныне осужденный к 12 годам лишения свободы, Усманходжаев Иномжон Бузурукович.

Прежде всего прошу тысячу раз извинить меня за всё то, что произошло со мной. Вы должны знать, и об этом я говорю искренне, что у меня никогда даже в мыслях не было вас в чём-то обвинить, унизить или оговорить в совершении какого-то преступления. Это нужно было следователям Гдляну и Иванову, и они добились своего.

Я стал жертвой политических интриганов Гдляна и Иванова, пытавшихся сфальсифицировать обвинение в несуществующем преступлении ряда крупных советских, партийных деятелей. В результате их незаконных действий: шантажа, угроз расстрелом меня и арестами членов семьи и родственников, я, спасая честь семьи и родственников, боясь за их судьбы, в каком-то невменяемом состоянии, был вынужден вешать на нить оговора ни в чём не повинных людей и в том числе самого себя. В последующем я, опомнившись, буквально через несколько дней отказался от своего ложного показания о даче взятки вам и другим. Но, несмотря на это, вышеназванные следователи продолжают шуметь и лить грязь на честных, ни в чём невинных людей. Я ещё раз со всей ответственностью заявляю, что всё это ложь! Давно пора этих до конца потерявших совесть следователей, авантюристов призвать к порядку и применить к ним силу закона.

Уважаемый Егор Кузьмич!

Вот уже находясь более года под стражей, пережил очень многое. Никогда я в таком положении не был, в котором сейчас нахожусь. Не перестаёт мучить меня совесть, не покидают бессонные ночи и глубокое переживание за то, что, находясь под давлением уже упомянутых следователей и став на путь обмана, оговорил невинных людей и вас, уважаемый Егор Кузьмич. Я всю жизнь буду проклинать тот день, когда у меня поднялась рука на это. Поэтому от всего сердца и ещё раз прошу вас простить меня. Также прошу глубокого извинения у Могильниченко К.Н., Бессарабова В.И., Пономарева И.Е., у всех работников сектора, с которыми мы очень дружно работали и относились с большим уважением друг к другу. Ещё раз прошу вас меня извинить.

С уважением Усманходжаев.

23.01.90».

Правде надо смотреть в глаза. В нашей жизни, в Коммунистической партии были люди, которые жили, двойной моралью, прикрываясь высокими словами, а на деле преследовали свои корыстные интересы. Люди невольно думали: раз было позволено этим, наверное, можно и другим, нынешним руководителям. Вот почему ложь, клевета Гдляна попали на благодатную почву, были восприняты как истина. Это фактор объективный, с ним не считаться нельзя.

Но играть на справедливом негодовании народа недостойно!

«Сейчас не время об этом рассуждать. Надо объединиться во имя общего дела: Родина в опасности, а она у нас одна. Да, я сильно бил коммунистов. Но, прошу прощения, они сами «подставлялись». Может, где-то я и перегибал палку, однако совесть меня в данном случае не мучит. А вот другого я никогда себе не прощу — это мой несмываемый грех: своими собственными руками я сознательно помогал прийти к власти в Ленинграде нынешним «демократам». Если не всем, то большинству из них. Даже доходило до хулиганства с моей стороны… Помните, когда я уступил место в эфире Николя Иванову? Прошу, кстати, сохранить такое написание его имени! Я был обманут, как и все мы. Окончательно их сущность для меня стала ясной, когда они замахнулись на самое святое — на Родину, призывая бойкотировать референдум 17 марта или сказать Союзу «нет». Это — предательство!»

Думаю, комментировать такое откровение нет необходимости. Всякое откровение всегда убедительнее любых комментариев.

Здесь же есть смысл привести мнение ещё одного человека, который во времена Брежнева и Суслова фактически был изгнан из партии, выключен из общественной жизни страны, свои произведения издавал на Западе, — писателя и историка Роя Медведева. На вопрос корреспондента газеты «Рабочая трибуна»: «Верите ли вы обвинению Лигачёва в получении взятки от Усманходжаева?» — ответил: «Не верю».

Я много размышлял над всем этим. Не раз перебирал в памяти события 1989–1990 годов. Почему же столь странную позицию здесь занимал Горбачёв? Только единожды, и то спустя два месяца после выступления следователя по Ленинградскому телевидению, отвечая на настойчивые вопросы ижорских рабочих, мимоходом заметил, что верит в честность Лигачёва. А от подобных вопросов иностранных корреспондентов попросту уходил. Почему же он отмалчивался? Ведь было предельно ясно, что речь шла не только обо мне — о Политбюро, о нём самом, о партии в целом.

Почему он отмалчивался?..

Судьбы Гдляна и Иванова мне неинтересны. Я не испытываю к ним ненависти, а питаю только чувство омерзения. Мавры, сделавшие своё дело… Коммунисты первичной парторганизации исключили их из КПСС, они принялись клеветать на партию, на Советскую власть. Когда и это приелось, они присоединились к голодовке «демократов» из Моссовета. Лишь бы хоть как-то привлечь к себе внимание… Незавидное место займут они в истории.

И речь не о них. Беда в другом: в 1989–1990 годах страна резко сползла во всеохватный кризис, внутриполитическая ситуация стала угрожающей.

«Тбилисское дело». След Собчака

«Тбилисским делом» принято называть трагические события, происшедшие в Тбилиси в ночь на 9 апреля 1989 года. Кратко, не вдаваясь в детали и политические оценки, об этих событиях можно сказать следующее: в столице Грузии перед Домом правительства проходил многодневный несанкционированный митинг, который решено было прервать с помощью войск. При вытеснении митингующих с площади девятнадцать человек погибли, многие получили травмы. Огнестрельное оружие не применялось.

Ночная трагедия в Тбилиси, гибель мирных людей всколыхнули страну. К великому сожалению, в период перестройки то были уже не первые и не последние жертвы массовых беспорядков. Незадолго до Тбилиси произошли погромы в азербайджанском Сумгаите, в которых погибли десятки невинных. Уже после Тбилиси страну потрясли бесчинства в узбекской Фергане, где жертв было намного больше. Беспрецедентный характер носили кровавые столкновения в киргизском Оше.

Но ни одно из этих трагических событий, глубоко прискорбных и обостривших обстановку в различных регионах страны, не получило столь сильного политического резонанса, как «тбилисское дело». Ни одно из них, кроме тбилисской истории, не обсуждалось на съездах народных депутатов СССР. Ни одно из них не расследовалось таким большим количеством комиссий.

Почему же «тбилисское дело» приобрело особый политический размах? Что в действительности стояло за ним и как оно повлияло на ход событий в стране в целом? В те дни, когда в средствах массовой информации и на депутатских съездах вокруг ночной тбилисской трагедии бушевали страсти, нелегко было дать достоверный ответ на эти важные вопросы. Требовалось время, чтобы сама логика событий прояснила истинные намерения участников конфликта. Принято говорить: история — самый строгий судья. Применительно к «тбилисскому делу» это трижды верно! Только позже, по истечении ряда лет, можно было обстоятельно разобраться в происходящем и на основании конкретных фактов сделать ясные выводы.

Волею судеб я оказался в самом эпицентре того политического тайфуна, который пронёсся над страной в связи с «тбилисским делом». Я знал многое, хотя, конечно, не всё. Уже в те дни я очень многое понимал, хотя опять-таки далеко не всё. Но вскоре сама жизнь всё расставила по своим местам, и пришла пора заполнить пробелы, стереть «белые пятна» громкой тбилисской истории, ибо ясное понимание этого политического дела, замешенного на крови невинных людей, помогает лучше осознать истинный смысл некоторых процессов, происходивших под лозунгами демократизации и гласности, стратегию, тактику и подлинные намерения различных политических сил, вышедших на общественную арену после апреля-85, методы национал-сепаратистов и их покровителей…

Впрочем, прежде надо сказать вот о чём: в орбиту «тбилисского дела» я оказался втянутым совершенно случайно.

В марте 1989 года состоялся Пленум ЦК КПСС по аграрным вопросам. Поскольку в составе Политбюро именно я и В.П. Никонов в тот период занимались аграрными делами, то вполне естественно, что основная нагрузка по подготовке Пленума легла на нас. Так как решения Пленума были принципиально важными — он определил основы аграрной политики, — то сразу же встала проблема широко разъяснить её крестьянину. Поэтому вскоре я вылетел в командировку в Брест, где собрались на большой совет аграрники Украины, Белоруссии и Прибалтики.

Из Бреста прилетел вечером шестого апреля, а уже восьмого, в субботу, должен был уйти в краткосрочный отпуск: нагрузка последних месяцев была высокой, и Политбюро приняло решение дать мне небольшую передышку — разумеется, в счёт полагавшегося отпуска.

***

Тут небезынтересно сказать несколько слов о режиме работы членов Политбюро ЦК КПСС

Ещё при Брежневе, когда Леонид Ильич заболел, Политбюро приняло решение ограничить продолжительность его рабочего дня. Затем эти послабления были распространены на других членов Политбюро: пятница считалась днём работы с документами на даче, суббота и воскресенье — днями отдыха. Кроме того, сократили и рабочие часы. Помню, когда прилетал в Москву из Томска, темп столичной жизни был у меня бурным. Решая множество вопросов за три-четыре дня, как говорится, подметки стаптывал от беготни по ведомствам и организациям. Но знал, что после пяти часов вечера члены Политбюро уже не принимают, уезжают отдыхать.

Кстати говоря, первые секретари обкомов, которые подобным же образом метались по Москве, целыми днями «сидели на чаях», чаще всего не успевали даже бутерброд проглотить, не то что нормально пообедать. И кому-то в ЦК — наверняка бывшему обкомовцу, прошедшему через эти «безобеденные муки», — пришла в голову славная мысль: открыть для приезжих буфетик, где можно в любое дневное время слегка перекусить. Но это — так, в порядке воспоминаний.

Когда Генеральным секретарём ЦК стал Андропов, установленный порядок работы сам собой, без всяких постановлений, попросту говоря, улетучился. Минуя нормальный режим, все перешли от укороченного рабочего дня сразу к удлинённому. Лично мне приходилось засиживаться до девяти, даже до одиннадцати часов вечера. Очень много работали и все остальные члены руководства. Словом, обстановка была такая же, как в обкомах, райкомах партии, где привыкли не считать часов работы.

А что касается отпусков, то на Политбюро утверждали их график. Обычно Горбачёв, Яковлев, Шеварднадзе, Медведев, Лукьянов отдыхали в одно и то же время. Хотя бывали изредка случаи, когда у кого-то из них отпуск выпадал и на другие месяцы. Горбачёв и я всегда отдыхали в разное время.

Возвращаясь к апрельским событиям 1989 года, вспоминаю, что день 7 апреля складывался у меня очень напряжённо: вчера прилетел из командировки, а завтра — улетать в отпуск. Между тем предстояло множество дел. Из командировок я всегда привозил блокнот, заполненный фактами, наблюдениями, просьбами местных руководителей. Поэтому приходилось связываться с различными ведомствами, убеждать, нажимать. Такова была практика тех лет: члены высшего партийного руководства по просьбе товарищей с мест оказывали им через центральные министерства и ведомства необходимую помощь, чаще всего хозяйственного плана.

Из каждой поездки я привозил ворох деловых бумаг. И на сей раз задача состояла в следующем: систематизировать просьбы с мест, как говорится, запустить их в работу. На этот раз предстояло всё выполнить за один день.

Поэтому с утра я попросил своего секретаря ни с кем не соединять меня по телефону, сказал, что принимать не могу, и сосредоточился на осмыслении тех вопросов, которые поставили перед ЦК в Белоруссии.

Вообще говоря, будучи членом Политбюро, я принимал много людей, в приёмной у меня всегда был народ. В приёмной работали секретари В.Г. Агапов, А.В. Старцев, весьма опытные и порядочные товарищи. Как положено, велась предварительная запись на приём, однако, если дело срочное или же человек приехал из области, из республики, я его принимал сразу — независимо от ранга и должности. Это было известно в ЦК всем. Но когда надо было обдумать тот или иной вопрос, подготовиться к выступлению, поработать над документами, я порою переключал телефоны на приёмную и просил никого ко мне не пускать. Такие случаи диктовались только исключительными обстоятельствами.

***

Седьмого апреля 1989 года в силу вышеизложенных причин обстоятельства складывались именно так.

Мой кабинет в ЦК числился под № 2. О том, при каких обстоятельствах я «переселился» в этот кабинет, с которым у меня были связаны воспоминания сусловского периода, я рассказывал в другой главе. Здесь же замечу только, что кабинет был просторный, на пятом этаже, угловой, светлый, окнами на Старую площадь. Помимо письменного стола, в нём, конечно, был и продолговатый стол, за ним я всегда беседовал с посетителями. Между прочим, западные корреспонденты, которые у меня бывали, некоторые из них писали в своих материалах: «Я беседую с господином Лигачёвым в его мрачном кабинете, в здании ЦК напротив КГБ…» Почему в мрачном? Ведь кабинет, повторяю, был светлым. Почему напротив КГБ? Ведь здание Комитета госбезопасности находится на почтенном отдалении. Видимо, некоторые журналисты таким приёмом пытались, что называется, «создать атмосферу». А ради этого, по их понятиям, можно исказить реальную обстановку. В общем, кабинет считался удобным, довольно тихим, располагавшим к сосредоточенной работе. Углубившись в дела, я не заметил, как пролетели утренние часы. Но неожиданно открылась дверь, и вошёл секретарь:

— Егор Кузьмич, звонит товарищ Чебриков. Он настоятельно просит, чтобы я соединил его с вами.

Чебриков в тот период уже стал членом Политбюро, секретарём ЦК КПСС, занимался административными органами и вопросами национальной политики. Виктор Михайлович — человек сдержанный, деликатный, и я сразу понял, что без крайней необходимости он не будет проявлять настойчивости. Видимо, она продиктована какими-то чрезвычайными обстоятельствами. Вдобавок здесь следует сказать, что в тот день, седьмого апреля 1989 года, Горбачёв находился с визитом в Лондоне. Правда, общий отдел уже проинформировал, что прилёт Генерального секретаря намечен на вечер. Но это лишь усилило моё беспокойство в связи со звонком Чебрикова: Генсек прилетает вечером, а Виктор Михайлович настаивает на безотлагательном разговоре. Значит, дело действительно особо важное и особо срочное.

Короче говоря, я попросил соединить меня с Чебриковым.

Поздоровавшись, Виктор Михайлович сразу перешёл к делу:

— Складывается сложная обстановка в Грузии… — И вдруг предложил: — Егор Кузьмич, пожалуй, я лучше сейчас к вам зайду.

Ожидая Чебрикова, я вспоминал происшедшее в Грузии в ноябре 1988 года, когда только послание Горбачёва и срочное прибытие в Тбилиси Шеварднадзе позволили избежать непредсказуемого развития событий. Очевидно, ситуация снова начинает выходить из-под контроля. Предположения мои подтвердились после первых же слов Чебрикова.

— Плохо у нас дело в Тбилиси, — начал Виктор Михайлович. — Разве вас не информировали?

— Я только вчера вечером прилетел из Белоруссии, совершенно не в курсе…

— События развиваются ещё более остро, чем в ноябре и феврале. Идут непрерывные митинги, раздаются угрозы расправы с коммунистами, требуют выхода Грузии из состава СССР, подготовлено обращение к ООН о вводе войск.

— Чья это информация, Виктор Михайлович?

— Патиашвили[9].

Я нахожусь с ним на постоянной телефонной связи. Михаил Сергеевич прилетает вечером, но Патиашвили утверждает, что обстановка накаляется с каждым часом. Надо собраться, обсудить создавшееся положение, выработать рекомендации, чтобы к прилёту генерального из Англии было ясно, что делать. Прошу вас, Егор Кузьмич, созовите совещание.

Экстренные рабочие совещания членов Политбюро и секретарей ЦК по различным острым вопросам, выдвигаемым жизнью, — такова была практика работы высшего партийного руководства. Обычно такие совещания собирал сам Генсек либо тот, кому он поручал это сделать. А в отсутствие Генерального секретаря совещания проводил тот, кого «оставляют на хозяйстве». Такие совещания отличались от официальных заседаний Политбюро тем, что они не правомочны были принимать постановления, а лишь вырабатывали рекомендации, подлежащие потом утверждению.

Эта практика сложилась десятилетия назад. Но к весне 1989 года многое в этом порядке работы ЦК уже начало нарушаться. Улетая на встречу с Тэтчер, Горбачёв, вопреки обыкновению, никому не оставил полномочий «заниматься хозяйством». Поэтому мне было совсем не с руки собирать и проводить совещание высшего партийного руководства в отсутствие Михаила Сергеевича, о чём я со всей откровенностью и сказал Чебрикову. Однако Виктор Михайлович настаивал:

— Я прошу вас, Егор Кузьмич. Ситуация требует немедленного обсуждения.

Я знал, что Чебриков — человек очень ответственный, опытный. Если уж он так напирает, значит, действительно надо. Но почему совещание должен проводить я? Снова хочу напомнить, что к тому времени в работе Центрального Комитета партии возникли определённые сложности, вызванные тем, что прекратились заседания Секретариата ЦК, я был отстранён Горбачёвым от руководства им. Как это произошло, почему и к каким неприятным последствиям привело, рассказано в другой главе. Но дело в том, что раньше заседания Секретариата проводил я. Видимо, по традиции Чебриков и обратился ко мне с просьбой созвать рабочее совещание.

Однако, повторяю, без поручения Генерального секретаря мне этого делать не хотелось, чтобы избежать кривотолков. Существует этика служебных отношений, и я старался строго её придерживаться, дабы не давать повода для провокационных слухов, которые муссировали «демократы», публично и широковещательно утверждавшие, будто в отсутствие Горбачёва Лигачёв, мол, готовит заговоры с целью переворота. В конце концов я занимался в тот период только вопросами аграрной политики, о происходящем в Тбилиси не был информирован, и у меня были веские основания отказаться от проведения совещания.

Но если отбросить личные соображения и взглянуть на дело с государственной точки зрения, то положение просматривалось иначе. Напоминаю, стоял апрель 1989 года. Заседания Секретариата ЦК КПСС, на которых можно было и нужно было обсуждать такой вопрос, давно отменены. Кроме того, нельзя не принять в расчёт, что уже состоялись выборы народных депутатов СССР — выборы, прошедшие принципиально по-новому. А потому прежний Президиум Верховного Совета СССР практически исчерпал себя. Одновременно с этим оказалось «подвешенным» и правительство, которое вскоре должно было сложить полномочия.

Именно в тот момент, когда Чебриков убеждал меня созвать рабочее совещание членов Политбюро и секретарей ЦК, я вдруг с особой остротой понял, какая странная обстановка слабовластия начинает складываться в стране. Генсек за границей, зама он не оставил. Секретариат ЦК не работает, Верховный Совет по сути сложил полномочия, а старое правительство в условиях партийно-государственного управления не привыкло принимать политических решений. Огромная страна, вступившая в очень сложный период своего развития, столкнулась с ослаблением власти.

***

Да, странная ситуация сложилась 7 апреля 1989 года — недопустимая для жизнедеятельности такой великой страны, как наша. Тот случай служил предвестием ещё более опасных проявлений безвластия. Но, говоря по совести, к этим выводам я пришёл позднее, когда в спокойной обстановке осмыслял происшедшее в тот длинный день. А тогда, в разговоре с Чебриковым, просто сопоставил личное и общественное: с одной стороны, возможные гласные и негласные упреки за то, что снова взял на себя инициативу, а с другой — общая ситуация в сфере власти и опасность бездействия перед лицом грозных событий. Не буду бить себя в грудь, но при таком сопоставлении я поступил так, как привык поступать обычно: моментально откинул колебания. Надо действовать!

В общем, я дал Чебрикову согласие на проведение рабочего совещания. Мы быстро наметили состав его участников, но оповестить их я попросил Виктора Михайловича, подчеркнув тем самым свою сугубо председательскую, а не инициативную роль.

Через несколько минут после ухода Чебрикова позвонил Медведев:

— Егор Кузьмич, вам известно о событиях в Тбилиси?

— Виктор Михайлович меня проинформировал.

— Так мы соберёмся, Егор Кузьмич?

Я почувствовал, что Медведев уже в курсе нашего с Чебриковым разговора, но всё-таки спросил:

— Что, обязательно надо собраться?

— Надо, обязательно надо провести совещание, — сказал Медведев.

Вскоре все, кого оповестил Чебриков, собрались в зале заседаний Секретариата ЦК на пятом этаже. Когда я открывал рабочее совещание 7 апреля 1989 года в связи с событиями в Тбилиси, то мимолётно вспомнил о последнем заседании Политбюро (сентябрь 1988 года), которое мне довелось проводить. Скажу сразу: это воспоминание отнюдь не носило ни формального, ни личного характера. Какая-то незримая связь витала между тем заседанием Политбюро и рабочим совещанием в ЦК. В напряжённой атмосфере того дня эта связь была трудноосязаемой, её нелегко было чётко сформулировать.

Но она несомненно существовала. В тот раз, в начале сентября 1988 года, Горбачёва тоже не было: он отдыхал в Крыму. Но, уезжая в отпуск, Михаил Сергеевич официально оставил «на хозяйстве» меня, и я проводил заседания Политбюро. Дел, как всегда, хватало с избытком. И среди прочего мне на стол положили информацию Комитета государственной безопасности о дестабилизации обстановки в Литве. Она сразу привлекла к себе внимание и требовала получше разобраться в сути происходящего в этой прибалтийской республике.

А буквально через пару дней после той информации вернулся из Литвы член Политбюро Яковлев. Как это было принято, он позвонил мне, и я поинтересовался, какая обстановка в Литве. Яковлев ответил:

— Ничего особенного нет. Так, обычные перестроечные процессы.

Признаться, столь резкое расхождение между мнением члена Политбюро и информацией Комитета госбезопасности меня поразило. Я немедленно позвонил Чебрикову, работавшему тогда председателем КГБ, и попросил его не нагнетать обстановку.

— Вы утверждаете, что обстановка в Литве развивается в опасном направлении, а Яковлев, который только что оттуда, говорит, что ничего особенного там не происходит, никаких особых мер принимать не надо.

— Как ничего особенного? — изумился Чебриков. — Да я могу повторить где угодно то, что написано в нашей информации для ЦК партии. Обстановка тревожная, неспокойная, началась консолидация националистических сил.

Кому верить?.. Впрочем, было ясно, как следует поступать в случаях таких крутых расхождений во мнениях по важному вопросу: надо тщательно изучить суть дела. Правда, я был бы неискренним, если бы не сказал, что странное противоречие оценок насторожило меня больше, чем сама информация КГБ. Тут уж, извините, срабатывает не логика, а инстинкт политика.

Короче говоря, я тут же позвонил на юг Горбачёву:

— Михаил Сергеевич, прошу вашего согласия на включение в повестку дня очередного заседания Политбюро вопроса о поездке товарища Яковлева в Литву. По информации КГБ, там складывается неблагополучная обстановка.

Горбачёв дал согласие, и вскоре состоялось то памятное заседание Политбюро.

С первым сообщением на нём выступил Яковлев. Он говорил:

— Ничего опасного в республике не происходит. В жизни и деятельности Компартии Литвы тоже. Да, есть сложности, вызванные тем, что центр излишне много диктовал в ущерб развитию республики. Союзные органы перегружают Литву промышленностью, отчего осложнилась экологическая обстановка. Идёт приток русских, к сожалению, не самых лучших, миграция в республику нарастает. На этой почве есть трения, со стороны русскоязычного населения имеются факты неуважения к населению коренному. В этой связи предлагаю следующее. Первое: усилить работу местных органов с некоренным населением. Второе: прекратить миграцию. В целом обстановка в Литве непростая, но не критическая. Республике надо в процессе перестройки через это пройти.

У меня сохранились прихваченные скрепкой листки бумаги, на которых я чёрным фломастером делал пометки по ходу информации Яковлева, поэтому цитирую вовсе не на память, а по записям. Конечно, я никак не комментировал его выступление, ибо у меня не было оснований не доверять члену Политбюро. Но позднее, когда события в Литве приняли сперва угрожающий, а затем и катастрофический характер, когда именно они стали катализатором центробежных, разрушительных процессов, поставивших под вопрос само существование СССР, я много раз вспоминал то выступление Яковлева.

**

Меня могут спросить, почему же я в период бурных дискуссий по литовскому вопросу, когда на глазах разваливалась литовская компартия, когда на Съезде народных депутатов шли дебаты вокруг секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа, — почему же я не предал гласности тот разговор на Политбюро? Ведь это могло бы повлиять на развитие событий. Нелегко ответить на этот вопрос. Но ведь нельзя забывать, что именно в то же время мне связывали руки «делом Гдляна» и «тбилисским делом».

Впрочем, вернусь к тому памятному заседанию Политбюро, когда после Яковлева я предоставил слово Чебрикову. Председатель КГБ говорил:

— Я оцениваю обстановку в Литве как острую. Налицо активизация националистических сил, которые проникли в ряды литовской компартии и ведут её к расколу.

Это мнение Чебрикова тоже невозможно оставить без комментариев. Раскол в Компартии Литвы действительно произошёл, причём достаточно быстро. Именно он повлёк за собой все последующие события. Но ведь этот раскол предсказывали! Предсказывали чётко и недвусмысленно. Причём в тот период, когда вполне можно было успокоить страсти, не допустить неблагоприятного хода дел.

На том заседании Политбюро, о котором веду речь, противостояли позиции Яковлева и Чебрикова. Хорошо помню, что всех членов Политбюро, участвовавших в заседании, удивило такое резкое расхождение в оценках литовской ситуации. И чтобы не накалять страсти, я внёс предложение:

— Давайте поручим отделам ЦК внимательно изучить положение в республике, особенно в Компартии Литвы, и информировать постоянно ЦК о тенденциях развития. А информацию товарища Яковлева примем к сведению.

Так и решили.

Кажется, в тот же день я позвонил Михаилу Сергеевичу в Крым, проинформировал его о заседании Политбюро. Среди прочего сказал:

— Ничего нового нам Яковлев не сообщил. Информация его носила, я бы сказал, убаюкивающий характер. Она не прояснила обстановку в Компартии Литвы.

Горбачёв никак не отреагировал на эту часть моего сообщения, и я перешёл к другим вопросам.

После того случая литовская проблема ни разу не возникала на заседаниях Политбюро — до того времени, пока раскол в Компартии Литвы не стал реальной угрозой. Вот тогда-то прошли встречи членов Политбюро ЦК КПСС с руководителями КПЛ, серия бесед с Бразаускасом, состоялась поездка Горбачёва в Литву. Все эти запоздалые меры, как известно, не дали результата. В итоге произошёл развал компартии республики, к власти пришли Ландсбергис и его единомышленники, поставившие своей целью насильственно восстановить в Литве буржуазный строй, вырвать республику из состава Советского Союза. Затем последовало объявление КПЛ, оставшейся в составе КПСС, вне закона.

Можно ли было избежать такого трагического развития событий? Снова подтверждаю: не только можно, но мы и обязаны были это сделать! Однако коварную роль сыграла убаюкивающая оценка, данная Яковлевым литовской ситуации 1988 года, когда национализм в этой республике поднимал голову. Социально-классовый анализ процессов в Литве был подменен лавированием и лакировкой.

Кстати, отделы ЦК внимательно изучали и анализировали положение в литовской компартии, направляли записки в ЦК КПСС с правдивой информацией. Но руководство ЦК уклонялось от принципиальных оценок и активных действий, шло, я, бы сказал, заигрывание с Бразаускасом. Более того, процессы, происходящие в Литве, выдавались чуть ли не за пример перестройки. Как известно, это благодушие в оценке литовской ситуации дорого обошлось стране. В ту пору Яковлев активно занимался утешительством в политике, несмотря на потери, которые мы несли. Без конца убаюкивал, призывал не нервничать. Мне всегда при этом вспоминается образ Луки-утешителя из пьесы Горького «На дне».

Что касается меня, то в силу некоторых обстоятельств я уже не имел возможности контролировать литовский вопрос, был по сути дела отстранён от участия в его решении.

Обстоятельства эти были следующими. Во-первых, как я уже говорил, то памятное заседание Политбюро было последним, которое мне довелось проводить. А во-вторых, вскоре прекратились заседания Секретариата ЦК КПСС, которые я вёл. А Яковлев оставался членом Политбюро, одновременно входил в состав Президентского совета, а затем стал старшим советником президента.

***

Заседание Политбюро, на котором отчитывался о поездке в Литву Яковлев, мгновенно припомнилось мне на рабочем совещании в ЦК по Тбилиси отнюдь не случайно. Несомненно, между грузинской и литовской ситуациями имелась тесная связь — обе они стали порождением вспышки националистических страстей. Но литовская ситуация в апреле 1989 года была, так сказать, более продвинута вперёд, она как бы рисовала сценарий действий для националистических сил в других республиках. И в этой связи вспоминаю, что в феврале 1990 года, когда события в Литве зашли далеко, на очередном Пленуме ЦК КПСС, естественно, возник о них разговор. Секретарь временного ЦК Компартии Литвы (на платформе КПСС) В. Кардамавичюс говорил с трибуны:

— И я хочу заметить: если товарищ Яковлев имеет своё мнение и право сказать, то и мы имеем своё мнение и право сказать. Мы хотим ещё раз товарищам передать, что пребывание товарища Яковлева в Литве действительно внесло ряд таких нехороших дел в нашей республике. Вы, товарищ Яковлев, вероятно, приложились косвенным путём и к решениям XX съезда Компартии Литвы. Об этом говорят очень широко в республике. Это отражено в ваших встречах с некоторыми интеллигентами Литвы. И давайте будем коммунистам говорить честно.

Из этого выступления ясно, какая обстановка сложилась к тому времени вокруг Литвы и её компартий. Но, как это ни удивительно, проект резолюции по Литве, вынесенный на Пленум, не давал политической оценки происходящих в республике событий. Более того, в проекте делалась попытка любой ценой не обострять ситуацию. В Компартии Литвы уже произошёл раскол, а проект резолюции призывал «уладить» всё по-хорошему… Это был, на мой взгляд, классический образец примиренчества, всё того же благодушия, которое на деле ведёт к непоправимой беде.

Не знаю, кто готовил этот проект резолюции. Могу сказать лишь одно: я, член Политбюро, с этим проектом заранее ознакомлен не был, для меня такой проект явился неожиданностью. В нём даже не было осуждения раскольнической деятельности Бразаускаса и поддержки тех коммунистов, которые остались на позициях КПСС. Принятие такого проекта означало бы на деле потакание оппозиционным силам партии, он убаюкивал партию, смазывал разногласия, открывал дорогу перед оппортунизмом. Не случайно, когда зачитывали проект резолюции, зал Пленума буквально гудел от недоумения и негодования.

Я бы так сказал: тот проект резолюции по Литве в той обстановке, какая сложилась к февралю 1990 года, был по-своему вызывающим. Вероятно, тут сыграла свою роль и позиция Горбачёва, который в ту пору тешил себя надеждой, что всё обойдётся, образуется. Но так или иначе, я считал невозможным принятие такой резолюции. И попросил слово вторично, чтобы высказать своё резко отрицательное отношение. Внёс предложение осудить деятельность тогдашнего руководства компартии республики, направленную на раскол, поддержать те силы, которые выступают за единую КПСС. (Это моё выступление опубликовано в сборнике «Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 5–7 февраля 1990 года».)

Из членов Политбюро я оказался единственным, кто выступил по этому вопросу. Многие члены ЦК решительно меня поддержали, атмосфера на Пленуме стала накаляться. Помнится, ректор МГУ академик А.А. Логунов, твёрдо стоящий на партийных позициях, внёс в этой связи предложение объявить перерыв на двадцать минут, чтобы подготовить совершенно другой проект резолюции.

— Момент крайне ответственный! Куда мы так спешим? Надо всё тщательно обдумать, — говорил Логунов.

Горбачёв без труда уловил настроение членов ЦК и сориентировался в обстановке, предложил сделать часовой перерыв для доработки резолюции. В этой работе принимали участие Михаил Сергеевич, Лукьянов и я. В итоге новый проект был принципиально иным, он осуждал Бразаускаса и поддерживал Бурокявичюса. На Пленуме его приняли единогласно.

Кстати, на том Пленуме об ответственности Яковлева за резкое обострение положения в Литве говорил не только Кардамавичюс, но и многие другие. А потому Яковлеву пришлось оправдываться.

— Оправдываться всегда плохо, неудобно, — говорил он. — Но всё-таки я должен внести ясность, поскольку вот уже который раз на Пленуме моя фамилия так или иначе фигурирует в связи с литовскими событиями. Что я думаю по этому поводу и что я говорил в Литве?.. Потеряна ли ситуация в Литве? Не думаю. Грозит ли это опасностями? Безусловно, и на них тут указывалось, в общем-то, справедливо. Но кроме опасности есть и другое. Приходится признать: в республике сложилась слишком хорошо знакомая нам картина недееспособности парторганизаций. Руководство продемонстрировало недальновидность.

Когда я услышал эти слова Яковлева — о недальновидности руководства республиканской компартии, — мне стало как-то не по себе. Как видно, речь идёт не о ком-либо персонально, а в целом о руководстве компартии, т.е. ЦК. Ведь было же заседание Политбюро в сентябре 1988 года, где именно Яковлев утешал нас. «Недальновидность» (преднамеренную) проявил именно он, прежде всего он, а не литовские товарищи, многие из которых уже тогда били тревогу. И вот здесь, на Пленуме — ни слова самокритики, зато — обвинения в адрес других.

Я поднялся из-за стола президиума и подошёл к сидевшему за отдельным столиком заведующему общим отделом ЦК КПСС Болдину. Спросил:

— Валерий Иванович, вы помните, в сентябре 1988 года я вёл заседание Политбюро. Яковлев тогда докладывал о своей поездке в Литву. Его информация сохранилась?

Болдин утвердительно кивнул:

— Конечно, сохранилась.

— Спасибо.

Я вернулся на своё место, и, когда Яковлев закончил выступление, чётко, чтобы слышали в зале, сказал Горбачёву:

— Михаил Сергеевич, вы можете ознакомить Пленум с запиской Яковлева по Литве?

— Зачем ты встреваешь в это дело? — обращаясь ко мне отозвался Горбачёв (сидели мы рядом).

Но я повторил:

— Просил бы вас, Михаил Сергеевич, ознакомить членов ЦК с запиской и той информацией, которую сделал Яковлев после возвращения из Литвы в августе 1988 года…

Однако вопрос всё-таки не нашёл продолжения. И когда мне принесли стенограмму Пленума для правки, я решил вычеркнуть свою реплику, касавшуюся записки Яковлева. Почему? Да потому что на том же Пленуме возник спор между мною и Шеварднадзе по «тбилисскому делу». Нельзя же превращать Пленум ЦК в сплошную перепалку Лигачёва с несколькими членами Политбюро. Достаточно того, что мою реплику хорошо слышали члены Центрального Комитета.

Разумеется, и на XXVIII съезде КПСС не было у меня никакой возможности сказать правду о том памятном заседании Политбюро, когда Яковлев докладывал о положении в Литве, — как и другие члены ПБ, я сам отчитывался перед съездом. Но был сильно удивлён, когда Яковлев на прямой вопрос о его оценке ситуации в Литве в августе 1988 года ответил с трибуны, что никакой записки в Политбюро он не писал и вообще не знает, о чём идёт речь. Это был характерный для него лживый ответ.

Кстати говоря, к той поездке Яковлева в Литву многократно возвращались не только литовские коммунисты. Этот вопрос возникал на собраниях, на съездах, даже на встречах Горбачёва с представителями творческой интеллигенции. На такой встрече в ноябре 1990 года драматург А. Абдуллин сказал:

— Возьмём хотя бы роль Яковлева в литовских событиях. Даже спустя полгода после поездки в Литву в феврале прошлого года он заверял буквально: «Я не вижу ничего страшного в движении Народного фронта Прибалтики, я был на предприятиях, настроение прекрасное, проблем никаких нет, думаю, что там всё встанет на свои места. Нам надо перетерпеть и не паниковать». Какой оптимизм! Всё встало на свои места. Литва заявила о своём выходе из Советского Союза. Вот такой оптимизм сродни юродству.

Кстати, между рабочим совещанием по Тбилиси и литовской ситуацией сама собой неизбежно ложится ещё одна параллель. Во время поездки Горбачёва в Литву, его встреч с литовской интеллигенцией по телевидению можно было услышать похвалы в адрес Яковлева от сторонников «Саюдиса». В связи с вышеописанным, эти похвалы, конечно, воспринимаются вполне определённым образом — именно так, как говорил на Пленуме ЦК В. Кардамавичюс.

И тут, разумеется, просто невозможно не вспомнить обсуждение «тбилисского дела» на первом Съезде народных депутатов СССР. Когда формировали комиссию по расследованию трагических событий 9 апреля, Э.Н. Шенгелая сказал:

— И, наконец, я думаю, что было бы очень правильно, если бы эту комиссию возглавил член Политбюро, секретарь ЦК КПСС Яковлев Александр Николаевич. Это важно потому, что некоторое время тому назад, в феврале месяце, тоже в трудное и напряжённое время он был в Тбилиси и занял определённую позицию, выступал по телевидению, и его выступление было принято всеми формалами и неформалами, всем обществом очень хорошо. Поэтому было бы правильно, если бы он согласился возглавить эту комиссию.

***

К чему привели эти «определённые позиции», видно на примере Грузии и Литвы. Да, вне всякого сомнения, между литовскими и тбилисскими событиями существовала какая-то незримая и многосложная связь. Вовсе не случайно 7 апреля 1989 года, когда я открывал рабочее совещание в ЦК КПСС по ситуации в Тбилиси, мне припомнилось то, заседание Политбюро, на котором Яковлев информировал о поездке в Литву…

Докладывал на совещании 7 апреля Виктор Михайлович Чебриков. Он подробно изложил суть своих разговоров с Патиашвили, обрисовал сложившуюся обстановку и передал просьбу грузинских руководителей принять неотложные меры со стороны центра.

Потом выступили все участники совещания, причём некоторые из них по нескольку раз. Хорошо помню, что каждый обязательно вспоминал Сумгаит. Трагическая тень Сумгаита, когда из-за бездействия властей погибли десятки мирных жителей, безусловно, витала над тем совещанием, побуждала всех нас очень ответственно отнестись к предостережениям Патиашвили. Стержнем, сердцевиной всех выступлений был вопрос о том, какие профилактические меры необходимо предпринять, чтобы предотвратить драматическое развитие событий.

Самую решительную позицию заняли Слюньков и Лукьянов, которые именно из-за опасений повторения Сумгаита предлагали подготовить войска, чтобы ни в коем случае не допустить массовых беспорядков. Тут я должен отметить следующее. Как выяснилось из доклада Чебрикова, среди лозунгов несанкционированных митингов были и такие: «СССР — тюрьма народов!», «Русские захватчики, убирайтесь домой!», «Прекратить дискриминацию грузин в Грузии!», и другие лозунги с ярко выраженным националистическим оттенком[10].

Вот почему участники совещания решительно настаивали на превентивной передислокации в Грузии войск. Главное — не допустить межнационального конфликта и новых жертв! — таким был лейтмотив почти всех выступлений, встреченных одобрительно. Надо из трагедии Сумгаита извлечь уроки, хватит опаздывать!

Лишь в порядке констатации фактов, ничего конкретно не предлагая, выступил Медведев. Разумовский, который, как и Чебриков, постоянно находился на телефонной связи с Патиашвили, полностью поддержал выводы Виктора Михайловича.

В конце совещания я подытожил мнения и сказал:

— Мы никаких серьёзных решений принять не можем, пока не узнаем мнение всего грузинского руководства. Ведь сейчас нам известна личная точка зрения Д.И. Патиашвили[11]. Надо ему рекомендовать обсудить ситуацию в ЦК КП Грузии, в Верховном Совете республики, в Совмине. — Затем я добавил следующее: — Кроме того, пока мы располагаем только телефонной информацией, то есть наши товарищи свои выводы базируют на основании телефонных переговоров с Патиашвили. А нам для принятия конкретных решений нужны хотя бы телеграммы. Пусть грузинские товарищи соберутся, коллегиально обсудят положение и срочно телеграфируют в ЦК своё мнение.

Мне было совершенно ясно, что только коллегиальное мнение в состоянии осветить сложившуюся ситуацию в истинном свете.

Все меня поддержали. Совещание приняло следующие рекомендации. Во-первых, партийным и советским руководителям Грузии следует не в кабинетах отсиживаться, а немедленно идти на митинги и выступать перед людьми с разъяснением своей позиции. Да, это неудобно, неуютно, освистать могут, но всё равно надо идти и разговаривать непосредственно с людьми. Во-вторых, учитывая опасность массовых беспорядков, необходимо усилить охрану важнейших, жизненно необходимых хозяйственных объектов и обезопасить людей от непредсказуемых событий, чреватых вспышками межнациональной вражды. С этой целью надо перебросить в Тбилиси воинские части, в том числе за счёт возвращения их из Армении.

Таковы были рекомендации рабочего совещания. О том, когда перебрасывать воинские части и в каком количестве, — речь не шла вообще. Эти вопросы попросту не обсуждались. Были приняты сугубо политические рекомендации.

Кстати, именно этой мыслью я и завершил совещание:

— Будем считать, что мы выработали политические рекомендации, и вечером, по прибытии Михаила Сергеевича, доложим о них Генеральному секретарю.

Все одобрили такое решение, и мы разошлись.

Было около трёх часов дня.

В тот день больше никаких сообщений из Тбилиси я не получал, никто мне по этому поводу не звонил, с Патиашвили по телефону я не связывался. Напомню: мне предстояло, как говорится, разгрести кучу аграрных дел, привезённых из командировки. Этим я и занимался до конца дня, до позднего вечера, потому что прилёт Горбачёва трижды откладывался. И во «Внуково-2» я выехал лишь после десяти часов вечера.

***

На следующее утро я улетел на отдых в Сочи и только там из передач Центрального телевидения узнал о тбилисской ночной трагедии. Кстати, немедленно позвонил в Москву Горбачёву:

— Что случилось в Тбилиси, Михаил Сергеевич?

— Пока непонятно, разбираются. Видимо, произошёл какой-то срыв у Патиашвили, — ответил Горбачёв.

Позднее, уже после моего возвращения из отпуска, картина постепенно начала проясняться. Не вдаваясь сейчас в оценку того, следовало или не следовало использовать войска для прекращения несанкционированного митинга, скажу, что меня в немалой степени интересовала политическая подоплёка случившегося. Именно в ней, на мой взгляд, коренились истоки трагедии, гибели невинных людей. Выяснилось, что лидеры некоторых «неформальных движений» Грузии, которые возглавили митинг, стоят на ярко выраженных националистических, антисоветских позициях, к тому же требуют выхода Грузии из состава СССР. Иными словами, речь шла о неприкрытых антигосударственных призывах. Поэтому, анализируя события в Тбилиси, нельзя было обойти вниманием политические цели митингующих.

Кстати говоря, в докладе Собчака второму Съезду народных депутатов СССР на этот счёт прямо говорилось: «Политическую, моральную и иную, в том числе правовую, ответственность за свои действия должны нести организаторы несанкционированного митинга у Дома правительства. — И дальше Собчак называл их поименно: — Церетели, Гамсахурдиа, Чантурия и другие лидеры неформальных организаций, которые допустили в ходе проведения митинга различные нарушения общественного порядка, призывали к невыполнению законных требований властей, не приняли мер к прекращению митинга, не попытавшись, таким образом, воспрепятствовать трагическому исходу событий».

Депутат Шенгелая назвал события в Тбилиси «военной карательной акцией», потребовав лишить депутатского мандата командующего ЗакВО генерала Родионова. В тот же день выступил депутат Гамкрелидзе, который говорил: «9 апреля в 4 часа утра под предлогом разгона несанкционированного митинга и мирной демонстрации в Тбилиси было совершено беспрецедентное по своей жестокости массовое избиение невинных людей, повлёкшее за собой человеческие жертвы… Эта военная операция, которой руководил командующий войсками Закавказского военного округа генерал-полковник И.Н. Родионов, задумывалась, очевидно, не как операция по разгону мирного митинга, а как заранее запланированная карательная операция по уничтожению людей… Планируемая акция такого масштаба, с такими политическими последствиями, должна была быть заранее известна высшему руководству страны».

Я слушал выступавших и недоумевал. «Военная карательная акция», «под предлогом разгона», «заранее спланированная акция по уничтожению людей»… Что это? Что происходит на съезде? Да, трагедию в Тбилиси действительно необходимо тщательно расследовать — наказать тех, чьи непродуманные действия привели к гибели людей, тут сомнений не было. Одновременно для оздоровления политической обстановки в Грузии надо спокойно разобраться, чего же добивались устроители митинга. Но ведь акценты отчётливо смещаются в совершенно иную плоскость: затевается глумление над армией, идёт атака на высшее руководство страны, а политические цели митингаторов заранее объявляются священными. Я-то хорошо знал, что обвинения в «заранее спланированной карательной акции» — это невероятная чушь, не имеющая под собой ни малейших оснований. Почему же она муссируется с такой настойчивостью? Трагическое происшествие в Тбилиси, несомненно, начинало обретать черты политического «тбилисского дела». Но зачем? С какими намерениями это делается?

Явное становилось тайным…

Между тем яростная атака на армию, начавшаяся в первый же день съезда в связи с тбилисской историей, была дружно подхвачена «демократической» прессой. Общественное мнение активно настраивали против Вооружённых Сил. Попытки генерала Родионова изложить своё понимание трагических событий встретили мощный отпор, требования о лишении его депутатских полномочий зазвучали не только на съезде, но и в печати, по телевидению

Вспоминая обстановку, в которой возникло «тбилисское дело» на съезде, сопоставляя её с общим ходом дела в стране, я всё отчётливее осознавал, что «тбилисское дело» — не сама ночная трагедия, а именно «дело», Политическое «дело»! — служило определённым прикрытием для каких-то так называемых неформальных сил, стремившихся к власти. Впрочем, не так уж трудно было понять, что это за силы. Те самые грузинские националисты, которые организовали митинги в Тбилиси, чтобы оторвать Грузию от Советского Союза, разгромить компартию республики.

***

Между тем комиссия по «тбилисскому делу», созданная на первом Съезде народных депутатов СССР, приступила к работе. И как-то утром мне позвонил её председатель Собчак, сказал, что члены комиссии хотели бы встретиться со мной.

— Пожалуйста, я готов. Когда и где? — спросил я.

Тот разговор с членами комиссии мне особо запомнился вот почему: меня менее всего расспрашивали про обстоятельства «тбилисского дела», а больше интересовались положением в стране, моим отношением к сепаратизму, оценками по части национальной политики. Помню, был и такой вопрос: как вы относитесь к очернительству нашей истории, к осквернению памятников революционной и боевой славы? И ещё: ваше отношение к первичным партийным организациям на заводах, на шахтах? Объясняя, почему задаются такие вопросы, совершенно не относящиеся к «тбилисскому делу», кто-то сказал:

— Егор Кузьмич, пользуясь этой встречей, просто хочется получше узнать вашу политическую позицию как члена Политбюро.

Поскольку членов комиссии было человек двадцать, то и вопросов такого плана мне задали довольно много, беседа длилась больше часа. Что же касается непосредственно тбилисской истории, то прозвучало только два вопроса:

— Кто вёл совещание седьмого апреля?

— Совещание проводил я.

— Совещание протоколировалось?

— Нет, это было рабочее совещание, такие совещания не стенографируются и не протоколируются, таков общепринятый порядок в ЦК.

Вот и всё. Правда, министр юстиции В.Ф. Яковлев добавил:

— Надо было бы эти вопросы решать в государственных органах, а не в партийных.

Я с ним согласился:

— Конечно! Но ведь тогда мы всё ещё жили в условиях партийно-государственного руководства, таковы были реальности.

Весь разговор оставил у меня впечатление спокойного, аналитического подхода к изучению «тбилисского дела». Я почувствовал желание членов комиссии, не нагнетая политических страстей, основательно разобраться в обстоятельствах тбилисской трагедии.

Впереди была встреча генсека.

Церемония встречи Генерального секретаря ЦК КПСС после его возвращения из зарубежной поездки несколько отличается от проводов. Как-то само собой сложилась такая практика: встретив Генерального, все члены Политбюро и секретари ЦК собирались или в вестибюле, или в одной из комнат правительственного аэропорта «Внуково-2», чтобы узнать мнение Горбачёва о переговорах на высшем уровне, а также для того, чтобы сразу, как говорится, с первых шагов по родной земле ввести его в курс текущих дел. Думаю, это правильная, разумная практика, и она соблюдалась неизменно. Нередко на это уходило один-два часа.

И на сей раз, как обычно, Горбачёв в общем плане рассказал о поездке, о своих переговорах с Тэтчер, а затем перешёл к нашим проблемам:

— Ну что у нас? Как дела?

Мы заранее договорились с Чебриковым, что он сообщит в аэропорту о происходящем в Грузии, о нашем совещании. В конце концов дело сделано, рекомендации выработаны — это главное. А кто будет о них докладывать Генеральному секретарю — какая разница?

— В Тбилиси очень сложная обстановка, — начал Виктор Михайлович. И, рассказав вкратце о создавшемся положении, добавил: — Патиашвили настойчиво просит у центра помощи. Мы собрались, Егор Кузьмич вёл совещание. Обсудили возможные варианты действий. Хотелось бы доложить вам выработанные рекомендации.

— Пожалуйста…

Виктор Михайлович изложил выводы рабочего совещания, и Горбачёв поддержал их сразу, решительно:

— Правильно!

Затем началось обсуждение дополнительных мер, в котором приняли участие Рыжков, Шеварднадзе, Яковлев, Язов, Медведев, другие члены политического и государственного руководства, ведь Политбюро и Секретариат собрались в полном составе, как всегда бывает при встречах Генерального секретаря, прибывающего из зарубежной поездки.

В итоге все сошлись на том, что рекомендации разработаны разумные, они носят профилактический характер и дают время для того, чтобы широко использовать политические методы. Что касается дополнительных предложений, то, подытоживая обмен мнениями, Горбачёв сказал:

— Надо, чтобы завтра же утром товарищи Шеварднадзе и Разумовский вылетели в Тбилиси. Разберитесь там в обстановке на месте. Понимаю, дел много, но необходимо лететь. Надо приложить все силы к тому, чтобы политическими средствами разрядить конфликт. Если потребуется, следует встретиться с участниками митинга.

Вне сомнения, Генеральный секретарь принял абсолютно верное, возможно, единственно верное решение. Кстати, Горбачёв дал поручение и Чебрикову: завтра же утром собрать рабочее совещание, на котором снова рассмотреть развитие ситуации уже с учётом полученных шифровок.

Помнится, при этом Михаил Сергеевич добавил:

— Как условились, Егор Кузьмич отбывает в отпуск…

***

Возвращаясь мысленно к событиям, развернувшимся на первом съезде, я вспоминаю, что в тот момент недоумевал: с какой целью начала нагнетаться истерия? Зачем некоторые грузинские депутаты прямо на глазах принялись создавать политическое «тбилисское дело»? Почему антисоветская пресса моментально занялась формированием соответствующего общественного мнения, настраивая его против армии?

Ещё и ещё раз обязан заявить: утверждённые вечером седьмого апреля рекомендации рабочего совещания были направлены на то, чтобы урегулировать конфликт мирными средствами. А поручения, дополнительно сделанные в тот вечер Горбачёвым, были здравыми и дальновидными: они позволяли полностью овладеть ситуацией. Думаю, ни у кого нет сомнений в том, что, если бы утром восьмого апреля Шеварднадзе, как и было предложено ему Горбачёвым, прилетел в Тбилиси, ночной трагедии 9 апреля не произошло.

Как уже говорилось, на следующее утро я улетел отдыхать и о дальнейших событиях могу судить лишь по документам, которые изучил весьма внимательно, в сопоставлении.

Согласно предложению Горбачёва восьмого апреля в ЦК под председательством Чебрикова состоялось новое совещание, посвящённое положению в Грузии. Его состав был тем же, что и накануне, «за исключением т. Лигачёва Е.К., уехавшего в отпуск» — так сказано в заключении комиссии Съезда народных депутатов СССР. Кроме того, в совещании приняли участие министр внутренних дел СССР т. Бакатин, а также член Политбюро т. Шеварднадзе. Иными словами, вопреки указанию Горбачёва Шеварднадзе не поторопился утром же вылететь в Тбилиси, а остался в Москве. И в этой связи небезынтересно привести текст шифрограммы от Патиашвили, полученной накануне вечером.

«Обстановка в республике в последнее время резко обострилась. Практически выходит из-под контроля. Экстремистские элементы нагнетают националистические настроения, призывают к забастовкам, неподчинению властям, организуют беспорядки, дискредитируют партийные, советские органы. В сложившейся ситуации надо принимать чрезвычайные меры.

Считаем необходимым:

1. Незамедлительно привлечь к уголовной и административной ответственности экстремистов, которые выступают с антисоветскими, антисоциалистическими, антипартийными лозунгами и призывами (правовые основания для этого имеются);

2. С привлечением дополнительных сил МВД и Закавказского военного округа ввести в Тбилиси особое положение (комендантский час);

3. Осуществить силами партийного, советского, хозяйственного актива комплекс политических, организационных и административных мер по стабилизации обстановки;

4. Не допустить в союзных, республиканских средствах массовой информации публикаций, осложняющих ситуацию».

Заканчивалась шифровка следующим образом:

«На первый, второй и четвёртый пункты просим согласия».

7 апреля в ЦК КП Грузии состоялась встреча с представителями интеллигенции, на которой Д.И. Патиашвили «оценил создавшееся положение как катастрофическое». 8 апреля в Тбилиси прошло собрание партийного актива республики, где Джумбер Ильич отметил, что «в республике создалась чрезвычайно напряжённая и взрывоопасная политическая атмосфера. Экстремистски настроенные лидеры призывают к свержению Советской власти, социалистического строя». На активе было принято решение об использовании воинских частей для вытеснения с площади митингующих. Именно утром 8 апреля была проведена демонстрация военной силы — над городом летали вертолёты, по Тбилиси прошли три колонны бронетранспортеров. Вместо ожидаемого эффекта успокоения эта акция вызвала резкое увеличение числа митингующих у Дома правительства[12]. Иными словами. 8 апреля обстановка в городе продолжала быстро сгущаться.

А в Москву вдруг полетели шифровки, выдержанные в совершенно иных, куда более оптимистических тонах, нежели накануне.

В тот день, 8 апреля, в Москву была направлена шифрограмма, в которой оптимистически утверждалось:

«В целом ЦК КП Грузии, правительство, местные партийные и советские органы владеют ситуацией, принимают необходимые меры по стабилизации обстановки… Каких-либо дополнительных к ранее принятым мерам со стороны ЦК КПСС, Правительства СССР в настоящий момент не требуется».

Эта шифровка была отправлена 8 апреля в 20 часов 50 минут — после нападения бесчинствующих групп молодёжи на бронетранспортеры, когда уже были ранены шестеро военнослужащих, когда ситуация стала взрывоопасной…

А наутро, после того как трагедия в Тбилиси уже свершилась, Д. Патиашвили дал телеграмму такого содержания: «8 апреля после 21 часа, несмотря на все принимаемые партийными, советскими и правоохранительными органами меры, обстановка на митинге у здания Дома правительства республики с участием 15 тысяч человек, а также в других, частях города стала накаляться экстремистами до предела и выходить из-под контроля. Лидеры так называемого национально-освободительного движения начали оглашать планы захвата власти в республике…»

Что ж получается? В 20 часов 50 минут «владели ситуацией», а после 21 часа ситуация «стала выходить из-под контроля»…

***

И всё-таки сам этот вопрос: почему Шеварднадзе в тот раз ослушался Горбачёва? — небезынтересен. Но что касается Шеварднадзе, то я не могу припомнить случая, когда он хоть в чём-то перечил бы Генсеку. Для него это была давняя традиция. Известно, в адрес больного и потому работавшего не в полную силу Леонида Ильича Брежнева раздавалось немало славословий.

Шеварднадзе был первым среди таких виртуозов. Воздерживаясь от комментариев, я вынужден всё-таки процитировать несколько характерных, хотя далеко не самых ярких, высказываний Шеварднадзе относительно Брежнева. Делаю это лишь по той причине, что они имеют общественную значимость.

«В докладе товарища Брежнева перед всем миром предстала широкая панорама прогресса нашей страны в области экономики, науки, культуры. Он словно вобрал в себя всю мощь нашей партии, её единство, сплочённость. В каждом положении и каждом выводе доклада Леонида Ильича, в каждом его слове звучала ленинская деловитость, ленинская целеустремлённость, ленинская объективность, самокритичность, подлинно ленинский, глубоко научный подход к анализу современности. На трибуне стоял Леонид Ильич Брежнев, такой близкий и родной каждому. И каждый видел, всем сердцем чувствовал, как он мыслил и творил на съезде».

Скажу откровенно, в глубине души я удивлялся особой эластичности политических взглядов Эдуарда Амвросиевича, его постоянной готовности во всём поддержать лидера, быстрее выполнить его указание. Вот почему, когда я узнал, что 8 апреля Шеварднадзе вопреки указанию Горбачёва не вылетел в Тбилиси, то сильно этому поразился. Да, Патиашвили неожиданно начал слать оптимистические шифровки. Да, на совещании под председательством Чебрикова после переговоров с Патиашвили решили, что немедленный вылет нецелесообразен. Но ведь всё это происходило днём 8 апреля — в те часы, когда Шеварднадзе должен был уже находиться в Тбилиси! И итогом промедления стало то, что «не была использована дополнительная возможность урегулирования политическими методами создавшегося в республике положения». К таким выводам, повторяю, пришла комиссия Верховного Совета Грузинской ССР.

Но время показало и другое. Используя националистический угар, к власти в республике пришли именно те силы, которые тогда искусно управляли митингом у Дома правительства. Как это произошло? Каким образом националистическим силам удалось прийти к власти в Грузии, в прибалтийских республиках, из-за чего разрушено наше государство? Что этому способствовало и что этому не препятствовало?

Прежде чем продолжить разговор о перипетиях тбилисской истории, мне представляется необходимым ответить на эти коренные вопросы, ибо именно они, по моему глубокому убеждению, позволяют понять главную драму перестройки.

***

Политика — дело сложное, выражающее интересы классов, социальных групп, целых государств. Невозможно перечислить все основные постулаты политики — это задача специального научного труда. Здесь я хочу сказать лишь об одном из них: на сложных перекатах истории совершенно необходимо определить главную опасность, стоящую перед страной, обществом, и вовремя её устранить.

Если преобразователь не видит главной опасности, а увлекается борьбой с угрозой мнимой или второстепенной, это ведёт к неверной оценке причин возникающих трудностей, а следовательно, неизбежны ошибки в их преодолении.

Естественно, с течением времени и развитием общественных процессов главная опасность, угрожающая нормальному ходу преобразований, меняется. Прозорливость политика в том и состоит, чтобы заблаговременно предвидеть перемены в умонастроениях людей, смягчая или вовсе предотвращая неблагоприятные тенденции.

Это общие, так сказать, теоретические положения. Но если от них перейти к реалиям жизни, то можно вспомнить, что на первоначальном этапе перестройки характерным было противоборство между перестроечными силами, составляющими большинство народа, и силами, не желавшими перемен в обществе.

Думаю, что этот первоначальный ориентир был верным. Большинство народа с энтузиазмом встретило перестройку. Между тем антисоциалистические, деструктивные силы, которые нарекли себя демократами, «прорабами перестройки», используя преобладание в средствах массовой информации, принялись лепить образ «врага перестройки» из всех, кто был с ними не согласен, кто придерживался принципа постепенности, последовательности и преемственности общественных преобразований.

Этих-то несогласных антисоветская пресса и окрестила консерваторами, попыталась свалить на них вину за неудачи перестройки. Но, отвлекаясь сейчас от смысла политических ярлыков, позволительно спросить: какое отношение консервативно настроенные люди имели к расстройству потребительского рынка и денежного обращения в 1990–1991 годах? Разве консервативные силы способствовали развалу СССР, катастрофическому росту спекуляции и преступности, формированию слоя буржуа? Разве они организовали кампанию по глумлению и дискредитации Советской Армии? Разве они организовали вспышки межнациональной розни и волну митинговщины., отвлекавшие людей от дела? Конечно же, нет! Все это дело рук антикоммунистических, национал-сепаратистских сил, ревизионистов всех мастей и оттенков. А те, кого нарекли консерваторами, наоборот, прилагали максимум усилий, чтобы не допустить столь негативного развития событий.

И на поверку вышло, что так называемые консерваторы оказались самыми настоящими реалистами, реформистами. Если бы к их советам прислушались, стране удалось бы избежать многих бед. Главная, страшная опасность — национализм, сепаратизм.

Потом Горбачёв и некоторые другие ведущие политики часто повторяли: мы недооценили опасность националистических движений. Однако пришла пора спокойно спросить: кто это «мы»? Пришла пора по-настоящему разобраться в истоках и носителях национализма. Пришла пора осознать, что увлечение политической борьбой с консерваторами и потворство националистическим движениям, поначалу прикрывавшимся демократическими лозунгами, — это две стороны одной медали, это роковая ошибка перестройки.

Вообще говоря, в процессе перестроечных преобразований опасность нарастания национализма была неизбежной, о чём свидетельствует исторический, мировой опыт. Нетрудно было предвидеть, что первые «неформальные» движения, возникающие в ходе демократизации общественной жизни, используют для своей консолидации именно национальный фактор — самый простой, самый доступный для понимания масс, тем более в прошлые годы тут было допущено немало перекосов, особенно по части развития национальных культур и языков. Все ведущие «неформальные» движения в союзных республиках начинались с использования национальной идеи. Именно национальная идея всегда идет впереди, уступая место идее социальной лишь по мере того, как трудящиеся овладевают политическим опытом.

***

Лично я не вижу ничего дурного в том, что национальные идеи служат как бы катализатором возрождения политической активности людей. Более того, это прекрасно! Главное, чтобы рост национального самосознания не вырождался в идею национальной исключительности или приоритета одной нации. И применительно к политической ситуации 1988 года, когда повсеместно в республиках активизировались «народные фронты», для меня вопрос стоял так: поощрять политический динамизм людей, однако не допускать его перерождения в националистические, антисоветские движения.

Первым грозным сигналом на этот счёт стали события в Нагорном Карабахе. Они показали, насколько взрывоопасны национальные вопросы, по какому гибельному, тупиковому пути может пойти развитие общественных процессов, если вовремя не остановить нарастание национализма. Естественно, в начале 1988 года мы неоднократно обсуждали на заседаниях Политбюро обстановку в Нагорном Карабахе, требования Армении, Азербайджана. И единогласно пришли к единственно верному решению: в настоящее время перекройка национально-территориальных границ недопустима! Тут речь идёт о принципе. Если его нарушить хотя бы один раз, это откроет дорогу многочисленным кровавым конфликтам.

Несколько позже, в мае 1988 года, были решены и другие, уже тактические вопросы: в частности, о смене партийного руководства в Азербайджане, Армении. Для того чтобы провести пленумы ЦК, наметили направить в республики членов Политбюро: меня — в Баку, Яковлева — в Ереван.

Собственно говоря, это было предложение Горбачёва, которое все поддержали. Помимо того, решили, что вместе со мной в Баку полетит Разумовский, а вместе с Яковлевым в Ереван — Долгих.

В Азербайджане я познакомился с обстановкой и засел за подготовку выступления. Закончил его часов в одиннадцать вечера — эти рукописные листки и сейчас хранятся в моём архиве, такова многолетняя привычка: выступления пишу от руки и сохраняю оригиналы. Но поскольку ситуация в Баку складывалась непростая, несмотря на поздний час, я решил посоветоваться по телефону с Горбачёвым:

— Михаил Сергеевич, хочу согласовать стержень выступления на завтрашнем пленуме.

— Давай…

— В основе будет постановление Политбюро по ИКАО. Суть в том, что нельзя решать национальные вопросы путём изменения территориальных границ без согласия республик. Надо сохранять статус-кво. Но добиваться, чтобы законные требования всех национальных групп населения, каждого человека, независимо оттого какой он национальности, полностью бы удовлетворялись…

— Да, позиция принципиальная, — одобрил Горбачёв. — Желаю успеха.

На следующий день я изложил эту позицию перед участниками пленума ЦК КП Азербайджана. И не сомневался, что точно также поступил Яковлев в Ереване, поскольку речь шла о принципиальном постановлении Политбюро. Однако когда я ознакомился с выступлением Яковлева на пленуме ЦК КП Армении, то с удивлением обнаружил, что он полностью обошёл молчанием проблему НКАО. Яковлев много говорил о засевших в обществе консерваторах и опасности консерватизма, однако ни разу не произнёс даже слов «Нагорный Карабах», не упомянул о твёрдой позиции центра по вопросу о национально-территориальных границах— словно не существовало ни этого важнейшего документа, ни этой жгучей проблемы.

Стоял май 1988 года…

***

О памятном для меня заседании Политбюро в начале сентября 1988 года, когда Яковлев докладывал о своей поездке в Литву, я уже писал. Именно к осени мои и его оценки намерений прибалтийских националистов окончательно разошлись. Множество фактов указывало, что идёт быстрый процесс становления активных националистических, антисоветских движений.

Яковлев со своей стороны призывал не нервничать, утверждая, что в Прибалтике развиваются нормальные процессы демократизации, свойственные перестройке.

Что же происходило в действительности? Кто оказался прав?

На политическом фронте перестройки шла ожесточённая борьба против настоящих коммунистов, им приклеивали ярлыки консерваторов. А в это же самое время «прорабы», ренегаты и ревизионисты срочно перекрашивались из коммунистов в «национал-демократов», вставляли в петлицы цвета национальной символики, чтобы не остаться в стороне от власти и не потерять своих привилегий.

В Латвии, в Эстонии лидерами националистических сил стали бывшие высокопоставленные партийные функционеры. А уж что касается Литвы, то здесь особая «заслуга» в расколе компартии и создании всех условий для расцвета национализма принадлежит бывшему первому секретарю ЦК КП Литвы классическому ликвидатору Бразаускасу.

Националистическая волна в прибалтийских республиках стала особенно быстро нарастать в конце 1989 года после второго Съезда народных депутатов СССР. Всем памятны острейшие дебаты вокруг доклада Яковлева о пакте Молотова — Риббентропа и секретных протоколах к нему. Не буду здесь входить в детали того обсуждения, однако напомню о пророческих словах, звучавших с трибуны. Один из депутатов с горечью воскликнул:

— Что вы делаете? Опомнитесь! Вы же даёте зелёный свет развалу Советского Союза!

Нет, не прислушались…

Про взвинченную, скандальную обстановку на втором Съезде народных депутатов СССР я уже писал, она стала предвестием грядущего кризиса перестройки. В том политическом угаре, подогреваемом нашими и зарубежными средствами массовой информации, трудно было рассчитывать на принятие мудрых решений.

Примерно до конца 1988 года Горбачёв, Яковлев просто «стеснялись» произносить слово «национализм», заменяя его понятием «экстремизм», а слова «интернационализм», «интернациональная солидарность» совсем исчезли из политического лексикона — это находило отражение и в прессе, в официальных сообщениях о массовых беспорядках. В этом проявлялась тенденция приглушить опасность национализма, исподволь уже начавшего разъедать единство Советского Союза.

Партия, заражённая национализмом, — это гибнущая партия, тут сомнений не было. Много раз на заседаниях Политбюро поднимался вопрос о тревожных сообщениях из Прибалтики. Впрочем, они тревожили, конечно, не только меня, но и других членов Политбюро, их ставили коммунисты на Пленумах ЦК. В результате газета «Правда», наконец, начала публиковать материалы, обнажающие националистическую сущность народных фронтов. Но хорошо помню, какая яростная атака пошла за это на «Правду» и её тогдашнего главного редактора В.Г. Афанасьева со стороны литовских коммунистов — бывших литовских коммунистов, которые на деле оказались ликвидаторами, националистами.

Обстановка в Прибалтике накалялась, и ЦК КПСС выступил со специальным заявлением. Оно было сделано летом 1989 года под давлением сгущавшихся обстоятельств, когда из прибалтийских республик начали потоком приходить дурные вести о дискриминации некоренного населения, о резком нарастании межнациональной напряженности. То заявление одобрительно, с надеждой восприняли все здоровые силы в Прибалтике, да и не только там: оно ведь могло стать поворотным событием в развитии национальных процессов. Речь шла о том, чтобы устранить наслоения прошлого, дать широкий простор для развития национальных культур и языков, обеспечить полную свободу для национальных традиции и обычаев, учесть законные требования коренного населения. Но в то же время Заявление ЦК КПСС напоминало об опасности национализма, защищало интересы всех народов, населявших Прибалтику. По сути дела это была программа оздоровления политической обстановки, причём программа не абстрактная, не кабинетная — она учитывала сложившиеся к тому времени реалии.

Уверен, если бы центр и средства массовой информации начали тогда работать в духе заявления, дальнейшие события развивались бы совершенно иначе и не привели бы к политическому кризису в Прибалтике. Но, увы, судьба Заявления ЦК КПСС была плачевной: по нему открыли мощный огонь лидеры народных фронтов, их поддержали некоторые центральные органы печати. А центр, ЦК КПСС снова проявил непозволительную пассивность. Создавалось впечатление, что кое для кого заявление было просто формальной акцией, а незавидную судьбу для него уготовили для того, чтобы ещё более вдохновить прибалтийских сепаратистов.

***

Понимая, в каком направлении развиваются события, видя крайнюю пассивность центральных органов в борьбе с национализмом, я решил обратиться в Политбюро ЦК КПСС со специальной запиской. Это было уставным правом коммуниста, но любопытно, что члены Политбюро с начала тридцатых годов ни разу не пользовались таким правом. Это и понятно, это было архиопасно. Однако у меня иного выхода не оставалось: все мои попытки в 1988 и 1989 годах поднять серьёзный разговор на Пленумах ЦК, заседаниях Политбюро о национализме и сепаратизме, о положении в партии, её единстве были безуспешными. Это и побудило в письменной форме изложить свои соображения (привожу полный текст письма).

«Центральному Комитету КПСС, Генеральному секретарю ЦК КПСС тов. Горбачёву М.С.

В марте текущего года я обратился к вам, Михаил Сергеевич, по вопросу единства партии, политической ситуации в стране, о созыве Пленума ЦК.

Как известно, чтобы не ошибиться в оценке политической обстановки, важно правильно определить тенденцию развития событий, определить, от чего — к чему.

С тех пор, как я направил письмо в ЦК, минуло два месяца. Но за это короткое время положение в обществе стало ещё сложнее. Страна находится в расстроенном состоянии. Вопрос стоит так: или всё, что достигнуто усилиями многих поколений, будет сохранено и развито, перестроено и обновлено на подлинно социалистической основе, или Советский Союз прекратит своё существование и на его базе образуются десятки государств с иным общественным строем.

В Литве взяли верх буржуазные националисты, республика дрейфует на Запад. В таком же направлении движутся Эстония и Латвия. В некоторых западных областях Украины к руководству Советами пришли ярые националисты. В Закавказье идёт братоубийственная война, в ряде районов — двоевластие. Социалистическое содружество в Европе распалось. Страна теряет союзников. Позиции империализма укреплены.

Становится ясным, что в нынешних условиях, в обстановке политической нестабильности в стране невозможно осуществлять глубокое реформирование общества, вести его перестройку. Невозможно.

Межнациональные конфликты и центробежные силы в федерации, забастовки, невыполнение важных указов президента, законов Верховного Совета СССР, падение дисциплины в народном хозяйстве фактически срывают реализацию программы правительства по оздоровлению экономики, делают невозможным проведение экономической реформы. Если судить по реальному положению, то политика обновления в ряде республик по многим позициям под натиском националистических, сепаратистских сил терпит крушение.

Поездки по стране, беседы в трудовых коллективах, встречи с коммунистами показали, что образовался разрыв между «общественным мнением», создаваемым в средствах массовой информации, и действительным настроением трудящихся. Это видно и по почте ЦК. Однако мы это зачастую не замечаем и адекватно не реагируем.

Многие коммунисты, трудящиеся требуют от ЦК КПСС реальной оценки политической обстановки, принятия эффективных мер, так как наше социалистическое Отечество в опасности. Это же факт, что в СССР действуют силы против социализма. Они скоординированны, имеют внешние связи. Сейчас главное — спасение СССР как целостного государства. Вокруг этого КПСС и должна объединить рабочий класс, крестьянство, интеллигенцию — всех, кому дорог наш социалистический Союз.

Считаю необходимым созвать расширенный Пленум ЦК с участием партийного актива страны и обсудить текущий момент, рассмотреть ход предсъездовской дискуссии, подготовки к XXVIII партсъезду, реализации рекомендаций Письма ЦК коммунистам страны.

Созыв Пленума также необходим для того, чтобы рассмотреть меры правительства по переходу к рыночной экономике. На Политбюро ЦК эти вопросы не обсуждались. Таким образом, политическое руководство страны оказалось в стороне от этих программ, которые волнуют все Отечество, затрагивают интересы каждого человека.

Самое важное — выработать на Пленуме ЦК и осуществить конкретные меры по отпору антисоциалистическим, национал-сепаратистским силам, сплочению партийных рядов, укреплению целостности Советского Союза. Многие областные, районные партийные комитеты требуют созыва Пленума ЦК. С этим нельзя не считаться. За созыв Пленума высказывались отдельные члены Политбюро ЦК.

Вчера, в воскресенье, 27 мая, я говорил с вами по поводу этой записки. Сегодня направляю вам ее. Прошу ознакомить с настоящим письмом, а также письмом в ЦК от 27 марта (до сих пор оно не разослано) товарищей, входящих в состав ЦК КПСС, Центральную ревизионную комиссию, первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии.

С уважением Е. Лигачёв.

28.05.90»

***

Да, это письмо было написано в мае 1990 года. И, перечитывая его сегодня, я с глубокой душевной болью думаю о том, что оно, увы, оказалось пророческим. Между тем содержавшиеся в нём выводы не были ведь частным мнением коммуниста: речь шла об официальном письме, которое член Политбюро направил Генеральному секретарю ЦК КПСС. Проблемы, затронутые в нём, казалось бы, требовали незамедлительного рассмотрения — для этого и предлагалось срочно созвать Пленум ЦК КПСС. На этом, кстати, настаивали многие члены ЦК.

Вот такое письмо я, как член Политбюро, официально направил Горбачёву. Но произошло нечто невероятное, поразительное. Под всё более громкие восклицания о плюрализме, гласности и демократизации КПСС на самом деле обстановка в высшем эшелоне партии всё более начинала напоминать глухие времена. В нарушение Устава КПСС и явно во вред перестройке, с моими письмами так и не были ознакомлены члены Центрального Комитета КПСС.

Письма легли под сукно…

Позволю себе привести любопытный разговор, который после XXVIII съезда КПСС состоялся у меня с тогдашним первым секретарём ЦК КП Белоруссии Е.Е. Соколовым. Он рассказал мне о совещании в дни съезда, на котором обсуждались кандидатуры в новый состав Центрального Комитета КПСС. Моей фамилии в зачитанном списке не оказалось, и кто-то спросил у Горбачёва:

— А почему нет в списке Лигачёва?

Горбачёв ответил:

— Он в последнее время пишет слишком много писем…

Что ж, я действительно писал Горбачёву письма с анализом ситуации в стране, требовал созыва Пленума ЦК для коллективного обсуждения сложившегося положения. Как и многие члены ЦК, я предвидел трагический ход событий и не молчал, а делал всё возможное, чтобы предотвратить беду.

К сожалению, мои возможности в силу многих причин были ограничены. Чтобы мой голос не был услышан, Горбачёву, вопреки его же обещаниям, пришлось пойти даже на противоречащее Уставу КПСС замалчивание моих писем к членам ЦК. Чтобы я вёл себя «спокойнее», чтобы связать мне руки в политической борьбе, мои политические противники не прекращали непрестанные и вздорные нападки на меня.

Что ж, в какой-то мере эти нападки увенчались успехом: я не мог изменить ход событий.

Но кто от этого выиграл и кто пострадал? Из-за того, что вовремя не была распознана главная опасность для перестройки — набирающий силу национализм, великая держава уже в ту пору оказалась на грани раскола.

Впрочем, коммунистам, всем советским людям, да и нашим сторонникам и противникам за рубежом, надо знать следующее.

В период подготовки к XXVIII съезду партии, когда обсуждались тезисы Отчётного доклада, я настаивал на том, чтобы чётко сформулировать главную опасность, угрожающую нормальному ходу перестроечных преобразований. Яковлев, Медведев в качестве главной опасности по-прежнему продолжали выдвигать консерватизм. Это было зафиксировано в варианте Отчётного доклада, который рассматривался в Политбюро. Ознакомившись с ним, я направил Горбачёву своё мнение, в котором указывал, что существует по меньшей мере три главные опасности: консерватизм, национал-сепаратизм и силы, толкающие страну к врастанию в капитализм. Скажу откровенно, консерватизм в моём понимании — а я его изложил выше, — на мой взгляд, не являлся основной опасностью для перестройки. Однако в этом вопросе я пошёл на политический компромисс, самым важным для меня было указать на опасность национализма.

К сожалению, в докладе опасность активизации националистических сил была представлена лишь как «серьёзное осложнение» в реализации задач перестройки. Иными словами, даже в середине 1990 года, когда исподволь начинался процесс разрушения СССР, всё ещё преуменьшалась главная опасность — национал-сепаратизм.

И всё-таки в Отчётном докладе Горбачёва XXVIII съезду партии, как известно, упомянуты все три опасности. Но не прошло после съезда и месяца, как Горбачёв, выступая на манёврах Одесского военного округа, снова в качестве опасности для перестройки назвал лишь консерватизм.

Только спустя полгода, на декабрьском Пленуме ЦК КПСС 1990 года, Горбачёв сделал доклад, в котором говорилось:

«Теперь уже невооружённым взглядом видно: сепаратистов не интересуют подлинные чаяния народов, спекулируя на святых чувствах, они стремятся реализовать свои планы. Нельзя пройти мимо того, что иные националистически настроенные деятели, провозглашая лозунги о «великой» Литве, Украине, Молдавии и т.д., начинают открыто заявлять претензии на те или иные территории. К чему это может привести и уже приводит, всем нам хорошо известно. Скажу прямо: сейчас в стране нет более серьёзной опасности, чем махровый экстремистский национализм, нагнетание межнациональной розни».

Снова запоздали — на сей раз поистине катастрофически! Как горька мне эта моя правота! И главное: почему, почему же всё-таки Горбачёв и его ближайшее окружение не прислушались к моим и другим подобным предостережениям? Почему замолчали, положили под сукно мои письма, обращённые к членам ЦК, грубо нарушив тем самым принцип коллективного руководства?

Время даёт ответы и на эти вопросы. Со своей стороны могу сказать, что Горбачёва умело вовлекли в сугубо политическую борьбу, пугая «правой» опасностью, намекая на судьбу Хрущёва. В итоге вместо реальной опасности, угрожавшей перестройке, — махрового национализма, ему подсунули опасность мнимую — в виде консерватизма, причислив к консерваторам политиков, стоящих на позициях реализма, социализма.

И ещё. В приведённом письме к членам ЦК и Горбачёву я указывал на то, что межнациональные конфликты и центробежные силы в федерации срывают выполнение экономических программ, ведут страну к хозяйственной катастрофе. Главным я считал спасение СССР как целостного государства.

Но разве не об этом шла речь в докладе Горбачёва на четвёртом (1991 г.) Съезде народных депутатов СССР?..

Да, вопрос о постоянном запаздывании Горбачёва — непростой вопрос. Невозможно объяснить его тем, что Михаил Сергеевич не был, мол, по-настоящему информирован о событиях в стране. Нет, это не так, совсем не так.

***

Возвращаясь непосредственно к «тбилисскому делу», хочу напомнить, что до второго Съезда народных депутатов СССР в декабре 1989 года я наблюдал за ним как бы со стороны. В тот период меня особенно беспокоили тенденции политического развития Грузии. Националистическая волна, взметнувшая на своём гребне лидеров несанкционированного митинга у Дома правительства, начинала перерастать в политическое цунами. Используя ночную трагедию 9 апреля, антисоциалистические, антисоветские силы нагнетали обстановку, готовясь к будущим выборам и стремясь одержать на них победу. События, безусловно, разворачивались по сценарию, уже опробованному в Прибалтике, особенно в Литве.

Но за несколько дней до открытия второго Съезда Советов начали происходить странные вещи…

По Ленинградскому телевидению выступил председатель комиссии народных депутатов СССР по расследованию «тбилисского дела» Собчак. В большой передаче он изложил перед телезрителями некоторые данные о работе своей комиссии и показал отрывки фильма, снятого грузинским КГБ. Само по себе это выступление, конечно же, являлось серьёзным нарушением депутатской этики. Однако ещё более примечательным было то, что Собчак подменил объективный, обстоятельный анализ явно предвзятым нагнетанием страстей вокруг якобы применения военными отравляющих веществ и сапёрных лопаток, хотя ему уже было известно: по заключению экспертов гибель людей наступала в результате давки, а не колото-резаных ран и удушья.

Дело в том, что к тому времени я был уже знаком с заключением комиссии, возглавляемой Собчаком. Оно произвело на меня впечатление обстоятельного документа, в котором изложены различные аспекты «тбилисского дела» и ночной трагедии, сделаны глубокие, важные выводы. У меня возникли возражения лишь по той части заключения, где содержалась тенденциозная критика армии. В заключении говорилось о совещаниях в ЦК КПСС 7 и 8 апреля, о том, что обстановка в Тбилиси обсуждалась 7 апреля поздно вечером во время встречи Горбачёва, прилетевшего из Лондона, прямо в аэропорту.

Именно поэтому я немало удивился телевыступлению Собчака и, конечно, сразу насторожился: уже наступил конец 1989 года, я прекрасно помнил, как начиналось «дело Гдляна», и понимал, что Ленинградское телевидение, в чьи задачи в ту пору входило, согласно намерению лжедемократов, расшатывать страну, неспроста пригласило в студию Собчака.

Между тем против телепередачи резко возразили работники военной прокуратуры, посчитавшие, что председатель комиссии исказил факты. Ленинградское телевидение, вновь ставшее застрельщиком очередного общественного скандала, вынуждено было пригласить в студию военных следователей, которые предложили свою версию происшедшего.

Снежный ком «тбилисского дела» покатился…

Однако к тому времени многие депутаты, наученные горьким опытом различного рода провокаций, будораживших страну, в политическом смысле явно повзрослели. Раздались требования заслушать отчёт комиссии на съезде. И вопреки возражениям самого же Собчака, а также делегации Грузии и Межрегиональной группы, съезд при обсуждении повестки дня принял решение заслушать доклад председателя комиссии Собчака и сообщение главного военного прокурора Катусева.

И вот тут-то произошло нечто и вовсе неожиданное: устный доклад Собчака во многом отличался от письменного заключения комиссии, подписанного всеми её членами. Акценты в выступлении Собчака с трибуны съезда были резко сдвинуты, о многих фактах не упоминалось вообще, другие тщательно затушёвывались. Доклад Собчака был построен таким образом, что в итоге главным виновником тбилисской ночной трагедии объявлялся чуть ли не Лигачёв.

Выступлению Собчака предшествовали бурные дебаты, в ходе которых было решено заслушать председателя комиссии на закрытом заседании. Поэтому телетрансляцию с него не вели, полный текст доклада и заключение комиссии не были опубликованы в «Известиях». Если добавить к этому, что антисоветские средства массовой информации моментально выхватили из доклада Собчака именно фамилию Лигачёва и начали муссировать её уже не только в связи с «делом Гдляна», но и в связи с «тбилисским делом», то можно сказать однозначно: внезапный ход Собчака достиг своей цели.

О том, что я пережил в те часы и дни, когда сразу вслед за ложными обвинениями следователей на меня обрушились столь же нелепые, сфальсифицированные обвинения в причастности к тбилисской трагедии, лучше не вспоминать. Тут не до ложной скромности. Действительно, требовалось мужество, чтобы всё это выдержать, не сложить оружия и продолжать борьбу — не за себя, а против сепаратизма, угрожавшего стране расколом и кровью, против ликвидаторов в партии.

***

Сегодня, когда утихла душевная боль, когда все ложные обвинения, выдвинутые против меня, рассыпались в прах, а ход событий снова показал мою правоту, я порой вспоминаю о том внезапном ходе Собчака. Безусловно, с Собчаком кто-то очень хорошо «поработал», в этом у меня сомнений нет.

Поскольку в печати доклад Собчака опубликован не был, то имеет смысл сказать о некоторых его «странностях». В отличие от официального заключения комиссии Собчак не перечислил состав участников рабочего совещания в ЦК КПСС 7 апреля, а свёл его к тому, что оно состоялось «под председательством Лигачёва». Но это не всё. Меня поразило, что докладчик вообще не упомянул о совещании в ЦК 8 апреля. Более того, он не упомянул и о том, что тбилисская ситуация обсуждалась во время встречи Горбачёва в аэропорту… Повторяю, все эти факты фигурировали в официальном заключении комиссии. Но согласно докладу я оказался единственным из представителей центра, который имел отношение к «тбилисскому делу». Никакой другой член Политбюро даже не был назван!

Однако все эти недобросовестные передержки просто блекли перед тем «фокусом», какой Собчак выкинул в самом конце доклада. Вернее сказать, они были прелюдией, подготовкой к этому эффектному «фокусу».

Дело в том, что во время работы комиссии по расследованию тбилисской трагедии я обратился к Собчаку с письмом.

«Уважаемый Анатолий Александрович!

На днях я ознакомился с выводами Комиссии Верховного Совета Грузинской ССР по расследованию событий 9 апреля 1989 года в городе Тбилиси, опубликованными в республиканской газете «Коммунист». Считаю необходимым обратить ваше внимание на следующее. Авторы данного документа многозначительно утверждают, что на совещании, проходившем 7 апреля в ЦК КПСС под председательством Лигачёва, решили удовлетворить просьбу Центрального Комитета Компартии Грузии по оказанию помощи в военной силе. Далее говорится, что это подтверждается материалами расследования комиссии, утверждённой Съездом народных депутатов.

Между тем, насколько мне известно, возглавляемая вами комиссия результаты своей работы ещё не оглашала. Это обстоятельство и побудило меня обратиться лично к вам. Хочу подтвердить то, что я говорил на заседании комиссии. Действительно, 7 апреля в ЦК КПСС с участием членов Политбюро, кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК состоялся обмен мнениями об обстановке в Грузии. В конце заседания я обратил внимание на то, что просьба о выделении войск для поддержания общественного порядка и введении комендантского часа не обсуждалась коллективно в республиканских органах Грузии. В связи с этим внёс предложение рекомендовать ЦК КП Грузии рассмотреть сложившуюся ситуацию в Тбилиси и руководящих советских и партийных органах, в Президиуме Верховного Совета, Совете Министров и ЦК партии. При этом было особо подчёркнуто, что следует действовать политическими методами, усилить работу с участниками митингов и в трудовых коллективах, а не отсиживаться в кабинетах.

К сожалению, эти принципиально важные указания ЦК КПСС не отражены в заключении комиссии. Вскоре ЦК КП Грузии направил в Москву несколько шифрограмм. Их текст был зачитан товарищем Лукьяновым на первом Съезде народных депутатов. К этому времени, точнее, — 8 апреля утром я отбыл в заранее запланированный отпуск. При обсуждении вопроса 7 апреля было высказано пожелание и обращено внимание руководства МВД и Министерства обороны на необходимость обеспечения готовности сил и средств на случай опасного, угрожающего жизни людей развития событий. Тем самым не повторить ошибок, которые не позволили предотвратить известную трагедию в Сумгаите. К сожалению, наши опасения подтвердились последующими событиями в Абхазии, Фергане, когда пришлось срочно перебрасывать войска из других районов и всё-таки не удалось избежать гибели и ранений людей. Хотел бы напомнить, что, по сообщениям ЦК КП Грузии, МВД СССР, отделов ЦК КПСС, ситуация в Тбилиси уже в ту пору осложнялась, нарастал опасный экстремизм. Категорически не могу согласиться с утверждением грузинской комиссии в той же газете, что события 9 апреля не были тайной для руководства страны, в том числе и Лигачёва. Руководство страны узнало о трагических событиях после того, как они произошли. Что касается меня, то могу сказать, что узнал об этом из сообщения по телевидению. Строго говоря, до 7 апреля и после этого дня я не принимал участия в рассмотрении вопросов по Грузии. Таковы факты. Просил бы вас ознакомить с этой запиской членов комиссии».

***

Вот такое письмо направил я в комиссию, кратко изложив в нём всё то, о чём уже известно читателям. Казалось бы, что тут такого? Как можно использовать его мне во вред?

Однако Собчак всё же умудрился «выжать» из этого письма эффектнейшую концовку для своего доклада. Сделал он это, скажу откровенно, поистине виртуозно. Он полностью огласил моё письмо, а затем сказал:

— К этому я хотел бы добавить следующее. Если политический или государственный деятель принимает какое-то решение, то он несёт ответственность за результаты этого решения, независимо от того, где он узнал об этих результатах — находясь в отпуске или в служебном кабинете.

Этими словами доклад был завершён. Все точки над «i» были расставлены. В «тбилисском деле» виноват Лигачёв, и он несёт за это ответственность. Так ведь и было сказано в конце: «…несёт ответственность…»

Кстати, лишь впоследствии я узнал, что Собчак вступил в Коммунистическую партию только в 1987 году, а в 1990-м, как известно, он из партии уже вышел. И этот факт, поразивший меня, но не нуждающийся в комментариях, вполне вписывается в облик того Собчака, за которым тянется «тбилисский след». Ему, как говорят, было не привыкать. Он сжёг то, чему поклонялся…

С грустью отметил я и другое: после выступления Собчака президиум молчал. А ведь в президиуме сидели люди, которые прекрасно знали, как именно развивались события, были их непосредственными участниками. И вот отмалчиваются… Буквально вчера в этом же зале бушевали страсти вокруг «дела о взяточничестве», в которое недобросовестные следователи Гдлян и Иванов пытались впутать меня. И вот — новое дело, тбилисское, и снова Лигачёв. Неужели никто не внесёт ясность, не восстановит справедливость? Ведь с этими людьми бок о бок я работал несколько лет, не раз говорили о партийном товариществе.

Но президиум отмалчивался…[13]

Помню, после выступления главного военного прокурора Катусева и первого секретаря ЦК КП Грузии Гумбаридзе объявили перерыв, и я зашёл в комнату президиума. Если смотреть из зала на сцену Дворца съездов, то можно заметить, что справа находится небольшая дверь, облицованная под обшивку массивной стены. За этой дверью и расположена довольно обширная комната, где обычно собирались члены Политбюро. Поэтому сюда протянуты все виды связи, здесь есть телефонные справочники правительственных коммутаторов. Здесь же можно и наскоро перекусить.

Видимо, происходящее на съезде взволновало не только меня, и почти все члены Политбюро собрались в комнате отдыха. Ощущалась общая нервозность. Никто ни с кем не разговаривал, ни о чём друг друга не спрашивал, все чувствовали себя как-то неловко. Горбачёв молча, сосредоточённо пил чай.

Неожиданно вошёл Шеварднадзе, мгновенным взглядом окинул комнату, демонстративно бросил на стол папку с бумагами и возбуждённо воскликнул:

— Всё! Михаил Сергеевич, я ухожу в отставку. Я возмущён тем, что здесь происходит. Считайте, что я твёрдо решил.

Кстати говоря, западная печать уже на следующий день оповестила весь мир о намерении Шеварднадзе уйти в отставку. Я даже удивился, откуда об этом так быстро узнали зарубежные журналисты: ведь фраза была сказана в узком кругу, как говорится, при закрытых дверях. Но это — так, действительно, кстати. Ибо я ни на миг не сомневался в том, что угроза отставки мнимая, она нужна была Шеварднадзе только для того, чтобы «сохранить лицо» перед грузинскими депутатами, которые во время выступления главного военного прокурора покинули зал. А может быть, и не только перед грузинскими депутатами, но также перед теми политическими силами, которые набирали мощь в Тбилиси…

Не скрою, в те минуты в комнате президиума у меня мелькнула мысль обратиться к кому-либо персонально или же ко всем сразу: «Товарищи! Что происходит? Почему же вы молчите? Ведь вы прекрасно знаете, как всё было на самом деле». Но, разумеется, я воздержался от подобных восклицаний. Политика — штука суровая, она строится на расчёте, а не на эмоциях. Кроме того, я хорошо понимал, что, помимо стремления любой ценой «свалить» Лигачёва, ход Собчака преследовал и иные, более широкие цели.

***

«Тбилисское дело», возникшее на первом Съезде народных депутатов СССР, продолжало логически развиваться, принося огромные дивиденды националистическим лидерам Грузии, вознося их к вершинам власти. Пока эти вершины не достигнуты, им было невыгодно идти на открытый конфликт с руководством страны — они двигались проторенным путём литовского «Саюдиса», разжигая страсти, готовясь к будущему перевороту. Вот почему, нанося удар по армии, они смягчили нападки на центральное руководство, а центр со своей стороны по причинам, о которых я уже писал, предпочитал не замечать бурного роста грузинского национализма.

Хочу заметить, что со стороны самих грузин я не ощущал какого-то недоброжелательства, в Тбилиси прекрасно понимали, что я никакого отношения не имею к ночным трагическим событиям. Подтекст доклада Собчака, нацеленный лично против меня, был уже частью не грузинской, а сугубо московской игры. Именно поэтому Собчак не ограничился рамками доклада, он продолжал свою роль и позже. В частности, дал интервью корреспонденту «Огонька», в котором, естественно, высказал свою версию.

В интервью под эффектным заголовком «Войска выходят на площадь…» Собчак утверждал: «Совещание под руководством Лигачёва, на котором было принято роковое решение оказать помощь республике войсками, представляло собой даже не Политбюро, а всего лишь группу людей (хотя и ответственных работников), причём собравшуюся без президента страны, который был в это время в Англии, без главы правительства, хотя Николай Иванович Рыжков был в Москве. Понимаете, что происходит? Вот что самое опасное!»

Как видите, фантазия зашла далеко. Куда ещё дальше! Но это, конечно, не фантазия. Это — расчёт, умышленное нагнетание страстей. Народ в который раз пугают мифическим заговором, отвлекая его от истинной опасности, пытаются усыпить бдительность общества — вот что происходит.

Уже много раз отмечалось, что на том рабочем совещании никаких решений не было принято, речь шла только о выработке рекомендаций, вскоре утверждённых Горбачёвым, всеми другими членами Политбюро, в том числе Рыжковым, Шеварднадзе, Яковлевым. Но вот поразительный факт: в обширном интервью «Огоньку» Собчак снова не упомянул о вечернем совещании в аэропорту «Внуково-2». Пользуясь тем, что заключение комиссии не публиковалось, Собчак явно старался скрыть от народа тот факт, что Горбачёв уже вечером 7 апреля полностью был в курсе тбилисских дел. Собчак явно выводил из игры Горбачёва и Шеварднадзе.

Более того, Собчак нигде не упоминал о том, что Горбачёв дал указание Шеварднадзе немедленно вылететь в Тбилиси. А может быть, в этом и таилась главная цель многоходовой комбинации Собчака: бросить тень на Лигачёва, чтобы отвлечь внимание от действий Горбачёва и, главное, Шеварднадзе?.. Впрочем, если уж быть совсем точным, прежде всего речь, конечно, могла идти именно о том, чтобы вывести из «тбилисской игры» Шеварднадзе, который не выполнил очень важное и, считаю, правильное указание Горбачёва.

Однако в интервью «Огоньку» он явно перестарался. Хотел получше отличиться, но, как говорится, перегнул палку и тем самым дал мне возможность публично восстановить истину.

В этой связи хочу привести небольшой отрывок из своего выступления на Пленуме ЦК КПСС в феврале 1990 года.

В этом выступлении я, во-первых, вновь чётко высказал свою позицию по вопросу о главной опасности для перестройки. А во-вторых, коснулся и «тбилисского дела». Цитирую по стенограмме:

«Об одном факте я хотел бы сказать членам ЦК. В частности, недавно журнал «Огонек» многозначительно сообщил, что группа членов Политбюро, секретарей ЦК во главе с Лигачёвым за спиной Генерального секретаря ЦК и Председателя Совета Министров на совещании в ЦК КПСС 7 апреля прошлого года рассматривала вопросы, связанные с обстановкой в Грузии, и приняла соответствующие решения.

Но ведь ясно, что такого уровня вопросы решаются не группой. Многие товарищи знают, что в тот же день, то есть 7 апреля, Политбюро всем составом с участием Горбачёва М.С., Рыжкова Н.И. и прилетевших из зарубежной поездки товарищей Яковлева А.Н., Шеварднадзе Э.А. единогласно, подчёркиваю, единогласно одобрило и приняло политические рекомендации, касающиеся развития событий в Тбилиси.

Спрашивается: для чего же нагнетаются подозрения, зачем нужны намёки на заговор? Говорил и ещё раз говорю: с одной целью — отвлечь внимание общества от главной опасности перестройке, от разрушительной работы, которую ведут в стране, в партии, смею заявить, политические демагоги и интриганы».

***

Эта часть моего выступления вызвала особо бурную реакцию со стороны Шеварднадзе, который взял слово вскоре после меня. И здесь снова обращаюсь к стенограмме Пленума ЦК КПСС, поскольку она весьма показательна:

«Э.А. Шеварднадзе. Несколько слов для разъяснения в связи с выступлением Егора Кузьмича.

Я не знаю, зачем после того, как были проведены и парламентские, и специальные, и детективные расследования по событиям в Тбилиси, особенно после рассмотрения этого вопроса на Съезде народных депутатов СССР, понадобилось возобновлять эту дискуссию.

Для того, чтобы ещё раз как-то попытаться восстановить истину, хочу сказать, что никакого заседания Политбюро не было, была обычная встреча в аэропорту. Помимо других вопросов, было доложено о тревожных телеграммах из Тбилиси, было сказано, что удовлетворены просьбы грузинских товарищей об оказании необходимой помощи в обеспечении порядка, в том числе о возвращении тех подразделений внутренних войск, которые дислоцированы на территории Грузии и которые были переброшены в своё время в Армению.

Категорически было сказано, была дана категорическая установка Генерального секретаря, Политбюро решить вопрос политическим путём, путём политического диалога. Такие указания, такие рекомендации были даны. Вот всё, что происходило в аэропорту.

М.С. Горбачёв. Нет, не всё. Мы ещё поручили товарищу Шеварднадзе, несмотря на все поездки и прочее, и кому-то ещё…

Голоса. Разумовскому…

М.С. Горбачёв. Разумовскому вылететь в Тбилиси.

Э.А. Шеварднадзе. И это было, такой разговор состоялся, — грузинские товарищи сказали, что нет необходимости в такой поездке. Вот и вся истина.

Е.К. Лигачёв. Эдуард Амвросиевич, а никакого противоречия между нами нет…

Э.А. Шеварднадзе. Нет, я не говорю, что есть противоречия.

Е.К. Лигачёв. Послушайте, что я сделать должен был, если 4-миллионный журнал извращает суть вопросов? Я ведь тоже в конце концов имею возможность высказать свою точку зрения. Причём вы все молчите.

М.С. Горбачёв. Я думаю, что на этом первую часть надо закончить и двигаться дальше.

Э.А. Шеварднадзе. Я задаюсь вопросом: зачем вообще-то надо было начинать эту дискуссию после Съезда народных депутатов?

Е.К. Лигачёв. Я её не начинал.

Э.А. Шеварднадзе. Я вас и не обвиняю».

Хочу подчеркнуть, что, говоря об отсутствии расхождений между мной и Шеварднадзе, я имел в виду следующее.

Разве в том дело, что вечернее заседание в аэропорту «Внуково-2» официально не называлось заседанием Политбюро? Важно то, что вопрос по Тбилиси обсуждался полным составом высшего политического руководства включая Генерального секретаря ЦК КПСС. Важно то, что выработанные на нём политические рекомендации были коллегиально поддержаны. Ни один человек не возразил. Не возразил Шеварднадзе. Но ведь именно он, а никто другой, мог бы сказать:

«Товарищи, я хорошо знаком с обстановкой в Грузии, знаю грузинский народ, его характер, настроения, и я не согласен с принимаемыми решениями. Давайте лучше поступим вот так…»

Но Шеварднадзе промолчал. Более того, он не возразил, когда Горбачёв дал ему указание утром же вылететь в Тбилиси. Не возразил, но и… не вылетел. К тому же на Пленуме ЦК постарался забыть о своём странном ослушании и признал его лишь после реплики Горбачёва.

Кстати, Политбюро ведь не всегда собиралось в Кремле. Именно на встречах и проводах Генерального секретаря не раз коллективно обсуждались и принимались важнейшие политические решения — обстановка порой требовала проявлять оперативность. Зачем же нажимать на формальную сторону?

Что же касается существа нашей «перепалки» с Шеварднадзе, то здесь, конечно, расхождения были. Используя амбициозность и тщеславие Собчака, а также антиперестроечную прессу, кое-кто попытался всю вину за тбилисскую трагедию свалить на Лигачёва[14].

По сути дела, это удалось, с точки зрения Шеварднадзе, вопрос был уже закрыт — зачем к нему возвращаться? Но интервью в «Огоньке» предоставило мне возможность восстановить истину и наконец-то впервые публично заявить о том, что было на самом деле. Это заявление вынудило Шеварднадзе и Горбачёва тоже публично признать: Лигачёв говорит правду.

Стенограмму Пленума ЦК опубликовали в «Правде», и очередной мыльный пузырь из грязной воды лопнул. На этот раз гласность восторжествовала. С того момента уже никто не пытался «пристегнуть» меня к тбилисской трагедии.

***

После Пленума ЦК КПСС, на котором была восстановлена истина, я, безусловно, мог испытывать чувство удовлетворения, если бы не одно обстоятельство. Из-за всей этой истории пострадал авторитет Политбюро. В сотнях писем, на многих встречах люди задавали мне вопрос: почему же на втором Съезде народных депутатов СССР, когда Собчак пытался всю вину свалить на вас, промолчали Горбачёв, Шеварднадзе? И, я знаю, этот вопрос задавали не только мне. Нормальный, здравый человек, далёкий от коридоров власти, рассуждает так: было бы замечательно, если бы после Собчака слово взял, например, Горбачёв и сказал: «Нет, товарищи, так нельзя. Неправильно всё сводить только к Лигачёву, это слишком упрощённый взгляд на ситуацию. Мы все участвовали в обсуждении тбилисского вопроса, случившееся заслуживает более глубокого анализа…»

Такое заявление было бы встречено и депутатами, и народом с пониманием, прозвучало бы благородно, способствовало бы росту авторитета государственно-партийного руководства. Но, увы, политики первого ранга в тот раз повели себя иначе, как политические трусы. Не было такого заявления и на XXVIII съезде КПСС, когда я отвечал на подобный вопрос при отчёте перед делегатами.

Именно об этом говорил на декабрьском Пленуме ЦК КПСС 1990 года бригадир водителей из «Мосавтотранса» И.И. Фомин: «В ряде республик к власти пришли откровенно националистические силы. Их путь к власти — на крови невинных людей и беспардонной лжи. Вспомним Тбилиси, апрель прошлого года. Ложь, подхваченная потом всей так называемой демократической прессой, «демократическими» депутатами, так и не была опровергнута теми бывшими членами высшего партийного руководства, которые и сейчас заседают в ещё существующем Президентском совете».

Думаю, это сказано не в бровь, а в глаз.

Впрочем, это не помешало Шеварднадзе во время персонального отчёта на XXVIII съезде КПСС говорить о… партийном товариществе.

Однако, снова вспоминая февральский Пленум 1990 года и спор с Шеварднадзе, скажу, что для меня самым важным было другое. Я публично высказал свою точку зрения на главную опасность, угрожающую перестройке. В то время центробежные процессы в нашем государстве ещё только набирали силу, их можно было остановить. Приближались выборы в республиканские и местные Советы народных депутатов. Если бы партия привлекла внимание народа к опасности национализма, они прошли бы совсем иначе. Но даже весной 1990 года всё ещё существовало в высшем партийном эшелоне то же положение, которое сложилось летом 1988 г. и о котором на Пленуме говорил второй секретарь ЦК КП Литвы Владислав Швед:

— Нередко на самом высоком уровне благословляются процессы, отнюдь не перестроечные. Например, меня просили передать членам Пленума, что в республике многие коммунисты связывают идейно-теоретическое обоснование процессов, приведших республику к сегодняшней ситуации, с визитом в Литву Александра Николаевича Яковлева в августе 1988 года, когда эта ситуация только складывалась. Но вот когда она явно повернулась не туда, почему-то оперативной реакции со стороны ЦК КПСС не последовало.

Не последовало такой реакции и после февральского (1990 г.) Пленума, перед выборами. Дело снова ограничилось разговорами. Не прислушались, как я уже упоминал, и к моим письмам в ЦК.

А спустя десять месяцев на декабрьском Пленуме ЦК КПСС 1990 года Горбачёв почти дословно повторил то, о чём я говорил на Пленуме февральском. Мне даже показалось, что, готовясь к выступлению на Пленуме ЦК, он учёл моё выступление. Однако было уже поздно. В Грузии власть перешла к тем самым националистическим силам, которые яростно раскручивали маховик политического «тбилисского дела». Республика заявила о выходе из состава СССР. Вместо провозглашавшейся ранее борьбы за демократию новые лидеры немедленно приостановили деятельность законно избранных органов народовластия — местных Советов, ликвидировали Юго-Осетинскую автономию. Антисоветизм, антисоциализм стали главными лозунгами новой власти.

Снова, снова и снова приходится говорить о том, что недооценка главной опасности для перестройки, завышенная, спекулятивная оценка консервативной опасности привели к трагическим последствиям.

Прав-то оказался, к сожалению, реалист Лигачёв… Я был бы счастлив, если ошибся.

***

Прошло совсем немного времени со дня трагических событий в Тбилиси, но сама жизнь обнажила истинные намерения и цели вдохновителей грузинских беспорядков и их покровителей. Гамсахурдиа, придя к власти на волне антикоммунизма и национализма, установил в Грузии такую «демократическую диктатуру», от которой стало не по себе не только грузинам, но и многим людям на Западе. А сам тбилисский правитель принялся расправляться с оппозицией: он заявил, что в Грузии нет политической оппозиции, а есть лишь уголовники, которые сидят в тюрьмах.

Видимо, здесь нет нужды подробно описывать обстановку, царившую тогда в Грузии. Речь по существу шла о геноциде против осетинского населения, о стремлении изгнать из Грузии всех негрузин — иначе говоря, новые правители проводили ультранационалистическую политику, от которой страдал грузинский народ.

Но явился ли такой поворот событий полной неожиданностью?

Как явствует из расследования, проведённого Прокуратурой СССР, ещё до тбилисской ночной трагедии 9 апреля 1989 года будущие лидеры Грузии организовали митинг в селе Леселидзе (Абхазская АССР), на котором звучали требования назначать на руководящие должности в Абхазии только лиц грузинской национальности и упразднить абхазскую автономию. На тбилисском митинге 5 апреля 1989 года Гамсахурдиа заявил: «Абхазская нация исторически никогда не существовала… Они борются с грузинами, с Грузией для того, чтобы обруситься». А в небезызвестном «Меморандуме правительству Грузии», составленном сепаратистами, говорилось:

«1. Покончить с русификацией и арменизацией Аджарии…

2. Прекратить арменизацию Месхети-Джаванхети…

3. Положить конец заселению Грузии, Менгрелии и Имерети армянами и русскими.

4. Прекратить заселение дагестанцами Кварельского района…

5. Принять меры в Телавском, Лагодехском, Сагареджойском районах, где ведётся азербайджанизация…

6. Репатриировать мигрировавших в Краснодарский край грузин…»

И далее в меморандуме было сказано: «Все организации… абхазская, осетинская, армянская, азербайджанская и турок-месхетинцев осуждаются нашим движением, объявляются антигрузинскими преступными группировками, против которых будет вестись непримиримая борьба». И не кто-нибудь, а именно Гамсахурдиа в тот период заявил: «Пока существует Советская власть, мы не сможем упразднить автономию Абхазии, Аджарии, Южной Осетии…»

В этой связи по-новому встал вопрос о нравственной и политической ответственности А.А. Собчака. Как же мог опытный юрист пройти мимо цитированных выше заявлений Гамсахурдиа и его сообщников? Ведь если бы он привлёк внимание к ультранационалистическим замыслам организаторов несанкционированного митинга в Тбилиси, возможно, не было бы кровавого кошмара в Южной Осетии, Абхазии.

История — суровый экзаменатор. Рано или поздно она выставляет оценки тем политикам, которые в угоду конъюнктурным соображениям извращают факты. В данном случае можно сказать, что история подвела итог быстро, очень быстро: в том, что потом произошло в Грузии, явственно виден «след Собчака».

Кстати, после известных событий в Литве Собчак неоднократно обрушивался на «неконституционные комитеты общественного спасения». Но почему же он прошёл мимо, не заострил в своё время внимания на «Едином комитете народного движения», созданном в Грузии для противоправных действий ещё до 9 апреля 1989 года? Почему не бил тревогу в связи с планами создания «временного переходного правительства», о чём тоже говорится в расследовании прокуратуры?

Изучая историю Великой Французской революции, Великой Октябрьской революции, мы хорошо видим с дистанции времени, как вели себя те или иные политики. Некоторые из них стали личностями прославленными, другие, наоборот, вошли в историю как фигуры одиозные, как символы неких политических пороков. Можно не сомневаться, что подобающее место в истории уготовано многим активным участникам перестроечных процессов.

Свой исторический «имидж» обрёл и ловкий юрист Собчак, из конъюнктурных соображений вступивший в КПСС, по таким же соображениям через два года вышедший из партии и охотно принимавший участие в беспринципных политических играх.

Антиалкогольная кампания. Правда и ложь

Считаю крайне необходимым рассказать об антиалкогольной кампании, начавшейся в мае 1985 года не только и не столько потому, что в общественном мнении это связано с моей фамилией, а главным образом потому, что современная Россия в тисках грозящей катастрофы — демографического кризиса, алкоголизации общества. Для его преодоления полезно знать правду, извлечь уроки из антиалкогольной политики тех времен, целью которой было сбережение народа.

Естественно возникает вопрос: была ли необходима в то время антиалкогольная политика? Да, в этом была острая необходимость. И вызвано двумя обстоятельствами.

1. Всевозрастающий поток писем и телеграмм в ЦК КПСС, правительство, в газеты и на телевидение с требованием обуздать широко распространившееся пьянство, принять строгие меры к пьяницам. То был в основном стон жён, матерей, детей, теряющих детей, отцов и сыновей.

2. За период 1964–1984 годов, предшествующий антиалкогольной кампании, значительно увеличились производство и потребление водки и дешёвых вин (в частности «бормотухи» из плодов и ягод), доходы государства от их продажи возросли в 4 раза.

Стало больше прогулов, повысились преступность, заболеваемость, связанные с чрезмерным употреблением алкоголя.

Надо было действовать. Комиссия Политбюро ЦК КПСС под председательством М.С. Соломенцева подготовила необходимые документы, а именно проекты постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР, Указа Верховного Совета СССР. В мае 1985 года они были приняты на заседании Политбюро единогласно и опубликованы в печати. Кое-где появляются сообщения о том, что якобы были возражения, в частности со стороны Н.И. Рыжкова. Вот что глава Правительства Н.И. Рыжков говорил на XXVII съезде КПСС в 1986 году: «Партия ведёт бескомпромиссную борьбу с пьянством и алкоголизмом. Линия, на резкое сокращение производства и продажи алкогольных напитков будет неукоснительно выдерживаться и впредь».

Каковы цели антиалкогольной работы партии, государства?

Фактически была поставлена цель сбережения народа, укрепление его физического и нравственного здоровья, избавления взрослых и детей от страданий и мучений, повышения работоспособности людей, безопасности страны.

Сразу же после принятия соответствующих документов при поддержке большинства населения началась их реализация.

Какие принимались меры по преодолению пьянства и алкоголизма?

Целый комплекс. Назову лишь некоторые.

— Дальнейшее укрепление материальной базы социальной сферы для удовлетворения и развития социально-культурных потребностей советских людей, Несмотря на то, что советская власть всегда уделяла этому особое внимание, двенадцатая пятилетка (1986-90 гг.) по данным позициям не имеет себе равных.

— Пропаганда и организация здорового образа жизни людей.

— Сокращение производства и потребления алкогольных напитков,

— Повышение ответственности партийных, комсомольских, профсоюзных организаций, руководителей всех рангов за искоренение пьянства на производстве и в быту, среди населения.

Как известно, избавление населения от пьянства во многом зависит от того, в каких условиях оно проживает, проводит свободное время. В 80-е годы в Советском Союзе свыше 80% населения имели квартиры или дома. В 1985 году была разработана и введена в действие программа жилищного строительства на 15 лет. В 1985–1990 гг. построено жилья на 20% больше, чем в предыдущее пятилетие. В год в среднем по России вводилось в эксплуатацию 70 тысяч кв. метров жилой площади. Причём квартиры советские люди получали бесплатно. Чего стоят после этого лживые заявления о нереальности советской жилищной программы? В буржуазной России среднегодовой ввод жилья за последние пять лет не превышал 50 тысяч кв. метров, т.е. держался на уровне конца 70-х годов прошлого столетия.

В 1986–1990 гг. построено школ, больниц, поликлиник, клубов, дворцов культуры, кинотеатров, спортивных сооружений на 15–35% больше, чем в предыдущее пятилетие, Антинародная власть сократила во много раз строительство и закрыла тысячи учреждений культуры, здравоохранения, привела в запустение десятки тысяч населённых пунктов.

Для культивирования здорового образа жизни были привлечены художественная интеллигенция, медицинская и спортивная общественность, средства массовой информации. На этом направлении активизировалась деятельность партийных и других общественных организаций, товарищеских судов. Весьма активную позицию в борьбе за отрезвление общества в ту пору в отличие от нынешних времен занимала церковь. Возросла массовость спорта.

В течение 17 лет мне довелось возглавлять Томскую областную партийную организацию. В субботу и воскресенье в полумиллионном городе Томске бывало становилось на лыжи свыше 150 тысяч человек. Были созданы лыжные базы, оборудованы лыжные трассы, Когда стало ясно, что лыж не хватает, организовали их производство в области, В лыжных прогулках, соревнованиях принимала участие большая часть руководителей разных степеней. Личный пример играл важную роль. Разумеется, и я не стоял в стороне. Морозный воздух, движение, живое общение — всё это поднимало настроение людей, укрепляло их здоровье, повышало работоспособность.

В ходе компании производство водки в стране было сокращено на 40%, а производство шампанского возросло на 50%, прекращён выпуск «борматухи» из плодов и ягод.

В партии и обществе была сформирована обстановка высокой ответственности руководителей всех степеней, партийных организаций за трезвый образ жизни людей, прекращены застолья «та дармовщину» за счёт государственных средств. Те руководители и коммунисты, которые злоупотребляли спиртным, исключались из рядов партии, освобождались от занимаемых должностей, в том числе с высоких постов.

Каковы результаты антиалкогольной компании?

Известный организатор здравоохранения, общественный деятель, академик РАМН Н. Герасименко считает, что «только специалисты знают о несомненных положительных результатах антиалкогольной компании!» И это скажу неспроста. Власти, винно-водочным баронам и обслуживающим их политикам, СМИ невыгодно, чтобы общество знало об этом. Они внушают ложь: без выпивки нет веселья; всё равно ничего не изменить, в России всегда пили и будут пить.

Работа партии, государства по искоренению пьянства привела к тому, что было спасено по оценке президента Международной академии трезвости А.Н. Маюрова «по самым скромным данным, как минимум полумиллиона человек». По его мнению, сделано «великое дело для Отечества… Вы (коммунисты) замахнулись на такую глобальную проблему; которую не могут веками решить руководители многих стран мира».

По данным статистики снизилась смертность, увеличилась рождаемость. В 1986–1987 гг. родилось на 500 тысяч детей больше, чем обычно. Продолжительность жизни достигла 70 лет. А сейчас у мужчин она составляет 60 лет. Число прогулов снизилось на 35%, преступность упала на 25%, производственный травматизм — на 20%, существенно уменьшилось количество сердечно-сосудистых заболеваний. Прирост производительности труда ежегодно составлял 1%, что ровнялось 10 млрд. рублей дополнительных поступлений в бюджет. Впечатляющие результаты!

Чего же после всего этого стоят охаивания борьбы с пьянством, навешивание ярлыков: «компанию превратили в фарс», «угробили нужное дело». А равно заявления поборников массовой пьянки о том, что отрезвительная политика нанесла ущерб стране, мол не было выпито спиртных напитков на 37 млрд. рублей. Дескать, был подорван бюджет страны. Но если посчитать по всем статьям, то отрезвление людей уже в ходе компании, не говоря об отдалённых последствиях, прибыльнее государству, нежели продажа водки. К тому же в советском госбюджете налоги на алкогольные напитки составляли лишь 10–12% его доходов.

Те, кто занимался спаиванием населения, их защитники возмущены тем, что приходилось простаивать в очередях за алкогольными напитками. Дескать это унижение, оскорбление человека. А что, алкоголь — это продукт питания, без которого невозможно прожить? А разве не глумление над семьями, где мужья, отцы тратят деньги на пьянку и тем самым лишают миллионы детей и жён приобретать одежду, продукты питания, обрекают их на полуголодное существование. А разве не оскорбление для членов семей, терпящих бесчинства, побои пьяниц. Всё это больше чем унижение. Это мерзость, преступление. Ведь даже одна спасенная от алкоголизации человеческая жизнь стоит в тысячу раз больше, чем «неудобства» в связи с очередями.

К сожалению, в ходе борьбы с пьянством были допущены ошибки, верх стали брать запретительство и кампанейщина, оживилось самогоноварение. Но скрытое, нелегальное производство водки, как показывают расчёты, не восполняет сокращение легального производства. И в данном случае с учётом самогона душевое потребление алкогольных напитков снизилось с 10 до 6 литров на человека.

Мы исходили в проведении мероприятий по отрезвлению общества из того, что с вековым недугом — пьянством — можно справиться за считанные годы. Это было заблуждение. Стали исправлять допущенные ошибки, больше заниматься организацией свободного в нерабочего времени. Большую работу проводили на местах партийные комитеты, трудовые коллективы. В ЦК КПСС непрерывным потоком шли письма отдельных лиц, семей, трудовых коллективов с благодарностью за то, что взялись избавить народ от пьянства; при этом просили, требовали продолжить это дело. Каждый, кто активно боролся в ту пору за трезвый образ жизни народа, может гордиться. Я испытываю удовлетворение, что был одним из организаторов этого судьбоносного дела нашего народа, Отечества.

Причины свёртывания антиалкогольной компании

Однако, в период перестройки на страну стала надвигаться катастрофа — разрушение социалистического общества, союзного государства. И это главная причина свёртывания антиалкогольной компании. Здоровым силам общества, что называется, уже стало не до этого. Антисоциалистические элементы, запустили на полный ход измышления для дискредитации трезвеннического движения, советской власти… В частности, о вырубке виноградников. Злостное враньё!

А что было на самом деле? В 1985 году площади виноградников составляли 1 млн. 260 тысяч гектаров, в 1988 г. — 1 млн. 210 тысяч гектаров, соответственно сбор винограда — 5,8 и 5,9 млн. тонн соответственно. Комментарии излишни. А вот почему при нынешней власти произошло двукратное сокращение производства винограда, то это вопрос к правителям, единороссам.

Однажды произошёл такой случай. Во время работы Съезда народных депутатов СССР один из разрушителей страны, ярый антисоветчик Собчак, заявил, что в Краснодарском крае идёт вырубка виноградников, Депутаты попросили этого господина, побывать в крае и указать, где рубятся виноградники (готовы были расходы на поездку взять на себя). После этого, что называется, его и след простыл.

При каких условиях возможно пресечение алкогольного истребления народа?

На сегодня Россия является одной из самых быстро вымирающих стран. Сокращение населения составляет 0,5% в год, В современной России пьянство приобрело характер нашествия, эпидемии. В Советском Союзе были сотни тысяч пьяниц, сейчас их миллионы. Для властей, правящей партии «Единая Россия» пьянство людей означает отвлечение их от протестных действий, а также огромные барыши (рентабельность водки свыше 1000%) алкогольного рынка. Алкогольный рынок — гнездо коррупции, подкупа, кормления должностных лиц и их продажных политиков. Производство алкоголя, продажа отечественных и иностранных спиртных напитков достигла небывалых объёмов. Если при наступлении на пьянство в Советском Союзе потребление алкоголя в расчёте на чистый спирт на душу населения приходилось около 10 литров (критический уровень), то сейчас — 18 литров. В Японии и США — 7 литров, в Швеции — 5 литров, в Турции — менее 2 литров. Продажа алкогольных напитков ведётся повсюду и везде. Сплошь и рядом пьют на работе, на улице, в общественных местах. Словом, пьянство бушует в России, опустошая людей духовно, уничтожая их физически.

Учитывая плюсы и минусы антиалкогольной компании, следует выработать кардинальные меры пресечения алкогольного геноцида, нравственного и физического разложения людей. В частности, восстановить монополию государства на производство и реализацию алкоголя. Запретить всякого рода попойки по месту работы, алкогольную рекламу, упорядочить торговлю алкоголем, осуществить комплекс мер по нравственному и физическому воспитанию людей.

Антиалкогольную политику могут вести трезвые люди, посвятившие свою жизнь своему народу, для которых святая цель — укрепление его физического и нравственного здоровья. Виноваты перед народом те, кто в сугубо политических целях похоронили борьбу с пьянством. С его помощью власть отвлекает людей от борьбы с антинародной политикой. Правительство министров-капиталистов, семьи которых миллионеры и миллиардеры, не заинтересовано в том, чтобы покончить с алкоголизацией общества, приостановить вымирание народа, вывести страну на путь выздоровления и процветания.

Провал перестройки. Пороки системы или ошибки лидеров?

Несмотря на подрывные действия враждебных внутренних и внешних сил Советский Союз продвигался вперёд. Перестройка по моему мнению прошла два этапа. На первом этапе — три-четыре года (1985–1988 годы), когда обновление общества и экономики шло в рамках социализма, удалось превысить темпы развития производства предшествующего пятилетия.

Промышленность и темпы прироста продукции составили 4% по сравнению с 3% в 11 пятилетке, в сельском хозяйстве соответственно 3 и 1%. Впервые прирост национального дохода (вновь созданная продукция) был получен за счёт увеличения производительности труда в материальном производстве без увеличения численности работающих.

Машиностроение — главная составляющая экономического плана перестройки — прибавило на 19% к уровню 1985 года при увеличении общего объёма промышленности на 13%. Производство прогрессивных видов оборудования, а именно, станки, обрабатывающие центры, роторные линии с компьютерами возросло на 20–40%.

Производство зерна за 12 пятилетку (1986–1990 годы) выросло на 17%, а в 1990 году получен самый высокий сбор зерна за всю историю.

В экономике шёл массовый переход предприятий как в городе, так и на селе на полный хозрасчёт, самофинансирование, за счёт собственных заработанных средств.

В социальной сфере росли доходы граждан. На среднюю зарплату можно было купить в два раза больше продуктов, нежели сейчас, а ведь прошло с тех пор 18 лет. Жилья было построено на 20% больше, чем в предыдущем пятилетии (свыше 600 млн. квадратных метров). И всё жилье советские люди получали бесплатно. Сейчас цена одного квадратного метра значительно больше, чем среднегодовая пенсия. Население Советской России увеличивалось ежегодно на 1 млн. человек. Вот что такое Советская власть! В буржуазной России в среднем ежегодно вымирает население почти 800 тысяч человек. Вот вам и буржуазная демократия, во истину, кому бублик, а кому дырка от бублика. Без материального достатка при массовой бедности всякий разговор о развитии подлинной демократии пустой звук, обман.

И всё-таки почему перестройка потерпела поражение, в конечном счёте потеряла социалистическую, подлинно демократическую направленность и завершилась в 1991 году государственным контрреволюционным переворотом, сломом Советской власти, расчленением Советского Союза.

После 1991 года — это уже другой период Российской истории, реставрация капитализма.

В чём всё-таки дело: в кризисе социалистической системы или же в лидерах перестройки? Я не принадлежу к тем, кто считает перестройку ящиком Пандоры — средоточием всех зол и несчастий, но не согласен и с теми, кто утверждает, что беды, свалившиеся на страну, — неизбежный спутник обновления. Возможно, последнее утверждение было бы для меня сподручнее, учитывая, что я входил в состав политического руководства страны. Но правда дороже.

С радостью, но и с печалью по ушедшему вспоминаю, какой духовный подъём переживала страна в первые годы перестройки. Советские люди получили больше экономических и политических свобод. В обществе шёл процесс создания гарантий от рецидивов беззакония и репрессий. Обновление всех сторон жизни, демократизация, гласность — эти важнейшие признаки общественного прогресса дополнялись быстрой экономической стабилизацией, бурным развитием социально-культурного комплекса. В обществе сохранялись спокойствие, социальная стабильность и сплочённость. Хотя до полного удовлетворения потребностей было ещё далеко, люди жили верой в лучшее будущее. Перестройка потерпела поражение потому, что стала разрушать основы основ социалистического строя: общественную собственность и плановую экономику.

Из советской истории хорошо известно, что система плановой экономики обладает большими преимуществами, позволяя сосредоточивать огромные силы и средства на решении важнейших, ключевых, общенациональных задач. Так было в период индустриализации в 30-е годы. Примером служат освоение космического пространства в 50—60-е годы, формирование западно-сибирского нефтегазового комплекса мирового значения в 60—70-е годы. Ни один разумный человек не может отрицать великой пользы планового воздействия на экономику. И попытки опорочить систему планирования, безусловно, носят весьма и весьма злокозненный характер. Скажу больше: плановая экономика, в крупных масштабах впервые апробированная в СССР, стала достижением общечеловеческого значения, этот принцип управления процессами развития используют ныне во всём мире. Так же, как, кстати говоря, и созданную у нас государственную систему социальной защиты трудящихся.

Однако принципы плановой экономики были со временем в известной степени извращены. Сверху планировать стали не целевые программы, не главные направления развития, а буквально всё и вся — вплоть до стопроцентного распределения ресурсов и заработной платы. Экономика оказалась стиснутой бесчисленными инструкциями, начала задыхаться.

После 1985 года это мы поняли очень быстро, наметив исправить создавшееся положение: освободить народное хозяйство от мелочной опеки центра, постепенно снизить долю государственного планирования до разумных пределов, а самому планированию вернуть его первозданную сущность, которая заключается в крупномасштабном маневрировании материальными, финансовыми и трудовыми ресурсами ради интересов общества в целом. Ведь, образно говоря, централизованное планирование в его истинном понимании можно уподобить творчеству архитектора, создающего проект здания. А уж какие использовать для сооружения механизмы и методы работ — это забота самих строителей.

Разумеется, при такой постановке вопроса централизованное планирование становится делом не узкотехническим, а тесно связанным с политическими решениями, принимаемыми руководством по поручению съездов Советов или правящей партии.

Но противники социализма объявили вышеназванные извращения планирования неизбежным атрибутом социалистического строя и поставили своей целью до основания разрушить плановую систему ради абсолютной экономической свободы, которой, разумеется, нет нигде в мире.

Как развивались события в экономической жизни страны? Правительство СССР подготовило и внесло в Политбюро ЦК КППСС в конце 1987 года проект государственного плана социально-экономического развития страны на 1988 год. В нём были новшества. В частности, вводился новый порядок реализации выпускаемой продукции: 5—10% по усмотрению предприятия по свободным договорным ценам, а остальное, как и прежде, по госзаказу. Считалось, что этот процесс должен идти постепенно, по мере накопления опыта. Но Горбачёв, Яковлев настояли на резком сокращении госзаказа и перевода сразу в один год значительно большей части продукции на договорные отношения. Призывы к осмотрительности, постепенности были отклонены. Виню себя в том, что не занял более решительной позиции. Здесь не сработало золотое правило: прежде чем войти, подумай, как выйти, то есть надо было оценить последствия принимаемого решения.

Каковы же последствия? Самые тяжёлые. Необоснованно высокие договорные цены в силу монополизма в производстве той или иной продукции (для плановой экономики монополизм не опасен) дали возможность заламывать высокие цены на продукцию, получать предприятию огромные доходы без внедрения наукоёмких технологий. Значит, свободные договорные цены не стимулировали, тормозили научно-технический прогресс. Возросшие доходы ушли в основном на зарплату. Денежные доходы в 1990 году возросли по сравнению с 1989 годом почти на 60%, а производство потребительских товаров — на 19%.

Таким образом, были нарушены важнейшие пропорции между темпами роста производительности труда и зарплаты, денежными товарными массами, что привело к резкому возрастанию дефицита товаров для населения, а затем к опустошению магазинов, дезорганизации потребительского рынка и недовольству населения. Остатки денежных средств населения превысили 100 миллиардов рублей.

В полном соответствии с замыслом перестройки КПСС выдвинула лозунг о совершенствовании социалистических производственных отношений, разнообразии реализации форм социалистической собственности. Он предусматривал широкое развитие кооперативной, арендной, акционерной и других форм коллективной собственности. Читатели хорошо помнят, что этот лозунг не остался на бумаге, а быстро начал воплощаться в жизнь. Например, уже весной 1988 года был принят закон о кооперации. В данном случае я опять-таки не вдаюсь в оценку этого, мягко говоря, недостаточно продуманного закона и его тяжёлых последствий.

Однако и в вопросе о разнообразии форм социалистической собственности не обошлось без странных и загадочных «перерождений». Я уже писал о том, что в праворадикальных средствах массовой информации официально выдвинутый Горбачёвым принцип о «разнообразии форм реализации социалистической собственности» трансформировался в призыв к «разнообразию форм собственности», а это в корне меняло саму политику. Поразительно, Генеральный секретарь ЦК КПСС, державший в ту пору в своих руках главные идеологические нити, ни разу не отреагировал на постепенное извращение выдвинутого партией лозунга разгосударствления. Ведь это уже была смена вех в развитии общества. Проблему разгосударствления во многом свели к преступной приватизации, иными словами, к массовой распродаже за бесценок средств производства в частную собственность.

Лишь впоследствии стало ясно, что к провозглашению «священного принципа частной собственности» готовились заранее. Для этого сперва требовалось расшатать, разрушить плановое народное хозяйство. А эту задачу в свою очередь начали с пропагандистского удара по штабам — по центрам управления, выдвинув главной целью атаки административно-командную систему. Ручаюсь, никто толком не сможет объяснить, что это такое, в том числе сами изобретатели пропагандистского штампа.

Впрочем, вскоре вопрос стал проясняться: речь, оказывается, шла об ударах по всему центральному — от Госплана до Вооружённых Сил. Всё, что цементировало великую державу как государство, как единое целое, объявлялось командно-административной системой и подлежало слому. Под флагом отказа от командных методов на самом деле начался демонтаж государственных структур, принялись за разрушение хозяйственных связей, единого народнохозяйственного комплекса. Более того, экономисты-праворадикалы выдвинули идею дробления крупных производств и аграрных хозяйств на мелкие подразделения — якобы с целью создания лучших условий для хозяйственной самостоятельности.

Вспоминаю в этой связи свою беседу с американским банкиром из Айовы Джоном Кристаллом, между прочим, бывшим фермером, который начинал в Кун Рэпидсе у знаменитого Гарета. Встретились мы с ним в Москве в 1989 году, после того как Кристалл побывал в Полтавской области, в Подмосковье. Помню, только начали обмен мнениями, как гость из Айовы впрямую спросил меня:

— Господин Лигачёв, вы занимаетесь аграрной политикой. Скажите, в СССР действительно решили уйти от колхозов и совхозов и заняться созданием мелких хозяйств?

Я ответил вопросом на вопрос:

— А вы как смотрите на эту проблему?

— Те, кто хочет расчленить крупные хозяйства на мелкие, видимо, не в порядке, — Кристалл сделал выразительный жест около своей головы. — Во всём мире, и у нас в Америке тоже, идёт быстрый процесс концентрации, укрупнения фермерских хозяйств. Только крупные хозяйства могут по-настоящему использовать новые дорогостоящие достижения аграрной науки и техники.

В процессе ликвидации Советской власти, реставрации капитализма в России сельское хозяйство практически пришло в глубокий упадок. Крупные хозяйства, колхозы и совхозы, ликвидированы, десятки тысяч сёл пришли в полное запустение. По ряду показателей сельское хозяйство отстаёт не только от советского, но и царского уровня, хотя прошло уже почти 20 лет, как установилась в стране власть крупной буржуазии, её верхушки — олигархии, плутократии и госбюрократии. Почти половина потребляемых всех продуктов питания ввозится из-за рубежа. Душевое потребление мяса и молочных продуктов меньше, чем в советское время, на 30–40%.

Мы вправе были позаимствовать у зарубежья многое, очень многое — такие достижения капитализма, как высокие технологии, организация производства, инфраструктура рынка. Но только — не принцип безраздельного господства частнокапиталистической собственности! Потому что это коренной, основополагающий принцип, меняющий суть строя. И дело тут вовсе не в догмах. Идя по пути капитализма, страна была отброшена назад, ей приходится заново проходить тот мучительный путь, каким долго двигались ныне развитые капиталистические страны и всё ещё продолжают идти страны третьего мира! Частная собственность не сближает людей, а разъединяет их, отчуждая производителя от средств производства.

Но есть другая дорога к прогрессу — через общественную собственность на средства производства. На неё мы вступили после Октябрьской революции. Всевозможные рассуждения о том, что это ошибка, беспочвенны. Существует непреложный факт: СССР стал второй державой мира! Да, народ перенёс огромные трудности, но стране удалось создать громадный промышленный и научно-технический потенциал, — а разве многие поколения трудящихся капиталистических стран перенесли на своём пути к прогрессу меньше лишений? Но они, кстати — и теперь это. признаётся во всём мире, — воспользовались такими достижениями социализма, как социальные гарантии, крупномасштабное планирование. Нельзя идти вперёд, завещал В.И. Ленин, не идя к социализму.

Что такое социализм в моём понимании? Экономической основой социализма является общественная собственность на средства производства в разных формах, где человек становится совладельцем, где сочетание плана и рынка. Политической основой — демократические Советы всех ступеней. В нравственном отношении — это общество социалистических ценностей, вбирающее общечеловеческие ценности. В социальном плане — это общество социальной справедливости, свободное от эксплуатации, национального угнетения, общество, где нет безработицы, где каждый имеет право на труд.

На память приходит съезд французских коммунистов (декабрь 1987 года), на котором мне довелось присутствовать в качестве главы делегации КПСС. В своём выступлении я сообщил, что в ходе перестройки люди, высвобождаемые из аппарата управления, на предприятиях получат льготы и компенсации. Но особенно близко к сердцу были восприняты мои слова о том, что им гарантируется конституционное право на труд. Тысячи присутствовавших стоя приветствовали эти слова. Позже я поинтересовался у Ж. Марше, почему так горячо отнеслись делегаты к этой части моего выступления. Марше ответил: среди делегатов немало людей, которые на собственном опыте познали, что такое безработица, а ещё больше таких, кто постоянно испытывает страх потерять работу. Теперь миллионы наших людей, имевших при Советской власти реальные гарантии от безработицы, сполна узнали прелести «капиталистического рая».

***

Завершая разговор об удачах и просчётах перестройки, я хотел бы коснуться двух важных вопросов, которые существенно повлияли на ход преобразований.

Первый из них связан с конверсией оборонной промышленности.

Разумеется, после апреля 1985 года перед нами встала задача сокращения военных расходов, без чего невозможно было реализовать крупные социальные программы. Экономика не в силах нормально дышать на протяжении десятилетий при военном бюджете, составлявшем 20 процентов национального дохода. Но в то же время надо понять, что возрастание военных расходов в минувшие десятилетия не было волюнтаристским актом, а продиктовано необходимостью добиться военно-стратегического паритета между СССР и США. Эта задача была успешно решена и существенно повлияла на судьбы мира.

Но после того как опасность ядерного столкновения значительно уменьшилась, началась конверсия оборонной промышленности. К середине 80-х годов примерно 40% мощностей комплекса (ВПК) использовались для выпуска сельхозмашин, радио-, телевизионной аппаратуры и другой гражданской продукции. Во второй половине 80-х годов, в период перестройки, были разработаны и запущены в реализацию две особо крупные конверсионные программы ВПК: производство современного оборудования для пищевой и лёгкой индустрии. С этой целью государство выделяло десятки миллиардов рублей (в ценах 1985 года).

К решению программ были привлечены научные и проектно-конструкторские организации, крупные заводы ВПК. В министерствах оборонной промышленности сформированы новые структурные подразделения, проведена специализация предприятий по производству определённых видов машин, технологических линий. В ЦК КПСС и в Совете Министров, в министерствах были определены отделы и конкретные лица, постоянно контролирующие выполнение намеченных программ.

Руководящие работники министерств и ведущие конструкторы военной техники знакомились с производством оборудования для пищевой и лёгкой промышленности на всемирно известных фирмах ряда государств Запада. С целью контроля ЦК КПСС проводил всесоюзные и зональные совещания, ежегодно устраивались в Москве и в регионах страны выставки пищевого оборудования, производимого оборонщиками.

Нередко при встречах (коих у меня было много) с видными военными конструкторами последние постоянно отмечали, что производство современного оборудования для пищевой и лёгкой индустрии не менее сложно, чем изготовление военной техники. Для них это было целое открытие.

Словом, то была конверсия ВПК на деле. К сожалению, разрушительные антисоциалистические силы помешали осуществлению первых планов конверсии ВПК.

Затем, с захватом власти лжедемократией, всё это пошло под откос, наступил крах ВПК.

А второй вопрос заключается в том, что определённые силы принялись усиленно выталкивать из сферы экономики компартию, ЦК КПСС. Как теперь видно, это был один из шагов, направленных на ограничение КПСС, а затем и на её запрещение.

Тут требуются пояснения. В течение десятилетий многие парторганы вмешивались в оперативную производственную деятельность, дело порой доходило до мелочной опеки. И не случайно уже давно (сразу же после Отечественной войны) возник вопрос о разделении партийных и хозяйственных функций. Под этим подразумевалось прекращение оперативного вмешательства парторганов в производство. Мелочной опеки хозяйственников со стороны парткомов становилось всё меньше и меньше.

Однако на определённом этапе перестройки этот очень верный подход был заметно искажён. Речь пошла о том, чтобы вообще отстранить партию от выработки экономического курса, по сути дела «располитизировать» экономику. Но это невозможно! Справедливость ленинских слов о том, что экономика — это политика в концентрированном виде, подтверждена ходом мирового развития. Во всех странах мира партии, и не только находящиеся у власти политические партии, разрабатывают экономическую стратегию. У нас же разделение хозяйственных и партийных функций было доведено до абсурда. Партии приходилось отвечать перед народом за решения Генерального секретаря Горбачёва, по которым он перестал советоваться с коммунистами!

Приведу лишь один пример. Длительное время КПСС была фактически отстранена от разработки и обсуждения программы перехода страны к рынку, хотя Верховный Совет СССР в 1990 году дважды обсуждал эти проблемы. Исходя из этого, в мае 1990 года я направил записку в Политбюро ЦК с просьбой ознакомить членов ЦК, где предлагал рассмотреть меры правительства по переходу к рыночной экономике на Пленуме ЦК КПСС. В записке отмечалось, что «на Политбюро эти вопросы не обсуждались. Таким образом, политическое руководство страны оказалось в стороне от этих программ, которые волнуют всё общество, затрагивают интересы каждого человека». Увы, моя записка была положена под сукно. И лишь в октябре 1990 года состоялся Пленум ЦК, на котором, что называется, задним числом рассматривался вопрос о переходе народного хозяйства к рынку. Такая судьба постигла и антикризисную программу.

Что это означает? Желание отстранить партию от выработки экономической политики, сделать её заложницей ошибочных решений Президента?

Но природа, как известно, не терпит пустоты, а свято место пусто не бывает. Поскольку КПСС на определённом этапе была отстранена от выработки программы перехода крынку, этим делом занялись уже демократы, выдвинувшие график «500 дней», ведущий к капитализации страны. Произошло нечто очень похожее на то, что случилось в период предвыборных кампаний, когда компартии связывали руки, а её оппонентам предоставляли полную свободу действий, — об этом я уже писал.

Почему же это произошло? Кому это было выгодно?

Не так просто обстояло дело и с «бегством» партийных органов от хозяйственных вопросов — иного слова тут и не подберёшь. Нужен был переходный период для передачи всех нитей управления в руки Советов, а на местах по команде из ЦК поступили иначе: просто отошли в сторону, бросив ещё немощные Советы один на один с превеликим множеством сложных хозяйственных проблем.

Помнится, в шестидесятых годах мне довелось побывать в городе Горьком, на Сормовском заводе. Судостроительный завод в ту пору переживал реконструкцию, избавлялся от цехов дореволюционной постройки. Но как это делалось? Очень продуманно, по-своему символически: над старым строением, не трогая его, сооружали большой высокий новый корпус и лишь после завершения его крыши сносили прежнюю постройку, оказавшуюся внутри. Вот это была работа — с умом!

Аналогичный метод надо было использовать и при передаче властных функций от партийных органов к Советам.

А сколько вреда принёс псевдодемократический принцип выборности хозяйственных руководителей? Ни в одной стране мира менеджеров не выбирают — только назначают! Много прекрасных руководителей было в тот период несправедливо отстранено от дел. Кончилась эта кампания тем, что в закон о соцпредприятии были внесены коррективы.

И об одном весьма важном вопросе перестройки — аграрном вопросе.

Десятилетиями страна черпала из деревни людские ресурсы, обделяя её средствами для социального, культурного и технического развития. Так было в период индустриализации. В годы Великой Отечественной войны деревня всё положила на алтарь Отечества. Да и в последующие периоды промышленное развитие СССР в значительной мере осуществлялось за счёт села. Иностранные займы мы не получали. Всё создавали своим трудом. Грабежом колоний и зависимых стран не занимались. Были ошибки в самой аграрной политике.

Когда в 1988 году мне было поручено заниматься вопросами аграрной политики, я попытался сделать максимум возможного, чтобы вместе с другими товарищами покончить с порочной практикой обделения деревни средствами и ресурсами и поставить крестьянина в центр продовольственной проблемы.

Берясь за продовольственную проблему, я руководствовался тем, что аграрная политика партии — это не инструкция, как пахать, сеять и коров доить. И не партии этим делом заниматься. А вот учёт интересов крестьянства, всех тружеников агропромышленного комплекса, укрепление экономических отношений города и деревни во имя обеспечения страны продовольственными ресурсами — это и есть аграрная политика КПСС. Аграрный сектор экономики — это более четверти национального дохода и основных производственных фондов. Это не только сельское хозяйство, но и сельхозмашиностроение, строительство, хранение и переработка продукции, наука, переустройство села, люди, кадры. Агропром обеспечивал 70 процентов товарооборота. Словом, это был самый крупный народнохозяйственный комплекс.

Сразу же после утверждения меня в должности председателя аграрной комиссии ЦК вместе с секретарём ЦК, членом Политбюро В.П. Никоновым и заведующим аграрным отделом И.И. Скибой мы взялись за подготовку мартовского (1989 г.) Пленума ЦК. Кстати говоря, весьма знающими агромпромышленные проблемы, прошедшие многие ступени хозяйственной и партийной работы. Не то что сейчас: министр сельского хозяйства — врач по образованию и по опыту работы, министр вооружённых сил не командовал даже ротой. С докладом выступил М.С. Горбачёв. Тот Пленум определил аграрную политику КПСС периода перестройки, её цели, основные направления, принципы. Они включили в себя совершенствование экономических отношений в сельском хозяйстве, научно-технической прогресс, реконструкцию пищевой индустрии, сферы хранения продукции, социальное переустройство деревни. Крестьянин ставился в центр политики.

Накануне Пленума в течение двух дней в узком кругу партийного руководства обсуждались установки по аграрному вопросу. Шли острые дебаты, особенно по проблеме материально-технической оснащённости села. В них принимали участие Горбачёв, Рыжков, Никонов, Воротников, Власов, Маслюков, Мураховский, вместе с ними и я. Споры были острые, мы, что называется, брали друг друга «за грудки». Мы исходили из того, что на один процент прироста капиталовложений в сельское хозяйство приходится 0,4–0,6 процента прироста продукции, не более. Это подтверждает отечественная и мировая практика. А нам нужно увеличить производство в деревне на 25–30 процентов. Значит, прибавка ресурсов селу должна составлять 50–60 процентов.

В 80-е годы наш крестьянин был технически вооружён примерно так же, как американский фермер 50-х годов (сейчас намного хуже). Но из истории сельского хозяйства США известно, что в тот период фермеры получали урожай зерновых по 18–20 центнеров с гектара, а надои молока у них были по 2800 килограммов от коровы. Иными словами, это наши показатели конца 80-х годов. Энерговооружённость нашего крестьянина была в 4 раза меньше, чем американского фермера. Вдобавок следует иметь в виду, что природно-биологический потенциал наших полей в 2,5 раза ниже, чем в США, а это означает, что для получения урожаев под стать американским надо иметь ещё более высокую техническую оснащённость.

Об этом мне приходилось не раз напоминать на Пленуме ЦК, в Политбюро, на втором Съезде народных депутатов. Не зря говорят: если крестьянину плохо, то всему обществу хорошо быть не может.

Призыв демократов-разрушителей распустить колхозы, совхозы и раздать землю в частное владение, что, мол, через два-три года обеспечит достаток продовольствия, — это, как показало время, опасные иллюзии, политический авантюризм. Разор колхозов и совхозов — прямой путь к упадку. Что и произошло, я уже об этом писал, в период реставрации капитализма. Удельный вес фермерства в производстве сельхозпродукции не превышает 5% общего объема.

Такие прожекты я слыхал ещё в 1987 году от С.И. Аллилуевой, дочери Сталина. Наша беседа — Политбюро поручило мне встретиться — состоялась по её просьбе и была связана с намерениями Аллилуевой вместе с дочерью вновь выехать за границу. Я сообщил ей, что никаких препятствий на этот счёт не существует, и, помнится, она была этому весьма удивлена, видимо, ожидала от партийного руководства каких-то «козней».

В конце беседы я спросил, какие у неё пожелания.

— Распустите колхозы, — ответила она.

Как выяснилось из дальнейшего разговора, за всю свою жизнь она ни разу не была в колхозе. И в конце концов «разрешила» нам поступать по-своему, сказав: решайте сами вместе с колхозниками.

Мартовский Пленум ЦК 1989 года принял важные решения: он, как говорится, узаконил, уравнял в правах различные формы хозяйствования на земле, а также значительно расширил самостоятельность колхозов и совхозов. Минуло два года — для решения аграрных проблем срок незначительный. И всё-таки именно в этот период колхозы и совхозы получили самый высокий урожай зерновых и удои молока. Впервые после выполнения госзаказа всё зерно оставалось в распоряжении хозяйств.

Но на крестьянина в период реставрации капитализма обрушилась другая беда: «ножницы» в ценах на сельскохозяйственную и промышленную продукцию, неэквивалентный обмен между городом и селом. Органы власти заняты разработкой всякого рода программ «возрождения села», а производство падает. На словах — приоритет в развитии агропромышленного комплекса, а на деле мы наблюдаем сокращение ресурсов для села.

Трудно ожидать чего-либо другого от тех, кто проскочил многие ступени служебной лестницы — от завлаба до управления регионом, страной. В конце концов лжедемократы широко открыли Западу внутренний рынок России, приведя сельское хозяйство страны в упадок.

Итак, становится ясно, что дело не в системе, которая показала на протяжении всей советской истории невиданную жизнеспособность, мощь созидания даже тогда, когда она подвергалась деформации.

Причины кроются в том, что в руководстве партии и государства, союзных республик оказались карьеристы, национал-сепаратисты, политические оборотни. Мы имеем дело с политическими перерожденцами, целой группой руководителей-коммунистов. Быть крупным собственником, жаждать личного богатства и обладать безраздельной властью над народами — это их желанные цели, смысл жизни. Компартия и советская власть не позволяли иметь ни то ни другое. Они ведут себя подобно пушкинскому скупому рыцарю, который с высоты награбленных богатств восклицал: «Мне всё послушно, я же — ничему!» Меня постоянно спрашивают: кто же стал главной фигурой в развале Советского Союза, кто всё-таки виновник всех тех бед, которые со страшной силой обрушились на народ? Время дало ответ на этот непростой вопрос: Горбачёв.

Нашёлся и продолжатель дела Горбачёва — Б.Н. Ельцин, который довёл граждан богатейшей по природным ресурсам страны до обнищания. Эту роль он отыграл сполна. На XIX партконференции в 1988 году я сказал: «Борис, ты не прав!.. Ты обладаешь энергией, но твоя энергия не созидательная, а разрушительная». Предсказание оказалось верным. Был бы счастлив, если бы ошибся.

В год столетия А.А. Громыко его внук Алексей опубликовал воспоминания о своём знаменитом деде: «Он поддержал перестройку всем сердцем. Однако через некоторое время наступило разочарование». В 1989 году он сказал о Горбачёве: «Не по Сеньке шапка государева». Вспомним, именно А.А. Громыко рекомендовал Горбачёва на Генерального секретаря ЦК КПСС. И такое мучительно разочарование.

Эпилог. Лжедемократы у власти

Лжедемократы без конца твердят: то, что было в СССР, — это и есть коммунизм. Известный приём политических пошляков: приписывается своему недругу то, что ему несвойственно, а затем подвергается это осуждению. И всё это делается с целью дезориентации людей. В действительности советский народ построил социализм — первую фазу коммунизма. Но это вовсе не умаляет величия подвига советского народа, совершившего первым прорыв к социалистической цивилизации. Для построения полного коммунистического общества предстояло пройти ещё долгий путь борьбы и труда. Коммунизм — это общественно-экономическая формация, в которой достигает расцвета человеческая личность, а счастье доступно всем людям.

В результате разрушительной политики антинародных режимов они настолько отброшены назад, что уже находятся за предельнокритической чертой.

Всякий непредвзято мыслящий человек может правильно оценить нынешнее положение, если сравнит то, что было и что стало. В самом деле, созидание, неуклонное развитие экономики при Советской власти сменились резким падением производства в городе и на селе. Экономика становится сырьевой, примитивной, превращается в придаток Запада. Ликвидированы целые отрасли хозяйства: станкостроение, электронная, инструментальная промышленности, приборостроение, мелиорация земель и другие. Сельское хозяйство близко к разорению. Продовольственная независимость страны утрачивается (в 1990 году свыше 85 процентов потребности населения в продовольствии обеспечивалось за счет собственного производства); 40–50 процентов продовольствия поступает по импорту. Экономический кризис, корни которого лежат внутри страны (частнокапиталистическая собственность, милитаризация промышленности, бесплановое ведение экономики) усугубил и без того плачевное состояние хозяйства, тяжелое положение десятков миллионов людей.

Таковы «свершения» псевдодемократов. Действительно, как ни садитесь, господа «демократы», всё равно в музыканты не годитесь.

Вместо последовательного улучшения материальной и духовной жизни, как было в советское время, — обнищание людей труда, сокращение населения в среднем ежегодно на 800 тыс. человек, миллионы безработных, нравственный упадок.

В советское время не было ни голодных, ни бездомных, ни безработных. Сейчас их миллионы.

В годы Советской власти человек оценивался не по кошельку награбленного, а по труду, утверждались высокие нравственные принципы: патриотизм, интернационализм, коллективизм, трудолюбие, честь, справедливость. Сейчас всё это вытравливается из сознания людей, прерывается связь времен. Нынешние власти и средства массовой информации насаждают культ наживы, пресмыкание перед богатыми, презрение к бедным, поощряют спекуляцию, пьянство, проституцию, дикий индивидуализм, демонстрируют пренебрежение к труду рабочего, крестьянина, интеллигента.

На смену миру и покою в советское время пришёл небывалый рост преступности, коррупции; сотни тысяч убитых и раненых, миллионы беженцев. В 90-е годы все линии развития пошли резко вниз, кроме смертности и преступности. Они круто поднимаются вверх. Это понятно. Идёт грабеж собственности, созданной и принадлежащей трудящимся, всеобщая алкоголизация общества, растёт число безработных и бездомных. Власти не могут бороться с теми, на кого они опираются, т.е. со спекулянтами, коррумпированным аппаратом.

В сложном положении оказалась молодёжь, особенно та, которая ориентирована на производственную деятельность, науку и культуру. Раньше молодые люди могли учиться только бесплатно, поступать в любое учебное заведение, получать стипендию, выбирать понравившуюся им работу. Сейчас за образование многим приходится платить, работу молодым по специальности найти трудно или невозможно вовсе, а это значит, они не могут создавать семьи, иметь квартиру. В Советской стране была создана передовая система образования: все дети получали полное среднее образование, притом в обязательном порядке. Да, в этом «повинны» коммунисты.

Сейчас же впервые за долгие годы в армию стали прибывать юноши с начальным образованием (4 класса). Многие дети бросают школу, берут любую работу, чтобы прокормить себя и семью.

Что касается свобод и прав человека, то многие из них лишь провозглашены, но не подкреплены гарантиями. Возьмём средства массовой информации. Здесь всё решают деньги. Электронные и печатные СМИ требуют огромных средств, они у тех, кто ограбил народ.

Всякого рода разговоры о независимых изданиях — пустой звук, демагогия и не более.

Самое важное состоит в том, что не может быть свободы без материального достатка, мира и спокойствия. Сейчас людей одолевает страх потерять работу, как прокормить семью, страх за будущее детей, за личную безопасность. Ничего подобного не знали наши люди при Советской власти, где не было капитализма, а значит, не было и экономических кризисов.

***

Естественно ставится вопрос: почему народ не защитил социализм, его завоевания? Почему контрреволюция не встретила сопротивления со стороны трудящихся? Так ли это на самом деле?

Народ поверил в перестройку потому, что она проводилась под лозунгом «Больше социализма — больше демократии». Люди труда были убеждены в необходимости изменений в рамках социализма, без его разрушения. И первые годы перестройки принесли улучшение в стране, вызвали у людей подъём, а затем начался процесс упадка, что повлекло за собой недовольство населения и было использовано антисоциалистическими силами сначала для дискредитации, а затем и подрыва советского общества.

Если бы псевдодемократы заранее обнародовали свой план действий, нацеленный на развал СССР, реставрацию капитализма, то народ, в своём большинстве, это бы не поддержал, отверг. Известно, что реформизм предполагает лишь улучшение существующего строя без изменений экономических, политических и социальных основ общества.

Возникает вопрос: оказывалось ли какое-либо сопротивление в партии, в обществе антисоциалистическим силам, политике, направленной на разрушение страны, переводу её на буржуазные рельсы развития? Бытует мнение, что народу до всего, что происходило в стране, не было дела. Народ безмолвствовал и не оказывал сопротивления правящему режиму. Это не так.

Достаточно вспомнить, что ожесточённое сопротивление властям было оказано в сентябре — октябре 1993 года. В ответ на государственный переворот, совершенный российским президентом.

С целью сопротивления антисоциалистическим силам в конце 80-х годов была образована в рамках КПСС Коммунистическая партия Российской Федерации, создан Крестьянский (Агропромышленный) союз. В их организации, в подборе руководителей я принимал самое непосредственное участие, выступал на учредительных съездах. Кстати говоря, руководители и партии и союза не только не изменили делу социализма, как поступили многие, но сейчас в числе других стоят во главе коммунистического движения России. Это прежде всего Г.А. Зюганов. А также А.Г. Мельников, В.А. Стародубцев, В.В. Чикин, и И.К. Полозков.

Правящие круги Запада, считающие себя «отцами демократии», молча пропустили расправу с законно избранным парламентом, а некоторые из них открыто поддержали эту кровавую акцию.

В советское время в 70-е и 80-е годы главным обвинением многих правителей Запада в адрес СССР были якобы существовавшие в массовом порядке нарушения прав человека в нашей стране. Это было время, когда советские люди были обеспечены всем необходимым, образованны, пользовались правом на труд, жильё, бесплатное образование и лечение, обеспеченную старость, личную безопасность (можно было ночью пройти в любом городе, не опасаясь за свою жизнь; сейчас же днём совершаются убийства и грабежи). Теперь, когда люди умирают от недоедания, миллионы лишаются гражданских прав, гибнут в военных столкновениях сотни тысяч людей, теперь со стороны Запада нет никаких протестов. Во всём этом видна фальшь многих западных политиков, классовый подход к общественным явлениям. Главное для них — дальнейшее ослабление России, её экономическое и политическое закабаление, недопущение воссоздания советского союзного государства.

***

И всё-таки почему лжедемократы остаются у власти, хотя жизнь большинства народа из года в год ухудшается? Такое положение объясняется рядом факторов. В том числе запасами жизнеобеспечения («запасы социализма»), которые были накоплены населением. Правда, сейчас они на исходе. В условиях спада экономики многие предприятия продолжают работать 3–4 дня в неделю, чтобы только обеспечить минимально возможный уровень зарплаты, прекратив всякое финансирование развития производства и социальной сферы.

Сказываются и подачки правительства отдельным группам трудящихся, что вносит разобщённость среди людей труда, ослабляет единый фронт борьбы за общие интересы.

И, наконец, возможно, самое главное — в обществе ещё не сложился мощный политический блок левых сил, народных масс в борьбе за подлинно демократический, социалистический путь развития. А правящий режим не исчерпал возможности политического маневрирования и обмана масс. Хотя идёт прозрение трудового народа, но всё ещё отдельные группы людей находятся под воздействием антикоммунистической, антисоветской пропаганды.

В связи с этим вновь возникает много вопросов. По какой причине при коммунистах ежегодно на 3% увеличивался национальный доход, а при «демократах» — уменьшился в три раза? Почему промышленность и сельское хозяйство России сократили производство наполовину? Доходы населения — в 3 раза, средняя пенсия — в 3 раза. Ассигнования на науку уменьшились в 10 раз, на социальные нужды — в 8 раз (всё это в сопоставимых ценах 1984 года). Отчего при коммунистах ежегодно население только Советской России возрастало на миллион человека сейчас умирает людей намного больше, чем рождается? А чем объяснить, что при Советской власти каждый ребёнок мог побывать летом в пионерском лагере, а взрослый человек — в доме отдыха, санатории, в туристическом походе, посетить своих родных. А теперь всё это для избранных, для богатых… Баста, точка! Ясно, что мы имеем дело с фальсификаторами, обманывающими свой народ.

Вот ещё один пример того, как преднамеренно вводят народ в заблуждение. Сейчас запущена в оборот очередная утка — якобы «впервые Россия прокормилась своим зерном, добилась зерновой независимости, а россияне почувствовали вкус победы на зерновом импорте». Словом, гром победы, раздавайся! На самом деле это — очковтирательство. Ларчик открывается просто: из 57 млн. голов крупного рогатого скота вырезано 35 млн. голов, а производство мяса и молока уменьшилось на 40%. Соответственно потребность в зерне стала намного меньше. Россияне остались в значительной степени без дешёвого и доброкачественного отечественного молока и мяса.

Таким образом, показуха, дезинформация по-прежнему являются средством надувательства властями своего народа, удержания ими кормила правления.

Нынешние правители призывают народ не допустить революцию, пугают гражданской войной, выступают за «мир и согласие», а сами грабят людей труда и за счёт этого обогащаются. Утверждая диктатуру личной власти, нынешние правители пытаются вызвать страх у людей тем, что если коммунисты придут к власти, то якобы установят диктатуру. Однако коммунисты не ставят вопрос об обязательности диктатуры. Всё зависит от ситуации, исторических условий.

В.И. Ленин говорил: «Диктатура — слово жёсткое, тяжёлое, кровавое, мучительное, и этаких слов на ветер не бросают…» Есть возможность мирным путём восстановить власть трудящихся, но если те, кто жирует за счёт людей труда, окажут насильственное сопротивление, то трудящиеся будут вынуждены ответить адекватно, соответственно. И для этого необязательна диктатура пролетариата.

Дело в том, что в обществе происходит пролетаризация не только рабочего класса, но и нищающей трудовой интеллигенции. А крестьянство в своей основе связало свою судьбу с коллективной собственностью на землю, и потому власть трудящихся с широкой социальной базой возможна в другой форме, нежели диктатура пролетариата. Власть трудящихся громадного большинства населения вправе подавить в соответствии с законом сопротивление тех, кто бросил людей труда на дно бедности и бесправия. От вас, господа, зависит, чтобы не было «встрясок и революций». Своей политикой обнищания людей вы сами революционизируете массы.

Миллионы граждан, жизнь которых при власти демократов-антикоммунистов стала невыносимой, бессмысленной, — это и есть социальная база новых политических потрясений, массового выступления граждан против правящего антикоммунистического режима. Народ, познавший советский образ жизни, где властелином был человек труда, такой народ невозможно повернуть вспять к капитализму.

И как тогда, в 1917 году, так и сегодня своевременно звучит призыв Ленина, нашедший точное выражение Есениным в поэтической форме:

Он нам сказал,

Чтобы кончить муки,

Берите все в рабочьи руки.

Для вас спасенья больше нет,

Как ваша власть и ваш совет.

Некоторые политики утверждают, что в обществе нет общенациональной идеи, которая могла бы объединить людей. Другие считают, что общенациональной идеей может быть патриотизм, приверженность государственности. Спрашивается: приверженность какому государству?

Каковы его основы? Кому оно служит? Без ответа на эти вопросы государственность звучит абстрактно, вряд ли она может поднять и сплотить большинство народа.

Коммунисты выдвинули идею, которая способна объединить миллионы людей. Возвращение народу того, что у него отнято: трудящимся — власть, обществу — социализм, народам — единую союзное государство советских народов.

Чтобы победить, привести к власти трудящихся, нужно создать широкое народно-патриотическое движение миллионов, коммунистическое и патриотическое движения завязать в один узел. Этому мешает получивший распространение антикоммунизм. Есть политики, которые считают себя патриотами, но стоят на позициях антикоммунизма, антисоветизма. Естественно, это ослабляет, подрывает народно-патриотическое движение. Между тем коммунисты и патриоты — это не антиподы. Коммунист — это и есть патриот. Коммунистов и патриотов объединяют любовь к Отечеству, служение своему народу, готовность встать на их защиту. И те, и другие выступают за свободу и братство народов, за честь и независимость своей страны.

Можно привести немало примеров из истории, когда антикоммунизм приводил целые народы к трагедии. В своё время в Германии распространение антикоммунизма среди социал-демократов не дало возможности создать единый фронт борьбы с фашизмом, преградить ему путь.

К чему приводит слепая ненависть к коммунизму в наших условиях, можно видеть на примере событий сентября-октября 1993 года. В те дни во время встреч в Доме Советов с депутатами Верховного Совета мне постоянно задавали вопрос:

— Почему мало людей у «Белого дома», где же коммунисты-защитники?

На этот вопрос пришлось отвечать контрвопросом:

— Кто запретил деятельность КПСС, организовал преследование коммунистов; кто разрушил Советский Союз; кто наделил Президента диктаторскими полномочиями?

Всё это сделано с одобрения подавляющего большинства депутатов Верховного Совета.

— Чего же вы ждёте после этого от коммунистов? — спрашивал я. — Они не могут встать в полную силу на защиту того Верховного Совета, который пропитан с ног до головы антисоветизмом. Вы пожинаете плоды своей антисоветской деятельности, вы жертвы антикоммунизма.

Парламент сгорел на костре антикоммунизма, был расстрелян, депутаты разогнаны. Вот к чему приводит пещерный антикоммунизм.

***

История развивается не прямолинейно, она делает зигзаги, откаты, повороты. Не избежала этого и социалистическая ступень цивилизации. Но независимо от временного поражения социализма в СССР, резкого сужения его сферы в мире, XX век войдёт в историю такими событиями, как Великая Октябрьская социалистическая революция, крушение колониальной системы и фашистской тирании, обретение исторического опыта строительства социалистического общества, опираясь на который человечество осуществит в конечном счёте прорыв к социально справедливому обществу, в котором достигнет полного расцвета человеческая личность. И на этом пути советскому народу суждено вновь быть в авангарде. Чтобы победить, нужно миллионы, десятки миллионов людей объединить. Уверенность в конечной победе социализма на планете Земля вселяет также успешное продвижение вперёд Китая, Вьетнама, Кубы по социалистическому пути развития.

Жизнь моя, крепко связанная с Коммунистической партией, народом, Родиной, наполнена яркими и переломными событиями. Я не собираюсь подводить окончательные итоги, тем более менять «походку». Был и остаюсь коммунистом. Многие годы находился на руководящей работе в Новосибирской и Томской областях, в Москве, был в составе политического руководства нашей Родины — Союза Советских Социалистических Республик. Жил и работал при Сталине, Хрущёве, Брежневе, вместе с Андроповым. Не раз встречался с государственными и политическими деятелями, оказавшими в своё время существенное влияние на ход истории. Есть, таким образом, на что оглянуться и с чем сравнить.

Это даёт мне право высказывать суждения о прошлом и настоящем, предостерегать о возможных последствиях совершаемых ошибок. Вхожу в руководящие органы СКП-СПСС, ЦК КПРФ, Московского отделения КПРФ. Принимал самое активное и непосредственное участие в создании Союза Компартии (СКП-КПСС), Компартии Российской Федерации (КПРФ).

Я не нажил какого-либо состояния, недвижимости, исключая, пожалуй, трёхкомнатной квартиры в Москве. Но приобрёл доверие коммунистов, многих людей, верных друзей, что ценю превыше всего. Это меня наряду с другим держит в активном работоспособном состоянии. Всю жизнь я руководствовался одним критерием — интересами и нуждами людей труда. Если сегодня я вижу, что люди живут всё хуже и хуже, значит, политика нынешних властей негодна. Ибо жизнь человека, его благополучие — это и есть высшее проявление гуманизма, духовности, нравственности, составляющих суть истинной политики. Политики, попирающие судьбы народов, в конечном счёте оказываются политическими банкротами. Судьба их незавидна.

Многовековая истина гласит: ещё ни один политик не ушёл от суда истории, суда народа.

Примечания

1

Строго говоря, в те годы Л.И. Брежнев был Первым секретарём ЦК КПСС, однако для простоты изложения я называю его должность так, как было принято позже.

2

Автор «Исповеди» ошибочно причислил меня к членам Политбюро, в то время я был секретарём ЦК.

3

В «Литературной газете» было опубликовано интервью с одним из бывших помощников Черненко, где он утверждает, будто бы Устинов, будь он жив, наверняка в марте 1985 года выступил бы против избрания Горбачёва Генеральным секретарём. Это опрометчивый вывод, основанный на незнании истинных фактов. Кстати, нетрудно предположить, что многие люди из окружения лидеров попытаются представить свою версию происходившего. Как показывает приведённый пример, к такого рода свидетельствам надо относиться с осторожностью.

4

В тот раз я снова в присутствии членов Политбюро сказал Горбачёву, что происходящее свидетельствует о том, в каком расстроенном состоянии находится страна. Но Михаил Сергеевич отмахнулся от предостережения, упрекнул меня в том, что я вновь о том же самом…

5

Считаю, что этот специальный термин — флаттер — очень хорошо характеризует случившееся со страной в последнее время. Он означает сильнейшую, вплоть до полного разрушения, вибрацию самолёта при неверно выбранном режиме полёта.

6

Как известно, дальнейшие события показали, что мои опасения в отношении искренности Горбачёва были не напрасными: в самый трудный момент он отрёкся от партии.

7

Каждый без особого труда может познакомиться с той безнравственной историей. Очерк Алексея Каплера «Сапогом в душу» был опубликован в «Литературной газете» 8 февраля 1962 г. А подвал Ю. Черниченко «Сапогом в лужу» — 20 марта 1962 г.

8

Газета «Известия» (4 февраля 1991 года) попыталась навязать свою, явно лживую версию о том, почему я не подал в суд на следователей за «бездоказательные обвинения». По её мнению, я слишком долго находился вне закона, над ним. Лигачёву ещё из самого себя надо было вылезти, из навыков и традиций, из собственного руководящего «я». Что касается утверждения, будто бы я находился вне закона, да ещё над ним (удивительная лёгкость определений, оценок!), то это считаю вымыслом. Как коммунист, партийный работник я, быть может, строже чем кто-либо другой относился и отношусь к соблюдению законов. И для меня это не в тягость. А вот «Известия» в данном случае никак не могли «вылезти» из искажённого образа партийного руководителя, сфабрикованного лжедемократами, многие из которых идут на нарушения законов, о чём всё чаще сообщала пресса.

9

Джумбер Ильич Патиашвили— тогда первый секретарь ЦККП Грузии.

10

Комиссия, созданная Съездом народных депутатов, а затем и официальное прокурорское расследование подтвердили наличие таких лозунгов.

11

Что касается самого Патиашвили, то у меня о нём сложилось мнение как о весьма ответственном, глубоко честном политическом руководителе.

12

Как свидетельствует «Информационная записка» Прокуратуры СССР, митингующие принялись забрасывать БМП камнями, шесть военнослужащих при этом получили ранения. У кинотеатра «Руставели» группа бесчинствующей молодёжи захватила патрульную машину ГАИ, поставила её поперек дороги, а её водителя старшину милиции Металдадзе, избив, пытались заставить лечь под БМП. В записке, в ста сорока томах следствия приводится и много других фактов, свидетельствующих о том, что с утра 8 апреля события начали приобретать предгрозовой характер.

13

На апрельском (1991 г.) Пленуме ЦК КПСС, где Горбачёва подвергли острой критике, он в своём заключительном слове много раз упоминал о партийном товариществе. Почему же Генеральный секретарь забывал о нём раньше, когда политические авантюристы разных мастей целенаправленно обливали грязью некоторых членов Политбюро?

14

В этой связи небезынтересно привести выдержку из стенограммы октябрьского Пленума ЦК КПСС 1987 года, когда Б.Н. Ельцин поставил вопрос об освобождении его от обязанностей кандидата в члены Политбюро. На том Пленуме выступал и Шеварднадзе. Охарактеризовав заявление Ельцина как «совершенно безответственное», он добавил: «Кто в этом зале сомневается, что товарищ Лигачёв — кристальнейший человек? Человек высочайших моральных и нравственных принципов, преданный, как говорится, душой и телом делу перестройки?»

Content

Лигачёв Е.К
БОРИС БЫЛ НЕ ПРАВ
÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Кадровые перестановки в Кремле

«Год Андропова»

Тринадцать месяцев Черненко

Горбачёв. Радикализм и реформизм

«Серый кардинал» Яковлев

«Синдром Хрущева»

«Охота на ведьм»

Гдлян и Иванов. Удар в спину

«Тбилисское дело». След Собчака

Антиалкогольная кампания. Правда и ложь

Провал перестройки. Пороки системы или ошибки лидеров?

Эпилог. Лжедемократы у власти

Примечания