Марчин Вроньский

Нецензурное убийство

Воскресенье, 9 ноября 1930 года

Ноябрь выдался довольно теплым, но с утра в гимнастическом зале спортивного клуба армии стужа стояла как при царе Николае. Тренер Шиманский даже в теплом свитере дрожал от холода, да и у студентов коченели пальцы. Они рассчитывали на то, что в воскресное утро зал будет полностью в их распоряжении, но сейчас половину зала занимал ринг, обычно задвинутый в угол и прислоненный к стене. На ринге уже несколько минут боксировали два каких-то типа, и открытое окно, судя по всему, нисколько им не досаждало. Они на минутку отскочили дуг от друга, тяжело дыша, как два паровоза, пыхающие клубами пара.

Обоим с виду было лет тридцать пять. Один, высокий и стройный, с тщательно выбритым лицом, был только в майке, спортивных трусах и мягких туфлях. Второй, чуть пониже и поплотнее, боксировал в обычных брюках от костюма и стоптанных полуботинках. Даже галстук не снял, только ослабил узел, а концы засунул под рубашку в тонкую темно-синюю полоску. Когда он выпрямился, студенты увидели заросшую вчерашней щетиной физиономию с резкими чертами и кривым носом, наверное, много лет назад сломанным на ринге.

— Ну вот, я опять чемпион округа, — выдал он, оскалившись в улыбке, от которой лицо его вдруг сделалось симпатичным. — Еще раунд? Какой-то ты заспанный, Стах.

— Днем высплюсь. Не закрывайте, пан Шиманский! — крикнул высокий боксер, видя, что озябший тренер двинулся к окну. — Жарко. Скажите лучше, какой счет.

— 36:20 в пользу пана Зыги, пан адвокат.

— Ну, все повторяется.

Студенты подошли ближе. Да, теперь они узнали этих двоих — те же самые лица, только моложе, они не раз видели на фотографиях в коридоре. Эти двое стояли там рядышком, позируя, подняв руки в боксерских перчатках: Зыгмунт Мачеевский — студент, 1-е место, 1924, и Станислав Леннерт — юрист, 2-е место, 1924. Только на той фотографии они не выглядели ровесниками. Вероятно, минувшие годы, не пощадив Мачеевского, оказались более благосклонны к его бывшему сопернику и тем самым как бы уравняли их в возрасте.

Вот они снова начали сближаться. Первым атаковал Леннерт. После серии коротких пробных выпадов он провел мощнейший удар в корпус, но Мачеевский принял выпад в защитной стойке и ответил прямым правым в лицо. Он лишь слегка припечатал противника, однако бывший вице-чемпион округа пошатнулся и отступил.

— Что это было, Стах? — спросил с усмешкой Зыга, размахивая для разминки руками. — Похоже, что forehand[1], потому что не боковой!

Зыга подпрыгнул и попытался ударить снова. Однако противник уже был настороже. Он не давал Мачеевскому возможности увеличить счет, хотя сам и не шел в наступление.

— Гонг, господа, — сказал наконец тренер Шиманский. — Я закрываю это проклятое окно.

Соскочив с ринга, Зыга с минуту искал взглядом шляпу, которую изобретательно повесил на столбик в углу ринга. Обнаружил он ее под настилом. Потом взял пиджак и плащ с козла в углу зала. Наблюдавших поединок студентов удивило, что Мачеевский не вынул изо рта капу — он попросту ею не пользовался.

Тем временем Леннерт потянулся в карман за бумажником и вытащил десять злотых.

— Спасибо, пан Шиманский. — Перегнувшись через канат, он протянул банкноту тренеру.

— Э-э-э, многовато, пан адвокат.

— В самый раз. Так мы заглянем еще на неделе, а, Зыга? — спросил он. — Кинешь мне пуловер?

— Ну, где-нибудь в среду. — Мачеевский бросил приятелю его пуловер. Снял со столбика свое пальто. — А душ работает, пан Шиманский?

— Не советую. — Тренер передернулся. — Там же сейчас холод собачий.

Юрист провел ладонью по щеке. Зыга по собственному опыту знал это движение. Он точно так же проверял, не пора ли побриться, и обычно приходил к выводу, что еще не пора. Зато у Леннерта этот жест означал смущение или неуверенность. Либо все было в порядке, либо Сташек чувствовал, что мелкие волоски начинают пробиваться сквозь кожу. И тут же приходилось бриться — он это делал по три раза на дню.

— До дома подбросить, Зыга? — спросил Леннерт.

— Нет, у меня дежурство, — поморщился Мачеевский. — Я на автобусе.

— Как хочешь, машина ждет.

Когда они вышли, Шиманский сунул руку в карман брюк и направился к задней двери.

— Пан тренер, а с этим что? — Один из студентов указал на ринг, загромождавший зал.

— Хотите потренироваться, уберите. Вот сюда, к стене.

* * *

Бордовый «пежо» Леннерта двинулся вниз по Липовой. Начинало слегка накрапывать, и Зыга поднял воротник пальто. Он направился в противоположную сторону, к Саксонскому саду. В автобус садиться он вовсе не собирался. В отличие от приятеля — юрисконсульта Товарищества промышленников, у которого денег куры не клюют, — Зыга был всего лишь скромным младшим комиссаром полиции. И ему было жаль сорока грошей на билет, тем более что до комиссариата всего пятнадцать минут пешего хода.

Он внушал себе, что ходить на работу пешком полезно, это развивает у полицейского оперативное чутье. И хотя на Рурах Иезуитских, прямо рядом с его домом, был круг «семерки» и «восьмерки», он каждый день экономил восемьдесят грошей, которые потом с избытком тратил на водку. А тут как раз близился удачный повод выпить в одиночестве во славу возрожденной отчизны. Он специально взял дежурство в воскресенье, чтобы 11 ноября[2] проспать весь день здоровым пьяным сном.

Поворачивая за угол, Мачеевский едва не столкнулся с двумя по-воскресному разряженными дамочками. И хоть от них самих за версту несло нафталином, от младшего комиссара дамочки отшатнулись, как от вонючего алкаша. Зыга поправил шляпу. Он и в самом деле не благоухал свежестью.

Вчера вечером ему неохота было греть воду для ванны. Ну а что морда красная — так это не от горелки, а от занятий спортом.

Вид дамочек, наверняка собравшихся в костел, напомнил Зыге, что весь национальный праздник дома просидеть не удастся. Придется показаться на мессе для полицейских — в костеле миссионеров, прямо рядом с комиссариатом. Он до сих пор не нашел подходящего предлога, чтобы как-то улизнуть от этой якобы добровольной обязанности. Ну что ж, заправиться можно и потом, перед обедом. Жаль только, что похмелье наступит утром, а не на ночь, когда его легко вылечить клин клином и порцией здорового сна.

Впрочем, Зыга рассчитывал на спокойное воскресенье — если и не для всего центрального комиссариата, то хотя бы для следственного отдела, которым руководил. Он собирался выпить кофе и наверстать задолженности в бумагах. Сделать все и сразу и, естественно, разбросать дела по всему столу, чтобы в понедельник его заместителю, младшему комиссару Эугениушу Крафту, было что раскладывать по местам. Мачеевский пребывал в столь хорошем настроении, что даже швырнул пять грошей в кружку сборщика пожертвований, вырядившегося под монструозную бутылку с соской и с надписью: «На молоко для нищих деток». Однако уже у евангелистской кирхи лицо у Зыги вытянулось. В сторону Литовской площади по середине улицы маршировал в полном составе отряд харцеров[3], лихо распевая «Серую пехоту». Их сопровождал толстощекий инструктор с маленькими усиками и множеством значков на мундире, среди которых выделялся иерусалимский крест с прошлогоднего II Национального слета харцеров в Познани.

Зыга вспомнил об этом, потому что читал о слете в том самом номере «Экспресса», который сообщал, что краковский суд освободил Александра Свержавина. «Обвинен в убийстве — наказан за неуведомление полиции» — гласил заголовок. Автор статьи распространялся о сходстве процесса со знаменитым делом Янины Боровской, которая в 1909 году застрелила своего адвоката и по совместительству любовника, однако опытные медики так и не сумели доказать, что это было не самоубийство.

Когда харцеры дошли до перекрестка, инструктор скомандовал: «Налево, марш!» — и вскоре мальчишки оказались на середине площади. Зыга знал, что они полдня будут разучивать там патриотические песни. А поскольку комиссариат находился на соседней улице Сташица — не оставалось сомнений, что Зыге придется их слушать, даже если наглухо закрыть окно.

Он миновал угол Зеленой и Сташица и не успел еще дойти до ворот, ведущих во внутренний двор, как на него налетел посыльный в форменной фуражке.

— Наконец-то, пан комиссар! Я разыскиваю всех офицеров. — Посыльный отдышался и побежал дальше.

Мачеевский пожалел, что по дороге не выкурил папиросу. Сегодня воскресенье, а значит, явно что-то произошло, и вместо того чтобы отдыхать над бумагами, придется создавать отделу очередные задолженности. «Неужто сам маршал собрался посетить столицу нашего воеводства?!» — ехидно подумал он. Хотя — скоро праздник, все может быть.

— Приветствую! — поздоровался он с дежурным старшим сержантом у входа. — Что происходит?

— Он вам не сказал, пан комиссар? — удивился полицейский, показывая в окно, туда, где Мачеевский только что разговаривал с посыльным. — Ну да… — Сержант вздохнул. — Биндера убили.

— Того самого Биндера? — Зыга даже шляпу снял.

— Так точно, редактора Биндера. Пан комендант очень встревожен.

* * *

Главный редактор «Голоса Люблина» лежал голый на ковре в гостиной своей трехкомнатной квартиры на Краковском Предместье. Собственно говоря, не будь это его квартира, поначалу трудно было бы догадаться, чей это труп.

Лицо, оскаленное в нечеловеческой гримасе, напоминало скорее фотографию преступника из полицейской картотеки, чем редактора газеты для правых поляков. Вдобавок оно было залито кровью, которая вытекла из отрезанных и засунутых ему в рот гениталий. А на животе у него, тоже кровью, убийца написал:

Роман Биндер

6-6-6

Мачеевский подошел к открытому окну и сделал глубокий вдох. Он уже видел убитых, изуродованных в воровских разборках, перееханных паровозом, выброшенных из окна, видел десятки останков, вообще не похожих на человеческие, но умышленно изувеченные пробуждали в нем слишком много тяжких воспоминаний…

С находившейся поблизости Литовской площади долетали голоса харцеров, разучивавших песню «Маршируют стрелки» под руководством какого-то инструктора, скорее всего учителя музыки.

Зыга сделал вид, что ищет следы на подоконнике, а потом снова повернулся к двум тайным агентам, которые ждали его уже больше четверти часа.

— Это окно было открыто? — спросил он.

— Нет, окно — нет, — сказал старший сержант Тадеуш Зельный, молодой сыщик с лицом героя-любовника из низкопробного фильма и волосами, щедро намазанными бриллиантином.

Второй агент, старшина полиции Витольд Фалневич, то и дело обводил взглядом комнату и, стоя на месте, делал заметки огрызком карандаша, который едва высовывался из его толстых пальцев. Обычно красная физиономия Фалневича сейчас слегка побледнела, но младший комиссар был уверен, что записи можно будет разобрать без труда. Сыщик, правда, выглядел неотесанным, как типичный хозяин колбасной лавки, но даже с похмелья умудрялся писать разборчивее, чем кто-либо другой в отделе.

— Я духоты не вытерпел, вот и открыл окно, — пояснил Зельный. — Зато дверь была приоткрыта, наверное, всю ночь. Потому соседка и заглянула.

— Ну и где эта соседка? — буркнул Мачеевский.

— В больнице Святого Войцеха. — Фалневич перевернул страничку блокнота. — Марианна Людвинская, урожденная Корпачевская, вдова. Пожилая женщина, сами понимаете, пан начальник, сердце.

— Дворник?

— Стефан Грыч, сорока пяти лет. Прибежал на ее крики, это он нас вызвал. И «скорую помощь», разумеется, тоже. Ничего не видел, ничего не слышал, до сих пор мучается похмельем. Ворота запер вечером, утром открыл.

— Точно сказать, что вчера никто не посещал убитого, нельзя, потому что… как там было… ага: «к редактору постоянно ходили, как к какой-то дамочке», — вспомнил Зельный.

— В каком смысле? — Мачеевский снова посмотрел на останки журналиста. Несколько месяцев назад, до того, как овдовел, Биндер вроде бы был примерным мужем. Хотя детей у них не было, факт. — В каком смысле «к какой-то дамочке»?

— Да нет, чего нет, того нет! — Сыщик пригладил волосы, хотя при таком количестве бриллиантина ни один волосок не имел права покидать свое место. — Ни в коем разе, пан начальник.

Из прихожей послышались голоса, и агенты замолчали. В следующее мгновение в комнату вошел высокий мужчина лет сорока, с вечно приклеенной к лицу улыбкой, младший комиссар Станислав Боровик, заместитель начальника воеводского следственного управления, а вслед за ним втащил свое оборудование фотограф.

— Салют, Зыга! — поздоровался прибывший. — Фотографию на память заказывали, панове?

— Вот этого. — Мачеевский указал на останки с засунутым в приоткрытый рот срамом. — Только пусть лучше не улыбается, а то птичка вылетит.

— Ладно, ладно. — Боровик уважительно покачал головой. — Адам, сделай четкий снимок живота убитого… — начал инструктировать он своего техника.

— С чего это воеводство так расхозяйничалось? — проворчал Зыга.

— А потому что у города аппаратуры нет. Сейчас придет Нижик, снимет отпечатки и следы ботинок. Ваши городовые тут не слишком натоптали?

— Не натоптали, пан комиссар, — откликнулся своим низким голосом Фалневич, — потому что как вошли, так тут же вышли.

— Итальянская мафия? — улыбнулся следователь — на сей раз убитому.

— Или международная коммунистическая, — буркнул Мачеевский, — потому что написано кровью. Правда, не рабочей, а буржуазной, как холера, но всё ж таки красной.

— Скверно себя чувствуешь? — спросил его Боровик с той же улыбкой, но шепотом. — Думаешь, где будет труп, там соберутся и орлы, чтобы отобрать у тебя дело? Нет, Зыга, оно до того политическое, что прямо смердит. Журналист, правый, оппозиция. Спасибо, я подожду! Тебе не позавидуешь, Зыга. Молись, чтобы это оказалась всего лишь ревнивая любовница или еще какая-нибудь бытовуха.

Он уже собрался было идти дальше поучать фотографа, который искал магниевую лампу, но Мачеевский внезапно удержал его за плечо.

— Ты забыл о сатанистской линии, Сташек.

— О чем это ты? — Боровик рассмеялся, на сей раз искренне.

— О том, что «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть», — процитировал Зыга.

— Матерь Божия! — С лица Боровика враз слетела даже деланная улыбка. — Мы и впрямь влипли.

Оба одновременно посмотрели на труп, над которым как раз склонился сыщик Зельный. Фалневич перестал записывать и тоже подошел туда с серьезным видом.

— А это что? — спросил он, вытаскивая из кармана пинцет. Ловким движением снял с рукава Зельного длинный женский волос. — Блондинка, — констатировал он. — Вчера ты был с рыжей.

Фотограф прыснул со смеху, но тут же посерьезнел, увидев в дверях судебного следователя. Зыга вздохнул, мучимый самыми дурными предчувствиями. Боровик был не прав; орлы собирались, и на месте преступления стало уже слишком тесно. Мачеевский не помнил, когда в последний раз следственное управление присылало ему техника вместе с офицером. А уж чтоб сам господин судебный следователь обеспокоился лично, такого в Люблине не помнили даже старейшие флики. Итак, дело, связанное с убийством Биндера, начиналось с большим размахом. Ничего удивительного, что Боровик не имел ни малейшего желания с этим вязаться. Зыга тоже предпочел бы, чтоб главного редактора «Голоса Люблина» убили, к примеру, в Хелме. Но раз уж это свалилось на его голову…

— Здравствуйте, пан судебный следователь. — Он приподнял шляпу. — Младший комиссар Мачеевский, руководитель следственного отдела.

— Очень приятно, Рудневский.

Зыгмунту, однако, приятно отнюдь не было. Судебный следователь, вполне молодой мужик, не больше тридцати, носил на голове котелок. А это — явный признак чванливого службиста.

* * *

Статный мужчина с пышными усами уже выходил из своего номера в гостинице «Европейская», когда его вернул назад телефонный звонок. Он с досадой хлопнул по ладони «Иллюстрированным путеводителем по Люблину» и засунул его в карман светлого шерстяного пальто.

— Алло? — раздраженно спросил он, но, узнав голос собеседника, несколько переменил тон. — Мое почтение… Да, Александр Свержавин у телефона. Что-то случилось?

Согласно кивая головой, он медленно снял шляпу и расстегнул пальто. Сел на край кровати.

— Нет, ни в коем случае, — сказал он. Переложил трубку в другую руку. — Сегодня же воскресенье… Да, вчера я сделал, что от меня требовалось, сегодня не работаю… Разумеется, с завтрашнего дня я в вашем распоряжении. Да, именно так, как было уговорено.

Он еще пару раз кивнул, хоть собеседник и не мог этого видеть.

— Что случилось? — опять спросил он. — Какие изменения?

В ответ он, должно быть, услышал нечто несоответствующее его пожеланиям, потому что поморщился и резко поднялся, посмотрев на дверь.

— Да, это не телефонный разговор, — буркнул он, — но по этому вопросу я лично тоже мало что мог бы сказать. Меня не интересуют ваши субподрядчики, я не на то нанимался… — Он прервался, поймав себя на том, что вот-вот перейдет на русский. — Мы так не договаривались, и я не за это деньги беру… Да, конечно, большие деньги любого интересуют! Однако гораздо важнее — просчитать риск… Да, я свой риск просчитал… Ладно, — он скривил губы, как будто хотел выругаться, — договорились. До свидания.

Свержавин взглянул на часы и поспешно вышел из комнаты.

В коридоре он обогнал бородача из номера 121, быстро отвел взгляд и сбежал по лестнице. На тротуаре огляделся по сторонам, слегка растерянный, как человек, который в чужом городе ошибся улицей. Потом сделал насколько шагов в сторону презентабельного Краковского Предместья, снова порыскал взглядом по сторонам, наконец, обратился к прохожему, полному мужчине лет шестидесяти, который, сопя, дефилировал ему навстречу.

— Прошу прощения, это Литовская площадь?

— Да, Литовская, — ответил одышливый толстяк. — Что, заблудились?

— Но здесь ведь должна быть церковь. — Теперь Свержавин припомнил, что еще минувшей ночью, когда ехал в гостиницу, не заметил возвышающихся над крышами куполов храма. — Собор Преображения Господня.

— Собор? — Прохожий бросил на приезжего подозрительный взгляд. — Да, стояла здесь губернаторская церковь, но уже лет пять, как ее магистрат разобрать приказал.

— Разобрали… — пробормотал Свержавин, посмотрев в путеводитель. — А на Зеленой церковь есть? Здесь поблизости? — спросил он, оглянувшись в сторону улицы: его внимание привлекли цокот копыт и хриплое ржание лошади, когда извозчик рывком натянул поводья.

Через Краковское Предместье, опираясь на тросточку, шел по диагонали старик за восемьдесят с взъерошенными седыми волосами, в высокой конфедератке с гигантским орлом и в длинной темно-синей форменной тужурке с малиновыми лацканами. У Свержавина эта форма вызвала ассоциации со старой формой железнодорожника, армейскую она никак не напоминала. До него стало доходить, лишь когда полицейский, вместо того чтобы урезонить старичка или даже влепить штраф, вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь. И дошло окончательно, когда разглядел на эполетах ветерана цифры 1863 — дату начала польского бунта[4].

— На Зеленой? Церковь? — уточнил с нескрываемым ехидством прохожий, устремляя взор в ту же сторону, что и Свержавин. — На Зеленой теперь костел миссионеров. А если вам нужна церковь, так она на Русской, за еврейским рынком.

— А далеко это?

— Изрядно. На той стороне площади есть стоянка пролеток.

Свержавин поблагодарил и быстрым шагом пересек площадь с небольшим памятником Люблинской унии[5], серо-бурыми осенними скверами и большим пустым пространством посередине. Сейчас место, оставшееся от, может, и не слишком изысканной, но, судя по иллюстрации, величественной глыбы собора, занимали харцеры, разучивавшие к празднику польские патриотические песни. Свержавин помнил, что еще недавно за такое они отправились бы в кутузку, но нет царя — нет и собора…

Проходя мимо урны, он сунул туда путеводитель Роникеровой.

* * *

Фалневич был совсем как журналист, даже лучше: если уж доставал блокнот и карандаш, то записывал все, что только видел и слышал. Разумеется, он прекрасно понимал, что не все потом пригодится для рапорта. Однако младший комиссар Эугениуш Крафт, своего рода идеальный бюрократ, не обладал полицейским нюхом. Он тотчас же ухватился за сатанистскую линию и ни за что не хотел от нее отказываться.

— Смилуйся, Генек, — просил Мачеевский, опираясь локтями на письменный стол. Среди бумаг дымился горячий чай, слегка заглушая трупный запах, который Зыга по-прежнему ощущал в ноздрях. — Сосредоточься, через час совещание.

— Извините, я не мог раньше. Был на богослужении, — спокойно сказал Крафт.

Мачеевский не услышал в его словах ни капли оправдания, лишь типичную для этого евангелиста констатацию факта: «Пожалуйста, я готов служить отчизне и обществу, как только допою псалом. Конечно, я бы начал преследование, но просроченный рапорт сам собой не напишется». Кто-нибудь другой, возможно, счел бы подобное поведение трусостью или оппортунизмом, но Зыга видел в этом проявление той части немецкой крови, которая текла в жилах его заместителя. И которой ему самому порой сильно недоставало.

— Ну, сам посмотри. — Крафт сунул под нос Мачеевскому запыленные дела, извлеченные откуда-то со дна шкафа.

Зыга со злостью развязал папку. Он уже знал, что погибло не только спокойное воскресенье — пошла прахом возможность отоспаться за всю неделю в День независимости, водка так и будет ждать дальше в холодном подвале… А тут еще и Крафт надумал себя показать.

Мачеевский любил и ценил своего заместителя. Пока Зыга занимался полицейской работой, Генек заботился о бумагах. Они были как Кастор и Поллукс или как китайские инь и ян, о которых младший комиссар читал недавно, кажется, в воскресном приложении к «Экспрессу». Вместе они образовывали идеального офицера полиции, прямо бери и повышай. Понятное дело, до тех пор, пока кто-то один из них не пытался без надобности заменить другого.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Крафт.

Зыга протер глаза. Чтобы сосредоточиться, он попытался вспомнить тот самый номер «Экспресса». Инь и ян, женщина — предводитель пиратов из Полинезии, репертуар кинотеатров, «гума Олла» — королевский презерватив. Стандартное воскресное ассорти под отбивную и два пива. В самый раз для того, кто начинал день с кофе и рогалика, а не с бокса и трупа.

— Ну и что? — спросил Мачеевский. — Что это? 1923 год? Историческое дело!

— Ежи Тромбич, молодой поэт, и его журнал «Вельзевул». Вот здесь! — Крафт стоял у стола своего начальника. Перелистывал донесения и рапорты, показывая ключевые фразы. — Черные мессы в кондитерской Семадени. С хозяина сняты все подозрения, Тромбича и прочих выгородил ректор. Но этот самый Тромбич сейчас главный редактор «Курьера», а «Курьер» — конкурент «Голоса». Мотив есть, стоит проверить.

— По сатанистской линии? — насмешливо спросил Мачеевский, поднимая глаза на заместителя.

— Сегодня 9 ноября 1930 года, — серьезно проговорил Крафт. — Две девятки, обрати внимание, если их перевернуть, то получатся шестерки. Просуммируй оставшиеся цифры и получишь третью шестерку. Здесь нет случайности, каббала и нумерология. Шестьсот шестьдесят шесть.

Младший комиссар потянулся в карман за папиросой, постучал ею по столу.

— Оккультисты любят такие числовые игры, — добавил заместитель. — Я бы этим не пренебрегал.

— Тихо, дай подумать. — Мачеевский снова прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, как были написаны цифры на теле убитого. Поднял руку, с минуту поколебался, после чего — уже решительно — потянулся к телефону. Второй наушник дал Крафту.

Тот следил, как палец Зыги набирает номер: 6-6-6.

— Квартира редактора… Биндера, — услышали они заплаканный женский голос. — Алло?

— Здравствуйте, говорит младший комиссар Мачеевский, следственный отдел. Кто у телефона?

— Домоправительница редак… тора.

— Прошу прощения, я должен был проверить. Примите, пожалуйста, мои соболезнования, любезная пани, — сказал он и повесил трубку.

— Баба, — бросил он Крафту.

— Ну да, домоправительница, — неуверенно пробормотал заместитель.

— Да нет, я не о том! — усмехнулся Зыга. — Я тебе только что каббалистически разложил прямой телефонный номер господина старосты: 21–21. Вторая буква алфавита, первая, вторая, первая. Баба. Из этого ты тоже намерен сделать какие-то смелые выводы?

* * *

— Благослови, владыко, — выводил нараспев дьякон.

— Благословен Бог наш, — объявил басом поп, сотворяя крестное знамение, — всегда, ныне и присно и во веки веков.

Оба стояли, склонившись над алтарем, их души и помыслы были полностью сосредоточены на тропарионе Великой Пятницы, а потому они даже не посмотрели на Александра Степановича Свержавина, который вбежал, запыхавшись, в церковь и теперь протискивался сквозь толпу к иконе Богородицы.

Прежде чем он добрался туда и у даров зажег свечку, священник взял копие и троекратно начертал крест на жертвенном хлебе.

— В воспоминание Господа и Бога, и Спас нашего Иисуса Христа… — пропел он.

— Яко овца на заколение ведеса, — ответил ему дьякон.

Свержавин был бы рад погрузиться в столь же горячую молитву, но у него не получалось. Мешало все: толпа, плотно набившаяся в небольшую церковь; икона, почитаемая так, будто ее написал сам святой Лука, а ведь не прошло и нескольких лет с тех пор, как ее отыскали на лотке у какого-то еврея. К тому же никак не шел из головы давешний разговор с заказчиком. И наконец, Свержавина злило, что он опоздал на службу, хотя поклялся отцу никогда не пропускать ни одного воскресенья. Это единственное обещание он старался выполнять всегда, даже в краковской тюрьме.

Внезапно его внимание привлекла неприметная икона Пресвятой Богородицы, держащей на руках мертвое тело Христа. Около нее не теснились верующие, лишь какая-то заплаканная женщина крестилась перед образом, с трудом удерживая свечку в дрожащей руке.

— И яко агнец непорочен… во смирении его суд его взяться… — Поп пронзил хлеб копием с еще большим исступлением, чем римский солдат на Голгофе. Взгляд Свержавина упал на безжизненное тело Иисуса, потом на покрасневшие от недавних слез глаза женщины, снова на раны Спасителя. Он поднял руку, чтобы сотворить крестное знамение, но яростно стиснул кулак, потому что это зрелище напомнило ему другого человека, убитого только вчера. «Я не на то нанимался», — сказал он заказчику. И ему наверняка еще не раз придется повторять это, а потом все равно делать то, что от него требуют…

— Яко вземлеца от земли живот его. — Поп преломил хлеб.

— Пожри, владыко, — произнес дьякон.

— Жрется Агнец Божий, вземляй грех мира, за мирский живот и спасение…

Свержавин низко поклонился и, расталкивая локтями молящихся, двинулся к выходу.

— Прободи, владыко.

Острие копья погрузилось в хлеб.

* * *

После полудня выглянуло солнце, а пение харцеров на Литовской площади наконец прекратилось. Однако около двух, сидя в кабинете уездного коменданта, старшего комиссара Собочинского, Мачеевский чувствовал, что на самом деле мрачные тучи еще только собираются. Собочинский, которого оторвали от воскресного обеда, пребывал не в лучшем настроении, но самую мрачную тучу, младшего комиссара Томашчика, прислала комендатура воеводства.

У Зыги крепко засел в голове совет Хейвовского, его начальника из Замости, который тот некогда дал спьяну молодому прапорщику Мачеевскому:

«Запомни, хороший полицейский выглядит либо вообще никак, либо как бандит. Или еще — как альфонс. И учти: если полицейский выглядит как-то иначе, то либо погибнет на службе, либо он просто-напросто свинья».

Адольф Томашчик, политический из следственного управления, напоминал Зыге зловредного учителя латыни. Низкорослый, с прилизанными волосами, в круглых очочках в проволочной оправе, он мог бы замучить любого ученика склонениями и Тацитом, но больше всего ему нравилось вытягивать из коммунистов имена, адреса и явки.

Если бы биографию этого следователя показали человеку гражданскому, не особо сведущему в политике, карьера Томашчика предстала бы тому чем-то вроде переселения народов. С 1920 года следователь успел несколько раз сменить служебное назначение. Истина, однако, состояла в том, что большую часть времени он просидел за одним и тем же столом, только политическую полицию то прикрепляли ко всяким другим управлениям, то выделяли как отдельную службу. Томашчик обычно говорил, что он из бывшей Четверки, поскольку в отделе IVD работал со всякими рекомендациями. Занимался предложениями проверочной комиссии из округов и дисциплинарными вопросами, по поводу чего писал оторванные от реальности инструкции.

— Глубокий анализ собранного материала, — докладывал он теперь с важным видом, — позволил следователям управления выявить наиболее вероятный мотив убийства. На основании нашей картотеки мы установили, что подозреваемым является некто Юзеф Закшевский, редактор коммунистической газеты «Наше знамя», много лет конфликтовавший с убитым. Мы уже несколько месяцев проводим интенсивную оперативную работу в связи с Закшевским, которого подозреваем в инициировании ряда действий, угрожающих общественной безопасности. Во-первых, у него был мотив политическо-журналистского характера. Во-вторых, мы установили, что прошлой ночью его не было дома, таким образом, он мог совершить убийство или же инспирировать его. В-третьих, обращаю ваше внимание, что сеять политическое беспокойство в городе чуть ли не накануне государственного праздника — это типичные большевистские действия.

«В-четвертых, я тебя, сукина сына, терпеть не могу», — мысленно договорил Мачеевский.

Томашчик же продолжал:

— Итак, решение начальника следственного управления было направить в распоряжение пана коменданта уезда, — поправив очки, он слегка поклонился старшему комиссару, — в целях помощи следственному отделу при центральном комиссариате, а также… — «…демонстративного наблюдения за действиями служащих там следователей», — мысленно подсказал Зыга и тихо застучал наконечником вечного пера по своему блокноту. — …как младшего офицера из воеводской комендатуры. Поскольку нет никаких сомнений, что это убийство вызовет широкий резонанс, и не только в люблинской прессе. Вторая рассмотренная нами линия расследования — это преступление на национальной почве, которое могли спровоцировать антисемитские статьи Биндера. Однако мы считаем это менее вероятным. Я предлагаю немедленно задержать Закшевского и продолжать расследование по всем направлениям.

— А вы как считаете, пан младший комиссар? — Собочинский повернулся к Мачеевскому.

— Ну что ж, на данный момент наш отдел отверг участие какой-либо неизвестной секты сатанистов, но в остальном нам до мастерства коллег из воеводского далеко. Боюсь, что даже судебный следователь будет не в состоянии оценить столь смелые выводы. Поэтому я предложил бы младшему комиссару Томашчику выпить стакан холодной воды и продолжить расследование по всем направлениям.

— Пан младший комиссар! — рявкнул комендант.

— Прошу прощения, — вздохнул Зыга, — если уж следственное управление до сих пор не решалось задержать Закшевского, то вряд ли стоит делать это под таким предлогом. Как только поднимется шум, его тут же придется освободить.

— А ваши предложения? — раздраженно спросил Собочинский.

— Пан старший комиссар, сейчас еще только два часа дня. Я в отличие от некоторых не гадалка. Предлагаю расследовать все линии, даже и эту, но без каких-либо поспешных выводов. Если уж я должен угадывать, то ставил бы на личную месть. На кого-то, кто сделал все, чтобы отвести от себя подозрения. Кстати, отпечатки пальцев что-нибудь дали?

— Преступник работал в перчатках, — нехотя буркнул Томашчик.

— Тем более я не хотел бы давать никаких заключений, пока не ознакомлюсь с бумагами Биндера. Он ведь был журналистом, а значит, мог крепко кому-нибудь досадить. Коммунисты? Это слишком очевидно.

— Пан старший комиссар, я настаиваю! — чуть ли не выкрикнул Томашчик. — Машина с водителем ждет. Я знаю местонахождение подозреваемого. Он в любую минуту может сесть на поезд и исчезнуть.

— Ну, так можно взять его под наблюдение и задержать на вокзале… Есть тысячи способов, Адольф. И лучших, потому что тогда он тебя куда-то приведет. Впрочем, я не понимаю, у нас ведь есть собственные политические агенты, если на то пошло! Пан старший комиссар, кто, в конце концов, должен вести это расследование?

— Вы, младший комиссар Мачеевский, — кивнул комендант. — Конечно же, вы. Но за Закшевским вы поедете с младшим комиссаром Томашчиком, который временно будет вашей правой рукой по политике. Люди должны знать, что полиция делает все возможное.

— Если речь идет о публике… — Зыга пожал плечами.

— Пан младший комиссар! — вновь одернул его Собочинский.

— Так точно, пан комендант. Выезжаю немедленно.

— Ну, за работу, господа.

Щелкнув каблуками, Томашчик с победным видом вышел из кабинета. Зыга выскользнул вслед за ним, ощупывая карманы в поисках портсигара.

* * *

Черный «мерседес» притормозил около магистрата, пропуская перебегавших через улицу школьниц в беретах гимназии Люблинской унии. Шофер нажал на клаксон, заскрежетал отпущенный ручной тормоз, и авто покатило вниз по Новой за пыхтящим автобусом.

— Поздно. — Мачеевский посмотрел на часы.

— Да, «тройка» опоздала на пять минут, — засмеялся сидящий рядом с водителем Томашчик, показывая на автобус.

— Поздно, — повторил Зыга. — Застанем ли мы их там в это время? Уже больше двух.

— У меня имеются свои информаторы. И твой агент тоже пускай поучится.

Зельный не отреагировал, но быстро глянул на шофера — шпика Томашчика, не доставило ли ему, часом, удовольствия язвительное замечание его шефа. Однако на лице коллеги из следственного управления читалось лишь полное равнодушие. Он сидел за рулем почти как чиновник за своим столом; если есть стол, кто-то должен перекладывать на нем бумаги, если есть руль, кто-то должен его крутить. Мачеевский говорил про таких: «оправдание общественной службой». Зельному вспомнился фильм об искусственных людях, на котором он был с… Он не помнил ни названия, ни с какой девушкой смотрел эту чепуху о мире сто лет спустя, хотя, безусловно и несомненно, фильм был в «Корсо». Это он как раз помнил хорошо, потому что потом барышня потащила его к Семадени: «Это ж всего в двух шажочках отсюда, заглянем, а, Тадек?» И он в конце концов угрохал на всё про всё больше двадцати злотых, а она потом все равно пошла прямо домой, шлюха подзаборная!

«Мерседес» разогнался на Любартовской, широкой и — как большая часть люблинских улиц — спускающейся вниз от центра. У моста через Чехувку им снова пришлось сбросить скорость, чтобы не врезаться в лениво поскрипывающую конную телегу. На рыночной площади справа, как обычно, толпились деревенские бабы, прислуга и домработницы, которые делали закупки, пользуясь тем, что днем цены ниже, чем с утра. Одна — груженая корзинами, приземистая тетка едва не налетела на капот полицейского авто. Шофер надавил на клаксон, на что баба только сплюнула и зашагала как навьюченный верблюд к Броварной.

— Ну же, поехали! — поторапливал Томашчик.

Подскакивая на все более паршивой мостовой, «мерседес» двинулся дальше. Задержались они только на пересечении с улицей Чвартек, извивающейся вверх к костелу, который вроде как был старейшим в городе.

Шофер развернулся и подъехал к комиссариату на той стороне улицы.

— Идем, Зыга, — махнул рукой Томашчик.

Внутри, у стола за барьером сидел, склонившись, старший сержант и что-то усердно и аккуратно писал.

— Слушаю. — Он поднял голову.

— Следственное управление, младший комиссар Томашчик. — Сыщик показал свою бляху. — Мне нужно несколько человек на Тясную, 2.

— Есть, пан комиссар. — Полицейский вскочил и вытянулся по стойке «смирно». — Но…

— Что?

— Я тут один. Люди на участке.

— На участке! — заорал Томашчик. — А около рынка то и дело кто-нибудь бросается под автомобиль. Почему никто не стоит там и не штрафует, а? Ваша фамилия!

Мачеевский кисло улыбнулся. Он с минуту раздумывал, не помахать ли из-за спины Томашчика служивому, чтобы успокоить, но отказался от этой мысли, поскольку тот выглядел не слишком сообразительным.

— Идем, — сказал он, поправив шляпу.

Зельный стоял, облокотясь на капот машины, и пожирал взглядом молодую еврейку, которая неспешно поднималась по крутой улочке Чвартек. Агент занял выгодную позицию, чтобы ни на миг не терять из виду ее точеные лодыжки, которые не могло прикрыть пальто.

— Паршиво, поедем одни. — Томашчик ударил кулаком по открытой ладони. — Надеюсь, твой человек настороже. Ну, в машину!

Набриллиантиненный агент кивнул и, с сожалением покинув свой наблюдательный пункт, уселся сзади рядом с Мачеевским.

— Ну и что ты об этом думаешь, Зыгмунт? — поинтересовался как будто уже менее самоуверенно Томашчик.

— Ничего я не думаю, меня переполняет слишком большое счастье, — буркнул Зыга.

— Счастье? — изумленно переспросил младший комиссар.

— Я всего седьмой год служу в полиции, а уже второй раз удостоился чести ехать на служебном автомобиле. Я тебе этого, Адольф, до конца дней не забуду.

Зельный отвернулся к окну, чтобы не прыснуть от хохота. Он хотел упереть взгляд во что-нибудь более любопытное, чем затылок шофера, но, как назло, ни одна обольстительная особа не переходила в тот момент Любартовскую, а потому он принялся рассматривать фасады еврейских домов.

Политический следователь поджал свои узкие губы и ничего не ответил. Тем временем черный «мерседес» свернул на Бонифратерскую, а потом — пропустив карету «скорой помощи», мчавшуюся в больницу Иоанна Божьего, — на Тясную. Шофер перекрыл машиной ворота дома под номером 2 и вытянул ручной тормоз.

Томашчик вылез первым. Ему даже не пришлось показывать полицейскую бляху — дворник подбежал сам.

— Все на месте, пан комиссар. Никто не выходил, — доложил он заискивающим тоном. — Сюда. — Он указал метлой на лестничную клетку за своей будкой. — Третий этаж, под табличкой «Бауманова».

— Идем, и смотрите в оба. — Томашчик расстегнул пальто и пиджак. Из-под полы выглянуло дуло револьвера.

— Есть, — пробормотал Зельный, поправляя галстук. — Давай иди! — приказал он дворнику.

На лестнице им встретилась старая еврейка с пустым угольным ведром. Она уже открыла было рот, чтобы спросить, кого ищут, но тут увидела оружие, выглядывающее у Томашчика из-под полы, и юркнула в квартиру. Зельный, замыкавший шествие, проходя мимо женщины, вежливо приподнял шляпу. Перепугавшись еще пуще, она захлопнула дверь, и было слышно, как запирает ее изнутри на цепочку.

Тем временем дворник стоял уже у квартиры Баумановой и поглядывал на Томашчика, ожидая указаний.

— Ну, стучи давай! — сказал тот вполголоса. — Спросят «кто», скажи: «Дворник».

Не спросили. Никто даже не приподнял заслонку «глазка». Дверь вообще не была заперта, поэтому полицейские не услышали звук открываемого замка, а только легкий скрип дверной ручки.

— Вы к кому? — На пороге стояла высокая рыжеволосая девушка в толстых очках, сваливающихся ей на крючковатый нос.

— Полиция! — рявкнул Томашчик, одной рукой показывая бляху, а другой подталкивая своего агента, чтобы тот вошел первым.

Квартира была небольшая. Прихожая служила одновременно и кухней, в следующей комнате, помимо супружеского ложа и резного дубового шкафа, с трудом помещались зеркало и обшарпанный дамский секретер. Только в последней комнате с маленьким балкончиком, выходящим во двор, стояли стол, стулья, кресло, застекленный книжный шкаф и комод с патефоном.

Томашчик выдохнул, увидев, что пятеро молодых людей сидят на своих местах, не пытаясь ни бежать, ни сопротивляться. Он подошел поближе и обвел взглядом коллектив редакции «Нашего знамени».

— Здравствуйте… — начал он с глумливой улыбочкой. — А может, скорее «шалом», — поправился он, заметив, что все три девушки за столом имеют ярко выраженные семитские черты. Только двое мужчин не были похожи на евреев.

Никто не ответил, а потому он повернулся к женщине в толстых очках. Она теперь стояла у книжного шкафа, и Зельный крепко держал ее под руку.

— Пани Бауманова? — спросил Томашчик. — Документы! Остальным тоже.

Его агент, положив ладонь на ручку балконной двери, смотрел во двор — тесный, треугольный, с одного боку забор и притулившиеся к нему три будки сортиров, с другого — флигель.

Мачеевский остался стоять у двери. Он устремил взгляд на развалившегося в кресле мужчину лет двадцати пяти, в брюках-гольф и лыжном свитере. Мужчина был не слишком высокий, но плотный, а потому едва умещался на сиденье. Он лениво отслеживал взглядом сыщиков.

— И сам главный редактор товарищ Закшевский! — обрадовался Томашчик, сравнивая его квадратное лицо с фотографией в паспорте. — Может, нас ждет еще какой сюрприз?

— Ждет не дождется, — процедил Мачеевский. — Шляпы пересчитал? — указал он на вешалку в прихожей.

— Пересчитал, две штуки.

— Вот именно! — усмехнулся Зыга. — Одна — этого… — Он указал на молодого человека с усиками, который то и дело нервически застегивал и расстегивал верхнюю пуговицу на пиджаке своего серо-пепельного костюма. Зельный заметил это и на всякий случай прощупал ему внутренние карманы.

— Ну, а второй — Закшевский, — пожал плечами Томашчик.

— Ты ничего не смыслишь в моде, Адольф. Разве товарищ главный редактор похож на того, кто носит шляпу?

— А где тогда третий?

— А я что, знаю? Может, во дворе, в уборной.

Томашчик усмехнулся — Зельный решил, что, не иначе, при мысли о том, какое глупое лицо будет у коммуниста, который выходит себе спокойненько из нужника, а у него на руках защелкиваются наручники.

— Пошли! — кивнул Томашчик своему агенту.

Как только за ними закрылась дверь, Мачеевский схватил Закшевского за плечо.

— За мной! — рявкнул он. — Вы проследите, — велел он официальным тоном Зельному. Завел редактора в спальню и толкнул на кровать.

— Ну что ты, Зыга? — засмеялся Закшевский. — Вот так вот сразу и в койку?

— Не надейся, Юзек. Обжиматься мы с тобой можем на ринге, в клинче. Только что-то я последнее время тебя не вижу. Пишешь, вместо того чтобы боксировать?

— А что? Хочешь автограф попросить?

Мачеевский усмехнулся, покачал головой. Да, этот парень был прирожденным боксером, даже говорил так, как будто по морде бьет. Закшевский привлек его внимание уже несколько лет назад, когда будущий редактор подрывной газеты был студентом первого курса на юридическом в католическом институте и только еще начинал тренироваться. Тогда он писал чрезвычайно благонадежные стихи о родине и всякие благоглупости, но, видать, отсутствие стычек с цензурой дурно сказалось на его темпераменте.

— Где ты был ночью? — рявкнул Мачеевский.

— А где здоровый мужик бывает по ночам, Зыга?

Младший комиссар пронзил его взглядом. Нет, Закшевский не мальчишка, который сразу начнет колоться, едва почувствовав суровый взгляд полицейского. И Мачеевский об этом прекрасно знал, однако хотел убедиться, действительно ли он ни на грош не верит Томашчику.

Не верил. Закшевский всегда обожал скандалы. Студентом он преследовал корпорантов[6], поскольку те преследовали евреев. И не раз плачущий от унижения молодой эндек[7] вынужден был карабкаться ночью на фонарь, чтобы снять шапку, которую забросил туда Закшевский. Но убить? Кулаком — возможно, но не ножом.

— Кто зарезал Биндера? — бросил младший комиссар. По выражению лица молодого редактора он догадался, что тот уже знает о событиях прошлой ночи. — Как ты думаешь, Юзек?

— Думаю, что так ему и надо, сукину сыну.

— Ты весьма поэтично это выразил. А конкретнее, пока мой коллега не вернулся из сортира?

— Откуда ж мне знать, Зыгмунт?! — Закшевский развел руками. Взял вышитую подушечку, перевернул ее и левым боковым отправил за изголовье кровати. — После этих судебных разбирательств мы с ним больше ни разу не виделись.

— После судебных разбирательств?

— Да, о клевете. Это тянется еще с тех пор, когда я работал в «Курьере» у Тромбича. — Он громко вздохнул и посмотрел Мачеевскому в глаза. — Слушай, Зыга, здесь вы ничего не найдете, как спортсмен спортсмену тебе говорю. Можете нас отправить в кутузку, но зачем? Одно дерьмо и позор для полиции. Ты ж ведь знаешь, я тоже изучаю право.

— Это не моя идея, но не бери в голову. Только ты со мной не знаком, ясно?

— Ну что ты?! — широко улыбнулся Закшевский. — Разумеется, я с тобой не знаком. Девушки бы разобиделись, что я полиции стучу!

Все четверо сидели за столом, не говоря ни слова, а Зельный с кислой миной просматривал грампластинки: один сплошные бетховены, ни тебе вальсов, ни танго. Мачеевский вывел редактора из спальни и велел ему встать рядом с ним у вешалки. Вскоре дверь квартиры открылась, и агент впихнул внутрь изрытого оспой парня в наброшенном на плечи демисезонном пальто. Томашчик вошел последним.

— Что происходит? — спросил он, увидев в прихожей Мачеевского с Закшевским.

— А что должно происходить? Проверь-ка лучше спальню. Этот тут странно смотрел, когда я рылся в постели. Я его караулю.

Он подвинулся поближе к выходу, надавил на дверную ручку. Подождал, пока Томашчик и его агент начнут перетрясать кровать. Глянул еще, что делает Зельный. Зельный ничего не делал, пластинки ему наскучили, и теперь он разглядывал молчащих женщин. Было ясно, что ни одна из них не в его вкусе, но, несмотря на это, он заученным движением откинул шарф, чтобы лучше смотрелся шелковый галстук.

— Расспроси знакомых o Биндере. — Мачеевский украдкой сунул Закшевскому в руку бумажку с номером телефона. — Обязательно! — прошептал он с напором. — А теперь убирайся!

— Зачем? — удивился редактор.

— Затем, что говно. Удрал от меня. Не укараулил я тебя, коммунист хренов.

— Что-то ты, Зыга, больно щедрый. Все ваши станут гоняться за мной по городу.

— Подумаешь, невидаль! Им и без того хлопот хватает с трупом Биндера. А даже если и так, то что? Ну, заберут на 48 часов. — Мачеевский осторожно приоткрыл дверь и вытянул Закшевского на лестничную клетку. Звуки обыска в спальне стали чуть тише. — Мне тоже придется тебя ловить, если будешь и дальше стоять тут столбом. Только не с такой помпой. Решайся — сейчас самое время бежать.

— Ладно, Зыга, — помолчав секунду, буркнул Закшевский. Внезапно в его глазах блеснула искорка веселья. — А чтобы было реалистичнее… Может, дам тебе хотя бы разок по морде?

— Не перегибай палку, Юзек, не то по носу захреначу.

— Ну, до скорого! — Редактор быстро пожал Мачеевскому руку.

— Не забудь о телефоне.

— Не беспокойся, — бросил Закшевский, сбегая по ступеням.

Когда он уже был внизу, Зыга услышал шум потасовки и грохот падающего тела.

— О Езус Мария! — выругался дворник.

— Выслужиться хотел, так терпи, — тихо проворчал Зыга и вернулся в квартиру, едва не столкнувшись с обеспокоенным Томашчиком.

— Что? Где задержанный?

— Выйди, пожалуйста, в коридор, — спокойно сказал Мачеевский. — Один.

— Сбежал? — догадался Томашчик, закрыв за собой дверь. — Сбежал, значит?! Ну прекрасно! Ты не знаешь, какие сволочи эти политические. Затаившиеся сволочи. Вот что выходит, когда кто-то берется не за свое дело. Ну ничего, я вышлю в город Новака и Гайовничека…

— Никого не высылай, — охолонул его Зыга. — Обычный рапорт, и все. Пусть его околоточные ищут. И запомни, от меня еще ни один ловкач не сбежал, а уж тем более политический фраер! — Он ткнул Томашчика пальцем. — Не делай ничего, потому что все равно ведь у тебя на него ничего конкретного нет.

— Ну как это так? Я не понимаю. — Томашчик нервически поправил очки.

— А тебе понимать и не надо, — пожал плечами Зыга. — Не твое дело. Собираемся, а то Биндер остынет.

* * *

Томашчик, ни слова не говоря, вышел из кабинета начальника следственного отдела. Зыга слышал, как он в ярости шагает по коридору, потом хлопнула дверь комнаты политических агентов. Крафт из-за своего стола растерянно посмотрел на Мачеевского.

— Тебе не следовало при мне на него гавкать, — сказал он. — Он тебе этого не забудет.

— Пусть скажет спасибо, что не при Зельном. А тянуло меня, Генек, ой, тянуло.

Если честно, Зыга слегка раскаивался, что сдали нервы. Но не мог он больше терпеть — Томашчик хозяйничал так, будто это он руководит расследованием. А когда еще вдобавок пригрозился, что пойдет на прием к Собочинскому, Мачеевский посоветовал ему позвонить министру и на всякий случай еще в пожарную охрану.

Естественно, речь зашла о Закшевском. Потом об остальных редакторах «Нашего знамени», которых Зыга приказал отпустить после допроса. Под конец снова вернулись к главному редактору. Томашчик упорствовал, что, сбежав, революционный поэт признал свою вину. Мачеевский даже не пытался объяснять, что, задержав его, они только выставят себя на посмешище. И тем более не хотел открывать, что завербовал Закшевского, потому что раздухарившийся Томашчик рвался бы использовать его в собственных целях. И неизбежно спалил бы информатора.

— Не бойся, Генек. — подмигнул Зыга заместителю. — Как только меня выгонят, тебя повысят.

— Можно уже, пан начальник? — Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Зельный.

Мачеевский кивнул. Зельный вошел первым, развернул стул спинкой вперед и уселся на нем, как видел в каком-то фильме, откинув полы пальто и демонстрируя галстук. Фалневич занял место в углу рядом с обшарпанным шкафом, где хранились дела; два унылых агента — Вилчек и Гжевич — встали, прислонившись к стене.

— Ну, — начал инструктаж Зыга, — младший комиссар Томашчик пишет рапорт, а значит, у нас есть немного спокойного времени. Старший участковый Гжевич — самый младший, начинает.

— Есть. — Полицейский вынул блокнот. — Я, старший сержант Вилчек, Ковальский и Марчак опросили всех соседей убитого по дому. Никаких новых фактов. К нему часто приходили его сотрудники. Это были краткие визиты, званых приемов он не устраивал. У нас имеются словесные портреты и несколько фамилий: ведущие редакторы «Голоса Люблина» и давние партийные приятели. Мы с Вилчеком забрали бумаги убитого, они в хранилище, только что привезли. Бумаг было много, мы наняли извозчика. Злотый двадцать, пан комиссар.

— Я вам что, банк? Надо было взять в помощь рядового полицейского. Обернулись бы максимум за два захода. А впрочем, вы переплатили, надо было поторговаться. У нас есть какие-нибудь средства на фанаберии агента Гжевича? — спросил Мачеевский Крафта.

Заместитель только руками развел.

— Нет, — закрыл тему Зыга. — А из пустого даже я вам не налью. Дальше.

— Ковальский и Марчак, — поникшим голосом продолжал полицейский, — ходили расспрашивать знакомых убитого. Не всех застали по адресам. Это пока все, пан комиссар.

— Старший сержант Вилчек? — Мачеевский направил вечное перо на очередного агента.

— Тоже ничего интересного, пан начальник. — Сыщик на минуту отклеился от стены. — Подробности сейчас внесем в рапорт. — Он глянул в свой блокнот. — Ага, дворник показал, что ворота были заперты, но первое — такой замок можно гвоздем открыть, и второе — имеется проход из соседнего двора. Может, что-то будет в этих бумагах, но их все и за сто лет не просмотришь.

— Ладно, — усмехнулся Зыга. — A Фалневич?

— По поручению комиссара Крафта я был в редакции. Сторож меня пустил, потом подъехал редактор… как его там… редактор Алойзий Павлик. Я хотел обыскать помещение, но мы не получили разрешения прокурора.

— Разумеется, и не получите, — проворчал Мачеевский. — Сразу бы прошел слух, что это политическая провокация. Вы на это надеялись, комиссар Крафт?

— Попытаться стоило, — пожал плечами заместитель.

— Мы обыскали только письменный стол редактора Биндера. За его содержимым были направлены два полицейских. Они должны бы уже вернуться.

— Учитесь, вот как надо работать. — Зыга сурово посмотрел на Гжевича. — Пан Крафт?

— Врач констатировал, что смерть наступила под утро. В три, возможно, в четыре. Умер от удара по голове тупым предметом, остальные травмы нанесены после смерти. Вскрытие завтра. До вечера в нашем распоряжении будут еще четыре агента. Предлагаю, чтобы они сменили остальных и попытались связаться со знакомыми Биндера: редакторами и сотрудниками газеты, людьми, упомянутыми в календаре и адресной книге, начиная с самых последних записей. Мотивы… ну, пожалуй, все-таки политические, — рискнул заместитель.

— Не приведи Господь! — Мачеевский поднял руку. — Что угодно, только не политические. Фалневич, Вилчек, Гжевич — домой отсыпаться. Завтра с самого утра явиться ко мне. Как вернутся Ковальский и Марчак, то же самое. Знакомых спрашивать, не было ли им что-то известно о планах Биндера на вечер перед смертью. Долги, личный враг, соперник, обманутая любовница… Я бы пока искал что-то такое. Не важно, что убитый был образцом мещанских добродетелей. Спрашивать вежливо и соболезновать. С политическими шпиками, тоже нашими, не брататься и не болтать. От Томашчика удирать. Да, Фалневич и Гжевич, завтра прямо с утра мне понадобится архив номеров «Голоса» за этот год. Посмотрим, с кем он перецапался. Всё. Комиссар Крафт, вы передадите инструкции Ковальскому и Марчаку.

— Конечно. — Заместитель закрыл блокнот. — Как нам быть с более ранними делами? На понедельник назначен допрос кладовщиков по делу о взломе на бойне. В полдень заканчивается сорок восемь часов задержания Вирша, разбой с применением.

— Разбой? Дело нехитрое, как раз для рядовых из комиссариата. Подгоните их, пускай поработают. Кладовщики пару дней подождут, им от этого хуже не будет.

— Ну а мне что делать, пан начальник? — спросил Зельный, пригладив волосы.

— А ты прогуляешься по борделям, поспрашиваешь, — сказал младший комиссар и тут же перешел на официальный тон: — Только не говорите, что вы для этого задания не подходите!

При виде того, как разинул рот Зельный, даже Гжевич, которого ударили по карману, не сумел сдержать смех.

* * *

Вечер для ноября был вполне приятный. По крайней мере, был бы, если б не мертвый Биндер с утра и живой Томашчик днем. Мачеевский неспешно шел по улице Зеленой, параллельной помпезному Краковскому Предместью, минуя обшарпанные подворотни тех самых домов, которые с фасада выставляли сияющие витрины магазинов и соблазнительные вывески ресторанов. Зыга шагал, сунув руки в карманы, с папиросой в зубах.

Проходя мимо бывшей православной церкви, а ныне костела миссионеров, в котором уже послезавтра его ждала добровольно-принудительная месса для полицейских, он на минуту поднял взгляд на небо. Звезд не было, но сквозь тучи проглядывала луна. Был третий день после полнолуния, а потому никакие астральные флюиды не могли бы объяснить чудовищного убийства в квартире Романа Биндера, если бы Зыга верил в подобные вещи. Однако он не был скучающей вдовой, чтобы угодить в когти спиритизма или астрологии. Факт, он был вдовцом, как и Биндер, но отнюдь не скучающим. Детей, которых надо нянчить, ни своих, ни чужих, у него не было, а два месяца назад он завязал многообещающее знакомство с панной Ружей, медсестрой из Больничной кассы с Ипотечной. Вполне, впрочем, современной и эмансипированной, жаль только, что он не мог пригласить ее к себе. Не выходило; его развалюха на Иезуитских Рурах скорее напоминала пьяный притон, чем дом полицейского офицера.

Нет, о личных делах он сейчас думать не хотел!

Он вышел на минутку, чтобы ощутить пульс города, а может… за озарением. Однако озарение не приходило. Сердце Люблина билось в неспешном ритме старого флегматика. Завтра, конечно, с провинциальной метрополией случится сердечный припадок, когда в утренней газете она обнаружит труп и потянется за успокоительными порошками. «Ничто так не оживляет номер, как свежий труп», — говорил якобы сам Биндер.

— Так тебе и надо, сукину сыну, — пробормотал Мачеевский. — Но зачем так? И почему сегодня?

Он повернул на Свентодускую и по Краковскому Предместью направился к комиссариату. Был соблазн зайти выпить водки, но ему надо было просмотреть уйму бумаг.

— Вернулись, пан комиссар? — спросил дежурный, хоть и совсем не выглядел удивленным.

— Да. Заварите мне кофе.

— Но… — огорчился полицейский. — Кофе нету, пан комиссар. То есть, может, и есть, но злаковый. Ну а чай, насколько я вас знаю, пан комиссар, предлагать не буду.

— Тогда пусть кто-нибудь сбегает в «Европу». Крепкий, черный, полный кофейник.

Он зажег настольную лампу и вытащил очередную папиросу. В портсигаре оставалась, правда, всего одна, но у него было еще по целой пачке в обоих боковых карманах пальто. Затянулся, поглядывая на три кипы бумаг под окном. Конечно, с какой ни начни, все равно потратишь полночи на чтение всякой чепухи, пока на что-то наткнешься. Если вообще наткнешься.

Подвинул поближе самую дальнюю стопку и начал перелистывать, страница за страницей. Его не удивляло, что литераторы любят работать тогда, когда приличные люди спят. Вокруг — тишина и спокойствие. Был только его разум против хитросплетений преступления. «Хитросплетения преступления», хорошее название для книги, если он вдруг спятит и надумает стать романистом.

Прошло где-то с четверть часа, когда от чтения его оторвал громкий спор, доносившийся снизу. Он открыл дверь.

— Нельзя. Я сам отнесу, — упорствовал полицейский.

— Отнесете? Господин хороший, да как же вы этот поднос удержите?! — Мачеевский узнал голос пана Тосека, одного из пожилых официантов. — Разобьете, господин старший сержант, а за фарфор кто платить будет?

Зыга подошел к лестничным периллам и наклонился.

— Пропустите пана.

— Есть, пан комиссар, — официальным тоном подтвердил дежурный. — Проходите, пожалуйста.

Щеки у пана Тосека раскраснелись от вечернего холода. Поверх униформы официанта он набросил только демисезонное пальто. Но, как пристало бывшему солдату, об экипировке он заботился лучше, чем о самом себе. Поднос с кофе был укутан несколькими слоями салфеток. Когда пан Тосек поставил его на стол, из кофейника все еще поднимался пар.

— Запишите, пожалуйста, на мой счет, а это вам за беспокойство, пан Тосек. — Зыга вытащил из кармана пятьдесят грошей, в другом отыскал еще десять.

— Ни в коем случае, уважаемый пан комиссар! — Официант поднял руки, как преступник под дулом револьвера. А потом продолжил, уже доверительным тоном: — Человек моей профессии знает все. Раньше, чем парикмахер и даже журналист. Что ж будет с нашей Польшей? Вы посмотрите, евреи и коммунисты подняли головы, а поляки что? Пан комиссар сидит до поздней ночи, а где остальные? И как людям верить, что полиция схватит этого, с позволения уважаемого пана комиссара, этого сукина сына?

— Эй, вы пан, полегче! — Мачеевский посмотрел на него исподлобья.

— Виноват, пан комиссар, извольте принять извинения. Утром мальчик придет за подносом, а сахар… Пускай уж остается, только сахарницу скажу, чтоб забрал.

Когда официант вышел, Зыга заглянул в сахарницу. Она была полупустая.

— Сделал, однако, одолжение! — усмехнулся Мачеевский.

Подойдя к окну, нечаянно задел столик с печатной машинкой; чуть-чуть всего задел, но мебель все равно едва не развалилась. Младший комиссар сжал руку в кулак и пригрозил раздолбанной машинке, носившей гордое название «Орел». «Орел» — первая польская пишущая машинка. Возможно, сразу после обретения независимости она еще работала исправно, но Мачеевский познакомился с ней лишь в 1926 году, после майской авантюры маршала[8].

Ему вспомнились слова, которыми приветствовал его тремя годами раньше младший комиссар Хейвовский в Замость, когда в тамошнем следственном отделе Мачеевский начинал службу.

«Бумага — казенная, пан прапорщик, а значит, не для всяких каракуль, не для того, чтоб сапоги чистить, и, Боже упаси, не для сортира. Лист должен использоваться с обеих сторон. Получите полпачки на год, а как вся выйдет, это уже ваша головная боль, что делать».

Прошло совсем немного времени, и Зыга понял, каким чудом его коллеги не исчерпывают свой лимит бумаги через два месяца — просто они пишут только тогда, когда это абсолютно необходимо. Зато Биндер, будучи журналистом, бумагу не экономил. И из-за этого младшего комиссара ждала тяжелая ночь.

* * *

Косьминек только делал вид, что спит. Перед облезлыми воротами, правда, не посиживали профессиональные безработные, но в закоулках Гарбарской или Длугой то и дело мелькала тень в надвинутом на лоб картузе и с приклеенной к губам папиросой. И сразу исчезала во мраке и бурой осенней мгле, ловко минуя зловонные лужи у кожевенного завода.

Статный усач остановился на углу Гарбарской и Вспульной, зажег спичку. Через минуту запахло фосфором, потом, уходя, он оставил за собой аромат хорошего египетского табака. Они его не задержали, хотя их было трое. Фраер, но чувствует себя здесь слишком свободно. Глянул из-под шляпы на шпану и как ни в чем не бывало двинулся дальше, даже шагу не прибавил. Манек, самый младший из троицы стоявших на углу мальчишек, получил от кореша локтем в бок и исчез в подворотне. Остальные разошлись в противоположные стороны, один в направлении Желязной, второй — к железнодорожным путям. Этот последний, переходя через улицу, имел возможность подольше наблюдать чужака, и обратил внимание на его добротное пальто из светлой шерсти и усы, как у маршала.

Городской фраерок или деревенщина при деньгах, оценил он. Но чего он тут ошивается, ища приключений на свою голову?

Чужак спокойно миновал очередной угол и исчез из виду за тупиковым путем, ведущим в ворота кожевенного завода. Тем временем Манек пробежал по двору, перескочил забор и появился из мрака на соседней улице. Быстро глянул, горит ли на втором этаже свет. Протяжно свистнул в два пальца. В окне появилась тень, потом пропала. Манек ждал, прислонившись к стене.

Скрипнула узкая дверь в никогда не открывавшемся полностью подъезде низкого каменного домика. Шпаненок увидел сначала огонек папиросы, а потом Сташека Бигая.

— Что такое?

— Что-то готовится, Куцый. Флик чегой-то тут вынюхивает.

— Ха, флик тебе не курва какая. — Бигай сплюнул. — Один ночами не шляется.

— Ну а чо б городскому фраерочку здесь вынюхивать? Да и за его одежку, случай чего, ни шиша не получишь.

— Ни шиша? Ты — может быть. — Куцый снова сплюнул и зыркнул в сторону лесопильни, куда показывал Манек. — Я бы это дельце враз прокутил. Одежка-то самое оно, французский шик. Но раз уж ты меня с бабы стащил, пойдем прогуляемся.

Чужак вовсе не спешил. Когда они дошли до лесопильни, тот был только на углу Фабричной. Стоял, прислонясь спиной к единственному фонарю, и дымил папиросой. Ждал.

Куцый свистнул. Тип даже не шелохнулся, только глянул, не заходит ли кто-нибудь к нему в это время с другой стороны. Затянулся дымом, рассмотрел лица шпаны в свете фонаря и щелчком отправил окурок в лужу.

— Бигай Станислав, — сказал он. — Ну наконец-то. Пойдешь со мной.

— Не могу, — загоготал Куцый. — На работу опаздываю.

— На какую работу?

Сташек пожевал папиросу и кивнул на вывеску над закрытыми наглухо воротами по другую сторону улицы: «Механические мастерские Э. Пляге и Т. Ляшкевич. Самолетный завод».

— На тяжелую работу. К Пляге.

— А ты? — Тип повернулся к стоящему сбоку Манеку.

— А я — к Ляшкевичу! Аэропланы строить.

— Как дам по морде, сам полетишь, как аэроплан.

— Э-э-э! — Куцый выплюнул окурок и сделал два шага в сторону незнакомца. — Вы, пан сыщик, один, а мы тут на своей территории.

Свист Манека разорвал тишину, кто-то кинул камнем в фонарь, раздался предостерегающий треск короткого замыкания. Фонарь замигал, но не погас, освещая несколько фигур, возникших из ворот и из-за заборов.

— Такой весь из себя смелый, а, Бигай? — Тип сдвинул шляпу на затылок.

— Такая твоя жизнь сраная, ментяра… — В руке Сташика блеснул нож.

Стоило ему наброситься, как молниеносный удар чуть не сбил его с ног. Чужак закрепил преимущество левым боковым в челюсть и еще разок вдарил прямым правым промеж глаз. Куцый рухнул на мостовую, а его картуз свалился в лужу.

— Какой я тебе мент? — процедил сквозь зубы усач. — У меня для тебя работа есть, Бигай. И для дружков твоих тоже, если не лохи. Пляге и Ляшкевич подождут.

— Э-э, ну ты попал, фраерок! — Куцый с трудом поднялся и вытер кровь из-под носа. Посмотрел на дружков. — Вы чо, курва, стоите?!

Манек указал рукой на чужого. Тот по-прежнему торчал как шлюха под фонарем, но с револьвером в руке.

— Ну ты попал, Бигай, — засмеялся он. — В следующий раз нежностей не будет. Хочешь заработать или как? А вы — валите отсюда! — рявкнул он оставшейся компании. — Мне надо с шефом поговорить.

Куцый чувствовал, что у него пострадал не только нос, но и бандитская репутация.

— А ну валите отсюда, кому сказал! — заорал он еще громче.

Пока они не скрылись за углом, Манек смотрел в сторону фонаря. Чужак спрятал пушку и туго обвязал руку клетчатым платком — видать, задел-таки клешней перышко Куцего. Оглаживал усы и все время что-то говорил, а Сташек кивал.

Понедельник, 10 ноября 1930 года

Без четверти девять Крафт вошел в кабинет с утренними газетами под мышкой. Мачеевский еще спал, положив голову на стол. Заместитель бросил взгляд на картонную папку, служившую младшему комиссару подушкой: она была совсем новая, надпись крупными каракулями гласила: «Ежи Тромбич». Крафт подошел поближе, задев полой пальто стопку бумаг рядом со своим столом. Бумаги рассыпались, и Зыга открыл глаза.

— Генек? Который час?

Заместитель заметил, что Мачеевский украдкой прячет папку Тромбича в ящик. Когда-то Крафта злило, что начальник воспринимает следственный отдел как личную вотчину. Со временем он привык и понял, что это была неглупая тактика. Зыга умел идти по следу крадучись, как лиса, а если сразу спускать псов, множество дел так и остались бы незавершенными. Крафт не имел к этому способностей, так что, может, и хорошо, что в фирме «Мачеевский и Ко» он работал только за главного бухгалтера.

— Скоро девять. Свежая пресса. — Он протянул начальнику газеты.

— Ты уже читал?

— Только по дороге. — Крафт аккуратно пристроил шляпу на вешалке. — Начни с «Экспресса».

Уже первая страница гремела не хуже чем трубы Апокалипсиса:

ЧУДОВИЩНОЕ УБИЙСТВО

ИЗВЕСТНОГО ЖУРНАЛИСТА

Монстр из Люблина? Население потрясено!

Вчера в утренние часы на Краковском Предместье в квартире Романа Биндера, редактора «Голоса Люблина», обеспокоенная соседка сделала ужасающее открытие. Журналист лежал мертвый уже несколько часов, а его бесчеловечно оскверненное тело привело в неописуемый ужас даже опытных следователей. Убийца, не оставив следов, исчез во мраке ночи.

Мы все задаемся вопросом, как на центральной улице города могло дойти до такого кошмарного злодеяния, о каком не слыхивали даже в известных своей преступностью предместьях. Ударит ли неуловимый убийца второй раз? Способна ли полиция предотвратить очередную трагедию?

Наша редакция, ввиду молчания люблинских политических властей, спросила об этом по телефону господина Рикардо Пороница, астролога, которого, среди прочих, оценили варшавская и немецкая полиция, неоднократно пользовавшиеся его консультациями. Знаменитый медиум и вместе с тем пионер современности, учитывающий в своих анализах влияние открытой лишь в этом году планеты Плутон, предостерегает: «Конъюнкция Солнца и Меркурия благоприятствует сильным волевым натурам, помогая им как в благих, так и в преступных намерениях.

Ее усиливают два тригона Плутона: с Солнцем, которое пробуждает беспокойство в человеческой психе, и с Меркурием, который помогает личностям, наделенным блестящей, даже дьявольской силой интеллекта. Однако наиболее зловещую силу несет конъюнкция Плутона с Юпитером, благоприятствующая высвобождению темных ментальных свойств.

Знаменательно, что система Юпитер — Плутон образовывала ту же опаснейшую пару в гороскопе на 31 августа 1888 г., когда в Лондоне знаменитый Джек-Потрошитель совершил первое убийство».

Мы едины в скорби со всей редакцией «Голоса Люблина», а наших уважаемых читателей заверяем, что будем систематически информировать их о ходе расследования.

— Понятно. — Мачеевский сложил газету. — Все метафизические линии отбрасываем по определению. Нам все равно не угнаться ни за «Экспрессом», ни за варшавской или немецкой полицией. Здесь между нами согласие?

— Полное, — улыбнулся Крафт. — Но как можно, ничего не имея, написать целых полстраницы?

— Напротив, — покачал головой Зыга. — Очень хорошая статья. Убийца ее прочтет и тут же вздохнет с облегчением, что мы ни хрена не знаем. И так оно и есть. А что в «Курьере»?

— Там почти вообще ничего.

Мачеевский с минуту блуждал взглядом по развороту, пока не наткнулся на краткую фактическую заметку:

УБИЙСТВО РОМАНА БИНДЕРА

Вчера был убит Роман Биндер, главный редактор «Голоса Люблина», деятель эндеков. Прибывшие на место полицейские и сыщики из следственного отдела обнаружили следы преступления.

В экстренном коммюнике городских властей говорится о начале расследования, к которому привлечена большая часть сил полиции. Спекуляции на тему мотивов преступления наэлектризовали журналистскую и политическую среду Люблина. Надеюсь, что по мере продвижения расследования мы сможем информировать Читателей, было ли убийство совершено на личной, профессиональной или же на политической почве.

Гораздо больше внимания привлекала другая криминальная заметка, называвшаяся: «Пан Адам схлопотал по мордам». Несмотря на это, Зыга весьма тщательно изучил весь «Курьер Люблина», после чего убрал его в ящик стола.

— А что нам гласит «Голос»? — спросил он с насмешкой, потянувшись за следующей газетой.

— Это тебя заинтересует больше. — Крафт вынул из кармана пиджака покрытую мелким шрифтом страничку размером в четверть газетного листа.

Беря в руки листовку, громко именующуюся чрезвычайным выпуском «Нашего знамени», Мачеевский покачал головой, удивляясь, когда Закшевский успел ее подготовить. Зато сомнений в том, что рабочий класс читать этого не захочет, у него не было. Текст без больших букв, знаков препинания и абзацев, может, и был понятен поэтам-авангардистам, но не простым людям.

…роман биндер особенно выступал против передового движения люблинского рабочего класса шагая при этом рука об руку с якобы враждебным ему реакционным правящим лагерем. что подтверждают работавшие с ним когда-то журналисты: более чем редактором газеты биндер считался агитатором лагеря правых, тем не менее вместе с представителями других городских редакций «наше знамя» не согласно с тем что якобы убийство именно биндера могло иметь что-то общее с политической деятельностью левой оппозиции. однако если окажется что преступное деяние совершил в акте отчаяния представитель многократно оплеванного «голосом люблина» рабочего класса и национальных меньшинств наша редакция установит над ним бесплатную юридическую опеку и позаботится о добросовестном отчете с процесса потому что хотя мы не одобряем преступления жертва не заслуживает сочувствия рабочего народа.

— И что скажешь? — спросил Зыга, откладывая листовку.

— Статья 50, закон о печати — легко. Призыв пожертвований в пользу и выражение одобрения преступнику. Три месяца и тысяча штрафа. Но ведь Закшевский сбежал, да? — Он с подозрением посмотрел на младшего комиссара.

— Сбежал или не сбежал, эту бумажку подписал Йозеф К. Неплохо было бы арестовать Йозефа К.! — засмеялся Мачеевский.

Однако Крафт не понял, потому что не знал «Процесса» Кафки. Мачеевский читал этот роман по-немецки и страдал, что до сих пор никто не перевел его на польский. На его взгляд, «Процесс» должен был выйти тиражом не меньше десяти тысяч и, кроме книжных магазинов, дойти в качестве инструкции до всех учреждений, в том числе и до следственных отделов.

— А впрочем… — Он махнул рукой. — В любом случае красных по имени Йозеф пруд пруди, и кто докажет, что этот К. — Закшевский? Ну и при чем тут я?!

Зыга потянулся за свежим выпуском «Голоса». Там он не нашел ничего, кроме втиснутого между двумя белыми пятнами цензуры упоминания, каким образцом добродетели был светлой памяти редактор Биндер, и намека на то, каким сукин-сыном должен быть его убийца. Однако запах типографской краски вызвал у Мачеевского смутное воспоминание о кофе. Он потянулся к подоконнику, где оставил кофейник из «Европы». Кофейник был пуст. Гуща — и та высохла, на ней даже погадать и то бы не удалось. Самое большее — накормить червячков для наживки, которые от кофе всегда набирались чрезвычайного темперамента и в Быстрице, в паре шагов от дома Зыги, на них клевали во-о-от такие окуни.

— Может, у тебя есть кофе в термосе? — спросил он Крафта.

— Только с молоком, — предупредил заместитель, потянувшись к портфелю.

— А бутербродов жена тебе случайно не сделала? — продолжал допытываться Мачеевский, пока его вчерашняя, вся в подтеках, чашка наполнялась ароматной жидкостью.

* * *

Сыщики не принесли почти никакой информации. Знакомые Биндера ничего не знали, и могли лишь поделиться со следователями своими подозрениями. Все они были столь же интересны, как откровения младшего комиссара Томашчика.

Только после десяти Фалневич вместе с Гжевичем и одним полицейским притащили несколько пачек архивных номеров «Голоса».

— Не хотели давать, — тяжело дыша, отчитался агент. — Но подвернулся Зельный. Видели бы вы, пан начальник, как он строил глазки какой-то редакторше. В конце концов так вскружил бабенке голову, что та размякла, как воск.

— Что значит «какой-то»?! — возмутился Зельный, который как раз втащил последнюю упаковку. — Самой главной, по рецензиям на фильмы. Что бы я с другими бабами делал, если б не эти ее трали-вали в газете?! Достаточно прочесть, и знаешь, что говорить… Но теперь я мечу выше, как, по-вашему, пан начальник? Либо пан, либо пропал, верно? — Сыщик поставил обвязанный шпагатом ворох бумаг рядом со столом Зыги и поправил прическу. Мачеевский обратил внимание, что Зельный, хоть и был во вчерашней рубашке, сменил галстук. — Она хочет писать такие социальные штучки, вот я и сказал, что ей вполне путевые заметки устрою, так сказать, весь путь — от греха до падения. То бишь, отведу к курвам, чтобы спросила, почему они курвятся, — добавил он, видя, что Гжевич не понял. — Ну и, ясное дело, обеспечу ей полную безопасность.

— Да оставь ты этих фармазонов, — поморщился Крафт.

— Как пожелаете, пан комиссар. Какие будут указания, пан начальник?

— Кстати, что там в борделях? Биндера знают?

— Нет, и это абсолютно точно.

— Ладно. Прогуляйтесь по городу, может, что и услышите, — махнул рукой Зыга. — Совещание на ангелус[9].

Когда агенты вышли, Мачеевский вынул перочинный ножик, и они вместе с Крафтом принялись распаковывать «Голос Люблина» за последний год. Зыга начал просматривать газеты с самого свежего номера. Хотя под утро туда наспех вставили заметку о смерти редактора, большая часть газеты, должно быть, готовилась еще при жизни главного. Зыге мало что удалось оттуда узнать.

На первой полосе не было ничего, кроме виньетки и фотографии с подписью: «проф. Эдвард Ахеец»; на месте текста белело пятно цензуры. Чтобы никто перед национальным праздником не поносил правительство и маршала, подобными пятнами пестрела и вторая полоса. В остатке: мелкие объявления, театральная рецензия, программа радио и рассуждения, почему «Уния Люблин» опять не вошла в высшую лигу. Зыга передал газету Крафту и потянулся за следующей.

— О, а это занятно! Ты проворонил! — вдруг рассмеялся Генек. — «Девочка, пробегавшая мимо здания КУЛя[10], потеряла молитвенник. Пропажу можно забрать в секретариате редакции».

— Иди ты!.. — буркнул Мачеевский.

— А что? Чем не шпионская шифровка? — Крафт тоже собрался отложить последний «Голос» в сторону, но Зыга внезапно с ехидной улыбочкой забрал у него газету.

— А ты, однако, хороший сыщик, Генек! — похвалил он. — Шпионская шифровка. Военная контрразведка велела докладывать им обо всем подозрительном, вот мы и доложим.

— Не втягивай меня в свои склоки, Зыга. — Крафт отодвинулся вместе со стулом. Он знал, что у Мачеевского с военными какие-то личные счеты, ибо временами его язвительность выходила за привычные рамки соперничества между полицией и армией.

— Какие склоки? — буркнул младший комиссар. — Все вполне официально. Отправлю служебной почтой в конверте с сургучной печатью. И пускай маются.

* * *

Время шло к двенадцати, а Мачеевский и Крафт едва добрались до начала июня. Она обнаружили всё — и ничего, газета Биндера нападала практически на всех: от маршала и пана старосты до коммунистов, от люблинских промышленников до эксплуатируемого пролетариата. Не было недели, чтобы ножницы цензора не оставили белого пятна хотя бы на одном номере.

— Пожалуй, Генек, из этого ничего не выйдет. — Зыга швырнул на стол заместителя очередной «Голос». — Из «Экспресса» хотя бы можно чему-то научиться.

— Например?

— «Не экспериментируй, пользуйся презервативами «Олла»». — Мачеевский загоготал, вспомнив рекламу, которая, пока он к ней не привык, смешила его до слез. — Извини, Генек, ты отец, у тебя дети. Может, пойдешь поболтаешь с Томашчиком, не нашел ли он чего, случаем. Тебе он скорее расколется, чем мне.

Крафт несколько удивился: просьба звучала так, будто Зыга хотел от него избавиться. Но почему именно сейчас и с какой целью, этого заместитель угадать не сумел. Впрочем, такой примирительной мины на лице Мачеевского он не видел по меньшей мере год. Может, тот действительно зашел в тупик и ничего не затевал?

— Слушай, Зыга, а что с безопасностью завтрашних торжеств? — спросил Генек.

— Оставь меня в покое, я тебе что, городовой, что ли?! У нас не было ни одного стука о возможных провокациях, выбери пару агентов и запусти в толпу. Лучше тех, что поглупее, хороших жалко. Биндер сейчас важнее, чем празднование независимости.

Как только за Крафтом закрылась дверь, Мачеевский выдвинул ящик и достал дело Тромбича. Сверху лежала машинопись Биндера с рукописной правкой.

Зыга, усмехнувшись, потянулся к аккуратной стопке просмотренных номеров «Голоса», которые заместитель сложил у себя на столе в хронологическом порядке. Вытащил те, что заляпала белым цензура. Еще раз глянул на текст Биндера:

рыба гниет с головы Поэт, педераст и растлитель

Тот, кто посылает сына в школу, ожидает, что учителя, помимо чтения и письма, привьют ему там патриотические и нравственные идеалы. Тот, кто тянется за томиком стихов, ожидает найти в нем волнения и переживания, возвышающие душу. Тот, наконец, кто читает газету, имеет право требовать, чтобы информацию ему поставляли люди, для которых нести истину стоять на страже истины — наивысшее призвание. Тем ужаснее, когда мы обнаруживаем, что некий человек всю жизнь изменял этим трем обязательствам. Как учитель — выбирал жертв своей похоти, как поэт — усыплял бдительность родителей, как журналист — чернил других, не видя бревна в собственном глазу.

Мачеевский сосчитал примерное количество слов и пытался сопоставить их с каким-нибудь из белых пятен цензуры. Лишь одно более или менее соответствовало по размеру, только вот рядом с ним была фотография профессора Ахейца. А значит, либо пасквиль Биндера еще не пошел ни в один номер, либо редактор его значительно сократил. Хотя, с другой стороны, с чего бы цензуре блюсти доброе имя Тромбича? Времена, когда он был любимчиком магистрата, миновали с год назад вместе с роспуском городского совета и назначением правительственного комиссара. Раньше Тромбич заседал в разных комиссиях по культуре и имел влияние на репертуар городского театра. Теперь тихо роптал, как большинство тех, кто мечтал о большей власти в руках городского самоуправления. И судя по программам в газетах, театральный репертуар тоже испортился.

Прежде чем вернулся Крафт — понятное дело, ни с чем, — Мачеевский уничтожил следы своего тайного расследования. Стопка бумаг на столе заместителя лежала нетронутая, как Орлеанская дева, а папка исчезла в ящике. Они не успели обменяться и парой слов, когда сначала со стороны миссионеров, а потом от кафедрального собора и других костелов донесся колокольный звон, а из Краковских ворот — звуки трубы: трубач играл городской хейнал.

Первым пришел самый пунктуальный из агентов Фалневич.

— Докладываю, пан начальник. — Он снял шляпу и вытащил из кармана пальто «Люблинер тогблат». — Здесь заметка о Биндере.

Младший комиссар пробежал взглядом текст на третьей полосе. Идиш настолько напоминал немецкий, что надо было быть либо идиотом, либо зоологическим антисемитом, чтобы ничего не понять. Достаточно только выучить еврейский алфавит. К сожалению, Мачеевский еще не видел полицейского, который дал бы себе труд это сделать. А ведь большинство офицеров так же, как и он, выдержали гимназию, ежедневно истязавшую латынью и греческим.

На сей раз, однако, лингвистические способности Мачеевского мало чем пригодились. В «Тогблате» было всего несколько фраз и никаких комментариев редактора, как будто убийство Биндера произошло где-нибудь в Мексике или в какой другой Родезии. На первой полосе господствовала фотография группки унылых длинноволосых, с пейсами молодых евреев на фоне высшей талмудической школы. Зыга помнил ее открытие в июне — вся полиция тогда целую неделю занималась одним: безопасностью торжеств. Съехались почти пятьдесят тысяч человек, в том числе известнейшие раввины со всего мира и министр Червинский[11]. Уже тогда младшего комиссара поразил контраст современного здания с толпой в ермолках и лапсердаках. И правильно поразил, потому что порой это были евреи похуже эндеков из католического университета, презирающие не только гоев, но и своих собратьев, говорящих не на иврите, а на идиш.

— Ну и что там пишут? — спросил Фалневич.

— Что умер, — усмехнулся Мачеевский. — Я на их месте скорее бы радовался.

Он запер ящик стола и сунул ключ в боковой карман пиджака.

— Пан комиссар, — повернулся он к Крафту, — передайте, пожалуйста, сыщикам, чтобы расспросили о Биндере среди журналистов. «Голос», «Экспресс» и так далее. «Курьер» и Закшевского беру на себя. Может, если кого-нибудь поприжму, расскажет больше, чем написал. И дайте какую-нибудь работу Томашчику, чтобы не мешался. Если кто будет звонить, я вернусь часа в два — три.

Выходя из комиссариата, он наткнулся на Зельного. Агент с улыбкой смотрел, как в дверях пристает к полицейскому какой-то рослый оборванец с небритой рожей.

— Это я убил редактора Биндера! — кричал он, разя перегаром. — Это я его убил!

— Езус Мария, господин начальник, надо бы его допросить, — обеспокоился Зельный.

Настырный тип скорее всего это услышал, потому что развернулся к сыщику и заревел песнь боевого пролетариата:

Слезами залит мир безбрежный,

Вся наша жизнь — тяжелый труд,

Но день настанет неизбежный,

Неумолимо грозный суд![12]

— Вызвать «скорую» из Иоанна Божьего? — предложил дежурный старший сержант.

— Ну вот еще! — фыркнул Мачеевский. — Какой из него псих? Ночи холодные, вот и задумал, рвань подзаборная, устроить себе отель у нас на нарах. Возьмите его и вышвырните отсюда вон.

— А я сегодня еще кой-кого убью! Как собаку. Вот увидите, флики! — пригрозился пьяница, но молодой дежурный больно выкрутил ему руки и проводил оборванца в глубь коридора.

* * *

Перепрыгивая через лужи, Мачеевский немного удивился: он вообще не заметил, чтобы ночью или под утро шел дождь. Легкий ветерок слегка разогнал тучи, и сделалось как будто теплее. Однако у Зыги ломило все, как у ревматика. Он особенно почувствовал это сейчас, когда впервые за долгие часы немного подвигал мышцами.

«Надо будет позвонить Леннерту, — напомнил он себе. — Хорошо бы вечером побоксировать. Хотя, кто его знает…»

Он пропустил проезжающую пролетку и перешел по диагонали Краковское Предместье. Миновал «Асторию», рефлекторно сглотнул слюну, но не стал жалеть об обеде — обычно он предпочитал ужинать, и зашел в книжную лавку Гебетнера и Вольфа[13].

Тихий колокольчик у двери разбудил сонного продавца.

— Добрый день. — Продавец поднялся со стула. Поправляя очки, он, очевидно, попытался вспомнить клиента и метким вопросом подвигнуть его оставить пару злотых. Но так и не вспомнил, а потому начал не слишком оригинально: — Чем могу служить?

Зыга осмотрелся. Еще во время учебы он часто навещал этот книжный, и редко случалось, чтобы он был здесь единственным покупателем. На стене напротив прилавка висело за стеклом объявление:

ПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА

Внимание: За все повреждения книги отвечает последний читатель, если при получении не заявил о дефектах сотруднику библиотеки.

Рядом стоял стеллаж с зачитанной до дыр школьной литературой и почти полным собранием Сенкевича и Карла Мая[14]. Последние, однако, особо затрепанными не выглядели.

Либо кризис, либо «уж такие времена настали, господа хорошие», подумал младший комиссар. Его взгляд скользнул по продавцу, худенькому пареньку лет двадцати с небольшим, в старом пиджаке и бухгалтерских нарукавниках.

— Есть ли у вас какой-нибудь томик стихов Тромбича? Лучше бы самый новый.

— Тромбича! — Продавец несколько оживился. — Пожалуйста, остался еще «Над потоком» двадцать седьмого года, а вот самый последний, за этот год. Есть также антология… Сейчас покажу. А может, вы хотели бы еще что-нибудь из авангарда?

На лице Мачеевского моментально возникла дежурная улыбка.

— А вы, как я вижу, разбираетесь в поэзии?

— Я?… — Продавец опустил глаза. — Немного.

Зыга догадался, что продавец, наверное, сам пытается что-то кропать в маленькой помятой тетрадке, которая торчала у него из кармана. Мачеевский слегка облокотился о прилавок.

— А я, видите ли, к сожалению, совсем не разбираюсь. Вы могли бы что-нибудь рассказать мне о Тромбиче? Он ведь, кажется, из Люблина, или я с его кем-то путаю?

— Это главный редактор «Курьера», человек известный. Прекрасный поэт.

— Вы, наверное, с ним лично знакомы?

— Лично? Ни в коем случае. Но он поддерживает молодых писателей. О, он как будто бы многим помог.

— А не могли бы вы мне порекомендовать томик кого-нибудь из его… — младший комиссар сделал паузу, — учеников?

— Их стихи появляются время от времени в «Курьере», а томик… Должна была быть «Кровь на знамени» Юзефа Закшевского, но цензура… — Молодой продавец нервно потер ладони. — Из авангарда я вам горячо рекомендую Тадеуша Пейпера[15], хотя это совсем другая школа. Я бы сказал…

— Спасибо, я начну с Тромбича. — Зыга достал бумажник, проследив, чтобы не задралась пола пиджака, под которой у него был револьвер. — Дайте мне, пожалуйста, книжку снизу стопки, не слишком захватанную. Это для подарка, — пояснил он с улыбкой. — И не запаковывайте, пожалуйста.

— Заходите к нам еще, — с легким поклоном сказал продавец.

Его удивило, что клиент вместо бесплатного элегантного листа бумаги предпочел положить томик в дешевый серый конверт. И даже не снял перчаток и не перелистал книгу.

Мачеевский направился прямиком в редакцию «Курьера». Он хотел пойти кратчайшим путем через Литовскую площадь, но быстро изменил свое намерение.

Место, где прежде стояла церковь, сегодня тоже заполняли харцеры и ученики, пожалуй что, из всех школ. Они опять разучивали песни легионов[16]. Три девочки в беретах коммерческой гимназии попытались удрать в парк, но их развернул полицейский, который здесь нес службу.

Не было смысла протискиваться сквозь такую толчею и пугать молодежь физиономией с трехдневной щетиной. Он обошел площадь, стараясь назло идти неровным шагом, когда послышалось: «Маршируют, стрелки, маршируют…» Без толку, его обучили маршировать, и это вошло в привычку даже более сильную, чем курение. Зыга свернул на Радзивилловскую, где на задах воеводского управления помещалась редакция «Курьера».

Миновал скучающего дворника и поднялся по нескольким ступенькам на низкий первый этаж. Уже согнул пальцы, чтобы постучать, однако по кратком размышлении сразу взялся за дверную ручку. Дверь, заскрипев, открыла заставленную столами комнату, наполненную дымом ароматизированных сигарет.

— Пан редактор Тромбич? — спросил Мачеевский полного мужчину лет тридцати, со слегка отсутствующим взглядом. Тот сидел в углу у окна и как раз заправлял бумагу в пишущую машинку. Сигарета тлела в пепельнице рядом с двумя аккуратно раздавленными окурками. Чуть дальше лежала почти опустевшая коробка шоколадок.

— Слушаю, — сказал редактор, и Зыга заметил следы шоколада у него на губах.

— Младший комиссар Мачеевский, следственный отдел, — сверкнул он вынутой из кармана пиджака полицейской бляхой. — Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Тромбич встал, убрал бумаги со стула перед своим столом и указал на него Мачеевскому. Зыга расстегнул пальто и снял перчатки.

— Вы, наверное, по поводу убийства… — начал журналист.

— Именно. Вы хорошо знали редактора Биндера?

Насколько младший комиссар мог догадываться, главный редактор «Курьера» знал коллегу по цеху не лучше и не хуже, чем прочих борзописцев из конкурирующих газет. То, что Тромбич паршиво изображал сожаление по поводу его смерти, тоже не было для Мачеевского ни открытием, ни отягчающим обстоятельством. В течение следующей четверти часа Зыга снисходительной, усталой улыбкой и всем своим видом давать понять, что он знает: есть люди, которых трудно любить и жаловать, однако, несмотря ни на что, приличия обязывают…

Наконец он встал, надел перчатки и вдруг, состроив мину: «Ах, чуть было не забыл!», — потянулся во внутренний карман пальто.

— Да, пользуясь случаем, если можно, попрошу вас дать автограф.

Удивленный взгляд Тромбича встретился сначала с налитыми кровью от недосыпа глазами полицейского, потом как бы смущенно передвинулся на его сломанный нос и, наконец, остановился на обложке маленькой книжицы.

Ежи Тромбич

«Каждый день» и другие стихотворения

— Вы… пан комиссар… интересуетесь поэзией? — Ошарашенный автор потер подбородок.

Мачеевский заметил, что, хоть помещение и не отапливалось из экономии, над верхней губой у Тромбича проступили капельки пота.

— Младший комиссар, всего лишь младший комиссар, — поправил его Зыга. — Интересовался бы, конечно, но, увы, служба, времени не остается. Это не для меня, для кузины. «Розанне Бинчицкой, весьма симпатичной мечтательнице и читательнице моих творений», пожалуйста.

— Я именно так должен написать? — Тромбич взял перо.

— Если будете так любезны, — улыбнулся Мачеевский. — Это действительно очень милая барышня. И тоже пытается писать стихи. В школьной газете. Она будет очарована.

Поэт старательно вывел фразу, завершив свою подпись живописным завитком. Проставил дату и педантично дул на бумагу до тех пор, пока не высохли чернила. Наконец, закрыв томик, протянул его полицейскому.

Тот, не переставая улыбаться, перечитал посвящение и аккуратно вложил книжку в конверт, который вынул из кармана. Капли пота на лице Тромбича сделались как будто заметнее.

— Вы, как я полагаю, не уезжаете из города? — спросил Мачеевский.

— Нет, не собираюсь. — Редактор покачал головой. — Но не думаю, что сумею вам…

— А я думаю, что сумеете. Следственный отдел, Сташица, 3, сегодня в шесть вечера.

— Но… — Тромбич встал, отодвинув стул.

— Я настаиваю. — Зыга поднес руку к шляпе и вышел.

Едва он оказался на улице, как снова услышал хор, повторяющий, словно заезженная грампластинка:

Мы не хотим от вас признанья,

Ни ваших слов, ни ваших слёз,

Тщетны попытки достучаться

До ваших душ, нас вихрь унёс![17]

— «До ваших душ, ебал вас пёс», — пробормотал себе под нос Мачеевский, поправляя поющих в соответствии с солдатской версией «Первой бригады». И тут же вздрогнул, хотя для ноября день был довольно теплым.

* * *

Мачеевский заглянул в записную книжку. Он запомнил правильно: Нецала, 9, напротив спецшколы и детского сада, а еще рядом со студенческим общежитием, перед которым, о чем-то оживленно беседуя, как раз стояли несколько пареньков, наверное, с первого курса.

Если Биндер был хоть в чем-то прав касательно Тромбича, «поэта и растлителя», тот выбрал себе идеальное место, где снять квартиру. К тому же и от редакции недалеко.

Да и до комиссариата тоже ненамного дальше, усмехнулся себе под нос Зыга.

Входя в ворота, он потер рукой небритую щеку. Надо было не пожалеть пару грошей и зайти к парикмахеру, с такой рожей — никаких шансов завоевать доверие дворника. Однако он ошибся; хотя полицейской бляхи оказалось недостаточно, и дворник пожелал посмотреть на удостоверение, но, увидев, в каком звании Мачеевский, готов был выложить все о каждом из жильцов.

— Это, однако ж, дом-то солидный, — сразу оговорился он. — Никаких тебе, Боже упаси, евреев и политических.

— Ну и благодарение Богу, — серьезно ответил младший комиссар. — Времена сейчас опасные. А пан Тромбич один живет или с квартирантом?

— Нет, один.

— Приходит к нему кто-нибудь?

— Иногда какая-то компания собирается. — Дворник пожал плечами. — Но слова дурного не скажу, редакторы, литераторы… Не было такого случая, чтобы кто на лестнице блеванул. Хоть иногда, тоже не часто, пан Тромбич сам куда-то ходит. Как требуется ночью ворота открыть, не было такого, чтобы буянил и не заплатил. Но редко, потому что у него ж ведь этот мальчик.

— Мальчик? — Зыга скривился, как от зубной боли.

Дворник почесал под шапкой.

— Ну да, я не сказал, но да, да… Франек, племянник его или еще какая дальняя родня. Приехал в прошлом году, пан Тромбич в школу его отправил. К Феттерам[18], пан комиссар. — Он уважительно покачал головой.

Мачеевский посмотрел на часы: была почти половина второго.

Уроки могли уже закончиться — а впрочем, из-за этой патриотической возни на Литовской площади, кто знает, где сейчас мальчик из купеческой школы. Если прыткий, наверное, с друзьями в парке у аллеи Рацлавской, если недотепа — разучивает «Первую бригаду».

Следователь обвел взглядом двор: все тщательно выметено, вокруг рахитичного дерева — низенькая ограда из выкрашенных зеленой краской дощечек.

— Вы знаете, когда заканчиваются уроки? — спросил он.

— Да что вы, пан комиссар, откуда ж мне знать?! — Дворник замахал руками. — А вы, пан комиссар, думаете, — склонился он к полицейскому, — что они редактора Тромбича убить хотят? Господи помилуй, если бы что такое в нашем доме!..

В этот момент Зыга увидел, как с чахлого деревца упал бурый, чуть красноватый листик, и им завладела неотвязная мысль: «А если Биндер в этом пасквиле не лгал?!» Мачеевский проверял на всякий случай данные на Тромбича: сестры у него не было, а значит, не могло быть и племянника. Какой-то другой родственник? Возможно, но если редактор действительно держал дома несовершеннолетнего любовника… Только зачем он отправил его в хорошую школу, зачем вообще в школу отправил?!

Он достал папиросу.

— Покажите, где его окна, — попросил он, оглядывая двор и флигели. — Закурите? «Сокол».

Дворник взял папиросу и смял гильзу зубами. Подал огонь.

— Вот тут вот, на втором этаже, — показал он.

Мачеевский начинал жалеть, что не подключил к линии Тромбича Зельного с Фалневичем. Сейчас они бы ему очень пригодились у помещения редакции. Главный редактор, сильно встревоженный, производил впечатление труса. Маловероятно, чтобы он удрал, но кто ж его знает… Комиссар уже собирался попрощаться и поспешить обратно на Радзивилловскую, когда внезапно дворник выпустил из-под рыжих усов клуб дыма и широко улыбнулся.

— Ну вот и Франек из школы вернулся!

Зыга затоптал папиросу, не обращая внимания на кислую мину дворника. Подошел к захваченному врасплох мальчику. Тому могло быть лет пятнадцать-шестнадцать, и даже если он и был родственником Тромбича, то, судя по внешности, весьма и весьма дальним.

Черные волосы, удлиненное смуглое лицо, никакой склонности к полноте. Простоватый вид деревенского паренька он не слишком умело маскировал дерзким взглядом.

— Я из полиции. — Мачеевский ухватил Франека за плечо и потянул к лестничной клетке.

— Но господин полицейский, я не сбегал с репетиции на Литовской площади! — почти закричал мальчик, крепче сжимая портфель с тетрадками. — Если меня кто-то записал, то по ошибке.

— Советую не финтить, — грозно рявкнул Зыга. — Ну давай, пошли, здесь мы разговаривать не будем.

* * *

Увидев Мачеевского, Крафт бросил взгляд на часы. Если шеф говорил «часа в два-три», он обычно влетал, свесив язык на плечо, не раньше половины четвертого. А на этот раз явился вовремя. Генек даже поднес свой старый «Патек»[19] к уху: не стоит, тикает.

Зыга, открыв дверь пошире, махнул рукой мальчику. Тот неуверенно вошел и чопорно поклонился Крафту.

— Франчишек Чуба, допросить в качестве свидетеля, — приказал Мачеевский.

Заместитель уже совсем собрался сказать, что это несовершеннолетний, и его нельзя допрашивать в отсутствие официального опекуна, но вовремя прикусил язык. Начальник явно строил из себя важного полицейского.

— Садись. — Крафт указал мальчику на стул. — Сейчас кто-нибудь задаст тебе несколько вопросов.

— Но я…

— Садись! — прикрикнул Мачеевский и вышел в коридор.

Дверь комнаты криминальных следователей была приоткрыта. Зельный с Гжевичем сидели за столом, застеленным газетой, и ели бутерброды с холодной свининой. Запах хорошо поджаренной отбивной напомнил Зыге, что он уже больше двух дней не видел хорошего обеда.

— Поторопись, Зельный! — рявкнул Мачеевский. — Для тебя работа есть.

— Фак фофно, фан нафальник. — Агент проглотил гигантский кусок.

— Иди.

— Угоститесь, пан комиссар? — спросил Гжевич.

— Спасибо. — У Мачеевского громко заурчало в желудке, рука потянулась за бутербродом. — Нет, — решил он. — На вашу пролетку все равно не дам, потому что нету.

Он долго объяснял в коридоре агенту, что тот должен сделать. Зельный кивал головой, слушал и даже не пытался ни о чем спрашивать. Начальник разыгрывал какой-то свой план, а значит, следовало послушно исполнять поручения и лишь потом, возможно, подключить собственную инициативу.

— Так точно, пан начальник. Встать стеной у редакции. Если клиент выйдет, загрести сразу, вежливо и культурно. Если нет, пункт четвертый, войти самому. Не при людях. Все ясно.

— Ага, — добавил Мачеевский. — Дежурному сказать, чтобы все-таки принесли мне что-нибудь поесть. А то я, пожалуй, сдохну до четырех. И пусть купит шоколадки.

— Шоколадки? — остолбенел Зельный.

— Э, не важно! Пусть пришлет рядового, сам ему объясню. Гжевич, пообедал уже? — Зыга засунул голову в комнату агентов. — Ну, так за работу!

* * *

— Пожалуйста. — Зельный улыбнулся, открывая перед Тромбичем дверь кабинета начальника отдела.

Мачеевский попивал свой чай, а рядом с другим столом сидел взволнованный Франек.

— Что случилось? — побледнел Тромбич.

— Вопросы здесь задаю я! — рявкнул Зыга. — Пан Крафт, попрошу вас увести мальчика. Выделить полицейского, пускай проводит его до дому. И вы свободны.

— Разрешите идти! — Заместитель уже отвык от такого официального тона, но помнил, как надо щелкать каблуками. Подталкивая вперед Франека, он взял с вешалки пальто.

— Машинистка пускай подождет! — бросил вдогонку Мачеевский. — А вы садитесь. Сейчас все выяснится. — Он встал из-за стола и повернул ключ в замке. — Итак, что вы делали вчера в районе двух-трех часов ночи?

— Спал, — сказал поэт, нервно сминая шляпу. — Я хочу позвонить…

— Все в свою очередь. А что делали вчера ночью ваши коллеги из редакции? Ну, я ведь не поверю, что вы об этом не говорили.

— Извольте! — Тромбич расстегнул пальто. — Я прекрасно знаю, что вы имеете в виду, но я для такого не гожусь. Что здесь делал Франек?

— Прошу прощения, — Зыга наклонил голову, — для чего вы не годитесь?

— На осведомителя. Объясните мне, пожалуйста…

— Разумеется, объясню. — Мачеевский выпрямился на стуле и официальным чиновничьим жестом вынул папку, на которой была накарябана фамилия главного редактора «Курьера». — Ну чтооо ж… Вы поэт, человек впечатлительный, а потому я хотел бы вам помочь. Но если вы так упорно не хотите помочь мне…

Он встал, прошел мимо ошарашенного журналиста и открыл дверь в коридор.

— Дежурный, пригласите машинистку! — бросил он.

Потом вернулся за стол и в молчании стал просматривать бумаги на Тромбича. Оторвался от них, только когда в комнату вошла молодая шатенка в роговых очках и, заправив бумагу в раздолбанный «Орел», уселась за маленьким столиком у стены.

— Имя, фамилия, имя отца, место рождения… — начал Зыга тоном, в котором усталость мешалась с нарастающей злостью.

Тромбич меланхолическим тоном сообщал все то, что, без сомнения, у Мачеевского и так имелось в лежащей перед ним папке. Стрекот старой машинки утомлял, превращал слова в мертвые буквы. Так по крайней мере мелькнуло в мыслях у допрашиваемого поэта, хоть он был отнюдь не в настроении искать метафоры.

— Итак, что вы делали вчера в три часа ночи?

— Я был дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я хочу позвонить адвокату!

— Разве вы чего-то опасаетесь? — сурово посмотрел на него Мачеевский. — Судимости?

— Не было судимостей, — огрызнулся редактор.

— Проверим… — Следователь снова заглянул в папку. — В 1923 году подозревались в принадлежности к секте сатанистов.

— О чем вы говорите?! — Пот блестел уже не только на носу у редактора. Весь лоб у него был мокрый, как будто он только что вышел из душа. — Даже процесса не было! Мы издавали поэтический журнал «Вельзевул». Название, возможно, странное, но… Полиции делать больше нечего, если она поднимает старые доносы?! Это неправда!

— Правда или неправда, я не знаю, — бесстрастно ответил Мачеевский. — Но написано, что вы были подозреваемым. В свою очередь, убийство Биндера отдает ритуальным, так написано в «Экспрессе». Но к делу, подозреваемым вы были, так?

— Был.

— Панна Ядвига, запишите, пожалуйста, «В 1923 году был подозреваемым…», и так далее.

Снова затявкала машинка, а потом панна Ядвига, дойдя до конца абзаца, с визгом повернула каретку.

— А это уже не из двадцать третьего, совсем свежая булочка. — Мачеевский вытащил из папки машинопись Биндера. — «Тромбич, публично играющий роль поэта и общественного деятеля, много лет заманивает к себе в квартиру несовершеннолетних» — и так далее. Что вы на это скажете?

— Я хочу позвонить адвокату.

— Вы по образованию учитель, были директором школы. Почему вас уволили?

— Никто меня не увольнял! — резко запротестовал Тромбич.

— Я так понимаю, что руководство газетой приносит вам постоянный и высокий доход?

— Я вам сказал, что…

Но сыщик не слушал.

— Панна Ядвига, продолжайте, пожалуйста: «Отказываюсь отвечать на подозрения, что я совершил преступление против нравственности…»

Когда машинистка начала печатать, редактор опустил взгляд. Но Мачеевский не дал ему погрузиться в себя.

— К чему выкручиваться? Я ведь разговаривал с этим мальчуганом, — громко сказал он, заглушая перестук литер.

— Я вам Франека не отдам! — Голос Тромбича задрожал.

— В этом мы убедимся в суде, — спокойно ответил сыщик. — А пока что… Ну что ж, мальчик признал, что вы не являетесь его дядей. Панна Ядвига, дальше: «…несмотря на то, что с проживающим со мной малолетним Франчишеком Чубой меня не связывают родственные отношения…» Что же касается вашего томика стихов, он уже отправлен на дактилоскопическое исследование, — солгал Зыга. — Имеются четкие отпечатки… А впрочем, завтра с самого утра мы прогуляемся до следственного управления. Два шага от вашей редакции, любопытно, правда? — Мачеевский бросил взгляд на краснеющее лицо Тромбича и продолжил: — Что же касается посвящения, то я специально попросил вас написать «Розанне», потому что там есть и «Ро», и «ан», как в слове «Роман». «Бинчицкой» тоже до «Биндера» недалеко, ну и «мечтательница» была не просто прихоть, господин редактор. Графология — область несовершенная, но чтобы устроить вам неприятности, этого вполне хватит. Психология — тем более. Ну давайте порассуждаем, кому бы в голову могла прийти мысль убить мужчину и засунуть ему в рот отрезанный член? Ревнивой любовнице? Та наверняка удовольствовалась бы самой кастрацией. А значит, остается любовник — ну как, вы по-прежнему не хотите мне помочь?

— Пан комиссар, я не понимаю …

— А вы посидите, подумайте, вот и поймете! — весело сказал Зыга и вытащил из-под стола коробку шоколадок «Ведель», точно таких же, какие несколько часов назад Тромбич ел у себя в редакции. — Прошу вас, угощайтесь.

Как он и ожидал, шоколадки вконец расстроили редактора. Когда с допрашиваемым ведется тонкая игра, все перестает быть обычной чередой случайностей, и каждое его слово звучит как неизбежное признание вины. Эту науку Мачеевский усвоил именно из «Процесса» Кафки.

— Не хотите? Ладно… — вздохнул младший комиссар, наблюдая переплетенные на животе пухлые руки Тромбича. — А если бы я посадил вас на сорок восемь часов? Одноместную камеру обещать не могу, а если кто-то брякнет, в чем вас подозревают…

— Ну какое отношение я имею к убийству Биндера?! — взорвался редактор.

— Вы все о нем! — Мачеевский изобразил удивление. — Я сейчас говорю о педерастии и растлении. На тех, что сидят у нас в кутузке, убийство Биндера произвело скорее благоприятное впечатление, пан Тромбич.

Равнодушная как автомат машинистка ждала следующих слов для протокола, но сыщику не требовалось уже ничего диктовать. «Выиграл», — говорил ему его нюх легавого. В лице Тромбича, казалось, ничто не изменилось, однако Мачеевский знал, что именно так выглядит человек, который сломался.

— Так что будем делать, пан редактор? — спросил он.

— Хорошо, только не для протокола.

— Благодарю вас, панна Ядвига.

— До свидания, пан комиссар.

* * *

Было уже больше восьми вечера, когда младший комиссар Мачеевский отдал дежурному ключ от своей комнаты и быстрым шагом вышел из комиссариата. Он пересек опустевшую Литовскую площадь и направился к углу Краковского и 3 Мая. Сверил свои часы с часами на здании почты, после чего внезапно остановился. Закурил папиросу, не зная, куда идти.

Ему пришло в голову заглянуть к Руже; она жила поблизости, рядом с кабаре у Шпитальной. Но никакой любовник или муж, ради собственного же блага, не должен являться без предупреждения, да и потом — какая баба его поймет?! Уж наверное, не веселая медсестричка! В пустой дом возвращаться было неохота, но и мысль о какой-нибудь забегаловке будила в нем неприятие. Хотя выпить что-нибудь было бы весьма уместно, в конце концов, он чуть было не обидел человека из той же глины, что и он сам. Или, если не из той же самой, то, во всяком случае, побитого судьбой при тех же обстоятельствах…

Как следовало из разговора — а нюх подсказывал Мачеевскому, что мужчина, который так изливает душу другому мужчине, чужому, не может лгать, — жизнь Тромбича, точно так же, как и Зыги, полностью изменил 1920 год[20]. Тогда оба они записались добровольцами в армию. Будущему редактору «Курьера» было семнадцать лет, и выглядел он, наверное, словно девушка, о какой уголовники из тюрьмы в Замке могут только мечтать. Где-то в окопах на Волыни ему встретились три будущих дезертира, которые для начала отобрали у паренька винтовку, а потом воплотили свои мечты в явь. Тромбич признался, что не убили его только ради смеху, потому что «такой фраер повесится сам».

— Я знаю, вы не поверите, не поймете… — сбивчиво говорил редактор, да и Зыга не слишком себе представлял, что сказать. В конце концов, он ведь был полицейским сыщиком, а не исповедником или доктором Фрейдом. Мог только запереть дверь на ключ, чтобы никто не вошел, и выключить телефон. — Мне от этих мальчиков ничего не надо. Но они из бедных семей, беззащитные, я… Я просто хочу помочь. Они живут у меня, как у родного дяди, знаете, они называют меня «дядюшка»… Я оплачиваю школу, покупаю книги, одежду, еду, всё… Сначала был Стефек, теперь Франек. Может, я и педераст, женщины меня не интересуют, но я им ничего… Я не смог бы, поверьте мне!

— Успокойтесь, пожалуйста. — Зыга встал, обошел стол и уселся на край столешницы — старая мебель предостерегающе затрещала. — Мы с вами ни о чем не говорили. Я вообще вас не вызывал, а ваша папка исчезнет так глубоко, что завтра я сам забуду, куда ее засунул. — Он с усилием улыбнулся. — Конец, точка. Примите в качестве извинения эти шоколадки и уходите отсюда, пока я не передумал.

— Но я не лгу! — чуть не закричал заплаканный Тромбич, как будто бы вообще не слышал последних слов, которые и в самом деле не подобали ведущему следствие офицеру.

— Я разбираюсь в людях и знаю, что вы не лжете. Но кто-нибудь другой сейчас прижал бы вас и не выпустил. Меня тоже подмывает, потому что информатор из вас идеальный. Потому и говорю: уходите! — Зыга подождал, пока редактор вытрет нос.

— Спасибо, пан комиссар.

— Младший комиссар. И лучше бы вам куда-нибудь уехать. Прощайте.

Он не сказал Тромбичу, что, слушая его, вспоминал фрагменты титульного стихотворения из его томика. Книжку Зыга действительно только пролистал, но этот отрывок ему запомнился: каждый день я ходил по шоссе вдоль тополей и канав но видел я там окопы и троглодитов морды

Только вот то, что раньше казалось Мачеевскому пацифистским вздором, теперь зазвучало для него совсем иначе. И еще одну вещь он не сказал: он вел себя строго вовсе не потому, что был полицейским. Просто в противном случае он тоже стал бы рассказывать…

Он точно так же пошел на большевистскую войну добровольцем, однако ему исполнилось почти двадцать, и он уже был студентом первого курса юридического факультета. Ему дали погоны подхорунжего, и он попал под начало вполне симпатичного с виду командира взвода подпоручика Гриневича, тоже студента права, только на три курса старше.

Это случилось между Красноставом и Хелмом Любельским. Когда взвод Зыги патрулировал район деревни Депултыче, навстречу им выбежала перепуганная женщина и начала говорить что-то невнятное о муже и вооруженной банде.

— Большевики? Дезертиры? — допытывался подпоручик.

— Да кто ж их теперь разберет! — бросила она и продолжила причитать.

В конце концов выяснилось, что ее муж был одним из местных полицейских, а бандиты напали на их дом, чтобы устрашить остальных жителей деревни. Однако полицейский заметил налетчиков еще издалека. Сыну велел взять сестру и бежать, а жену послал за помощью.

Гриневич расставил своих людей так, чтобы взять усадьбу в клещи, не забыл и о передовом дозоре. Но когда дозор донес о приближающемся конном разъезде, командир струсил. Задержал солдат и то и дело говорил о тачанке. Мачеевского отправил на ближайший хутор. Приказал ему реквизировать коня и ехать за помощью.

— Но пан подпоручик, — пытался объяснить Зыга, — там человек! А бандиты нас не ждут. Тачанка не тачанка, мы их захватим врасплох.

— Приказ был, подхорунжий. Здесь тоже люди. Беги!

И он побежал. А когда через два часа они подошли к постройкам уже с двумя взводами пехоты, при поддержке отделения кавалерии и с пулеметом, оказалось, что он впустую гнал в галоп деревенскую клячу. На пороге лежали тела мужчины и подростка с пробитыми черепами; мальчик спрятал сестру у людей в деревне, а сам вернулся на помощь отцу. Вся усадьба была разорена, бандитов же и след простыл. Над телами родных рыдала та самая женщина. Когда она подняла голову, Зыге не хватило смелости посмотреть ей в глаза.

Кавалеристы выехали на разведку и у леса, в каких-то двух километрах от усадьбы, выяснили дальнейший ход событий. Итак, пока взвод Мачеевского ждал подмогу, два других полицейских из деревушки двинулись на помощь коллеге и, обнаружив его убитым, пустились в погоню.

Солдаты и тут пришли слишком поздно. Они наткнулись на раненного коня, четыре трупа бандитов и одного убитого полицейского — того, которому повезло больше. Другого нашли уже в лесу. Его ранили, а затем по самую шею закопали в землю. Потом разбили ему прикладами голову, так, что брызнули мозги, и наконец из опорожненного черепа кто-то устроил унитаз.

Тогдашний подхорунжий, Мачеевский, как только выблевал под дерево все, что ел за последние часы, заявил командиру, что это он, командир, несет ответственность за смерть этих людей.

— Хотел бы я посмотреть на вас, подхорунжий, как вы со штыком идете против пулемета! — рявкнул Гриневич, в ярости, что низший чин осмеливается его критиковать да к тому же еще при подчиненных.

— Оправдываться вы будете перед военным судом, подпоручик, — парировал Мачеевский. И что дерьмово, ехидно добавил: — Потому что не предполагаю, чтобы такой трус, как вы, отважился прежде дать мне сатисфакцию.

— Почему бы и нет, подхорунжий? — холодно произнес командир и, прежде чем Зыга понял, что происходит, он получил обоими кулаками в зубы, потом хрустнул сломанный нос, и наконец, уже лежа на земле, он почувствовал на ребрах кованые сапоги Гриневича.

Впоследствии перед военным судом предстал не подпоручик Гриневич, а подхорунжий Мачеевский. И кто знает, был бы у него когда-нибудь шанс работать в полиции, если бы та тачанка не оказалась украденной бричкой, на которой бандиты перевозили добычу.

Банда, впрочем, тоже была любопытная, рабоче-крестьянская и вполне интернациональная, как наверняка сказал бы Ленин, состоящая из большевистских, украинских и польских дезертиров.

Однако прежде Зыга услышал много мудрых слов, сказанных с протяжным говорком южных окраин, от лысого сержанта, который бинтовал Зыгу после того, как его избил командир. Сержант говорил:

— Ох, бедняжка ты, сынок, армии не разумеешь. Треба было уговорить гада, чтобы велел выслать вторую разведку. Видно ж было по нашим рожам, что мы в бой рвемся. И мы бы пошли в десятку, ненароком ввязались бы в перестрелку и справились бы. А с офицерьем, сынок, задираться — это как ссать против ветра! Так было при царе, так будет и при Польше.

— О нет, в Польше такого не будет! — снова взвился как мальчишка избитый Зыга.

— Будет, будет, — сказал спокойно лысый сержант. — Ох, бедняжка ты, сынок! Молись Остобрамской[21] о штрафной роте, потому как может выйти и вышка.

С тех событий минуло десять лет, но Мачеевский до сих пор стискивал кулаки, когда офицеры военной контрразведки лезли в его работу и когда по малейшему поводу вся измученная отчизна должна была распевать «Первую бригаду». И хотя это было столь же глупо, сколь и наивно, он по-прежнему считал, что виноват в чем-то перед тем подростком и тремя полицейскими. Возможно, если бы он тогда воспротивился командиру или как-то умнее с ним говорил, по крайне мере двое из них остались бы живы.

Военные воспоминания Мачеевского прервал патрулировавший улицу участковый.

— Вы тут стоите и мусорите, а завтра здесь будет патриотическая манифестация! — услышал Зыга.

Он посмотрел себе под ноги и в растерянности уставился на десяток затоптанных окурков. Перевел недоуменный взгляд на участкового.

— О, прошу прощения, пан комиссар! — Полицейский отсалютовал и направился в противоположную сторону.

Часы над почтой показывали девять пятнадцать.

* * *

Павел Ежик, референт цензуры люблинского староства, тщательно завязал галстук. Девка, полулежа на кровати, пересчитала деньги и бессмысленно уставилась на епископский дворец на той стороне улицы.

— Держи! — Ежик швырнул ей еще двадцать злотых. — И забудь, что я здесь был. Понятно, шлюха?!

Банкнота зашуршала у нее в руках. Девка посмотрела исподлобья, не понимая. Не то, чтобы другие не давали больше, чем уговорено, вовсе нет! Но обычно они хотели услышать стоны и похвалы их необычайной мужественности. Заверения, что ей было так хорошо, как ни разу прежде, что она никогда этого не забудет. Она всегда забывала, стоило им выйти. А этот давал двадцать злотых за то, что мог бы получить даром.

Она усердно закивала. Ежик вытащил из кармана обручальное кольцо, надел на палец и вышел.

Лестничная клетка напоминала штольню. Ступени вели вниз, ниже уровня улицы. Тусклая лампочка в коридоре негромко жужжала — вот-вот перегорит. Ежик посмотрел в окно на утонувшую во мраке Замойскую, и ему стало не по себе.

Свет фонарей исчезал, поглощенный ночью. Перед ним мелькнул мостик, ведущий прямо с улицы к небольшой колониальной лавочке на третьем этаже, и крутые каменные ступени, ведущие на тротуар в нескольких шагах от ворот. Однако он вышел с другой стороны на расположенный ниже Замойской темный, уходящий вниз Жмигруд, где ни один знакомый или коллега по работе не спросит, откуда это пан референт возвращается в такое время. Как будто сам никогда не выныривает на Бернардинскую vis-a-vis[22] гимназии Чарнецкой и пивоварни.

Брусчатка была мокрая, но заморозки еще не прихватили, и Ежик мог не опасаться, что подвернет ногу. Он шел быстрым шагом, следя только за тем, чтобы не вляпаться в конскую лепешку или в лужу.

— Огонька не найдется? — внезапно услышал он.

Из ближайшей подворотни возникли двое мужчин в надвинутых на глаза картузах. Он оглянулся: от пересечения Жмигруда с Крулевской спускалась третья тень.

— В чем дело? Да вы знаете, кто я?! — истерически закричал цензор.

— Нет, но ты не боись, ща узнаем. — Умелая воровская лапа нырнула под полу пальто и выудила бумажник. Вспыхнула зажигалка, осветив совсем молодое лицо со шрамом на щеке.

— Наш? — спросил второй бандит.

— Наш, — кивнул главарь, отыскав паспорт и пачку визиток.

Огонек погас, и Ежик ощутил обжигающую боль в пояснице. Он хотел закричать, но кто-то заткнул ему рот его же собственной шляпой.

— Есть бабки, Усатый так и говорил. А какой «косиор»! — услышал еще цензор будто сквозь туман, когда кто-то снимал с него часы с гравировкой: «На 10-ю годовщину свадьбы — любящая Хелена».

Вторник, 11 ноября 1930 года

За ночь ветер сумел разогнать тучи, и день выдался таким солнечным, какие бывают в октябре, но не в ноябре.

Мачеевский выскочил из автобуса на пересечении центральных улиц города, около Краковских ворот и магистрата. Посмотрел на часы. Он проспал, и бабки, потраченные на билет, нисколько не помогли. Было уже четверть десятого. Зыга начал протискиваться сквозь празднично одетую толпу.

Он сошел с тротуара на проезжую часть, но выиграл лишь с десяток метров, потому что от Литовской площади прямо на него надвигались уланы, и пришлось снова подняться на тротуар. Развевались вымпелы на пиках, сверкала на солнце сабля командира эскадрона, и кони с шага перешли на рысь. Градус патриотических чувств повышался. Народ рукоплескал, кричал, полетели вверх шляпы. Тем временем эскадрон, ехавший попарно, перестроился по четыре в ряд и занял всю ширину улицу. Толпа наседала.

Мачеевский, оказавшийся среди тесно сгрудившихся зевак, не мог сделать ни шагу — ни влево, ни вправо. До Свентодуской оставалось каких-то двадцать метров, но тут людская запруда остановила его и засосала словно трясина. Двигая плечами, как пловец, он едва протиснулся на несколько шагов и снова стал тонуть. На этот раз он погрузился глубже, на самое дно, потому что, споткнувшись о чьи-то ноги, упал.

Кто-то придавил его, но кто-то другой ухватил за плечо и энергично встряхнул. Зыга поднял взгляд и удивленно заморгал. Над ним склонялась улыбающаяся физиономия Рудольфа Валентино, как с афиши. Разве что этот Валентино не был черно-белым, и разило от него, как из парфюмерной лавки. Младший комиссар лежал уже не на брусчатке, а в смятой постели под тяжелой, давно не проветривавшейся периной. За окном сеялся вполне ноябрьский дождь.

— Курва, Зельный, на кого ты похож? — невольно буркнул Мачеевский.

Сыщик оглядел себя. Он выглядел в точности так, как положено. Бело-черные башмаки, темно-серые брюки в тонкую полоску, с манжетами и ровной складкой, двубортный пиджак, бордовый галстук из искусственного шелка, заколотый булавкой с чем-то очень похожим на жемчужину. Плюс к тому серая «федора»[23], правда, не от Борсалино, а с Зомбковиц — хотя, может, оно и лучше, раз уж правительство призывает поддержать отечественную промышленность. Рубашка, конечно, отглажена не полностью, но младший комиссар этого видеть не мог; достаточно того, что воротничок чистый.

Зельный растерянно пригладил волосы.

— А вы двери на ночь не заперли, — парировал он.

— А что здесь красть?! — Зыга сел на кровати, но тут же поднял ноги с пола. Тот был ледяной. — Сколько времени?

— Половина шестого, — отрапортовал агент. — Родина зовет, пан начальник.

Пока Мачеевский, с черными кругами под глазами, обводил взглядом комнату, Зельный уселся на стул и поправил белый шарф. Он превосходно себя чувствовал в логове шефа, тем более, разбудив его до зари, когда мозги младшего комиссара еще не начали работать. Кроме того, пригородное убожество Иезуитских Рур, втиснутых между рекой, кирпичным заводом и фольварком, да и сам одноэтажный домишко в две комнаты, обставленный дряхлой мебелью, которую еще при царе надо было вынести на свалку, положительно влияли на чувство собственного достоинства агента.

Тем временем Зыга нащупал ногами стоптанные шлепанцы и, поплотнее запахнув пижаму, направился в угол к умывальнику. Наклонил над медным тазом кувшин, но тот оказался пустой.

— Кофе свари, а? — буркнул младший комиссар. — На кухне в буфете. Сдобных рогаликов у тебя с собой, конечно, нет.

Мачеевский приходил в себя. Зельный вздохнул и покорно встал.

— Нет, зато есть свежие новости. К сожалению, плохие, пан начальник.

— Ну, это я догадался. А подробнее?

— Подробнее, пан начальник, у нас труп. Павел Ежик, сотрудник цензуры. Жмигруд, в двух шагах от борделя.

— Цензор в День независимости. То-то Томашчик обрадуется! — Улыбка на лице Зыги, покрытом двухдневной щетиной выглядела еще хуже, чем это жилище и район. — Только я-то тут при чем?!

— Да вроде и ни при чем, пан начальник, — согласился Зельный. — Но все заняты если не Биндером, так безопасностью сегодняшних торжеств.

— Ну да… — Младший комиссар припомнил инструкцию, которой сам придерживался, как мало какого правила: при осмотре места преступления должны присутствовать не менее двух сотрудников криминалистов. Кроме того, Зельный, хоть и способный, был еще слишком неопытный…

Зыга поплелся с кувшином на кухню. Агент пошел вслед за ним.

В кухне находилась печь, служившая одновременно и для готовки, и для обогрева небольшого домишки. Впрочем, готовили на ней крайне редко, о чем свидетельствовали покрытые пылью конфорки. На жестянке стояли небольшая электроплитка и чайник, дальше была раковина, заваленная грязной посудой, а за ней покосившаяся от старости вешалка и несколько удочек.

— Кофе там. — Мачеевский указал на противоположную стену, где у окна стояли покрытый клеенкой стол и две табуретки, а ближе к двери — обшарпанный белый буфет. — Я сейчас буду готов. И как это…

Дальнейшие слова Зыги заглушил харкающий кран, а потом шум воды.

Четверть часа спустя Зельный и более или менее выбритый младший комиссар сидели в пролетке, которая везла их по Надбыстрицкой в сторону центра.

* * *

Труп лежал под дождем. Прикрытый собственным пальто, он выглядел как утомившийся после ночной гулянки пьяница. Кровь в лужи не натекла, но, несмотря на это, молодой полицейский держался подальше. Его сильно стоптанные башмаки празднично блестели. При виде подъезжающей пролетки он вытянулся по стойке «смирно», узнав младшего комиссара Мачеевского.

— Пан начальник отдела, участковый Рафалик… — начал он.

— Это вы его обнаружили? — перебил Зыга, небрежно поднося руку к полям шляпы.

— Докладываю, нет. Его нашла одна, извиняюсь за выражение, пан младший комиссар, проститутка.

— Не стоит извиняться. Врача и фотографа вызвали?

— Так точно! — мгновенно ответил участковый.

Мачеевский откинул пальто, прикрывавшее убитого. Тот лежал на животе; левая рука вытянута почти до подбородка, как будто он собрался ползти вверх, в сторону Крулевской, правая прижата к пояснице.

— Rigor mortis[24]… — пробормотал Зыга, потянув окоченевший труп за рукав. Осмотрел левое запястье. — Натерто ремешком от часов.

Участковый, наблюдавший за этим обследованием, весь побледнел.

— Ты что, первый день на службе? — криво улыбнулся Зельный.

— Нет, пан следователь, уже два месяца как школу окончил, — серьезно поправил его Рафалик. — А рядом с останками я нашел вот это! — Он триумфально вынул из кармана шинели стопку визиток.

— Где они были? — рявкнул младший комиссар.

— Валялись тут поблизости, я их и собрал.

— А чтоб тебя! И голыми лапами! — Зыга вырвал у него из руки карточки и разложил на перчатке. Карточки покоробились от влаги, все заляпанные серо-бурыми кляксами уличной грязи. — За какой холерой мне ваши отпечатки!

— Я же думал… — начал участковый.

— В другой раз лучше не думайте так прямо с утра. А давно вызвали фотографа? — прошипел выведенный из терпения Мачеевский.

— Я… — начал заикаться полицейский. — Я передал сообщение дежурному старшему сержанту из центрального комиссариата. Согласно уставу.

Зыга закурил папиросу, прикрывая ее от дождя ладонью. Однако дым все равно тянулся вяло, никакого удовольствия. Поначалу младший комиссар хотел было обгавкать Рафалика, но успокоился. Будущим полицейским забивали головы массой параграфов и нелепых правил, потом на практике учили экономить на всем, на чем только можно, вот только развитие интуиции и умение мыслить в программу обучения не входили, и мало того, отнюдь не приветствовались. Умение мыслить — особенно, потому что тогда курсанты могли бы сами додуматься до того, что «согласно уставу» не всегда означает «результативно». Не иначе как чудо, что некоторые, такие, как Зельный или Фалневич, имели способности к криминальной работе.

— А где эта проститутка? — спросил уже более спокойно Мачеевский.

— Извиняюсь за выражение, проститутка, — загоготал Зельный, но начальник смерил его сердитым взглядом, и сыщик склонился над трупом.

Участковый показал окно на втором этаже флигеля.

— Под номером три. Я велел ей оттуда не выходить. Под угрозой санкции, — добавил он официальным тоном.

— Всенепременно, что под угрозой санкции, — не выдержал набриллиантиненный агент.

— Пошли, Зельный, — махнул ему рукой Зыга. — А вы, Рафалик, позовите, как эти появятся.

Они вошли в темные и узкие сени. Напротив были забитые досками двери, наверх вела крутая деревянная лестница. Ступени скрипели при каждом шаге, а к шатким перилам лучше было не притрагиваться.

Зельный постучал в квартиру на втором этаже. Дверь долго никто не открывал. Мачеевский уже собрался ударить посильнее, когда заскрипели петли, и на пороге появилась всколоченная девица в халате и стоптанных туфлях.

— Приходите вечером, — зевнула она, оценив их взглядом.

— Полиция. — Зельный вставил ногу в дверную щель и выловил из кармана свою бляху.

— Меня уже полиция допрашивала. Сколько можно?

— Можно, к примеру, задержать на сорок восемь часов без предъявления обвинения. — Зельный ввалился внутрь. Младший комиссар вошел за ним.

Они оказались в типичном съемном жилье.

В кухне, сразу у входной двери, стоял большой стол, заваленный грязной посудой, на буфете громоздились тарелки с объедками. Хозяйка даже и не думала прибираться, потому что не она здесь напакостила, а съемщицы как-то не горели желанием наводить порядок.

Захламленный узкий коридор вел в отдельные комнаты. Дверь последней справа были приоткрыта. Проститутка, шаркая туфлями, проследовала туда.

— Ну, и о чем расспрашивать будете? — поинтересовалась она, усаживаясь на разобранной постели.

Зыга проигнорировал реплику. Подошел к окну. Сквозь грязное стекло серое ноябрьское утро казалось столь мерзким, что хоть вешайся. Участковый Рафалик мок, прохаживаясь около трупа. Его шаги были столь же равнодушны, как и капли дождя, стирающие следы преступления.

— О чем? О том же, о чем всегда, — ответил девке Зельный. — Имя, фамилия, зарегистрирована… Для порядку: меня следует называть пан следователь, а этого господина — пан комиссар.

Она повнимательнее присмотрелась к Мачеевскому. Ну как же, видала она типов с такими мордами в сопровождении агентов, но только всегда в наручниках. Чем-то тут воняет… А впрочем, разве тот, что помоложе, похож на мента? Она уже знала от Зохи, что этот клиент ночью хорошо ей заплатил, чтобы никому о нем не говорила. Боялся кого-то, как пить дать! А теперь лежит холодный, а к ней заявились альфонс с бандитом… Может, не след было шум поднимать?…

— Все ж таки удостоверения покажите! — потребовала она.

Зыга вынул из внутреннего кармана бумажник с документами.

— Ну, раз ты так хочешь, — произнес он вполне серьезно.

На Зельного напал внезапный приступ кашля, но уже через минуту он успокоился, потянулся за своим удостоверением и протянул его проститутке.

— Этого достаточно, или будешь звонить министру Юзевскому[25]?

— Ну ладно, скажу, что требуется. Только пусть меня господа полицейские уже не тягают по комиссариатам, а? Мне выспаться надо после работы.

* * *

Мачеевский и Зельный приближались к Крулевской, оставив позади дом, в котором расспрашивали проституток о незадачливом клиенте. Трудно сказать, кому Ежик испоганил настроение больше: младшему комиссару или девкам. Ему пришлось раньше встать, а у них была дилемма: колоться или рискнуть сорока восемью часами без заработка. Пока что они выдали только, из какой подворотни вышел цензор, однако ни одна не призналась, что его обслуживала.

— Целых восемнадцать курв прокатать, — пробормотал Зыга, глядя, как на Кафедральной площади строится кавалерийский взвод.

— Полиция нравов поможет. Но мы наверняка ничего не узнаем. Обыкновенный налет, пан начальник. — Сыщик подал младшему комиссару огонь. — Выпендриваться стал, вот и всадили перо. И какой точный удар! Даже врач удивился. Разве что это профессионал был, хотя, по моему разумению, с чего бы? Какой смысл идти на мокрое дело ради пары злотых? Ну как? Мы с Фалневичем поделим районы поиска?

Зыга не ответил, поглощенный своими мыслями. Два трупа за два дня было по статистике более чем приемлемо, тем более столь непохожие: один убит с ужасающей выдумкой, другой — разнообразия ради — вульгарно. Разные люди, разные виновники…

Агент курил и ждал, пока начальник наконец ответит, но тот продолжал смотреть прямо перед собой, как кататоник какой-нибудь. Зельный своего шефа любил, ведь это шеф отыскал его, прозябающего в комиссариате на улице Фоксаль, и устроил ему перевод на следственную службу. О, вот это, как он убедился, была работа, и дело не только в двадцати пяти злотых служебной надбавки! Зельный мог одеваться как надо, почти не сидел за письменным столом, а мотаясь по городу, всегда при случае мог подцепить какую-нибудь барышню свободных нравов. Но и сам Мачеевский был холерно хорошим следаком! Всего тридцать лет, а уже младший комиссар. На большее начальник скорее всего рассчитывать не мог, потому что времена послевоенной нехватки кадров миновали, и к корыту норовили пристроить старых боевых друзей. Но это-то как раз молодому агенту было только на руку, ибо ничто не предвещало скорой смены шефа. Впрочем, хоть Зельный и любил Мачеевского, он не сомневался, что тот не совсем нормальный. Что-то такое он видел в кино: простой парень, каждый день сидит в конторе, а ночью превращается в чудовище, чтобы наутро все забыть. Агент был уверен, что младший комиссар закончит у Иоанна Божьего: преждевременно состарившийся, слюнявый и бормочущий себе под нос.

Тем временем в голове у младшего комиссара работал «полицейский закон всемирного тяготения», как он это называл. В примитивной версии этот закон знают даже в самых мелких полицейских участках, когда, поймав похитителя груш, на него пытаются навесить все кражи по целой гмине. Если Земля притягивает яблоко, проступок притягивает другие проступки. В убийствах Биндера и Ежика Мачеевский видел что-то похожее, хотя на гораздо более тонком уровне. Эти два преступления, чем больше они друг с другом не состыковывались, тем сильнее связывались воедино в голове Зыги. Рикардо Порониц объяснил бы это в «Экспрессе» не иначе как влиянием Плутона…

— Доброе утро, пан комиссар! — вернул его к реальности голос судебного медика, который, увидев знакомую фигуру следователя, велел водителю остановить каретку. — Умер незадолго до полуночи. Как только управимся со вскрытием, я позвоню.

— Спасибо, доктор. — Мачеевский приподнял шляпу. — Буду ждать.

Каретка, недовольно урча мотором, начала взбираться вверх по улице в сторону ратуши. Младший комиссар жадно затянулся папиросой, словно хватая воздух, и только теперь ответил на вопрос агента:

— Бродить по городу может и кто поглупее. А ты мне пригодишься для чего-нибудь другого. А может, Зельный, это была заказная работа?

— Политическая? — удивился агент. — Во Львове я бы поверил, в конце концов, там украинцы. Но люблинские коммунисты?! Ну не думаете же вы, пан начальник, что сионисты?

— Боже упаси, Зельный, только не политическая! — засмеялся Зыга. — Но сначала редактор, потом цензор. Что-то их связывает, нет?

— Если бы журналист убил цензора, это я понимаю, а так?…

— Однако нельзя не заметить, что что-то их связывает. Газета, Зельный. Один пишет, другой читает. Только что такого он мог вычитать?

— Но пан начальник, если мы начнем так вникать, то не сдвинем с места оба дела! — запротестовал агент.

— Какие оба? — Мачеевский пожал плечами. — Покойного пана Биндера того и гляди заберут воеводские. И очень хорошо, пусть себе роются в этом говне. А мы тихонечко пойдем по следу цензора. И будем на месте первыми.

— Аа-а! — Ошарашенный агент удивился, как ребенок, в первый раз увидевший паровоз.

— Бе-е. Подумай немножечко, пан Валентино! — засмеялся младший комиссар. Поэтическое вдохновение его уже полностью оставило, и он снова был нормальным фликом. — Фалневича в это посвятишь, но никому больше чтоб не проболтался!

— Я?! Да ни в жисть, пан начальник! Зуб даю! — Зельный состроил мину оскорбленного жулика.

Пошли дальше. Внезапно младший комиссар застыл на месте, услышав позади команду «смирно!» взводного ротмистра. Выругался себе под нос, что никак не избавится от старых рефлексов, и прибавил шагу. Зельный глянул на рекламную тумбу — там, на афише фильма «Сын шейха», Валентино электризующе растянул губы в полу-угрозе, полу-улыбке. Агент невольно придал себе такое же выражение лица.

— На мессу опоздаем! — прикрикнул Мачеевский.

* * *

— Per evangelica dicta deleantur nostra delicta[26], — произнес театральным шепотом толстый лысеющий капеллан, целуя миссал.

В хор «Laus tibi, Christe»[27] вкрался легкий скрип дверей костела, и за последними рядами скамей в центральном нефе встали двое одетых в гражданское мужчин: один с внешностью платного партнера для танцев, другой больше всего напоминал бандита. Несмотря на это, полицейские подвинулись, чтобы дать им место.

Ксендз тем временем взошел по узким ступеням на амвон и начал:

— Сегодня мы молимся за всю отчизну, а значит, и о том, чтобы все те, кто составляет десницу ее правосудия, примером своей жизни, своей добросовестности и непоколебимости воплощали духовные ценности на всех постах, на которых им выпало стоять.

Мачеевский наблюдал, как Томашчик торжественно кивает головой в третьем ряду. Недалеко от него сидел Крафт — который, будучи евангелистом, имел хороший предлог и мог бы остаться в комендатуре, — и с серьезным видом внимал проповеди.

— На вашем знамени виден сребровласый святой Михаил Архангел в доспехах и тунике, в правой руке он держит меч огненный, а в левой — весы. Пусть по его примеру и вас ведут в служении справедливое возмездие и благоразумие, и да будет мундир ваш как священный щит.

Зыга стиснул зубы. Раз так, если центральная комендатура и министр разводили руками, только Михаил Архангел мог прийти на помощь. Прошло почти четыре месяца, как в Пулавах погиб полицейский, потому что для него не хватило пистолета. Пока он успел снять с плеча винтовку и зарядить, бандит несколько раз выстрелил в него из браунинга. В Люблине тоже половина оружия была непригодна для использования, а войсковые чины, которых попросили о содействии, предоставили комендатуре… бронемашину. Которая стояла все время в гараже не только потому, что в полиции была ни к чему. Прежде всего ее надо было починить, а по мнению Зыги, лучше бы сдать на металлолом.

— Когда в 1915 году в Люблин вступила кавалерия Легиона, народ восторженно встречал ее на улицах и на площади перед кафедральным собором, — высокопарно говорил ксендз. — Не один из вас был свидетелем этого события и помнит тот подъем, и наверняка ему запали в душу слова маршала Пилсудского: «Только здесь, в Люблине, я чувствую, что я в Польше». Сегодня для многих уже независимая Польша стала делом таким обыденным, таким очевидным, что не стоит более глубокого внимания и заботы. А есть и такие, для кого сильная Польша, правовая Польша, в которой господствуют закон и порядок, во всех отношениях неудобна. Но вы, возлюбленные мои, собрались сегодня в храме Господнем затем, чтобы укрепиться в вере в свободную, справедливую и католическую отчизну, в вере, которая дарует вам силу и возможность давать безжалостный отпор тем, кто пренебрегает этими ценностями.

Младший комиссар, услышав о католической Польше, глянул на Крафта. Однако тот сидел с непроницаемым лицом, точно так же, как раньше, и смотрел на священника.

— Ибо нашей отчизне, — донеслось с амвона, — душам нашим грозят не только искушения, от которых Господь предостерегает верных в заповедях Своих. Вы стоите на страже достояния и доброго имени своего и ближних, но вместе с тем держите щит перед Антихристом, перед теми лжепророками под красным знаменем, которые обещают рай на земле и покушаются на существование государства, на то, о чем более века молились в костелах тысячи поляков словами: «Свободную отчизну верни нам, Господи».

Мачеевский в этом месте ехидно подумал, какая загадочно короткая память у польского духовенства и всех полицейских начальников в парадных мундирах. Он помнил со школы, что эта песня была написана в честь царя и в исходной версии говорила о «двух дружественных народах», которые «да благоденствуют, прославляя Его царствование». Лишь позднее поляки изменили ее и стали петь: «Свободную отчизну верни нам, Господи», те, что жили в Силезии: «От немецкого ига избавь нас, Господи», а евреи: «Господь, доколе Израиля великий народ…». Вот так изъявление раболепия сделалось шлягером независимости, который в 1918 едва не провозгласили гимном возрожденной отчизны. Однако, несмотря на это, как водится в Польше, наследники автора не получили ни гроша.

* * *

Еще прежде чем Зыга вошел в кабинет коменданта, он уже знал, что его предсказания относительно того, кто дальше будет вести дело Биндера, подтвердились на сто процентов.

Судебный следователь Рудневский, хоть и носил котелок, оказался вполне симпатичным человеком, вопреки предчувствиям Мачеевского при первой их встрече над трупом Биндера. При виде младшего комиссара он даже встал и подал ему руку.

— Итак, на вас свалилось очередное убийство? — спросил он. — Я в том числе и по этому вопросу.

Зыга пожал ему руку и сел. В комнате ненадолго повисла тишина, только из-за окна долетали звуки песни «Маршируют стрелки маршируют…», исполняемой военным оркестром.

— Конечно, убит государственный служащий. Догадываюсь, что вы, пан судебный следователь, это дело также рассматриваете как приоритетное.

— Да, разумеется. — Рудневский вздохнул. — Хотя вы сами понимаете, что убийство редактора Биндера, как более взбудоражившее… — Он умолк. Как заметил Зыга, он был не только симпатичный, но и застенчивый. Редкость в его профессии.

— Короче говоря, — вмешался старший комиссар Собочинский, — убийство Биндера принимает следственное управление, а вы займетесь убийством Ежика.

Мачеевский спокойно кивнул, как будто как раз на это и рассчитывал, питая надежду, что воеводская комендатура вместе с телом Биндера заберет и Томашчика.

— Младший комиссар Томашчик останется, — объявил Собочинский. — Прокуратура опасается эскалации политических преступлений, поэтому пан судебный обратился к пану коменданту с предложением усилить с этой точки зрения ваш отдел.

Зыга бросил взгляд на Рудневского. Да, вне всяких сомнений, им не двигали никакие дурные намерения. Однако нет ничего хуже наивности в сочетании с благими побуждениями.

— Если у вас появится какая-либо ценная информация по делу об убийстве Павла Ежика, буду признателен, если вы незамедлительно меня уведомите. — Судебный следователь встал и надел на голову свой старомодный котелок.

— Разумеется, можете на меня рассчитывать, пан судебный, — буркнул младший комиссар.

Едва он вернулся к себе, зазвонил телефон. Он подумал, что, возможно, у медика уже есть результаты вскрытия трупа цензора, но это был Закшевский.

— Привет, Зыга. Хочу с тобой расплатиться, — сказал он.

— Эка, какой ты шустрый. — Мачеевский посмотрел на часы. — Сейчас два, ну как, через пятнадцать минут в «Европе»?

— Шутишь? Почему тогда сразу не в комиссариате?!

— «Под стрехой»?

— Рановато еще по девкам. Кравецкая, 2. Из сеней направо. Спросишь Симху Гольдмана.

— Весьма кошерно с твоей стороны. Не выходи оттуда, я уже иду.

Крафт поднял голову от протоколов с допросами знакомых Биндера, которые как раз приводил в порядок для передачи в следственное управление. Он ни о чем не спросил.

Зыга вышел из комиссариата и двинулся быстрым шагом по улице Сташица. Дождь перестал, даже проглянуло солнце, но в сторону больницы Младенца Иисуса по сточной канаве несся бурный поток. Мокрая гильза от папиросы как раз миновала разваливающийся риф лошадиного навоза, и ее подхватило ветром. У здания телефонной станции, на другой стороне улицы, стояла заплаканная женщина, устремив взгляд в угловое окно детской больницы.

Мачеевский отвел глаза. Женщина напомнила младшему комиссару, как три года назад какая-то сила привела его ночью после службы к больнице для взрослых напротив высматривать в пустом окне знакомую тень. Он тогда не увидел жены, вообще уже больше ее не увидел, и, может, оно и к лучшему, что так все вышло…

Он повернул за угол и миновал крутой спуск, направляясь к перекрестку со Свентодуской. Здесь брусчатка была почти сухая, вода уже давно стекла. Напротив какой-то старичок с медалями, позвякивающими на старом демисезонном пальто, еле-еле семенил по тротуару: пройдет пару шагов и остановится, опираясь о стену здания. Зимой этот спуск на улице Сташица превращался в настоящий каток, и множество людей, не только деды-ветераны, ломали тут себе руки, ноги и шеи. Даже кареты «скорой помощи» выбирали тогда более длинную дорогу через людное Краковское Предместью или узкую Зеленую.

Он прошел мимо автовокзала и двинулся дальше по Ковальской. Запахло выпечкой из близлежащей еврейской пекарни; несмотря на праздник, сквозь приоткрытую форточку доносилось хоровое чтение по складам из какого-то хедера на Надставной, флаги в окнах тоже исчезли. Большинство магазинов и мастерских были, однако, закрыты, а по улице сновало не так уж много прохожих.

Зыга посмотрел на часы: почти двадцать минут третьего, он проделал весь путь в рекордном темпе. Закшевский мог еще и не успеть вернуться, откуда он там звонил, потому как на Кравецкой телефонов не было ни у кого, это точно.

Младший комиссар докурил папиросу на углу Ковальской и Широкой, у каменного дома с небольшим садиком, притулившимся к остаткам старых городских стен. Там, у бурлящего водозабора, рос раскидистый клен, «еврейский бонсай», как он назвал это дерево, прочитав в «Экспрессе» статью о японском садовом искусстве.

Внезапно Мачеевский почувствовал спиной чей-то взгляд. Он обернулся, но увидел только сгорбленного еврея — наверное, грузчика, которому тяжелая работа добавила десяток лет и жестоко согнула спину. Зыга отшвырнул папиросу и направился дальше к арочному переходу под улицей Замковой. Хоть все и называли его Засранными Воротами, чаще там воняло мочой.

* * *

Свержавин с минуту смотрел на Мачеевского, а когда сыщик ушел, расправил плечи. «Чего флик этот здесь вынюхивает?» — беспокойно подумал он, однако, поскольку младший комиссар направился в другую сторону, счел встречу случайной. У него была хорошая память на лица, достаточно одного взгляда. Да, именно этот полицейский вчера приказал его прогнать от дверей комиссариата, когда Свержавин, в тот момент в лохмотьях бездомного пьяницы, сознавался в убийстве Биндера.

Предварительно он этого не планировал, но пошел к участку, как за епитимией или на суд Божий; пусть Христос Спаситель сам решит, должен ли Его недостойный слуга ходить на свободе или вернуться в тюрьму. Как множество безумных замыслов Свержавина, эта наглая проверка бдительности люблинской полиции оказалось весьма удачной. Она неопровержимо доказывала, что подозрения сыщиков блуждают где-то далеко, и ничто не указывает ни на него, ни тем более на его заказчика.

Однако сейчас Свержавин ни за что не хотел подвергаться испытаниям. Он любил эту часть своей работы, она позволяла ему вернуться во времена, когда во 2-м Московском Императора Николая I кадетском корпусе он играл главные роли в школьном театральном кружке. Его называли хитрый полячишка. Однако он не обижался, потому что в этом всегда звучало восхищение и дружеское одобрение, а вовсе не намеки на национальность матери. Впоследствии актерский талант не раз спасал ему жизнь во время гражданской войны и после проигранной контрреволюции, когда на польско-советской границе он занимался переправкой золота, долларов, людей и секретной информации.

Свержавин снова сгорбил спину и пошел по улице Широкой, ища самую лучшую выездную дорогу из Замка. Этой бездарной имитации готики, тюрьме, поднявшейся на руинах средневековой крепости, было от силы сто лет. Вроде бы немного, однако же достаточно, чтобы авторы проекта не предусмотрели необходимость дороги, подходящей для грузовиков.

«Только бы завтра не заглох мотор, иначе застрянет на въезде», — подумал Свержавин.

Он понял, что за это тоже надо было бы поставить свечку в церкви. Может, он догадался бы об этом уже в воскресенье, но у него явно сдавали нервы, надорванные краковским провалом и незапланированным отдыхом в Монтелупо. Он успел поставить только две: одну — потому что так полагалась Богородице, вторую — потому что из-за этого проклятого путеводителя Роникеровой опоздал на Божественную Литургию.

* * *

До Кравецкой Мачеевскому оставалась уже пара шагов. Он улыбнулся тому, что Закшевский выбрал для встречи дом почти по соседству с тюрьмой в Замке. Миновал нескольких каменных домов и оказался перед низеньким, одноэтажным деревянным строением. Номер на табличке разобрать было невозможно, но хозяева, чтобы избежать штрафа, написали рядом с ней мелом: «Кравецкая, 2».

Зыга постучал в правую дверь. Услышал что-то на идиш, что с равным успехом могло означать как «пожалуйста», так и «убирайтесь». Несмотря на это, он вошел.

На кухне суетилась низенькая толстая женщина лет сорока, за столом сидели двое мужчин. Старший, с бородой патриарха, отложил дратву и уже много раз подбивавшийся ботинок, младший, худенький брюнет с копной курчавых волос и в проволочных очках, поднял взгляд от книги.

— Пан Гольдман? — спросил полицейский. — Симха Гольдман?

— Он уехал, — буркнул по-польски очкарик.

— Но я здесь кое с кем условился.

— Фамилия?

— Мачеевский.

Молодой еврей встал из-за стола и дал знак младшему комиссару идти за ним. Бородач — вероятно, отец парнишки — проводил их равнодушным взглядом.

Минуту спустя они оказались в небольшом тесном дворике. Зыга проследовал за своим проводником по скрипучей лестнице на чердак.

— Здесь, товарищ. — Очкарик указал Мачеевскому на облезлую дверь рядом с никогда, наверное, не мытым окном. Оно было такое маленькое, что там едва поместилась бы голова мужчины.

— Спасибо. — Зыга пожал ему руку. — Посторожите, пожалуйста.

Закшевский полулежал на узкой козетке с тетрадкой на коленях. На нем были свитер, брюки-гольф, носки в клеточку и спортивные ботинки. Мотоциклетную кожаную куртку и кепи он бросил в ноги кровати. В правой руке поэт держал вечное перо, в левой папиросу. Он как раз поднес перо к губам, словно забыл, какой предмет для чего служит, но атавистический сосательный рефлекс положительно влиял на его вдохновение.

— Салют, Юзек. — Мачеевский снял шляпу. — Однако из вас конспираторы! К тебе сюда каждый мог бы войти.

— Но не каждый знает, что я здесь. — Закшевский закрыл перо и сел.

Зыга расстегнул пальто и устроился на единственном стуле рядом с узким столом у стены. Достал портсигар, начал рыться в спичечном коробке. Как назло, все спички были обгорелые, по дурацкой привычке засунутые обратно.

— Что у тебя есть?

— Представь себе, кое-что странное о твоем Биндере. — Редактор подал сыщику огонь. — Ты тоже мог бы это знать, если бы посылал агентов не только в центр, но и на Косьминек или на Широкую.

— Не расходись, Юзек, у меня перчаток нет. Тут не ринг.

— А еще у тебя, наверное, нет кастета, как у твоих коллег в Замке. — Закшевский затянулся папиросой. — Однако к делу. Я искал малину у товарища на Косьминеке и, представь себе, прямо на Длугой наткнулся на однокурсника.

— Фамилия и адрес. — Мачеевский вытащил из кармана блокнот.

— Адам Гайец. Живет в служебной квартире на Крохмальной. Конторский служащий с сахарного завода.

— Ты очень честно колешься, — засмеялся младший комиссар. — В чем тут соль, а?

— Я не колюсь, Зыга, а помогаю коллеге спортсмену, — одернул его Закшевский. — А вот в чем соль? Что ж, не отрицаю, я этого человека не люблю. Из-за него меня чуть не повесили, и это еще на первом курсе.

— А что ты такого напроказил?

— Я? Ничего. Гайец был корпорантом и не придумал ничего лучшего, как стать руководителем национального кружка. Ну, ты понимаешь, «скамеечное гетто» [28] для этих недокатоликов в нашем католическом университете. И вот, когда я как-то раз его встретил ночью, то зашвырнул эту его дурацкую корпорантскую шапку на фонарь. Около главной почты, как раз на углу. Но как-то из этого ничего не вышло. Гайец ведь знал, что делал, когда примазывался к фашистам, потому как единственно благодаря содействию корпорации продержался в университете целых три года. Не слишком сообразительный, как видишь. До такой степени, что когда меня увидел, не вспомнил даже, что мы с ним были на ножах, наоборот, расклеился весь. Он не был трезвый, факт, но чтобы сразу обниматься с коммунистом? В любом случае он начал мне льстить, что я порядочный человек, потому что никогда никем не прикидывался, не то что некоторые. Ну я и потянул его за язык, кто прикидывается. А он на это, что всего ожидал, но только не того, что Биндер якшается с пархатыми.

— Что? Биндер с пархатыми? — повторил ошарашенный Зыга.

— Именно так и сказал. Возвращался ночью из пивной и случайно видел, как Биндер, еще один тип и какой-то раввин совещались в автомобиле на Краковском Предместье.

— У дома Биндера?

— Не знаю, я не хотел вспугнуть Гайеца. Соображает он в общем-то дерьмово, но он не идиот. В любом случае это было на прошлой неделе, за пару дней до убийства.

— Предумышленного убийства, Юзек, — поправил его Мачеевский. — Ты как юрист, даже красный юрист, должен понимать разницу. В каком автомобиле?

— В «роллс-ройсе», — сказал с серьезным видом Закшевский.

— Что? — Зыга поднял глаза от блокнота. — Издеваешься?

— Ну, потому что глупый вопрос. Откуда мне знать?! Там ведь Гайец был, а не я. Черный, большой, крытый. Вот и все, — сказал со злостью редактор «Нашего знамени».

— Ну тогда поболтаешься на Крохмальной, позовешь Гайеца на водку…

— Хочешь, чтобы я ссучился а, Зыга?! — Закшевский искромсал окурок каблуком. — Кому ты это говоришь?!

— У меня нет времени на твое жеманство. Не позже чем завтра ты должен мне что-нибудь нарыть. Ты ведь мой должник, нет?

Закшевский подошел к окну. Посмотрел во двор и уселся на узкий подоконник. Потом отвернулся и глянул исподлобья на Мачеевского.

— Я этого ожидал. В конце концов все равно из тебя вылезет мент, Зыга. У меня есть еще кое-что, но после этого мы будем квиты.

— Говори!

— Я уже позвал Гайеца на водку. Сегодня вечером в «Выквинтной». Можешь пойти со мной, с твоей физиономией ты будешь там в самый раз.

— Спасибо за доверие, Юзек. — Мачеевский стряхнул пепел с папиросы и закрыл блокнот.

— И этим я закрою долг, — твердо сказал Закшевский.

— Если меня Гайец не разочарует. А впрочем, поболтаем… Во сколько?

— В семь. Будь чуть пораньше у вокзала, где пролетки.

Мачеевский уже застегнул было пальто, но, подумав, снова опустился на край стула.

— Еще один вопрос. Ты долго работал у Тромбича?

— Больше года, но знаю его года четыре. А что?

— Как раз! А что ты мне скажешь об этих его мальчиках?

— Зыга! — засмеялся редактор. — Тут нет ничего общего с тем, что ты подумал. У него это всего лишь невинная слабость, как для некоторых лошади или пуделечки. Он их берет, можно сказать, с улицы. Из нищих семей, которые сами с трудом могут сосчитать, сколько у них ртов кормить надо. Одевает, посылает в школу, кормит, учит есть ножом и вилкой. Через три-четыре года теряет интерес, но мальчик уже имеет какой-никакой старт. Петрек сейчас работает у Плягге и Ляшкевича младшим чертежником. Фелек в офицерской школе. Этот новый, Франек, еще учится.

— И что? За просто так?! Логично было бы, если они должны ему чем-то платить. Задницей?

— Нет, Зыга, ни в коем случае. Я с ними разговаривал, и если бы он что-то такое делал, я лично бы надавал Тромбичу по морде. Невинная слабость. Не знаю, что там сидит в Тромбиче, но в отношениях с людьми он прямо-таки душа-человек. Не было такого случая, чтобы не одолжил денег или не дал аванса.

— Ну тогда до свидания, до без чего-то семь, товарищ Закшевский. — Мачеевский поднял руку в пролетарском приветствии. — Не дай схватить себя ментам.

* * *

— Говорите, пан доктор, такой артист? — спросил Зыга.

— Как я уже сказал, точнейший удар прямо в почку, — донеслось из трубки. — Вонзил нож и повернул, знал, что надо делать. Если артист, то в области хирургии.

— Да, благодарю вас, до свидания. — Младший комиссар положил трубку.

Крафт закончил приводить в порядок протоколы, то и дело поглядывая на часы. Мачеевский перевел взгляд на свой стол, заваленный заметками. Вернувшись со встречи с Закшевским, он пытался разгадать, кто мог быть заинтересован в том, чтобы погибли два человека, один их которых в газету писал, а другой из нее вычеркивал.

Да, Зельный, хоть и… зеленый — младший комиссар улыбнулся этой ассоциации, — был прав. Если бы один убил второго, тут все ясно. Но только если редактор цензора, не наоборот.

Снова зазвонил телефон и оборвал размышления Мачеевского. Зыга схватил трубку, в надежде, что это кто-то, кто сознательно или случайно наведет его на какой-нибудь след. Может, благодарный Тромбич, который что-то вспомнил… Но звонил Леннерт.

— Работаете, пан полицейский? — пошутил он. — Что скажешь насчет небольшого мордобоя послезавтра на рассвете?

— Идет, Стах, — согласился Мачеевский. — Раннее утро — лучшее время для нокаута.

— Что-то у тебя голос неуверенный, — заметил приятель. — Расследование не складывается?

— Та нет, ясновельможный пане, но Бог даст, все сладится, — прошипел Зыга, пародируя простонародный говор.

— Несмотря ни на что, до свидания?

— А как же, салют!

Младший комиссар вернулся к своим бумагам. Выписывая в очередной раз известные факты и соединяя их все более затейливыми линиями, он пытался разгадать тайну связи между Биндером и Ежиком. По-прежнему все указывало на газету — цензор, хочешь не хочешь, был одним из первых ее читателей и в определенном смысле тоже редактором. Да, но какой номер наведет его на след? Какой текст? Что в нем надо искать?

Варшавская и немецкая полиция, если верить «Экспрессу», бежали как на пожар к Пороницу, уважаемому астрологу, набожный Крафт, возможно, просил о весточке Господа Бога или испытывал озарение, читая Библию в кругу семьи. Каждый следователь наверняка имел свои привычки, причуды или предубеждения. Мачеевский верил в геометрию, в ней все обретало какую-то форму, преобразовывалось в формулы или графики: статистика преступлений, движение народонаселения, раскрываемость… Таким графиком становится даже голос Керупы[29] или Пятая Симфония, если смотреть на их отображение в осциллоскопе[30]. Графиком — факт, очень сложным — являются и папиллярные линии. Наверняка когда-нибудь можно будет обработать осциллоскопический график записанных фраз и определить, один и тот же человек это сказал или нет. Да, несомненно, у следственной полиции лучшие годы еще впереди. Даже странно, что какой-нибудь, например, Фриц Ланг не снял об этом фильм! Зельный смог бы тогда пойти в кино, пообжиматься с очередной девицей и одновременно зачесть себе подготовку по криминалистике!

Снова зазвонил телефон.

— Мачеевский, слушаю, — буркнул в трубку Зыга.

— Добрый день, пан комиссар, — услышал он милый женский голос. — Меня обокрали. Некто со сломанным носом украл мое сердце и почти неделю не отзывается.

— Ружа, я очень рад, что ты позвонила, — солгал младший комиссар, машинально перекладывая трубку в другую руку, подальше от Крафта, который сидел, склонившись над бумагами. — Но ты меня извини, я не могу разговаривать. У меня сейчас… совещание.

Удивленный заместитель поднял голову.

— А, ну желаю приятно провести время. — Ружа, слегка обидевшись, положила трубку.

Зыга снова сосредоточился на своих мыслях. Он чувствовал — увы, только чувствовал, — что обе смерти как-то связаны, но… Ну конечно, нет трупа без мотива. Однако еще через пару минут пришел Вилчек с ничего не добавлявшими к делу показаниями жены Ежика. Потом позвонил начальник комиссариата с Любартовской, который хотел свалить Мачеевскому на голову взлом спортивно-рыболовного магазина.

— Вы с этим ко мне, потому что я спортсмен и рыболов? — поморщился Зыга.

— Я с этим к вам, пан комиссар, потому что мне не хватает людей! — закричал раздраженный полицейский.

— А у меня все скучают, да? У вас магазин висит, а у меня трупы. Чем я вам помогу? До свидания. — Мачеевский бросил трубку на рычаг. — Я выйду, Генек, в рабочее время тут все равно работать не получается.

— Погоди… — Заместитель скроил неуверенную мину, как серьезный бюрократ, которому шеф предлагает мелкое бухгалтерское мошенничество. В конце концов он выдавил: — Ко мне приходил Томашчик. Спрашивал, что тебя связывает с Закшевским.

— Бокс и оперативные действия. Это никакая не тайна.

— То же самое я ему и сказал, но … — Крафт прервался и долго искал слова.

— Но что? — поторопил Мачеевский.

— А ты не знаешь?! — разнервничался Генек. — «Понимаете, младший комиссар Крафт, вы честный полицейский… Это должно остаться между нами…», — и так далее. Короче: не прикрываешь ли ты подозреваемого, потому что сам коммунист?

— Я коммунист?! Вот гнида! — Зыга шарахнул кулаком по столу так, что подскочили бумажки, а одна, величаво паря, упала на пол. — А кто, холера ясная, сражался добровольцем на большевистской войне?! Я или Томашчик? Он что, рассчитывает нас друг с другом стравить?!

— Зыга, это идиот, но идиот из воеводской комендатуры. Зато ты атеист, саботируешь приказы, а теперь еще этот Закшевский… Ты просто остерегайся его.

— Знал я, ну знал я, чем это кончится! — Мачеевский в ярости смял одну из своих исчерканных бумажек. — Ума не хватает, чтобы преступников ловить, так за коллег взялся. Что ты ему сказал?

— Чтобы сам у тебя спросил, а если у него имеются претензии к твоей работе, на то есть соответствующие процедуры.

— И что он на это?

— Сказал, чтобы я подумал как следует, потому что ты все равно плохо кончишь, а у меня трое детей. И, возможно, перспективы. Потом ушел.

— Ну так и я пойду. — Зыга сгреб несколько листов со своими пометками и засунул их в блокнот. — У меня встреча с информатором.

— С Закшевским, не дай Боже?

— Лучше не спрашивай, Генек. — Младший комиссар похлопал его по плечу. — У тебя трое детей и перспективы.

* * *

В ресторации «Выквитная» воздух был густым от табачного дыма, как будто какой-то остроумный солдат из расположенных поблизости казарм восьмого пехотного полка Легионов бросил внутрь дымовую гранату. Машина для искусственного дыма в кабаре «Фраскатти» на Шпитальной не произвела бы такого даже за четверть часа.

Мачеевский и Закшевский невольно протерли глаза и лишь через минуту начали выхватывать взглядом детали интерьера. Продолговатый, кишкообразный зал был тесно уставлен столиками, напротив выхода располагалась стойка, где можно было выпить или перекусить, не присаживаясь, рядом виднелась другая дверь, скорее всего в туалет.

— Здесь. — Редактор указал на столик в глубине, у которого сидел в одиночестве молодой мужчина.

Они протиснулись по узкому проходу между рабочими, железнодорожниками и младшими командирами в расстегнутых шинелях. Когда они подошли, Мачеевский присмотрелся повнимательнее к однокурснику редактора «Нашего знамени». Тот был высоким блондином ненамного старше Закшевского, но с полукружьями залысин надо лбом. Должно быть, он пришел недавно, потому что кружка перед ним стояла почти полная, а пепельница пустая.

Гайец кивнул им и встал, чтобы поздороваться.

— Салют, — протянул ему руку Закшевский. — Позволь представить, мой коллега-боксер, Зыгмунт Мачеевский. Мы случайно встретились у вокзала.

— Очень приятно, Адам Гайец. Вы, может, тоже где-то здесь живете?

— Нет. Тетку на поезд провожал. — Зыга усмехнулся и щелкнул пальцами в сторону стойки. — Наконец-то она уехала, а значит по этому поводу… Пан трактирщик, пол-литра и три «медузы»!

Через пару минут толстый официант с грязной тряпкой, перекинутой через руку, принес им водку, рюмки и каждому по свиному студню.

— Платить сразу, — потребовал он безо всяких церемоний, оценив взглядом старое пальто и физиономию Мачеевского.

— О, так вы чаевых не хотите! — огрызнулся Зыга.

— Щаас, чаевые, уж я вижу! Я вас и знать не знаю. Сегодня тьма народу, запросто можно войти и выйти, а потом ищи ветра в поле. С вас семь причитается.

— Ну, здесь на три больше, ясно. — Младший комиссар выловил из бумажника десятизлотовую банкноту.

— К вашим услугам, — просиял официант.

— А сдачу мне здесь и сейчас. Чтоб потом не искать ветра в поле, — добавил Зыга.

Толстяк повозил по грязному столу тряпкой и отошел.

— Напрасно вы ему так сказали, — заметил Гайец. — Он может и в пиво плюнуть. Хотя я понимаю, хамы страшные, распоясались. Но чему удивляться при таком правительстве?!

— Вы, может, тоже левый, как Закшевский? — Мачеевский сделал удивленное лицо.

— Боже упаси! — содрогнулся блондин. — Я католик, а когда учился, принадлежал к корпорации!

— Ну так, ваше здоровье, — ответил Зыга, не желая раньше времени заводить разговор о политике. Гайецу и Закшевскому водки не пожалел, себе налил полрюмки, после чего прикрыл ее ладонью.

Закончив, он наблюдал, как блондин подносит рюмку к губам и с нервной ловкостью вливает в себя ее содержимое. Либо его по-прежнему терзала эта история с Биндером и евреями, либо он был алкоголиком, который тщательно это скрывал. В своем сером костюме в полоску, он выглядел в этом унылом месте чистым и опрятным, как типичный бюрократ. Только элегантности в нем не было никакой, о чем убедительно свидетельствовала бабочка в горошек, да к тому же еще и на резинке.

Когда Гайец слегка запрокинул голову, выбирая последние капли, Мачеевский заметил, что он тщательно выбрит от щек до кадыка, брился не более десяти часов назад, и на коже нет ни единого, даже самого крохотного пореза. У алкоголика с утра такой твердой руки не бывает, а к парикмахеру он скорее всего не ходит: ему это не по карману. Если Гайец пил нечасто, задача младшего комиссара несколько осложнялась. Судя по росту — на глаз метр семьдесят пять — и ширококостной фигуре, пол-литры не хватит, чтобы вытянуть из него бессвязные откровения. К тому же Зыга должен следить за собой и быть в меру трезвым. Он решил, что для начала попробует ускорить темп.

— Не будут немцы плевать нам в лицо! — Он налил по новой.

Гайец как будто бы помрачнел, но выпил. Потом оглядел зал.

Мачеевский проследил за его взглядом.

Военные через два столика от них буйно хлестали водку «за отчизну». Один то и дело рвался запеть «родную мелодию», остальные довольствовались патриотическими тостами. Рабочие пили тихо и тоскливо. Куда больше, чем праздник, их волновали растущая дороговизна и угрозы понижения зарплаты, о которых упоминали газеты.

Не теряя времени, Мачеевский поднял бутылку. Он ждал, пока в глазах Гайеца появится пьяная муть. Ждал все пол-литра.

— Ну, еще по одной. За старых поляков! — предложил он, открывая очередную бутылку. И тут же начал направлять разговор в сторону свинства нынешнего времени: — Пить стоит за старых, потому что нынешние поляки, пан Гайец, делятся не на героев и свиней, но на честных и ленивых сукин-сынов. Не смотрите на меня с таким удивлением, не я это придумал. Это написал Бжозовский[31], только культурнее. Ну, итак, когда честный поляк возделывает в трудах праведных свой кусочек возрожденной отчизны, сукин-сыны усердно соображают, как бы ничего не делать и тоже нажраться. Справедливо и утешительно то, что девять из десяти вмазываются мордой в брусчатку. К сожалению — что несправедливо и трагично, — десятому всё удается. И как раз из таких фартовых сукин-сынов, пан Гайец, берутся депутаты сейма, партийные деятели и прочая сволочь. Пан трактирщик, еще бутылочку! И селедку!!! — окликнул он проходившего мимо официанта.

Тот смерил Мачеевского красноречивым взглядом и успокоился, лишь увидев вынутую из бумажника десятку.

— Бутылку и три селедки, — повторил официант. — А все же, не могли бы вы, господа, поговорить вместо политики о женщинах? А то знаете, как бы гнида какая не услышала.

— Сегодня национальный праздник, пан трактирщик! — рявкнул Зыга. — Не пристало болтать о всякой хрени. Давай, пан, мигом, и не мешай. Но, между нами, пан Адам, так это или нет?

— Вы правы, приятель… Курвины дети, — согласился Гайец, поднимая рюмку. У него уже повлажнели губы и налились кровью глаза, но говорил он еще складно.

Мачеевский многозначительно посмотрел на Закшевского. Тот хлопнул его под столом по колену.

— Вот взять хотя бы Биндера, — начал редактор, не сводя глаз со своего знакомого. — Врать не буду, для меня он классовый враг, но я думал, что враг честный. А тем временем даже ты, Адам, мне говорил, что как у него какой-то интерес, сразу бежит к евреям…

— Э-э-э, вздор! — махнул рукой Гайец. — Ты, как всякий журналист, все извращаешь.

Закшевский возмутился. Видно было, что водка, ударившая в голову, пробуждает в нем дебошира, а отнюдь не поэта.

— Ты сам, холера, говорил, что видел его рядом с его же домом в машине с каким-то раввином.

— Вы правда видели его с раввином? — Зыга состроил такую удивленную мину, как будто маршал Пилсудский извинился за государственный переворот, не меньше.

— Ну ладно, — согласился Гайец, — вам я скажу. Я красного хотел чуток побесить. — Он засмеялся, хлопнув Закшевского по плечу. — Он действительно сидел в машине, но не прямо у дома, где жил, а недалеко оттуда, около грабительского банка Гольдера. И вообще, все банки грабительские, а мудрый человек держит банк у себя дома. Поляк, будь сам себе банкиром, а? — Он громко рассмеялся, как будто радуясь хорошему рекламному слогану.

— Выпьем за это! — предложил Зыга, подумав, что Гайец крепко бы его раскритиковал, если бы прознал, что он кладет деньги в банк ПКО[32]. Недавно даже пришлось сберкнижку менять — в старой закончилось место для записей. — Так у Биндера был автомобиль?

— Да нет, откуда ж, не было у него! Он сидел сзади вместе с каким-то бородатым типом. А из банка вышел элегантный субъект и сел за шофера.

— Еврей? — спросил Мачеевский.

— А кто бы еще стал выходить из пархатого банка?! — Гайец хлопнул ладонью по столу. Рюмки тихо звякнули, как колокольчик для вызова лакея. Однако вместо камердинера явился официант.

— Никакой болтовни о политике! Говорил я или не говорил?! — рявкнул он.

— Ты что, пан трактирщик, жид, что ли? — фыркнул Зыга. — Неси еще бутылку и не мешай. Ну, неплохо вы Юзека подразнили, пан Адась. Но откуда вы знаете, что это еврей? Это мог быть кто-то, кто валюту менял.

— В первом часу ночи?! — заржал Гайец. — Я ж говорил, что вечером их видел. Этот тип вышел из банка, ему еще сторож поклонился. Директор какой-то или кто, ну а кто может быть такой шишкой у Гольдера?! Китаец? Ясно, что жид. Ну и авто-то какое!

— А кстати, на чем нынче ездят богатенькие евреи? — спросил Мачеевский.

— А на черных кадиллаках, милый! — триумфально возгласил Гайец. — Как какие-то американские гангстеры или еще кто!

— Э, ну вот это ты точно врешь, Адам! — не выдержал Закшевский. Он был уже крепко навеселе, но до сих пор старался держать язык за зубами, помня, зачем притащил сюда Мачеевского. — Скажи лучше, что был в стельку пьяный, и все это тебе привиделось! — Он подмигнул Зыге. Однако тот не отреагировал, поскольку изо всех сил старался удержать в голове только что услышанную информацию.

«На черных кадиллаках…», — мысленно повторял он. И хотя серые клеточки работали на пониженных оборотах, он выпил не столько, чтобы не связать услышанное с уже известными фактами. Впрочем, эта часть головоломки как раз была нетрудная, потому что только у одного человека в Люблине имелся черный кадиллак, новинка, модель V16. «Гангстерский», точно так же назвал автомобиль Зельный. И человеком этим был как раз хозяин банкирского дома, с некоторых пор Хенрик Липовский, хотя в свидетельстве о рождении у него было написано: «Хаим Гольдер». Мачеевский был с ним немного знаком, потому что банкир-выкрест тоже любил спорт. Даже принимал участие в каких-то благотворительных соревнованиях по плаванию.

Внезапно в нескольких столиках от них зазвенела разбившаяся бутылка. Один из военных, самый горячий, который рвался петь песни, затеял невразумительную пьяную ссору с рабочими, сидящими по-соседству.

Зыга мысленно выругался. Если в «Выквитной» начнется мордобой, все расспросы Гайеца пойдут прахом. Но появился официант, сказал что-то тем и другим, и скандал потух, как задутая свеча.

Мачеевскому не пришлось возобновлять прерванную нить. Гайец с пьяной словоохотливостью уже сам болтал, хотя и не без помех; на него напала мучительная икота:

— Я сразу пошел, ик … Ну потому что просто мимо шел, ик?… Что я, должен был стоять и пялиться на авто, будто деревенщина какая?! А, еще я слышал … ик!.. как он называл этого бородатого… ик!.. профессором.

— Профессором? — пробормотал Зыга, наливая ему еще. Он вздохнул с облегчением, обнаружив, что Гайец уже не замечает, что опередил всех на несколько рюмок, в то время как его компания почти не пьет. — Что еще за профессор?

— А это совершенно не важно, пан Зыгмуся, совершенно! — махнул рукой Гайец. — Мне достаточно, что он разговаривал с жидом.

— А когда это было?

— Когда? Да при шведах, ха-ха… Ну вроде… ик!.. да, в субботу вечером!

«За несколько часов до убийства, не за несколько дней», — отметил у себя в памяти Зыга.

— А вы об этом кому-нибудь говорили? — спросил он, зевая во весь рот.

— А кому? Кому, дорогой вы мой пан Зыгмуся?! — Гайец, растрогавшись, обнял младшего комиссара. — У меня только два друга всего и осталось. Вы да эта грязная коммунистическая свинья! — указал он вилкой на Закшевского.

— Опиши его, друг, что-то у меня вроде начинает складываться.

— Ты прям не боксер, а какой-то судебный следователь! — загоготал Гайец, оплевав стол кусочками сельди.

— Начал — так говори, а не миндальничай, будто барышня, — вставил Закшевский, потянувшись за папиросой.

— Ну, профессор как профессор. За пятьдесят, с бородой а-ля Халлер[33]…

Пока он говорил, в мозгу у Мачеевского проходили, как в фотопластиконе[34], картотека следственного отдела, фотографии из газет, лица случайных прохожих, которых какие-то тайные фрейдовские законы велели ему запомнить. Все это стало опасно напоминать карусель или киношный трюк, когда первые полосы газет, вращаясь и проникая одна в другую, за неполную минуту образно воспроизвели неделю газетной травли и нападок. Зыга быстро закусил селедочкой и потянулся за пивом. Чрезмерные интеллектуальные усилия во время пьянки часто заканчивались для него рвотой.

Карусель резко остановилась. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Гайец спросил:

— Ну и что? Знаешь?

— Знаю, — кивнул он, оглушенный собственным открытием. Как бы идиотически это ни звучало, мысленным взором он видел единственный непокрытый белым пятном цензуры фрагмент первой полосы последнего номера «Голоса». Фото профессора Ахейца, специалиста по реставрации фресок.

Только через минуту до него дошло, что он сморозил глупость. Он не должен был этого говорить. Крепкая голова у этого Гайеца; хоть Зыга и пил не более, чем требовала суровая необходимость, он все равно сломался.

Мачеевский поспешно пытался придумать, что бы такое солгать.

— Это профессор … — начал он. «Ахейский, Ахейцы, Ахиллес, — лихорадочно соображал он. — Гомер, троянская война…» — Профессор Троян, я в газете читал.

— А ш-што … — Гайец икнул, — о нем писали?

На это ответить Зыге было нечего. Он прикрыл рот ладонью и, буркнув: «минуточку», резко встал с места. Направился неверной походкой к двери рядом со стойкой.

Когда он открыл дверь, в ноздри ударил запах мочи и хлорки. Короткий темный коридор вел в клозет, освещенный тусклой лампочкой. Слева две кабинки, справа — стена, облицованная бледно-зеленой панелью. По ней из нескольких отверстий в горизонтально прикрепленной трубе еле-еле стекала вода в канавку в бетонном полу. Над этой сточной канавой, более или менее на середине течения, горилообразный тип в клетчатом пиджаке раскачивался, словно стираные подштанники на ветру. Правой рукой он возился с брюками, левой держался за трубу, чтобы не упасть.

Мачеевский встал дальше, в самом углу, и расстегнул ширинку. Он хотел немного подумать, не следя за тем, чтобы не ляпнуть чего-нибудь при Гайеце. У него уже было немало: его собственное убеждение, что смерти Биндера и Ежика, хоть и кажутся с виду не связанными, должно что-то объединять, а также подтверждение того, что Биндер и Ахеец встречались по крайней мере один раз, и встречались тайно. Эти три элемента мозаики объединяли особа редактора и его газета, в которой профессор виднелся на фотографии и которую Ежик цензурировал. Однако разрозненные детали по-прежнему не желали складываться ни в одну конкретную фигуру. Еще более замутняли картину еврейский банкир-выкрест и его черный кадиллак. Зыга не находил ни следа преступной мотивации.

Младший комиссар ухватился за трубу над панелью и вдруг перед самым носом увидел нарисованное наспех изображение сисястой бабы, которая губами удовлетворяла блаженствующего кавалера. Его же обрабатывал сзади какой-то бородатый толстяк. Мачеевскому припомнились останки Биндера, при виде которых ему тогда пришлось отворить окно, чтобы не вырвало…

Тип в клетчатом пиджаке громко вздохнул, закончив ссать, и, пошатываясь, двинулся к двери. Зыга вдруг тоже покачнулся, хоть не выпил и половины того, что гориллообразный. Озарение пришло внезапно и огрело по морде так, что младший комиссар чуть было не забрызгал себе ботинки.

— А чтоб тебя! — пробормотал он.

Безымянный карикатурист специально для Мачеевского изобразил аллегорию криминальной загадки, над которой тот ломал себе голову. Баба — это Биндер (увиденный в последний раз, notabene, с пенисом во рту), первый тип — Ежик (заметьте, дорогой Ватсон, убитый в двух шагах от борделя), а второй — Ахеец (какое совпадение, даже физиономически его газетная фотография полностью соответствовала порнографическому рисунку в клозете!).

Ну да, Биндер печатал в «Голосе» свои разоблачения и клеветнические нападки. Цензор раз за разом затыкал ему рот, как этот фраер со стены своей девке. Однако в блаженном экстазе не следил, не имеет ли кто его сзади. Видеть, что происходит в действительности, мог наклонившийся вперед Биндер, а цензор?… Даже у такой гниды из староства нету глаз на заднице. Только какой интерес специалисту по историческим памятникам в том, чтобы трахать чинушу?

Задумавшись, Зыга даже не заметил, как закончил отливать, только стоял, всматриваясь в творение клозетного художника.

— Достаточно проверить, что видел поиметый Биндер! — пробормотал он себе под нос.

— Эй, вы! — ответил ему неожиданно голос официанта.

Зыга оглянулся.

На сей раз у официанта не было перекинутой через руку тряпки. Он держал ведро, из которого поднимались испарения хлора.

— Тут не галерея! — проворчал он. — Кончай, пан, дезинфекцию делать надо. Ща закрываемся.

— А телефон у вас тут есть? — Мачеевский застегнул ширинку.

— Ага, а еще телеграф и патефон! — Толстяк схватил ведро, будто собираясь выплеснуть его на Зыгу. — Алкаши хреновы!

* * *

— Алло, центральный комиссариат государственной полиции, слушаю вас, — отозвался в трубке голос дежурного старшего сержанта.

Зыга глянул краем глаза на железнодорожника, который, несмотря на предъявленное удостоверение, по-прежнему не верил, что этот настырный алкаш с носом, неправильно сросшимся после какой-то жестокой драки, и впрямь офицер следственного отдела. В дежурку его пустил, но сам выходить и не думал, хотя Мачеевский многозначительно покашливал. Начальник станции делал вид, будто этого не замечает, и углубился в изучение каких-то таблиц.

— Это М-масиевски, кто у телефона? — спросил младший комиссар.

— Пан комиссар Мачеевский? Так точно, старший сержант Новак. Вас плохо слышно, — добавил дежурный, хотя Зыга был уверен, что говорит совершенно нормально.

— Это не имеет никакого отношения к делу, — произнес он медленно и так старательно, как будто тренировал дикцию. — Мне надо проверить, отправили ли уже из моего кабинета рапорт в… — он бросил яростный взгляд на железнодорожника, — в командование округа корпуса.

На том конце провода повисла тишина. Младший комиссар ругался себе под нос, что так упорствовал насолить трепачам из контрразведки и легкой рукой отдал им ключевой для дела номер «Голоса». Тот самый, с объявлением о девочке и молитвенничке — и отцензурированной первой полосой с фотографией профессора. В ней должно было таиться элегантное решение геометрической задачи: Биндер — Ежик — Ахеец, нить, связывающая двух убитых и одного живого.

— Нет, пан младший комиссар, не знаю, как это могло случиться…

— Всегда одно и то же, ничего нового, Новак. Утром… — Зыга уже собирался сказать, что заберет неотправленную посылку, но раздумал. Рядовым полицейским не следует знать слишком много, а то могут все испортить. — Утром я сам этим займусь. — Он положил трубку.

Начальник станции наконец поверил, что пьяный тип в его дежурке действительно важный следователь.

— Я должен идти, пан начальник, — оправдывался он кротчайшим тоном. — Сейчас будет Львов — Рава Руска — Варшава.

Мачеевский посмотрел на часы, но они, наверное, запотели, и он, лишь когда поднес циферблат к глазам, разглядел, что уже почти половина первого. Он приподнял шляпу и вышел на перрон, а потом на улицу.

У вокзала на несколько минут возникло оживление, последние пассажиры спешили на ночной поезд. Кто-то налетел на Зыгу, задел его чемоданом да еще и буркнул, что он торчит посередь дороги. Потом все снова успокоилось. Грустные извозчичьи клячи дремали в дышлах, два таксиста стояли рядом с машинами и курили папиросы, но им даже не хотелось разговаривать. Мачеевский с минуту размышлял, не взять ли такси или извозчика, но в итоге признал, что для одного вечера уже и без того изрядно истощил оперативный фонд. Одно хорошо, что он как начальник не должен ни перед кем отчитываться, на что пошли бабки.

Пока Зыга стоял так перед главным входом и размышлял, как лучше добраться домой, резкий порыв ветра сорвал с него шляпу. Младший комиссар побежал за ней через привокзальную площадь, стараясь не вляпаться в конские лепешки. Когда наконец дотянулся и ухватил за поля, перед ним выросли черные сапоги. Отирая рукой грязь со шляпы, Мачеевский поднял глаза. Рядом с ним стоял полицейский с голубым треугольником старшего участкового на рукаве шинели.

— Шли бы вы лучше домой, на сегодня, пожалуй, хватит, а? — сказал он, хмурясь, чтобы придать себе суровости.

— Так точно, пан начальник, — серьезно ответил младший комиссар и повернул в сторону Крохмальной.

* * *

Низко висящая луна то и дело выглядывала из-за быстро несущихся туч. Улица Вапенная была темна и пуста, ветер носился по лугам над рекой, не встречая никакой преграды, кроме сгорбленного, придерживающего шляпу младшего комиссара Мачеевского. Никто в здравом уме не ходил по ночам этой неосвещенной дорогой, кое-как засыпанной щебенкой. Но именно этим путем Мачеевскому было ближе всего до дома, каких-то двадцать-тридцать минут пешего хода.

Когда Зыга наконец перестал думать о расследовании, он почувствовал, что водка взяла свое. Пошатнувшись, он провалился в глубокую лужу и ощутил в горле вкус желчи. Доплелся до моста через Быстрицу. Мост был уродливый, но прочный, стальной. Не то что деревянный на Пилсудского, который самые тяжелые фургоны преодолевали с трудом. Однако Мачеевскому казалось, что в эту ночь ветер умудрился раскачать пролет. А потом морская болезнь настигла его окончательно. Он снял шляпу, чтобы не свалилась в воду, и перегнулся через перила.

Зыга еще долго откашливался и сплевывал в реку, но в результате почувствовал себя лучше. Он захохотал сам над собой, поднял голову и заревел во весь голос:

Теки Быстрица до Вепша

Тра-та-та-та-ра-рай!

А «Униа Люблин» наша

В каждом матче, побеждай…

Где-то впереди, близ фольварка на Рурах, разлаялись собаки. Слева всполошенный фраерок швырнул наугад картофелиной в пустоту. Зыга поплотнее натянул на голову шляпу, поднял воротник пальто и двинулся вперед.

Не прошел он и ста метров, как лай сделался громче, а на дороге замаячили светящиеся в темноте глаза. Это были не фольварковые псы, а какая-то бродившая по лугам стая бездомных. Зыга враз протрезвел. Он попытался ретировался в сторону моста, но было уже поздно. Несколько дворняг подскочили к нему, яростно рыча. Мачеевский выхватил из кобуры револьвер, но прежде чем он успел выстрелить, самый остервенелый из одичавшей своры вцепился ему в полу пальто. Зыга отступал, все время целясь в кудлатую голову, однако в тусклом свете луны ему казалось, что он видит два, а то и три дула. Все они постоянно дрожали, и постоянно какое-то одно было направлено не на пса, а Мачеевскому в ногу.

Дворняга вцепилась зубами в рукав, но младший комиссар сумел заехать ей прикладом — сначала по твердому лбу, потом в нос. Пес, заскулив, отскочил, но уже подбегали двое следующих. Зыга выстрелил раз, второй, третий. Глаза одной из дворняг потухли, послышался пронзительный скулеж, а остальные куда-то ретировались — наверное, в сторону ипподрома и конно-спортивного клуба.

Зыга бежал, думая только о том, чтобы держаться дороги. В фольварке кто-то зажег свет, где-то хлопнули двери, но младший комиссар миновал постройки и добежал до мощеной улицы. Он ни разу не думал, что зрелище уродливых одноэтажных домишек и маячащей за ними глыбы кирпичного завода когда-нибудь будет ему приятно. Только теперь он спрятал оружие и, тяжело дыша, достиг пустой в это время автобусной остановки. Облокотился о столб, дрожащими руками вытащил папиросу, но едва зажег спичку, ветер тут же задул слабый огонек.

Среда, 12 ноября 1930 года

Мачеевский открыл глаза еще до того, как зазвонил будильник. Горло у него пересохло и задубело, будто сапожная колодка, в висках ломило. Он оглянулся на книжный шкаф с кое-как расставленными книгами, проверил, в состоянии ли прочитать титулы на корешках, даже когда они стоят вверх ногами. Всё оказалось в порядке: похмелье он контролировал.

В ожидании, пока зазвонит будильник, такой же назойливый, как телефон на его столе в комиссариате, он обводил взглядом комнату. Зофья ненавидела эту нору, ничего удивительного, что она воспользовалась первой же возможностью, чтобы удрать. Хотя и выдержала с ним почти два года, пытаясь цивилизовать мужа. «Ты скоро получишь повышение, Зыга, а мы живем, как банкроты», — повторяла она снова и снова. Потом они начали ссориться по всякому поводу и вообще без повода и наконец перестали разговаривать совсем. Начальство Мачеевского косо смотрело на разводы, но не было бы счастья, да несчастье помогло: через полгода после того, как Зофья сбежала с любовником, ее доконала чахотка. Таким образом, Зыге не пришлось продавать безобразный дом, оставшийся от тетки, и вместо аморального разведенца он стал закаленным судьбой вдовцом. А несколько месяцев спустя — младшим комиссаром и начальником отдела.

Размышления оборвал яростный звон. Мачеевский прихлопнул будильник, а когда тот замолк, спустил ноги с кровати, нащупывая тапки. И не сразу обнаружил, что тапки далеко, под самым окном. Ноги мгновенно заледенели. Зыга принялся растапливать печь.

Он любил утреннее похмелье. Тогда он мог выключить не только будильник, но и сидевшего в нем полицейского. Подбрасывая щепки в огонь, Зыга думал о приятном: что на кухне должно было остаться еще несколько яиц, четвертушка не слишком черствого хлеба и уж точно — кофе и сахар. А если он не ошибся в расчетах, то, может, даже чуть-чуть молока. Но когда он оторвал листок календаря, чтобы оживить им угасающий огонь, наступило неприятное отрезвление: была среда, а в среду приходила Капранова, чтобы навести в его жилище хоть какой-то порядок. Если бы Зыга предупредил ее заранее, баба повыпендривалась бы, но заявилась в четверг. Только у него раньше это совершенно вылетело из головы.

Капранова жила через два дома отсюда, с мужем инвалидом, который рассказывал, что потерял ногу на большевистской войне. Однако Зыга хорошо знал, что произошло это на ближайшем кирпичном заводе на Глиняной. Мужик всю ночь крепко пил, а утром пошел на работу, с трудом помня, как его зовут. Когда он выл от боли, лежа под стопкой тяжелых, влажных, еще не обожженных кирпичей, от него, говорят, несло, как от водочного завода. В результате он не получил никакой компенсации, а с работы его выставили без выходного пособия. Теперь он пил меньше — не на что было, и как милости ждал каждой среды, когда жена приносила домой пару злотых от «любимого господина комиссара».

Впрочем, не только пару злотых. Мачеевский не раз умышленно оставлял на виду полпачки папирос — целую бы Капранова не взяла, это было бы шито белыми нитками, а у нее были свои повадки воришки. Подобным же образом исчезала порой часть содержимого недопитых бутылок или какие-то закатившиеся по углам грошики. Взамен же появлялось молоко, масло или яйца. Однако в эту среду Зыге хотелось немножко покоя.

Едва он успел умыться, одеться, более или менее почистить ботинки и перекусить, заскрипела калитка и послышались шаги Капрановой. И почти тут же она постучала и вошла. Она была маленькая, толстая, но несокрушимая и шумная, как танкетка. И сразу начала трещать как заведенная:

— А, доброе утро, доброе утро, дорогой пан комиссар! Ну и бардак тут у вас! Вы не нервничайте, оно для здоровья вредно, а убийцу этого вы, видать, не поймаете. Потому как, люди говорят, это вампир. Яичницу вы так поджарили, что только гляньте, вся кухня забрызгана! Мой заладил одно, что, мол, всенепременно будет война с Советами, потому что Пилсудский старый, но ведь Пилсудский — он такой, не умрет спокойно, пока большевиков не погонит, а?

Капранова деловито размазывала грязь тряпкой, а ее маленькие хитрые глазки шарили, высматривая, что плохо лежит.

Мачеевский закурил папиросу и отхлебнул кофе.

— Пилсудский Пилсудским, а молока, Капранова, не принесли? — спросил он.

— А что? Голова болит? — Она скривила в ехидной усмешке толстые губы. — Этой бабы из деревни не было еще. Наверно, потому, что после праздника. Все псы заливались, как вы, пан комиссар, под утро домой возвращались. И вроде б стрелял кто-то.

— Стрелял?! — пробормотал Зыга. Он до сих пор не мог придумать, как объяснить использование служебного оружия. — Ну и что!

— Я не трепло какое, чтоб языком направо-налево молоть. Если кто спросит, так я не слыхала ничего. И старик мой ничего слыхать не мог, хоть и трезвый был. — Она подошла поближе, якобы для того, чтобы вытереть стол, но несколько раз глянула на младшего комиссара так многозначительно, что он сразу полез в карман.

— Здесь у меня для вас, Капранова, пять пятьдесят… Пусть будет шесть… Ладно, десять злотых! Приберете, Капранова, из магазина принесете, что там сочтете нужным, ну и так далее. И конец разговору, а то у меня голова болит.

Почти через час, когда Мачеевский шел быстрым шагом вдоль Литовской площади, ему почти дежа-вю заступила дорогу монструозная бутылочка.

— Господин хороший, помогите на молоко для нищих деточек… — окликнул его пьяный бас. В отверстии сверкнули налитые кровью глаза, забренчала кружка с мелочью.

— Отстань, приятель, сам бы молока выпил после вчерашнего.

— А то я нет! — оскорбленно ответил сборщик. — Не вы один патриот.

* * *

Молодой дежурный в комиссариате нервно крутил в руках карандаш, глядя на разъяренное лицо младшего комиссара Мачеевского.

— Я ничего не знаю, — прибег он наконец к последнему аргументу. — Это Новак мне велел отправить пакет в контрразведку, когда дежурство сдавал. Говорил, что вы, пан младший комиссар, ночью звонили и напоминали.

— Я сказал, что сам этим займусь! — Зыга сжал кулаки.

— Так точно, именно так мне Новак и передал. Ну, я и хотел… — он замолчал, подыскивая слова, — проявить служебную инициативу, пан комиссар. Вы же ведь не сказали, чтобы не отправлять, только, что сами этим займетесь. Вот я и хотел…

— …облегчить мне работу? — язвительно подсказал Мачеевский.

— Так точно, пан комиссар.

— А чтоб тебя! У вас пуговица расстегнута, — бросил Зыга и взбежал по лестнице.

Вихрем ворвался в свой кабинет. Он пришел первым, даже раньше Крафта. Проверил, есть ли вода в стоящем на подоконнике электрическом чайнике, и воткнул его в розетку. Потом вынул из ящика стола телефонную книгу. Набрал номер.

— Банкирский дом Гольдера? — спросил он. — Здравствуйте. Младший комиссар Мачеевский, следственный отдел. Я хотел бы поговорить с паном председателем Липовским.

— Боюсь, что пан председатель еще не пришел, — услышал он отработанный безличный голос чиновника. — Будьте добры, перезвоните позже.

Ему стоило больших усилий, чтобы не сказать ничего, кроме «до свидания». Первый послепраздничный день начинался паршиво, и хоть это была среда, она обладала всеми свойствами понедельника. Мало чем помогло и появление Крафта.

— Но зачем этим заниматься? — наивно поинтересовался заместитель, когда Мачеевский сообщил ему оплаченную похмельем информацию. — Зыга, это же всего-навсего какой-то пьянчуга, который, может, что-то и видел, а может, и не видел. Любой адвокат это отведет. А кроме того, дело Биндера уже не у нас.

— Зато у нас дело цензора, — напомнил младший комиссар.

— Но о том, что эти дела что-то объединяет, говорит только твой сломанный нос. Как ты вообще это увязал?

Мачеевский не упомянул Генеку о клозетной графике в забегаловке на Крохмальной. Крафт, с его деловым, толковым умом, был бы не в состоянии принять такого довода. Так же, впрочем, как и суд.

Зыга вздохнул и посмотрел на часы. До инструктажа оставалось еще немного времени, поэтому младший комиссар занялся вчерашними рапортами.

Как он и предполагал, вдова убитого цензора ничего не знала о том, что Павел Ежик имел каких-либо врагов. Записывая ее показания, Гжевич добавил в служебных замечаниях, что та, всхлипывая, говорила в основном о низком пособии, которое получит за мужа, и о золотой швейцарской «Омеге» с гравировкой на годовщину свадьбы. Да, младший комиссар вспомнил следы от часов на запястье убитого. Он потянулся было за следующим рапортом, но тут его что-то дернуло.

— Гжевич уже здесь? — спросил он Генека.

— Да, он пришел сразу после меня.

Мачеевский схватил бумагу, исписанную неразборчивыми каракулями Гжевича, и заглянул в комнату уголовных сыщиков.

— Что это? — сунул он листок под нос слегка перепуганному агенту.

— Что-то не так, пан начальник? — удивился тот. — Я все исправлю, только скажите…

— Как я могу понять, что она говорила о часах? Что они красивые, что золотые, что дорогие, или что? Что конкретно? — разнервничался младший комиссар.

— А-а-а, ну да! Но там действительно ничего такого особенного, — принялся оправдываться сыщик. — Эти часы Ежик несколько дней назад отдал в мастерскую, только не оставил жене квитанции. Ну, она и беспокоится, что не сумеет их загнать.

— А где это написано?! — Зыга хлопнул кулаком по заметкам Гжевича так, что чуть не порвал бумагу. — Вы что, хотите опять патрулировать улицы?! — рявкнул он, выбегая из комнаты.

Пока молодой агент пытался понять, чего он опять недосмотрел, Мачеевский уже читал очередной протокол с показаниями советника Повсиновского, начальника отдела цензуры староства. Этого потрясло не столько само убийство, сколько место, в котором обнаружили тело. Государственный служащий, зарезанный в темном переулке рядом с борделем?!..

Сия пикантная подробность, разумеется, не могла ускользнуть от «Голоса». Одно Зыга должен был признать за этой газетой: отдел городских новостей работал в ней весьма исправно. Когда он взял со стола еще пахнущий типографской краской номер, сразу бросился в глаза короткий текст на первой полосе:

ТРУП НА ЖМИГРУДЕ

Второе политическое убийство за последние дни?

Вчера, 11-го числа сего месяца, в ранние утренние часы, на задах домов свиданий были обнаружено тело мужчины. Метко раненный ножом он, вероятно, скончался вскоре после нападения и грабежа. Убитым оказался служащий цензуры люблинского староства, Павел Ежик. Следователь, ведущий дело, не исключает мотива бандитизма. Однако столь же вероятным кажется, что это могло быть политическое убийство, совершенное законспирированной бандой жидо-коммунистов. Мы спрашиваем от имени жителей Люблина: сколько еще потребуется омерзительных преступлений, чтобы власти положили этому конец? (гй)

Мачеевский отметил с долей удовлетворения, что не он один догадался связать смерти Биндера и Ежика. Хотя предпочел бы оказаться в более приятном обществе, чем таинственный «гй» из «Голоса».

Отложив газету, он снова вспомнил след от часового ремешка на запястье Ежика. Все-таки след выглядел свежим. Мачеевский позвонил судебному медику, но номер не отвечал.

Сразу после девяти в кабинет набились агенты. Зыга для начала позволил Крафту отправить работать тех, кто задержался с рапортами. Оставшихся разделил на три группы. Большую послал в город слушать свежие сплетни. Потом приказал Вилчеку пойти на Пяски и деликатно собрать информацию об Адаме Гайеце, служащем сахарного завода «Люблин».

— По-тихому, неофициально, — сказал он. — Как вернешься, перескажешь все мне, а если не будет меня, то младшему комиссару Крафту. Пан Крафт, попрошу вас отыскать меня по телефону и пересказать. — Он ненадолго прервался, снова задумавшись над часами цензора и над тем, чему лучше верить: показаниям или все-таки своему чутью. — Ты, Фалневич, как закончишь рапорт, поедешь в Двойку и предупредишь тамошних. Два вопроса: не швыряется ли кто-то из теплой компашки бабками и не получил ли кто-нибудь на именины золотую «Омегу». А ты, Зельный, каким чудом управился с рапортом? Иди в редакцию «Голоса». Потребуй еще раз понедельничный номер.

Оставшись наедине с заместителем, Мачеевский снова поставил воду для чая и засел над чистым листом бумаги. Если бы Крафт встал и заглянул ему через плечо, он безмерно бы удивился, хотя и привык к диковинным идеям начальника отдела. А увидел бы он, что младший комиссар набрасывает непристойную картинку с бабой, ее хахалем и обрабатывающим ему зад педерастом. И что Зыга пялится на свои каракули почти как искусствовед на загадочную улыбку Моны Лизы.

Первая порция чая за утро была омерзительна, вторая — отвратна, третья имела вкус Сократовской цикуты. Но наперекор себе Зыга пил его, вдыхая пар. Он позволил своим мыслям уйти в сторону, за пределы магического треугольника Биндер — Ежик — Ахеец. На его рисунке — тоже треугольник, непристойный. Как обычно с похмелья, Мачеевского уносило в высокие эмпиреи. Сейчас он задумался, не была ли связь порнографических каракулей с убийствами лишь проказой его ума. Что сказали бы на это первые сыщики в Европе, доминиканцы — Domini canes — псы Господни, поднаторевшие в дотошном анализе признаний еретиков? Расширение круга подозреваемых и увязывание различных дел в один логический узел было ведь как раз их специализацией! Увы, Мачеевскому, сортирному Торквемаде, некого было об этом спросить: последние доминиканцы исчезли из Люблина, когда царь запретил орден. К тому же предчувствие подсказывало следователю, что им больше понравился бы младший комиссар Томашчик.

Он уже собрался было спросить об этом Крафта, но тот наверняка ответил бы — правда, на полицейском жаргоне, — что как евангелист не имеет понятия.

Через полчаса вернулся Зельный, а с ним в кабинет вошли двое полицейских. Все трое держали под мышками столько номеров «Голоса», что ими запросто можно было бы облагодетельствовать несколько разносчиков газет.

— Не хотели давать, — сказал агент, кладя свои трофеи на стол Мачеевского. — Жаловались, что полиция все губит. И что они об этом напишут.

— Что это такое? Я просил одну.

— Но вы бы ведь не хотели, пан начальник, чтобы кто-то смекнул, в каком номере суть? — улыбнулся Зельный.

— Так-так… — Зыга перевернул бумажку с рисунком и отыскал среди принесенной макулатуры тот самый номер. Внимательно изучил первую полосу, после чего спрятал газету в папку.

Потом снова потянулся к телефону.

— Банк Гольдера? Младший комиссар Мачеевский. Пан председатель Липовский на месте?

— Мне очень жаль, пан комиссар. Пан председатель ушел по делам и сегодня принимать не будет.

— Если нет пана Хенрика Липовского, то, может, есть пан Хаим Гольдер? — прошипел себе под нос Зыга.

— Извините, не расслышал, — ответил вежливый голос в трубке.

— До свидания.

Зельный многозначительно глянул на шефа.

— Пан начальник, — начал он с некоторым удивлением. — Мы можем туда пойти, помахать удостоверением, ворваться силой в кабинет, и кто нам что сделает?

— Ты что, правда не понимаешь, Зельный? Дело Биндера ведь уже не у нас.

— А на хрена козе баян? Прошу прощения, Биндер — банкирскому дому Гольдера.

Зыга задумался, не повторить ли агенту все то, с чем чуть раньше ознакомил Генека, но тут же отказался от этой мысли.

— Подожди в комиссариате, ты можешь понадобиться, — только сказал он. — Кое-что Биндера с Гольдером связывает, это я беру на себя. Пан Крафт, у вас есть где-нибудь поблизости телефон цензуры?

* * *

Бюро контроля печати напомнило Мачеевскому редакцию «Курьера», которую он посетил два дня назад. Там было так же холодно, пахло типографской краской и библиотечной пылью. На четырех столах высились стопки газет, бумаг и книг. Судя по названиям и объемам, там было все: от путеводителей и научных трактатов до сентиментальных романов и томиков поэзии. У окна, за пятым, самым маленьким столом, сидел молодой блондин в очках и черном костюме, словно после работы собирался на похороны. Только вот Ежика, насколько помнил Зыга, должны были хоронить лишь через два дня.

— Младший комиссар Мачеевский, — представился Зыга. — Я предупреждал по телефону.

— Прошу вас. — Чиновник встал и немного раздвинул бумаги на соседнем столе. — К сожалению, я еще не нашел номер, который вы просили. Извините, но я здесь недавно, а коллега Ежик… Вы понимаете.

— Понимаю. — Младший комиссар сел, положив шляпу на стопку книг у подоконника. Заглянул в блокнот. — Пан референт Ян Стольчик?

— Младший референт, — уточнил чиновник.

Зыга посмотрел на его улыбающееся, добродушное лицо. Он, правда, не видел до сих пор ни одного живого цензора, однако этот скорее ассоциировался у него с учителем, а не с «душителем свободы слова», как написал когда-то Закшевский в своей коммунистической газетенке. Хотя с точки зрения староства, покрывание белыми пятнами газетных столбцов и конфискация неблагонадежных книг, вероятно, не сильно отличалось от исправления ляпов вроде «черипаха», или «Пелсудский» красными учительскими чернилами.

— Ищите спокойно, я подожду, — кивнул Мачеевский. — А да, минутку! За каким столом сидел пан Ежик?

— За этим. — Цензор перешел в угол помещения. На его лице мелькнул деревенский суеверный страх, как будто в этом закутке водились привидения.

— Могу я его осмотреть?

— Пожалуйста, пан комиссар, но вы ничего не найдете. Нам нельзя ничего приносить из дома. И выносить, разумеется, тоже.

— Разумеется. — Мачеевский принялся открывать ящики и просматривать бумаги. — А нет ли у вас каких-нибудь подозрений? — спросил он молодого цензора, склонившегося над нижней полкой массивного стеллажа рядом со входом.

— Ну, так это известно. — Стольчик выпрямился. — Коммунистическая банда! — выпалил он.

У Зыги уже вертелся на языке вопрос, не вычитал ли это чиновник в не слишком благонадежном «Голосе», но он с суровым видом произнёс:

— Следствие продолжается, и, как видите, мы повысили бдительность. А так, между нами, не было ли у кого-нибудь из ваших коллег конфликтов с убитым?… — Он многозначительно замолчал.

— Вы так думаете? — Цензор протер очки.

— Никогда не известно, где могут быть их агенты, — шепнул Мачеевский.

— Справедливо, — поддакнул Стольчик. — С агентами Москвы… Вот, пожалуйста. — Он протянул младшему комиссару свернутый в рулон лист еще не разрезанной газеты.

— Спасибо. — Зыга глянул на первую полосу. Увидел знакомое фото Ахейца, но на сей раз — обрамленное текстом на весь разворот. — А знаете, есть еще одна деталь, — начал он небрежным тоном. — Вы не помните, в день смерти у пана Ежика были на руке часы?

— Часы? — Молодой чиновник почесал затылок, совсем как школьник, которого неожиданно вызвали к доске. — А-а-а, с часами коллеги Ежика это была мелкая конторская склока! В прошлый вторник… нет, в среду, он заявил, что его обокрали, и даже обвинял нашего сторожа, что, может, тот нашел на умывальнике в туалете и не отдал. А в понедельник, то есть в день смерти, — поправился Стольчик, — у него действительно были часы…

— Обокрали, — задумался Мачеевский. — А жене он говорил, что отнес к часовщику.

— Может, забыл, — пожал плечами чиновник.

— А вы бы забыли? — спросил сыщик.

— Я — нет, — поспешно согласился Стольчик, невольно озираясь по сторонам, хотя кроме них двоих, в комнате никого не было. — Но… Может, мне и не следует так говорить о покойном, однако последнее время пан Ежик был какой-то сам не свой, такой дерганный… Я думаю, у него были финансовые проблемы.

— А откуда такой вывод? — Младший комиссар посмотрел на собеседника внимательнее.

— Потому что я слышал от коллег о его жене. Похоже, она не очень-то знает счет деньгам, и я так думаю… хотя это только мое личное мнение! — снова испугался он. Когда Мачеевский доброжелательно кивнул, он вздохнул и закончил: — Я думаю, что он эти часы заложил в ломбарде, но не хотел признаваться.

Зыга испытующе смотрел на младшего референта.

— Одним словом, пан Ежик имел проблемы и склонность к мелким конторским склокам?

— Но цензором он был идеальным, и я многому у него научился, — заявил с каменным лицом Стольчик.

— Ну разумеется, потому-то я и веду расследование лично, — столь же серьезно ответил Мачеевский. — Прошу прощения, что оторвал вас от работы. Впрочем, и у меня ее немало.

Он указал на газету, которую держал в руке, после чего устроился за столом Ежика. Зыга не был медиумом, чтобы почувствовать, о чем думал работавший тут до недавнего времени человек. Однако он хорошо знал этот тип мелкого быдла, который боится жены, стыдится коллег, а сторожа ругает последними словами. Младший комиссар не сомневался, что цензор подобострастно, с любезной улыбочкой принял взятку, всем своим видом показывая: «Целую ручки», а потом помчался в бордель демонстрировать мужественность.

Мачеевский вытащил блокнот и начал читать изъятую статью:

КОЛОНИАЛЬНАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

Люблинцам бусинки, а золото в карман!

Читателям приключенческой литературы известен способ, каким торгуют с дикарями. Скольких героев наших любимых книг в обмен на горсть бусинок или несколько локтей ситца одаривали драгоценной слоновой костью или же другими ценными товарами? Однако оказывается, что подобные операции можно проводить не только в Африке, Латинской Америке, на Мадагаскаре или в деревушках наших Кресов[35]. Люблин, правду сказать, не поселение дикарей, но и здесь при определенной доле коварства можно вести подобные «дела». Мы не раз с радостью и удовлетворением сообщали о прогрессе в реставрационных работах часовни в Замке, бесценном памятнике эпохи Средневековья. Конечно же, мы хвалили за это наше староство, что тем более знаменательно, поскольку такое случается на наших страницах не часто. Но выяснилось, что всех нас провели…

Зыга не сомневался, что текст, подписанный «Редакция», вышел из-под пера Биндера. Он узнавал этот примитивный, язвительный стиль, не лишенный, однако, оригинальных метафор. Быстро пробежав взглядом два следующих, не слишком новаторских абзаца, он дошел до сути:

Как нам стало известно из хорошо информированных источников, даже руководящий работами проф. Ахеец не имел полного представления о сокровищах, которые скрывает, а может, надо сказать: скрывал Замковый холм. Столь значительный факт как для польской науки, так и для общественности нашего города, был тщательно скрыт. Причина такого положения вещей может быть только одна — итак, осуществляющий надзор пан староста и «щедрый жертвователь», то есть Товарищество промышленников, все находки решили оставить себе. Исторические фрески сорвать со стен не удалось, и, вероятно, только по этой причине они останутся на своем месте!

Биндер еще малость поплевался ядом, а под конец пообещал «верным Читателям газеты», что этого дела так не оставит и будет «незамедлительно» информировать о новых фактах.

Под удаленной цензурой статьей было написано от руки красными чернилами:

Оскорбляет авторитет и достоинство государственных и тюремных властей; подрывная пропаганда. — Реф. П. Ежик

Зыга еще раз пробежал взглядом статью и, заскрежетав зубами, начал переписывать ее в блокнот. Через пару минут его нервозность прошла, а тупая работа очистила сознание почти как у буддийского монаха, который целыми днями вращает молитвенную мельницу.

Замечание цензора казалось Мачеевскому все более подозрительным. Если, по мнению Ежика, Биндер наступил на мозоль властям, то почему не были изъяты только абзацы, откровенно атакующие староство? Какой интерес цензуре покрывать даже мнимые махинации Товарищества промышленников? На то существует гражданский суд, а не староство. Если же чиновник проявил столь далеко идущее рвение, рискнул обжалованием в суде, ясно, что сделал он это по чьему-то распоряжению.

Ну и почему сам Биндер стал давать залп из всех орудий? Ведь он знал важнейшую, самими же журналистами придуманную статью 107 предписания в законе о прессе: «Цензор реагирует на шок. К неприятной информации его следует готовить постепенно». Редактору «Голоса» надо было начать с аллюзий и намеков, а не выдавать сразу текст, который, как он должен был знать, в газете не появится. А следовательно, кто-то заверил его, что, несмотря ни на что, текст будет напечатан. Кто мог быть таким умным?

Далее — в статье упоминался (совершенно невинно!) профессор Ахеец, зато о банке Гольдера не было ни слова. Если оба они составляли «хорошо информированные источники», то почему один остался в тени, а другой всплыл? Если бы речь шла о другом журналисте, это можно было бы счесть проявлением бездарности, но не в случае Биндера: он-то тертый калач!

Мачеевский уже не сомневался, что непристойная фреска в клозете была столь же непререкаемым знамением, как неопалимая купина: Ахеец играл Биндером и Ежиком. Только во что?

— Прошу прощения, — прервал его размышления голос чиновника. — Если вам что-нибудь понадобится, я через минутку вернусь.

— Да! — почти прокричал Зыга. — Только одно. Могу я позвонить в комиссариат?

— Конечно, пожалуйста. Выход на город через ноль-один.

Когда дверь за молодым цензором закрылась, Мачеевский велел Крафту отправить кого-нибудь в ломбарды в районе Краковского Предместья.

— Да, речь идет об этой золотой «Омеге» Ежика. Не была ли она заложена на прошлой неделе и выкуплена обратно самое позднее в понедельник.

Он нажал на рычаг аппарата, после чего тут же набрал следующий номер. Прикрыл рот не слишком чистым платком и ждал до тех пор, пока кто-то не взял трубку.

— Golder Bank in Lublin? — пролаял он басом. — Guten Tag, Franz Muller aus Deutsche Bank in Frankfurt am Main hier[36].

Как и предвидел следователь, любезный чиновник на том конце провода на сей раз был рад помочь.

— Guten Tag, Herr Muller[37], — ответил он на неплохом немецком. — Чем могу служить?

— Я хотел бы поговорить с господином председателем Липовским.

— Naturlich, Herr Muller. Ein Moment, bitte[38].

В трубке что-то затрещало, и минуту спустя младший комиссар услышал другой голос, так же дышавший заученной любезностью:

— Guten Tag. Henryk Lipowski hier[39].

— Добрый день, пан председатель, — сказал Зыга по-польски. — Говорит младший комиссар Мачеевский, начальник следственного отдела. Прошу вас простить мне эту невинную шалость, однако, боюсь, что нам непременно надо поговорить. В вашей конторе через четверть часа?

* * *

Председатель Гольдер-Липовский был энергичным, интересным мужчиной лет под сорок. Зыга пожалел, что не взял с собой Зельного. Ему было бы полезно посмотреть, как должен смотреться костюм безупречного покроя. Даже когда банкир сидел, с выражением лица столь же безупречным, как и его одеяние, на костюме не появлялись ни пузыри, ни лишние складки. Лишь в глазах председателя читалась готовность отразить атаку, хотя по телефону Мачеевский почувствовал, что трюк с герром Мюллером его скорее развеселил, чем разозлил.

— К делу, чем я могу помочь полиции? Неужели появились фальшивые марки? — спросил Липовский, указывая на кресло напротив массивного дубового стола. Ничто не выдавало в нем еврейского происхождения. Он держался и говорил как поляк.

— А как ваши успехи в плавании, пан председатель?

— Успехи в плавании… — Банкир уже не скрывал веселья. — Теперь и я вспомнил. Зыгмунт Мачеевский, первое место округа в полутяжелом весе в 1925-м?

— В 1924-м. И как видите, пан председатель, сейчас вес уже скорее тяжелый. — Зыга небрежно похлопал себя по животу. — Будьте добры простить мне мое вторжение, но, во-первых, это визит неофициальный, а во-вторых, ради вашего блага.

— Неужели мне что-то угрожает?

Мачеевский закусил губу. Этот вопрос Липовский произнес таким же незначащим тоном, какого придерживался с начала беседы, однако что-то в нем прозвучало фальшивое. Возможно, это слишком мало, чтобы счесть успехом, тем не менее, если бы какой-то медиум проник в разум председателя, он наверняка обнаружил бы там возмущение того спокойствия, которое Липовский выказывал наружно.

— Как раз это я и хотел бы выяснить. — Зыга вытащил блокнот. Ему требовался предлог, чтобы держать что-нибудь в руках, если уж он не мог закурить папиросу. В кабинете не чувствовалось запаха табака, и пепельницы тоже нигде видно не было. — Однако начнем с голых фактов. Во-первых, незадолго до смерти редактора Биндера вы встречались с ним втайне здесь, у вашего банка, в вашей машине. Вас видели. Во-вторых, во встрече, кроме убитого и вас, принимал участие еще один мужчина. В-третьих, вы не объявились, когда пресса сообщила об убийстве и о начале расследования. В-четвертых, когда я вам звонил, вы не захотели разговаривать. Как вы, пан председатель, мне это объясните?

— Пан комиссар, я тут работаю и действительно не могу…

— Но для какого-то Мюллера из Дойче-банка могли. Или герру Мюллеру было назначено? — саркастически улыбнулся Мачеевский. — Ладно, скажем, что с моим «в-четвертых» вы определились. А что с предыдущими пунктами?

— Хороший из вас боксер, — ответил улыбкой Липовский. — Четыре коротких и отскок. Но что я могу сказать?! Вы меня не нокаутировали. Выпьете что-нибудь?

— Спасибо, я на службе. Итак?

— А говорили, что пришли неофициально! — поймал его на слове председатель.

Зыга понял, что на самом деле до нокаута было куда дальше, чем он рассчитывал, переступая порог банкирского дома.

— Пожалуйста, маленькую чашечку кофе. — Он подождал, пока Липовский передаст это секретарше, и продолжил уже более лисьим тоном: — Пан председатель, вы, безусловно, должны явиться в полицию, потому что эта ваша встреча с Биндером может оказаться важной для следствия. Есть, однако, еще кое-то: у меня имеются основания полагать, что это убийство может быть не последним. У вас жена, дети, такой замечательный банк…

— Вы мне угрожаете?

— Напротив. Добавлю, что пока только я один знаю, что вы виделись с Биндером.

— Сколько? — спросил по-деловому Липовский.

— Всё. — Зыга перегнулся через стол. — Всю правду.

— Пожалуй, мы не достигнем соглашения, — покачал головой председатель. — Вы совершенно не деловой человек.

Это прозвучало для Мачеевского очень по-еврейски, во всяком случае, так, как понимали еврейство люди с вывихнутыми патриотизмом мозгами типа Гайеца. Однако Зыга знал, что в определенных вопросах национальность не имеет никакого значения. На это четко указывал опыт американской полиции; там итальянские, ирландские, еврейские, а заодно и польские гангстеры разделили районы и всю страну на собственные сферы влияния, делая одно и то же и используя аналогичные аргументы. А в числе ключевых слов были «интерес», «гешефт» или «бизнес».

— Вы меня простите, пан младший комиссар, но я не смогу выпить с вами кофе. — Липовский встал и застегнул верхнюю пуговицу своего серого пиджака.

— Я вам говорю, как спортсмен спортсмену. — Зыга без особой надежды воспользовался последним приемом, который пришел ему в голову. — Вы действительно знаете, что делаете?

— Ну так я отвечу вам, как спортсмен спортсмену: у меня жена, дети и замечательный банк, как вы сами отметили. Именно поэтому я делаю то, что делаю. Я ценю ваши боксерские достижения, но если вы придете официально, извините, я вообще не стану с вами разговаривать. Для этого у меня есть адвокат.

Выходя, Мачеевский столкнулся в дверях с секретаршей. Он заметил, что и личных помощниц председатель Липовский выбирал со знанием дела, фигура у нее была даже лучше, чем у его веселой медсестры Ружи, хоть платье с заниженной талией, несколько démodé[40], ее явно уплощало. Секретарша несла поднос с двумя чашечками дымящегося, ароматного кофе. Зыга не удержался, взял одну и отпил глоток.

— Даже без сахара превосходно, пан председатель, — похвалил он.

— Приятно было познакомиться, — ответил с официальным поклоном Липовский и поднял телефонную трубку в знак окончательного завершения аудиенции. — Тем не менее прощайте.

* * *

Когда Зыга переступал порог банкирского дома Гольдера, светило солнце. Сейчас, когда он вышел, пришлось наглухо застегнуть пальто. На улице царил пронизывающий холод, а из туч, которых до того и в помине не было, валил рыхлый снег. Какой-то точно так же укутанный мужчина в запотевших роговых очках налетел на него, догоняя «восьмерку», медленно ползущую к остановке за углом. Приподнял шляпу, что-то пробормотал и побежал дальше.

Мачеевский отвернулся, потянулся в карман. Одна радость, что наконец-то можно закурить. Однако первую спичку задуло ветром, вторую загасили хлопья снега, а остальные были уже давно обгоревшие, чисто рефлекторно засунутые обратно в коробок. Зыга не выносил этой своей привычки, однако никак не мог от нее избавиться.

Организм требовал очередную порцию никотина, и нервозность лишь усугубляла ситуацию. Младший комиссар фатально проиграл дело с Липовским, и, что еще хуже, прекрасно понимал, что исправить ничего не удастся. С председателем надо было палить из всех орудий и официально. Только как, холера, это осуществить, если дело Биндера не у него?! А может, ему следовало прямо из цензуры позвонить или зайти в воеводскую комендатуру? Пес с ним, что Томашчик свинья! А вот Боровик, например, всегда казался ему порядочным ментом…

В бешенстве на себя, на свою привычку к курению и синдром бродячего пса он уже поставил ногу на ступеньку соседнего с банком отеля «Виктория». Однако портье, оценив взглядом его потрепанный вид, не соблаговолил отворить дверь. Это напомнило Мачеевскому, что спички в отеле будут по крайней мере в два раза дороже, чем в киоске. Он пошел дальше, однако все мысли его крутились около папиросы.

Он был на углу Капуцинской и Краковского Предместья, когда на него снова кто-то налетел. Удивленный младший комиссар узнал Леннерта.

— Салют, Зыга! Вот так встреча! — пожал ему руку адвокат.

— У тебя спички есть? — кисло спросил Мачеевский.

Когда приятель подал ему огонь, он тут же сделал глубокую затяжку. Снег уже не падал, даже ветер как будто ослаб, только тучи, густые и клубящиеся, словно папиросный дым в пьяном шалмане, окончательно затянули небо.

— Спасибо, — кивнул младший комиссар. — А что ты здесь на морозе делаешь?

— Будем на улице болтать? Давай зайдем на рюмочку. — Леннерт махнул на вывеску «Европы».

— Я на службе.

— Ну тогда пообедаем. Товарищество промышленников угощает.

— Пан адвокат сегодня очень любезны. — При одной только мысли о еде у Мачеевского заурчало в желудке. — В порядке одолжения не откажусь.

В «Европе» было тесно, зал наполняли постояльцы отеля, в основном предприниматели, улаживающие свои дела в столице воеводства, а также наиболее высоко оплачиваемые служащие фирм и учреждений, разместившихся в центре. Большинство лиц было Зыге знакомо.

— Ну, кажется, мест здесь нету. — Он пожал плечами и повернулся к выходу, но Леннерт, остановив его, поманил рукой пана Тосека, у которого как раз была дневная смена.

Официант тут же отыскал небольшой столик в углу. Они втиснулись рядом с жадно поглощающим обед провинциалом с пышными усами. Тот окинул их внимательным взглядом, после чего снова занялся поглощением пищи.

— Может, две рябиновки для аппетита? — спросил с улыбкой пан Тосек, когда они сели.

— Не заставляй себя упрашивать, Зыга, — поддержал официанта адвокат. — Лекарства на службе пить можно.

Младший комиссар кивнул. Он заказал белый борщ и шницель, но мысли его блуждали где-то совсем в другом месте.

— Послушай, Стах, — начал он, когда они остались одни. — Ты хорошо знаешь Гольдера?

— Гольдера? — повторил Леннерт. — То есть Липовского! Так же, как и ты. А что? Гоняет как сумасшедший и штрафов не платит?

Это и впрямь был отвратный день. Может, Зыга только внушал себе, что похмелье у него под контролем? Его явно подводило чутье. Например, он не знал, откуда у него возникло впечатление, что вопрос о банкире приятеля нисколько не удивил.

— Не важно, — буркнул он. — Итак, завтра деремся?

— А как же! О, благодарю, пан Тосек! — Юрист улыбнулся официанту, который как раз принес две рюмочки, и потянулся за напитком.

Только сейчас Мачеевский обратил внимание, что у Леннерта вся правая рука в бинтах.

— Ты собрался боксировать в таком виде?! Да ты с ума сошел! — сказал он. — Что случилось?

— Э-э-э, ничего! — махнул рукой приятель. — Собака покусала.

— Собака? — Зыга вздрогнул, вспоминая вчерашнее возвращение домой. — Какая собака?

— А представь себе, пекинес. — Леннерт перегнулся через стол и прошептал приятелю на ухо: — Защищал сукин-сын честь жены пана старосты. Изрядно потасканной, но все-таки магистрацкой.

Мачеевский прыснул. Он знал о любовных победах приятеля, а уж об этом романе с госпожой старостихой было известно, пожалуй, всему Люблину, за исключением главного заинтересованного лица. И Зыга слишком живо представлял себе эту явно киношную, романтическую сцену: бордовый «пежо» мчится по затянутому осенней мглой шоссе, допустим, на Снопкув. Съезжает на проселок среди живописных ив в долине Чеменги (не хватает только снопов соломы из Выспянского[41], но туман над полями а-ля Хелмонский[42], конечно, имеется). Леннерт поворачивает голову, мягко кладет руку на плечо своей спутнице, и тут с заднего сиденья внезапно подскакивает живой клочок пакли — и цап!

— И с такой рукой ты хочешь завтра боксировать? — повторил, покраснев, младший комиссар.

— С воскресенья уже зажила. А ты что, струсил? — Леннерт тоже было засмеялся, но внезапно посуровел. — Хорошо, что я тебя встретил, Зыга, потому что все равно должен с тобой серьезно поговорить. Ты себя загонишь.

— Слушаю? — Следователь одним глотком опорожнил рюмку.

— И слушай! Ты себя в зеркале видел? Выглядишь не лучше тех, кого ловишь. Денег никаких, да еще и ножом получить можешь. Теперь ты собрался копать под Гольдера! Я не спрашиваю, в чем дело, и представь себе, меня это нисколько не волнует. Советую как друг: приходи к девяти на работу, возвращайся после службы домой, и все, хватит! А впрочем, брось это к холере и найди себе какую-нибудь настоящую должность. Ты не защитил диплом, но ведь почти окончил институт. Люди куда глупее тебя сегодня уже стали директорами. Воспользуйся тем, что у тебя есть друг, который готов помочь.

— Правда? — Мачеевский закурил папиросу. — Тогда придумай мне крючок на Гольдера.

— А пошел ты! — разозлился на его упрямство Леннерт.

Адвокат пытался еще как-то убеждать Зыгу, но когда тот набросился на обед, как волки на конную упряжь на картине Фалата[43], он уже мало что слышал. Он отложил ложку, только когда приятель упомянул о вакансии в бюро Товарищества промышленников.

— Говорят, вы финансируете археологические работы в Замке.

— Какие там археологические! — Леннерт вытер губы салфеткой. Пользуясь случаем, инстинктивно провел ладонью по щеке, проверяя, не отросла ли щетина. — Реставрационные, в часовне. Когда будет готова, ты непременно должен ее посмотреть. Такой, пожалуй, во всем мире нигде больше нет. Как будто зашел сразу в православную церковь и готический собор.

— Хм, если археологические, то я думал, что реставраторы используют на черных работах заключенных из Замка. Это окупается, потому как бесплатно, но, с другой стороны, пришлось бы постоянно за ними следить, чтоб чего не украли. Особенно, если бы там докопались до каких-нибудь сокровищ.

— Сокровищ! Откуда ты берешь такие сенсации, Зыга? Не иначе, из «Голоса», — посуровел юрист.

— А об этом писали в «Голосе»? — спросил поверх шницеля Мачеевский.

— Не знаю — я «Голос» не читаю, но это их уровень изложения, — проворчал Леннерт. — И вообще меня не касается, что там восстанавливают, а чего не восстанавливают. Американцы называют такие вещи «sponsoring». Если у тебя слишком много денег, ты выбрасываешь чуточку на какие-нибудь глупые, но возвышенные цели. Чем глупее, тем лучше. Все сразу перестают смотреть тебе в руки. Мы спасаем памятники Средневековья, а «Полицейская семья» устраивает обеды для бедных детей. Чтобы у них были силы карябать углем на исторических стенах. — Он подцепил вилкой картошку и обмакнул в соус. — У возлюбленной отчизны много нужд, Зыга. Всяк имеет, как умеет.

— Ее имеет — или для нее умеет, Стась?

— А с этим тоже по-разному бывает. Не злись, мне уже пора. Официант, счет! Ты идешь?

— Я еще кофе выпью. — Мачеевский встал попрощаться.

Пожимая приятелю руку, он видел, что хотя Леннерт изображает спокойствие, внутри у него все кипит. Младший комиссар, если честно, чувствовал себя точно так же. Он провалил разговор с Липовским vel[44] Гольдером и, может, из-за этого попусту попёр на Стаха, который ничего дурного ведь не сказал; Зыга лучше других знал, что трудно найти работу более вредную, чем его. Главная полицейская школа, потом Замость и Люблин… Седьмой год уже. И как минимум четыре года он предпочитал не задаваться вопросом, зачем, в сущности, это делает. Чувствовал только, что, несмотря ни на что, должен, потому что тогда, в 1920-м, в лесу над оскверненным телом…

Мачеевский потянулся за бумажником, чтобы сразу расплатиться за кофе. Но у него уже почти ничего не осталось — он, как обычно, почти все жалованье внес сразу в «ПКО».

— Однако — в другой раз, пан Тосек. — Он виновато улыбнулся официанту. Тот ответил низким поклоном, и Зыга вышел.

Но едва толкнул застекленные двери, отделяющие ресторан от холла, как снова услышал голос приятеля. Леннерт стоял к нему спиной, а рядом с ним был известный младшему комиссару из газеты бородатый профессор Ахеец.

— Побеседуем завтра, как договаривались. — Адвокат попытался вырваться.

— А если я не захочу ждать с этим до завтра? — Ахеец схватил его за плечо.

— Пан профессор, мы с вами сотрудничаем добрых несколько месяцев…

— Сотрудничаем?!

— Я понимаю, вы взволнованы, — мягко проговорил юрист. — Но сегодня я действительно не могу ничего сделать. Я очень спешу. Всего-навсего день разницы, пан профессор. Увидимся завтра. — И поспешно вышел, а вращающиеся двери отеля еще долго крутились, словно пропеллер.

Мачеевский пропустил входящего в ресторан Ахейца. Тот, даже не посмотрев на Зыгу, поблагодарил его кивком. Младший комиссар отыскал взглядом пана Тосека и махнул ему рукой.

— Вы знаете этого господина? — спросил он.

— А как же, профессор Ахеец. Живет в отеле, второй этаж, номер 121. — Официант выдал данные, как из автомата, довольный, что никто в городе не информирован лучше него.

— А не заказан ли на завтрашний вечер у этого профессора и адвоката Леннерта столик?

— Прошу прощения, пан комиссар, сейчас выясню.

Зыге не пришлось долго ждать. Пан Тосек обменялся всего парой слов с шефом и тут же вернулся.

— Да, действительно, — сказал он. — Завтра в восемь. А как вы угадали, пан комиссар?

* * *

— Где вы пропадали? — рявкнул комендант Собочинский. — Садитесь. — Он указал на стул по другую сторону стола.

— Прошу прощения, пан старший комиссар, я не знал, что вам понадоблюсь. — Зыга сел. — Я проводил оперативное дознание.

— А ты что, пан, уличный попка, чтобы лично по городу бегать? И если дознание, то почему от вас несет рябиновкой? И что вы сегодня делали в цензуре, позвольте поинтересоваться?

Мачеевский вздохнул. Давно он не видел коменданта в таком бешенстве. Собочинский весь покраснел, нездоровый румянец пробивался даже сквозь его поредевшие волосы.

— И ко всем чертям, вы что, с Пасхи не мылись?! — Старший комиссар хлопнул кулаком по столу.

Видя нарастающее раздражение коменданта, Зыга догадывался, что дойдет и до этого аргумента. Он познакомился с Собочинским еще до того, как они встретились, потому что, будучи прапорщиком в Замости, читал его распоряжения с тех времен, когда старший комиссар сразу после войны в 1918-м руководил тамошней милицией. Он начинал как непримиримый враг грязных сортиров и проповедник гигиены не только среди населения, но и среди самих сотрудников. У Мачеевского до сих пор стояло перед глазами его распоряжение: «Волосы на голове следует стричь коротко, а саму голову мыть теплой водой и серым мылом не реже, чем раз в неделю. Руки необходимо мыть как перед каждым выходом на службу, так и по возвращении со службы. Грязь из-под ногтей тщательно вычищать. Ноги мыть каждый день перед отходом ко сну теплой и холодной водой. Холодная вода закаляет, предохраняя от простуды. Кальсоны необходимо менять не реже, чем раз в неделю. За исполнением распоряжения следит назначенный технический старший сержант».

Факт, в Замости Мачеевский еще сам по себе соблюдал эти указания. Но сейчас наверняка дело было не только в грязном воротничке. Кто-то, должно быть, совсем недавно звонил Собочинскому с претензиями. Липовский? Нет, кто-то поважнее — из-за банкира старший комиссар не стал бы так дергаться.

— Извините, пан комендант, — сказал Зыга. — Очередную ночь почти спал. Появился след по делу Биндера. Я его проверял.

— Зачем вы тратите наше время, вместо того чтобы проинформировать управление? — нахмурил брови Собочинский. — Это уже их дело.

— Пан комендант, я зашел в тупик, — подавленно проговорил Мачеевский. — Честно говоря, у меня только неофициальные показания пьяного свидетеля и пара собственных предположений. Если воеводские пойдут по этому следу и что-то обнаружат, загребут премию за счет нашего отдела. Если не обнаружат ничего, выставят нас идиотами.

— Здесь не уездная лига, пан младший комиссар. Мы играем в сборной.

— Есть еще кое-что, пан комендант… — осторожно начал Зыга. Он не до конца определился, можно ли в этом вопросе доверять Собочинскому. Хотя до сих пор он еще ни разу не нарывался…

— Ну, слушаю!

Мачеевский рассказал о встрече с Закшевским и Гайецем, об изъятой цензурой статье в «Голосе», о председателе Липовском и профессоре Ахейце. Всю правду. Только линию Тромбича опустил.

— И вы полагаете, что кто-то из воеводской комендатуры состоит в сговоре? — поднял брови Собочинский.

— А зачем еще прикомандировывать к нам такого Томашчика? Я не сомневаюсь, что именно он стоит за тем, что нас отстранили от дела Биндера. Он ничего не делает, только под ногами путается.

Комендант встал и прошелся по кабинету.

— Ну ладно, — решил он после минутного размышления. — Делай как знаешь, пан. Вы, комиссар, ни разу еще меня не подводили. Как только у вас что-нибудь появится, я хотел бы услышать об этом первым. Да, и еще одно! Ради Бога, приведи ты себя в порядок, а то сам как бандит выглядишь.

* * *

Едва Мачеевский закрыл за собой дверь в кабинет Собочинского, он увидел ухмыляющегося до ушей Томашчика. Томашчик шел по коридору, а за ним вели закованного в наручники Закшевского. Взор у поэта был мутный — скорее всего после вчерашней выпивки он с утра вышибал клин клином. Увидев Зыгу, Закшевский остановился и кивнул.

— Идем, — слегка подтолкнул арестанта сопровождавший его шпик.

Мачеевский не слишком хорошо знал своих политических сыщиков. Их было всего шестеро, в четыре раза меньше, чем уголовных. Сделавшись начальником следственного отдела, он сразу передал их Крафту. Счел, что ему и без того забот хватает с реальными преступниками, чтобы еще выискивать вымышленные жидо-коммунистические заговоры. Он не собирался лично руководить надзором за сионистами или наивными студентами, которые вместо того чтобы любить маршала, грезили о народной республике или Польше от моря до моря[45]. Другое дело — район Бялостока или Кресы, где советские агенты действительно могли найти благоприятную почву, но Люблин…

Теперь, когда Томашчик уже четыре дня хозяйничал в комиссариате, как у себя дома, Зыга раскаивался, что дал себе в этом поблажку. Он не имел ни малейшего понятия, как играть с политическими. По счастью, один из них, Дудаж, был у него на крючке. И тот хорошо об этом помнил.

Младший комиссар зашел в комнату уголовных следователей. Она была почти пуста, только Зельный делал вид, что работает над каким-то отчетом. На самом деле он развлекался беседой с панной Ядвигой, которая присела на краешек стола. Заслышав скрип двери, оба подняли головы. На лице агента еще блуждала улыбка провинциального любовника.

— Вам что, делать нечего? — прошипел Мачеевский.

— Извините. — Машинистка, смутившись, вышла из комнаты. Зельный якобы уставился в свой рапорт, но было видно, что он ждет указаний.

— Может, ты знаешь, кто ходил за Закшевским? — спросил Зыга.

— Нет, пан начальник. А должен?

— Зайдешь сейчас к политическим и вызовешь Дудажа. Пусть идет с тобой в туалет.

— Зачем бы, пан начальник? Конфессионал? — догадался агент. — Заглянете туда через пять минут? — Он встал и убрал неоконченный рапорт на полку. — Даже лучше через три, пан начальник.

Мачеевский подошел к окну. Старое замызганное стекло прочертил наискось голубиный помет. Крафт приказал бы немедленно вызвать сторожа, чтобы тот все вытер, но Зыга только закрыл занавеску и присел на соседний подоконник. Во дворе ветер как раз начинал разносить кучи листьев, которые дворник уже который день кряду тщательно сгребал, но не выбрасывал. Последнее время довольно много говорилось об увольнении гражданских служащих, вот дворник и демонстрировал свою работу, чтобы видно было, как он старается.

Зыга посмотрел на часы. После разговора с агентом прошло три с половиной минуты. Он быстрым шагом спустился вниз в туалет. Зельный смотрелся в почти матовое от старости зеркало и приглаживал волосы. Дудаж стоял в углу, нервно куря папиросу.

— В чем дело, пан комиссар? — спросил он, приблизившись на пару шагов.

— В Закшевском, Дудаж. — Мачеевский легким движением вынул у него из руки папиросу, смял и утопил в луже, которая собралась над забитой мусором сливной решеткой. — Кто его сцапал и каким чудом? Только я не Томашчик, мне надо говорить правду.

Шпик облегченно вздохнул. Его худое лицо расплылось в улыбке, крысиные усики поднялись вверх.

— Тут никакой тайны нет, пан комиссар, клянусь. Все было так, как в рапорте. Мы получили наводку, что он находится в квартире на Товаровой. И он там действительно был. Клиента забрали прямо из постели, в одних кальсонах. А водярой от него на километр несло, пан комиссар.

— К делу: кто его заложил? — рявкнул Зыга.

— Баба, жидовка. То ли Шайман, то ли Шийман, не помню, но в рапорте все есть.

— А чего в нем нет? — Мачеевский неспешно двинулся в сторону писсуаров, тесня агента все ближе к луже у сливной решетки. — А то я вспомню, кто год назад продал писакам…

— Пан младший комиссар, тут дело совершенно ясное, — поспешно заверил его агент. — Я знаю, что пан младший комиссар запретил его слишком искать. И никто не искал, клянусь! Эта бабенка выдала его из ревности. Они с ней повздорили, а как он заснул, она бегом до комиссариата.

Каблуки Дудажа уже на полсантиметра погрузились в грязную воду. Мачеевский через его плечо глянул на Зельного. Тот поразмыслил. «Не врет», — произнес он одними губами.

— Я правду говорю, пану младшему комиссару Томашчику свезло, как слепой курице…

— Ладно, — оборвал агента Зыга. — Сходили в туалет, и за работу. И рот на замок, так?

Дудаж кивнул и щелкнул каблуками так, что аж вода с пола брызнула.

* * *

— Имя, фамилия, имя отца! — орал Томашчик.

— Владимир Ульянов, Ильич, — ответил спокойно Закшевский.

— Имя, фамилия, имя отца!

— Вы меня сломали, пан начальник. Лев Бронштейн, Давыдович…

— Томашчик, можно тебя на минутку? — Мачеевский пошире открыл дверь.

— Не видишь, Зыга, я занят?! — рявкнул тот. — Если кто-то выпускает коммунистов, кто-то другой должен их хватать.

— Пан комиссар, это важно, — поторопил официальным тоном Зыга.

Томашчик нехотя встал из-за стола и, обойдя по широкой дуге сидящего перед ним на стуле подрывного редактора, подошел к Мачеевскому.

— Не зови конвоира, Зельный за ним присмотрит.

— Не сомневаюсь, — скривился Томашчик, одарив разодетого агента буравящим взглядом.

Они встали в коридоре рядом с внушительной плевательницей, которую весь отдел использовал как пепельницу.

— Закуришь? — примирительно спросил Мачеевский, вытаскивая свои «Сокол».

— Быстрее, Зыга, не трать время!

— Ладно… — Младший комиссар убрал папиросы. — Слушай, отпусти Закшевского.

— А с чего бы?! — буркнул Томашчик, поправляя очки. Зыга заметил, что они сами сползали у него по потной переносице.

— Потому что это мой информатор. Он нужен мне в городе, а не в кутузке.

— В таком случае — никаких проблем. — Томашчик пожал плечами. — Покажи мне его фамилию в списке сотрудников, и он тут же будет свободен.

Мачеевскому очень хотелось схватить этого охотника на коммунистов за лацканы пиджака и со всей силы шмякнуть о стену.

— Ты прекрасно знаешь, что не найдешь его ни в одном списке, — проговорил он, стараясь сохранять спокойствие. — И еще лучше знаешь, сколько пользы от таких неофициальных информаторов.

— Меня не касается, умеет ваш отдел использовать стукачей или нет. Однако имеются инструкции, директивы…

— Томашчик, ты откомандирован сюда и находишься у меня в служебном подчинении, — ледяным тоном напомнил Зыга.

— Не в служебном, только в оперативном, — с улыбкой уточнил тот.

— Холера ясная, о чем ты говоришь?! У тебя есть, за что его сажать? Хочешь выставить себя идиотом — твое дело. Но это заденет и мой отдел.

— А-а-а, так речь идет об отделе! — театрально выдохнул Томашчик. — Ну тогда не беспокойся. Я не упеку Закшевского.

— Ну и дальше? — Зыга закурил. Он должен был чем-нибудь занять руки до тех пор, пока здравый рассудок не возобладает над рефлексами боксера.

— Ну и дальше, Закшевский официально учится в университете, так? И пока он учится, он освобожден от военной службы. Однако когда ксендз-ректор ответил на мой звонок и выслушал, что у меня было ему сказать, то решил вычеркнуть его из списка студентов. Я сразу же известил об этом уездную комендатуру пополнения личного состава. В штрафных ротах пехоты всегда найдутся вакансии. Кто знает, может быть, там его научат уму-разуму быстрее, чем в Замке.

— Адольф, ты это по глупости творишь или по убеждению?

— А ты, Зыга, прикрываешь его как старого знакомого, — Томашчик поправил очки, — или, может, ты сам красный?

Он выждал с минуту, наслаждаясь зрелищем стиснувшего зубы Мачеевского. Однако поскольку тот ничего не ответил, вернулся в комнату. Он больше не спрашивал у Закшевского его имя, фамилию и имя отца. Зыга услышал только его злорадный смех, а потом Томашчик начал напевать кавалеристскую песню:

Если рядом нету милой

Унывать не стоит,

Ты вино с друзьями пей, пей,

Коммунистам морду бей, бей!

Настанет час, и эти гады

Будут навытяжку стоять,

Тогда ничья рука не дрогнет

Им морду красную надрать!

— Кавалерист, ядрена мать! — рявкнул в рифму Мачеевский.

* * *

Телефон заливался как бешенный. Зыга с Крафтом переглянулись, отвечать или нет. В конце концов Мачеевский потянулся за трубкой.

— Что?! — воскликнул он почти тут же. — Нет, к нам его не вези! Сейчас сам приеду.

— Случилось что-то? — спросил заместитель.

— Фалневич звонил из Двойки. У них там паренек из Косьминека. С часами Ежика. А я не хочу, чтобы Томашчик о нем пронюхал.

— С тобой поехать?

— Спасибо, я лучше возьму Зельного. Это может оказаться не в полном согласии с буквой закона.

— Зато с духом — да? — скривился в кислой улыбке Крафт.

— С духом — как нельзя более.

Зельный был у старшего сержанта Анинской из «аморалки». Они на пару допрашивали очередную жмигрудскую проститутку. Агент менял лицо как хамелеон: только что кивал головой с пониманием: мол, да, в наше время трудно заработать пару грошей, и тут же грозился отобрать санитарно-бытовую книжку. Слышно было даже в коридоре.

Мачеевский на минуту задержался у двери. Не хотел прерывать: допрос как раз входил в решающую фазу.

— Не знаю я ничего, пан полицейский, — повторяла проститутка. — Я ничего…

— А знаешь, сколько лет получишь за пособничество в преступлении?! — прорычал Зельный.

— Ну и дура ж ты, курва! — поддержала его зычным голосом старший сержант Анинская. — Мы тебя домой отпустить хотим, а ты сама себя на нары толкаешь…

— Когда выйдешь из кутузки, может, тебя куда-нибудь прачкой и возьмут, — сладким голосом предсказал агент. — Потому что шить и кроить ты явно не сможешь.

Зыге не пришлось долго ждать. Она повернул ручку двери, услышав, что девица начинает припоминать цензора.

— Добрый день, пани старший сержант. — Мачеевский кивнул полицейской.

Крупная Анинская, вскакивая со стула, едва не опрокинула стол. Зыга знавал несколько таких женщин с характером и габаритами мужчин, которые рубят правду-матку без всяких словесных изысков. Большинство их успешно содержали третьеразрядные забегаловки, как, например, хотя бы одна из сестер, владелиц ресторации на Костюшко, рядом с редакцией «Экспресса» и «Голоса». Те посетители, что поспокойнее, называли это заведение «Под тринадцатью сиськами», но те, которые имели несчастье быть выставленными оттуда силой, скорее говорили «Под кулачищем».

Увидев в глазах проститутки тень надежды, младший комиссар понял, что несколько поспешил сюда зайти. Впрочем, Зельный выкрутился блестяще.

— Прошу прощения, пан комиссар, я знаю, что арестантская каретка из Замка уже должна ехать. — Он взглянул на часы. — Ладно, пишите расписку, пани старший сержант, и грузим туда эту шлюху!

Девка как будто увяла. Либо она имела весьма смутное представление о том, что не так-то просто на счет «раз» прямо из комиссариата упечь кого-то в камеру для уголовников. Либо же ей было известно, что существует задержание на 48 часов, обязательный протокол и прочие более мелкие фликовские штучки, но сейчас она узнала этих двоих. Альфонс и бандит, сыщики, которые приходили на Жмигруд сразу после обнаружения трупа. Может, они что-то знали?

— Ну, не так, чтобы совсем ничего… — начала она, стиснув пальцы на потертой сумочке. — Ну, вроде бы он был у меня… Да, этот, который на фото. Но, господа полицейские, — она томно посмотрела на Зельного, — вот вас я бы надолго запомнила, а тот какой-то такой… никакой. Пришел, спустил и все.

— Итак, давай все сначала! — Анинская обмакнула перо в чернильницу. — Он тебе что-нибудь говорил?

Мачеевский кивнул агенту, и они вышли. В коридоре Зыга похлопал Зельного по плечу.

— Пропадаешь ты в полиции попусту. Есть кое-что от Фалневича, — перешел он к делу. — Едем в Двойку. А как по-твоему, эта девка что-нибудь знает?

— Э-э-э, все они ничего не знают, пан начальник, — махнул рукой агент. — Клиент как клиент. Мне нюх говорит, что они с этим ничего общего не имели. Но Наталька ее прижмет, глядишь, что-нибудь да выжмет.

Младший комиссар усмехнулся себе под нос. Старший сержант Анинская не походила на человека, у которого вообще есть имя. А уж тем более — Наталька! Во время налетов на подпольные бордели она не боялась входить ни в одну берлогу. Вроде бы в ходе одной такой акции лично обезвредила типа, который бросился на нее с ножом.

— Есть еще кое-что … — начал Зыга, когда они вышли в маленький дворик у парадного входа. Огороженный сзади главным зданием комиссариата, а с боков его крыльями, с газоном и клумбой, он был бы вполне приятным уголком, где можно посидеть и почитать газету. Был бы — если б не то, что даже типографская краска здесь пахла криминалом. И человек, открывая «Голос» в поисках кинорецензий, невольно натыкался, например, на такие откровения: «…Евреи являются рассадниками порчи. Торговля живым товаром, содержание тайных лупанариев и сводничество и т. п. болячки — в огромной степени дело рук евреев. А при этом — и прежде всего — эти практики, в которых специализируются евреи, значительно растлевают окружение, в котором они находятся…»

— Да, кстати: ты когда-нибудь видел еврея в борделе? — спросил Зыга, чьи мысли устремились за этой неожиданной ассоциацией. Возможно, у него уже была зацепка, которую он искал…

— Бордель — это как рай земной, пан начальник. Поляк и еврей, коммунист и националист, порой, случается, и ксендз… А вы кого-то конкретного имеете в виду?

Они перешли улицу и свернули направо, в сторону Литовской площади.

— А вот, например… председателя Гольдера?

— Председателя Липовского? Где ему, пан начальник. Жена, дети, дом, благотворительность и прогулки на свежем воздухе… К тому же выкрест, а значит, можно сказать: поляк, католик. А что за наводка? — вспомнил агент.

— Давай по очереди. Сначала завтрашний вечер, и даже не говори мне, что условился с какой-то барышней в кино. Мы идем в «Европу».

— У вас что, именины? — заржал Зельный.

— На попойку не рассчитывай. Скромное угощение за счет фирмы. Будешь следить за профессором Ахейцем и адвокатом Леннертом.

— Это же вроде… ваш друг? — Удивленный агент приподнял шляпу и тут же на всякий случай поправил прическу.

— У полицейского друзей не бывает… — начал Зыга и мысленно закончил: «…только знакомые и подозреваемые». — Я хочу знать, о чем они будут говорить. Ты парень симпатичный, а значит посидишь в зале. Фалневича пошлю в холл, а сам подожду внизу. Ага! — обрадовался он, заметив на стоянке такси. — Вот и пан Флорчак! Наконец-то что-то идет как надо. Он нам тоже может пригодиться.

* * *

Флорчак редко когда соблюдал ограничение до сорока в час, но во время быстрой езды на Фоксаль — а он был из числа тех, которым как кость в горле становилось новое название улицы «1 Мая» — они с Мачеевским успели договориться на следующий вечер. Таксист должен был ждать на углу Краковского и Костюшки, чтобы не бросаться в глаза посетителям ресторана и постояльцам отеля.

— Рассчитаемся как обычно, да, пан Флорчак? — спросил Зыга, высаживаясь из машины.

— А я разве жалуюсь, пан комиссар? — Шофер отпустил тормоз и поехал к вокзалу.

Два следователя вошли в комиссариат. За столом, огражденным барьерчиком, сидел молодой участковый и что-то писал чудовищно скрипящим пером. Перед ним раскачивалась, как еврей в синагоге, толстая женщина под пятьдесят и без конца твердила:

— Матерь Божия, Матерь Божия…

Полицейский поднял глаза на входящих, бегло оценил их взглядом, после чего указал на лавку под окном.

— Ждать здесь. Сейчас закончу.

Зыга осознал, что комендант Собочинский, однако, кое в чем относительно его внешности был прав. Он вздохнул и вытащил из кармана металлический служебный значок.

— Но у нас назначено, — язвительно пробурчал он.

— Извините. — Участковый отложил ручку. Баба удивленно смотрела на стоящего рядом с ней мужчину с угловатым небритым лицом и сломанным носом. Беззвучно повторив еще раз: «Матерь Божия», она умолкла.

Участковый отворил калитку и кивнул прибывшим на дверь. Узкий коридор вел к следующей, которую заслонял собой высокий статный полицейский. Зыга подошел к нему, не убирая своей бляхи.

— Пан комиссар Мачеевский? — удостоверился полицейский.

— А что, не похож? — буркнул Зыга.

В небольшом кабинете, развалившись на стуле, сидел за столом полицейский с нашивками прапорщика, начальник комиссариата Шевчик. Посреди комнаты Фалневич поднимал только что опрокинутый стул. Рядом вставал на четвереньки паренек в клетчатом пиджаке и рваном свитере в елочку. Его расстегнутая рубашка-апаш живописно мела выкрашенные коричневой краской доски пола.

— Что с ним? — спросил Мачеевский.

— Ничего, пан начальник, — пожал плечами Фалневич. — Очень неудачно споткнулся и…

— Растяпа! — неодобрительно проворчал Зыга, придавив ногой апаш поднимающегося паренька. Хулиган снова чуть не зарылся носом в пол. — И что-то там пропел?

— К сожалению, пока ничего, — скривился агент. — Но время еще детское…

Бандит поднял взгляд от стоптанных ботинок младшего комиссара. Увидел здоровяка с несвежей физиономией и сломанным носом. Подумал, что уж этот-то круто перейдет к делу, однако мент тут же утратил к нему интерес. Пожал руку прапорщику и присел на подвинутый ему стул. Закурил.

— Мы обнаружили при нем вот это. — Шевчик насадил на карандаш застежку ремешка золотых часов. — «На десятую годовщину свадьбы — любящая Хелена», — прочитал он выгравированную надпись. — Ты женат? — обратился он к пареньку, которого Фалневич как раз усаживал на расшатанный стул. — И уже десять лет?! Даже цыган так рано не женится!

— Звать тебя как? — спросил Зыга.

— Игнаций Кисло alias[46] Мелкий, шестнадцать лет, три класса начальной школы, безработный.

— Безработный, — повторил младший комиссар. — А часы с пособия?

— Это не мой «косиор», — нехотя взвыл Мелкий. — Я нашел, шел вернуть…

— А от участкового сбежал, чтобы он часы не украл. — Фалневич поправил пальто, как будто случайно заехав парнишке локтем в ухо.

— Шел вернуть, — повторил Мачеевский то ли утвердительно, то ли вопросительно. — Так тебе, наверное, интересно узнать, кто часики потерял, а? Тебе не повезло, потому что это некий типчик, который получил пером в почку. А где нашел? Здесь поблизости?

Паренек кисло кивнул.

— Это тоже чрезвычайно любопытно, потому что того типа убили в другом месте. У него было еще что-нибудь? — повернулся Мачеевский к прапорщику.

Шевчик показал лежащие на столе две банкноты по десять злотых, немного мелочи и пружинный нож. Зыга кивнул прапорщику, и они отошли к подоконнику. В зарешеченное окно виднелся грязный двор с чахлым деревцем и переполненными помойными баками.

— На ваш взгляд, он? — спросил младший комиссар.

— Нет, кореша, — решительно заявил Шевчик. — Но ему прекрасно известно кто. Округа всегда все знает. Когда был взлом табачной лавки, несколько недель весь Косьминек вместо махорки курил египетские, высший сорт. «Нашел», «в магазине перепутали»…

Прапорщик хотел еще что-то добавить, но его прервал телефонный звонок.

— Это вас. — Он передал трубку Мачеевскому.

— Да? — спросил Зыга.

— Салют, Зыга, два вопроса, — услышал он голос Крафта. — Я послал Гжевича в ломбарды, и подтвердилось. Ежик оставил часы на Кармелитской в среду, забрал в понедельник. Ростовщик обратил внимание на его бумажник, бабло едва в нем помещалось.

— Ну-ну, делает успехи, — заметил Мачеевский.

— Гжевич? Да. Кроме того, вернулся Вилчек. Проверил тебе этого свидетеля… — Генек зашелестел бумагами. — Адама Гайеца. Расспрашивал о связях с Биндером и с Ежиком, но пока ничего конкретного. Хочешь подробности?

— Раз ничего конкретного, то нет. Что-то еще? Потому что я занят.

— Нет, до завтра.

Мачеевский положил трубку и снова пригляделся к задержанному. Фалневич и Зельный прохаживались за его стулом так, чтобы, не поворачивая головы, он мог видеть только одного. Хулиганский взгляд парня контрастировал с его по-детски пухлыми щечками. Зыга заметил, что он все с большим трудом изображает из себя взрослого бандита. Один верный ход — и расколется.

Младший комиссар развернул стул и уселся верхом.

— Можешь дальше косить под идиота, — сказал он. — Сейчас нам надоест, и мы вместе с каким-нибудь полицейским отвезем тебя в район. И ручки пожмем на прощание. Ты не особо красноречив, а значит, недолго продержишься, убеждая дружков, что никого не заложил.

— На коленях в комиссариат приползешь, как на Ясну Гуру[47] какую, — добавил прапорщик. — Если сумеешь…

Мелкий сначала буркнул, что часы выиграл в карты у друга соседа, а потом из него постепенно вытянули, что какой-то Усач задал шайке мокрую работу на Жмигруде, что в ней принимал участие Куцый, он же Сташек Бигай. Однако об убийстве Биндера на Краковском Предместье шпана не имела понятия, остальной Косьминек тоже нет, разве что по слухам. Мелкий раскололся полностью, говорил о взломах складов на железнодорожной ветке, об избиениях и кражах, но это были не те дела, которые интересовали Зыгу. Наконец они добрались до той точки, дальше которой тот уже действительно ничего не знал.

— Ну ладно, в кутузку щенка! — Мачеевский встал и, пожав руку Шевчику, двинулся к двери.

— А, чуть не забыл! — Зельный внезапно повернулся к Мелкому: — Ты имеешь право подать жалобу, если тебе не понравился ход допроса.

— А как бы… на кого? — спросил обалделый шпаненок.

Агент наклонился к его уху и показал пальцем на Мачеевского.

— Это дон Хуан Педро де Гонзага, — объявил он театральным шепотом. — Торговец живым товаром.

Выходя из кабинета начальника комиссариата, Зыга давился от сдерживаемого хохота. Зельный и впрямь попусту тратил время в полиции.

* * *

Свержавин поднял взгляд от страницы карманного блокнота, испещренной поспешными записями, полными одному ему понятных сокращений. На полу лежал развернутый план Люблина, на котором были нанесены чернилами актуальные уточнения, десятки чисел и какие-то странные символы.

Стук повторился.

— Вы ошиблись, я в номер ничего не заказывал! — крикнул Свержавин, потянувшись под подушку, где держал пистолет.

— Свои! — послышался из коридора знакомый голос.

Он подошел к двери, приоткрыл. Потом нехотя отворил полностью.

— Мы не договаривались.

— Не договаривались?! — фыркнул незваный гость в светлом пальто, протискиваясь внутрь и тщательно запирая за собой дверь. — Приходит биржевой кризис к президенту Гуверу, а президент ему в ответ: «Мы не договаривались»! Возникли непредвиденные обстоятельства, пан Свержавин.

Прибывший оглядел комнату, перешагнул план города, поднял со стула автомобильную карту и сел. Вынул папиросу, закурил, после чего замер с зажигалкой в руке, ища взглядом пепельницу.

— Сюда. — Свержавин указал на небольшую латунную посудину в форме старомодного треножника. — Вы опять будете искушать меня еще большими деньгами ценой большего риска?

— А для чего еще вы здесь?! — рявкнул мужчина в светлом пальто.

— Не в таком тоне! — Свержавин стиснул кулаки.

— Вы, очевидно, забыли, что только благодаря моим друзьям не торчите в Монтелупо. И что ваши… гонорар зависит от успеха всего предприятия. А есть некто, кто может его затруднить.

— Журналист?

— Нет, на этот раз была утечка из полиции. Значит, слушай! Есть один человек, который сегодня ночью собирается повеситься. Однако ему надо немного помочь…

* * *

Манек осмотрелся на углу Желязной и Крентой. Всего в нескольких окнах домов, где жили рабочие, тускло мерцал огонек лампы, остальные жильцы либо экономили на керосине, либо уже спали, чтобы на следующий день не опоздать на работу. Мама Манека тоже не раз разорялась, чтобы он пошел куда-нибудь на железную дорогу или на кирпичный завод, иначе, если бандиты его не убьют, то он сам закончит в тюрьме. Но у него была работа — легкая, хорошо оплачиваемая и… увлекательная. И он не должен был беспокоиться, что проспит, потому что вставать никогда не надо было раньше полудня.

Манек неспешно направился в глубь Крентой. Его сразу окружила тьма, но среди здешних складов и заборов он передвигался свободно. Жаль, только среди здешних. Когда пару дней назад Куцый показал им этот проход на Жмигруде («Здесь айда в ворота, через внутренний двор, в подвал, по лестнице вниз, два раза налево, наверх и оказываешься, курва, на Замойской»), Манека заело, что Бигай такой бывалый даже в центре.

Сейчас парень миновал склад, рядом с которым рвался на цепи старый беспородный пес. Сторож сразу же приковылял, успокоил пса лаской и загнал в конуру.

— Добрый вечер, пан Новик, — поклонился Манек.

Инвалид пробурчал что-то себе под нос, поднимая руку к потрепанной фуражке.

Манек подошел к низкому, погрузившемуся почти по самые окна в землю каменному дому, который после наводнения, случившегося несколько лет назад, до сих пор еще слегка попахивал гнилью. Дверь в сени была приоткрыта. Никто, однако, перед ней не стоял. Лишь заглянув внутрь, парень заметил огонек папиросы.

— Что, Граба, мороза боишься? — спросил Манек, когда при взмахе руки огонек осветил лицо сидящего на ступеньках коренастого головореза со шрамом на щеке.

— А что? Снег падал, не хочу чахотку подхватить.

Они пожали друг другу руки.

— Уже почти все здесь, — добавил Граба.

— А ты чего на лестнице? Ты что, дворник? — пошутил Манек.

— Ну, дворник, не дворник… — Коренастый пожал плечами. — Куцый Цельку лапает, а меня злоба душит.

Манек серьезно кивнул. Каждый из них не раз был готов лопнуть со злости, что Бигай берет себе, что хочет. Но так ведь было всегда, пора бы привыкнуть. Тем более что корешам честно отстегивал долю, а если на него находило, то и добавлял чего. Но любовь есть любовь! Какая разница, что Целька и Граба разбежались уже месяц как, но когда кто-то обрабатывает твою бывшую, завсегда злоба душит.

Через узкую кухню, заставленную бутылками, они прошли в большую комнату, в которой стояли две кровати, стол, шкаф, пара стульев и табуреток, все разномастные. Бигай сидел на койке и чесал волосатую грудь. Потом хлопнул Цельку по заднице и загоготал:

— Ну доброй ночи, барышня!

Она взяла пальто и вышла, стараясь не смотреть на Грабу. Манек заметил, что у девушки новое платье в модную встречную складку. И чулки… похоже, что шелковые, как у лучшей курвы.

— А где Мелкий? — Куцый потянулся за папиросой.

— Холера его знает. Запил где или еще что, — пожал плечами Манек. — Я его сегодня не видел. Что это за новая работа? — спросил он, изо всех сил стараясь говорить безразлично.

— Американская. — Бигай подмигнул корешам. Показал на литровую бутыль на столе. — Пускай кто-нибудь разольет. А Мелкий, — он харкнул на пол, — все равно годится только кур щупать.

Они уселись за стол вшестером: Куцый, Манек, Граба, двое братьев Борковых и Здун.

— Утром мы поболтали с Усатым… — начал Бигай и в нескольких словах рассказал, в чем должна состоять завтрашняя работа.

Манек аж водкой захлебнулся, когда услышал, что они нападут на какого-то клиента из такси, которое приедет со стороны Десятки — нового района, где разные фраера из города ставили себе виллы. План был, как обычно у Усатого, четко продуманный. Сначала он проедет мимо них на бордовом автомобиле (Манек тут же подумал: «Курва, как выглядит бордовый цвет?!», — но Куцый сказал это так, как будто бы знал), и только потом появится такси с клиентом.

Под конец Куцый потянулся под топчан и вытащил старый чемодан, а из него — обернутые тряпками револьверы.

— Пушки?! — Здун, который уже давно беспокойно вертелся на жестком табурете, чуть не задохнулся. Табурет заскрипел, как будто вот-вот развалится. — Курва, Куцый, не моя специальность! Я честный вор.

— А кто позавчера ходил со мной на мокрое дело? — напомнил ему Бигай.

— Ходил, не ходил, не я ж его пырнул! — вскочил с места Здун, после чего добавил спокойнее: — Припугнуть фраера перышком можно, даже пушкой, но чтобы… Но, курва, Куцый, это какой-то нехилый ловкач. Он нас замочит.

— Ты не задарма работаешь, — буркнул Манек.

— А сам он что? Такой крутой и сдрейфил?!

Они заткнулись, когда Бигай отставил стакан и тоже встал.

— Не нравится тебе, отчаливай! — заорал он. — И молись, корешок, потому как — если что, буду знать, кто нас сукам продал! Только не пожалей… — Он повернул барабан револьвера и оттянул большим пальцем курок.

— Ну ты чего, Куцый? Я это так только … — Здун сел и выпил. Однако не помнил, когда в последний раз водка настолько у него не шла.

— Ладно. — Бигай вытер губы. — Кончаем лакать. А Усатый не сдрейфил, он сам сегодня на мокруху идет. Мы должны отвлечь внимание.

— Что ж ты раньше-то не сказал… — проворчал удивленный Граба.

— А чего языком молоть? Усатый говорил, что один фраер сегодня ночью повесится, — загоготал Куцый. — Мы ему только помощь окажем…

Четверг, 13 ноября 1930 года

Даже бокс не доставил Мачеевскому удовольствия. Особенно такой бокс! Однако он понимал, что с покалеченной рукой Леннерту трудно драться лучше. Когда тот несколько раз скривился от боли, наткнувшись правой перчаткой на защиту Зыги, младший комиссар перестал боксировать и отбивать удары и только уклонялся. Если б это был хотя бы технический поединок, а то — просто тебе боксерская школа для юных гимназистов! Хорошо, что тренер Шиманский ушел в другой конец зала и этого не видел.

A у младшего комиссара было большое желание кому-нибудь как следует врезать.

— И как? Дошло до тебя что-нибудь после нашего разговора? — спросил вдруг Леннерт. Он сменил ритм, сохраняя дистанцию, и атаковал левым боковым. — Говорю тебе, притормози, не то через пару лет с тебя вообще толку не будет. А тут еще кризис надвигается… Ух! — Он снова наткнулся. — Последний звоночек, чтобы ухватить пару злотых. Через год даже ментам могут прибавки урезать. Я знаю, что говорю.

Зыга стиснул зубы и вошел в ближний бой. Работая корпусом, бил раз за разом по ребрам. Ощутив исходящий от Леннерта жар, запах пота и одеколона, он взбесился, как хищник, почуявший кровь.

Это продолжалось не больше минуты. Адвокат сразу перевел в клинч, и им пришлось разойтись. Скривившись, Леннерт потряс пару раз правой рукой.

— Что ты сегодня такой психованный? — рявкнул он.

Мачеевский хотел, в свою очередь, спросить, почему приятель не упомянул ему об Ахейце. Хотя, с другой стороны, он что, должен был? Если Леннерт принимал участие в финансировании работ в Замке, то, естественно, его связывали с профессором какие-то дела. И он не Дух Святой чтобы знать, что Зыга интересуется Ахейцем.

— Извини, — буркнул младший комиссар.

— Что «извини»?! — крикнул Леннерт. — Боксируй, еще не время чаевничать!

Теперь уже Мачеевский следил за собой, чтобы отделить борьбу от собственных мыслей. А мысли копошились у него в голове, как белые червячки, откормленные перед рыбалкой. Вся эта неделя, это расследование… а шло бы оно! Даже Руже не позвонил… Все перестало складываться, когда он наткнулся на Гольдера.

Это очень по-польски, спохватился он, все валить на еврея. Холера, с любым другим он был бы осмотрительнее, а к этому заявился, совсем как идиот. На что он рассчитывал? «Ай, вай, помилуйте, пан начальник?!»

Он испытывал оборону Леннерта короткими ударами. В конце концов тот дал себя запутать и опустил защиту. Зыга атаковал. Юрист мог отбить удар, но предпочел на шаг отступить. Наверное, берег руку.

— Стасек, а ты хорошо знаешь этого… — начал Зыга, но не успел добавить: «Ахейца», потому что внезапно получил тычок правой в ребра.

— Удар! — Леннерт отскочил и с минуту стряхивал боль с раненной ладони. — Может, закончим в следующий раз? Как ты насчет субботы?

— Конечно! Пусть будет суббота, — пробормотал Мачеевский.

* * *

Когда младший комиссар, опоздав не больше чем на пять минут, вошел в кабинет, его уже ждал Вилчек.

— Что это ты так рано на инструктаж? — спросил Зыга.

Агент нерешительно посмотрел на Крафта, потом снова на Мачеевского.

— Ну говори, что там. Гайец обнаружил, что ты его ведешь?

— Хуже, пан начальник, — вздохнул Вилчек. — Этот Гайец повесился. Вы сами велели деликатно, поэтому вчера я на самом деле почти ничего не выяснил, кроме его адреса и нескольких знакомых. Хотя знакомых у него немного, нелюдим. Сегодня я должен был к этому вернуться, только вот он утром не явился на работу и…

— Откуда ты узнал?

— Был рапорт из Двойки. Мне сказали, когда пришел на службу.

— Кто туда выехал?

Крафт заглянул в бумаги, которые получил на входе от дежурного. Он еще не успел их просмотреть.

— Не угадаешь! — Он покачал головой. — Томашчик. Два часа назад.

Мачеевский сел. Это уже ни в какие ворота не лезло. Томашчик хотя бы из чистой вредности скорее приказал бы вытащить Зыгу из постели, чем сам взялся бы за типично криминалистскую, рутинную работу. А если даже не Зыгу, так кого-нибудь из сыщиков.

— Почему он? — спросил Крафта Мачеевский.

— У него было дежурство, — сказал заместитель. — Согласно графику. В диспозиции с шести утра был еще Гжевич. Факт, мог бы отдать приказ, чтобы Гжевича выслали, но поехал сам.

— Вот именно… — задумался Зыга. — Шерлок Холмс из Гжевича никакой, но Томашчик этого еще не знает. Ну и вообще, чтобы составить обыкновенный протокол, особого ума не надо.

— Может, комиссар Томашчик самоубийц любит, — пошутил Вилчек, почесывая свой рябой нос.

«Самоубийц любит», — мысленно повторил Мачеевский и вдруг ударил кулаком по столу. Невероятно, он, должно быть, получил по голове от Леннерта, если только сейчас это замечание помогло ему разглядеть смысл новой мозаики. А ведь она была очень простая! Томашчик схватил Закшевского, Закшевский слил ему, что видел Гайец. Услышав это, Томашчик наверняка весь покрывается холодным потом, потому что знает о ком-то, кто будет весьма недоволен появлением неожиданного свидетеля. Хватается за телефон, и через пару часов Гайец погибает.

— Кто еще знал, что ты его ведешь? — повернулся к Вилчеку младший комиссар. Тем временем в голове у него, как шестеренки какого-то механизма, прокручивались факты и фамилии: Биндер, Ахеец, Ежик, Гольдер, теперь Томашчик… Тут машина застопорилась: в шестеренках явно не хватало пары зубцов. Клозетная порнография из «Выквитной» не проясняла, кого предупредил политический следователь. Ахейца, Гольдера?! Томашчик больше всего ассоциировался у Мачеевского с Ежиком; эти двое, несомненно, были из одного теста, но с цензором поговорить бы уже не удалось — разве что с помощью спиритического сеанса.

— Кто знал?… — задумался агент. — Ну, вы, комиссар Крафт, я… Больше никто… Да, пожалуй, что никто.

— Никто?! — рявкнул Зыга. — Уж я этого коммуниста прижму! — Он схватил с вешалки пальто и шляпу.

— Но в чем дело? — только и успел спросить заместитель.

— Еще не знаю. Буду через час!

* * *

— Салют, Юзек. — Мачеевский расстегнул пальто и сдвинул шляпу на затылок. Дверь камеры закрылась у него за спиной.

Закшевский сидел на табурете за старым столом, который, наверное, служил заключенным еще при царе, и что-то писал химическим карандашом на бумажном бланке.

— Салют, — кивнул он. — У тебя был очень удивленный вид, когда мы встретились в комиссариате.

— Крыло, правда, северное, зато отдельная камера… — Младший комиссар огляделся, как гость, оценивающий только что снятый номер в отеле. Посмотрел в зарешеченное окно. — О, с видом на синагогу! Даже бумагу и карандаш тебе выдали. Сам видишь, какие мы гуманисты. В Советах ты как политический подбирал бы уже зубы с пола.

— Буржуазная пропаганда! — рявкнул поэт. — Почитал бы лучше, что пишет Джордж Бернард Шоу.

— Старая российская школа, — поморщился Зыга. — Ему показали то, что сами хотели. Слыхал, наверное, про потемкинские деревни? Но я не ради пустой болтовни… — Он подошел к столу. — Что ты там калякаешь?

— Я не хотел болтать с Томашчиком, и он мне велел самому написать показания. Ну, вот я и подарю ему мой поэтический манифест.

— Покажи.

Среди перечеркнутых слов, нарисованных быстрыми штрихами голых женщин и воистину дадаистических узоров Мачеевский вычитал несколько законченных строф:

ты у нас добрый поляк

жена трое деток служба

как же тебе далёки

слова затишье пред бурей

но когда со сжавшимся сердцем

вздрогнешь под браунинга дулом

поймешь о чем скулили

эти мои стишки

И дальше — написанное в уголке страницы, наверное, отрывок другого стихотворения:

с пясков с косьминека с броновиц

увидишь выходим все разом

полиция не поможет

дрожите буржуи!

— В пен-клуб тебя никогда не примут, — пробормотал Зыга.

— А ты в этом особо разбираешься! — махнул рукой Закшевский.

— «Дулом — стишки»? Или это: «полиция не поможет»?! Как ты низко пал, Юзек. Коммунизм из тебя все мозги высосал.

— Ты сюда рецензировать пришел? — спросил задетый за живое поэт. Сгреб бумаги и перебрался на нары.

— Два вопроса. — Младший комиссар сел рядом с Закшевским. — Во-первых, извини, что мне не удалось тебя отсюда вытащить. Но каким образом Томашчик сумел тебя схватить?

— Моя вина, моя вина, моя величайшая вина, — ударил себя в грудь арестант. — Как в варшавском шлягере о Фелеке Зданкевиче. — И принялся напевать, немного меняя слова:

Ложись, мой Юзек, ведь ты же пьян,

Ложись, мой Юзек, ведь ты ж устал,

Ложится Юзек и сладко спит,

А его баба стучать бежит,

Бай-рум, та-ри-ра бай-рум…

— Что-то ты слишком веселый для арестанта! — резко оборвал его Зыга.

Закшевский умолк и волком уставился на младшего комиссара.

— А что тебя волнует? — спросил он наконец. — На меня женщина настучала, твоей вины тут нет. А если тебе от меня что-то надо, то тут говорить не о чем. Мы квиты.

— Не до конца!

Мачеевский внезапным броском повалил поэта на нары и придавил его к стене. Закшевский пытался отбиваться вслепую, но с лицом, втиснутым в пыльное одеяло, не мог шевельнуться, терял дыхание.

— Меня интересуют твои столь меткие ассоциации, Юзек, — неспешно продолжил каверзным голосом младший комиссар. — Настучала и счастлива. А ты на кого настучал, что у тебя рожа такая довольная, а?!

— Ку… ва, Зы… а… — задыхался арестант, — ты чего?

— Это я спрашиваю: «Ты чего»! Ты чего, радость моя, настучал Томашчику? Пшёл вон, чума тебя забери, я подозреваемого допрашиваю! — рявкнул он, услышав, что вертухай шуршит под дверью.

— Так точно, пан комиссар! — Глазок с тихим скрежетом закрылся.

— Ни… чего… — выдавил Закшевский.

— Ничего? Как спортсмен спортсмену?

— …сти, ку… ва, задуши…

Мачеевский немного ослабил хватку.

— Гайец мертв, — сказал он. — Его убрали через день после нашей встречи. Если это ты стукнул про него Томашчику…

— Зыга, ты себе по башке стукни! Лучше дубинкой… Чтобы я стучал Томашчику?! — Поэт был не просто в бешенстве — он был оскорблен до глубины души.

— Ладно. — Младший комиссар, отпустив его, встал. — А ты уверен, что у тебя как-то не сорвалась с языка его фамилия? Случайно.

— Я опытный конспиратор, сам ведь знаешь, — сказал с горделивой ноткой Закшевский.

Мачеевский обошел молчанием, что он думает о конспиративных навыках люблинских коммунистов. Слишком много он слышал от отца и дяди о прежней ПСП[48], чтобы заверения редактора «Нашего знамени» могли произвести на него впечатление. Да и сам принимал участие в его шпионских играх на Кравецкой.

— Может, он так тебя укатал, что ты совсем сдурел?

— Сам ты сдурел! — распетушился арестант. — Хоть он меня и допрашивал несколько часов, я все время повторял одно и то же. Сам слышал. Он: «Твоя фамилия?» — а я: «Дзержинский». И дальше в том же духе, пока ему не надоело. Я получше твоего знаю, что либо имеешь обдуманную отмазку и этого держишься, либо все время запираешься. А чтобы о Гайеце? Да ни в жисть! Тогда мне пришлось бы колоться, что со мной был ты, потому что все равно б выяснилось.

— Об этом лучше даже не думай, Юзек. Храни тебя Господь! — посоветовал сладким голосом Зыга. — Итак, заключая научно, не ты?

— Не я. Зуб даю.

Младший комиссар едва заметно улыбнулся. В устах Закшевского эта блатняцкая клятва звучала натуральнее, чем когда ее произносил Зельный. Несмотря на то что, в отличие от прилизанного агента, поэт учился в люблинском университете и какое-то время вращался в снобистских артистических кругах, но в душе он был самый натуральный хулиган. И если уж зарекался «зуб даю», это должно было быть чистой правдой.

— Холера! — буркнул Мачеевский. «А значит, утечка от нас», — мысленно добавил он.

— Чего ты так, Зыга? — Поэт был настолько удивлен, что даже на минуту забыл о своей обиде. — Ну, допустим, нашего Гайеца убрал не Томашчик?

— А это уже, Юзек, не твоя забота. Лучше вообще забудь о встрече с Гайецом. Не затем, чтобы меня покрывать, — это дружеский совет. Ради твоей безопасности. Руку? Насколько я знаю, отель у тебя здесь только на двое суток, а как выйдешь, дам тебе реванш на ринге.

— Руку. — Закшевский протянул ладонь. — Если б ты все же что-то мог сделать… Факт, камера по первому разряду, но скука тут страшная.

— Понятия не имею, но подумаю. Только тогда ты снова станешь моим должником, — добавил он и стал колотить в дверь. — Надзиратель!

В тюремном коридоре раздались шаги вертухая. Тявкнул отворяемый засов.

* * *

Еще из Замка Мачеевский по телефону велел Крафту вызвать в комиссариат Фалневича и Зельного, хотя согласно служебному графику они начинали только с двенадцати. Когда они явились, младший комиссар запер дверь кабинета изнутри.

— Что-то случилось, пан начальник? — спросил обеспокоенный Фалневич.

— Здесь все время что-то случается, — буркнул Зыга. — Здесь не часовня, а следственный отдел. Вилчек, вспомни полностью вчерашний день. Час за часом. С кем говорил, кто тебя видел? Каким образом, в конце-то концов, младший комиссар Томашчик дознался, что мы ведем Гайеца?

Агент перечислил начальника канцелярии на сахарном заводе, дворника, a с помощью записей в блокноте воспроизвел даже весь путь на Пяски и обратно.

— Я ни с кем об этом задании не говорил, пан начальник, Богом клянусь! — бил он себя в грудь. — Вернулся, написал рапорт и сразу отдал его комиссару Крафту.

— Пан начальник, может, мы с Фалневичем прижмем Дудажа? — предложил Зельный.

— А может, я подам официальный запрос Томашчику? — постучал себя по лбу Зыга. — Вы двое поедете со мной на место. Вилчек, какого пса, не хочу вас ничем обидеть, но вы явно допустили где-то ошибку, что-то недоглядели… Что есть, то есть. Ну и?

— Пан комиссар… — вмешался неуверенным голосом Крафт, нервно оглядываясь на агентов. — Помните, я вчера вам по телефону звонил? В Двойку, — напомнил он. — Тогда на минуту заглянул Томашчик. Мог услышать.

Мачеевский вспомнил те слова. Всего несколько фраз, однако в них промелькнули три фамилии: Гайец, Биндер и Ежик. Если кто-то знает, что надо искать, информации более чем… У Зыги уже вертелись на кончике языка сочные ругательства, но он сдержался и не стал собачить заместителя при подчиненных.

— Вилчек, свободен. Зельный и Фалневич, ждите меня здесь. Пан Крафт… Вы мне лучше пока не звоните.

Он выскочил и помчался по коридору в комнату, где разместился Томашчик. Тот сидел за столом и усердно заполнял ровным каллиграфическим почерком казенный бланк. Мачеевский всегда предполагал, что люди, которые слишком красиво пишут, вызывают подозрения. Теперь он в этом уже не сомневался.

— С каких это пор ты, Томашчик, числишься криминалистом? — наехал он на следователя. — Почему выезжаешь на место преступления, а я узнаю об этом только постфактум?

— Я как раз пишу рапорт… — начал тот, нервно поправляя очки.

— И очень хорошо, что пишешь, потому что через полчаса я хочу видеть его на столе. Если тебе не хватает работы со своими политическими, и ты лезешь в нашу, это значит, что ты мне подчиняешься. Не только оперативно! — накричал на него Зыга.

— Но в чем дело? Позвонили мне, я и проехал. И какое место преступления? Парень повесился.

— И ты это установил благодаря своим канцелярским способностям?! — рявкнул младший комиссар.

Два политических агента, находившиеся в соседнем помещении, быстренько ретировались в коридор. Томашчик откашлялся и решительным движением надел наконечник на вечное перо.

— Не я, медик. Все будет в рапорте. — На висках у следователя набухли синие жилки, но на лицо его при этом выползла скользкая улыбочка. — Чем дольше ты будешь мне мешать, тем позже я закончу.

— Полчаса! — повторил Зыга и хлопнул дверью так, что рама задрожала.

* * *

Гайец жил на Влосчанской, прямо рядом с сахарным заводом. Служебное здание снаружи напоминало дворец какого-нибудь лодзинского фабриканта, только уменьшенный, согласно масштабам люблинской промышленности. Внутри дом уже не имел ничего общего с резиденциями, описанными Реймонтом[49]. Зыга, Фалневич и Зельный поднялись по бетонной лестнице на второй этаж. Там было четыре двери; ту, что вела в квартиру жертвы, они узнали сразу по печатям следственного отдела. Младший комиссар вынул из кармана перочинный ножик и начал ее открывать, когда из соседней квартиры выглянула женщина лет пятидесяти.

— Вам чего? — нелюбезно спросила она.

Фалневич заглянул в блокнот.

— Пани Годзицкая? Мы из полиции, следственный отдел.

— Так ведь были уже, и следователь один, и старший сержант из комиссариата…

— Младший комиссар Мачеевский. — Зыга приподнял шляпу. — В ходе расследования возникли некоторые сомнения. Вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Ну, а что мне мешает! — Она пожала плечами. — Сам комиссар… Только я стирку затеяла! — предупредила она.

— О, это я вас понимаю, — вступил с киношной улыбкой Зельный. — У нас дома, как мать бралась за большую стирку, то все ходили на цыпочках, даже отец. Работы много, ну как тут можно мешать. Позволите, пани Годзицкая?

Она как загипнотизированная отступила на два шага, жестом приглашая их войти. Зельный с чрезвычайным смирением вытер ботинки, на что женщина улыбнулась уже вполне приветливо. Мачеевский и Фалневич переглянулись и через темную прихожую, пахнущую мылом, прошли в заставленную вещами комнату. Со всех предметов меблировки свисали султаны папоротников. В клетке на окне чирикала канарейка.

— Ваш муж — старший конторский служащий? — Фалневич снова заглянул в блокнот.

— Не заботится этот сахарный завод об опытных работниках, — тут же вздохнул Зельный, не дав хозяйке ответить. — Не слишком ли маленькую квартирку вам выделили?

— Я ж говорила! Много раз мужу говорила. Вот вы, пан начальник, тоже сразу заметили! — обрадовалась Годзицкая. — Садитесь, пожалуйста, прошу вас. — Она поспешно убрала со стульев занавески, ожидающие своей очереди на стирку.

— Большое спасибо, — галантно поклонился Мачеевский, однако женщина смотрела только на Зельного.

— Когда-то у нас попросторнее была, но как же! Только сахара производят все больше, а новых квартир нету. Пять лет, как отобрали у нас комнатку при кухне… Вон там, в коридоре дверь была, за ковриком! Устроили новую квартиру. Пан Гайец ее занимал и… — Она умолкла.

— Мы как раз по этому вопросу, — вставил младший комиссар.

— Ну конечно, конечно, — пробормотала она, возвращаясь к реальности, хотя уже не так сурово, как прежде. Вероятно, болтовня Зельного настроила ее более доброжелательно. — Только я ведь все уже рассказала, как на исповеди.

— Да, конечно, но есть одна вещь, очень важная. Точно ли пан Гайец остался один, перед тем как покончил с собой.

— Ну, как я говорила тому пану… Ну, тому, в штатском, что тут был… — Годзицкая села и машинально огладила скатерть. — Не испачкайте чернилами, — предупредила она Фалневича, хотя тот, как обычно, писал в блокноте карандашом. — Пан Гайец был выпивший и шумел на лестнице. А впрочем, все топотали, как табун лошадей. Ну, те пьянчуги, которые его провожали. А тут бетон, понимаете, все разносится. Я уже собиралась выйти и сказать, чтобы успокоились, потому что это порядочный дом. Здесь служащие живут, а не отребье какое-то, которое за работой приехало! Ну так, они вошли и вышли, а потом уже до самого утра тишина была.

— А из чего вы сделали вывод, что они вышли? — спросил Фалневич. — Вы же не выглядывали в коридор, так ведь?

— Только в дверной глазок, — пояснила Годзицкая. — Они не зажигали свет на лестнице, но я же слышала второй раз шаги нескольких человек.

— А пан Гайец… — Мачеевский поудобнее устроился на стуле. — Он, по-вашему, имел повод для самоубийства?

— Откуда мне знать? — Она пожала плечами. — Но последнее время выпить любил, ничего не скажешь.

— Ну хорошо, благодарю вас. — Зыга встал. — Хотя нет, еще одно: где именно вы были, когда услышали этих мужчин, спускающихся по лестнице?

— Да здесь, в комнате, — ответила она.

— В таком случае, вы позволите нам небольшой эксперимент…

— У нас теперь такие современные методы, — с серьезным видом пояснил Зельный.

Младший комиссар докончил:

— Я хотел бы, чтобы вы остались здесь и сказали нам, сколько человек вы слышали на лестнице. Мы сейчас вернемся.

Женщина кивнула.

В коридоре Мачеевский, ни слова не говоря, подтолкнул своих агентов вниз. Зельный стучал лакированными туфлями, a Фалневич топотал поношенными полуботинками, как слон. Когда они спустились, младший комиссар сразу поманил их рукой.

— И как, пани Годзицкая? — спросил он, приоткрыв дверь. — Сколько нас спускалось?

Она вышла в прихожую и обвела взглядом лица полицейских.

— Как это сколько? Вы все.

* * *

— Зачем это было, пан начальник? — спросил Зельный, когда Мачеевский уже сорвал печати, и они оказались в квартире Гайеца.

— У тебя талант трепаться, так вгрызайся в грамматику, Зельный. — Зыга похлопал его по плечу. — Есть единственное число и множественное, так. Один и два — это разница. Но два и сто — уже никакой. Так же и для Годзицкой существует только один пьянчуга на лестнице и толпа пьянчуг на лестнице. Что и требовалось доказать.

Они вошли в типично холостяцкую комнату с застеленной по-военному кроватью, столом, шкафом, буфетом и стеллажом с несколькими десятками книг на полках. Уголовный кодекс Таганцева стоял, втиснутый рядом с Дмовским[50] и парой старых учебников. В небольшой кухоньке тоже царил порядок, однако свидетельствующий скорее о том, что ею не пользовались, чем о чрезмерной аккуратности. Никаких папоротников или ковриков, на стене висело только распятие.

— Теперь я понимаю, почему Годзицкая так бесится, что у нее забрали эту комнату, — пробормотал младший комиссар. — Погибли растения.

Зельного так и тянуло ляпнуть, что у самого-то Мачеевского еще и не такое, однако он тактично сдержался. Кусок шнура все еще свисал с крюка для люстры, которая сейчас стояла в углу. Зыга выглянул в окно: дикий виноград вился до самой крыши по решетке из узких досочек, по ним мог бы забраться разве что кот, да и то самый тощий. Зато напротив подоконника возвышалась изрядная куча песка, вероятно, оставшаяся после строительства новых жилых каморок, возведенных на задах дома. Дворник как раз грузил песок на тачку.

— Холера! — воскликнул младший комиссар.

— Что, пан начальник? — спросил Фалневич.

— Дело абсолютно ясное. Гайец не совершал самоубийства. Его провожали несколько человек, но он остался один. Ну сам посуди, если он был так пьян, что не мог сам добраться до дома, сумел бы он снять люстру, да еще и тихо, так, чтобы ничего не звякнуло? А потом повеситься на крюке? Скорей уж на дверной ручке! Убийца вливает в Гайеца еще рюмку водки, тот засыпает. Какая проблема для высокого и трезвого мужика снять люстру, а потом поднять человека?!

— Ну а как же он вышел? Соседка б услышала.

— Ты ведь читал протокол, Фалневич! — потерял терпение Зыга. — Окно было приоткрыто. Тот тип спрыгнул на кучу песка и исчез. Пойдите расспросите дворника, не видел ли он утром каких-нибудь следов.

Мачеевский остался в пустой холостяцкой квартире один, однако он постоянно ощущал чье-то присутствие. И это был отнюдь не дух Гайеца. Младший комиссар не мог перестать думать о Томашчике и его рапорте:

…В квартире жертвы, кроме личных вещей, обнаружено, по порядку: a — 6 (прописью: шесть) чековых бланков in blanco[51] с подписью: Р.Биндер (в приложении вместе с перечисленными н-рами ); b — 38 зл. 12 гр. (прописью: тридцать восемь злотых двенадцать грошей) наличными; c — опорожненная на 3/4 бутылка водки «Люксовая» с отпечатками пальцев жертвы; d — многочисленные выпуски газеты «Голос Люблина» (легальной, связанной идейно с эндецкой оппозицией).

Ввиду вышеизложенного, а также согласно заключению врача, подтверждающему смерть в результате самоубийства через повешение, представляется вероятным, что:

I. В ночь с 9 на 10 т.м. А. Гайец, человек неуравновешенный, а также симпатизирующий крайне правым (показания соседки жертвы Ф. Годзицкой, в приложении) направился в квартиру ред. «Голоса Люблина» Р. Биндера, после чего убил его, вероятнее всего, по причине политических разногласий.

II. Для того, чтобы отвести подозрения, осквернил тело путем в т. ч. оставления оккультических цифр на теле жертвы.

III. Из квартиры убитого украл подписанные чеки.

IV. В ночь с 12 на 13 т.м. после распития в неустановленном обществе (показания Ф. Годзицкой) значительного количества алкоголя (отчет медика) движимый угрызениями совести покончил с собой, не оставив предсмертной записки…

Было видно, что искусством провокации и подтасовки фактов Томашчик владеет в совершенстве. Впрочем, на этом в немалой степени основывалась работа политической полиции, когда она еще существовала как отдельное ведомство. В его рапорте почти ничего не было правдой, однако все сходилось одно с другим. Если же за что-нибудь и удавалось уцепиться, например, за эту фразу Годзицкой о «неустановленном обществе», то только в пользу тезиса Томашчика. Выходило, что нетвердо стоящий на ногах Гайец вернулся домой один.

«А я думал, что его прислали, чтобы досадить мне!» — вспомнил Зыга появление Томашчика в его отделе сразу после убийства Биндера. Да, Томашчик должен был отслеживать каждый шаг Мачеевского, но не для того, чтобы напакостить ему в бумагах. Игра велась с более высокой ставкой: не допустить раскрытия истинного убийцы, чтобы не обнаружилась крупная афера в Замке. Потому-то Ежик, когда уже был не нужен, недолго наслаждался бабками из взятки, а Гайец должен был замолчать… Однако на сей раз речь шла не просто о вульгарном затирании следов! Зыга недооценил эту гниду Томашчика, а может, скорее тех, кто его использовал…

Но Мачеевский держал туза в рукаве: ведь только он знал, что Гайец «держит банк у себя дома», как тот проболтался по пьяни. А раз это банк, значит там должно быть больше, чем 38 злотых 12 грошей.

Зыга обвел взглядом квартиру. Укрытием не могла служить ни полка с бельем, ни банка из-под кофе в зернах; эти места скорее бы выбрала женщина, a Гайец говорил о своем тайнике с характерным блеском в глазах: «Смотрите, какой я хитрый!» Младший комиссар заглянул под мебель, проверил, нет ли в стульях выдолбленных ножек. Он делал все то, что однозначно не могло прийти в голову Томашчику с его отсутствием криминалистической подготовки.

— Были следы на песке, — объявил Зельный с порога. — Что это, пан начальник? — удивился он, увидев, как младший комиссар скатывает ковер.

— Закройте дверь, — сказал Зыга, простукивая пол.

Фалневич снял пальто, и оба агента присоединились к поискам.

— Глубокие следы, — продолжал Зельный. — Кто-то тяжелый с большими стопами. На той самой куче песка, о которой вы говорили. Но дворник любит порядок, холера. Ну, и у нас нет никаких доказательств.

— Паршиво. Зато мы самые умные. Тихо! — Мачеевский застыл прямо рядом с ножкой стола. Постучал еще раз по полу. Паркетина отозвалась эхом. — Сдвигаем.

Три дощечки оказались никак не закреплены. Достаточно было поставить на них каблук, а потом вытащить паркетины пальцами. Внизу, на голом бетоне, лежал пухлый серый конверт.

— Наденьте перчатки, — приказал Зыга и лишь после этого потянулся в тайник.

Конверт был набит деньгами. Они разложили на полу банкноты по двадцать, пятьдесят и сто злотых. В сумме набралось больше тысячи.

— Экономный был, — покачал головой Зельный. — Но что это, собственно, нам дает, пан начальник?

— Вам — премию за неразглашение, — усмехнулся младший комиссар, отсчитывая по двести злотых каждому агенту. — А остальное — это будет наживка… Не позже чем через несколько дней сами увидите. Я беру комиссионные: двадцать злотых на парикмахера и мелкие нужды. Мы идем на бал, должен же я наконец побриться.

* * *

Мачеевский велел извозчику остановиться у водонапорной башни, недалеко от театра, и нырнул в Бернардинскую. Этот участок улицы, зажатый между массивным дворцом Парисов и высоким каменным домом, образовывал нечто вроде каньона или тектонической трещины. Но именно здесь находилась небольшая мужская парикмахерская. Она действительно была мужская, не только с точки зрения пола клиентов. Как и у всех парикмахеров, там стоял запах одеколона, но та часть атмосферы заведения, которую создают работающие в нем люди, не имела ничего общего со смесью лакейства, альфонсизма и педерастии, которую Зыга не выносил. Здесь скорее чувствовался ринг — он заметил это, еще будучи студентом, когда перед какими-то соревнованиями они вместе с Леннертом зашли постричься и побриться.

Когда они сели рядом друг с другом на кресла, Мачеевский попал к самому владельцу, а Леннерт — к помощнику. Будущий адвокат вдруг громко зашипел: бритва порезала ему ухо. Тут же сорвал с себя полотенце и, обиженный, встал с кресла. А парикмахер посмотрел на рану издали, как какой-то цирюльник из прошлого, и сказал только:

— Э-э-э, кишки из вас, господин хороший, не вываливаются!

Зыга вспоминал эту историю всякий раз, когда проходил мимо заведения. Он уже собирался толкнуть дверь, когда подумал, что должен поговорить с Собочинским о последних открытиях, а было уже двадцать минут третьего, и комендант скоро мог уйти.

До комиссариата Мачеевский добрался за пять минут. Старший комиссар был еще у себя, об этом свидетельствовал какой-то разговор, отголоски которого доносились из-за двери кабинета.

— Не входите, — предупредила Зыгу панна Юлия, секретарша. — У пана старшего комиссара… гость.

Мачеевский посмотрел на нее удивленно, но девушка говорила вполне серьезно. Она стиснула губы, как бы из опасения, что с них невольно сорвется какая-то очень служебная тайна.

— Гость? — пожал плечами Зыга. Облокотился о стол панны Юлии, с удовольствием глядя сверху на стройную шейку и несколько спадающих на нее слегка вьющихся рыжих прядок. — У пана коменданта гостей не бывает, максимум — посетители.

— Однако же подождите. — Девушка показал на стул. — О, начинает кричать! — заметила она, явно взбудораженная. — Это долго не продлится.

— Я должна понимать?! — завизжала из кабинета альтом негодующая женщина. — Я не могу понять! Повторяю вам, какой-то дорожный пират переехал в пятницу днем мою сучку. Я тут же вызвала полицейского, и что? А ничего! Я уже почти неделю слышу, что, мол, убийство, что, мол, еще какой-то налет. Да, я знаю, что это серьезные дела! Но значит ли это, что когда есть серьезное дело, все другие откладываются в сторону? Обычных преступников вы уже не ловите? Если вас не касается мой моральный ущерб, прошу по крайней мере принять к сведению, что это был породистый пекинес, медалист! Какой-то ненормальный переехал мне триста злотых! А это, полагаю, серьезное дело?

Младшему комиссару тут же вспомнились слова Леннерта о том, что его в воскресенье покусал пекинес пани старостихи. Он усмехнулся себе под нос.

«Тема как из Эдгара По, да и Грабинский[52], наверное, ничего не имел бы против такого сюжета: пана адвоката покусала собачка из могилы!» — подумал он иронически. Да, у Леннерта всегда бывали свои маленькие тайны, если дело касалось женщин, но он никогда не лгал. Не так явно.

Зыга встал и нервно сделал круг по канцелярии.

Секретарша косо на него глянула: он мешал подслушивать.

— Если вы не хотите мне помочь, очень жаль. Я попрошу о вмешательстве мужа…

Дверь открылась, и из нее выскочила женщина в модной шляпке, стилизованной под кивер, и в бежевом, с ватными плечиками, пальто с большим меховым воротником. Выглядела она в этом весьма элегантно. Мачеевский вынужден был признать: уж что-то, а любовниц Леннерт всегда выбирал со знанием дела. Эта дама выглядела соблазнительно даже сейчас, разъяренная, со стиснутыми губами. Большие карие глаза, точеный нос, персиковая кожа; можно было подумать, что она только что вернулась с отдыха в Юрате[53].

«А эта — ну и породистая, хоть и не пекинесиха!» — подумал Зыга. Но баба есть баба, из-за бабы друзьям не врут. Имело ли это какую-то связь с Ахейцем? Или в воскресенье произошло нечто, что Леннерт хотел скрыть? Младший комиссар утратил всякое желание откровенничать с Собочинским до тех пор, пока у него снова не уляжется всё в голове.

— Извините! — рявкнула жена старосты, чуть не протаранив Мачеевского. Зыга отступил на два шага к стене, но все равно не избежал удара сумочкой. В следующее мгновение хлопнули двери канцелярии.

— Кто это был? — спросил для верности младший комиссар.

— А вы не знаете? — удивилась секретарша. — Сальвичова, жена старосты. Куда вы? Вы же хотели поговорить с комендантом!

— После такого гостя — лучше не буду, — заговорщицки улыбнулся Мачеевский и вышел.

Панна Юлия с пониманием покачала головой. Она не удивилась, что он предпочел отложить разговор на более спокойное время.

* * *

Зельный вручил гардеробщику пальто и шляпу и огладил волосы перед зеркалом в холле. Фалневич окинул его внешне рассеянным взглядом. Он сидел у большой пепельницы в одном из кресел напротив стойки портье. Разгадывал кроссворд, время от времени как бы невзначай записывал что-то в блокноте. Он кивнул, показывая, что все в порядке. Младший комиссар уже занял пост в коридоре второго этажа, недалеко от номера Ахейца. В ресторане «Европа» оркестр играл романтические шлягеры, но на паркете танцевали всего лишь три пары.

Сыщик вошел и обвел взглядом зал. Леннерт сидел за небольшим столиком на четверых на нижней галерее, у самой танцплощадки. Рядом с ним пил коньяк явно возбужденный профессор Ахеец. Он что-то объяснял, жестикулируя, но адвокат отделывался короткими фразами и заученной доброжелательной улыбкой.

— Пану будет угодно место для одного? — Рядом с агентом как из-под земли возник официант.

— Этот свободен? — спросил Зельный, указывая на столик напротив Леннерта и профессора по другую сторону танцпола.

— Как прикажете.

Сыщик заглянул в меню и с трудом скрыл потрясение. Если бы он хотел провести здесь вечер неофициально, ему пришлось бы довольствоваться исключительно содовой. Сейчас у него вроде бы было в бумажнике двадцать злотых из оперативного фонда, но, выдавая их, Мачеевский кривился немилосердно, как будто рассчитывал, что какой-то остаток ему вернется. Оба они знали: дружба дружбой, однако Зельный и не думал тратить на следовательскую работу «наследство» Гайеца. Ну, разве что, если б Фалневич ассигновал половину!

— Пан уже изволил что-нибудь выбрать? — вновь спросил официант, увидев меню, отложенное на край столика.

— Черный кофе и «Плиску», — сказал Зельный. Хотя все цены были астрономические, румынский эрзац французского коньяка пугал не так сильно. — Поддержим союзников, — улыбнулся он официанту.

— Какой кофе желаете? Бразильский, египетский, турецкий…

— Турецкий. — Агент вспомнил, что видел рекламу в какой-то газете. — Черный как смоль.

— А может, желаете пирожное к кофе? Если позволите порекомендовать…

— Нет-нет, — решительно покачал головой Зельный. — Потом видно будет.

Оставшись один, он обстоятельно оглядел зал. Занята была только половина столиков, но гости из отеля и из города постоянно прибывали. Леннерт что-то объяснял профессору, изящно жестикулируя рукой. Ахеец оглаживал, а может, теребил бороду. Похоже, он соглашался, однако откинулся подальше на стуле, словно давал понять, что не желает иметь с адвокатом ничего общего. Правой рукой опирался на барьер, отделяющий галерею от танцплощадки.

Официант принес заказ. Зельный расплатился сразу и вытащил из кармана папиросы. Коробка был из-под «Голуаз», и никто не должен был знать, что агент держит там куда более дешевый польский «Нил». Он закурил и начал потягивать кофе.

В ресторан прибывало все больше посетителей. Хотя это был обыкновенный вечер в середине недели, промышленники и банкиры со всего воеводства каждый день обмывали здесь удачные сделки и согласовывали контракты. Зельный также заметил нескольких журналистов из «Экспресса» и «Голоса», которые заняли столик в глубине, позади оркестра, и, наверное, продавали друг другу самые свежие сплетни. Он посмотрел на часы: через пару минут закончится последний сеанс в расположенном неподалеку кинотеатре «Корсо». Как он и предвидел, меньше чем через четверть часа в зал вошли еще человек двадцать с лишком, в основном богатых студентов, которые после фильма пригласили девушек в «Европу», чтобы произвести на них впечатление.

Оркестр плавно переходил от мелодии к мелодии, от спокойных вариаций под отбивную до цыганских романсов и танго. На паркете кружилось уже больше десятка пар, а разговор Леннерта и Ахейца делался все напряженнее. Зельный начал искать предлог, чтобы, не возбуждая подозрений, подойти поближе. Он выловил взглядом одинокую девушку, сидящую неподалеку. Судя по бокалам, она была здесь с компанией, но ее друзья куда-то испарились.

Он застегнул пиджак и подошел к девушке.

— Добрый вечер. Прошу прощения, мы не представлены…

— О мой Боже! — захихикала она. Зельный почувствовал исходящее от нее дуновение духов и шампанского. Девица явно была готова к менее версальским манерам.

— Именно это я и подумал, когда увидел, что вы временно сидите одна: «О мой Боже, я должен с ней потанцевать!» — Агент лучезарно улыбнулся. — Итак, могу я вас пригласить?

Он обнял ее и повел в танце в сторону Леннерта и Ахейца.

— Ой-ё-ёчки, вас заносит в ту сторону! — весело вскричала она. — Выпили только одну стопочку, а ноги заплетаются.

— Ничего подобного, — серьезно ответил сыщик. — Это я плету сети. Я заворачиваю специально, потому что я… детектив.

— Кто?!

— Детектив. Я должен подслушать, о чем говорят за тем столиком. Пожалуйста, мы можем сейчас не разговаривать?

Девица опешила. Недоверчиво глядя на Зельного, она без единого слова позволила себя вести. Что ему и требовалось. Он рассчитывал на то, что барышня в первый момент ему не поверит, а дальнейшим не забивал себе голову. У Зельного был дар, не в пример Мачеевскому, мгновенно располагать к себе людей, хоть ему и недоставало терпения, чтобы растрогаться от результатов. Как справедливо повторял начальник, не будь Зельный полицейским, из него вышел бы блестящий брачный аферист.

— Взвесьте еще раз, — говорил Леннерт. — Пан профессор, карты уже розданы. И вы, и я, даже если б хотели… можно выиграть или проиграть… делаю выгодное предложение… в противном случае…

Агент вновь закружился в танце поближе к столику, но, к сожалению, недослышал, что будет в противном случае, потому что к барышне вернулся дар речи.

— Ой-ёй, вы не боитесь? — прошептала она ему на ухо.

— Я нет, но вам, барышня, следует, — ответил он раздраженно. — Это… торговцы живым товаром. — Гордиться было нечем: он повторил старую шутку — хорошо хоть, в другой компании. — Они продают красивых девушек в Бразилию. В газетах об этом писали.

— Вы жуткий лгунишка!

— А вы так… прелестно улыбаетесь. Благодарю за танец, — сказал он, потому что оркестр как раз закончил играть.

Зельный проводил хихикающую девушку к столику. Ее компания, три парня лет двадцати и подруга, уже ждали. «Их трое на две. Паршиво!», — подумал агент. Если один был без партнерши, то уже издали пахло нервозной атмосферой. Студентики и без того вынуждены тягаться, кто из них мужественнее и привлекательнее, а тут еще между водкой и закуской встревает чужой тип.

«Вдобавок вполне симпатичный тип», — с полной уверенностью признал Зельный.

Он чопорно поклонился и вернулся к своей рюмке с остатками «Плиски». Зельный как раз начал взвешивать, приблизиться ли к Леннерту в очередном танце или сразу передать информацию Фалневичу. Только что у него, собственно, имеется? Ничего конкретного.

— Прошу прощения, — внезапно услышал он. Над ним стоял один из парней с того столика, куда он минуту назад проводил девушку.

— Слушаю?

— Прошу прощения, — студент бесцеремонно сел, — но вы танцевали с моей невестой.

— Возможно. Она ничего о вас не упоминала. Я не приглашал вас, поэтому попрошу…

— Если вы не трус, вы дадите мне завтра сатисфакцию. — Парень перегнулся через стол и вручил Зельному визитку. От него несло не только шампанским, в жилах студента, должно быть, циркулировало несколько рюмок водки. Наверное, за этим он и исчезал от столика: у барной стойки напитки были чуть дешевле. — В шесть утра у входа в Саксонский сад.

— Вы успеете выспаться? — усмехнулся агент, разглядывая карточку:

Томаш Конецпольский, действительный член

Академической Корпорации «Конкордия»

— Я могу не спать две ночи, и все равно надавать вам по морде. Ваша визитка?

Зельному очень хотелось сунуть ему под нос револьвер: «Вот моя визитка». Кажется, он видел нечто подобное в кино.

— Мне очень жаль, но я не рассчитывал сегодня ни на какие поединки. Не располагаю. Я… Анджей Новаковский, журналист. До встречи утром.

— Только не забудь! — пригрозил Конецпольский, вставая.

— Как можно!

Избавившись от настырного типа, Зельный тут же посмотрел через головы танцующих на адвоката и профессора. Потом снова начал выискивать взглядом какую-нибудь девушку, которую мог бы пригласить на танго. Предыдущая погорела, не мог же он нарываться на скандал с ее поклонником. Если бы он сидел не в «Европе», а, к примеру, «Под стрехой», в зале было бы полным полно платных партнерш. Здесь агенту оставалось лишь одно: прогуляться по краю паркета к бару и навострить уши, когда будет недалеко от Леннерта и профессора.

— Если бы я знал, что вы дойдете до… — говорил Ахеец.

— Каждый себе обеспечивает… ради бога, пожалуйста, не… вы точно так же ответственны. И не так громко, не то… это вы потянули за эту ниточку… вы знаете, что может случиться, если…

Дальнейшего продолжения сыщик услышать не сумел, потому что на него стремительно налетела какая-то пара.

— Вы меня толкнули! — рявкнул молодой человек, которого полицейский раньше видел обильно угощающимся вином за столиком в глубине зала.

— В таком случае примите мои извинения. — Зельный сделал пару шагов, спеша отойти, пока объекты наблюдения не обратили на него внимания.

— Ваших «извинений» мне недостаточно! — Пьяный заступил агенту дорогу, оставив свою партнершу на площадке. Она стояла теперь как неприкаянная одна-одинешенька среди танцующих пар.

— Ладно. — Взбешенный полицейский потянулся в карман за визиткой Конецпольского, действительного члена «Конкордии», и всучил ее наглецу. — Завтра в шесть утра у входа в Саксонский сад. А теперь ступайте своей дорогой, мне некогда!

Он быстро глянул на столики на галерее. Ахеец как раз бросил банкноту на стол, после чего поднялся. Зельный, выругавшись себе под нос, направился в сторону холла.

Посреди танцплощадки остались парень и девушка. Она что-то говорила, а он смотрел, разинув рот, на визитную карточку. Сыщик усмехнулся при мысли о том, что будет завтра в шесть утра у входа в парк, когда эти двое придут на условленную встречу. Внезапно внимание Зельного привлек голос профессора, говорившего на повышенных тонах. Рядом с ним крутился какой-то пьяный усач.

— Ох, прошу прощения, господин хороший, глубочайшие…

Усач, держа в руке сифон, из которого струей била содовая, пытался рукавом вытереть костюм Ахейца. В результате же лишь еще больше залил ему брюки и ботинки.

* * *

— Он ему угрожал, — тяжело дыша, сообщил Фалневич, за несколько секунд взбежав на второй этаж.

— Кто? — спросил Мачеевский.

— Леннерт.

— Леннерт?! — недоверчиво повторил Зыга.

Только сейчас он осознал, что пришел сюда скорее, чтобы развеять свои подозрения. Тем временем они начинали подтверждаться.

— Так передал Зельный, пан начальник.

— Зельный, может, что-то пере… — Младший комиссар не договорил. Какое-то мгновение ему казалось, что это Леннерт идет по коридору в их сторону. Но нет, это был какой-то постоялец отеля: высокий мужчина с похожей фигурой, но старше, под сорок, и с пышными усами. Мачеевскому показалось, что где-то он его уже видел, только никак не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. Гость заглянул на минутку к себе в номер, взял пальто и шляпу, после чего снова направился к лестнице.

— А где Зельный? — спросил Зыга.

— Пошел за Леннертом.

Младший комиссар быстро глянул на дверь в номер профессора. За то время, пока Зельный забавлялся в зале, а Фалневич разгадывал в холле кроссворд, он успел хорошенько ее рассмотреть. Даже провел листком из блокнота в щели между рамой. Номер был заперт на ключ, внутри никого. Самая обыкновенная дверь, самая обыкновенная ручка, лужа на коврике у порога…

— А где Ахеец?

— В туалете, наверное. — Фалневич пожал плечами. — Кто-то облил ему в зале брюки.

— Кто?

— Не знаю, пан начальник. Какой-то пьяный. О, вот он! — шикнул агент.

Зыга подумал, что Фалневич говорит о пьянице, но сыщик имел в виду профессора, который быстрым шагом шел по коридору. Его брюки выглядели так, будто он побывал под проливным дождем. Мачеевский отвел взгляд к окну во двор отеля, и тут в голове у него мелькнула странная ассоциация.

Лужа на полу и мокрые брюки…

Что-то здесь было не так. Но что и зачем? Он не имел представления.

Посмотрел в спину удаляющемуся Ахейцу, потом опустил взгляд ниже.

«Лужа! — внезапно дошло до него. — Дождя не было весь день!»

— Пан профессор! — окликнул он.

— Я сказал, что не буду с вами разговаривать! — прокричал тот со злостью, даже не обернувшись. От номера его отделяло уже не больше десятка шагов.

— Стоять, полиция! — крикнул Мачеевский, поставив все на одну карту. Это могла быть ошибка посерьезнее, чем попытка прижать Липовского. Но эта лужа и эти брюки… могли ничего не значить… Если он ошибся, то закончит постовым, патрулирующим улицы, и ежедневно будет проклинать ту минуту, когда поверил интуиции вместо инструкций.

Ахеец только ускорил шаг, но Зыга догнал его прежде, чем тот успел вставить ключ в замок. Схватил профессора и отшвырнул к стене.

— Как вы смеете! Да вы знаете, кто я такой?!

Младший комиссар отобрал у него ключ и внимательно осмотрел. Стальной, с латунным кружком и выгравированным номером 121.

— Прошу прощения. — Мачеевский успокаивающим жестом положил Ахейцу руку на плечо. — Уголовная полиция. Есть подозрения, что вам угрожает…

— Вы в этом городе что, все с ума посходили!

Зыга сделал шаг в сторону номера, но по-прежнему не знал, как быть дальше. Внезапно на глаза ему попалась лампа, стоявшая на круглом столике у лестницы.

— Хоть бы вы были правы, — тихо сказал он. — Фалневич, проследи. К двери приближаться нельзя.

Он подбежал к лампе, выдернул шнур из гнезда, следующим резким движением вырвал его из основания лампы. Оглянулся назад. Разъяренный профессор бросал по сторонам гневные взгляды, а молчаливый Фалневич прижимал его своим массивным телом к стене.

Мачеевский сделал глубокий вдох и вернулся к двери, держа кабель обеими руками.

— Холера! — проворчал он себе под нос.

Дома, когда приходилось менять лампочку, он выключал пробки, в комиссариате обращался к Вичлеку, который что-то соображал в электричестве.

Он дважды прощупал провод по всей длине, проверяя, не повреждена ли где-нибудь изоляция. Нет, не повреждена — отель заботился о своем оборудовании. Мачеевский надел перчатки, опустил вилку в лужу под дверью, а другой конец поднес к замку…

Он еще не успел коснуться замка проводом, когда на пол посыпался сноп искр, почти как из сварки. Свет во всем отеле резко померк, долгую минуту лампочки беспокойно мигали.

Младший комиссар смотрел на профессора, сдвинув шляпу на затылок. Оба они за эту секунду покрылись потом с ног до головы. Ахеец отер лоб платком из бутоньерки, Зыга — рукавом пальто.

— Спасибо. — Профессор чуть склонил голову.

— Фалневич, — проговорил Мачеевский каким-то чужим голосом, — прежде всего приведи сюда какого-нибудь электрика, а потом Зельного. Пусть разыщет того пьяного, который облил профессора водой. После этого — бегом на угол Костюшко, там должен ждать Флорчак. А вы, пан профессор, будьте добры ответить мне на несколько вопросов. Потому что, согласитесь, на несчастный случай это не похоже. — Младший комиссар уже пришел в себя и добавил: — Сегодня у нас, правда, тринадцатое, но не пятница.

* * *

— Усатый… — пробормотал Мачеевский.

— Да, он живет в отеле, — добавил профессор, вытирая брюки полотенцем. — Был совершенно пьяный. Вы думаете?…

Зыга медленно кивнул. Все начинало складываться воедино: показания Кисло из Косьминека, покушение на убийство Ахейца, ну и этот усатый тип, который прошел мимо них по коридору. Он вовсе не выглядел пьяным.

Мачеевский подошел к телефону, попросил соединить с комиссариатом и распорядился о розыске высокого, крепкого сложения мужчины с усами, возраст около сорока. Прекрасно понимая, что под данное описание подходит множество посетителей ночных заведений.

Если взяться за дело как следует, под утро в комиссариате будет толпа, как в венерической клинике, представил он себе картинку.

— Последний раз его видели в светлом пальто, — добавил Зыга. — И команду из следственного управления в отель «Европейский». Да, я знаю, что сейчас ночь. Выполняйте! — Он положил трубку. — А у нас с вами есть по крайней мере полчаса для спокойной беседы, — повернулся он к профессору.

— Вы любите лекции по истории, пан комиссар? — Ахеец поудобнее устроился в кресле. Младшему комиссару не понравилось его самообладание. Хотя, с другой стороны, профессор скорее был заинтересован в том, чтобы быть откровенным. И, странное дело, несмотря ни на что, он производил впечатление порядочного человека.

— Лекции — не особо. — Мачеевский закурил папиросу.

— Но Сенкевича вы читали?

— А как же, раз десять, не меньше, как, наверное, каждый в этой стране.

— Значит, вам проще будет понять причину. Вы, наверное, помните, что в 1656 году шведы дошли до Люблина и Замости с севера, а потом казацкое войско с востока.

— Да-да, а Замойский с Заглобой пожаловали Карлу-Густаву Нидерланды. Пожалуйста, переходите к делу!

— 11 октября до Люблина дошли вести о казацких отрядах в окрестностях Замости, — продолжал Ахеец, не реагируя на насмешки. — Местные жители, в особенности евреи, еще хорошо помнили грабежи шведов. Поэтому еврейская община заключила с кастеляном люблинского Замка некое соглашение. Как мы сказали бы на языке современной экономики, основали депозитный банк…

Зыга слушал сначала равнодушно, потом со все возрастающим интересом. Профессор так развивал интригу, что сам Сенкевич отстегнул бы за нее тридцать процентов своей Нобелевской премии. От первого известия о казаках до их появления под городскими стенами прошло неполных четверо суток, в течение которых в Замок тайно свозили сокровища из синагог, имущество раввинов и богатейших еврейских купцов и врачей. Кастелян, конечно же, понимал, что Люблин — не замойская крепость, но он хорошо знал замковые подземелья, которые, как все городские подземелья, уходили в глубину на большее количество ярусов, чем сами дома. Именно там и были укрыты сокровища.

— Казаки развлекались в Люблине меньше недели, и хотя награбили в общей сложности на пару десятков тысяч тогдашних злотых, их атаманы должны были понимать, что это на удивление мало для торгового и трибунальского города, — продолжал Ахеец. — Шестнадцатого октября они подожгли синагогу, на следующий день — Замок, и когда наконец уехали, а евреи обратились к кастеляну, чтобы он вернул доверенное ему имущество, тот, очевидно, показал им лишь руины и заваленные тоннами обломков входы в подземелья. Добра не отыскали. Получил ли сам кастелян оговоренный процент, неизвестно. Зато Замок не восстанавливали, и он разрушался все больше и больше. Вы можете об этом почитать хотя бы у Красицкого[54].

— Помню-помню! — перебил Зыга. — «Разруха», «мерзости бесчестья» и так далее … Итак, вы хотите сказать, что кто-то обнаружил вход в эти подземелья?

— Не так сразу. Представляется, что на двести лет все это дело было предано забвению, особенно после пожара 1719 года, когда Замок сгорел дотла. Он превратился в развалины, которые вот-вот грозили обрушиться, и ничего более, однако же старосты Замойский, а потом Потоцкий вкладывали определенные суммы, что-то там якобы ремонтировали, что-то копали. Можно сказать: ради каприза, поисков древностей, но так ли на самом деле? У Станислава Сташица[55] был протеже: изобретатель, люблинский еврей по фамилии Штерн. Быть может, Сташиц получил от него какую-то информацию, потому что, как только возник проект очистить весь замковый холм, а камни использовать для мощения дорог, он выступил инициатором ряда работ, даже в конце концов пригласил царскую комиссию, которая решила, используя остатки Замка, построить там тюрьму. Можно ли выдумать лучший предлог для поиска сокровищ, укрытых в фундаменте, чем новое строительство?

— А как же. Археологические раскопки, — заявил Мачеевский.

— До этого мы тоже дойдем, — кивнул Ахеец. — Тюрьма построена, от старого Замка сохранились только донжон и часовня, и, вероятнее всего, никто ничего не нашел. Не буду занимать ваше время рассказами о полихромной живописи в часовне, под предлогом которой в это втянули и меня, но есть еще один важный момент. Итак, в мае 1907 года группа заключенных бежала из тюрьмы в Замке через сточный канал. Это было достаточно известное дело, возможно, оно даже дошло до вашего слуха.

— Да, — вспомнил Зыга. — Я что-то об этом слышал. Члены боевого отряда ПСП и уголовники. Кажется, двадцать человек.

— Больше сорока, — поправил профессор. — Двадцать один уголовник и двадцать политических. Среди них были те боевики, которые нападали на железнодорожные кассы.

— Помню, в Ухруске и Дорохуске. Только какое отношение к этому имеют царские рубли?

— На первый взгляд, почти никакого, пан комиссар, но те, кто грабит кассы, обычно разбираются в деньгах. Для этой истории важны двое из них: некий шестнадцатилетний в то время паренек и убегающий вместе с ним Вацлав Костек-Бернацкий.

— Комендант Брестской крепости[56]? — удивился Мачеевский.

— А как же, о нем еще пишут: «брестский негодяй», «палач», «душитель оппозиции», «верный пес маршала» и так далее. В свободное время — писатель. Тогда они были во второй группе беглецов. Вошли в канал последними и так же, как остальные, спустились на дно замкового колодца, а потом произошло нечто странное. То ли они заблудились, то ли изменили намерения, но вместо того чтобы идти в сторону реки, свернули в боковое ответвление стока, слегка отвалили щебень и открыли одну из каверн под холмом, почти под часовней. Однако повели себя благоразумно: не стали играть в кладоискателей, взяли в карманы немного монет и вскоре догнали остальных беглецов. Добрались до Наленчува, где их укрывал Жеромский[57], а сегодня… Ну что же, полковник Бернацкий — комендант Брестской крепости, а тот паренек, Радослав Серокжевский, — начальник департамента в министерстве Вероисповеданий и общественного просвещения. Министерстве, отвечающем за национальное наследие! — язвительно добавил Ахеец, по-профессорски поднимая палец. — Поэтому я не удивлялся, пока речь шла только о надзоре за реставрацией фресок, я ведь историк искусства. Однако когда дошло до раскопок, вдобавок проводившихся в наистрожайшей тайне и финансируемых филантропами-предпринимателями…

— …вы встретились с Биндером, — перебил Зыга. — Почему именно с ним? В Люблине не нашлось более порядочных журналистов? А впрочем, такое дело! Почему вы искали контакты с прессой в Люблине, а не в Варшаве?

— Есть две причины. Первая — это председатель Липовский, который заверил нас обоих, что статья не будет удалена цензурой. Что он вложит в это средства. Однако я не деловой человек…

— Да, и я где-то это уже слышал, — поморщился Мачеевский. — Извините, продолжайте, пожалуйста.

— Я не деловой человек, поэтому не вижу той тонкой разницы, которая существует между переговорами и договором как таковым. Липовский, будучи неофициальным финансовым представителем еврейской общины, которая, сами знаете, несет в данный момент крупные расходы в связи со своим учебным заведением, мог либо бороться за возвращение ценностей, либо выговорить удовлетворительную… назовем это так: компенсацию. Она оказалась настолько удовлетворительной, что Липовский переменил мнение. А вторая причина в том, что Биндер, пан комиссар, был по-своему честен. Я счел, что это может стать для меня хорошей страховкой, но не предвидел, что эти люди так беспощадны. А ведь должен был… Вы можете мне не верить, но мне искренне больно, что этот человек погиб из-за моей информации. Мне следовало, как только это случилось, уехать за границу. Вы догадываетесь, какими суммами меня соблазняли? Не знаю, сколько зарабатывают офицеры полиции, но допускаю, что, если бы собрать все ваши заработки до самой пенсии…

— Не продолжайте, пожалуйста! — рявкнул Мачеевский. — Я представляю себе, о чем речь. И тем более не понимаю, почему вы не взяли. Так было бы проще и безопасней.

— Что ж, не обижайтесь… Вы тоже честный. Простите, я ни в коем случае не равняю вас с Биндером! — быстро добавил Ахеец. — Хотел бы только заметить, что, вероятно, любой на вашем месте именно так и подумал бы, но не сказал. Мне, естественно, пришло в голову, что я могу взять деньги, обеспечить себе спокойствие и средства к существованию до конца дней. Однако я немного узнал этих людей и прекрасно понимаю, что они бы этим не удовлетворились. Я был бы у них на крючке, и они нашли бы способ меня погубить, а сами остаться вне подозрений. Видите ли, тут речь идет о суммах, из-за которых удавится любой. Если евреи в 1656 году позволили ограбить себя на несколько десятков тысяч, то сколько они должны были спрятать? В десять, двадцать, а может, и в сотню раз больше! А ведь здесь речь идет не о стоимости чистого золота, эти предметы имеют сегодня музейную ценность! — Профессор повысил голос. — Тут речь идет о сотнях миллионов!

— Вы видели эти драгоценности? Они все еще там? — оживился Зыга.

— Видел часть из них в каверне рядом с фундаментом часовни. Вчера их вывезли.

— Кто?! Говорите!

— Ящики запечатывали сам пан староста и юрист Товарищества промышленников.

— Адвокат Леннерт?! — Мачеевский стиснул кулаки так, что даже костяшки побелели.

— Адвокат Леннерт, — кивнул профессор. — Староста представил его как друга семьи.

— Естественно, официально вы никаких показаний давать не будете?…

— Зачем бы я стал создавать вам такие проблемы? Доказательств нет, а мы с вами на пару в лучшем случае угодили бы в Твурки[58].

— А о чем вы разговаривали с ним сегодня?

— Что же, Леннерт уговаривал меня принять… более чем соответствующий гонорар. Хотел, чтобы я с ним поехал в дом, который он заканчивает строить в этом новом загородном районе…

* * *

Зыга обвел фонариком колонны замковой часовни. Десятки нацарапанных имен и дат: 1863, 1905, 1926… Дал знак Фалневичу и Зельному, и те вышли вместе с недовольным смотрителем. Их с трудом пустили на территорию тюрьмы; охранники требовали письменного указания. Двери открыли, только когда узнали профессора.

— Здесь. — Ахеец осветил своим фонариком отверстие в полу в нескольких шагах от алтаря.

Мачеевский еще раз огляделся. В тусклых лучах электрического света нарисованные на стенах драпировки словно бы колыхались от ветра, со всех сторон смотрели удлиненные византийские лики святых, печальные и как будто испуганные. Бородатый Ахеец с расстояния нескольких метров выглядел как один из них; он точно так же знал все, но и не думал давать официальных показаний. Одетые в измятые халаты и в резиновые сапоги, они спустились по приставной лестнице в узкий и мокрый коридор. Сначала он уходил вбок — если Зыга верно определил направление, под внутренний двор. Потом туннель повернул и, сделавшись более наклонным, увел их в сторону склона холма.

— Осторожно! — предупредил Ахеец.

Младший комиссар посветил под ноги и вперед. Через два метра коридор пересекала трещина почти в метр шириной.

— Кто сюда спускался?

— Я и Леннерт. Подержите, пожалуйста.

Ахеец протянул следователю свернутую веревочную лестницу, а конец зацепил за крюк, торчащий в стене.

— Вы первый, профессор.

— Разумеется, — кивнул Ахеец. — Я понимаю ваши опасения.

Каверна имела около четырех метров в высоту. Книзу она несколько расширялась, так что вдвоем в ней можно было стоять вполне свободно. Зыга стал оглядывать стены, думая о невидимых отпечатках пальцев, которые он снял бы с них, если б предвидел эту экскурсию и подготовился к ней. Хотя, с другой стороны, что бы они могли доказать? Товарищество промышленников участвовало в финансировании исследований, а значит, его щедрые члены-благотворители должны были иметь право осматривать результаты работ.

— Замковый холм оседает, — сказал ученый, — и бывает, что сам открывает фрагменты подземелий. Именно так произошло здесь. Если бы попытаться пробить туннель вот туда, вдоль склона, мы, наверное, нашли бы нечто большее, но это уже горные работы, а не археологические. Здесь было семь сундуков, частично присыпанных грунтом.

Мачеевский водил фонариком вслед за лучом профессора. В конце концов обреченно опустил его. Внезапно на земле что-то блеснуло. Зыга наклонился и поднял платком серебряную монету.

— Шустак Вазы[59], — махнул рукой Ахеец. — Хлам, хоть и в хорошем состоянии. Коллекционер заплатил бы какие-то пятьдесят, максимум сто злотых, если был бы на этом завернут.

Зыга покрутил монету в руках, прикидывая, не положить ли в карман. Благоразумие победило, и он швырнул ее под ноги.

— Если уж мы вместе сошли в ад… — усмехнулся Мачеевский, — то у меня к вам предложение, профессор. Показания дать вы должны в любом случае, без этого не обойдется. Однако не пугайтесь, не все, что было произнесено между нами, должно остаться и на бумаге. По крайней мере не в этой ситуации…

* * *

Старший сержант Вилчек жил на Конпеловой. Летом это было вполне уютное место, после работы он мог искупаться в Быстрице или в близлежащем озере. Зато осенью — хоть беги от тоски: делать нечего, только маленькая второсортная забегаловка на Пшемысловой. Однако она не входила в список увеселительных заведений, которые могли в частном порядке посещать полицейские. Ну и «Христианская корчма», существенно дальше, на Бернардинской площади; туда ходить разрешалось, только зачем?

Вернувшись со службы, Вилчек, как каждый день, переоделся в старую одежду, принес жене уголь из подвала, загнал двух сорванцов готовить уроки, после ужина поиграл со старшим сыном в шахматы, и так шло до позднего вечера. Он закурил последнюю папиросу и тихонько включил радио. В конце концов лег спать.

Был, наверное, уже третий час ночи, когда его домочадцев разбудил громкий стук в дверь.

— Что за холера, Вуйчик, что ли, опять дверью ошибся, или еще что? — пробормотал разбуженный Вилчек и поплелся в прихожую.

На пороге стоял его начальник Мачеевский.

— Прокатишься во Львов, — сказал он безо всяких преамбул. — Полиция угощает.

— А почему во Львов, пан комиссар?

— Потому что до Парижа, Вилчек, билеты кончились.

Агент удивился, что младший комиссар швыряется служебными фондами. Всего несколько дней назад он чехвостил Гжевича за пользование пролеткой!

Внезапно они услышали, как скрипнула дверь спальни. Из нее выглянула жена Вилчека в бигуди, и неприветливым взглядом окинула Зыгу.

— Добрый вечер, пани. — Мачеевский приподнял шляпу. — Извините, что разбудил вас.

— Аля, это пан комиссар Мачеевский, — представил ночного гостя Вилчек.

— Пан комиссар? — удивилась женщина. Прикрыла рукой бигуди. — Что-то случилось?

— Ничего особенного, — успокоил ее Зыга. — Но ваш муж должен срочно отправиться в служебную командировку по неотложному делу. Посоветуйтесь друг с другом, не нужно ли чего-нибудь купить во Львове. Я жду в машине.

Меньше чем через четверть часа Вилчек сбегал со второго этажа с маленьким чемоданчиком в одной руке и списком покупок в другой. Под мышкой давила поспешно пристегнутая кобура с револьвером. Задержался на минуту, чтобы ослабить ремни. Увидел стоящее у ворот такси.

Машина рванула с места, не успел еще Вилчек захлопнуть дверцу. Он с трудом втиснулся на задние сиденье, на котором, сдавленные, как сельди в бочке, сидели Зельный, какой-то бородатый тип в очках, Фалневич — ну и теперь еще он.

— Это пан профессор Ахеец. — Мачеевский перегнулся через спинку переднего кресла и указал на бородача. — Вилчек, сопроводите пана профессора до Львова и будете следить, чтобы у него волос с головы не упал, ясно?

— Так точно.

— Сегодня он чуть было не стал «убитым паном профессором». Только что дал показания в комиссариате. Это важный свидетель, понимаешь? Никто не знает, куда мы едем, но береженого… Сами понимаете, Вилчек.

— Так точно, а…

— Больше вам ничего знать не следует, — перебил его младший комиссар. — Избегать толпы, ни на шаг не отходить от профессора, оружие под рукой. Как у вас с боеприпасами?

— Полный барабан и десять запасных.

— Должно хватить, но вот вам еще десять. — Зыга потянулся в карман и протянул агенту горсть патронов.

Автомобиль тем временем переехал через мост и повернул на улицу Фоксаль.

— А здесь, Вилчек, — младший комиссар сунул сыщику несколько банкнот, — у вас сто… двести злотых на всякий случай. Расписываться в получении не требуется, только рот на замок, ясно?

— Так точно, пан комиссар, — подтвердил агент, сжимая в руках почти месячный оклад, причем со служебной прибавкой.

Пан Флорчак затормозил перед вокзалом. Фалневич остался в машине, остальные вбежали по лестнице в здание. Поезд Варшава — Рава Руска — Львов уже пыхтел на первом пути.

— Нет времени, билет купите у кондуктора. — Зыга дал Вилчеку еще одну банкноту.

Он огляделся. Вокзал жил, хотя почти весь город уже спал. В запотевшем окне теплого зала ожидания младший комиссар заметил спящую бабу, к которой украдкой придвигался какой-то подросток. Однако тут же отскочил, притворившись, что просто задремал, когда на лавку рядом сели два разговаривающих о чем-то солдата. Баба тоже открыла глаза. Недовольно скривилась, что ей помешали спать, даже и не догадываясь при этом, что обязана им нетронутым узелком с деньгами.

На перроне людей почти не было. В незаполненную еще электричку до Хелма садилась какая-то пожилая супружеская пара. Укутанный паром из локомотива железнодорожный рабочий простукивал молотком колеса пульмановского вагона скорого поезда на Львов. Какой-то усталый машинист в расстегнутой шинели медленно шагал к залу ожидания.

— Помните о телефоне. — Мачеевский подал Ахейцу руку.

— Gentlemen’s agreement[60], — кивнул профессор. — До свидания.

Зыга и Зельный подождали, пока не раздался свисток начальника станции и не прозвучало объявление кондуктора: «Прошу зайти в вагон! Закрыть двери!» Колеса паровоза несколько раз прокрутились на месте и с усилием рванули состав. Заскрежетали колодки, поезд тронулся, оставив на перроне редеющее облако дыма и пара.

— О каких бабках шла речь? — спросил Зельный и тут же предупредительно оговорился: — Если, конечно, можно поинтересоваться, пан начальник …

— Я предпочел не спрашивать, вероятно, сто, может, двести тысяч…

— На всех? — удивился агент.

— Нет, какое там! Для профессора.

— Двести тысяч, пан начальник! — тоскливо вздохнул Зельный. — Если б что, говорю сразу, я бы взял.

— Помечтать можно! Но о том, что слышал, язык держать за зубами, понял?

— Зуб даю, пан начальник! — Зельный состроил оскорбленную мину.

Зыга засмеялся, вспоминая разговор с Закшевским в камере и то, что тогда подумал о своем лучшем сыщике.

— Пошли! — двинулся Мачеевский. — Пан Флорчак ждет.

— Еще одно, пан начальник, — задержал его агент. — А скажите, когда вы выбили из комендатуры фонды для Вилчека? И каким чудом?!

— Как это каким? — усмехнулся младший комиссар. — Ахеец дал. Только зачем Вилчеку об этом знать?

Пятница, 14 ноября 1930 года

О шоферском мастерстве пана Флорчака по городу ходили легенды. Права на вождение автомобиля он получил одним из первых в Люблине. Сначала у него была всего лишь категория II B, и ему разрешалось ездить только на стареньком «Форде Т», но довольно скоро права расширили и на другие виды транспорта: от мотоцикла и до автобуса. Говорят, что пан Флорчак без особого успеха участвовал в каком-то пробеге во Львове, однако главной причиной его славы служила репутация надежнейшего таксиста, которому ни разу не случалось опаздывать на вокзал, а также строгого инструктора и экзаменатора по вождению.

Когда курсант приступал к экзамену на профессионального шофера, пан Флорчак, едва усевшись рядом с водителем на переднее сиденье, наливал рюмочку коньяка и ставил ее на пол у рычага ручного тормоза. Кандидат изумленно наблюдал за его действиями, он же спокойно заклинивал рюмку рейками, чтобы не сдвигалась во время езды. Потом велел ехать от Чехувки до Броновиц — то по асфальту, то по булыжной мостовой Старого Города, то по немощеным улицам предместий. Коньяк тем временем подпрыгивал к самому краю рюмки, легко стекал маслянистыми струйками на дно и снова колыхался. Если у экзаменуемого все шло хорошо, пан Флорчак в конце концов говорил: «А теперь — быстро на вокзал!» И когда автомобиль уже останавливался перед станцией, поднимал рюмочку и проверял рукой, сухой или нет пол машины. Если кандидат в профессиональные шоферы, несмотря на быструю езду и паршивые дороги, не пролил ни капли, пан Флорчак вручал ему рюмку со словами: «Ваше здоровье, поздравляю со сдачей экзамена!» Если же нет, поморщившись, выливал остатки коньяка за окно.

Пана Флорчака терзало одно: если кто-нибудь из знаменитых мастеров спортивной езды, по примеру более крупных городов, откроет в Люблине свою автошколу, то наверняка отберет у него учеников. Чтобы заранее застраховать себя от ущерба, он заключил неформальное соглашение с полицией, надежнее, чем страховочный полис во Всеобщем взаимном страховании. Поскольку машин в комиссариатах недоставало, да и большинство водителей-полицейских не могли с ним равняться, он возил ментов на своем «фиате». Взамен же его никогда не штрафовали и по мере возможности направляли ему клиентов.

— До тех пор, пока какой-нибудь из ваших учеников не въедет автомобилем в витрину, — заметил только как-то раз младший комиссар.

— Само собой, — согласился шофер.

А поскольку витрины магазинов били по большей части хулиганы, договоренность уже третий год оставалась в силе.

Доставив профессора к поезду, они поехали на улицу У Креста. Из разговора агентов таксист понял, что там живет какой-то знакомый Мачеевского. Младший комиссар вышел из машины и долгую минуту вглядывался в темные окна на втором этаже. Потом решился позвонить. Подождал несколько минут, пока приплелся дворник и приоткрыл дверь подъезда.

— Чего надо? — рявкнул тот, увидев физиономию Зыги. — Шел бы ты отсюда, пан, не то полицию вызову.

Но увидев бляху Мачеевского, тут же отворил пошире. Выслушал какой-то вопрос, помотал головой и развел руками.

Младший комиссар вернулся к машине.

— Вот холера, нету его! — буркнул он. Он был уверен, что адвокат не исчезнет из города и что его с тем же успехом можно будет допросить и завтра, однако хотел побыстрее оставить это позади и окончательно убедиться в том, насколько сильно замешан его приятель.

— Может, «Фраскатти», пан начальник? — подсказал Зельный.

— Нет, Леннерт туда не ходит, он скорее у очередной любовницы. Подождем.

Флорчак выключил фары. Ночь была достаточно теплая, но неприятная: влажная и туманная, а ветер, хоть и дул, но не мог разогнать тучи. Свет фонарей — так же, как и раньше свет фар, — едва пробивался сквозь густую как вата завесу, луны было почти не видно — слишком мало у нее ватт.

Зыга несколько раз выходил на тротуар. Курил, опираясь о крест, вроде бы обозначающий старую городскую заставу, и прислушивался, не приближается ли какое-нибудь авто. Однако туман поглощал не только свет, но и звуки. Тишина аж звенела в ушах. Глядя на трех полицейских, пан Флорчак обратил внимание, что всё как-то подозрительно тихо.

Минуты ожидания тянулись немилосердно. Таксист охотно бы почитал газету под фонариком, но младший комиссар велел погасить свет. В конце концов Мачеевский не выдержал.

— Поехали, пан Флорчак. Сделаем кружок по городу.

Водитель вздохнул с облегчением. Посмотрел на часы и удивился: всего около трех. Он был уверен, что они простояли здесь не меньше часа, а отнюдь не пятнадцать минут. Медленно доехал до перекрестка и повернул направо, в сторону театра. Внезапно где-то сзади, кажется, с Шопена, вырвался свет фар, и в следующее мгновение шофер увидел бордовый «Пежо 201»: настоящая игрушка, хотя для такси и маловата. Водитель «пежо», похоже, хотел повернуть в ту же сторону, что и они, но резко затормозил, как будто заколебался.

Пан Флорчак тоже убрал ногу с педали газа. Мгновение две машины стояли, как два незнакомых пса, неуверенные, то ли залиться лаем, то ли завилять хвостом.

— Дорогу мне уступает, что ли? — пробормотал удивленный таксист. — У него приоритет. А места тут — на целый полк…

Заурчал мотор, и «пежо» тронулся.

— А теперь — за ним, пан Флорчак! — громко приказал младший комиссар.

В выхваченном фарами такси бордовом авто на долю секунды мелькнул силуэт водителя. Если б не пышные усы, Зыга мог бы присягнуть, что видит Леннерта.

— Ну давай! За ним! — повторил Мачеевский.

— Как в американском фильме! — засмеялся Зельный.

— Вот именно, что в американском, — язвительно согласился Зыга. — Let’s go, mister Флорчак![61]

* * *

Водитель «пежо» для начала пронесся широкими и пустыми Зыгмунтовскими аллеями в сторону рабочего района Броновице, миновал небольшой городской парк и поселок. Потом резко свернул на Вронскую, примыкающую к аэродрому рядом с самолетостроительным заводом Плягге и Ляшкевича. После чего замедлил ход, трясясь на немощеном Татарском Майдане. Пан Флорчак, следуя за «пежо», дрожал за рессоры своего «фиата».

— Ничего, мы его поймаем, — бросил младший комиссар. — Вы сумеете его обогнать?

— Здесь? Да вы шутите! — фыркнул Флорчак. Он раз за разом то прибавлял газ, то снимал ногу с педали, когда колеса начинали буксовать в грязи и лужах на улочке.

Наконец они выехали на более или менее укрепленный щебенкой участок дороги между сельскими домишками. За заборами разгавкались дворняги, проснулся даже какой-то петух. Бордовое авто перед ними снова свернуло направо, в сторону города. За оградой возникли освещенные фарами ангар и два стоящих около него «фоккера»-семерки: один зеленого цвета военной авиации, другой, явно только что собранный, еще без всяких отметок.

Пан Флорчак прибавил газу. Они проехали между участками строений Нового Косьминека и мирными скоплениями пригородных домиков с палисадниками. «Пежо» двигался к новому мосту через укрытую за фруктовыми садами речку Чернейувку. Наконец, когда они уже достигли Десятки — района вилл, авто вырвалось вперед, устремившись по широкой улице Быхавской в сторону центра. Не «фиату» Флорчака было с ним тягаться. Облако выхлопного газа «пежо» исчезло во мгле, туман поглотил даже рокот мотора удаляющейся машины.

— Чтоб его! — Зыга хлопнул себя ладонью по ляжке. — Езжай, пан, к ближайшему комиссариату.

— Ладно, значит к железнодорожному. — Флорчак облегченно вздохнул. Ночная подработка явно близилась к концу, а авто было целое.

Они ехали мимо все боле высоких домов, втиснутых между небольшими заводиками, дорогу пересекали короткие улочки, обрывающиеся через десяток метров и ведущие прямо в картофельные поля. Наконец слева показались более широкая улица Новый Свят и железнодорожная ветка. «Пежо» оставил их далеко позади, зато привокзальный комиссариат был близко. Фары такси уже заглянули в глубь виадука под полотном, высветили мощные опоры, выложенные керамической плиткой, и тут внезапно они увидели справа несколько бегущих фигур. Из темноты Гарбарской, с дрожжевой фабрики зазвучали выстрелы, одна из пуль чиркнула по брусчатке. «Фиат» занесло.

— Задели? — Младший комиссар схватил таксиста за плечо.

— Курва, а я что, знаю? — выдохнул Флорчак.

Не успел он затормозить, взвизгнув покрышками, как Зельный выскочил на ступень авто и выстрелили в воздух.

— Стоять, полиция! — Он нацелился в одну из теней, промелькнувших в свете фар. — Стой, стрелять буду!

Зыга выскочил из машины, отбежал на пару метров, нажал на спуск, но опоздал; пуля с пронзительным писком отрикошетила от забора дрожжевой фабрики. Бандиты были уже по ту сторону ограды.

— Там, пан начальник! — указал рукой Фалневич.

По Быхавской к ним бежали двое полицейских. Старший снимал с плеча винтовку, младший задул в свисток.

— Следственный отдел, младший комиссар Мачеевский! — крикнул им Зыга. — Вызовите подкрепление. Мы преследуем подозреваемых в убийстве.

— Мы из Двойки, — тяжело дыша, проговорил старший, подбежав к такси. — Бегом, Янек! — приказал он младшему. — Это рядом, пан… пан комиссар…

— Вы что, сдурели?! Фалневич, займись! — крикнул Зыга и двинулся вдоль забора.

— В железнодорожный комиссариат, живо! — заорал агент. — В служебном порядке им захотелось!

Младший полицейский вернулся, начал взбираться на насыпь. Неуклюже перескочил через пути и исчез во мраке.

— А вы — за мной! — приказал Фалневич старшему постовому, снимая с предохранителя револьвер.

И тут он увидел, что Флорчак вытаскивает из-под сиденья увесистый гаечный ключ и тоже направляется в сторону дрожжевой фабрики.

— А вы куда? — выдавил удивленный агент.

— А что, я один тут стоять должен как дурак? — возмутился таксист. — Они мне кузов продырявили.

— Именно так, пан Флорчак, стой тут как дурак. Не то мне шеф ноги поотрывает.

Сыщик бросился в глубь Гарбарской. Из-за ограды до него донеслись звуки двух выстрелов, но никто не закричал и не упал. Одна из досок забора была отодвинута. Участковый как раз протискивался в щель. Агент посмотрел сначала в отверстие, потом на свое брюхо, спрятал оружие и ухватился за край забора. Услышал резкий звук рвущейся ткани и отлетевшей пуговицы.

— Холера! — буркнул он, подтягиваясь на руках.

Мачеевский сидел на корточках в нескольких метрах от ограды у поставленного на кирпичи прицепа без колес. Зельный, чуть высунувшись с другой стороны прицепа, наблюдал территорию. Участковый как раз вылезал из дыры в изгороди, опираясь на винтовку.

Фалневич пару раз глубоко вздохнул и перекинулся через ограду. Приземляясь на неровной брусчатке, покрывавшей фабричный двор, краем глаза заметил блеск выстрела из-за угла нового цеха ректификации. Зельный и младший комиссар ответили огнем. Бандит, однако, успел скрыться.

— Найдите телефон! — скомандовал Зыга участковому, когда тот добрался до них. — Он может быть там, в администрации, — и указал на здание, примыкающее к Быхавской.

Полицейский, кивнув, побежал.

— Ниже голову! — крикнул ему вслед Зельный.

Однако тот, очевидно, заметив какое-то движение с другой стороны фабрики, выпрямился, как на стрельбище, и приложил винтовку к плечу.

— Пригнись! — заорал Мачеевский.

Слишком поздно. Раздался выстрел, участковый выпустил оружие и, скорчившись, свалился на землю.

— Курва мать! — рявкнул младший комиссар. — Прикройте меня.

Через минуту все трое уже склонились над лежащим. Он держался за бок, перебирая ногами, как будто ехал на невидимом велосипеде, и причитал:

— Господи Иисусе, Господи Иисусе!..

Свет дальнего фонаря тускло отразился в открытых дверях старой фабрики. Они услышали скрежет взломанного замка, скрип петель и грохот. Зыга прижал раненого к земле. Ощупал рану.

— Обыкновенная царапина, — констатировал он. — Идем. Есть у кого-нибудь фонарик?

— Мы ж на бал собирались… — пробурчал Зельный.

— Ладно, потанцуем в потемках.

Они побежали, пригнувшись, вдоль здания, останавливаясь у каждого из трех подвальных окошек, отделявших их от ступеней главного входа. Фалневич миновал платформу свисающей с крыши грузовой лебедки, подскочил к краю крыльца, огороженного металлическими перилами, и прицелился вверх, в сторону двери. Зельный и Мачеевский пронеслись мимо него и вскочили на лестницу с другой стороны. Младший комиссар первым заглянул внутрь.

Прямо напротив он увидел какую-то большую и темную форму. От двух других, стоящих чуть дальше справа, отражался свет фонарей с Быхавской. Он узнал стальной чан, служивший, очевидно, для размножения дрожжей. Этот весьма полезный процесс возмутил бы любого самогонщика, поскольку основывался на столь интенсивном кормлении и аэрации невидимых невооруженным глазом грибов, что вместо того, чтобы производить алкоголь, они занимались исключительно собственными потребностями. Сейчас, на рассвете, чаны стояли как мертвые.

Зыга проскользнул поглубже в зал и прижался к стене. Зельный подскочил к первому резервуару, выставив вперед руку с револьвером. Фалневич был уже в дверях. Они прислушивались.

Внезапно щелкнули рубильники, и полицейских ослепил резкий блеск. Свет разлился по всему залу, чаны отражали его, как линзы, били в глаза, словно лампа на столе следователя.

Младший комиссар опустился на колени и прицелился вслепую. До него донесся звук выстрела, но пуля лишь ударилась о металлическую крышку какого-то чана, зазвенело разбитое рикошетом окно. Прошло несколько секунд, прежде чем к Мачеевскому вернулось зрение и он смог различить силуэты людей. Он перекатился по бетонному полу, пропитавшемуся легким запахом солода, кислоты и этанола. Прогремело шесть выстрелов с разных сторон, но ни один бандит не попал. Хоть они и были к этому готовы, лампы ослепили их так же, как и агентов.

«Кто-то из них здесь работает или работал», — понял Зыга.

Выхватил взглядом высокую фигуру в светлом пальто, которая исчезла в двери на лестничную клетку.

— Там! — воскликнул он. Поднялся на колени и выстрелил.

Поздно — беглецу удалось уйти. Мачеевский поднялся, но тут с грохотом отворились раздвижные ворота в соседнее помещение. Зыга увидел три дула.

— Ложись! — закричал он своим агентам, которые уже двинулись к лестнице.

Фалневич инстинктивно отскочил за чан. Ударился об него плечом так, что тот даже глухо зазвенел. Зельный был слишком далеко. Он колебался, падать на грязный пол или нет, лишних полсекунды. Кто-то выстрелил, и сыщик, уже не думая о костюме, тяжело пополз в сторону стального резервуара.

— Пан начальник, Зельного задело! — закричал Фалневич. — Зельного задело!

Они молча обменялись короткими кивками. Как только раненый успел укрыться за чаном, Зыга метнулся вправо, к передней стене, Фалневич — к задней. Младший комиссар на бегу раз за разом нажимал на спуск, пока не опустел барабан, и едва они плечом к плечу с агентом присели за очередным металлическим баком, насторожил слух. Никто не стрелял, лишь звякнуло разбитое окно, и кто-то выскочил на брусчатку в фабричный двор. Мачеевский поспешно высыпал из магазина гильзы и затолкал на ощупь три последних патрона, оставшиеся у него в кармане. Перед ними кто-то со стонами полз по полу.

Они подбежали. Зыга наступил раненному бандиту на пальцы, чтобы тот не смог дотянуться до лежащего рядом револьвера. Фалневич, держа оружие на вытянутой руке, обвел взглядом помещение, в которое они ворвались.

Здесь стоял единственный исполинский чан, и его вершина исчезала в отверстии в потолке. Из брюха этой огромной бочки выходило сплетение латунных труб, бежавших к главному залу.

— Возвращайся к Зельному, мы ничего уже не добьемся, — велел Мачеевский. Не обращая внимания на стоны и проклятия, он приковал подстреленного к какой-то торчащей из стены рукоятке и присел на корточки рядом с разбитым окном. Снаружи никого не было.

Вдруг что-то заставило его насторожиться, и он молниеносно повернулся с оружием наизготовку.

За большим чаном он заметил котел поменьше, а на нем, все еще сжимая в руке ствол, полулежал еще один бандит. Зыга резко метнулся к нему, однако тот даже не шелохнулся, а когда младший комиссар толкнул его стволом револьвера, упал на пол. Из раны в груди с тихим бульканьем вытекло немного крови.

Мачеевский подбежал к Зельному. Фалневич уже помог агенту сесть и зажимал рану своим носовым платком.

— Вот ведь не свезло, пан начальник… — пробормотал Зельный. — Мой… Новый пиджак… Почти сто злотых отдал…

— Не беспокойся, щеголь. Для гроба сойдет. А впрочем, нас в мундирах хоронят.

— И агентов тоже?

— Тоже. А представь, как буду выглядеть я с портупеей и Крестом за Заслуги!

— Как… Как пожарный на праздник Тела Господня, пан начальник!

— Ну, значит, выживешь, Зельный. Ты видел, кто это был?

— Там, из-за того котла, пан начальник. — Сыщик указал рукой на большой чан, за которым теперь лежал труп бандита. — Вот ведь, курва, как пулей заденет, так завсегда ясно, откуда.

— Ладно. Фалневич, говори с ним.

Мачеевский снова пошел во второе помещение, встал над трупом и вынул из кармана платок. Поднял через него револьвер мертвого бандита и приблизился ко второму, прикованному к стене. Парень был молодой, лет двадцати, но уже успел заработать на морде шрамы от ножа. Младший комиссар высыпал в конверт барабан поднятого револьвера, потом вложил оружие в руку раненого.

— Ну вот, получишь как минимум за покушение на убийство полицейского при исполнении служебных обязанностей, — сказал он. Крепко сжал ему руку на рукояти и спусковом крючке, после чего осторожно спрятал вещественное доказательство в карман пальто. — Не стану говорить, что тебе за это сделают охранники в КПЗ, пусть это будет для тебя сюрпризом. Так как, сдаешь сообщников или хочешь, чтобы я тебе там пальцем поковырял? — с усмешкой спросил он, коснувшись простреленного плеча бандита.

— Ты еще посмотришь, мент, и на тебя управа найдется. Ты меня еще не знаешь!

— Да ну? А свидетели у тебя тоже есть?

Зыга сунул палец чуть поглубже. С полминуты раненный выл, как пес на цепи, а потом заговорил, и говорил так много и быстро, что даже Фалневич не успевал бы записывать.

* * *

Было уже самое начало пятого, когда чуть ли не весь состав ночной смены люблинской полиции разбежался по улицам Косьминека в поисках бордового «пежо». У немногочисленных прохожих, которые только что встали, чтобы идти на работу, едва они выходили из подъездов, тут же проверяли документы и записывали. Если кто-то имел несчастье носить усы, полицейские решительно провожали его на угол Гарбарской и Длугой, где стоял «воронок», а рядом с ним смолил папиросу за папиросой младший комиссар Мачеевский.

Зельного и раненого участкового увезли на «скорой». Фалневич побежал звонить по телефону, а подстреленного бандита, наверное, зашивали без анестезии в амбулатории Замка. Зыга в бешенстве выхаживал вдоль небольшого магазина «Товары прод. и разные», хозяин которого ежеминутно нерешительно выглядывал из окна на втором этаже.

Арестованный, Мачей Грабик alias Граба, вполне успел расколоться, прежде чем, уже согласно процедуре, его забрали полицейские. В его показаниях тоже появился таинственный Усач в светлом пальто, которого Мачеевский какое-то мгновение видел собственными глазами. Как и в прошлый раз, с цензором, это он дал работу банде из Косьминека, теперь они должны были на Быхавской замочить одного клиента, едущего на такси с чемоданом, набитым бабками, из пригородной Десятки. Тип, однако, не появился, ну а единственное такси, которое они увидели, везло ментов…

— Подробнее, как выглядел этот Усач? — допытывался у Грабы младший комиссар.

— Как бы как фраер, но когда получил пером по клешне, то вмазал, будто боксер. Ну, с виду важный такой, пан начальник. Я же ж его никогда так совсем-то изблизя не видел.

«Когда получил пером по клешне, то вмазал, будто боксер», — мысленно повторил Зыга. У него перед глазами снова предстал Леннерт, рассказывающий, как его покусал в воскресенье пекинес Сальвичовой.

— Когда это было? Ну, быстро!

— В воскресенье ночью. Пусти, пан! — Бандит сжался, пытаясь высвободить плечо.

— Не так быстро. А сколько вы загребли в понедельник? Освежу тебе память: фраер, которого пырнули ножом на Жмигруде, у борделя…

— Не знаю, не я же ж считал. Но в кармане у него была куча бабла. Двадцатки, даже сотни… Это не я его замочил! Я хотел только пощипать фраера. Он по городу с таким форсом шарашил, как будто ему дала каштанка маршала. Он сам нарвался, пан начальник.

То, что Ежик получил взятку, было вполне очевидно. Только зачем он шлялся ночью с деньгами за пазухой? Видать, содовая в голову ударила.

— А на Влосчанской, там что? — сблефовал Мачеевский.

— Нет, Богом клянусь, нет! На Влосчанской я же ж только в подъезде топтался. Наверх — это он туда пошел с остальными. Я честный вор. Честное слово, чтоб я сдох!

— Это-то можно уладить… А кто был ближе к нему? Ну, кто?! — Зыга всадил в рану полпальца.

— Бигай Станислав… Куцыыыыый!!! — взвыл бандит. Он потерял сознание, и на сем допрос завершился.

Зыга отшвырнул окурок «Сокола». Папироса зашипела и погасла на мокрой мостовой. Внезапно, как раз когда он потянулся за следующей, раздался полицейский свисток, и на Длугую вкатил бордовый «пежо». Посмотрев прямо на регистрационный номер, Зыга окончательно убедился, что это авто адвоката. Внутри было четверо мужчин. Когда авто приблизилось, он увидел, что на месте водителя сидит… Леннерт с усами.

«Усач ряженый!» — в бешенстве подумал младший комиссар, вваливаясь в кабину «воронка».

— Трогай! — велел он водителю. — Перекрой дорогу.

Шофер несколько секунд обливался холодным потом, дергая стартер. Однако мотор только кашлял и не хотел заводиться.

— Рухлядь, холера, рухлядь, пан комиссар! — злился полицейский, пытаясь завести машину.

Зыга выскочил из кабины.

— Леннерт, стой! — закричал он, выбегая на середину улицы. Он прицелился между электрическими зенками авто, но дуло револьвера дрожало. Тем временем некто, сидевший за рулем бордового «пежо», переключил передачу, и авто зарычало громче, двигаясь прямо на младшего комиссара.

Мачеевский дважды выстрелил в воздух.

— Леннерт, стой! — вновь закричал он, целясь в маскировку на морде машины.

Он сам не заметил, как рефлекторно принял боксерскую стойку: стиснул левую руку в кулак и выставил ее вперед, перед правой, вооруженной револьвером. Чувствовал, как липнет к потной ладони перчатка.

— Леннерт, стоооой!!!

И оказался на мостовой, почти уткнувшись носом в зловонную сточную канаву. Авто промелькнуло сбоку.

Зыга не представлял, каким образом оно сумело его задеть и отшвырнуть в сторону. Он все понял, только когда, повернув голову, увидел лежащего за ним Фалневича. Весь переполненный эмоциями, он не отфиксировал, как этот сильный агент подскочил к нему и спихнул его с дороги, почти из-под автомобиля.

— С вами все в порядке, начальник? — спросил Фалневич, помогая младшему комиссару подняться.

— Не знаю… Мне благодарить тебя или материть?

— Благодарить. Я взял машину из воеводской комендатуры. Вот. — Он показал на угол Рувной, с которой выезжал мощный черный «CWS Kareta»[62].

— Браво, Фалневич! — Мачеевский поднял изгвазданную шляпу и натянул на голову. — По машинам!

Он вскочил на сиденье рядом с шофером, Фалневич поманил рукой одного из полицейских с автоматом, и оба сели назад. Водитель, пухлый, толстощекий старший сержант, тут же нажал на газ.

«CWS» стремительно свернул на Гарбарскую. Мачеевскому пришлось обеими руками ухватиться за сиденье, Фалневич повалился на полицейского, тот негромко выругался. «Пежо» выиграл изрядное расстояние, Зыга заметил его у моста через Чернейувку. Полицейский шофер притормозил перед железнодорожными путями, потом снова прибавил газу.

— Кудреля, — представился он.

Тем временем маленькое авто Леннерта легко проскочило мост и на мгновение исчезло за изгибом улицы. Оно появилось снова, когда «CWS» выехал на прямой участок дороги, где дома не закрывали видимость.

— Вот зараза, не припомню, чтобы предупредили участок на Десятой! — рявкнул Фалневич.

— Он на Десятую не повернет, это было бы слишком просто… — Зыга почесал голову под шляпой.

— Так точно, пан комиссар, — поддержал его Кудреля. — Если он не дурак, то попытается обмануть нас у виадука, — добавил он тем же флегматичным тоном, в то время как его руки автоматически проделывали быстрые водительские маневры.

Колеса прогрохотали по мосту, потом шофер слегка прибавил скорость. Они были в каких-то пятидесяти метрах от преследуемого авто, мчась параллельно железнодорожным путям. На насыпи громко засвистел паровоз, тянувший вагоны, груженные сахарной свеклой, с дороги отскочил в сторону железнодорожник в черных от смазки штанах. Водитель врубил сирену.

— А теперь — смотри, что будет, пан агент, — подмигнул он в зеркало. — Двадцать злотых, что выкинет нам номер. Спорим?

— Бейся об заклад, на ком больше заплат! Факт, что выкинет, тут и спорить нечего, — согласился Фалневич.

Мачеевский глянул на него краем глаза. Сыщик, должно быть, сильно нервничал, если начал изъясняться шуточками в духе Зельного. Зыга вновь полностью сосредоточился на дороге перед собой.

«Пежо» взял чуть правее, будто хотел обеспечить себе больший радиус поворота в сторону Десятой. Внезапно, уже почти перед перпендикулярным Гарбарской туннелем под железнодорожными путями, он молниеносно подался влево и, вильнув задом, исчез под виадуком.

— От сукин сын! — с уважением покачал головой Фалневич.

— У нас задница потолще будет, но и мы ею вертеть умеем. — Кудреля резко затормозил перед перекрестком и одновременно начал выкручивать руль. Авто накренилось, немного проехало боком, визг шин заглушил даже полицейскую сирену. Еще минута — и машина встала передним бампером прямо напротив туннеля. Водитель включил первую передачу и снова двинулся вперед.

Юркий «пежо» попытался повторить подобный трюк за виадуком, въехав под острым углом сначала на тесную Быхавскую площадь, рядом с кино «Венус», а потом на широкую аллею Пилсудского. Здесь беглецам повезло больше. Какой-то газетчик, спешивший на завод рабочий и баба с буханкой хлеба под мышкой успели отскочить с дороги. Однако возница не сумел справиться с перепуганной, ослепленной фарами лошадью, и она вытащила пролетку почти на середину дороги. «CWS» резко затормозил, едва не наехав прямо на клячу.

Кудреля врубил задний ход и, ругаясь себе под нос, с силой выкрутил руль.

— Выключите сирену! — прокричал ему в ухо Зыга, поглядывая сквозь окно на обезумевшее от ужаса животное.

По движению губ извозчика явственно читалась долгая литания о матери, жене и многочисленных сексуальных извращениях обоих шоферов, однако в конце концов он как-то ухитрился повернуть свою клячу к бордюру.

— Сам такой, лучше бы лошадь держал, — проворчал за рулем старший сержант.

Когда с воем сирены они ворвались в пустую еще аллею в честь маршала, бордовое авто уже входило в очередной вираж.

Однако здесь «CWS» показал, на что способен. Мощнейший мотор работал на полных оборотах, и дистанция между машинами сокращалась с каждой секундой. Фалневич педантичным движением снял шляпу и положил себе на колени. Опустил окно, высунулся с револьвером в руке.

— По шинам, — приказал Мачеевский. — Он мне нужен живым.

— Не надо. Смотрите, пан младший комиссар! — обрадовался водитель, показывая в сторону реки.

К узкому деревянному мостику через Быстрицу от центра осторожно приближался грузовик «Берлье». Ветер хлопал над шоферской кабиной брезентовой крышей, а удерживающие ее веревки, казалось, вот-вот оторвутся. Ехавший на грузовике пожилой мужчина щурился. Вероятно, потоки холодного осеннего воздуха, идущие от воды, слепили его сильнее, чем фары встречной машины.

Бежать бандитам было некуда. Мост впереди вот-вот заблокирует грузовик, сзади — полиция. А по бокам ни одной, даже маленькой, поперечной улочки, только размокшие от дождя луга, полные невидимых в это время препятствий, непреодолимых для маленького «пежо».

Пухлый сержант за баранкой «CWS» расслабился, притормозил. Он уже собирался поставить авто поперек дороги, когда внезапно случилось нечто непредвиденное.

— От курва! — простонал Зыга.

Водитель «пежо» не утратил хладнокровия. Видя, что другого выхода нет, он, яростно давя на клаксон, влетел на мост. Хоть это и казалось верным самоубийством, бандиты удачно воспользовались единственным шансом. Охваченный ужасом шофер «Берлье» очнулся и включил задний ход. Несмотря на то, что старый грузовик и вперед-то никак не мог ехать быстрее тридцати километров в час, водитель успел подать его назад. Маленькое бордовое авто прошмыгнуло прямо перед бампером «Берлье».

Секунду спустя то же самое проделал полицейский «CWS», которому, однако, пришлось заехать на тротуар, потеряв при этом скорость.

— Шустрый какой, собачий сын! — буркнул Кудреля.

И тут же прибавил скорость, сменил передачу, и машина начала карабкаться в гору по крутой улице. Менее мощный двигатель «пежо» справлялся хуже. Дистанция становилась все меньше.

Фалневич снова высунулся с револьвером, но, ругнувшись себе под нос, быстро ретировался внутрь. Из домов на Дольной Панны Марии и Стражацкой уже выходили спешившие на работу люди. Агент предпочел не рисковать.

— Он поедет на Наленчув, — с уверенностью сказал Мачеевский. — Попробует насадить нас там на какое-нибудь дерево.

— Я бы по крайней мере именно так и сделал, — кивнул шофер.

* * *

«Пежо» выехал на прямое как стрела Красницкое шоссе. Свержавин яростно вывернул руль. Он уже знал, что полицейский шофер не клюнет на старый трюк, но был доволен, что сделал выводы из истории с разрушенной церковью и в своем номере в «Европейском» провел много часов, склонившись над планом Люблина, пока не выучил его наизусть, словно таксист. Иначе ему не удалось бы достичь городской заставы.

Теперь он немного расслабился; карту автомобильных и железных дорог он держал в голове с давних пор — в конце концов, это была часть его профессии. Он резко повернул на Наленчув, рассчитывая, что сумеет насадить ментов на дерево или оторваться от них на железнодорожном переезде. После этого он планировал бросить машину, какое-то время переждать — хотя бы в стоге сена — и вскочить на первый же товарняк в сторону Варшавы. Он не раз выходил невредимым из подобных передряг, рассчитывая только на Божью помощь и долю удачи.

«Но что же, собственно, случилось?! — думал он, маневрируя, чтобы не погубить рессоры на выбоинах. — Профессоришка, ёб его мать!»

Еще десять часов назад все шло по плану. Ни одному менту даже в голову не приходило, что в ночь с субботы на воскресенье Свержавин навестил редактора Биндера, а потом преспокойно зарегистрировался в «Европейском» под фамилией Загорский. Впрочем, если бы он почуял что-то подозрительное, в Люблине не было недостатка в отелях, а в кармане у Свержавина — в фальшивых документах.

Дела несколько осложнились в среду. Обеспечение транспортом раскопок в Замке прошло гладко. Сразу после десяти вечера грузовики с надписью: «В. Греляк — Перевозки», груженные еврейским золотом, выехали на Варшавское шоссе. И тут на Свержавина внезапно свалилась очередная работа на Влосчанской. Он не любил оставлять за собой два трупа в одном и том же городе.

Еще больше он не любил заводить новые знакомства, однако когда хотел, умел почти молниеносно завоевать дружбу случайных знакомых, особенно не слишком смышленых, как этот Гайец. Отвращение вызывали только эти уголовники, на которых так настаивал его нынешний шеф. Но он свое дело сделал и даже успел на представление в кабаре на Шпитальной. Показался еще и в нескольких ночных трактирах, дал щедрые чаевые танцовщице в «Под стрехой» и вернулся под утро в «Европейский», прикинувшись не менее датым, чем остальные вкусившие ночной жизни постояльцы отеля.

Зато в четверг все шло как по маслу. Правда, Ахеец не позволил себя купить, но этот вариант был предусмотрен. Пока профессор работал в замковой часовне, Свержавин успел сыграть роль электрика, а потом, в «Европе», пьяного недотепы. Идя в номер, увидел мента у номера Ахейца, а потому, даже не переодевшись, сунул в карман фальшивые паспорта и свои блокноты, после чего тут же направился в город — на всякий случай, подкрепить алиби.

В театре, как можно было прочитать в афише, вечерний спектакль давала «плеяда варшавских комиков и характерных актеров». Однако Свержавин уже не раз убеждался: мало что бывает столь претенциозно и провинциально, как гастрольные выступления третьеразрядных столичных актеров. Впрочем, если бывал в таких театрах, как Мариинка, Станиславского или Большой!.. Собственно, поэтому он и ушел, не дожидаясь конца первого акта.

Зато кабаре «Фраскатти» на Шпитальной снова показало класс. Правда, та изящная танцовщица, которую он в прошлый раз заприметил, не выступала. Зато сидя здесь, у самой сцены, перед всем залом, чтобы как можно больше людей его запомнили, он мог отметить, что и у остальных «гёрлз» все на месте. Они как раз исполняли очень забавный номер об уланах, высоко поднимая ноги наподобие породистой кобылки, когда Свержавин почувствовал, как кто-то похлопывает его по плечу.

Обернувшись, он увидел этого полячишку, своего назойливого заказчика.

— Наконец-то я вас нашел. Выйдем в холл, — потребовал тот.

Свержавин бросил взгляд на часы: было уже больше половины второго. Представление шло к концу, и близилась пора менее артистичной, хотя и столь же интересной части ночи. Он еще раз с долей сожаления посмотрел на танцовщиц, рысивших по сцене в коротких юбочках и кителях, увешанных причудливыми аксельбантами. Допил последний глоток шампанского и бросил банкноту на стол.

Когда они оказались у окна рядом с выходом, шеф рявкнул ему в ухо, не пытаясь казаться пай-мальчиком:

— Ты просрал дело! Ахеец жив, а в отеле полно полиции.

— Мы с вами гусынь не пасли, уважаемый, — заметил Свержавин, — а стало быть, повежливее. Впрочем, мы-то с вами не в кутузке. Полицию я и сам видел, но это не значит, что…

— На этот раз — значит, — оборвал его собеседник.

— Что провалилось? — по-деловому спросил русский.

— Это сейчас имеет столь же мало значения, как и ваши безупречные манеры! — фыркнул заказчик. — Вы должны завершить начатое. Я пригнал для вас автомобиль, стоит у театра. — Он указал рукой за окно, где бордовый «пежо», казалось, светится, как бордельный фонарь.

— Это что, рабочая машина?! — фыркнул Свержавин. — Да вы с ума сошли! С таким же успехом, пан, ты мог бы увесить меня игрушками, как рождественскую елку.

— Вы не поняли? — Собеседник схватил его за лацканы пиджака. — Если Ахеец жив, полиция знает о моей роли в… нашем предприятии. Вы их отвлечете, а я… я что-нибудь придумаю. Вы отвлечете их! И для этого такая машина — в самый раз.

— Не нравится мне этот план. — Русский снова глянул на «пежо». Автомобиль блистал, как хер собачий, но казался надежным, быстрым, и явно мог с места развить большую скорость. — Если вы не врё… не ошибаетесь, я должен отыскать профессора.

— Если я попадусь, то ты, пан, можешь со своим гонораром распрощаться. И покрывать я никого не намерен. — Он ослабил галстук. — А кроме того, вас тоже уже могут разыскивать. Поедешь, пан, по городу, а когда увяжется «хвост», уведешь его, пан, на задворки. И… — Заказчик едва заметно улыбнулся. — И вернешься, пан, по Быхавской, обязательно проехав мимо угла с Гарбарской. Это важно. Знаешь, пан, где это?

— Знаю. Что дальше?

— Там кое-кто ими займется. Выстрелы, надо думать, вас не испугают. Потом попрошу вас повернуть на Гарбарскую и помочь ребяткам. Ну а сопляки будут уверены…

— …что это их таинственный усатый шеф, — догадался Свержавин. — Да-да, — добавил он, увидев удивленную мину заказчика. — Вы меня недооцениваете. Я в вашем захудалом городишке уже несколько дней, а мне этого достаточно, чтобы знать, о чем говорит за водкой здешняя братва. Также полагаю, что вы не показывались им ни днем, ни при хорошем освещении…

— Если вы и впредь будете столь сообразительны, мы справимся. Ну, давайте, мне некогда!

— Понятно. Ключи!

И теперь Свержавин до предела выжимал педаль газа, мчась в направлении Наленчува. Он до сих пор не мог понять, каким образом Ахейцу удалось ускользнуть. Мысли блуждали своими путями, но никуда не вели.

Он даже вспомнил, как тридцать лет назад отец поколотил его, когда он, заболтавшись с соседскими мальчишками, ввалился в церковь через несколько минут после того, как поп начал службу. Да, точно так же он опоздал и в последнее воскресенье…

— Не рыпайся, сопляк! — рявкнул Свержавин на одного из бандитов, который как раз опустил окно и выставил револьвер. У юного хулигана рука аж дрожала от возбуждения.

— Сниму шофера, и они всмятку! — загоготал парень. — А чо? На спор?

— На спор, что, если авто дернется, ты можешь влепить пулю в наше заднее колесо. В лучшем случае попусту израсходуешь патрон, а другого не родишь. И запомни, сволочь, стрелять надо тогда, когда имеешь шанс попасть.

* * *

Наленчувское шоссе бежало на запад, то карабкаясь в гору, то спускаясь вниз. Оно было пустым, только облетевшие деревья выплывали из рассветной мглы прямо по сторонам, порой в опасной близости от объезжающей выбоины машины.

Кудреля тихо матерился себе под нос, когда преследуемый «пежо» исчезал за поворотом — благодаря маленьким размерам он ловко лавировал между дырами в покрытии, помнившем еще царя. Однако на прямых участках «CWS» быстро догонял бордовое авто.

— У вас есть атлас автомобильных дорог? — спросил Мачеевский.

— В «бардачке», — ответил водитель, не отрываясь от шоссе.

Трасса была обозначена красным пунктиром: «второстепенная дорога, в большинстве случаев пригодна для автомобилистов», однако таковой она оказалась лишь в теории. Или в «меньшинстве случаев». Под Томашовице они въехали на полностью раздолбанный участок, гравий хрустел под колесами, машина то и дело подпрыгивала, проваливаясь в колеи. Водитель снова врубил сирену. Они промчались по поселку со скоростью больше сорока километров в час, сопровождаемые бешеным лаем дворняг. По дороге попался местный полицейский на велосипеде, но прежде чем он прислонил свой транспорт к плетню и снял перекинутую через плечо винтовку, оба автомобиля успели проскочить мимо.

Зыга изучал карту, пытаясь предугадать, что станут делать беглецы.

— Вонвольница, там он наверняка подастся влево, на Незабитув. На Пулавское шоссе, похоже, не сунется. Холера, надо бы предупредить тамошний участок. Вернуться в поселок? — спросил он шофера.

— Лучше позвонить со станции в Мотыче. Если поторопятся, может, успеют перекрыть шоссе. Делов-то — две телеги поставить, и всё!

— Может, и успеют, а может, и нет. Ладно, вперед!

За Томашовице пошли очередные резкие повороты в объезд крутых склонов оврагов. Покрытие было, однако, получше, и они выжимали почти до семидесяти в час. Мотор «CWS» рычал на высоких оборотах. Зыга сидел, вжавшись в спинку кресла, борясь с тошнотой.

— Может, попробовать сейчас, пан начальник? — Фалневич выглянул в окно и приготовился стрелять. Полицейский с автоматом тоже опустил стекло со своей стороны. В салон вместе с тяжелым и влажным воздухом ворвался пронизывающий холод.

— Нет, я не хочу месива на шоссе, — сказал Мачеевский.

Из-за очередного поворота они выехали на прямой участок дороги. Слева показалась железнодорожная насыпь, где-то впереди уже близко была недавно построенная станция в Мотыче. Внезапно сквозь рев мотора прорвался свист паровоза.

— Холера ясная! — закричал водитель. — Видите?

Впереди, чуть правее, со стороны Варшавы и Пулав, туман отчетливо сгущался. Нет — до младшего комиссара тоже дошло, что это был не туман, а клубы дыма от локомотива. «Пежо» отчаянно рванул вперед — видимо, его водитель тоже понял, что это последняя возможность прорваться через пути, пока дежурный не опустил шлагбаум.

— Даже если он успеет, нам не проскочить, — покачал головой шофер. — Никаких шансов, пан комиссар.

— Фалневич! — Зыга повернулся назад. — Как только затормозим, выскакивай и беги к дежурному, чтобы предупредил участок в Вонвольнице. Холера! — вспомнил он. — Будка на той стороне!

Уже виден был бело-красный, медленно опускающийся шлагбаум. Поезд приближался к станции…

Внезапно «пежо» подскочил на ухабе и чуть сбавил скорость. Совсем чуть-чуть, может, на пять — максимум десять километров в час, но водитель преследуемой машины должен был понимать, что, даже если прорвется через опущенный шлагбаум, перед локомотивом он проскочить не успеет. Вдобавок что-то случилось с механизмом рогатки. Вместо того чтобы ровно идти вниз, шест перескочил несколько делений и закачался, будто удочка в момент клева, как успел подумать Мачеевский.

Бордовое авто, взвизгнув покрышками, остановилось, и из него выскочил мужчина в светлом пальто. Он стремительно бросился в сторону поезда, первый вагон которого как раз миновал переезд.

— Выходим! — закричал Зыга, дергая ручку. — Стой, полиция! Стрелять буду! Стой, Леннерт!

«CWS» заблокировал дорогу. Кудреля вытянул ручник и встал с пистолетом в руке на широкой ступеньке, рядом с запасным колесом. Полицейский дал короткую серию выстрелов в воздух. Фалневич уже бежал к «пежо», целясь в заднее стекло автомобиля.

— Осторожно! — предупредил агента Мачеевский. — Леннерт вооружен!

Бандиты, оставшиеся в авто, как будто сдурели. До них далеко не сразу дошло, что шеф их подставил, а сам собирается вскочить на поезд и удрать.

Снова пронзительно засвистел локомотив. Мачеевский разглядел пригнувшийся силуэт человека, который уже тянулся рукой к поручню вагона третьего класса.

— Леннерт, бросай оружие! — закричал младший комиссар.

Усатый повернулся и, оценив, что еще успеет вскочить в поезд, присел на колено с пистолетом в вытянутой руке. Он выстрелил дважды.

Кудреля первый ответил огнем, прикрывая полицейского с автоматом, который бежал, пригнувшись, вдоль путей. Фалневич стоял, расставив ноги, на уровне задних колес «пежо», целясь в окно со стороны пассажира. Младший комиссар хотел погнаться за беглецом, но надо было помочь агенту. Подбежав к «пежо», он занял позицию по диагонали, у левого заднего колеса.

— Бросай оружие! Руки вверх! — заорал он.

Краем глаза он отметил, что десятка полтора пассажиров поезда прилипли к окнам. Какая-то идиотка даже подсадила ребенка. А беглец, уже стоя на ступени вагона, выстрелил снова.

— Черт! — рявкнул Зыга. — Осторожно, поезд!

Полицейский с автоматом повалился в сухие стебли у насыпи.

«Ранило!» — подумал младший комиссар.

Но нет, в следующее мгновение полицейский встал на колени и дал две короткие очереди. Усач в светлом пальто выронил пистолет, выпрямился и весь изогнулся вперед, словно хотел непременно разглядеть последний вагон…

— Леееннееерт! — воскликнул Зыга. Хотел было броситься к нему, но остановился. Он должен был страховать Фалневича.

Усатый упал со ступеньки, скатился с насыпи. В этот самый момент дернулась ручка «пежо». Открылась задняя дверца, и из авто вышли двое парней, подгоняемые окриками Фалневича.

— Откуда у вас авто? — подскочил к ним Зыга.

— Угнал, — пожал плечами тот, что повыше.

У Мачеевского дернулась рука. Ему хотелось заехать бандиту дулом револьвера.

— На колени! — рявкнул он.

— Я здесь, могу принять! — услышал Зыга позади себя голос Кудрели.

Младший комиссар признательно кивнул ему и побежал к железнодорожным путям. Полицейский стоял там, опустив автомат и утирая пот со лба.

* * *

— Я хотел только дать очередь по ногам, пан комиссар… — стал оправдываться полицейский, но Зыга его не слушал.

Он медленно подошел к телу. Светлое пальто отчетливо выделялось среди серого сухого чертополоха, а может крапивы — холера его разберет, какой травой поросли усыпанные гравием пути. Мужчина лежал на животе, а в нескольких метрах от его левой руки Мачеевский разглядел пистолет.

«Левой!» — сообразил он. Он знал Леннерта по рингу, и ему лучше, чем кому-либо другому было известно, что тот не левша. Но какой рукой он держал оружие, холера, этого Зыга не замечал!

Он прикоснулся к шее лежащего. Потом опустился на колени, схватил его за правое запястье, хотя прекрасно знал: если на шейной артерии пульс не прощупывается, то на руке точно не может быть. Убит, вот и все! И действительно, пульса не было, зато пальцы Мачеевского нащупали часы. На правом запястье — значит, скорее всего левша…

Зыга ухватил тело за воротник и перевернул. Глаза мертвеца были закрыты, а лицо, которым он при падении ударился о камень, полностью залито кровью. Распознать черты было невозможно. Внимание привлекали только пышные усы, как, с позволения сказать, у маршала Пилсудского. Зыга протянул руку и дернул за них раз, другой…

— Что вы делаете, пан комиссар? — спросил удивленный полицейский с автоматом.

— Это не он, — прошептал потрясенный Мачеевский. Потянул за усы снова и снова, еще сильней. — Правда! Это не Леннерт.

— Я не очень понимаю, пан комиссар…

— Позовите полицейского агента Фалневича.

Он отвернулся от тела. Увидел, что с перрона маленькой станции на него смотрят несколько человек. Железнодорожник, не зная, можно ли в такой ситуации поднимать шлагбаум, медленно пересек одни рельсы, потом другие…

— Я здесь, пан начальник, — пропыхтел Фалневич.

Мачеевский глянул на агента.

— Взял в наручники этих, из машины? — спросил он.

— Так точно, взял. А это… Ага…

— Узнаешь? — Зыга поднялся.

— Зельный бы вернее знал, но… — Фалневич заколебался. — Да, пожалуй, тот самый, который облил Ахейцу костюм. Точно!

— Ну конечно! — Мачеевский потер лоб. — А не тот ли это постоялец из «Европейского», который проходил мимо нас в коридоре? Помнишь, прямо перед приходом профессора?

— Он, — кивнул агент. — Морда, правда, как сырое мясо, но это он, пан начальник.

Младший комиссар принялся обыскивать карманы мертвеца и то и дело вытаскивал очередной паспорт или удостоверение личности. Даже не открывая их, протянул документы Фалневичу.

— Я пошел звонить.

И он, опустив голову, двинулся вдоль рельсов. Все шпалы были одинаково грязные, пропитанные пылью и смазкой. И одна повторяла другую, так что, шагая мимо них, можно заснуть на ходу. Но Мачеевскому не удалось бы сейчас заснуть даже в чистой постели, потому что его криминальная головоломка только что рассыпалась. Если это не Леннерт прикидывался Усатым, если Усатый действительно существовал, то о чем все это говорит? Может, он чересчур легкомысленно поверил Ахейцу?…

Он уже почти дошел до переезда. Поднял глаза на дежурного и рефлекторно вынул из кармана полицейскую бляху, хоть этого и не требовалось: железнодорожник видел с ним полицейских в форме.

— Есть здесь телефон? — спросил Зыга.

— Только внутренний, железнодорожный, пан начальник. Такой, обычный, у заведующего есть, но он вчера сломался.

— По внутреннему можно вызвать Люблин?

— И Люблин, и Пулавы, что пожелаете, пан начальник, — улыбнулся железнодорожник.

— Отгоните машины на обочину, ну и этих туда же, — приказал Зыга Фалневичу, а сам закурил папиросу и двинулся за железнодорожником.

Пока тот накручивал диск аппарата, Мачеевский оглядывал тесную внутренность будки. Ее опутывали перекрещенные провода, ведущие к «Детефону»[63]. Дешевые радионаушники были подключены к самодельному усилителю, а тот, в свою очередь, к старой, засиженной мухами граммофонной трубе. Из нее плыл чуть искаженный голос:

…тренние часы имела место перестрелка на окраине Люблина, которая завершилась лихими автогонками по улицам города. Полицейский автомобиль с воем сирены пересек Варшавскую заставу и устремился в погоню за бандитами по шоссе на Наленчув и Казимеж Дольный. Как выяснилось, преступники удрали на «Пежо 201», который перед этим угнали у известного в Люблине юриста, представителя Товарищества промышленников Станислава Леннерта. А тот, отправившись рано утром пешком на условленную встречу в конторе одной из фабрик в предместье Пяски, узнал свою собственность, выезжающую из-за ближайшего здания. Пытаясь вернуть похищенное авто, он подстрелил одного бандита из револьвера, а другого нокаутировал метким боксерским ударом и сдал в полубессознательном состоянии в руки властей. Полицейские искренне поблагодарили пана Леннерта за отвагу и неколебимую позицию, а нам удалось из неофициальных источников узнать, что пан адвокат в молодые годы был вице-чемпионом округа по боксу и занимается этим истинно мужским видом спорта по сей день. Как выяснил…

— Люблин на связи, как вы просили, — сказал железнодорожник, но Зыга нетерпеливо отмахнулся, чтобы не мешал.

…Это был телефонный репортаж нашего корреспондента, командированного в Люблин, напоминаем, в связи с загадочным убийством местного журналиста. Говорит Польское Радио Варшава. Через несколько секунд — музыкальная пятнадцатиминутка со скрипичным трио и…

— Езус Мария! — покачал головой железнодорожник. — Ну и дела!

Мачеевский ничего не сказал. Папироса погасла у него во рту.

* * *

Зыга вошел в кабинет коменданта, перечитывая рапорт Томашчика. У него не было сомнений, что одну копию уже вертел в своих коротких пухлых пальцах староста Сальвич, а другие — редакторы газет. Так возникла официальная версия событий минувшей недели. А люди — они всего лишь люди, и больше верят первой новости, чем второй. Тем более что вторая была бы куда как более запутанная…

Мачеевский упрекал себя в том, что недооценил этого пройдоху из бывшей политической полиции. На что он рассчитывал? Что прикрикнет на Томашчика, и тот испугается? А добился только того, что, пока он подставлялся под пули и чуть было не сдох в канаве, всё уже успели разыграть с благословения заинтересованных учреждений и Польского радио. Леннерт стал героем, а несчастный идиот Гайец — психопатическим политическим убийцей, провинциальным Элигиушем Невядомским[64], у которого тараканы в голове. Это звучало логично и подходило всем: журналистам, потому что придавало повседневной грязи прямо-таки кинематографический глянец, а староству — потому что было политически грамотно.

— Вот и вы, — кивнул старший комиссар Собочинский.

— Прошу прощения, пан комендант. Я хотел как можно быстрее отправить в Варшаву отпечатки убитого шефа банды. В нашей коллекции таких нет. Ну и его многочисленные фамилии. У нас он не был отмечен, — добавил Мачеевский.

— Садитесь, пожалуйста.

Не глядя на Томашчика, Зыга занял место напротив него. Политический следователь откашлялся и педантично выровнял стопку бумаг перед собой.

— Как я уже говорил пану коменданту, считаю своим долгом сделать заявление относительно последних событий. Не знаю, должен ли младший комиссар Мачеевский… — он нервно поправил очки, — присутствовать…

— Пан младший комиссар Мачеевский должен присутствовать. Особенно — пан младший комиссар Мачеевский, — подчеркнул Собочинский. — Ему не хватило времени написать формальный рапорт, а потому тем более он должен высказаться.

Томашчик снова откашлялся.

Зыге очень хотелось спросить, не болит ли у того горло, но он сдержался. Скрестил руки на груди и слушал.

— Пан комендант, — снова начал Томашчик, — я, разумеется, отдаю себе отчет, что, по мнению младшего комиссара Мачеевского, а может, и по вашему мнению, я к вам сюда с луны свалился. Но при этом я имею некоторый опыт в политической работе, и то, что здесь творится, для меня непостижимо. Как такое возможно, что при оперативных действиях есть раненые и убитые, что убит главный подозреваемый, без показаний которого у нас нет шансов докопаться до истины? Ну и этот угнанный «пежо»! Хозяин сам заменяет полицию, дает в морду преступнику, но по крайней мере действует результативно. О подобной результативности наверняка мечтают и некоторые из нас… — Он понизил голос и многозначительно поглядел в сторону Мачеевского. — К сожалению, результатом их действий является единственно погоня с дешевыми эффектами. А точнее говоря — с дорогими эффектами, потому что вся люблинская полиция должна за это краснеть от стыда. Ну, и настоящее чудо, что во время погони ни было жертв среди гражданского населения, потому что вы сами, пан комендант, понимаете…

— Довольно, — перебил его старший комиссар. — Все мы понимаем язык фактов, а для ваших комментариев придет время потом. Что вы на это скажете, младший комиссар Мачеевский?

Зыга поднял голову и обвел взглядом кабинет. Пилсудский грозно хмурил брови на портрете рядом с гербом, Собочинский нервно постукивал наконечником пера по столешнице, Томашчик торжествовал победу.

— Заявляю: ничего. — Зыга снова посмотрел на воинственный лик маршала на стене, а потом — в глаза Собочинскому. — Не в первый и наверняка не в последний раз мне придется подвергнуться оценке пана коменданта. Я незамедлительно напишу рапорт и положу его вам на стол. Вам — потому что, если говорить о том, что думает о моей работе пан Томашчик, то, полагаю, что… — он снова глянул на портрет, — что, перефразируя любимого Вождя, а ныне премьера, ему бы кур пасти, а не следствию меня учить!

— Вон! — рявкнул старший комиссар. — Оба — вон! Пан Мачеевский, рапорт через час! А вы, пан Томашчик… тоже лучше мне на глаза не попадайтесь.

* * *

Куря в коридоре папиросу, Зыга видел, как Леннерт прохаживается по двору комиссариата, осматривая свой автомобильчик со всех сторон. Когда они возвращались в Люблин на трех авто: «CWS», «пежо» и тюремный фургон, Мачеевскому досталось вести машину адвоката, потому что, не считая старшего сержанта Кудрели, водительские права имелись только у него. По дороге было столько деревьев, в которые он мог врезаться, и хотя бы подпортить фасон кузова…

Леннерт еще раз обошел свою бордовую игрушку. Явно удовлетворенный, даже пожал руку полицейскому, подписал расписку и задним ходом выехал за ворота.

Мачеевский безжалостно раздавил окурок в плевательнице. Когда останки в светлом пальто оказались только мнимым трупом Леннерта, Зыга начал подумывать, не является ли, часом, юрист, хоть и явно замешанный в афере с раскопками в Замке, всего лишь пешкой. Вдобавок — пешкой, которой хотят пожертвовать. Однако когда Мачеевский услышал о нем по радио, а особенно — когда увидел, как тот забирает свою машину, все сомнения исчезли. Он сам когда-то ходил с подобной довольной рожей — когда он, а не Леннерт, стал чемпионом округа. Теперь и адвокат имел повод быть довольным собой: не каждый день выпадает случай оставить с носом всю полицию. Ну, или почти всю…

— Пан комиссар… — услышал он позади голос Гжевича.

Обернулся и увидел, что агент явно собирается загрузить его какими-то бумагами.

— Не сейчас.

Зыга вошел в кабинет. С минуту он боролся с искушением запереть дверь на ключ.

— Если я могу что-нибудь для тебя сделать… — Крафт отодвинул бумаги.

— Спасибо, Генек, но зачем такой трагический тон? — усмехнулся младший комиссар. — Меня еще никто с работы не вышвырнул. Где Фалневич?

— Ждет. — Крафт показал на стенку, за которой работали криминальные сыщики. — Что с рапортом?

— Ничего, передал старику. Завтра с утра совещание всего городского руководства. Ты тоже считай себя приглашенным. А если в самом деле хочешь мне помочь… — Мачеевский понизил голос.

— Да?

— Вымани куда-нибудь Томашчика. Не важно, под каким предлогом, но он должен исчезнуть из-за своего стола на каких-то пятнадцать минут. А потом, будь так добр…

— …и тут же об этом забудь? — спросил заместитель.

— Именно так, — потер руками Зыга.

— Порядок. — Крафт встал. — Фалневич даст тебе знать, когда будет чисто. Ах да, еще одно! — вспомнил он. — Знаешь, кто будет заканчивать дело Биндера?

— Не воеводские? — удивился Мачеевский.

— Воеводские, но не из нашей прокуратуры. Завтра приезжает из Варшавы делегированный судебный следователь. Гричук?… Гриньский?…

Зыга стиснул кулак. Он слышал только об одном судебном следователе с похожей фамилией, и это был последний человек, с которым ему хотелось бы встретиться. Вернее, он с 1920 года постоянно думал, что очень хотел бы встретиться с этим человеком, только не по работе, а в темном переулке.

— Может, Гриневич? — спросил он.

— Ну конечно! — Генек хлопнул ладонью по столу. — Гриневич. Может, это хоть какой-то шанс?

— Не рассчитывай, — буркнул Мачеевский.

Оставшись один, он со злостью пнул столик со старой печатной машинкой. Лязгнули металлические литеры, отъехала вбок каретка. Зыга принялся кружить по пустому кабинету. Инстинктивно ощупал правый внутренний карман пиджака. Там у него лежал последний туз: серый конверт из банка Гайеца. Он в очередной раз мысленно прокрутил способ, каким решил разыграть это последнюю раздачу.

— Чисто, — шепнул Фалневич, открывая дверь.

— Пан или пропал, — пробормотал себе под нос Мачеевский.

* * *

Было начало пятого, когда Зыга и Фалневич вышли вместе из комиссариата. Агент поднял воротник, но это нисколько не помогло. Его пробирал озноб не только от ветра, но и от влажности и недосыпа.

— Может, зайдем куда-нибудь в кабак? — спросил Фалневич.

— Нет, мне надо с тобой серьезно поговорить. Можем поехать ко мне, только у меня там бардак.

— Я живу недалеко, на Конопницкой, — предложил агент.

Они миновали банк Гольдера и пошли в сторону театра. Глядя на старую водонапорную башню на площади, Мачеевский пожалел на миг, что не выхлопотал работу в какой-нибудь, например, Варшаве, о чем ему постоянно долбила Зофья. Факт, у него было бы больше шансов встретить Гриневича, но, как видно, и Люблин не свободен от таких опасностей. Вдобавок здесь, куда ни пойди, он всюду натыкался на места, которые вызывали у него не лучшие ассоциации. А казалось бы, более чем стотысячный город на холмах, можно сказать, маленький Рим…

Они в молчании свернули на Окоповую, там у одного из уличных торгашей, торчащих у военного госпиталя, Зыга купил папиросы и спички. Прошли улицу Орлюю, застроенную невысокими каменными домишками с причудливо изогнутыми в балюстрадами балконов в стиле модерн. Мачеевский отметил с удовольствием, что по крайней мере эта улочка ни с чем у него не ассоциируется. Он не мог вспомнить ни одного преступления, которое бы тут произошло.

— Ну вот, пришли. — Фалневич показал подъезд, и они поднялись по деревянной лестнице на третий этаж.

Оказавшись в квартире агента, Зыга остолбенел, враз забыв о своих невеселых мыслях. Ему казалось, он знает досконально не только город, но и прежде всего своих сыщиков. И уж точно даже предположить не мог, что его поразит чем-нибудь педантичный, ворчливый Фалневич.

Тем временем, большую часть стены в небольшой комнатке занимал огромный аквариум. Он был размером почти что с ванну, а внутри плавало несколько откормленных разноцветных рыбок. Самая роскошная была даже похожа на своего хозяина: красномордая, с такими же толстыми губами.

— Садитесь, пан начальник. — Агент указал на стул. — Кофе?

— Да, пожалуйста, — сказал Зыга, не отрывая глаз от аквариума. — Холера, Фалневич, на эту большую за пять минут можно поймать нехилую щуку!

— Это китайский карась, породистый вуалехвост, пан начальник, — возмутился агент. — Я его из Крулевской Хуты привез.

Мачеевский попытался представить себе Фалневича, как тот трясется из Силезии в пассажирском вагоне, а в руках всю дорогу крепко держит стеклянную банку с карасем. Наверняка выскакивал на промежуточных станциях сменить карасю воду. Нет, этого типа Зыга никоим образом не мог себе вообразить в роли рыбьей няньки.

Вуалехвост с любопытством прижался глазом к стеклу. Только тогда младший комиссар разглядел длинный раздвоенный хвост, который скорее мешал, чем помогал плавать. Как рыболов, Мачеевский привык к рыбам совсем другой формы, более похожим на раскрытую ладонь, чем на сжатый кулак. Но в этой, хоть она и выглядела диковинно, было что-то симпатичное. Она двигалась так, будто хотела дать кому-то по морде. И все время шевелила губами, быть может, безмолвно повторяя: «чёрт-чёрт-чёрт-чёрт» или «хам-хам-хам». Она то и дело срала или пыталась выдернуть какое-нибудь растение.

Через несколько минут Фалневич принес кофе.

— Они размножаются? — спросил Зыга, полагая, что, может, агент подрабатывает породистыми вуалехвостами на прибавку к скромному полицейскому жалованью.

— Икру мечут, только у меня времени нет мальками заниматься. Съедают. Но так полюбоваться можно… Успокаивают.

— Я их ловлю, это тоже успокаивает. Однако я не о том. Слушай, Фалневич… Папиросу?

— Что случилось, пан начальник? — спросил наконец сыщик.

— Пока ничего, но случится. Я хотел сказать вам обоим, но Зельный в больнице… Он не должен ничего знать. Слушай, Фалневич, завтра кто-то один вылетит со страшным треском: или Томашчик, или я. Если Томашчик, то тут вообще говорить не о чем. А если я, то для полной ясности: никаких глупостей! Мне не поможете, себе навредите. И мне от этого никакого толку не будет. В конце концов, если я вылечу, всегда неплохо иметь знакомых в полиции.

Обжигаясь пальцами о стакан, он отхлебнул большой глоток кофе. Фалневич сварил паршивый, зато крепкий.

— Не спросишь, что можешь для меня сделать? — буркнул Зыга. — Комиссар Крафт спросил.

— Так ясно, что если я что-то могу, шеф… Ну, я это сделаю, ясно.

— Ничего особо сложного, зато очень важное. Завтра ты должен быть в комиссариате не позже половины девятого, за час до совещания руководства. Томашчик наверняка заявится около девяти. У него не должно быть времени, чтобы просмотреть бумаги перед совещанием. Хоть бы тебе пришлось нассать на ковер, не дай ему просмотреть этот холерный акт.

— Будет сделано. — Фалневич одним глотком осушил почти полстакана.

Мачеевский перегнулся к нему.

— Но если все-таки не получится, сразу с этим ко мне, сам ничего не предпринимай. А потом исчезни и никому на глаза не попадайся, ясно?

— Пан начальник, вы можете обижать меня на работе, но не у меня дома. Ежели я сказал, что будет сделано, значит, будет сделано. Рюмочку?

— Но только одну. Я еще хочу узнать, как там Зельный.

* * *

Под вечер в больнице Святого Викентия было пусто и тихо. Мачеевский медленно шел по лестнице, вертя в руке папиросу. Со вздохом убрал ее обратно в пачку. Больница встретила младшего комиссара белым кафелем, запахами спирта, химикатов и трудноопределимым зловонием боли. Это он ненавидел больше всего.

Он прибавил шагу, минуя этаж с легочным отделением, в котором умерла Зофья. Здесь больничные призраки пугали его мучительнее всего. Он видел ее в то время лишь раз, издали, когда ему велел прийти сам знаменитый доктор Арнштайн, вызванный на консультацию.

— Это вопрос часов, — сказал он. — Я мог бы перевести пациентку к себе, в еврейскую больницу. У нас современная аппаратура. Это можно сделать, но не стоит, не в таком состоянии. Пойдите к ней.

— Я?! — вскричал тогда Зыга. — Пускай этот идет.

— «Этого» завтра будут хоронить. В жизни не видел таких обширных туберкулезных изменений. — Доктор закашлялся в согнутую ладонь.

Мачеевский не понял, что Арнштайн хочет ему сказать. Лишь через минуту до него дошло, что это не был многозначительный кашель. Доктор на миг задохнулся.

— Это не важно, не важно… — выдавил он в конце концов. — Идите к ней, потому что иначе будете в этом раскаиваться всю жизнь. Я знаю, что говорю.

— А что это вы, доктор, такой моралист?! — взорвался Мачеевский. — Разве закон Моисеев не велит побивать блудниц камнями?

Арнштайн вперил в него взгляд усталых, налитых кровью глаз.

— Не прикидывайтесь большим иудеем, чем я! Я сейчас говорю не как ее врач, а как… ваш.

— Извините, я не хотел вас оскорбить, пан доктор, — опомнился Зыга, понижая голос. — Это… нервы. Спасибо вам за все, но… нет, я так решил.

— Как хотите! — раздраженно буркнул врач, протягивая на прощание руку. — Позвоните, пожалуйста, утром.

Мачеевский сквозь дверное окно бросил тогда взгляд на изможденную болезнью жену. Некогда красивое, овальное лицо напоминало череп, обтянутый пергаментной кожей. Губы что-то безмолвно шептали, волосы прилипли ко лбу.

Он ушел, но снова вернулся ночью. Окно больничной палаты было уже темное, а он стоял и смотрел туда. Если бы все сложилось наоборот, если бы это он сбежал с другой, простила бы она ему? Нет, наверняка не простила бы! Зофья, образец христианских добродетелей, бездетная Мать Полька, которая каждое воскресенье тащила его в костел?! И которая, поняв, наверное, что Мачеевского не спасти, ушла с известным ловеласом, офицером местного танкового батальона. Это было самое страшное, что она могла сделать ему назло — знала ведь, как он не выносит военных! Всему есть свой предел… Доктор Арнштайн тоже недавно умер от туберкулеза…

Думы младшего комиссара прервал глухой стук по плиточному полу. В конце коридора неловко ковылял на костылях какой-то человек в пижаме. Младший комиссар глянул в окно. Огни фонарей слегка рассеивали осенний мрак. Он увидел флигель, где некогда помещался холерный барак для женщин-христианок, и небольшой садик, бывшее церковное кладбище.

Толкнул дверь хирургии.

— Извините, но часы посещений закончились.

Он повернул голову. Из дежурки вышла монахиня в белом облачении и чепчике. Она была худая, высокая, как готический собор, и такая же строгая, если судить по выражению лица.

— Прошу прощения, сестра, — он приподнял шляпу, — здесь лежит мой коллега, полицейский. Я младший комиссар, это я руководил операцией, когда его подстрелили бандиты. Раньше прийти не мог, а мне обязательно надо его увидеть. Очень вас прошу.

Она кивнула. Края чепчика заколыхались, как крылья.

— Вы не первый, — сообщила она.

Мачеевский бросил на нее удивленный взгляд.

— Вас я тоже не должна была бы пускать, но раз уж пришли… Пять минут, в буквальном смысле пять минут, и то только потому, что нет старшей сестры. Палата номер пять.

— Понимаю. И благодарю вас, сестра.

Идя быстрым шагом к указанной двери, он пожалел, что не купил шоколадок. После бессонной ночи, безумной погони и мерзостей этого дня он чувствовал бы себя лучше, если бы сейчас под мышкой у него была коробка конфет. Черт бы побрал Зельного! Все равно захотел бы водки, однако, если б он мог сунуть конфеты сестре, то почувствовал бы себя немного лучше.

«Ты размяк», — упрекнул он себя и надавил на ручку двери.

Зельный в белой больничной рубахе и в бинтах снова выглядел как Валентино в «Сыне шейха». Недоставало только куфии на голове, однако о бриллиантине он не забыл.

Он сидел, улыбаясь, и о чем-то болтал с молодой, стройной девушкой, у которой из-под шляпки выглядывали густые каштановые волосы. Когда она обернулась и инстинктивно поправила очки, Зыга с удивлением узнал панну Ядвигу из комиссариата.

— Добрый вечер, — буркнул он.

— Добрый вечер, пан комиссар, — ответила она, столь же ошарашенная.

— Добрый вечер, пан начальник. Я уже все знаю, — затараторил Зельный. — Панна Ядвига принесла больше новостей, чем Польское Телеграфное Агентство. Ну почему меня там не было!

— Ты такой довольный, как будто специально это подстроил!

— А как же! — рассмеялся агент. — Не убили, кормят, моют, медаль повесят. Как же тут не дать себя подстрелить? — Внезапно он посерьезнел и спросил шепотом: — А что, что-то не так, пан начальник?

— Да что ты, Зельный! Все отлично. Мы схватили убийц Гайеца, только вот Усатого этого застрелили. Плоховато, конечно, но главное — дело закрыто.

— Потише, пожалуйста, здесь больные. — В дверях показалась та самая монахиня. — И мы договаривались: пять минут, — напомнила она, бросив взгляд на часы.

— Да-да, извините. — Только сейчас Мачеевский обратил внимание, что напротив в палате, за ширмой кто-то шевелится на кровати. — Уже уходим. Скажи еще, может, тебе что-нибудь надо?

— Панна Ядвига мне все принесла: фрукты, компот, газеты… Только курить, холера, доктор не позволяет.

— Ну и хорошо. Тебе на портного экономить надо. Держись, Зельный.

— До свидания, пан начальник.

Машинистка встала и подала раненому руку. У Зыги больше не оставалось сомнений, кто, помимо фруктов и компота, принес цветы, которые стояли на тумбочке рядом с кроватью агента.

— Я приду завтра, пан Тадек, — шепотом пообещала она.

— Буду ждать, с нетерпением буду ждать, панна Ядвига. — Он склонился, насколько позволяли повязки, и чмокнул ей ручку.

Они спустились вниз молча. Только когда уже были в воротах больницы, Мачеевский дал волю своему удивлению:

— Что вы в нем нашли, панна Ядвига? Может, он и раненный герой, но в общем-то, простой парень.

— Зато красавец, пан комиссар, — ответила она.

Мачеевский безотчетно коснулся своего сломанного носа.

— Факт, истинный Валентино, — буркнул он.

А потом подумал, что раз уж у него не оказалось шоколадок, которыми мог бы одарить снисходительную монахиню, он позволит себе столь же широкий жест.

— Я сегодня возьму пролетку, панна Ядвига. И с удовольствием подвезу вас до дома. Прошу вас.

Суббота, 7–15 ноября 1930 года

Открыв глаза, Мачеевский обнаружил, что лежит под чистым одеялом, справа же от него — а не как обычно, слева — находится окно. Вдобавок еще и задернутое тонкой белой занавеской, и с пеларгонией на подоконнике. Рядом с Зыгой спала какая-то девушка с темно-каштановыми, чуть вьющимися волосами и точеным, хоть и немного длинноватым носом. И только заметив очки на ночном столике с ее стороны, он узнал в ней панну Ядвигу.

Постель была свежая и гладкая — слишком свежая и гладкая! Спускаясь с кровати, Зыга приподнял одеяло. Панна Ядвига вздрогнула во сне. Длинная ночная рубашка из теплой фланели открыла до половины икру и чуть съехала с плеча. Мачеевский вынужден был признать, что у девушки действительно хорошая кожа, покрытая светлыми редкими веснушками, но она не возбуждала никакого желания. Совсем не так, как с Ружей, которая утром, измученная любовью, с чуть подведенными глазами, казалась еще более соблазнительной, чем вечером, накрашенная, свеженадушенная. Такие чувства возбуждала в нем Зофья, и он старался выбросить это из памяти. Зыга аккуратно прикрыл девушку и встал.

Он был в брюках без ремня, в расстегнутой сверху рубашке и в носках, которые, к счастью, еще не успели протереться на пятке.

Мачеевский выглянул в окно.

Хмельная! Он узнал здание школы для домохозяек на той стороне улицы, заросли сухой травы над лениво текущей Чехувкой и маленький прудик, у которого сидел с удочкой какой-то старый еврей. Посмотрел на часы: скоро семь.

— Это должен был быть только жест любезности, — неодобрительно пробурчал он себе под нос.

Он не собирался играть в донжуана. Зельный волновал его не так сильно; уж он-то должен прекрасно понимать, что женщины, как банкноты Польского Национального Банка, по самой своей природе переходят из рук в руки. Тем более что роман агента с панной Ядвигой находился скорее всего в начальной, ни к чему не обязывающей фазе. Младшего комиссара больше беспокоило, как этот инцидент может повлиять на работу следственного отдела, не захочет ли машинистка воспользоваться ситуацией, до которой… Вот именно, а как до этого дошло?! Он не помнил.

Отсутствие сна и усталость, при которой у человека обрывается кинопленка, подействовали на Зыгу лучше, чем бутылка натощак. Он долго пытался собраться с мыслями, но вспоминал только тот момент, когда панна Ядвига, сходя с пролетки, сказала, что Мачеевский плохо выглядит и не заглянет ли он на чашечку кофе…

Опиум подлила?! Он мысленно рассмеялся.

Его пиджак висел на спинке стула у овального, покрытого вышитой скатертью стола. Рядом с пустой вазой лежали кобура с револьвером и пристегнутые к ней кожаные ремни.

Одевшись, Зыга увидел на гладильной доске свой галстук, педантично сложенный. Ниже, на ковре, стояли ботинки. Шляпу он обнаружил на крюке, вбитом в стену, рядом с ширмой, разделявшей маленькую съемную каморку панны Ядвиги на ванную и гостиную. Он принялся оглядываться в поисках своей верхней одежды. Нашел ее на плечиках, подвешенных на полуприкрытую створку шкафа. По пальто кто-то явно пару раз провел щеткой, убрав большую часть грязных пятен.

Мачеевский как раз завязывал галстук, когда под кроватью зазвенел будильник. Этот был еще хуже, чем его, и напоминал не телефон, а скорее школьный звонок. Зыга читал в детстве «Воспоминание о синей форме», где Гомулицкий распространялся о мелодии школьных звонков. Сам он не помнил никакой связанной с этим метафизики. Ну разве, особо мерзкое бренчание, когда первым уроком была латынь.

— Доброе утро… — сказал он протирающей глаза девушке. И добавил неуверенно: — панна Ядвига… — Холера, может они уже были на «ты»!

— Доброе утро, пан комиссар, — ответила она, потянувшись за очками, и тут же поплотнее укрылась одеялом. — Отвернитесь, пожалуйста, на минутку.

Зашелестела постель. Зыга увидел в зеркале, стоявшем на туалетном столике у окна, как девичья рука потянулась за чем-то, лежащим слева от кровати.

— Прошу прощения, но я последнюю неделю почти не спал, — начал он. — Не могли бы вы мне напомнить, что я здесь делаю?

— Вы заснули в пролетке, вот я и подумала, что, если вы выпьете кофе… Решила, что, если еще и коньяк предложу, вам станет получше. А тем временем… Боже, как вы храпели! — рассмеялась она совсем очаровательно. — А кровать здесь, как видите, только одна… Можно уже повернуться.

Перед ним стояла молодая женщина в стоптанных домашних тапочках, в просторном халате, с растрепанными волосами. Зыге, непонятно почему, вспомнились проститутки, которых они вместе с Зельным во вторник подняли с постели рано утром, в совсем уж неподобающий для этих барышень час. Однако в отличие от них панна Ядвига была явно смущена двусмысленной ситуацией.

«Типично!» — со злостью подумал он. Приглашает чужого мужика, а наутро краснеет! Зофья тоже наверняка поначалу смущалась, когда этот… Ему снова вспомнилась покойная жена. «Хорошо хотя бы, что между нами действительно ничего не было».

— Покушаете что-нибудь? — спросила панна Ядвига.

О лежащем в больнице Зельном не было произнесено ни слова, а младшему комиссару все больше хотелось яйцо всмятку. И это было очень опасно. Это угрожало одомашниванием, привыканием, ужином и ненужными осложнениями.

— Спасибо вам за все, но я должен идти, — решил он, упреждая еще более дурацкие мысли, какие могли бы ему прийти в голову. — Вы ангел, панна Ядвига. До свидания. — Он галантно поцеловал ей ручку и вышел.

Уже на улице Мачеевский пнул со злостью дверь школы домашнего хозяйства. Он был зверски голоден. Между тем от завтрака у панны Ядвиги он из-за угрызений совести отказался, а школьная столовая, в которой, похоже, и правда кормили вкусно и дешево, открывалась только в восемь. Стоять здесь и ждать еще полчаса с лишним он не собирался. У соседей машинистки наверняка появилась бы тогда тема для увлекательных сплетен.

Поэтому на завтрак он закурил папиросу и направился в комиссариат. Прошел мимо венерической больницы Святого Иосифа, перед которой, несмотря на столь ранний час, беспокойно кружил какой-то студент. Оглянулся на стоянку такси, рассчитывая, что, может, поболтает с паном Флорчаком, но там стояла только одна машина с незнакомым ему шофером. В конце концов в маленьком магазинчике на Тихой купил две булки и молоко. Солнце как раз уже взошло, и он устроился с этим на лавочке на Литовской площади. С крыши почты его тут же высмотрели голуби. Спорхнули всей стаей, но просчитались. Зыга и не думал с ними делиться.

* * *

День был холодный, но становился все более солнечным. Мачеевский стоял у открытого окна кабинета, запивая папиросный дым омерзительным чаем. Обычно он не курил при Крафте, который отказался от папирос год назад, когда у него родился третий ребенок — впрочем, снова дочка. Поэтому Генек экономил.

Однако этим утром Зыга должен был чем-то занять руки и заглушить нервы. К несчастью, едва его чуть-чуть успокоил никотин, на Краковском Предместье разорались газетчики:

— Люууублинский Ээээкспресс! Юрист побил бандита! Люууублинский Эээкс…

— Кууурьер! Раскрыта загадка убийства редактора Биндера! Награда полиции для адвоката Ленеее…

— Гоооолос! Восемь страниц за двадцать грошей! Увольнения на кирпичном заводе на Чехувке. Восемь страниц «Голоса»!

На письменном столе Зыги все эти газеты лежали уже больше часа, доставленные вместе с утренней почтой, однако он не имел ни малейшего желания их читать. Утешало одно: лимит сенсаций был исчерпан до конца года. И если его не уволят со службы, до ближайшего национального праздника еще далеко, а значит, он сможет отдохнуть, занимаясь обыкновенными бандитскими налетами, кражами в магазинах и на заводах, разборками с поножовщиной, которые разнообразит максимум труп, плавающий в Быстрице.

Он пробежал взглядом первые полосы газет. Недоставало единственное еврейской «Люблинер Тогблат», с которой газетчики бегали только по Старому Городу и Любартовской.

— Убийство месяца, — проворчал младший комиссар. — А может, и года.

Он уже собирался отодвинуть подальше пахнущие типографской краской листы, но привычка победила, и Зыга стал просматривать их. Тромбич первым заглотил выгодную для староства версию смерти Биндера, и «Курьер» даже поместил его фотографию. Мачеевский был уверен, что увидит это фото еще не раз, эксгумированное по поводу нарастающих политических скандалов между назначенной городской администрацией и правой оппозицией. Только скорее в «Голосе», когда новый главный редактор укрепится и перестанет трястись, что ему закроют газету.

Крафт покосился на Зыгу, однако ничего не сказал. Младший комиссар пробежал взглядом заголовки «Экспресса». Да, несомненно, Леннерт, в одиночку оказавший сопротивление росту преступности, был лучшей темой, чем какой-то там — уже неделю как мертвый — последователь Дмовского. Статья о героических подвигах адвоката начиналась на первой полосе и заканчивалась на третьей. Дальше всю четвертую занимала большая реклама Кредитной кассы Товарищества люблинских промышленников.

Надпись крупными буквами завлекала:

…Принимает вклады в злотых и долларах, оформляет аккредитивы; инкассо и любая деятельность, входящая в банковскую сферу…

Мачеевский, читая между строк, мог, однако, добавить значительно больше:

…а во время кризиса спасает от безработицы журналистов, равно как и тех функционеров и государственных служащих, которые в своей работе руководствуются сознанием того, что не всякая правда нам интересна.

Он понятия не имел, за сколько можно купить целую полосу. Однако догадывался, что для друзей Леннерта это было не так уж и много, а газете позволяло продержаться как минимум на несколько номеров дольше.

Младший комиссар загасил папиросу и пригладил топорщащийся воротничок измятой рубашки. Его еще ждала битва с Томашчиком.

* * *

— Вы чего мне голову морочите?! — услышал Зыга, идя на совещание. Это Томашчик орал на Фалневича.

— Но пан комиссар, руку на отсечение даю! Говорили о незаконной стачке, — упорствовал агент.

Томашчик покрепче сжал под мышкой свою папку и двинулся в сторону кабинета коменданта. Фалневич проводил его взглядом, после чего подмигнул Мачеевскому.

Тот кивнул. Время шло к половине десятого.

* * *

Совещание длилось уже почти час. На этот раз Собочинский хотел заняться всеми делами, которые сместились на второй план сначала из-за Биндера, а потом из-за Ежика. Наконец он решил закрыть самоубийство Гайеца. Томашчик потянулся за папкой.

Однако едва он ее открыл, на пол выпал серый конверт, а из него посыпались банкноты. Начальники отделов замолчали, даже Собочинский удивленно отложил перо.

— А этого, кажется, в перечне вещественных доказательств не было, — первым отреагировал Зыга.

Политический следователь побледнел. И сделал самую большую глупость, какую только мог сделать: принялся собирать деньги, оставляя на них собственные отпечатки пальцев.

— Пан комендант, — снова ввернул Мачеевский, — прошу вашего согласия на изъятие этого конверта в качестве вещдока. У меня есть основания полагать, что на нем обнаружатся отпечатки этого самоубийцы, Адама Гайеца. Как и на банкнотах.

Томашчик выпрямился. Он по-прежнему молчал, но лицо его становилось все более пунцовым. Прапорщик Шевчик из II Комиссариата первым понял, что здесь назревает. Он встал и щелкнул каблуками.

— А, да, — пробормотал Собочинский в сторону полицейских. — Вы свободны.

Как только за ними закрылась дверь, к Томашчику вернулся голос.

— Это провокация, пан старший комиссар! — выкрикнул он. — Оскорбление достоинства и деятельности следственного управления!

— Ты, пан, по-человечески говори, а не как в газете, — рявкнул комендант.

— Так ведь у Гайеца обнаружено меньше пятидесяти злотых.

— А кто подписывал протокол обыска? — спросил Зыга. — Минуточку… — Он потянулся за своими бумагами. — «А. Томашчик». Ловко! Мелочь на стол, крупный куш в карман. Где-то мы, кажется, уже это видели, верно, пан комендант?

Старший комиссар не отреагировал. Он неотрывно смотрел тяжелым взглядом на серый конверт.

— Пан комендант, клянусь… — начал Томашчик.

— А на что мне ваши клятвы! — взорвался Собочинский. — Все руководство городской полиции видело, как из папки сыплется ваше полугодовое жалованье. И как ты, пан, собираешься это объяснять?

— Это провокация…

— Чья, чума тебя забери?! — Старший комиссар хлопнул ладонью по столу. — Может, это я экономил только для того, чтобы вас скомпрометировать, а?

— Пан комендант, — снова вмешался Зыга. — Из оперативного дознания ясно следовало, что Гайец имел сбережения. А во время обследования места происшествия младший комиссар Томашчик не обнаружил ни денег, ни сберкнижки ПКО. Итак, где эти деньги? Ну, пожалуй, очевидно, что мы видим их перед собой.

— А вы — молчать! — рявкнул комендант. — Я не желаю в этом месяце больше ни единого скандала! Пан Томашчик, вон там пишущая машинка. — Комендант указал на противоположную стену. — Садись и пиши объяснительную. Один экземпляр останется у меня, второй будет храниться у младшего комиссара Мачеевского…

— Какую объяснительную? — спросил Томашчик. Капля пота скатилась у него с носа, но он даже этого не почувствовал, только сидел, застыв, за столом.

— Что?! Обыкновенную. Что ты присвоил себе вещественное доказательство, не указанное в протоколе, что добровольно в этом признаешься, раскаиваешься и так далее. Я буду очень рад, когда вы наконец исчезнете из моей комендатуры. Пока вас тут не было, все шло как положено.

— И для ясности, Томашчик. — Зыга нацелил в него палец, словно дуло револьвера. — Я мою копию буду хранить как следует. Но не в письменном столе и не у себя дома. И не измысливай никаких трюков, я тебе не Гайец.

— Попрошу меня не перебивать! — взревел старший комиссар. — Третий экземпляр объяснительной будет неофициально передан вашему начальнику. Что он с этим сделает, не моя забота. Можете его умолять или еще что, мне все равно.

— Я отказываюсь! Категорически отказываюсь! — Томашчик вскочил со стула. Очередная капля пота скатилась из-под оправы очков на лицо.

— Вы желаете, чтобы я дал этому делу официальный ход? Даже если вы сумеете отбрехаться, работу потеряете наверняка.

Слушая эти слова, которые Собочинский произносил деловым тоном, Томашчик выглядел все более жалким.

Зыга подумал, что никогда еще он так сильно не напоминал зловредного учителя латыни, пойманного, скажем, на том, что делал непристойные предложения ученикам. Мачеевский, правда, желал бы видеть его на скамье подсудимых, но как опытный полицейский понимал, что это разумный компромисс.

Внезапно Томашчик внимательно поглядел на Зыгу, будто увидел его впервые.

— Ты подбросил! — крикнул он.

— Да как ты смеешь?! — Мачеевский затаил дыхание. И тотчас же покраснел, но никто не смог бы упрекнуть его, что не от возмущения.

— Вот именно! — рыкнул комендант. — Как вы, в вашей ситуации, еще смеете оскорблять офицера полиции с безупречным послужным списком?! Офицера, которому я сам, понимаешь, пан… — Он хлопнул кулаком по столу так, что с дрожащих губ брызнули на столешницу и бумаги капельки слюны. — …которому я доверяю, как самому себе. Вбей это себе в голову и пиши, холера, подобру-поздорову, курва-мать! — Он выплюнул ругательство, вскочил с места и таким жестом, словно хотел добавить: «Пошел вон!», — снова указал Томашчику на столик в углу с пишущей машинкой.

— Бумага и копирка в ящике, — подсказал Зыга.

* * *

— А теперь — убирайся! — рявкнул Собочинский. — Совсем.

Томашчик без единого слова вышел из кабинета. Мачеевский взял со стола свою копию объяснительной и встал.

— Это еще не конец ваших неприятностей, — задержал его комендант. — Садитесь.

Зыга удивленно посмотрел на Собочинского. Тот закусил губу и покачал головой.

— Наступает трудное время, — буркнул он.

— Вы имеете в виду экономический кризис?

— Я имею в виду трудное время для вас, младший комиссар Мачеевский. Я терпел вашу… скажем так, экстравагантность. В театре это прощается примадоннам, а у нас — хорошим следователям. Если начальник — настоящий полицейский, а не просто чиновник.

— Я очень это ценю, — пробормотал с возрастающим удивлением Зыга. — Если у вас нет более серьезных нареканий…

— Исключительно менее, — перебил его старший комиссар. — Однако причина ваших неприятностей не в этом. Короче говоря, мы прощаемся. Через две недели я должен явиться в Жешув. Вроде бы и не обидели, пан Мачеевский, я там тоже буду комендантом уезда. Там украинцы, большевистские агенты, а стало быть, зачем хорошему офицеру скучать в мирном Люблине, как по-вашему? Так мне сказали.

— А кто на ваше место? — обеспокоенно спросил Зыга. На миг у него в голове мелькнула абсурдная мысль, что, может, он. Хотя нет, это было бы невероятно.

— Старший комиссар Маковецкий, комендант из Бялы Подляски.

— Не знаю, пан комендант, — покачал головой следователь.

— Ну, еще успеете узнать. Инспекторы пишут, что образцовый офицер, но между нами: сукин сын.

— Мне очень жаль, пан старший комиссар.

— А скоро вам будет еще жальче. Ради Бога, прекратите опаздывать на службу и начните прилично одеваться. Бокс как-нибудь переживет.

— Так точно.

— А если будет плохо, пишите. Попытаюсь перевести вас в Жешув.

* * *

Младший комиссар долго смотрел на телефон, потом поднял трубку и набрал 5-15.

— Добрый день, амбулатория? — спросил он, хоть это и не требовалось: ответила та самая женщина с вечно неприветливым голосом, с которой он неоднократно имел несчастье разговаривать. — Попросите, пожалуйста, к аппарату сестру Ружу Марчинскую.

Однако сегодня она его удивила, потому что сменила тон и проговорила чуть ли не сладко:

— Иду-иду, подождите, пожалуйста.

Не прошло и полминуты, как он услышал в отдалении смех Ружи.

— Алло? Ружа Марчинская у телефона.

— Добрый день, это Муня.

Крафт, который как раз ел бутерброд, едва не подавился. Младший комиссар повернулся спиной, чтобы на него не смотреть, и продолжил:

— Ты не представляешь себе, какая это была кошмарная неделя, зато сегодня я приглашаю тебя на ужин. Что скажешь?

В амбулатории Больничной Кассы на Ипотечной, не иначе, что-то случилось. Ружа довольно долго не отвечала, зато он слышал ее приглушенный голос где-то рядом с трубкой.

— Алло? — Он откашлялся. — Плохо слышно.

— Муня, не гневайся, но не сегодня. Не знаю, может после воскресенья… Сейчас холодно, и столько пациентов, а я так быстро устаю! — Вот так и сказала, легко, как будто радовалась завалу работы. — Я, конечно, позвоню. — И положила трубку.

— Фатально, — отреагировал Генек, проглатывая кусок. — Плохо разыграно. Вместо того чтобы извиниться, что не звонил, ты еще милостиво назначаешь ей аудиенцию.

— Да что ты можешь об этом знать? — поморщился Зыга.

— Больше, чем ты думаешь. Я женат почти одиннадцать лет, и мы с Ольгой ни разу даже не поссорились. Впрочем, раз ты мне не веришь, так попроси совета у Зельного.

— Очень остроумно, — буркнул Мачеевский и взялся за работу.

Весь остаток дня телефон молчал. Младшего комиссара это так раздражало, что он несколько раз проверял, есть ли сигнал коммутатора. У него мелькнула мысль встретиться с Тромбичем и порасспросить его, может, он что-то знает о связи староства с делом Биндера и еврейскими сокровищами. У редактора еще должны были остаться знакомые в магистрате. Однако Зыга счел, что если даже и остались, то на слишком низких должностях. А кроме того, он обещал Тромбичу, что не станет делать из него информатора. С минуту он размышлял, как бы отозвать из армии Закшевского, но он скорее отыскал бы какие-то связи в университете, чем в уездной Комендатуре пополнения личного состава. Что поделаешь, армия его не любила, и это было взаимно.

Аппарат заверещал лишь в начале пятого, сразу после того, как Крафт ушел домой, и Зыга задумался, а не сделать ли ему то же самое.

— Inspectoratul de poliţie… Lublin? — услышал он. — Comisar… Macziejewski?

— Да, Мачеевский. Эээ… nu romană, pardon. Sprechen Sie deutsch?

— Nu… Polonia, Lublin?… Poştă Bucureşti…

Румынский почтовый служащий передал кому-то трубку, и следователь узнал голос профессора.

— Алло, это Ахеец. Я в Бухаресте. Звоню, как вы просили.

— Все в порядке?

— В наилучшем. С учетом обстоятельств, разумеется. В любом случае ваш человек уже сел на обратный поезд. Он неразговорчивый, но симпатичный.

— Я рад. — Зыга понял по голосу, что Ахеец явно расслабился, его отпустило нервное напряжение. Сам он еще не мог позволить себе подобной роскоши. Переложил трубку в другую руку и инстинктивно оглянулся на дверь. Заперта. Но он все равно понизил голос. — Однако если позволите мне дать вам совет, пан профессор…

— Да? Слушаю.

— Отправляйтесь куда-нибудь на экзотические раскопки. В Египет, а еще лучше — в Мексику.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Ахеец. — Но… — Он сделал паузу. — Я вас даже как следует не поблагодарил. Я хотел сказать: я мог бы чем-нибудь отплатить?

— Да, действительно, есть кое-что…

Теперь замолчал Зыга. Еще неполных двое суток назад он и не предполагал, что будет вынужден об этом просить.

— Вы здесь? — потерял терпение Ахеец.

— Да. Пан профессор, если вы отъехали достаточно далеко от нашей правовой отчизны, не мог бы я получить ваши показания в письменном виде? На этот раз — как мой страховой полис. И исключительно для этой цели. Алло?

— Вы меня захватили врасплох, — не сразу ответил Ахеец. — Ну что ж, не хотелось бы, однако вам я это должен. Только если вы думаете о страховом полисе, то, наверное, не на адрес комиссариата и не на домашний? Вообще вы можете говорить свободно с этого аппарата?

— Предполагаю, что еще могу. Что касается адреса… — Мачеевский на пару секунд задумался. — У вас есть чем писать? Так? Стефания Капранова, Люблин, улица Иезуитские Руры…

Уже положив трубку, он выругался себе под нос, что придется заплатить бабе за услугу не меньше пяти злотых. Но он знал, что в таком деле мог на нее положиться. Капранова соблюдала кодекс предместья: сплетничать можно, стучать — никогда в жизни. А кроме того, она не умела читать.

* * *

У Мачеевского не было никаких планов, что делать с остатком субботы. Вся эта долгая неделя отучила его от того, что можно выйти из комиссариата в половине пятого и не быть вынужденным куда-то спешить. Но раз уж бутылка в подвале стыла по крайней мере семь дней, еще несколько часов потерпит. Он решил поступить, как многие другие: зайти куда-нибудь на чашку кофе и пирожное. «Европа» пробуждала слишком свежие ассоциации, а потому он заглянул в кондитерскую Семадени.

Внутри пахло хорошим мокко, однако в углу зала какой-то взволнованный прыщавый гимназист с жаром декламировал своим приятелям:

Вам в безделицах видится сразу тон психодрамы…

А мгновения хрупки и сладки, как наст.

Потому ли, что мы, par exemple, не спонтанны,

Мы не можем лобзать наших уст, наших глаз.

Я ласкать хочу нынче ваши груди без блузки,

Я хочу быть бесстыдным и мощным, как тур.

В вас таится так много от безумной зулуски,

Ваши губы смеются и шепчут: toujours!

Немногочисленные еще посетители кондитерской, большей частью мужчины, улыбались, слыша остроумные эротические строфы. Мачеевскому эта сцена тоже показалась забавной. Поскольку — как он полагал, в противоположность остальным присутствующим — узнал стихи, которые его самого восхищали почти десять лет назад. Хотя этот текст и не был запрещен цензурой, но из-за автора за одну только его публичную декламацию полагалась по крайней мере явка в комиссариат с предупреждением: Бруно Ясенский год назад отказался от польского гражданства и делал литературную карьеру в Советах.

Зыга снова надел шляпу, которую всего минуту назад пристроил на вешалку, и вышел на улицу.

Краковское Предместье полнилось возвращающимися с работы людьми. У киоска в конце Круткой младший комиссар выгреб из кармана тридцать грошей и купил только что доставленное со станции «Спортивное обозрение». Начал быстро просматривать газету, но кто-то редактировал ее будто ему назло. Две недели назад почти полномера было о футболе, в том числе прекрасная статья о матче Польша — Чехословакия. Остаток почти целиком занимал бокс, а теннис справедливо задвинули на последнюю полосу. На этот раз победила кавалерийская традиция, и в первую голову пошли кони, дальше легкая атлетика, лыжи… Мачеевский пробегал взглядом заголовки, пока снова не вернулся на вторую полосу, где прочитал заметку мелким шрифтом:

19 секунд продолжался поединок знаменитого европейского боксера Рене де Во с аргентинцем Севиллем на острове Куба. После случайного первого удара бельгиец упал на землю и лишь через полчаса пришел в сознание. Публика, разумеется, осталась очень не удовлетворена.

Мачеевский иронически усмехнулся. Всю минувшую неделю он боролся даже после последнего удара гонга. А публике на это было глубоко плевать!

Он спрятал «Обозрение» в карман и повернул за угол, на Липовую. Водку пить расхотелось, он хотел побоксировать с противником, столь же несокрушимым, как староство, Товарищество промышленников и общественное мнение: с боксерским мешком. Он направился в клуб.

* * *

В гимнастическом зале армейского спортивного клуба с десяток студентов отрабатывали распасовки пока еще мало популярного баскетбола. Однако громче, чем удары мячей о паркет, слышны были глухие удары по боксерскому мешку. В другом углу помещения младший комиссар Мачеевский давал выход ярости, скопившейся за последние дни.

Тренер Шиманский пытался его разговорить, но ничего не добился. Он снова глянул на студентов; им он тоже мало чем мог помочь — о баскетболе он имел весьма слабое представление. В итоге он удалился курить в заднюю комнату.

Никто не обратил особого внимания на трех мужчин, которые пересекли зал и остановились рядом с Мачеевским.

— Салют, Зыга, — сказал один.

Младший комиссар обернулся. Перед ним стоял Леннерт: в свитере, брюках-гольф и спортивных башмаках. Дежа-вю! Точно так же он выглядел неделю назад. Однако для обоих эта неделя была длинной, как год, и непохожей на другие; всё, что Зыга считал в жизни верным и неизменным, теперь пошатнулось, как будто вот-вот рухнет на ринг. Раз, два, три… десять, нокаут!

Мачеевский отер пот со лба. И тогда заметил двух мужчин, которые пришли с Леннертом. Один, среднего роста очкарик, видимо, недавний выпускник, держал под мышкой папку для бумаг. Второй, высокий, хорошо сложенный блондин в пальто, небрежно наброшенном на плечи, был чуть постарше Зыги. Младший комиссар узнал его сразу. За десять лет волосы на висках у него слегка поредели, но от него по-прежнему исходила сила энергичного, уверенного в себе молодого человека. Сейчас он со снисходительной улыбкой рассматривал зал.

— Позволь представить, пан судебный следователь Гриневич, — сказал Леннерт.

— Мы с паном судебным следователем знакомы, — тяжело дыша, ответил Мачеевский. — Здравствуйте, пан поручик.

— Не правда ли, до чего тесен мир? — Гриневич радушно раскинул руки, насколько позволяло пальто.

— А в путеводителях пишут: «Крупный город Люблин»… — холодно ответил младший комиссар. — Пан судебный следователь ко мне по делу?

— Никоим образом! В субботу вечером?! Пан адвокат вспомнил, что сегодня здесь можно будет посмотреть бой. Правда, только тренировочный, но все же — полиция против юристов. А тут вы! Какая встреча! Стало быть, однако, будет жарко. Подержите, пожалуйста, пальто, — обернулся он к очкарику, словно к лакею, а сам уселся на кожаного козла у стены в десяти метрах от ринга. — И что? Как я понимаю, вы условились о встрече. И надеюсь, что я не разочаруюсь.

— Ну что ж, мы условились. — Зыга ударил перчаткой о перчатку. — Хоть я и не ожидал, что ты об этом вспомнишь, Леннерт. У тебя было столько впечатлений!

— О поединке с тобой — как я мог бы забыть? — Юрист начал стягивать свитер.

Мачеевский нехотя смерил взглядом иронично улыбающегося Гриневича, главного зрителя, жаждущего битвы. Перед глазами у него встала заметка из «Спортивного обозрения» о поражении бельгийца. В младшем комиссаре по-прежнему кипело столько злости, что поединок с Леннертом мог бы продлиться даже меньше девятнадцати секунд. Но Зыга решил, что не допустит, чтобы его публика осталась неудовлетворенной, как на острове Куба…

Он запрыгнул на ринг, сделал короткую пробежку на месте и пару пробных выпадов. Минуту спустя Леннерт поднырнул под канаты и без разогрева встал на стартовой черте.

Младший комиссар атаковал первым, осыпая противника лавиной быстрых, нервных ударов, какими только что молотил боксерский мешок. Однако приостановился, заметив, что ему это начинает слишком нравиться. Тогда получил несколько метких ударов в корпус и даже зашатался.

— Что-то тебе сегодня не катит, — процедил сквозь зубы Леннерт.

Зыга двинулся в очередную атаку. Адвокат сменил стойку и ускользнул с линии ударов, так, что прямой левой Мачеевского угодил в воздух. Выбитый из ритма младший комиссар попытался ударить с полудистанции, но контрудар противника отправил его на канаты.

— Это было довольно ловко, Леннерт, — огрызнулся Зыга.

— Обыкновенный прямой правой. Удивляюсь только, как ты этого не предусмотрел.

— Не валяй дурака! — Мачеевский тяжело дышал, но тут же выровнял дыхание. — Это было ловко — нанять убийцу из другого города, чтобы прикончил Биндера, а на цензора натравить бандитов из Косьминека. Никакой мистификации. Схваченные колются, что это ради бумажника, что один клиент, которого блатные называют Усатым, дал им работу. А значит, никто не сольет информацию, потому что сам ни хрена не знает, а?

— Ну, продолжай. — Адвокат подскочил. Начал с легких пробных ударов, выискивая возможность для очередного наступления.

— Кроме того, какой это мент стал бы беспокоиться, почему напали на Ежика, — Зыга отбил левый боковой Леннерта, — когда у него голова забита убийством, о котором гудят в прессе и по радио? И какой следователь их между собой увяжет?

— Любопытная теория… Очко, второе, третье! — Адвокат провел серию с половины дистанции и отступил на два шага. — Что-то ты защитную стойку слабо держишь.

— …Ежик должен был умереть, потому что знал почти столько же, сколько и Биндер. Однако белое пятно цензуры порой говорит больше, чем целая колонка текста. Хреново он поработал, этот Ежик. Не должен был оставлять фото Ахейца. Но часть взятки все равно ж те себе забрали.

— Мелкий торгаш ты, Зыга. Лавочник, — язвительно сказал Леннерт, слегка разочарованный тем, что младший комиссар не контратакует, и снова восстановил дистанцию.

— Может, еще добавишь «жид»? Кстати, не могу не выразить восхищения по поводу жидов. Сколько вы им дали? «Хотите, пан Гольдер, получить сто тысяч на руки или сразиться за миллион?» Поляк бы сразился, а пан Липовский предпочел выгодную сделку. Если это бабло со времен романа Сенкевича община все равно считала утраченной, то получить хотя бы часть — всегда прибыль. А тут расходы, может, кредиты, в конце концов — талмудическая школа не фунт изюма…

Мачеевский получил в челюсть так, что помутилось в глазах. Опираясь о натянутые канаты, он увидел, как из тумана перед ним выплывают два силуэта двух Леннертов. Как будто обычное дело на ринге, но он понял, что на сей раз это еще и символически. Почувствовал на губах привкус крови, и это его отрезвило окончательно. Зыга начал кружить вокруг противника, отбивая контрольные удары.

— Усатый — это тоже был неплохой шаг. Мне любопытно, ты нанял именно этого бандита, потому, что он на тебя похож, или сообразил уже позднее? И это помогло тебе придумать хитрый план: всем заправляет таинственный Усатый, а не пан адвокат с рожей гладкой, как задок младенца.

Леннерт не отвечал. Атаковал снова. Мачеевский ускользнул в угол ринга, но успел получить несколько ударов.

— Однако самое интересное был Томашчик. Я все время считал, что эта гнида стучит воеводскому коменданту или старосте. Пока его не выдал Гайец… Да-да, потому что только он мог слить эту информацию. И, холера, Леннерт, с Гайецом вы перемудрили! Псих убивает правого деятеля? Этакий повтор покушения на Нарутовича, разве что наоборот и в меньших масштабах?! Только идиот способен поверить, что такой рохля стал политическим убийцей!

— Однако же верят все. Почитай газеты. А если у тебя есть доказательства, так арестуй меня. Судебный следователь рядом.

Для зрителей бой должен был выглядеть плачевно. Это был уже не бокс, а экзекуция. Оглушенный младший комиссар, с разбитой, кровоточащей губой, в любой момент мог упасть на ринг.

— Доказательства? До этого я еще не дошел… — сказал он, однако, вполне внятно. — Послушай, что было дальше, хотя бы вкратце. Ахеец от вас ускользнул, хоть вы и расставили на него целых два капкана: Усатый и эта штучка с электричеством, ты… Ну, что ж, довольно грубо сработано. И снова пригодилось, что вы похожи внешне. Я до конца был уверен, что гонюсь за тобой. А у тебя было время, чтобы ликвидировать главаря шайки и продать свою версию журналистам. Поздравляю, адвокат!

— Спасибо. Но… если у тебя так ловко получается придумывать подобные историйки, то, может, тебе следует писать криминальные романы?

— О, криминальные романы могут быть поучительными, Леннерт! В них обычно преступников выдают мелочи. Как в твоем случае. Зря ты соврал про эту собаку, которая тебя якобы покусала. В своем роде неплохая, пикантная историйка. Только вот в воскресенье пекинесочка пани старостихи была уже зарыта в саду. Ну и все сложилось, одно к одному, потому что в воскресенье ты был в Косьминеке. Один из них признался, что Усатый получил тогда пером по клешне, еще до того как они сговорились. А потом мне еще кое-что рассказал Ахеец, и наконец, этот наемный убийца. Повторить тебе его последние слова?

Адвокат с такой силой стиснул зубы, что, получи он сейчас в челюсть, не досчитался бы половины. Мачеевский одарил его широкой улыбкой, даже кровь из разбитой губы потекла быстрой струйкой на подбородок. Леннерт выдал себя, и ему нисколько не помогло, что он почти сразу натужно загоготал.

— Слово какого-то бандита против моего?! Что ты можешь сделать, Зыга? В морду дать? Даже для этого у тебя сегодня руки коротки. Слишком много на себя берешь. Мне горько это говорить, друг, но уймись ты. Язву себе наживешь или еще чего похуже…

— А вот насчет «похуже» — не советую, — огрызнулся младший комиссар. — У меня хороший полис на случай смер…

Прямой левый в челюсть швырнул Мачеевского на ринг. Леннерт подскочил к лежащему, словно собирался пнуть его, однако только ударил перчаткой о перчатку и вернулся в угол.

— Хватит! — воскликнул он.

— Дай руку. — Зыга с трудом поднялся на колени.

Леннерт нехотя приблизился и помог ему встать.

— А что до последних слов того бандита, — прошептал Мачеевский, — так никаких слов не было. Я даже не знаю, как его зовут. Неопознанный труп, не более того.

Адвокат отпихнул Зыгу и спрыгнул с ринга. Начал зубами расшнуровывать перчатку.

— А реванш? — Мачеевский встал в позицию.

— Может, со мной, пан подхорун… прошу прощения, младший комиссар? — внезапно выступил Гриневич, явственно делая ударение на слове «младший». Спрыгнул с козла и подошел к рингу.

— Вам я не откажу, пан судебный следователь. — Зыга отер предплечьем капли крови, стекавшей у него по подбородку. — Всерьез или для забавы?

— С вами — только всерьез. Вы ведь всегда очень серьезны, или нет?

Он помог Леннерту снять перчатки. Мачеевский тяжело дышал, опираясь на угловой столбик, пока адвокат обматывал судебному следователю руки куском бинта.

— Еще галстук, — попросил Гриневич, и минуту спустя, расстегнув рубашку и закатав рукава, пролез под канаты. — Начинаем?

— Как только вы, пан судебный, будете готовы, — буркнул Зыга, подходя к линии старта.

Они ударили перчатка о перчатку и на полшага отскочили. Мачеевский склонил голову, прикрывая лицо в защитной стойке. Гриневич неспешными пробными ударами прощупывал его оборону.

— Чему-то вы, однако, научились с нашей последней встречи, — сказал он насмешливо.

— Вы, пан судебный, сегодня очень снисходительны. Ну, бей! Что скачешь, как барышня?!

Гриневич рванулся вперед. Принял два прямых на закрытый корпус, но задержало его это лишь на секунду. Яростно стиснув зубы, он пробил защиту Мачеевского и снова ударил. Следующие два метких удара пошли в челюсть, третий скользнул по щеке. Зыга отскочил, потряс головой. Третий удар оказался самым болезненным, к нему он не подготовился. Лицо жгло, как огнем, казалось, что перчатка Гриневича содрала ему кожу до мяса, вместе со щетиной.

— Это все? — спросил младший комиссар, выходя из защитной стойки. — В двадцатом году ты был покрепче.

— А ты нисколько не изменился. Есть такое извращение, когда мужик любит, чтоб его били по морде, ты знаешь?

— Ну так сделай мне приятное, сладенький, — прохрипел Мачеевский.

Судебный следователь осыпал его градом ударов, однако большую часть Зыга сумел отбить. Те, что его задели, были слабые; Гриневич, похоже, брал числом, а не умением. Младший комиссар приблизился к нему на четверть шага и, прикрываясь левым плечом, нанес прямой правый в солнечное сплетение. Судебный следователь обмяк, дыхание отшибло. Мачеевский повторил, прямым в челюсть. И только тогда, почти не чувствуя усталости, начал бить по-настоящему, как если бы речь шла не о дружеской встрече, а о чемпионате мира. Он уже не видел ничего, кроме своего противника, забыл о смотревших на них людях. Тем временем секретарь судебного следователя подбежал к Леннерту.

— Сделайте что-нибудь! — закричал он.

До адвоката не сразу дошло, что тот говорит. Он смотрел, удивленный, на только что побежденного противника, который внезапно изменился до неузнаваемости. А в сущности, не изменился, скорее что-то вернул. Он снова был тем Мачеевским, который в 1924-м стал чемпионом округа среди любителей. Он делал на ринге что хотел. Бросал Гриневича с каната на канат и колотил его немилосердно. Когда судебный терял сознание, младший комиссар хлопал его легонько перчаткой, чтобы привести в чувство, после чего отскакивал на мгновение. А когда противник прочухивался, лупил снова.

— Что? — переспросил наконец Леннерт, словно проснувшись.

— Остановите его! — заорал потрясенный секретарь.

— Да, — кивнул юрист и бросился к рингу. Однако, ухватившись за нижний канат, краем глаза уловил позади себя какое-то движение. Он отскочил, а тяжелый набивной мяч приземлился прямо у его ног.

Студенты уже давно прекратили тренировку и завороженно следили за поединком. Но мяч бросили не они. Между рослыми парнями протискивался коренастый жилистый тренер Шиманский.

— В чем дело? — резко спросил он, хватая Леннерта за плечо. — Это боксерский ринг, а не шалман. Только они двое, Бог или судья, и больше никто. Вы ведь это понимаете, пан адвокат? — спросил он вежливым голосом, но по напрягшимся мускулам старого спортсмена и его гневно прищуренным глазам видно было, что он не шутит.

— Понимаю. — Леннерт отступил и деликатно оттащил от ринга ошарашенного очкарика. Тот уже знал, что недолго пробудет секретарем Гриневича, если ему не сфартило наблюдать его поражение.

Зыга как раз отстранился от противника и впервые посмотрел за канаты. Увидел с удивлением довольно изрядное количество публики, а среди них тренера и адвоката. В глазах Леннерта заметил что-то вроде уважения. У него мелькнуло в голове, что, наверное, каждому приятно иметь какое-то место, какое-то воспоминание, которое заставляет его думать о себе как о порядочном человеке. А тот имел даже три: ринг, этот зал и фотографию в коридоре с надписью: «Станислав Леннерт — юрист, 2-е место, 1924». Он отер плечом пот со лба, а потом снова двинулся на Гриневича.

Шиманский запрыгнул на ринг и пролез под верхний шнур.

— Стоп! Мачеевский, в исходную позицию, — строго сказал он.

— Так точно. — Зыга отбежал от залитого кровью противника. — Извините, пан Шиманский.

— Шиманским я могу быть в кабаке, на ринге я пан судья! — осадил его тренер. — Ну так, перерыв окончен. Ринг свободен, второй раунд. Бокс!

От автора

Люблин еще с незапамятных временем славился своим трибуналом и… преступниками. В XVII веке здесь владел недвижимостью известный во всей Речи Посполитой благородный разбойник Людвик Понятовский, впрочем, женатый на вдове еще более известного гангстера с саблей на поясе, Станислава «Дьявола» Стадницкого. Это также один из немногих городов, кроме Кракова, Львова, Познани и Живеца, в котором сохранились «Книги злоумышленников», подтверждающие криминальное прошлое города, начиная с XVI века. А потому даже трудно поверить, что для любителей детективов, которые хорошо изучили темные улочки Варшавы благодаря Леопольду Тырманду, а Вроцлава — благодаря Мареку Краевскому, Люблин по-прежнему остается белым пятном на карте и неведомой землей!

Тем временем всякий уважающий себя город, кроме рынка, кафедрального собора и казематов, должен иметь свой детектив, который превращает будничное и банальное насилие в загадку и тайну.

В первый раз я так подумал еще во время учебы, когда, готовя необычайно нудную работу для просеминара, мы сидели с однокурсницей в читальне и просматривали старые газеты двадцатых — тридцатых годов XX века. Хотя мы и должны были искать что-то совсем другое, мы в первую очередь читали рекламу, объявления и, разумеется, полицейскую колонку. В какой-то момент однокурсница показала мне заметку об уважаемом жителе нашего города, который, вместо того чтобы пойти, когда стемнело, домой, шатался зачем-то по Шамбелянской, наверняка возвращаясь от какой-нибудь из облюбовавших эту тихую темную улочку проституток. В результате он лишился бумажника и часов, а к тому же нарвался на неприятность, которую журналист кратко резюмировал в ироническом заголовке: «Пан Адам схлопотал по мордам». Это была первая люблинско-детективная молекула, которая зародилась у меня в уме. Несмотря на то, что потом я писал совсем другие вещи, она начала притягивать очередные атомы, пока те, наконец, не вызвали цепную реакцию.

Все, о чем вы прочитали в этой книге, является лишь правдоподобными слухами. Большая же часть фактов и людей возникла в воображении автора, однако некоторые персонажи обязаны своей внешностью или характером историческим лицам. Правда, например, что превосходный комендант люблинской полиции, старший комиссар Альбин Собочинский был отстранен в конце ноября 1930 года, а его место занял достаточно неинтересный тип, старший комиссар Маковецкий. Реальным также является здание, в котором работал следственный отдел, — оно, впрочем, стоит и по сей день. Также ни в коей мере не являются вымыслом проблемы полицейских в межвоенный период, начиная с отсутствия бумаги и заканчивая слишком малым количеством машин, — эти проблемы и сегодня, в XXI веке, по-прежнему выглядят на удивление знакомо.

Но, как младший комиссар Мачеевский придерживался скорее духа, чем буквы закона, так и я в повествовании о нем позволил себе немного креативных приписок. Мои измышления были бы, однако, слишком уж шиты белыми нитками, если бы не помощь доброжелателей. В первую очередь мы вместе с младшим комиссаром Мачеевским по долгу службы пожимаем руку офицеру пресс-службы воеводский комендатуры в Люблине, nota bene — тоже младшему комиссару, Витольду Лясковскому, который помог мне отыскать золотую середину между реалиями следовательской работы и требованиями литературы. Уже от собственного имени я благодарю докторов: картографа Камиля Нестёрука и историка Анджея Особя, которые делились со мной своими знаниями и не клали трубку, даже когда я бывал назойлив. Добрыми советами поддерживали меня и подопытные читатели: жена Барбара и друзья, Катажина Арбачевская-Матыс, консультант по боксу Якуб Чвек, Цезарий Фронц, Малгожата и Славомир Пахольчики и Ромуальд Павляк. В качестве реванша — приглашаю в «Выквитную»!

Пока я писал этот роман, я посетил также не менее сотни интернет-страниц, часто возвращаясь к превосходному собранию архивных материалов Театра NN, и просмотрел множество книг. Из-за неустанного штудирования у меня в руках развалился репринт бесценного «Иллюстрированного путеводителя по Люблину» 1931 года. Чуть лучше перенесли мою работу две другие, уже более современные книги: «Государственная полиция в Люблинском воеводстве в 1919–1939 годах» Роберта Литвинского и путеводитель «Люблин и окрестности» Марты Деныс и Марека Вышковского, неутомимого искателя и популяризатора знаний по истории улиц и домов, который, наверное, по-прежнему прогуливается по Краковскому Предместью, Рынку и Гродзкой, хоть его ботинки не касаются уже мостовой.

* * *

Сегодня, спустя три года после того, как были написаны эти слова, готовя «Нецензурное убийство» к очередному изданию, переработанному и исправленному, могу добавить только одно: эту книжку написать стоило. Прежде всего потому, что благодаря ей я имел удовольствие лично познакомиться со многими, кого пленяет старый криминальный Люблин: историками, журналистами и читателями, которые много раз делились со мной своими знаниями, замечаниями, собственными историями и доброжелательностью. Я все включил в рапорт и передал в следственный отдел.

Примечания

1

Прямой удар (англ).

2

11 ноября — День независимости Польши, национальный праздник. — Примеч. пер.

3

Харцеры — польские скауты. — Примеч. пер.

4

Здесь и далее встречающиеся в тексте русские слова даны курсивом. — Примеч. пер.

5

Люблинская уния — соглашение об объединении Королевства Польского и Великого княжества Литовского в конфедеративное государство Речь Посполитую. Заключено 28 июня 1569 года и 1 июля того же года утверждено раздельно депутатами польского и литовского сеймов на общем сейме, созванном в Люблине Сигизмундом II Августом. — Примеч. пер.

6

Корпорант — член студенческой корпорации. Членство в таких корпорациях не заканчивалось, как правило, после окончания учебы, а продолжалось всю жизнь. — Примеч. пер.

7

Эндеки (сокр. от начальных букв польск. Narodowa Demokracja — национальная демократия), обиходное название связанных идейно польских националистических организаций. — Примеч. пер.

8

Имеется ввиду «майский переворот» (12 мая 1926 г.) маршала Пилсудского (1867–1935), когда он после трехдневных боев вернулся к власти и занял посты военного министра и премьер-министра. — Примеч. пер.

9

«Ангел Господень возвестил Марии…» (лат. Angelus Domini) — молитва, которая читается в полдень, сопровождается колокольным звоном. — Примеч. пер.

10

Люблинский католический университет. — Примеч. пер.

11

Славомир Червинский (1885–1931) — министр вероисповеданий и общественного просвещения Польши (1921–1931). — Примеч. пер.

12

Польская революционная песня «Красное знамя», русский текст В. Акимова. — Примеч. пер.

13

«Гебетнер и Вольф» — известная варшавская издательская и книготорговая фирма, основанная в 1857 году Густавом Адольфом Гебетнером и Августом Робертом Вольфом на Краковском Предместье (дворец Потоцких), а позже и в Кракове; просуществовала до 1950 г. — Примеч. пер.

14

Карл Фридрих Май (1842–1912) — немецкий писатель, поэт, композитор, автор знаменитого цикла романов о благородном индейце Виннету. — Примеч. пер.

15

Тадеуш Пейпер (1891–1969) — польский поэт и теоретик поэзии, разработал программу новой поэзии, призванной сопровождать жизнь современного человека — строителя новой урбанистически-технологической цивилизации. — Примеч. пер.

16

Популярная песня «Пехота», слова и музыка Леона Лускино (ок.1918 г.), посвящена Польским легионам под командованием Пилсудского. — Примеч. пер.

17

«Мы, первая бригада» (1916) — песня Первой бригады Польских легионов под командованием Юзефа Пилсудского. Слова песни положены на музыку Келецкого марша № 10, который значился под этим номером в песеннике Келецких стрелков, автором скорее всего был Анджей Бжухал-Сикорский — капельмейстер оркестра Келецких стрелков. Авторы текста песни: Анджей Халасинский и Тадеуш Бернацкий. — Примеч. пер.

18

Школа, основанная купцами Феттерами, владельцами Патронного завода в Москве, Сахаро-рафинадного завода в Люблине и проч., известными своей благотворительной деятельностью (школы для бедных детей, больницы). — Примеч. пер.

19

Марка швейцарских часов. — Примеч. пер.

20

Имеется в виду кампания 1920 года в ходе польско-большевистской войны. В конце июня 1-я Конная армия Буденного перешла в наступление и после рада выигранных боев продвигалась к Варшаве. Создавшееся опасное положение требовало самых решительных действий. 1 июля Сейм утвердил создание Совета Обороны Государства, который был облечен всей полнотой власти на период военных действий. Совет возглавил главнокомандующий Юзеф Пилсудский. 3 июля Совет выступил с обращением к польскому народу в связи с опасностью для страны потерять с таким трудом приобретенную независимость после 123 лет угнетения. Уже на следующий день началось массовое вступление добровольцев в Войско Польское. — Примеч. пер.

21

Чудотворная икона Острабрамской Божией Матери в Вильнюсе (Вильно). — Примеч. пер.

22

напротив (фр.).

23

Федора (также борсалино) — шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз лентой. Была изобретена в середине 1910-х и популярна на Западе в первой половине XX века. Ассоциируется с гангстерами, частными детективами и прочими «крутыми парнями», во многом благодаря штампу голливудских фильмов 1940-х годов. — Примеч. пер.

24

Трупное окоченение (лат.).

25

Генрик Юзевский (1892–1981) — польский политический деятель, Министр внутренних дел РП (1929–1930). — Примеч. пер.

26

Евангельскими речениями да изгладятся беззакония наши (лат.).

27

«Слава тебе, Христе» (лат.).

28

В 1930-е годы в некоторых университетах Польши существовало правило, по которому евреям полагалось сидеть на отведенных для них скамьях в конце лекционного зала. — Примеч. пер.

29

Ян Виктор Керупа (1902–1966) — знаменитый польский певец (тенор) и актер. — Примеч. пер.

30

Прибор для визуального наблюдения электрических импульсов, предшественник осциллографа, в котором применяется электронно-лучевая трубка. — Примеч. пер.

31

Станислав Бжозовский (1878–1911) — польский писатель, литературный критик и философ. Интерпретировал Маркса в духе анархизма, ницшеанства и буржуазного индивидуализма. После революции 1905 года сблизился с социал-патриотами и неокатоликами. — Примеч. пер.

32

ПКО (полное название: Powszechna Kasa Oszczędności Bank Polski Spółka Akcyjna) — крупнейший банк Республики Польша, основан в 1919 году указом главы государства Юзефа Пилсудского. — Примеч. пер.

33

Юзеф Халлер (1873–1960) — австрийский офицер, польский генерал, командовал в 1918–1920 гг. добровольческой «армией Халлера», или «голубой армией», названной так по цвету формы. После войны, в 20-е годы депутат сейма, осудил майский путч Пилсудского и был уволен из армии. — Примеч. пер.

34

Фотопластикон — устройство для одновременной демонстрации стереоскопических изображений группе зрителей. Состоит из барабана диаметром 3, 75 м, в стенках которого размещены 25 пар смотровых отверстий, снабженных линзами. Зрители сидели вокруг барабана, а перед их глазами перемещались стереоскопические картины — диапозитивы на окрашенных стеклянных пластинках размером 8 на 19 см. В комплект из 50 диапозитивов обычно входили фотографии экзотических стран или репортажи о важных событиях. — Примеч. пер.

35

Кресы (от польского «kres» — граница, конец, край) — польское название территорий нынешних Западной Украины, Белоруссии и Литвы, некогда входивших в состав Польши. — Примеч. пер.

36

Банк Гольдера в Люблине?… Добрый день, это Франц Мюллер из Дойче-Банка, Франкфурт-на-Майне (нем.).

37

Добрый день, герр Мюллер (нем.).

38

Разумеется, герр Мюллер. Минуточку, пожалуйста (нем.).

39

Добрый день. Хенрик Липовский слушает (нем.).

40

старомодное (фр.)

41

Станислав Выспянский (1869–1907) — известнейший польский живописец, поэт и драматург. — Примеч. пер.

42

Юзеф Хелмонский (1849–1914) — польский художник реалист, особенно любил рисовать пейзажи, польские и украинские. — Примеч. пер.

43

Юлиан Фалат (1853–1929) — польский художник-акварелист, автор ряда жанровых картин, посвященных охоте. — Примеч. пер.

44

или (лат.).

45

«Междуморье» — проект конфедеративного государства, которое включало бы Польшу, Украину, Белоруссию, Литву, Латвию, Эстонию, Молдавию, Венгрию, Румынию, Югославию, Чехословакию, а также, возможно, Финляндию, выдвинутый Юзефом Пилсудским после Первой мировой войны. Эта конфедерация должна была простираться от Черного и Адриатического морей до Балтийского, возродив Речь Посполитую в новых условиях. Однако этот план вызвал противодействие как внутри страны, так и за рубежом. — Примеч. пер.

46

кличка (лат.).

47

Место паломничества. На Ясной Гуре в монастыре паулинов хранится чудотворная икона Ченстоховской Божией Матери, которая официально считается покровительницей Польши. — Примеч. пер.

48

Польская социалистическая партия, существовала в 1892–1948 гг. — Примеч. пер.

49

Владислав Реймонт (1868–1925) — польский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1924 года, яркий представитель критического реализма. Здесь имеется в виду его роман «Обетованная земля», в котором с антиурбанистических позиций описывается становление капиталистической Лодзи, быт лодзинских текстильных магнатов. (Роман экранизирован в 1975 г. Анджеем Вайдой). — Примеч. пер.

50

Роман Дмовский (1864–1939) — польский государственный и политический деятель, лидер национальных демократов (эндеков). Был политическим противником Юзефа Пилсудского, последовательно выступал за создание мононационального польского государства. — Примеч. пер.

51

незаполненный (лат.).

52

Стефан Грабинский (1887–1936) — польский писатель, работавший в жанре «хоррор». — Примеч. пер.

53

Юрате — популярный польский курорт на Балтийском море. — Примеч. пер.

54

Игнацы Красицкий (1735–1801) — польский поэт, драматург и публицист. Крупнейший писатель эпохи Просвещения. — Примеч. пер.

55

Станислав Сташиц (1755–1826) — польский просветитель, учёный, философ, публицист. — Примеч. пер.

56

В 1930 г. В. Костек-Бернацкий был назначен комендантом Брестской крепости, которая в те годы служила тюрьмой для политзаключенных, противников Пилсудского. — Примеч. пер.

57

Стефан Жеромский (1864–1925) — польский писатель, драматург, публицист, политический деятель. — Примеч. пер.

58

Психиатрическая больница в окрестностях Варшавы. — Примеч. пер.

59

Шустак (шестигрошевик) — серебряная монета в 6 грошей, чеканенная с 1528 года в соответствии с монетным уставом польского короля Сигизмунда I Вазы (1506–1548) с чистым весом 4,6 грамма серебра при общем весе 5,3 грамма. — Примеч. пер.

60

Джентльменское соглашение (англ.).

61

Вперед, мистер Флорчак! (англ.).

62

«CWS» — первый польский серийный автомобиль, выпускался с 1925 по 1932 гг. — Примеч. пер.

63

Портативный детекторный радиоприемник с наушниками, производившийся в Польше в 1930–1939 гг. — Примеч. пер.

64

Элигиуш Невядомский (1869–1923) — польский художник, преподаватель и художественный критик, борец за независимость Польши, убивший первого президента Польши Габриэля Нарутовича. — Примеч. пер.

Content

Марчин Вроньский
Нецензурное убийство

Воскресенье, 9 ноября 1930 года

Понедельник, 10 ноября 1930 года

Вторник, 11 ноября 1930 года

Среда, 12 ноября 1930 года

Четверг, 13 ноября 1930 года

Пятница, 14 ноября 1930 года

Суббота, 7–15 ноября 1930 года

От автора

Примечания