Роллан Ромен

Жизнь Микеланджело

Есть в флорентийском Национальном музее мраморная статуя, которую Микеланджело назвал «Победитель». Это — нагой юноша с прекрасным телом, с вьющимися волосами над низким лбом. Стоя прямо, он ставит свое колено на спину бородатому пленнику, который сгибается и вытягивает голову вперед, как бык. Но победитель на него не смотрит. В минуту удара он останавливается, он отвращает свой скорбный рот и нерешительный взор. Рука сгибается к плечу. Он откинулся назад, он не хочет больше победы, она претит ему. Он победил. Он побежден.

Это изображение Героического сомнения, эта Победа с разбитыми крыльями — единственное из всех произведений Микеланджело, остававшееся до самой его смерти в его флорентийской мастерской и которым Даниэле да Вольтерра, поверенный его мыслей, хотел украсить его гробницу, — это сам Микеланджело, символ всей его жизни.

Страдание бесконечно, оно принимает всевозможные формы. То оно вызывается слепой тиранией обстоятельств: нищета, болезни, несправедливость судьбы, людская злоба. То оно коренится в самом человеке. Оно от этого не делается менее достойным жалости, менее роковым: ведь не сами мы выбираем свое существо, не по своей воле мы существуем и представляем из себя то, что мы есть.

Страдания Микеланджело принадлежат к этим (последним. У него была сила, у него было редкое счастье быть созданным для борьбы и победы, он победил. — И что же? Он не хотел своей победы. Не этого хотел он. — Трагедия Гамлета! Горестное противоречие между героическим гением, и (волей, лишенной героизма, между властными страстями и волей, лишенной желания!

Пусть не ждут от нас, чтобы, по примеру других, мы в этом видели новое доказательство величия! Никогда мы не скажем, что слишком великому человеку мир тесен. Беспокойство духа не есть признак величия. Всякий недостаток гармонии между существом и миром, между жизнью и ее законами, даже у великих людей, зависит не от их величия, а от их слабости. — Зачем стараться скрыть эту слабость? Слабейший менее ли достоин любви? — Он ее более достоин, так как более в ней нуждается. Я не воздвигаю статуй недосягаемым героям. Я ненавижу трусливый идеализм, отвращающий взоры от мелких жизненных невзгод и слабостей души. Следует сказать. народу, слишком падкому до обманчивых иллюзий, создаваемых звучными словами: героическая ложь есть малодушие. Существует на свете один только героизм: героизм видеть мир таким, каков он есть, — и любить его.

Трагизм судьбы, изображаемой здесь, заключается в том, что страдание ее врождено, идет из глубины самого существа, точит его безосталовочно и не оставит его, раньше чем не разрушит его окончательно. Это один из наиболее мощных типов великой человеческой расы, вот уже девятнадцать столетий наполняющей наш Запад своими криками скорби и веры: тип христианина.

Когда‑нибудь в будущем, через множество веков (если память о нашей земле еще сохранится), когда‑нибудь те, кто тогда будут существовать, наклонятся над бездной этой исчезнувшей расы, как Данте на краю Malebolge[1], — со смешанным чувством удивления, ужаса и жалости.

Но кто лучше может это почувствовать, чем мы, которые в детстве были причастны к этой тоске, которые видели, как ей подпадали самые дорогие для пас существа, — мы, чье горло сохранило еще едкий и пьянящий запах христианского пессимизма, — мы, которым, бывали дни, нужно было делать усилие, чтобы в минуты сомненья не поддаться, как многие, головокружению от божественного Небытия?

Бог! Вечная жизнь! Прибежище для тех, кому не удалась жизнь здесь! Вера, которая очень часто есть лишь отсутствие верьг в жизнь, отсутствие веры в будущее, отсутствие веры в себя, недостаток храбрости и недостаток радости!.. Мы знаем, на скольких поражениях построена наша мучительная победа!..

И за это‑то я вас люблю, христиане, ибо я вас жалею. Жалею вас и восторгаюсь вашей меланхолией. Вы делаете мир печальным, но вы делаете его прекрасным. Мир обеднел бы, если бы не было вашей скорби. В нашу эпоху трусов, трепещущих перед страданьем и шумно требующих своего права на счастье, которое чаще всего заключается в праве на несчастье других, будем иметь смелость взглянуть прямо в лицо скорби и почтить ее! Да будет прославлена радость, да будет прославлена скорбь! Обе они сестры, обе священны. Они куют мир и расширяют великие души. Он, и сила, они жизнь, они божество. Кто не любит их обеих, — не любит ни той, ни другой. И вкусивший от них знает цену жизни и сладость расставанья с ней[2].

Он был горожанином Флоренции, — той Флоренции с мрачными дворцами, с башнями, взлетающими, как копья, с гибкими и сухими холмами, тонко вычеканенными по фиалковому небу, с черными веретенами небольших кипарисов и с серебристой опояской олив, трепещущих, как волны, — той Флоренции с ее обостренным изяществом, где бледное ироническое лицо Лоренцо Медичи и Макиавелли с большим хитрым ртом встречали «Primavera» и анемичных, с бледно — золотыми волосами, Венер Ботдчелли, — той Флоренции, лихорадочной, гордой, изнервленной, одержимой всеми видами фанатизма, потрясаемой всем, и религиозными и социальными истериям. и, где каждый был свободным, и каждый был тираном, где так хорошо жилось и где жизнь была адом, — этого города, где граждане были умны, нетерпимы, восторженны, (враждебны, с острым языком, подозрительным умом, где друг за другом следили, друг другу завидовали и Пожирали один другого, — этого города, где не находилось места свободному уму какого‑нибудь Леонардо, — где Ботичелли кончил мистическими галлюцинациями шотландского пуританина, — где Савонарола с козлиным профилем, с пламенными глазами заставлял своих монахов вести хороводы вокруг костра, на котором сжигались произведения искусства, — и где через три года воздвигли костер, чтобы сжечь самого пророка.

Он принадлежал к этому городу и этому времени, со всеми их предрассудками, страстями и лихорадочностью.

Разумеется, он не щадил своих соотечественников. Его гений, жаждущий открытого воздуха, широкого дыхания, презирал их групповое искусство, их манерный склад ума, их плоский реализм, их сентиментализм и хрупкую утонченность. Он обращался с ними грубо, но он их любил. У него не было по отношению к родине улыбающегося безразличия Леонардо. Вдали от Флоренции его снедала тоска по родине[3].

Всю свою жизнь он прилагал тщетные старания, чтобы жить там. Он был вместе с Флоренцией в трагические минуты войны, и он хотел «вернуться туда хотя бьг мертвым, если заживо он не может этого сделать»[4].

Старый флорентиец, он гордился своей кровью и своим племенем[5]. Он гордился ими больше, чем своим гением. Он не позволял, чтобы на него смотрели как на художника:

«Я не скульптор Микеланджело… Я Микеланджело

Буонарроти!»

Он был аристократом духа и имел вое кастовые предрассудки[6]. Он доходил даже до утверждения, что «.искусством должны заниматься благородные, а не плебеи»[7].

О семье он имел понятия религиозные, стародавние, почти варварские. Для нее он жертвовал всем и хотел, чтобы и другие! поступали так же. Для нее он согласился бы, по его словам, «быть проданным в рабство»[8]. Во всем этом была некоторая аффектация. Он презирал своих братьев, которые (вполне этого заслуживали. Он презирал своего племянника, — своего наследника. Но и в братьях и в племяннике он уважал представителей своего рода. Это слово постоянно попадается в его письмах:

«Наш род… la nostra gente… поддержать наш род… пусть наш род не вымрет».

Он обладал всем фанатизмом, всеми предрассудками этого сурового и крепкого рода. Из их глины он был слеплен. Но из этой глины брызнул всеочищающий огонь: гений.

Пусть тот, кто не верит в существование гения, кто не знает, что это такое, — взглянет на Микеланджело. Никогда человек не был до такой степени (во власти гения. Гений этот не кажется одной с ним природы; это завоеватель, набросившийся на него и держащий его в подчинении. Его воля тут не при чем; можно даже сказать — не при чем его дух, его сердце. Это — бешеная экзальтация, чудовищная жизнь, заключенные в тело и душу, слишком слабые для того, чтобы выдержать их.

Он жил в постоянном яростном возбуждении. Страдание от этого избытка силы, которая его распирала, заставляло его действовать, действовать беспрестанно, без минуты отдыха.

«Я извожусь работой, как никогда еще человек не изводился, — пишет он — я день и ночь думаю все об одном— о работе».

Эта потребность в деятельности не только заставляла его нагромождать работы и брать больше заказов, чем он мог их выполнить, — она вырождалась в манию. Он хотел изваять горы. Когда ему предстояло воздвигнуть какой‑нибудь памятник, он тратил целью годы, выбирал в каменоломне подходящие глыбы, устраивал пути для перевозки; он хотел быть всем — инженером, подмастерьем, каменотесом; он хотел делать все сам: воздвигать дворцы, церкви, все один. Это была жизнь каторжника. Он не давал себе даже времени на то, чтобы поесть или выспаться. Поминутно в его письмах возвращается этот жалобный припев:

«У меня едва хватает времени, чтобы поесть… У меня. нет времени на еду… Вот уже двенадцать лет, как я изнуряю свое тело работой, нуждаюсь в самом необходимом… У меня нет ни гроша, я гол, я испытываю массу страданий… Я живу в нищете и в страданиях… Борюсь с нуждой…»[9]

Нищета эта была мнимая. Микеланджело был богат, он разбогател, очень разбогател[10]. Но на что употреблял он свое богатство? Он жил, бедняком, прикованным к своей работе, как лошадь — к жернову. Никто не мог понять, зачем он так мучит себя. Никто не мог понять, что не в его власти было не подвергать себя мучениям, что это для него была необходимость. Даже его отец, имевший много общих черт с ним, упрекал его:

«Твой брат передавал мне, что ты живешь крайне экономно, почти нищенски; экономия — вещь хорошая, но нищета — вещь дурная; это Порок, неугодный ни богу, ни людям; он будет во вред твоей душе и телу. Пока ты молод, еще куда ни шло, но когда ты перестанешь быть молодым, — болезни и недуги, порожденные этой дурной и нищенской жизнью, выйдут на свет божий. Избегай нищенской жизни, жив, и воздержанно, заботься, чтобы не терпеть нужды в необходимом, остерегайся чрезмерной работы»[11]

Но никакие советы не могли ничего с ним поделать. Никогда он не соглашался обращаться с самим собою более человечно. Пищей ему служило немного хлеба и вина. Спал он едва несколько часов в сутки. Когда он жил в Болонье, работая над бронзовой статуей Юлия II, у него и трех его помощников была одна общая кровать[12]. Спал он одетый, не снимая обуви. Однажды у него распухли ноги, и пришлось разрезать сапоги; когда их снимали, вместе с ними сошла и кожа с ног.

От такой ужасающей гигиены происходило то, от чего предостерегал его отец: он постоянно хворал. В его письмах содержатся упоминания о четырнадцати или пятнадцати тяжелых болезнях[13]. У него бывали лихорадки, не раз ставившие его на волосок от смерти. Он страдал глазами, зубами, головными болями и сердцем[14]. Его терзала невралгия, особенно во время сна: сон был для него мучением. Он рано состарился. В сорок два года он себя чувствовал дряхлым[15]. В сорок восемь лет он пишет, что, проработав день, он нуждается в четырех днях отдыха[16]. Он упрямо отказывался от врачебной помощи.

Последствия такой жизн, и и бешеного труда отразились еще сильнее на его духе, чем на теле. Его угнетал пессимизм. У него это была наследственная болезнь. Будучи молодым, он должен был прилагать большие усилия, чтобы успокоить отца, у которого, повидимому, были припадки мании преследования[17]. Микеланджело был сам подвержен этому больше, чем тот, за кем он ухаживал. Эта безостановочная деятельность, эта подавляющая усталость, от которой ему никогда не приходилось отдохнуть, делали его безоружным против всяческих заблуждений его духа, находившегося в постоянном трепете и подозрениях. Он не доверял своим врагам. Не доверял друзьям[18]. Не доверял родственникам, братьям, приемному сыну; он подозревал, что они с нетерпением ждут его смерти.

Все причиняло ему тревогу[19]; даже его домашние подсмеивались над этой вечной тревогой[20]. Он жил, по его собственному выражению, «в состоянии меланхолии иди, вернее, безумия»[21]. Претерпевая столько страданий, он как бы вошел во вкус и находил в них горькую радость:

Что мне вредит, то нравится мне больше[22].

Все для него является поводом для страданий, вплоть до любви[23], вплоть до счастья[24].

И меланхолия — моя веселость[25].

Ни одно существо не приспособлено так к скорби и менее его способно к радости. Он видел только скорбь, только ее одну чувствовал он в огромной вселенной. Весь мировой Пессимизм сосредоточивался в этом крике отчаяния, крике высокой несправедливости:

Все радости одной не стоят скорби!..[26]

«Его пожирающая энергия, — говорит Кондиви, — отделила его почти совершенно от всякого человеческого общества».

Он был одинок. Он ненавидел, он был ненавидим. Он любил, но почти что не был любим. Ему удивлялись и его боялись. Под конец он стал возбуждать религиозное уважение. Он господствует над своим веком. Тогда он несколько успокаивается. Он смотрит на людей сверху вниз, они на него снизу вверх. Но никогда он не с ними. Никогда не обладает он покоем, сладостью, предоставленными самым смиренным из существ, — иметь возможность на одну минуту в жизни вкусить забвение в привязанности другого человека. В женской любви ему было отказано… На минуту заблестела одиноко в этом пустынном небе холодная и чистая звезда дружбы к Виттории Колонна. Вокруг — ночь, пересекаемая жгучими метеорами его мысли: его желаниями, его бредовыми мечтами. Никогда Бетховен не знал такого мрака. Бетховен был печален по вине общества; от природы он был веселым, он стремился к радости. Микеланджело в себе носил печаль, которая пугает людей, от которой все инстинктивно бегут. Он создавал пустоту вокруг себя.

Это бы еще ничего. Одиночество не было худшим злом. Хуже всего было то, что он был одинок по отношению к самому себе, что он на мог ни жить с собою, ни быть себе хозяином, ни отвергнуть себя, ни побороть, ни истребить себя. Его гений был соединен с душою, которая постоянно ему изменяла. Иногда говорят о роке, который упорно ему противодействовал и не позволил довести до конца ни один из его великих замыслов. Роком этим был он сам. Ключ к его неудачдивости, которым объясняется вся трагедия его жизни, — и то, что менее всего замечали, менее всего дерзали заметить, — это недостаток воли и слабость характера.

Он был нерешителен в искусстве, в политике, во всех своих поступках, во всех своих мыслях. Он не мог решиться, не мог выбрать между двумя произведениями, двумя планами, двумя партиями. Доказательством могут служить памятник Юлию II, фасад Сан — Лоренцо, гробница Медичи. Он начинал, начинал и все не мог дойти до конца. Он хотел и не хотел. Только остановит свой выбор, как начинает сомневаться. К концу своей жизни он уже ничего не оканчивал, ему все надоело. Говорят, что заказы были ему навязаны, и на его хозяев хотят свалить ответственность за его вечные перескакивания с одного плана на другой. Упускают из виду, что заказчики не могли бы никоим образом навязать ему заказы, если бы он твердо решил от них отказаться. Но у него не хватало смелости на это.

Он был слаб. Он был слаб всячески, и в силу добродетели и в силу робости. Он был слаб в силу совести. Он мучил себя множеством нравственных сомнений, которые натура более энергичная отбросила бы. Из преувеличенного чувства ответственности он считал себя обязанным исполнять посредственные заказы, с которыми любой подрядчик справился бы лучше, чем он[27]. Он не умел ни исполнять своих обязательств, ни забывать о них[28].

Он был слаб из благоразумия и боязни. Тот самый человек, которого Юлий II называл «грозным», «terribile», определяется Вазари как «благоразумный», слишком благоразумный; и тот, «который наводил страх на всех, даже на пап»[29], — сам всех боялся. Он был слаб с князьями. А между тем, кто презирал сильнее его тех, кто был слаб с князьями, — этих «княжеских вьючных ослов», как он их называл?[30]Он хотел бежать от пап; но оставался, покорный[31]. Он переносил оскорбительные письма от своих хозяев и смиренно на них отвечал[32]. Изредка он возмущался, начинал говорить гордо; но всегда уступал. До самой смерти он отбивался, не имея сил для борьбы. Климент VII, который, вопреки ходячему мнению, из всех пап с наибольшей добротою относился к нему, знал его слабость; и он жалел его[33].

В любви он терял всякое достоинство. Он унижался перед молодчиками вроде Фебо ди Поджо[34]. Он называл «мощным гением» такую привлекательную, но посредственную личность, как Томмазо деи Кавальер и[35].

Эти слабости любовь, по крайней мерс, делает трогательными. Но они печальны, прискорбны, — не смею сказать: позорны, — когда вызываются чувством страха. Внезапно на Микеланджело нападает панический ужас. Тогда он бежит с одного конца Италии на другой, гонимый страхом. Он бежит из Флоренции в 1494 году, напуганный видением. Он бежит в 1 529 году из Флоренции, — из Флоренции осажденной, защита которой Поручена ему. Он бежит в Венецию. Он готов бежать во Францию. Потом он стыдится этой ошибки; он заглаживает ее, возвращается в осажденный город и исполняет свои обязанности вплоть до конца осады. Но когда Флоренция взята, когда действуют проскрипции, как он был слаб, как дрожит! Он доходит до того, что ухаживает за Валори, составителем проскрипций, только что пославшим на смерть друга его, благородного Баттисту делла Палла. Увы! Он отказывается от своих друзей, флорентийских изгнанников[36].

Он боится. И до смерти стыдится своего страха. Он презирает «себя. Заболевает от отвращения к самому себе. Думают, что он умрет[37].

Но он не может умереть. У него бешеная сила жизни, которая возрождается каждый день, чтобы испытывать еще большие страдания. Если бы он по крайней мере мог оторваться от деятельности! Но это для него (невозможно. Он не может обойтись без деятельности. Он действует. Надо, чтобы он действовал. — Сам ли он действует? — Это им действуют, он увлечен вихрем своих страстей, бешеных и противоречивых, как дантевский грешник.

Как он должен был страдать!

…Увы, увы мне!

Ищу я в прошлом и не нахожу там

Хоть дня, что собственным назвать я мог бы![38]

Он обращается к богу с отчаянными призывами:

О, боже, боже, боже,

Коль не я сам, так мне поможет кто же?[39]

Если он жаждал смерти, то потому, что видел в ней конец этому безумному рабству. С какою завистью говорит он о тех, кто умерли:

Не страшны воль и жизни перемены, —

Без зависти едва могу писать я…

Вам ход часов не делает насилья,

Не случай, не нужда там вами водят[40].

Умереть! Не существовать! Не быть собою! Избавиться от тирании вещей! Избегнуть галлюцинации самого себя!

О, сделай, чтоб к себе я не вернулся![41]

Я слышу, как этот трагический крик испускается скорбным лицом, беспокойные глаза которого продолжают еще смотреть на нас в Капитолийском музее[42].

Он был среднего роста, широкоплеч, коренаст и мускулист. Тело у него искривилось от работы; он ходил, подняв голову кверху, выгнув спину, выставив живот. Таким мы видим его на портрете Франсишко да Оланда: стоя, в профиль, на плечах широкий плащ, на голове матерчатое покрывало, на это покрывало глубоко нахлобучена большая шляпа из черного фетра[43]. У него круглый череп, квадратный лоб, выдвинувшийся над глазами, изборожденный морщинами. Глаза, маленькие[44], печальные и острые, были рогового цвета, изменчивые и испещренные желтоватыми и голубоватыми пятнами. Нос, прямой и широкий, с горбинкой посредине, был раздроблен ударом кулака Торриджани[45]. Глубокие складки шли от ноздрей к краю губ. Рот тонкий, нижняя губа несколько выдается. Тощие баки и бородка фавна, острая, негустая, в четыре — пять пальцев шириною, обрамляли впалые щеки с выступающими скулами.

Доминирующие черты физиономии: печаль и неуверенность. Это характерное лицо времени Тассо, изглоданное сомнениями. Пронзительные глаза вызывают сострадание, взывают к нему.

Не поскупимся на сострадание. Отдадим ему эту любовь, к которой он стремился всю свою жизнь и в которой ему было отказано. Он испытал величайшие несчастия, какие могут выпасть на долю человека. Он видел свою родину обращенною в рабство. Он видел Италию на века отданною варварам. Он видел, как умирала свобода. Он видел, как один за другим исчезали все, кого он любил. Он видел, как один за другим угасали все светочи искусства.

Он остался один, последним в наступающем мраке. И на пороге смерти, когда он оборачивался назад, он не имел даже утешения сказать, что совершил все, что должен был, что был в состоянии совершить. Жизнь ему казалась потраченной даром. И она была, совершенно напрасно, лишена радости. Он принес ее © жертву, совершенно напрасно, идолу искусства[46].

Чудовищный труд, на который он себя обрек на протяжении девяноста лет своей жизни, без единого дня отдыха, без единого дня настоящей жизни, даже не послужил ему для того, чтобы довести до конца хотя бы один из его великих замыслов. Ни одно из его великих произведений— из тех, которыми он наиболее дорожил, — не было закончено. По иронии судьбы, этому скульптору[47]удалось довести до конца только свои живописные работы, за которые он брался против воли. Из его больших работ, то вызывавших в нем горделивые надежды, то при чинивших «ему мучения, одни (картон «Пизанская война», бронзовая статуя Юлия II) были уничтожены при его жизни, другие (гробница Юлия II, капелла Медичи) потерпели жалкое крушение: карикатура на его замысел.

Скульптор Гиберти рассказывает в своих «Комментариях» историю бедного немецкого золотых дел мастера при герцоге Анжуйском, «который равен был древним ваятелям Греции» и который в конце своей жизни видел, как уничтожено было произведение, которому он посвятил всю свою жизнь. «Он увидел тогда, что все труды его были напрасны; и, бросившись на колени, он воскликнул: — Господи, владыка неба и земли, создатель всех вещей, не дай. мне уклониться с пути и последовать за кем‑либо, кроме тебя; смилуйся надо мною! — Затем он роздал все, что имел, бедным и удалился в обитель, где, и умер…»

Подобно бедному немецкому золотых дел мастеру, Микеланджело, дойдя до конца своих дней, с горечью созерцал свою жизнь, прожитую напрасно, свои бесполезные усилия, свои произведения, недоконченные, уничтоженные, незавершенные.

Тогда он отрекся. Гордость Возрождения, великолепная гордость свободной души, владычицы вселенной, в его лице стрекалась от самой себя и

…обратилась к той любви священной,

Что нас принять с креста простерла руки[48].

Оплодотворяющий крик «Оды к Радости» не раздался. До последнего дыхания это была Ода к Скорби, к освобождающей смерти. Он был целиком побежден.

Таков был один из победителей вселенной. Мы пользуемся произведениями его гения так же, как мы пользуемся завоеваниями наших предков: мы уже не думаем о пролитой крови.

Non vi si pensa quanto sangue costa[49].

Я хотел показать всем эту кровь, я хотел над нашими головами развернуть красное знамя героев.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ БОРЬБА

I

СИЛА

Davide cholla fromba e io cholircho.

Давид с своей пращей, я с своим луком.

Микеланджело[50].

Он родился 6 марта 1475 года в Капрезе Казентинской. Суровая страна, «тонкий воздух»[51], скалы, буковые леса, над которыми высится костлявый хребет Апеннин. Неподалеку, «а горе Альвернья, Франциску Ассизскому явился распятый.

Отец[52]был нодестой в Капрезе и Кьюзи. Это был человек необузданный, беспокойный, «богобоязненный». Мать[53]умерла, когда Микеланджело было шесть лет[54]. Их было пять братьев: Лионардо, Микеланьоло, Буонаррото, Джован Симоне и Сидж. исмондо»[55]

На выкормку он был отдан кормилице, жене каменотеса из Сеттиньяно. Позднее он шутя приписывал ее молоку свое призвание к скульптуре. Его послали в школу: он занимался там только рисованьем. «Из‑за этого отец и братья отца смотрели на него косо, и он часто жестоко бывал бит, так как они ненавидели профессию художников и считали позором, если в их семье будет художник»[56]. Таким образом, еще в раннем детстве он познал грубость жизни и душевное одиночество.

Однако он переупрямил отца. Тринадцати лет он поступил подмастерьем в мастерскую Доменико Гирландайо, самого великого-, самого здорового из флорентийских живописцев. Первые работы его, говорят, имели такой успех, что учитель стал завидовать ученику[57]. К концу года они расстались.

Он проникся отвращением к живописи. Он стремился к искусству более героическому. Он перешел в школу скульптуры, которую Лоренцо Медичи содержал в садах монастыря св. Марка[58]. Правитель им заинтересовался, он поместил его во дворец и допустил за стол со своими сыновьями; ребенок очутился ìb самом центре итальянского Возрождения, посреди античных коллекций, в поэтической и ученой атмосфере великих платоников: Марсилия Фичино, Бенивьени, Анджело Полициано. Их дух его опьянял; от пребывания в античном мире у него душа сделалась античной, он сделался греческим ваятелем. Руководимый Полициано, «который очень его любил», он изваял «Бой кентавров с лапифами»[59].

В этом горделивом барельефе, где царят только невозмутимые сила и красота, отразились атлетическая душа юноши, и его дикие игры с грубыми товарищами.

Он ходил в церковь Кармине рисовать фрески Мазаччо вместе с Лоренцо ди Креди, Буджардини, Граначчи и Торриджано деи Торриджани. Он не скупился. на насмешки над товарищами, менее искусными, чем он. Однажды он стал дразнить тщеславного Торриджани. Торриджани изуродовал ему лицо ударом кулака. Позднее он хвастался этим: «Я сложил кулак, — рассказывал он Бенвенуто Челлини, — и так хватил его по носу, что почувствовал, как кости и хрящ мнутся, словно вафля. Так отметил я «его на всю жизнь».

Язычество не угасило в Микеланджело христианской веры. Два враждебных мира боролись за его душу.

В 1490 году монах Савонарола начал свои пламенные проповеди на темы из Апокалипсиса. Ему было тридцать семь лет. Микеланджело было пятнадцать. Он видел маленького, тщедушного проповедника, которого пожирал дух божий. Его оледенил ужасом страшный голос, который с кафедры собора метал молнии на папу и грозил Италии кровавым мечом господним. Флоренция трепетала. Люди бегали по улицам, плача и крича, как сумасшедшие. Наиболее богатые граждане, — Ручеллаи, Сальвлати, Альбицци, Строцци, — просились в монастыри. Даже ученые, философы — Пико де Ла Мирандола, Полициано — отрекались от разума[60]. Старший брат Микеланджело, Лионардо, сделался доминиканцем[61].

Микеланджело не избег этого повального ужаса. При приближении того, кого возвещал пророк: нового Кира, меча господня, маленького, безобразного чудовища — Карла VIII, короля французского, — на него напала паника. Одно сновидение его совсем расстроило.

Один из его друзей, Кардьере, поэт и музыкант, видел во сне, что к нему явилась тень Лоренцо Медичи[62], одетая в лохмотья, в трауре, полуголая; покойник велел ему сказать сыну Пьетро, что его прогонят и что он никогда больше не вернется на родину. Микеланджело, которому Кардьере поверил свое видение, убеждал его все рассказать правителю. Но Кардьере боялся Пьетро и не осмелился. Через несколько дней утром Кардьере пришел к Микеланджело и сказал ему в ужасе, что покойник опять ему привиделся; он был в том же костюме; и так как Кардьере, лежа, смотрел на него и молчал, то призрак ударил его по щеке, чтобы наказать за непослушание. Микеланджело осыпал Кардьере жестоким, и упреками и заставил сейчас же итти пешком на виллу Медичи, Кареджи, около Флоренции. На середине пути Кардьере встретил Пьетро, остановил его и рассказал все. Пьетро расхохотался, и велел конюхам его отстегать. Канцлер правителя Биббиена сказал ему: «Ты с ума сошел. Кого, по — твоему, Лоренцо больше любит: своего сына или тебя? Если бы он явился кому‑нибудь, то ему, а не тебе!» Кардьере, побитый и осмеянный, вернулся во Флоренцию; он сообщил Микеланджело о неудаче, постигшей его предприятие, и так убедил его в бедствиях, готовых обрушиться на Флоренцию, что Микеланджело через два дня бежал оттуда[63].

Это было первым из тех припадков суеверного страха, которым впоследствии он неоднократно подвергался и которые всегда его сокрушали, как бы он потом их ни стыдился.

Он бежал до самой Венеции.

Как только он покинул горячечную атмосферу Флоренции, его возбуждение упало. Вернувшись в Болонью, где он перезимовал[64], он совершенно позабыл о пророке и его пророчествах. Мирская красота снова пленяет его. Он читает Петрарку, Боккаччо, Данте. Он возвращается во Флоренцию весной 1495 года во время церковных праздников масленицы и бешеной борьбы партий. Но он теперь так далек от страстей, которые вокруг него друг друга пожирают, что в виде вызова против фанатизма последователей Савонаролы он изваял знаменитого «Спящего Купидона», которого Современники приняли за подлинный антик. Впрочем, во Флоренции он проводит лишь несколько месяцев; он уезжает в Рим и до самой смерти Савонаролы остается самым языческим из всех художников. Он ваяет «Пьяного Вакха», «Умирающего Адониса» и большого «Купидона» в тот самый год[65], когда Савонарола предает сожжению «суетности и анафемы»: книги, драгоценности, произведения искусства. Его брат, монах Лионардо, подвергся преследованию за свою веру в пророка. Опасности скопляются над головой Савонаролы. Микеланджело не возвращается во Флоренцию, чтобы его защитить. Савонаролу сжигают[66]. Микеланджело молчит. Ни в одном из его писем нет намека на это событие.

Микеланджело молчит, но он ваяет La Pietà[67].

На коленях бессмертно — юной богоматери лежит, словно спящий, мертвый Христос. Олимпийская строгость разлита в чертах чистой богини и бога Голгофы. Но неизъяснимая меланхолия примешивается к этому; она словно омывает эти прекрасные тела. Печаль овладела душою Микеланджело, Не только зрелище бедствий и преступлений омрачило его. В него вошла, с тем чтобы не покидать его больше, некая тираническая сила. Он сделался добычей ярости гения, которая до самой смерти не давала ему передышки. Не обольщаясь надеждой на победу, он дал клятву победить для славы своей и своих близких. Весь груз его тяжелого семейства лежал на нем одном. Оно осаждало его просьбами денег. У него их не хватало, но он считал долгом чести никогда не отказывать. Он самого себя готов был продать в рабство, чтобы послать своим домашним деньги, которых они требовали. Здоровье его уже пошатнулось. Плохое питание, холод, сырость, чрезмерность работы начали его разрушать. Он страдал головными болями, и у него на боку сделалась опухоль[68]. Отец упрекал его за такой образ жизни, не сознаваясь себе, что он сам ответственен за это.

«Все труды, которые я нес, я нес ради вас», — писал ему впоследствии Микеланджело[69]. — «…Все мои заботы, все происходит от любви к вам»[70].

Весною 1501 года он вернулся во Флоренцию.

За сорок лет до того соборным причтом (Opera del Duomo) была предоставлена Агостино ди Дуччо гигантская мраморная глыба с тем, чтобы он изваял из нее фигуру пророка. Творение, едва начатое, оставалось незаконченным. Ни у кого» не хватало смелости продолжить работу. Микеланджело взялся за нее[71]и из этой мраморной скалы извлек колоссального «Давида».

Рассказывают, что гонфалоньер Пьетро Содерини, осматривая статую, заказанную им Микеланджело, сделал несколько критических замечаний, желая показать себя человеком со вкусом: он находил, что нос толстоват. Микеланджело — поднялся на помост, взял резец и щепотку мраморной пыли, и, тихонько шевеля резцом, сбросил понемножку всю пыль, остерегшись коснуться носа, который остался, каким был. Потом, повернувшись к гонфалоньеру, сказал:

— Посмотрите теперь.

— Теперь, — отвечал Содерини, — он мне нравится гораздо больше.

Тогда Микеланджело спустился и втихомолку посмеялся»[72].

Кажется, что в самом произведении можно прочесть это молчаливое презрение. Это — буйная сила в состоянии покоя. Оно преисполнено пренебрежения и меланхолии. Оно задыхается в стенах музея. Ему нужен открытый воздух, «свет площади», как говорил Микеланджело[73].

25 января 1504 года комиссия из художников, куда входили Филиппино Липпи, Ботичелли, Перуджино и Леонардо да Винчи, обсуждала вопрос, где поставить «Давида». По просьбе Микеланджело решили поместить его перед Дворцом Синьории[74]. Перевозка огромной гльибы была поручена соборным архитекторам. 14 мая вечером мраморного Колосса вывезли из досчатого барака, где он находился, проломав стену над дверью. Ночью простонародье бросало каменья в «Давида», чтобы разбить его. Пришлось бдительно его охранять. Статуя подвигалась медленно, крепко привязанная к навесу, так что не касалась почвы, а свободно качалась. Потребовалось четыре дня, чтобы переправить ее от собора до Палаццо Веккио. 18–го в полдень она прибыла на назначенное место. По ночам ее продолжали охранять. Несмотря на все предосторожности, однажды вечером она была забросана камнями[75].

Таков был флорентийский народ, который ставят иногда в пример нашему[76].

В 1504 году флорентийская Синьория стравила между собой Микеланджело и Леонардо да Винчи.

Два этих человека не любили друг друга. Общее обоим одиночество должно было бы их сблизить. Но если они чувствовали себя отдаленными от прочего человечества, то еще более отдалены они были один от другого. Наиболее одиноким был Леонардо. Ему было пятьдесят два года, — двадцатью годами больше, чем Микеланджело. Тридцати лет он покинул Флоренцию, где жестокость страстей была невыносима для его характера, чувствительного и немного робкого, и для склада его ума, спокойного, скептического, открытого для всего, все понимающего. Этот великий дилетант, этот совершенно свободный и совершенно одинокий человек был настолько лишен связи с родиной, с религией, с целым миром, что чувствовал себя хорошо лишь около свободомыслящих, как и он, тиранов. Принужденный, вследствие падения своего покровителя Лодоадко Моро, в 1499 году покинуть Милан, он поступил на службу к Цезарю Борджда в

1502 году; конец политической карьеры этого государя в

1503 году принудил его вернуться во Флоренцию. Там его ироническая улыбка встретилась с мрачным, и лихорадочным Микеланджело, которого она вывела из себя. Микеланджело, весь поглощенный своими страстями и своей верой, ненавидел врагов своих страстей и своей веры, но еще сильнее он ненавидел тех, кто совсем не имел страстей и не обладал никакой верой. Чем более Леонардо был велик, тем большее отвращение чувствовал к. нему Микеланджело; и он не пропускал случая высказать ему это.

«Леонардо был человек прекрасной наружности, любезный, и вежливый в обращении. Однажды бродил он со своим другом по улицам Флоренции. Он был одет в розовую тунику, спускавшуюся до колен; на грудь ниспадала завитая и искусно причесанная борода. Около Санта — Тринита беседовало несколько горожан; они спорили между собою об одном месте из Данте. Они подозвали Леонардо и попросили его объяснить смысл этого места. В это время проходил Микеланджело. Леонардо сказал: «Вот Микеланджело, он вам объяснит стихи, о которых вы говорите». Микеланджело, думая, что он его хочет высмеять, с горечью ответил: «Сам объясняй, ты, что сделал модель бронзовой[77]лошади, а отлить ее не в состоянии и к стыду своему на по л дороге остановился!» После этого он повернулся спиной к присутствующим и пошел своей дорогой. Леонардо остался на месте и покраснел. А Микеланджело-, не довольствуясь этим и сгорая от желания оскорбить Леонардо, еще обернулся и крикнул: «А еще эти каплуны миланцы считали тебя способным на такие работы!»[78]

Таковы были эти двое людей, которых гонфалоньер Содерини противопоставил друг другу для общей работы: украшения зала совета во Дворце Синьории[79]. Это было единоборство двух величайших сил Возрождения. В августе 1 504 года Микеланджело получил заказ на картон «Битвы при Кашине»[80]. Флоренция разделилась на два лагеря: за того и за другого. Время все сравняло. Оба произведения исчезли[81].

В марте 1505 года Микеланджело был призван в Рим Юлием II.

Теперь начался героический период его жизни.

Папа и художник, оба — насильники с грандиозными замыслами, были созданы для того, чтобы понимать друг друга, когда они не сталкивались яростно между собой. Их мозг кипел гигантскими проектами. Юлий II хотел соорудить себе гробницу, достойную древнего Рима. Микеланджело воспламенился этой идеей императорской гордыни. У него явился вавилонский замысел с целой горой архитектур я, с более чем сорока статуями колоссальных размеров. Папа, пришедший в восторг, послал его в Каррару, чтобы выломать в каменоломнях весь необходимый мрамор.

Микеланджело больше восьми месяцев провел в горах. Он был охвачен сверхчеловеческой экзальтацией. «Однажды, когда юн проезжал по окрестностям верхом, он заметил гору, возвышавшуюся над берегом: его охватило желание целиком обратить ее в изваяние, создать колосс, который был бы виден издали мореплавателям… Он исполнил бы это, если бы у него нашлось достаточно времени и если бы ему позволили это сделать»[82].

В декабре 1 505 года он вернулся в Рим, куда начали подвозить морским путем отобранные им куски мрамора. Их перенесли на площадь св. Петра за св. Екатериной, где жил Микеланджело.

Каменных глыб было такое множество, что они вызывали изумление в народе и радость у папы. «Микеланджело» принялся за работу. Папа, в нетерпении, (постоянно ходил к нему и беседовал с ним так запросто, как будто был ему братом». Для большего удобства он соорудил между Ватиканским коридором и домом Микеланджело подъемный мост, который обеспечивал ему тайну его посещений.

Но благорасположение это длилось недолго. Характер у Юлия II был не менее пылкий, чем у Микеланджело. Он поочередно увлекался самыми разнообразными планами. Другой проект показался ему более способным увековечить его славу: он захотел перестроить собор св. Петра. Его побудили к этому враги Микеланджело. Они были многочисленны и могущественны. Их возглавлял человек, по гению равный Микеланджело и обладавший волею более сильной: Браманте из Урбино, папский архитектор и друг Рафаэля. Не могло быть большой симпатии между верховным разумом двух великих умбрийцев и диким гением флорентийца. Но решились они напасть на него очевидно только вследствие того, что он вызвал их на это[83]. Микеланджело имел неосторожность критиковать Браманте и обвинял его в том, что он наживается на своих работах[84]. Браманте немедленно решил погубить его.

Он лишил его расположения папы. Он сыграл на суеверии Юлия II: он напомнил ему народное поверье, что строить себе заживо гробницу — дурная примета. Он добился того, что отклонил его от плана своего соперника и склонил к своему собственному.

В январе 1506 года Юлий II решил перестроить собор св. Петра. Мысль о гробнице была брошена, и Микел анджело не только был унижен, но оказался в долгах, вследствие издержек, сделанных для работы[85]. Он начал горько на это жаловаться. Папа затворился от него, а когда Микеланджело попробовал настаивать, Юлий II приказал одному из конюхов прогнать его из Ватикана.

Епископ Луккский, присутствовавший при этой сцене, сказал конюху:

— Разве в. ы не знаете его?

Конюх сказал, обращаясь к Микеланджело:

— Простите меня, сударь, но я получил такое приказание, и должен его исполнить.

Микеланджело вернулся домой и» написал папе:

«Святой отец, по приказу вашего святейшества меня прогнали сегодня из дворца. Довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня, если вы будете иметь нужду во мне, вы можете, искать меня всюду, только не в Риме».

Он отослал письмо, а потом призвал купца и каменотеса, живших у него, и сказал им:

— Найдите какого‑нибудь еврея, продайте все, что у меня есть в доме, и приезжайте во Флоренцию.

Затем он сел на лошадь и уехал[86]. Папа, получив письмо, послал вслед за ним пятерых всадников, которые нагнали его около одиннадцати часов вечера у Поджибонои и передали ему следующее приказание: «Немедленно по получении сего ты вернешься в Рим под страхом моей немилости».

Микеланджело ответил, что он вернется, когда папа сдержит свои обещания, а в противном случае пусть Юлий II оставит надежду увидеть его когда‑нибудь[87].

Он послал папе следующий сонет[88]:

Синьор, коль верить поговоркам старым,

Так той: «Кто может, тот лишен желанья».

А ты на сплетни обратил вниманье,

Источник наградив всей лжи и сварам.

Слугой твоим я был и буду старым,

Я прикреплен, как луч, в твоем сияньи;

Тебе же: нет меня — все не страданье,

Тем хуже я, чем большим полон жаром.

Твоею высотой я мнил подняться,

Я думал: верный вес и меч — свидетель,

А не доверье к отзвукам заглохшим.

Но небу, верно, любо издеваться,

Коль хочет в мир поставить добродетель,

Плодов ища на дереве засохшем[89].

Оскорбление, нанесенное Микеланджело Юлием II, было на единственной причиной, побудившей его бежать. В одном из писем к Джулиано да Сан Галло он намекает на то, что Браманте хотел его убить[90].

С отъездом Микеланджело Браманте остался полным хозяином положения. На следующий день после бегства своего соперника он заложил первый камень св. Петра[91]. Его непримиримая ненависть обращается теперь против творения Микеланджело, и ему удается уничтожить его до конца. Он подговорил чернь растащить — сарай на площади св. Петра, где были сложены куски мрамора для гробницы Юлия II[92].

Между тем папа, взбешенный бунтом своего скульптора, посылал грамоту за грамотой к флорентийской Синьории, у которой нашел прибежище Микеланджело. Синьория призвала Микеланджело и сказала ему: «Ты так одурачил папу, как самому французскому королю не удалось бы. Мы не хотим. из‑за тебя затевать с ним войны; поэтому тебе следует вернуться в Рим; мы дадим тебе такую внушительную грамоту, что всякая несправедливость, причиненная тебе, будет несправедливостью по отношению к Синьории»[93].

Микеланджело продолжал упрямиться. Он ставил свои условия. Он требовал, чтобы Юлий II предоставил ему работать над его гробницей, но чтобы работал он не ìb Риме, а во Флоренции. Когда Юлий II выступил в поход против Перуджии и Болоньи[94]и когда его требования сделались более угрожающими, Микеланджело стал подумывать, не переехать ли ему в Турцию, куда султан через францисканцев звал его, чтобы построить мост в Пере[95].

Наконец пришлось уступить, и в последних числах ноября 1506 года он, ворча, отправился в Болонью, куда только что, через пролом стены, вступил победителем Юлий II.

«Однажды утром Микеланджело пошел к обедне в Сан — Петрюнио. Его заметил и узнал папский конюх и привел его к Юлию II, который был за трапезой ibo дворце Шестнадцати. Папа раздраженно сказал ему: — Тебе следовало явиться к нам (в Рим), а не ждать, когда мы за тобой придем (в Болонью)! — Микеланджело стал на колени и громким голосом стал просить прощенья, говоря, что он действовал без злого умысла, а под влиянием раздражения, потому что он не мог выносить, чтобы его таким образом выгоняли. Папа сидел, опустив голову, с лицом красным от гнева, когда один из епископов, которого Содерини послал, чтобы защищать Микеланджело, желая заступиться за него, сказал: — Не обращайте внимания, ваше святейшество, на его глупости: он согрешил по невежеству. Во всем, что не касается их. искусства, художники все таковы. — Папа в ярости вскричал: — Ты говоришь грубости, которых мы ему не говорили. Ты сам невежда!.. Убирайся к чорту! — А так как тот не уходил, папские слуги вытолкали его кулаками. После этого папа, излив свой гнев на епископе, велел Микеланджело приблизиться и простил его»[96]

К несчастью, для того, чтобы помириться с Юлием II, нужно было подчиняться его капризам; а всемогущая воля снова была уже обращена на другое. Дело шло уже не о гробнице, а о колоссальной бронзовой статуе, которую он хотел воздвигнуть в Болонье. Тщетно Микеланджело протестовал, ссылаясь на то, что «он ничего не смыслит в отливке бронзы». Ему пришлось научиться этому; началась жизнь, полная упорного труда. Он жил в. скверной комнате с одной кроватью, на которой он спал вместе с двумя помощниками — флорентийцами: Лano и Лодовико, и со своим литейщиком Бернардино. Пятнадцать месяцев прошло во всевозможных неприятностях. Он поссорился с Лапо и Лодовико, которые его обкрадывали.

«Этот бездельник Лапо, — пишет он отцу, — давал всем понять, что все делали он и Лодовико, или, по крайней мере, что они участвовали в работе наравне со мною. Он не мог вбить себе в голову, что он не самостоятельный мастер, покуда я его не выгнал вон; только тогда он впервые заметил, что он у меня в услужении. Я прогнал его, как скотину»[97].

Лапо и Лодовико шумели и жаловались; они распустили по Флоренции клеветнические слухи про Микеланджело, и им удалось выманить у его отца деньги под тем предлогом, что он их обокрал.

Затем обнаружилась неспособность литейщика.

«Я готов был поверить, что мастер Бернардино без огнй может отливать, такое доверие питал я к нему».

В июне 1507 года отливка потерпела неудачу. Фигура вышла только до пояса. Нужно было все начинать с начала. Микеланджело был занят этой работой до февраля

1 508 года. Он едва не потерял на ней свое здоровье.

«У меня едва хватает времени на еду… — пишет он брату. — Я живу в крайне неудобных условиях и в больших трудах; я день и ночь ни о чем другом не думаю, как о работе; я испытываю такие страдания, что, если бы мне пришлось еще раз делать такую статую, я бы не выдержал; работа эта под силу лишь гиганту»[98].

Для таких усилий результат получился жалкий. Статуя Юлия II, водруженная в феврале 1508 года перед фасадом св. Петронио, простояла там всего четыре года. В декабре 1511 года она была уничтожена партией Бентивольи, враждебной Юлию II, а обломки ее купил Альфонсо д’Эсте, чтобы отлить из них пушку.

Микеланджело вернулся в Рим. Юлий II возложил на него другую работу, не менее неожиданную и еще более опасную. Живописцу, не имевшему понятия о фресковой технике, он приказал расписать потолок Сикстинской капеллы. Можно подумать, что ему доставляло удовольствие заказывать невозможные вещи, а Микеланджело — исполнять их.

Кажется, что Браманте, видя, что Микеланджело опять входит в милость, хотел поставить его в тупик этой задачей, на которой слава его, как он думал, погибнет[99]. Испытание было тем более опасным для Микеланджело, что в том же 1508 году соперник его Рафаэль начал роспись ватиканских Stanze с несравнимой удачей[100]. Он всячески отклонял от себя опасную честь; он дошел до того, что предлагал Рафаэля вместо себя; он говорил, что это совсем не его юбласть, что работа ему не удастся. Но папа был упрям, и пришлось уступить.

Браманте соорудил для Микеланджело помост в Сикстинской капелле, и из Флоренции было выписано несколько художников, имевших опыт во фресковой живописи, чтобы они помогали ему.

Но Микеланджело на роду было написано» — не терпеть никаких помощников. Начал он с того, что объявил помост Браманте непригодным для работы и велел сделать другой. Что касается до флорентийских живописцев, он встретил их хмуро и без лишних слов выставил за дверь.

«В одно прекрасное утро он велел соскоблить все, что они сделали, заперся в капелле и не хотел им открывать, даже не принял их у себя на дому. Когда они нашли, что шутка затянулась, они решили вернуться во Флоренцию, весьма униженные»[101].

Микеланджело остался один с несколькими рабочими[102], и трудность задачи, вместо того чтобы уменьшить его смелость, наоборот, побудила его расширить план и расписать не только потолок, о чем сначала шла речь, но и стены.

Гигантская работа началась 10 мая 1508 года. Мрачные годы, самые мрачные, но и самые возвышенные во всей его жизни! Здесь встает легендарный Микеланджело, герой Сикстинской капеллы, грандиозный образ которого запечатлен — и должен остаться запечатленным — в памяти человечества.

Страдал он ужасно. Письма того времени свидетельствуют о страстном отчаянии, которое не может удовлетвориться своими божественными мыслями:

«Я очень удручен. Вот уже год, как я гроша не получал от папы; я ничего у него не прошу, так как работа моя недостаточно подвинулась вперед для того, чтобы в моих глазах заслуживать вознаграждения. Это происходит от трудности задачи и оттого, что она не относится к моей профессии. Поэтому я бесплодно теряю время. Да поможет мне бог!»[103]

Только что он окончил «Потоп», как произведение начало покрываться плесенью: нельзя было больше различить фигур. Он отказался продолжать.

Но папа ие принимал никаких отговорок. Пришлось снова приняться за работу.

К его трудам и тревогам присоединились еще докуки, причиняемые ему родными. Все семейство сидело у него на шее, злоупотребляло, им, выжимало из него все соки. Отец не переставал стонать и тревожиться по поводу денежных дел. Микеланджело должен был терять время на то, чтобы его подбадривать, когда сам был в удрученном состоянии.

«Не волнуйтесь, это не такие вещи, которые грозили бы жизни… Покуда у меня самого что‑нибудь есть, я не допущу, чтобы вы нуждались в чем‑нибудь… Даже если все, что у вас есть, будет у вас отнято, вы ни в чем не будете нуждаться, пока я жив… Я предпочту быть бедным и знать, что вы живы, чем обладать всем золотом на свете и знать, что вы умерли… Если вы не можете, как другие, пользоваться почестями этого мира, удовлетворитесь тем, что вы едите свой хлеб, живете во Христе добрым и бедным, как я это здесь делаю; я нахожусь в нужде и не мучаю себя заботами ни о жизни, ни о почестях, то есть о мире; и я живу в больших трудах и в бесконечном сомнении. В течение пятнадцати лет у меня не было часа спокойного; я сделал все для вашей поддержки; и ни разу вы не поверили этому, не признали этого. Да простит бог нам всем! Я готов и з будущем, покуда жив, поступать так же, если только у меня будет, возможность»[104].

Трое братьев его эксплоатировали. Они ждали от него денег, положения; они без зазрения совести черпали из небольшого капитала, что он составил во Флоренции; они приезжали к нему гостить в Рим; Буонаррото и Джован Симоне покупали себе торговые предприятия, а Джисмондо — земли около Флоренции. И они не чувствовали к нему никакой благодарности: им казалось, что так и должно быть. Микеланджело знал, что они его эксплоатируют, но он был слишком горд, чтобы положить этому предел. Молодчики на этом не остановились. Он, и вели себя плохо и в отсутствие Микеланджело дурно обращались с отцом. Тогда он разражался бешеными угрозами. Он стегал братьев, как испорченных мальчишек, хлыстом. При случае он бы их убил.

«Джован Симоне[105],

Говорят, что, делая добро хорошему человеку, делаешь его лучше, а оказывая благодеяния злому, делаешь его еще злее. Вот уже много лет я и добрыми словами и кротким обращением стараюсь привести тебя к честной жизни, к миру с твоим отцом и со всеми нами, а ты делаешься все хуже. Я многое мог бы тебе сказать, но это были бы одни слова. Чтобы покончить, знай раз навсегда, что у тебя ровно ничего нет, что средства к существованию даю тебе я из любви к богу, так как я считал, что ты мне приходишься братом наравне с другими. Но теперь я убедился, что ты мне не брат, так как, будь ты мне братом, ты не стал бы грозить отцу. Ты скорее животное, и я буду обращаться с тобой, как с животным. Знай, что если кто видит, что его отцу грозят или дурно с ним обращаются, тот должен жизнь свою положить за него..; Довольно об этом!.. Повторяю: у тебя ровно ничего нет, и если я хоть слово еще о тебе услышу, я покажу тебе, как расточать свое именье и поджигать дом и именье, которых ты не приобрел; положение твое не такое, как ты думаешь. Если я доберусь до тебя, я тебе покажу такие вещи, которые заставят тебя пролить горючие слезы, и ты узнаешь, на чем основана твоя наглость… Если ты постараешься (поступать хорошо, уважать и почитать своего родителя, я помогу тебе, как всякому другому, и в непродолжительном времени уст, рою тебе хорошую лавку. Если же ты. не сделаешь этого, я поставлю тебя в такое положение, что ты узнаешь, кто ты такой, и тебе точно будет известно, чем ты владеешь на белом свете… Вот и все! Где слов мне не хватает, там я делом добавляю.

Микеланьоло, в Риме.

Еще два слова. Вот уже двенадцать лет, как я влачу по всей Италии жалкое существование, терплю всякое унижение, несу всякие тяготы, удручаю свое тело всякими трудами, подвергаю свою жиз. нь тысяче опасностей, единственно чтобы поддержать свою семью, и теперь, когда я несколько начал подымать ее, тебе заблагорассудилось в один час разрушить то, на что я потратил столько лет и столько трудов!.. Господи, боже мой! Этого не будет! Ибо я такой человек, что, если понадобится, способен разорвать в клочки десятки тысяч тебе подобных. Потому будь благоразумным и не выводи из себя того, у кого совсем другие страсти, чем у тебя!»[106]

Затем очередь доходит до Джисмондо:

«Я живу здесь в нужде и в больших телесных тяготах. У меня нет никаких друзей, и я не хочу их… С недавнего времени я получил возможность есть по своему вкусу. Перестаньте доставлять мне мучения, потому что я уже ни крошки не могу больше вынести»[107].

Наконец третий брат, Буонаррото, служащий в торговом доме Строцци, после всяких денежных ссуд со стороны Микеланджело, бесстыдно к нему пристает и хвастается, что истратил на него больше, чем от него получил.

«Хотел бы я узнать от твоей неблагодарности, — пишет ему Микеланджело-, — откуда у тебя деньги; хотел бы я знать, включил ли ты в счет двести двадцать восемь дукатов, что вы взяли у меня из банка Санта Мария Нуова, и множество сотен дукатов, что я посылал домой, и все труды и заботы, чтобы содержать вас. Хотел бы я знать, включил ли ты в счет все это! Если бы у тебя было достаточна ума, чтобы признать правду, ты бы не говорил: «я потратил столько‑то своего» и не бегал бы за мной по пятам, чтобы мучить меня своими делами, забывая о всем моем поведении в прошлом по отношению к вам. Ты бы сказал: «Микеланджело знает то, что он нам написал; если юн теперь этого не делает, значит ему мешает какое‑нибудь обстоятельство, которого мы не знаем; будем терпеливы». Когда лошадь бежит как может, не следует ее шпорить, чтобы юна бежала еще лучше, как она не может. Но вы никогда меня не знали и теперь не знаете. Бог вам судья! По его милости меня хватает на все, что я делаю, чтобы помогать вам. Но вы признаете это только тогда, когда будете меня лишены»[108].

Такова была атмосфера неблагодарности и зависти, в которой мучился Микеланджело, — между недостойной семьей, которая к нему приставала, и ожесточенными врагами, которые следили за ним, подстерегая его неудачуГ А он в это время заканчивал героическое творение Сикстинской. Но ценою каких отчаянных усилий! Еще немного — и он бросил бы все и снова убежал. Он думал, что скоро умрет[109]. Может быть, он хотел этого!

Папу раздражала его медлительность и упорство, с каким он скрывал свою работу. Их надменные натуры сталкивались, как грозовые облака. «Однажды, — пишет Кондиви, — Юлий II спросил у него, когда он кончит капеллу. Микеланджело, по своему обыкновению, ответил: — Когда смогу. — Папа в ярости ударил его палкой, приговаривая: — Когда смогу! Когда смогу! — Микеланджело побежал домой и стал готовиться к отъезду из Рима. Но Юлий II отправил к нему посланного, который передал ему 500 дукатов, успокоил его, как мог, и извинился за папу. Микеланджело принял извинения».

Но на следующий день начиналось прежнее. Однажды папа кончил тем, что в гневе ему сказал: «Ты верно хочешь, чтобы я велел сбросить тебя с твоих мостков?» Микеланджело пришлось уступить, он велел убрать мостки и показал свою работу в день всех святых 1512 года.

Блестящий и мрачный праздник, в котором живы похоронные отсветы Праздника Мертвых, очень подходил к открытию этого ужасающего произведения, исполненного духом бога, творящего и убивающего, — бога пожирающего, где, как в урагане, ринулась вся жизненная сила[110].

II

НАДЛОМЛЕННАЯ СИЛА

Roct’è l’alta colonna.

И пала высь колонны[111]

Из этого геркулесовского подвига Микеланджело вышел прославленным и разбитым. Оттого, что он в течение месяцев держал голову запрокинутой, чтобы. расписывать потолок Сикстинской, «он до такой степени испортил себе зрение, что долгое время мог читать письма или рассматривать какой‑нибудь предмет только держа их над головой, чтобы лучше видеть»[112].

Он сам шутит над своим убожеством:

Уж горе наградило меня зобом,

Как кошку, что ломбардскою водою

Испорчена, или другой какою.

Живот прет вверх, на зло другим утробам,

И к небу борода; отвислым гробом

Затылок — взад; по груди — гарпий стою;

Когда кистями я пространство крою,

Сам крапом покрываюсь я особым.

А в тулово вросли вплотную бедра,

Которым служит зад противовесом.

Иду без глаз, испытывая муку,

И кожа спереди висит, как ведра,

А сзади стянута как будто бесом,

И весь — сирийскому подобен луку.

И мысли мне на скуку,

Как члены тела, взбалмошны и грубы, —

Играть не лад в закрученные трубы.

Твои, Джованни, губы

Пусть живописи будут оправданьем —

Ее я не считал своим призваньем[113].

Не надо обманываться этим добродушием. Микеланджело страдал от своего безобразия. Для такого человека, как он, более чем кто‑либо влюбленного в физическую красоту, безобразие было стыдом[114]. В некоторых из его мадригалов[115]есть следы этого чувства унижения. Скорбь его была тем более жгучей, что он всю свою жизнь был пожираем любовью, и, кажется, ему никогда не отплачивалось той же монетой. Тогда он уходил в себя и поверял поэзии свою нежность и свои горести.

Он с детства писал стихи: для него это была властная потребность. Он покрывал свои рисунки, свои письма, свод летучие листки мыслями, к которым он потом снова возвращался, беспрестанно их перерабатывая. К несчастью, в 1518 году он сжег большую часть своих юношеских стихотворений; друг, ие были уничтожены им (перед смертью. Тем не менее, то немногое, что у нас от них осталось, дает нам понятие о его страстях[116].

Самое раннее стихотворение, кажется, написано во Флоренции около 1504 года[117];

Так благодатно и спокойно было,

Пока я мог справляться со страстями!

Теперь я обливаю грудь слезами

И признаю, что мощна страсти сила…

Коль до сих пор все мимо проносило,

И стрелы сердца миновали сами, —

Теперь расплачиваюсь перед вами

За все, что не было когда‑то мило.

Как бесполезными силки и сети

Бывают иногда для вольной птицы,

Что тем сильней наказывалась роком, —

Так, дамы милые, и страсти эти

Заставят тяжким мукам подчиниться,

Которых избежал я ненароком[118].

Два мадригала, написанные между 1504 и 1511 годами и обращенные, вероятно, к одной и той же женщине, полны захватывающей выразительности:

Кто все к тебе влечет меня насильно —

Увы, увы, увы —

Связавши крепко? Я ж вполне свободен![119]

Зачем я с прежним «я» уже не схожи?

О боже, боже, боже!

Кто, свойства взяв мои же,

Ко мне, чем я, стал ближе?

Чья власть ко мне моей сказалась строже?

О боже, боже, боже![120]

В Болонье, на обороте письма от декабря 1 507 года, был написан юношеский сонет, чувственная изысканность которого напоминает видение Ботичелли:

Блажен венок — веселое собранье

Цветов — для локонов твоих из злата,

Где спорит брат, опережая брата, —

Кто первый даст кудрям твоим лобзанье!

Блаженно целый день и одеянье,

Что грудь сжимает и потом богато

Спускается, и сетка таровата, —

Не устает от нежного касанья.

Но нет блаженней — ленты золоченой,

Которая воздушно и беспечно

Коснется груди легкими узлами!

И опояска кажется влюбленной

И говорит: «Сжимать желаю вечно…»

Что ж делать мне приходится с руками?[121]

В длинном стихотворении интимного характера, — нечто вроде исповеди[122], — которое затруднительно точно цитировать, Микеланджело с необычайной резкостью выражений описывает свои любовные страдания:

Коль День один лишен я созерцанья,

Нигде найти покоя не могу я.

Увижу ли, — такое состоянье,

Как будто после голода жую я.

………………………………………………………….

Не всем желудок очищать полезней:

Кому здоровье, а кому болезни.

Случится ли тебе мне поклониться,

Иль улыбнешься, как другие люди,

Я вспыхиваю, как пороховница,

Бомбарда иль другое из орудий.

Заговоришь — и голос мой садится,

Ответа не найдя в каком‑то гуде,

И утихает пылкое желанье.

Через глаза вошел ты, через зренье, —

Как будто всыпал виноград в бутыль я,

Где возле горлышка есть расширенье.

Вошел в меня твой образ без усилья,

Всю грудь наполнив мне без промедленья, —

И там расправил сложенные крылья.

Войти тебе и узким ходом вольно

Туда, откуда выйти будет больно.

……………………………………………………..

Затем горестные стенания:

О, тяжкие страданья

Узнает сердце, только вспоминая,

Что та, кого люблю, любви не знает.

Снесу ли жизни дань я?[123]

И еще эти строки, написанные после наброска к «Мадонне» в капелле Медичи:

Лишь я один стою в тени, пылая,

Как солнце луч свой спрячет от творенья,

Все радуются, я же средь мученья

Ниц простираюсь, плача и рыдая[124].

Любовь отсутствует в мощной скульптуре и живописи Микеланджело; в них он огласил только наиболее героические из своих мыслей. Можно подумать, что он стыдился примешивать туда слабости своего сердца. Одной поэзии он доверялся. В ней следует искать тайну этого сердца, пугливого и нежного под суровой оболочкой:

Любя, зачем родился?[125]

По окончании Сикстинской капеллы и после смерти Юлия II[126]Микеланджело вернулся во Флоренцию и снова занялся проектом, к которому у него лежала душа, — гробницы Юлия II. Он обязался договором закончить ее в течение семи лет[127]. Три года он посвятил почти исключительно этой работе[128]. В этот относительно спокойный период, — период меланхолической и ясной зрелости, где бешеное кипение Сикстинской успокаивается и, как бурное море, входит в свое русло, — Микеланджело создает свои наиболее совершенные произведения, более всего характерные для равновесия его страстей и воли: «Моисея»[129]и луврских «Рабов»[130].

Это продолжалось одно мгновенье: жизнь сейчас же отдалась бурному своему течению; он снова впал в мрак.

Новый папа, Лев X, задумал отвлечь Микеланджело от прославления своего предшественника и использовать его для славы собственного дома. Это было для него вопросом скорее гордости, чем симпатии, ибо его эпикурейский дух не мог понять печального гения Микеланджело[131]: все свое расположение он дарил Рафаэлю. Но человек, создавший Сикстинскую капеллу, был славою всей Италии; Лев X хотел привлечь его к своему дому.

Он предложил Микеланджело возвести фасад Сан — Лоренцо, флорентийской церкви Медичи, Микеланджело, побуждаемый соперничеством с Рафаэлем, который, воспользовавшись его отсутствием, занял в Риме положение первого мастера в искусстве[132], поддался на предложение этой новой работы, которую ему фактически невозможно было выполнить, не оставляя старую, и которой суждено было сделаться для него источником бесконечных мучений. Он старался убедить себя, что может сооружать одновременно, и гробницу Юлия II и фасад Сан — Лоренцо. Он рассчитывал переложить основную часть работы на помощника, а самому исполнить только главные статуи. Но, по своему обыкновению, он мало — по — малу увлекся своими замыслами и. не мог допустить мысли, чтобы кто‑нибудь другой разделил с ним эту честь. Больше того, он ужасно боялся, как бы папа не вздумал отнять ее у него; он умолял Льва X прикрепить его к этой новой цепи[133].

Конечно, ему стало невозможно продолжать памятник Юлию II. Но печальнее всего то, что ему не удалось возвести фасад и Сан — Лоренцо. Мало того, что он отверг всякое сотрудничество: вследствие своей безумной страсти делать все самому, он, вместо того чтобы оставаться во Флоренции и работать над своими произведениями, отправился в Каррару руководить добыванием мрамора. Ему пришлось там преодолевать всякого рода трудности. Медичи хотели воспользоваться каменоломнями в Пьетросанте, недавно приобретенными Флоренцией, вместо каррарских. За то, что он принял сторону каррарцев, Микеланджело был оскорбительным образом обвинен папой в продажности[134]; за то, что ему пришлось подчиниться папскому приказанию, он подвергся преследованию со стороны каррарцев, которые вошли в соглашение с лигурийскими моряками: он не мог найти ни одной лодки от Генуи до Пизы, чтобы перевезти свой мрамор[135]. Ему пришлось соорудить дорогу, частично на сваях, через горы и болотистые равнины. Местные жители не хотели участвовать в расходах по проложению этого пути. Рабочие ничего не понимали в этом деле. Каменоломни были новые, рабочие были новые. Микеланджело горько жаловался:

«Я захотел разбудить покойников, пожелав покорить горы и принести сюда искусство»[136].

Однако он не сдавался:

«Я исполню то, что обещал, во что бы то ни стало; с божьей помощью я создам прекраснейшее произведение, которое было когда‑либо в Италии».

Сколько силы, энтузиазма, гения, потраченных впустую! В конце сентября 1518 года он заболел в Серавецце от переутомления и неприятностей. Он отлично сознавал, что такая чернорабочая жизнь убивает его здоровье и его мечты. Он был сдержим желанием начать наконец работу и тревогой, что он не сможет ее совершить. Ему не давали покоя другие обязательства, которых он не мог выполнить[137].

«Я умираю от. нетерпения, так как злой рок мой н. е допускает меня делать то, что я хочу… Я умираю от скорби, я кажусь себе обманщиком, хотя это и происходит не по моей вине»[138].

Вернувшись во Флоренцию, он изводился, поджидая прибытия флотилий с мрамором; но Арно высох, и лодки, нагруженные глыбами, не могли итти вверх по течению.

Наконец они прибыли: примется ли он на этот раз за работу? Нет. Он возвращается в каменоломню. Он упорно не хочет начинать, как и тогда с гробницей Юлия II, — пока не накопятся целые горы мрамора. Он все откладывает начало работы; может быть, он боится ее. Не слишком ли много он обещал? Не опрометчиво ли он взялся за эту огромную архитектурную задачу? Это не его ремесло: где мог бы он ему обучиться? И теперь он не в состоянии был ни двинуться вперед, н, и отступить.

Столь великие труды не обеспечили даже благополучной доставки мрамора. Из шести цельных колонн, посланных во Флоренцию, четыре разбились в дороге, а одна даже в самой Флоренции. Его рабочие надули его.

В конце концов папа и кардинал Медичи стали терять терпение, видя, что столько драгоценного времени попусту теряется в каменоломнях и на грязных дорогах. 1 0 марта 1520 года папским декретом был расторгнут договор 1518 года с Микеланджело на постройку фасада

Сан — Лоренцо. Микеланджело узнал оё этом только тогда, когда в Пьетросанту прибыла артель рабочих, посланных, чтобы заменить его. Он был жестоко этим оскорблен.

«Я не ставлю кардиналу в счет, — пишет он, — трех лет, что я здесь потерял. Я не ставлю ему в счет того, что разорился на этой работе над Сан — Лоренцо. Я не ставлю ему в счет величайшей обиды, причиненной мне тем, что сначала мне дали этот заказ, а потом отняли от меня, — я даже не знаю, почему. Я не ставлю ему в счет всего того, что я потерял и потратил на это дело… И сейчас положение такое: папа Лев получает каменоломню с обтесанными глыбами; у меня на руках остаются деньги: 500 дукатов; и мне возвращают свободу!»[139]

Микеланджело должен был в, инить не своих покровителей: он должен был винить самого себя, и он отлично знал это. Это больше всего причиняло ему боль. Он боролся против самого себя. От 1515 до 1520 года, в полном расцвете сил, исполненный ген, ия, что он создал? Приторного «Христа» для Минервы, — произведение Микеланджело, где Микеланджело отсутствует! И даже его он не мог закончить[140].

От 1515 до 1520 года, в эти последние годы великого Возрождения, накануне потрясений, положивших конец итальянской весне, Рафаэль расписал «Лоджии», залу «Пожара», Фарнезину, создал шедевры во всех родах, построил виллу Мадама, руководил постройками св. Петра, раскопками, празднествами, памятниками, был законодателем в искусстве, создал обильнейшую школу и умер среди своей торжествующей работы[141].

Горечь разочарований, отчаяние от потерянных дней, от погибших надежд, от сломленной воли отражаются в мрачных произведениях следующего периода: в гробнице Медичи и в новых статуях к памятнику Юлия II[142].

Свободный Микеланджело, всю свою жизнь переходивший из одного ярма в другое, переменил хозяина. Кардинал Медичи, вскоре сделавшийся папой под именем Климента VII, царил над ним от 1520 до 1534 года.

К Клименту VII отнеслись слишком строго. Конечно, как и все папы, он из искусства и из художника хотел сделать прислужников своего родового тщеславия. Но Микеланджело не приходится слишком на него жаловаться. Ни один папа так его не любил. Ни один не выказывал более постоянного, более страстного интереса к его работам[143]. Никто так не понимал слабость его воли, защищая его порою от него самого и не позволяя ему размениваться по мелочам. Даже после флорентийского восстания, после бунта Микеланджело, Климент нисколько не изменил своего расположения к нему[144]. Но не в его власти было успокоить тревогу, лихорадочность, пессимизм, смертельную меланхолию, терзавшие это великое сердце. Что значила личная доброта владыки? Это все же был владьика!..

«Я служил папам, — говорил впоследствии Микеланджело, — но делал это по принуждению»[145].

Что значило — немного славы и одно — два прекрасных произведения? Как это было далеко от того, о» чем он мечтал!

А старость приближалась, и все омрачалось вокруг него. Возрождение умирало. Рим был накануне разграбления варварами. Грозная тень скорбного бога готовилась тяжко лечь на итальянскую мысль. Микеланджело чувствовал, что близится трагический час; и он страдал, задыхался от тоски.

Освободив М, икеланджело из безвыходного положения, в котором он погряз, Климент VII решил направить его гений по новому пути, на котором он собирался тщательно за ним присматривать. Он поручил ему сооружение капеллы и гробниц Медичи[146]. Он имел намерение целиком взять его к себе на службу. Он даже предложил ему постричься, обещая бенефиций[147]. Микеланджело отказался, но тем не менее Климент VII стал выплачивать ему ежемесячное жалованье, втрое превосходящее то, о котором сам Микеланджело просил, и подарил ему дом поблизости от Сан — Лоренцо.

Все, казалось, шло хорошо, и работа над капеллой быстро подвигалась вперед, как вдруг Микеланджело покинул свой дом и отказался от жалованья Климента VII[148]. Он переживал новый приступ упадка духа.

Наследники Юлия II не могли ему простить того, что он бросил начатую работу; они грозили ему преследованием, обвиняли его в нечестности. Микеланджело безумно боялся судебного процесса; совесть ему говорила, что его противники правы и что он не исполнил своих обязательств: ему казалось невозможным принимать деньги от Климента VII, пока он не возместит всего, что им получено было от Юлия II.

«Я больше не работаю, я больше не живу», — писал он[149]. Он умолял пай у вступить в переговоры с наследниками Юлия II, помочь ему возместить все, что он им должен:

«Я продам, я сделаю все, что будет нужно, чтобы добиться этого возмещения».

Или же, чтобы ему позволили всецело себя посвятить памятнику Юлия II.

«Для меня важнее жизни освободиться от этого обязательства».

При мысли, что в случае смерти Климента VII он окажется беззащитен против преследования своих врагов, он плакал, как ребенок, и приходил в отчаяние.

«Если папа покинет меня в моем положенин, я не смогу больше оставаться в этой жизни… Я сам не знаю, что пишу, я совершенно потерял голову…»[150]

Климент VII, не принимавший особенно всерьез отчаяние художника, настаивал, чтобы он не прерывал своих работ над капеллой Медичи.

Его друзья ничего не понимали в муках его совести и уговаривали его не делать себя посмешищем, отказываясь от жалованья.

Один из них сильно его пробирал за то, что он поступил безрассудно, и просил в будущем не поддаваться своим причудам[151]. Другой писал ему:

«Мне сообщают, что вы отказались от своего жалованья, покинули свой дом и прекратили свою работу: все это мне кажется чистейшим безумием. Друг мой, кум мой, вы играете в руку вашим врагам… Не думайте больше о гробнице Юлия II и берите жалованье; ибо вам дают его от чистого сердца»[152].

Микеланджело упорствовал. Папское казначейство сыграло с ним шутку, поймав его на слове: оно прекратило выплату жалованья. Несчастный, попав в безвыходное положение, был вынужден через несколько месяцев снова просить того, от чего он отказался. Сначала он сделал это робко, стыдливо:

«Дорогой мой Джованни, перо всегда храбрее языка, потому я письменно вам излагаю то, о чем я много раз хотел поговорить с вами на этих днях и все не решался выразить вам на словах: могу ли я еще рассчитывать на жалованье?.. Если бы я был уверен, что больше не буду его получать, это ничего не изменило бы в моих намерениях: я продолжал бы по мере сил работать для папы; но сообразно с этим я устроил бы и свои дела»[153].

Потом, угнетаемый нуждою, он повторяет свои попытки:

«По здравом размышлении я понял, насколько в этой работе для Сан — Лоренцо заинтересован папа, и раз его святейшество сам мне. назначил жалованье с той целью, чтобы я с большим удобством мог быстро ему служить, то не принимать этого жалованья значило бы замедлять работу; итак, я изменил свое мнение, и теперь я, который до. с, их пор не Просил этого жалованья, сам прошу его по Причинам, которых больше, чем я могу написать… Прошу вас выдать его м. не, считая с того дня, как оно мне назначено… Сообщите мне, в какой день вам удобнее, чтобы я его получил»[154].

Его решили проучить: письмо осталось без ответа. Два месяца спустя он еще ничего не получил. Впоследствии он вынужден был не раз требовать жалованья.

Он работал, мучая себя все время; он жаловался, что заботы мешают его воображению:

«…Огорчения сильно влияют на меня… Нельзя, чтобы руки были заняты одним, а голова другим, особенно в скульптуре. Говорят, что все это должно меня возбуждать; но я говорю, что это — плохие возбудители, которые располагают скорее к тому, чтобы повертывать обратно. Вот уже больше года, как я не получаю жалованья, и я борюсь с нищетою; я очень одинок среди моих невзгод, а у меня их столько, что они занимают меня больше, чем искусство; я не имею средств держать кого‑нибудь в услужении»[155].

Климент VII иногда показывал, что растроган его страданиями. Он благосклонно выражал Микеланджело свое расположение. Он уверял его, что милость его продлится «все время, пока он будет жив»[156]. Но неисправимая ветреность Медичи брала верх: вместо того, чтобы разгрузить Микеланджело от части его работ, он давал ему новые заказы: между прочими, нелепого «Колосса», в голове которого помещалась бы колокольня, а рука была бы трубою[157]. Микеланджело некоторое время должен был обдумывать этот несуразный замысел. Кроме того-, ему постоянно приходилось выдерживать стычки со своими рабочими, каменщиками, грузчиками, (которых старались соблазнить предтечи проповедников восьмичасового рабочего дня[158].

В то же время домашние неприятности все возрастали. Отец с годами делался все более раздражительным и все более несправедливым; однажды ему вздумалось убежать из Флоренции, обвинив сына в том, что тот его выгнал. Микеланджело написал ему следующее изумительное письмо[159]:

«Дражайший батюшка, я вчера был крайне удивлен, не найдя вас дома; теперь же, когда я узнал, что вы жалуетесь на меня и говорите, что я вас прогнал, я удивляюсь еще более. Со дня моего рождения до нынешнего времени я никогда не имел намерения сделать какой‑нибудь поступок, большой или малый, который мог бы вам не понравиться; я уверен в этом. Все труды, и заботы, которые я переношу, я переношу, из любви к вам… Я всегда брал вашу сторону… Несколько дней тому назад, в разговоре с вами, я обещал посвятить вам все мои силы до скончания дней моих; и я снова вам это обещаю. Я изумлен, как вы все это так скоро позабыли. За тридцать лет вы меня испытали, вы и ваши сыновья, и знаете, что я всегда был добр по отношению к вам, насколько я могу быть добр в деле и помышлении. Как вы можете повсюду распускать слухи, что я вас прогнал? Разве вы не понимаете, какую дурную славу вы мне создаете? Мало у меня других забот, только этой не хватало! И все эти заботы я взял на себя из любви к вам! Хорошо вы мне отплачиваете!.. Но будь, что будет: я хочу сам себя убедить, что я непрестанно только и делал, что доставлял вам стыд и огорченье, и я у вас прошу прощенья, как будто я на самом деле так поступал. Простите меня, как сына, который всегда вел дурной образ жизни и причинял вам всяческое зло, какое только мог. Еще раз прошу вас, Простите меня, негодного, но не распускайте обо мне дурную славу, будто я вас прогнал, потому что мнение обо мне людей гораздо дороже мне, чем вы себе можете представить. Несмотря ни на что, остаюсь все‑таки вашим сыном!»

Такое изобилие любви и смирения только на минуту обезоружило сварливый нрав старика. Через некоторое время он юбвинил своего сына в том, что тот его обкрадывает. Микеланджело, выведенный из себя, пишет ему[160]:

«Я уже не знаю, чего вы от меня хотите. Если вам в тягость то-, что я живу, вы нашли верное средство от меня избавиться, и вскоре вы вступите во владение ключами от сокровищ, которые, по вашему уверению, я храню. Они принесут вам счастье, так как все во Флоренции знают, что вы были человеком крайне богатым, что я вас все время обкрадывал и заслуживаю наказания: вас громогласно будут хвалить!.. Говорите и кричите обо мне все, что вам угодно, но не пишите ко мне больше писем, потому что вы не даете мне больше работать. Вы вынуждаете меня напоминать вам обо всем том, что вы получили от меня в течение двадцати пяти лет. Я бы не хотел об этом говорить, но в конце концов я вынужден говорить об этом!.. Берегитесь… Умирают один раз в жизни, потом уж нельзя вернуться, чтобы исправить совершенную несправедливость. (Вы дождались до кануна смерти, чтобы причинить ее. Бог вам в помощь!»

Вот какую поддержку он находил у домашних.

«Терпение! — пишет он одному из своих друзей. — Пусть бог не допустит, чтобы угодное ему было мне неугодным!..»[161]

Среди этих горестей работа не подвигалась. Когда внезапно наступили политические события, перевернувшие в 1527 году всю Италию, ни одна из статуй для капеллы Медичи не была еще готова[162]. Таким образом, этот новый период, с 1520 по 1527 год, только прибавил новые разочарования и усталость к разочарованиям и усталости предыдущего периода и не принес Микеланджело радости от одного хотя бы законченного произведения, одного осуществленного замысла на протяжении более чем десяти лет.

III

ОТЧАЯНИЕ

Oilme, Oilme, ch’i’ son tradito…

Увы, увы, как предан был я…[163]

Полнейшее отвращение ко всему и к самому себе бросило его в революцию, разразившуюся во Флоренции в 1527 году.

До этого времени Микеланджело проявлял и в политических делах ту же нерешительность мысли, которою он всегда страдал и жизни и в. искусстве. Никогда ему не удавалось примирить личные свои чувства со своими обязательствами по отношению к Медичи. Кроме того, этот неукротимый гений был всегда робок в действии; он не отваживался вступать и борьбу с властями мира сего на политической и религиозной Почве. Письма его рисуют его как человека, постоянно тревожащегося за себя и за своих домашних, боящегося себя скомпрометировать, отпирающегося от смелых слов, какие у него в первую минуту негодования порою вырывались по поводу того или другого акта тирании[164]. Каждую минуту он пишет своим, чтобы они остерегались, молчали и бежали при первой тревоге.

«Поступайте как в чумное время, бегите первыми… Жизнь дороже богатства… Оставайтесь в мире, не создавайте себе врагов, не доверяйте никому, кроме как богу, ни о ком не отзывайтесь ни хорошо, ни дурно, так как неизвестно, чем кончится дело; занимайтесь только своими делами… Ни во что не вмешивайтесь»[165].

Братья и друзья смеялись над его страхами и считали его полоумным[166].

«Не насмехайся надо мною — отвечает опечаленный Микеланджело, — не надо ни над кем насмехаться»[167].

Действительно, в постоянном трепете этого великого человека нет ничего, что возбуждало бы смех. Скорее достоин сожаления человек с такими жалкими нервами, делающими его игралищем ужасов, против которых он боролся, но которых не мог преодолеть. Тем большую имел он заслугу, когда, после этих унижавших его приступов, он принуждал свое тело и свои больные мысли подвергаться опасности, хотя первым движением его было бежать. В сущности, у него было больше поводов к боязни, чем у кого бы то ни было, так как он был умнее других и его пессимизм слишком ясно предвидел несчастья Италии. Но для того, чтобы при врожденной своей робости он дал себя вовлечь во флорентийскую революцию, ему нужно было дойти до высшей ступени отчаяния, заставившего его обнажить глубину своей души.

Душа его, так боязливо замкнутая в самой себе, была пламенно республиканской. Это видно по тем горячим словам, которые иногда вырывались у него в минуты доверия или лихорадочного подъема, — особенно в разговорах, которые он позднее[168]вел со своими друзьями: Луиджи дель Риччо, Антонио Петрео и Донато Джаннотти[169]— и которые этот последний воспроизвел в своих «Диалогах о «Божественной комедии» Данте»[170]. Друзья удивляются тому, что Данте поместил Брута и Кассия в последний круг ада, между тем как (Цезаря он поставил выше. Когда спросили об этом Микеланджело, он произнес следующую апологию тираноубийства:

«Если бы вы внимательно прочитали, — сказал он, — первые песни, вы бы увидели, что Данте была слишком хорошо известна грирода тиранов, и он знал, каких наказаний они заслуживают от бога и людей. Он помещает их среди «насильников против ближнего», которых он подвергает наказанию в седьмом кругу, где они погружены в кипящую кровь… Раз Данте это сознавал, невозможно допустить, чтобы он не сознавал, что Цезарь был тираном для своей отчизны и что Брут и Кассий законно его убили; потому что тот, кто убивает тирана, убивает не человека, но зверя в человеческом виде. Все тираны лишены той любви к ближнему, которую всякий человек по природе своей должен испытывать; у них нет и человеческих привязанностей: следовательно, это не люди, а звери. Что они не обладают ни малейшей любовью к ближнему, это очевидно: иначе они не забирали бы того, что принадлежит другим, и не делались бы тиранами, попирая других… Из этого явствует, что тот, кто убивает тирана, не человека убивает, а зверя. Таким образом, Брут и Кассий не совершили преступления, убивши Цезаря. Во — первых, потому, что они убили человека, которого, согласно законам, каждый римский гражданин должен был бы убить. Во — вторых, потому, что они убили не человека, а зверя в человеческом виде»[171].

Поэтому Микеланджело оказался в первых рядах флорентийских повстанцев в дни национального и республиканского пробуждения, наступившего во Флоренции сразу же по получении известия о взятии Рима войсками Карла V[172]и после изгнания Медичи[173]. Тот самый человек, что в обычное время советовал своим домашним бежать политики, как чумы, находился в состоянии такого возбуждения, что не боялся ни того, ни другого. Он остался во Флоренции, где свирепствовали чума и революция. Эпидемия поразила его брата Буонаррото, который умер у него на руках[174]. В октябре 1 528 года он принимал участие в обсуждении средств к защите города. 10 января 1 529 года он был назначен коллегией Nove di mlilizia[175]руководителем фортификационных работ. 6 апреля он был назначен на год governatore generale e procuratore[176]флорентийских укреплений. В июне он ездил осматривать крепость Пизы и бастионы в Ареццо и Ливорно. В июле и августе он был послан в Феррару, чтобы изучить там знаменитые защитные сооружения к посоветоваться с герцогом, большим знатоком фортификационного дела.

Микеланджело признал самым важным пунктом для защиты Флоренции холм Сан — Миньято и решил укрепить эту позицию бастионами. Но— неизвестно почему — он встретил сопротивление со стороны гонфалоньера Каппони, который стремился удалить Микеланджело из Флоренции[177]. Микеланджело, подозревая, что Каппони и партия Медичи хотят избавиться от него для того-, чтобы воспрепятствовать защите города, водворился в Сан — Миньято и оттуда не двигался. Но По болезненной подозрительности своей он собирал все слухи касательно измены, какие всегда носятся в осажденном городе и которые на этот раз имели большее, чем обычно, основание. Каппони, на которого пало подозрение, был заменен в должности гонфалоньера Франческо Кардуччи; но condottiere и главнокомандующим флорентийскими войсками был назначен ненадежный Малатеста Бальони, который впоследствии сдал город папе. Микеланджело предчувствовал преступление. Он поделился своими опасениями с Синьорией. «Гонфалоньер Кардуччи, вместо того чтобы поблагодарить его, сделал ему выговор в оскорбительной форме; он упрекнул его в вечной подозрительности и боязни»[178]. Малатеста узнал о доносе Микеланджело: человек его склада ни перед чем не остановился бы, чтобы удалить опасного противника; во Флоренции, как генералиссимус, он был всемогущ. Микеланджело считал — себя погибшим.

«И однакоже, — пишет он, — я решил бесстрашно ждать окончания войны. Но во вторник утром 21 сентября один человек вышел за ворота Сан — Никколо, где я был на бастионах, и шепнул мне на ухо, что, если я хочу спасти свою жизнь, я не должен больше оставаться во Флоренции. Он дошел со мною до дому, поел со мною, привел мне лошадей и расстался со мною только после того, как увидел меня за пределами Флоренции»[179].

Варки в дополнение к этим сведениям сообщает, что Микеланджело «велел зашить 12000 золотых флоринов в три рубашки, простеганные вместе, как юбки, и что он не без труда выехал из Флоренции через ворота Правосудия, которые более слабо были охраняемы, с Ринальдо Корсини и своим учеником Антонио Мини».

«Бог ли меня побуждал к этому, или дьявол, я не знаю», — писал Микеланджело несколько дней спустя.

Это был обычный его демон безумного страха. В каком ужасе должен он был находиться, если верно, как передают, что, остановившись по дороге в Каетельнуово у бывшего гонфалоньера Капиони, он привел старика

СВЮ1ИМИ рассказами в такое волнение, что тот через несколько дней умер![180]

23 сентября Микеланджело прибыл в Феррару. В своем лихорадочном возбуждении он отказался от гостеприимства герцога, предлагавшего ему остановиться у него в замке, и продолжал свое бегство. 25 сентября он добрался до Венеции. Синьория, осведомленная об этом, послала к нему двух дворян, чтобы предоставить ему все, в чем он мог иметь надобность; но, застенчивый и дикий, он отказался и уединился на Джудекке. Он считал, что он еще недостаточно далеко убежал. Он хотел бежать во Францию. В тот самый день, как он приехал в Венецию, он шлет тревожное и возбужденное письмо Баттисте делла Палла, агенту Франциска I по закупке произведений искусства в Италии.

«Баттиста, дражайший друг, я покинул Флоренцию с тем, чтобы отправиться во Францию; прибыв в Венецию, я стал осведомляться о дороге; мне сказали, что для того, чтобы попасть туда, нужно проехать через немецкие земли, что для меня и опасно и тягостно. Собираетесь ли вы по — прежнему ехать туда?.. Прошу вас, сообщите мне это и напишите, где вы хотите, чтобы я вас ждал: мы поедем вместе… Прошу вас, ответьте мне по получении этого письма, и как можно скорее, потому что я сгораю от желания ехать туда. Если же вы раздумали, то дайте мне знать, чтобы я решился, во что бы то ни стало, отправиться одному…»[181]

Французский посол в Венеции Лазар де Баиф поспешил написать об этом Франциску I и коннетаблю Монморанси; он убеждал их поторопиться и не упустить случая привлечь Микеланджело к французскому двору. Король тотчас же предложил Микеланджело жалованье и дом. Но на этот обмен письмами ушло, разумеется, некоторое время, и когда предложение Франциска I прибыло, Микеланджело уже вернулся во Флоренцию.

Лихорадка его утихла. В тишине Джудекки[182]у него было время устыдиться своего страха. Бегство его наделало во Флоренции шуму. 30 сентября Синьория издала декрет, согласно которому все бежавшие, если они не вернутся до 7 октября, должны были считаться. изгнанниками, как бунтовщики. В назначенное число беглецы были объявлены бунтовщиками, и имущество их было конфисковано. Однако имя Микеланджело еще не было включено в списки; Синьория дала ему последнюю отсрочку, и флорентийский посол в Ферраре, Галеотто Джуньи, известил республику, что Микеланджело слишком поздно узнал о декрете и что он готов вернуться, если его помилуют. Синьория обещала Микеланджело прощение и выслала ему в Венецию охранную грамоту с каменотесом Бастьяно ди Франческо. Одновременно Бастьяно передал ему десять писем от его друзей, которые все заклинали его вернуться[183]. В числе других великодушный делла Палла обращался к нему с призывом, полным любви к отечеству:

«Вое ваши друзья без различия убеждений, без колебаний, единогласно увещевают вас вернуться, чтобы сохранить свою жизнь, свою родину, своих друзей, свое имущество, свою честь и чтобы вкусить новых времен, которых мы так пламенно желали и чаяли».

Палла верил, что для Флоренции снова настал золотой век, и не сомневался, что правое дело восторжествует. Несчастному пришлось быть одной из первых жертв реакции при возвращении Медичи.

Его слова убедили Микеланджело. Он вернулся, не спеша, — так как Баттисте делла Палла, выехавшему к нему навстречу в Лукку, пришлось много дней его прождать и он чуть ли не начал даже терять надежду[184]. Наконец 20 ноября Микеланджело возвратился во Флоренцию[185]. 23–го приговор об изгнании был снят с него Синьорией, но было решено, что доступ в Большой совет на три года будет для него закрыт[186].

С этого времени Микеланджело доблестно исполнял свой долг до конца. Он снова занял свои позиции на Сан — Миньято, которые, вот уже месяц, подвергались бомбардировке со стороны врагов; снова стал укреплять холм, изобрел. новые машины и спае, как говорят, колокольню, прикрыв ее матрацами и шерстяными тюками, подвешенными на канатах[187]. Последний след его деятельности во время осады содержится в донесении от 22 февраля 1530 года, где рассказывается, что он вскарабкался на крышу собора для наблюдения за движением неприятеля или для проверки состояния купола.

Между тем беда, которой он ждал, настала. 2 августа 1530 года Малатеста Бальони изменил. 12–го Флоренция капитулировала, и император передал город папскому комиссару Баччо Валор, и. Тогда начались казни. В первые дни ничто не могло сдержать мстительность победителей; лучшие друзья Микеланджело, — Баттиста делла Палла, — первыми были поражены. Микеланджело, как говорят, спрятался на колокольне Сан — Никколо — ольтр — Арно. Он имел полное основание бояться: разнесся слух, будто о. н хотел разрушить дворец Медичи. Но Климент VII не утратил своего расположения к нему. Если верить словам Себастьяно дель Пьомбо, он выказывал большое огорчение по поводу того, что узнал относительно деятельности Микеланджело во время осады; но он ограничился тем, что пожал плечами и сказал: «Микеланджело неправ; я никогда не делал ему зла»[188].

Как только первая ярость составителей проскрипций утихла, Климент прислал письмо во Флоренцию; он приказывал разыскать Микеланджело, прибавляя, что если он хочет продолжать работу над гробницей Медичи, то к нему должно отнестись со воем почтением, которого он заслуживает[189].

Микеланджело вышел из своего тайника и снова принялся за труд во славу тех, с кем он раньше боролся. Бедняга сделал больше: он согласился для Баччо Валоря, орудия низких папских дел, для убийцы друга его Баттисты делла Палла, изваять «Аполлона, вынимающего стрелу из колчана»[190]. Вскоре он отречется от флорентийских изгнанников[191]. Печальная слабость великого человека, вынужденного низостью защищать жизнь своих художественных мечтаний от смертоносной грубости материальной силы, которая могла в любой момент его задушить! Недаром весь конец своей жизни ему пришлось посвятить на то, чтобы воздвигнуть нечеловеческий памятник апостолу Петру; неоднократно, как и тому, приходилось ему плакать, слыша пение петуха.

Принужденный ко лжи, доведенный до лести Вал — ори, до прославления Лоренцо, герцога Урбинского, он преисполнен скорби и стыда. Он бросается в работу, и нее он вкладывает всю свою яростную жажду небытия[192]. Он ваяет уже не Медичи, он ваяет статуи своего отчаяния.

Когда обратили его внимание на недостаточное сходство его портретов Джулиано и Лоренцо Медичи, он гордо ответил: «Кто это заметит через десять столетий?» Из одного он сделал Действие, из другого — Мысль; а статуи цоколя, комментирующие (их, — «День» и «Ночь», «Заря» и «Сумерки», — говорят об. истощающем страдании жизни и о презрении к существующему. Эти бессмертные символы человеческой скорби были окончены в 1531 году[193]. Высшая ирония! Никто их не понял. Джованни Строцци, увидев ужасающую «Ночь», сложил на нее concetti:

О ночь, что в нежном сне так сладко дышишь,

Ты Ангелом изваяна из камня!

Затем, что спишь, живому ты близка мне.

Не веришь? Разбуди — и речь услышишь.

Микеланджело ответил:

Сон дорог мне, из камня быть — дороже,

Пока позор и униженье длятся.

Вот счастье — не видать, не просыпаться!

Так не буди ж и голос снизь, прохожий[194].

«Значит, в небе спят, — восклицает он в другом стихотворении, — раз один человек завладевает имуществом стольких людей!»

И порабощенная Флоренция отвечает на его стоны[195]:

Пребудьте вы в своем священном строе,

Ведь кто решил, что вас меня лишает, —

От страха не вкушает преступленья.

Так любящим печальней положенье

В обильи, что страстей смиряет волны,

Чем в горестях, когда надеждой полны[196].

Надо представить себе, чем для тогдашних душ было взятие Рима, и падение Флоренции: ужасающим банкротством разума, крушением! Многие от него уже не отравились.

Себастьяно дель Пьомбо впадает в гедонистический скептицизм:

«Я дошел до такого состояния, что вселенная может рухнуть, не причинив мне ни малейшего беспокойства… Я смеюсь надо всем… Мне кажется, что я уже не тот Бастьяно, каким был до взятия Рима, я не могу опомниться»[197].

Микеланджело подумывает о самоубийстве:

Коль может кто уйти от жизни тленной,

Смертельные к тому направив меры,

Конечно, первым — тот, кто, полон веры,

Живет здесь в рабстве, жалкий и презренный[198].

Его дух охвачен судорогами. В 1531 году он заболевает.

Тщетно Климент VII старался его успокоить. Он передавал ему через своего секретаря и через Себастьяно дель Пьомбо, чтобы он не переутомлялся, соблюдал меру, работал не спеша, совершал иногда прогулкд и не низводил себя до положения поденщика[199]. Осенью 1531 года опасались за его жизнь. Один из» его друзей писал к Валори: «Микеланджело истощен и похудел. Я говорил о нем недавно с Буджардини, и с Антонио Мини: мы сошлись на одном, — что ему немного осталось жить, если об этом серьезно не позаботиться. Он слишком много работает, мало и плохо ест, спит еще того меньше. Вот уже год, как он страдает головными болями и болезнью сердца»[200]. Климент VII на самом деле встревожился: 21 сентября 1531 года он издал грамоту, запрещавшую Микеланджело, под страхом отлучения от причастия, работать над чем‑либо другим, кроме гробниц Юлия II и Медичи[201], чтобы беречь свое здоровье и «быть в состоянии более долгое время прославлять Рим, свой род и себя».

Он оберегал его от назойливости Валори и от богатых нищих, которые по обыкновению клянчили у него произведения искусства и навязывали Микеланджело новые заказы. «Когда от тебя просят картины, — писал он ему через других, — привяжи кисть к ноге, сделай несколько линий и скажи: — Картина готова»[202]. Он выступил посредником между Микеланджело и наследниками Юлия II, которые становились угрожающими[203]. В 1532 году был подписан четвертый договор между представителями герцога Урбинского и Микеланджело относительно гробницы: Микеланджело обязывался сделать новую модель памятника, сильно уменьшенную[204], выполнить ее в течение трех ле г и уплатить все издержки, так же как и 2000 дукатов, в счет сумм, полученных им ранее от Юлия II и его наследников. «Достаточно, — пишет Себастьяно дель Пьомбо, — чтобы в произведении хоть немного вами попахивало» (un poco del vostro odore)[205]. Печальные условия, так как Микеланджело сам расписывался в несостоятельности своего большого проекта, и при этом ему нужно было еще приплачивать! Но из года в год это была действительно несостоятельность его жизни, несостоятельность Жизни, в которой Микеланджело расписывался каждым из своих исполненных отчаяния произведений.

Вслед за проектом памятника Юлию II рухнул проект гробницы Медичи. 25 сентября 1534 г. Климент VII умер. Микеланджело, на его счастье, не было! в то (время во Флоренции. Уже давно жил он там в беспокойстве, так как герцог Алессандро Медичи его ненавидел. Не питай он такого уважения к папе[206], он велел бы убить Микеланджело. Враждебность его еще обострилась после того, как Микеланджело отказался содействовать порабощению Флоренции и не захотел возводить башню, которая господствовала бы над городом: черта мужества, показывающая, насколько велика была в этом робком человеке любовь к родине. С этих пор Микеланджело всего ожидал со стороны герцога, и когда Климент VII умер, он своим спасением был обязан исключительно случаю, которому угодно было, чтобы он в ту минуту находился вне Флоренции[207]. Он туда больше he вернулся. Ему не пришлось больше ее увидеть. Вопрос о капелле Медичи отпал, она никогда не была окончена. То, что нам известно под этим именем, имеет лишь отдаленное отношение к тому, о чем мечтал Микеланджело. До нас дошел, самое большее, скелет стенных украшений. Не только Микеланджело не окончил даже половины статуй[208]и картин, которые он задумал[209], но, когда позднее ученики старались восстановить и восполнить его замысел, он не был даже в состоянии сказать им, в чем этот замысел состоял[210]: такоЕо было его отречение от всех начинаний, что он все позабыл.

23 сентября 1534 года Микеланджело вернулся в Рим, где ему суждено было остаться до самой смерти[211]. Он покинул его за двадцать один год перед тем. За эти двадцать один год он сделал три статуи для неоконченной гробницы Юлия II, семь неоконченных статуй для неоконченной гробницы Медичи, неоконченное преддверие Лауренцианы, неоконченного Христа для святой Марии — на — Минерве, неоконченного Аполлона для Баччо Валори. Он потерял свое здоровье, свою энергию, свою Есру в искусство и в родину. Он потерял брата[212], которого любил больше других. Он потерял отца, которого обожал[213]. В память того и другого он сотворил поэму, полную изумительной скорби, неоконченную, как и все, что он делал, всю горящую желанием умереть:

………………………………………….

Коль небом взят теперь от нашей скорби,

Меня ты пожалей, — как труп живу я.

……………………………………………

Божествен стал ты, смертью смерть минуя.

Уж не изменится ни жизнь, ни воля.

(Пишу, почти что зависть в сердце чуя.)

Ни время уж теперь к тебе, ни доля

Не смеют приступить, что нас учили

Лишь зыбкой радости и твердой боли.

Нет облаков, что солнце нам мрачили,

Часов уж не насилуешься рядом,

И тот не подчинен нужде и силе.

Ваш блеск земным не затемнится чадом,

От дня светлейшего светлей не будет.

………………………………………………………

Душа пример ваш смертный не забудет,

Отец любимый……………………………………..

Не худшее есть смерть, как то считают,

Кому как первый день есть день последний, —

Ступени, что нас к богу приближают.

Там, верю, путь твой ярче и победней,

Там встретимся, когда к небес вершинам

Возьмется сердце от юдольной бредни

И коль любовь между отцом и сыном

Сильнее там, где все добро сильнее[214].

Ничто не удерживает его больше на земле: ни искусство, ни честолюбие, ни нежность, ни надежда, какая бы ни была. Ему шестьдесят лет, жизнь его кажется оконченной. Он одинок, он не верит больше в свои произведения; у него тоска по смерти, страстное желание вырваться наконец от этих «перемен существа и желаний», от «неистовства часов», от тирании «необходимости и случайности».

Увы, увы, как правды мало

И в днях бегущих и в зерцале целом,

Что взгляды пристальные отражает!

Беда тому, кто шаг свой замедляет,

Как сделал я, — а время было мало,

И оказался в возрасте столь зрелом,

Что ни раскаяться в порыве смелом,

Ни столковаться с смертью не могу я.

С самим собой враждуя,

Я слезы лью, не облегчая бремя:

Зло худшее — потерянное время.

Увы, увы, и даже озираясь

На прожитое, я не нахожу там

Ни часа, чтоб был дан мне в обладанье!

Надежды ложные, мечты, желанья, —

Любя, пылая, плача, содрогаясь,

Всем страстным заплатил я дань минутам,

Как жертву, бросили меня всем путам

Вдали от правды ясной,

Средь темноты ужасной, —»

И время‑то тогда казалось малым:

Продлись оно — я был бы все ж усталым.

Иду, увы, куда и сам не знаю,

И я боюсь, что время прохожденье

Я вижу лишь с закрытыми глазами,

Иль листья и кора сменились сами.

Смерть и душа по отношенью к раю

Мое испытывают положенье.

О, если б в заблужденьи

Я был по божьей воле!

В том ада доля,

Что, видя благо, отдал злому дань я.

Теперь осталось мне лишь упованье[215].

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОТРЕЧЕНИЕ

I

ЛЮБОВЬ

I' me la morte, in te la vita mia. Я — смерть себе, и жизнь моя — в тебе лишь[216].

Тогда в этом опустошенном сердце, отказавшемся ото всего, что его живило, подымается новая жизнь, вновь зацветает весна, любовь зажигается более светлым пламенем. Но в любви этой не было уже почти ничего эгоистического и чувственного. Это было мистическое юбожание красоты некоего Кавальери. Это была религиозная дружба с Витторией Колонна, — страстное общение двух душ в боге. Наконец это была отеческая нежность к осиротевшим племянникам, жалость к бедным и слабым, святое милосердие.

Любовь Микеланджело к Томмазо деи Кавальери легко может смутить ограниченные умы (нравственные или безнравственные). Даже в Италии конца Возрождения она рисковала вызвать досадные толкования. Аретино делал по поводу ее оскорбительные намеки[217]. Но оскорбления со стороны таких людей, как Аретино (а они всегда найдутся), не могут достигнуть до Микеланджело. «Они создают в своем сердце Микеланджело из того материала, из которого создано их собственное сердце»[218].

Не было души чище души Микеланджело. Ни одна душа не имела о любви понятия более религиозного.

«Я часто слышал, — говорит Кондиви, — как Микеланджело говорил о любви; те, которые присутствовали при этом, находили, что рассуждал он совершенно так же, как Платон. Что касается до меня, то я не знаю, как Платон рассуждал по этому поводу, но, находясь с Микеланджело в столь продолжительных и близких сношениях, я прекрасно знаю, что из уст его исходили речи в высшей степени достойные почтения и способные угасить в молодых людях беспорядочные желания, которые их волнуют».

Но в этом платоническом идеализме не было ничего литературного и холодного; он соединялся с неистовством мысли, которое делало Микеланджело добычей всего прекрасного, что встречалось ему — на пути. Он сам знал это и высказал однажды, отклоняя приглашение своего друга Джаннотти:

«Когда я вижу человека, обладающего каким‑нибудь талантом или умственным дарованием, человека, который умеет что‑нибудь делать или говорить о чем‑нибудь лучше остальных людей, я чувствую потребность влюбиться в него, и тогда я отдаюсь ему всецело, не принадлежа уже себе… Вы все так богато одарены, что я потеряю свою свободу, прими я ваше предложение; каждый из вас похитил бы у меня кусочек меня самого. Все, вплоть до танцора или музыканта на лютке, могут сделать со мною все, что им угодно, если они достигли совершенства в своем искусстве. Вместо того, чтобы отдохнуть, укрепиться, развлечься в вашем обществе, у меня душа будет растерзана и пущена по ветру, так что в течение многих дней после этого я не буду знать, в каком мире я движусь»[219].

Если его до такой степени покоряла красота мыслей, слов или звуков, насколько более должна была побеждать его красота тела!

Могущество прекрасных лиц мне — шпора.

Утехи высшей в мире я не знаю…[220]

Для этого великого создателя удивительных форм, бывшего в то же время великим верующим, прекрасное тело было божественно, — прекрасное тело было самим божеством, являющим себя через покровы плоти. Как Моисей к Неопалимой купине, он приближался к нему с трепетом. Предмет его обожания поистине был для него, как он сам выражался, «Идолом». Он распростирался у его ног; и это добровольное унижение великого человека, которое было в тягость самому Кавальери, было тем более странно, что часто у прекрасноликого идола душа была пошлой и презренной, как, например, у Фебо ди Поджо. Но Микеланджело ничего не замечал… Действительно ли он ничего не замечал? Он не хотел ничего замечать; в своем сердце он доканчивал начатую статую.

Самым первым по времени из этих идеальных возлюбленных, из этих живых грез был Герардо Перини, — около 1522 года[221]. Затем, в 1533 году, Микеланджело влюбился в Фебо ди Поджо, а в 1544–м[222]в Чеккино деи Браччи, Таким образом, привязанность его к Кавальери не была исключительной и единственной; но она была длительной и достигала высокой степени восторженности, которую до известной степени делала законной не только красота, но и нравственное благородство друга.

«Превыше, без сравнения, всех других он любил, — говорит Вазари, — Томмазо деи Кавальери, римского дворянина, молодого и страстно влюбленного в искусство; он сделал на картоне его портрет в натуральную величину, — единственный нарисованный им портрет, так как он питал отвращение к копированию живых людей, разве только они отличались несравненной красотой».

Варки прибавляет:

«Когда я увидел в Риме мессера Томмазо Кавальери, он отличался не только несравненной красотою, но и обладал таким изяществом манер, столь изысканным образом мыслей и благородством поведения, что чем больше его знали, тем больше он заслуживал любви»[223].

Микеланджело встретил его в Риме осенью 1532 года. Первое письмо от Кавальери, в ответ на пламенные признания Микеланджело, исполнено достоинства:

«Я получил от вас письмо, которое тем более мне дорого, что оно было для меня неожиданно; я говорю: неожиданно, потому что я не считаю — себя достойным получать письма от такого человека, как вы. Что касается до того, что вы пишете в мою похвалу, и до тех моих работ, к которым, по вашим уверениям, вы почувствовали немалую симпатию, я отвечу вам, что они вовсе не такого свойства, чтобы дать повод человеку такого гения, как вы, — ибо не только равного вам, но и второго на земле не существует, — обращаться с письмом к молодому человеку, делающему первые шаги и столь невежественному. Тем не менее я не могу поверить, чтобы вы лгали. Я думаю, даже уверен, что склонность, которую вы ко мне испытываете, обусловливается исключительно любовью, которую такой человек, как вы, олицетворяющий собою искусство, естественно питает к тем, кто любит искусство и себя ему посвящает. Я принадлежу к этим последним и в отношении любви; к искусству не уступлю никому. Я всецело отвечаю на ваше расположение и уверяю вас: никогда ни одного человека я не любил так, как вас, и ни одна дружба не казалась мне более желательной… Прошу вас при случае (воспользоваться моими услугами и предоставляю себя в вечное ваше распоряжение.

Всецело преданный вам Томмазо Кавальери»[224].

Кавальери, повидимому, все время сохранял этот тон почтительного, и сдержанного чувства. Он остался верен Микеланджело до его кончины, при которой он присутствовал. Он пользовался его доверием; он считался единственным человеком, оказывавшим на него влияние, причем он имел редкую заслугу употреблять это влияние всегда на пользу и на величие своего друга. Это он уговорил Микеланджело окончить деревянную модель купола св. Петра. Он сохранил для потомства планы Микеланджело, относящиеся к постройке Капитолия, и трудился над их осуществлением. Он, наконец, после смерти Микеланджело наблюдал за выполнением его последней воли.

Но дружба к. нему Микеланджело» была как бы любовным безумием. Он писал ему бредовые письма. Обращался он к своему идолу, повергшись в прах[225]. Он называет его «могучим гением… чудом… светочем нашего века»; он умоляет его» «не презирать его за то, что он не может сравниться с ним, которому нет равных». Он приносит ему в дар все свое настоящее, все свое будущее и прибавляет:

«Я испытываю бесконечную скорбь оттого, что не могу отдать вам также и своего прошлого, чтобы продлить мое служение вам, так как будущее будет кратковременно: я слишком стар…[226]Я не думаю, чтобы что‑нибудь могло разрушить нашу дружбу, хотя мои слова и самонадеянны, ибо я ниже вас бесконечно…[227]Забыть ваше имя для меня то же, что забыть о пище, которая поддерживает мою жизнь; да, скорей я могу забыть о пище, которая маня питает и подкрепляет только тело, без всякого удовольствия, чем ваше имя, которое питает и тело и душу, наполняя их такою сладостью, что покуда я о вас думаю, я не испытываю ни страданий, ни страха смерти…[228]Душа моя находится в руках того, кому я ее предал…[229]Если бы я принужден был перестать о нем думать, я думаю, что умер бы на месте»[230].

Он делает Кавальери великолепные подарки:

«Удивительные рисунки, чудесные головы красным и черным карандашом, сделанные с целью научить его рисовать. Затем он нарисовал для него Ганимеда, взятого на небо зевсовым орлом, Тития с коршуном, питающимся его сердцем, падение Фаэтона в По, с солнечной колесницей и вакханалией детей, все — произведения редкой красоты и невообразимого совершенства»[231].

Он посылал ему также сонеты, иногда замечательные, часто темные, многие из которых вскоре стали читаться в литературных кругах и сделались известными по всей Италии[232]. Про нижеследующий сонет говорят, что он был «лучшим лирическим стихотворением в Италии XVI века»[233]:

С прекрасным взором вашим зрю заране

Тот свет, что видеть глаз мой слеп и беден.

Чтоб груз нести для ног хромых, потребен

Ваш шаг уверенный при стройном стане.

Лечу на ваших крыльях я заране,

С рассудком вашим в небо мчусь, победен,

Пo вашей воле — то багров, то бледен,

В огне дрожу, горю в сыром тумане.

И воли нет моей вне вашей воли,

Все мысли в вашем сердце, словно в чуде,

Слова мои — лишь ваше дуновенье.

Без вас, один, я — как луна, не боле,

Которую постольку видят люди,

Поскольку солнца есть там озаренье[234].

Еще более знаменит другой сонет, одна из наилучших песен, когда‑либо написанных в честь совершенной дружбы:

Когда любви источник — безупречный,

Когда влюбленные равны местами,

Коль ровный рок свирепствует над нами,

Коль сердце волею ведется встречной,

Коль в двух телах одной душою вечной

Несемся к небу парными крылами,

Коль золочеными Амур cтрелами

Пронзил обоим весь состав сердечный,

Коль каждый любит не себя, — другого, —

Коль вкус один храним, едину меру,

Коль к одному душой стремиться надо,

Коль в сотнях пламя не найти такого, —

Такую связь любви, такую веру

Разрушит ли минутная преграда?[235]

Это самозабвение, эта пламенная отдача всего своего существа, которое растворяется в любимом существе, не всегда сопровождается подобной ясностью. Часто брала верх печаль, и душа, одержимая любовью, билась, стеная.

Пылаю, плачу, гибну я — и сердце

Питается подобной пищей…[236]

«Ты, в жизни радости меня лишавший»,

— говорит он в другом месте Кавальери[237].

Этим слишком пламенным стихам «нежный возлюбленный господин»[238]Кавальери противополагал свою благоСклонную и спокойную холодность[239]. В глубине душй преувеличивания этой дружбы его смущали. Микеланджело извинялся за это:

Не гневайся, что так тебя люблю я:

Ты лучшим представляешься мне чудом[240], —

Одна душа к другой так воспылала.

Чему учусь, красот твоих взыскуя,

Зло понимается обычным людом.

Понять кто хочет, пусть умрет сначала[241].

И действительно, эта страсть к красоте ничем не оскорбляет нравственности[242]. Но сфинкс этой пламенной, смутной[243]и, несмотря ни на что, целомудренной любви все же оставляет беспокойное и бредовое впечатление.

Эти болезненные привязанности — отчаянная попытка опровергнуть небытие его жизни и создать любовь, по которой он. изголодался, — к счастью сменила ясная дружба женщины, которая смогла понять этого старого ребенка, одинокого, потерянного в этом мире, и сумела влить в его истерзанную душу немного спокойствия, доверия и разума, меланхолического приятия жизни и смерти.

В 1533 и 1534 годах[244]привязанность Микеланджело к Кавальери достигла своей высшей точки. В 1535 году началось его знакомство с Витторией Колонна.

Она родилась в 1492 году. Отец «ее был Фабрицио Колонна, синьор Пальяно, князь Тальякоццо. Мать ее, Агнесса да Монтефельтро, была дочерью великого Федериго, князя Урбинского. Род ее был из благороднейших в Италии, одним из тех, в которых лучше всего воплотился лучезарный дух Возрождения. Семнадцати лет она вышла замуж за маркиза Пескара, Ферранте Франческо д’Авалос, великого полководца, победителя при Павии. Она любила его; он ее не любил нисколько. Она не была красивой[245]. Известные нам медали с ее портретом изображают мужественные, волевые и немного резкие черты: высокий лоб, длинный и прямой нос, короткая и суровая верхняя губа, нижняя губа слетка выпячивается, рот сжат, подбородок выдается[246]

Филонико Аликарнассео, знавший ее и написавший ее биографию, несмотря на почтительность выражений, употребляемых им, дает понять, что она была некрасива: «Выйдя замуж за маркиза Пескара, — говорит он, — она прилежно стала развивать свод духовные способности; ибо, не обладая большою красотою, она украсила себя образованием, чтобы обеспечить себе бессмертную красоту, которая не преходит, как та, другая». Она была до страстности. интеллектуальна. В одном из своих сонетов она сама говорит, что «грубые чувства, бессильные создать гармонию, производимую чистою любовью благородных душ, никогда не пробуждали в ней ни наслаждения, ни страдания… Ясное пламя, — прибавляет она, — возносит мое сердце на такую высоту, что низкие мысли оскорбляют его». Ни с какой стороны она не создана была, чтобы быть любимой блестящим и чувственным Пескара; но, по нелогичности любви, она создана была, чтобы любить его и претерпевать от этого страдания.

Она, действительно, жестоко страдала от измен своего мужа, который обманывал ее в собственном же доме, на глазах у всего Неаполя. Тем не менее, когда в 1525 году он умер, она не могла утешиться. Она нашла себе прибежище в религии, и в поэзии. Она вела затворническую жизнь в Риме, потом в Неаполе[247], сначала не отказываясь от мирских мыслей: она искала уединения лишь для того, чтобы погрузиться d воспоминания о своей любви, которую она воспела в стихах. Она поддерживала отношения со всеми великими писателями Италии. с Садолетом, Бембо, Кастильоне, который вручил ей рукопись своего «Cortegiano» («Придворный»), с Ариосто, прославившим ее в своем «Неистовом Роланде», с Паоло Джовио, Бернардо Тассо, Лодовико Дольче. Начиная с 1530 года, ее сонеты распространились по всей Италии и доставили ей несравненную славу среди современных ей женщин. Удалившись на Искию, она неустанно воспевала свою преображенную любовь в уединении прекрасного острова, окруженная гармоническим морем.

Но, начиная с 1 534 года, религия всецело ее захватила.

Ею овладел дух католической реформы, религиозное свободомыслие, которое, избегая раскола, стремилось тогда возродить церковь. Неизвестно, знала ли она в Неаполе Хуана Вальдеса, но она была потрясена проповедями Бернардино Окино Сьеннского[248]; она была дружна с Пьетро Карнесекки[249], с Джиберти, с Садолетом, с благородным Реджинальдом Полем и с самым крупным из эт, их прелатов — реформаторов, которые в 1536 году образовали Collegium de emendandâ Ecclesia[250], — с кардиналом Гаспаро Контарини[251], который тщетно пытался установить во время Регенбургского собора единомыслие с протестантами и который имел смелость написать следующие мощные слова[252]:

«Закон Христов есть закон свободы… Нельзя назвать управлением такой строй, при котором правила устанавливаются волею одного человека, по природе своей склонного к злу и руководимого бесчисленными страстями. Нет!: Всякое главенство есть главенство разума. Предметом своим оно имеет приведение правильными путями тех, кто ему подчинен, к правильной их цели — счастью. Главенство папы есть также главенство разума. Папа должен знать, что главенство его простирается над людьми свободными Он не должен Повелевать, запрещать или разрешать по своему произволу, но исключительно согласно правилам разума, согласно божественным заповедям и согласно правилу Любви, — правилу, приводящему все к богу и к общему благу».

Виттория была одной из самых восторженных душ в этой небольшой идеалистической группе, в которой соединялись люди с наиболее чистой совестью в Италии. Она вела переписку с Рене Феррарской и с Маргаритой Наваррской; и Пьр — Паоло Верджерио, перешедший впоследствии в протестантство, называл ее «одним из светочей истины». Но когда началось движение контрреформации, руководимое безжалостным Караффой[253], на нее напало смер тельное сомнение. Душа у нее, как и у Микеланджело, была страстной, но слабой; ей необходимо было верить, она не в силах была противостоять авторитету церкви. «Она не переставала мучить себя постами, власяницами, пока на костях оставалось мясо»[254]. Друг ее, кардинал Поль[255], вернул ей спокойствие, принудив ее к подчинению, заставив смириться гордыню разума и забыть себя в боге. Она исполнила это с опьянением самопожертвования… Если бы она принесла в жертву только одну себя! Но вместе с собою она пожертвовала, и всеми своими друзьями; она отреклась от Окино, писания которото она передала римской инквизиции; подобно Микеланджело, эта великая душа была сломлена страхом. Она топила угрызения своей совести в безотрадном мистицизме:

«Вы видели, в каком хаосе неведения я обреталась, в каком лабиринте ошибок я блуждала, имея тело в непрестанном движении, с целью обрести покой, и душу и непрерывном волнении, с целью обрести м, ир. Бог захотел, чтобы сказано было мне: «Fiat lux!», чтобы узрела я, что я — ничто и что все пребывает во Христе»[256].

Она призывала смерть, как освобождение. Умерла она 25 февраля 1547 года.

Она познакомилась с Микеланджело как раз в Ту пору своей жизни, когда она более всего была проникнута свободным мистицизмом Вальдеса и Окино. Эта меланхолическая и беспокойная женщина, всегда нуждавшаяся в руководителе, на которого она могла бы опереться, чувствовала не меньшую потребность в более слабом и более несчастном, чем она, существе, на которое она могла бы истратить всю материнскую любовь, переполнявшую ее сердце. Она постаралась скрыть от Микеланджело свое смятение. Ясная по внешности, сдержанная, немного холодная, она доставляла ему то спокойствие, которого сама искала от других. Их дружба, намечавшаяся в 1535 году, сделалась тесной, начиная с осени 1538 года, и всецело была основана на боге. Виттории было сорок шесть лет, ему было шестьдесят три. Она жила в Риме, в монастыре Сан — Сильвестро — ин — Капите, под Монте Пинчио. Микеланджело обитал около Менте Кавалло. Они сходились по воскресеньям в церкви Сан — Сильвестро на Монте Кавалло. Брат Амброджо Катерино Полити читал им послания апостола Павла, которые они вместе обсуждали. Португальский художник Франсишко да Оланда сохранил нам память об этих беседах в своих четырех «Диалогах о живописи»[257]. В них содержится живая картина этой серьезной и нежной дружбы.

Когда Франсишко да Оланда в первый раз посетил церковь Сан — Сильвестро, он застал там маркизу Пескара с некоторыми друзьями за слушанием душеспасительного чтения; Микеланджело там не было. Когда чтение послания было окончено, любезная женщина, улыбаясь, сказала чужеземцу:

— Конечно, Франсишко да Оланда охотнее выслушал бы какую‑нибудь речь Микеланджело, чем эту проповедь.

На что Франсишко с глупой обидчивостью ответил:

— Как, сударыня, ваша светлость полагает, что я ничего другого не могу понять и годен только для живописи?

— Не будьте так обидчивы, мессер Франсишко, — сказал Латтанцио Толомеи, — маркиза именно убеждена в том, что живописец годен на все. В таком почете у нас, итальянцев, живопись! Но, может быть, своими словами она хотела к удовольствию, полученному вами, прибавить удовольствие послушать Микеланджело.

Ф|рансишко рассыпался в извинениях, а маркиза сказала одному из своих слуг:

— Поди к Микеланджело и скажи ему, что я и мессер Латтанцио после богослужения остались в этой часовне, где такая приятная прохлада, и если он хочет потратить немного времени, это будет к большой нашей пользе… Но, — прибавила она, зная диковатость Микеланджело, — не говори ему, что Франсишко да Оланда, испанец, находится здесь.

В ожидании, когда вернется посланный, они продолжали беседу, придумывая, каким образом заставить Микеланджело заговорить об искусстве так, чтобы он не заметил их намерения; потому что, если бы он его заметил, он тотчас же отказался бы продолжать разговор.

«Наступила минута молчания. Раздался стук в дверь. Мы выразили опасение, что маэстро не придет, раз ответ прибыл так быстро. Но моей звезде было угодно, чтобы Микеланджело, живший в двух шагах оттуда, как (раз был в дороге по направлению к Сан — Сильвестро; он шел по Эсквилинекой ул, ице, в сторону Терм, ведя философскую беседу со своим учеником Урбино. И так как наш посланный встретился с ним и привел его с собою, то это уже он сам своей особой стоял на пороге. Маркиза поднялась И долго говорила с ним, стоя, отдельно от других, раньше чем пригласила занять его место между ею и Латтанцио».

Франсишко да Оланда сел около него; но Микеланджело не обратил никакого внимания на своего соседа, что того задело за живое. Франсишко произнес с обиженным видом:

«— По, и стине лучший способ не быть кем‑нибудь замеченным — это поместиться прямо у него перед глазами».

Микеланджело посмотрел на него с удивлением и сейчас же вежливо извинился:

«— Простите, мессер Франсишко; но правде сказать, я вас не заметил только потому, что смотрел лишь на маркизу.

Между тем Виттория после некоторого молчания начала с искусством, которого нельзя достаточно расхвалить, ловким и скромным образом говорить о множестве вещей, не касаясь живописи. Можно было это сравнить ç трудной и искусной осадой крепости; а у Микеланджело был вид осажденного врага, зоркого и недоверчивого, который там помещает отряды, тут поднимает мосты, в другом месте закладывает мины, держит бдительный гарнизон у ворот и на стенах. Но в конце концов маркиза одержала верх. И действительно, никто бы не смог устоять перед нею.

— Ну, — сказала она, — нужно признаться, что всегда проигрываешь дело, когда борешься с Микеланджело его же собственным оружием — хитростью. Чтобы заставить его замолчать и чтобы последнее слово осталось за нами, мессер Латтанцио, нужно завести с ним разговор о судебных процессах, о папских буллах, или хотя бы… о живописи».

Этим искусным маневром разговор был переведен на почву искусства. Виттория начала беседовать с Микеланджело об одном благочестивом сооружении, которое она имела намерение воздвигнуть; и Микеланджело тотчас же вызвался осмотреть выбранное для этого место, чтобы набросать план.

«— Я бы не осмелилась просить вас о столь большом одолжении, — ответила маркиза, — хотя и знаю, что вы во всем следуете заповеди спасителя, который унижтл гордых и возвышал смиренных… Вот почему люди, которые вас знают, ценят личность Микеланджело еще более, чем его произведения, между тем как те, что лично вас не знают, превозносят слабейшую часть вас самих, то есть творения рук ваших. Но не меньшей похвалы, по моему разумению, заслуживает, и то обстоятельство, что вы так часто предаетесь уединению, избегая наших бесполезных бесед, и, вместо того чтобы делать портреты всех князей, которые вас просят об этом, вы посвятили почти всю вашу жизнь одному великому произведению».

Микеланджело скромно отклоняет эти похвалы и выражает свое отвращение к болтливым и праздным людям — вельможам или папам, — которые считают себя вправе навязывать свое общество художнику, когда для дополнения своей задачи ему уже не хватает жизни.

Затем беседа переходит на возвышеннейшие вопросы искусства, о которых маркиза говорит о религиозной серьезностью. Для нее, как и для Микеланджело, произведение искусства есть исповедание веры.

«— Хорошая живопись, — говорит Микеланджело, — приближается к богу и соединяется с ним… Она — только копия с его совершенств, тень его кисти, его музыки, его мелодии… Поэтому художнику отнюдь не достаточно быть великим и искусным мастером. Скорее я полагаю, что жизнь его должна протекать, насколько возможно, в чистоте и святости, чтобы дух святой руководил его мыслями…»[258]

Так проходил день в этих беседах, поистине священных, полных торжественной ясности, в обрамлении церкви Сан — Сильвестро, если только друзья не предпочитали продолжать свой разговор в саду, описанном Франсишко да Оланда, «близ фонтана, в тени лавровых кустов, сидя на каменной скамье, прислоненной к стене, сплошь обвитой плюшем», откуда открывался вид на Рим, расстилавшийся у их ног[259].

Прекрасные! собеседования эти, к несчастью, продолжались недолго^1. Их внезапно оборвал религиозный кризис, пережитый маркизой Пескара, В 1541 году она покинула Рим, чтобы удалиться в монастырь, сначала в Орвьето, затем в Витербо.

«Но она часто покидала Витербо и приезжала в Рим с единственной целью повидать Микеланджело. Он был увлечен божественным ее разумом, и она платила ему тем же. Он получил от нее и сохранил множество писем, полных целомудренной и нежнейшей любви, таких, на какие была способна эта благородная душа»[260].

«По ее желанию, — добавляет Кондиви, — он исполнил статую обнаженного Христа, который, будучи снят с креста, упал бы, как недвижный труп, к ногам пречистой своей матери, если бы двое ангелов не поддержали его за руки. Она сидит у подножия креста, лицо ее плачет и страдает, и, распростерши свои руки, она подымает длани к небу. На крестном древе можно прочесть слова «Non vi si pensa quanito sangue costa»[261]. Из любви к Виттории Микеланджело нарисовал еще распятого Иисуса Христа не мертвым, как обычно его изображают, а живым, с лицом, обращенным к отцу и восклицающим: «Эли, Эли!» Тело не опускается безвольно, оно корчится в последних судорогах агонии».

Быть может, Витторией также были внушены два великолепных рисунка к «Воскресению», находящиеся в Лувре и в Британском музее. В луврском рисунке геркулесообразный Христос с яростью отбросил тяжелую гробовую плиту; у него одна нога еще в могиле, и, подняв голову, подняв руки, он устремляется к небу в страстном порыве, напоминающем одного из луврских «Пленников». Вернуться к богу! Покинуть этот мир, этих людей, на которых он даже не смотрит, в бессмысленном ужасе ползающих у его ног! Вырваться из мерзости этой жизни, наконец‑то, наконец‑то!.. В рисунке Британского музея больше ясности. Христос вышел из гробницы: он парит, его сильное тело плывет по воздуху, который его ласкает; скрестив руки, запрокинув назад голову, закрыв глаза в экстазе, он Подымается в сияньи, как солнечный луч.

Таким образом, Виттория открыла для искусства Микеланджело область веры. Она сделала больше: подстрекнула его поэтический гений, пробудившийся под влиянием любви к Кавальери[262]. Она не только просветила его отно сительно религиозных откровений, о которых он имел смутное предчувствие, но, как доказал нам Тоде, подала ему пример прославления их в стихах. В самом начале их дружбы появились первые «Духовные сонеты» Виттории[263]. Она посылала их своему другу по мере написания[264].

Он почерпал в них утешительную сладость, новую жизнь. Прекрасный ответный сонет, обращенный к ней, свидетельствует о его нежной благодарности:

Блаженный дух, ты с пламенным стараньем

В жизнь сердце шлешь, что в смерти застарело,

Меня в стране, где все светло и цело,

Встречаешь не в пример другим созданьям.

Как прежде взору, так теперь мечтаньям

Ты предстаешь, и горестное тело

Надеждой вновь питается несмело,

Что наравне с другим живет желаньем.

Такие речи обращались ныне

Ко мне среди такого попеченья,

Что все — тебе в писаниях напрасных.

Стыду я послужил бы и гордыне,

Когда б пустые дал изображенья

Взамен живых созданий и прекрасных[265].

Летом 1544 года Вдттория вернулась в Рим в монастырь св. Анны, где и оставалась до самой смерти. Микеланджело посещал ее там. Она с любовью о нем думала, стараясь вносить какую‑нибудь отраду и удобство в его существование, делать ему незаметным образом какие‑нибудь маленькие подарки. Ню хмурый старик, «не хотевший ни от кого принимать подарков»[266], — даже от тех, кого он больше всего любил, — тказывал ей в этом удовольствии.

Она умерла. Он видел, как она умирала, и произнес эти трогательные слова, показывающие, какую целомудренную сдержанность сохранила их великая любовь:

«Ничто не приводит меня в большее отчаяние,!как мысль, что я не поцеловал ее лицо в лоб, как поцеловал ей руку»[267].

«Смерть эта, — цишет Кондиви, — надолго его ошеломила: казалось, он лишился рассудка».

«Она хотела мне величайшего добра, — ‘Печально говорил впоследствии Микеланджело, — и я со своей стороны хотел ей того же. (Mi voleva grandissimo bene, e io non meno a lei.) Смерть похитила у меня великого друга».

Он написал на эту смерть два сонета. Один из них, всецело пропитанный платоническим духом, отличается тяжелой изысканностью, бредовым идеализмом; он похож на ночное небо, исчерченное молниями. Микеланджело сравнивает Виттюрию с молотом божественного ваятеля, извлекающего из материи возвышенные мысли:

Коль грубый молот мой из твердой глыбы

Исторг различные изображенья,

Они лишь от творца ведут движенья

И жить без чуждой воли не могли бы.

Лишь в небесах божествен молот, ибо

Себе и всем другим он украшенье.

Не может молот быть без повторенья,

Лишь в нем соединились все изгибы.

И, так как тем сильней удара сила,

Чем выше вознесен над наковальней, —

Мой в небеса вознесся надо мною,

Чтоб до конца то дело доходило,

При помощи твоей первоначальной,

Что одиноко шло стезей земною[268].

Другой сонет, более нежный, провозвещает победу любви над смертью:

Виновница стенаниям и крикам

От мира и от глаз моих сокрылась.

Природа, что возвысить нас стремилась,

Поражена теперь стыдом великим.

Пусть смерть не говорит в восторге диком,

Что солнце солнц навеки закатилось.

Любовью смерть поправ, ты возвратилась

Жить на земле и в небе с райским ликом.

Старалась смерть неправая и злая

Окутать тенью житие святое,

Души ее красоты заглушая.

Творения ж ее твердят другое.

Видна живее жизни жизнь живая

И смертью небо взято, ей чужое[269].

За время этой серьезной и ясной дружбы[270]Микеланджело исполнил свои последние великие произведения в области живописи и скульптуры: «Страшный суд», фрески Павловой капеллы и, наконец, гробницу Юлия II.

Микеланджело, покидая в 1534 году Флоренцию с тем, чтобы поселиться в Риме, думал, что, освободившись со смертью Климента VII от других работ, он сможет спокойно окончить гробницу Юлия II и затем умереть, очистив совесть от этой тяжести, которая всю жизнь на нем лежала. Но не поспел он туда приехать, как снова позволил новым хозяевам сковать себя цепями.

«Павел III призвал его к себе и просил поступить к нему на службу… Микеланджело отказался, сказав, что он не может, так как он был связан договором с герцогом Урбднским, пока гробница Юлия II не будет окончена. Тогда папа разгневался и сказал: —У меня уже тридцать лет это желание; что же, теперь я стал папой и все‑таки не смогу его удовлетворить? Я разорву договор, я хочу, чтобы ты, несмотря ди на что, поступил ко мне на службу»[271].

Микеланджело готов был бежать.

«Он хотел приютиться в окрестностях Генуи, в аббатстве епископа Алерийского, который был его другом и другом Юлия II; там, неподалеку от Каррары, он с удобством окончил бы свою работу. Приходила ему мысль уехать также в Урбиьо, место спокойное, где он надеялся встретить благосклонное отношение в память Юлия II; с этим намерением он даже послал туда одного из своих близких людей, чтобы купить там дом»[272].

Но когда надо было решиться, у него, как всегда, не хватило силы воли; он боялся последствий своих поступков, он стал тешиться вечной своей иллюзией, вечно его обманывавшей, что он может выйти из положения путем какого‑нибудь компромисса. Снова он позволил себя привязать и продолжал тащить свои колодки до конца дней.

1 сентября 1535 года грамотой Павла III Микеланджело был назначен главным архитектором, скульптором и живописцем папского дворца. С апреля месяца того же года Микеланджело взял на себя работу по «Страшному суду»[273]. Он всецело занят был этим произведением с апреля 1 536 по ноябрь 1 541 года, то есть в течение пребывания Виттории в Риме. Во время этой огромной работы, — вероятно, в 1539 году, — старик упал с лесов и сильно ушиб ногу. «От боли и от досады он не допускал никакого врачебного ухода»[274]. Он терпеть не мог врачей, и в своих письмах выказывал смешное беспокойство, когда узнавал, что кто‑нибудь из его близких имел неосторожность обратиться к их помощи.

«На его счастье, после его падения, его друг Баччо Ронтини из Флоренции, который был умнейшим врачом и был очень к нему привязан, сжалился над ним и в один прекрасный день постучался в его дверь. Так как никто на стук не отвечал, он понялся и стал обходить комнаты, пока не достиг той, где лежал Микеланджело. Последний, увидя его, пришел в отчаяние. Но Баччо не захотел уходить и покинул его только тогда, когда он выздоровел»[275].

Как некогда Юлий II, Павел III тоже заходил смотреть, как пишет Микеланджело, и высказывал свое мнение. Приходил он в сопровождении своего церемониймейстера Биаджо да Чезена. Однажды он спросил последнего, что тот думает о произведении Микеланджело. Биаджо, который был, по словам Вазари, человеком весьма щепетильным, объявил, что в высшей степени неблагопристойно в столь торжественном месте изображать такую массу неприличной наготы; живопись эта, — присовокупил он, — подходила бы для бань или гостиниц. Возмущенный Микеланджело, когда Биаджо вышел, сделал по памяти его портрет. Он изобразил его в аду в виде Миноса с большой змеей, обвившейся вокруг его ног, посреди целой горы дьяволов. Биаджо пожаловался папе. Павел III ответил шуткою: «Если бы Микеланджело» поместил тебя в чистилище, я бы еще мог кое‑что сделать для твоего спасения; ио он поместил тебя в ад, и тут я ничего не могу поделать: из ада нет никакого спасения»[276].

Не один Биаджо находил живопись Микеланджело непристойной. Италия делалась скромницей; уже близилось время, когда инквизиция притянула к ответу Веронезе за неблагопристойность его «Вечери у Симона»[277]. Не было недостатка в людях, возмущавшихся «Страшным судом».

Громче всех кричал Аретино. Маэстро порнографии взял на себя труд преподать уроки пристойности целомудренному Микеланджело[278]. Он написал ему письмо, по бесстыдству достойное Тартюфа[279]. Он обвинял его в том, что он изображает такие вещи, которые могут «вогнать в краску публичный дом», и доносил на него зарождающейся инквизиции, «ибо, — говорил он, — преступление состоит главным образом не в отсутствии веры, а в подрыве веры у других». Он убеждал папу уничтожить фреску. К доносу относительно лютеранства он примешивал мерзкие намеки на нравы Микеланджело[280]и в довершение всего обвинял его в том, что он обокрал Юлия II. На это гнусное шантажное письмо, в котором все, что было самого глубокого в душе Микеланджело, — его благочестие, его дружба, его чувство чести, — было загрязнено и оскорблено», на это письмо, которое Микеланджело не мог читать без того, чтобы не смеяться от презрения и не плакать от стыда, он ничего не ответил[281]. Несомненно, он думал о нем то же, что говорил о некоторых своих врагах в своем уничтожающем презрении: что «не стоит с ними сражаться, так как победа над ними не представляет никакой важности». И когда мысли Аретино и Биаджо относительно его «Страшного суда» стали распространяться, он ничего не ответил, ничего не предпринял, чтобы их прекратить. Он ничего не сказал, когда его произведения назвали «лютеранским дерьмом»[282].

Он ничего не сказал, когда Павел IV хотел соскоблить фреску со стены[283]. Он ничего не сказал, когда по приказу папы Даниэле да Вольтерра «обштанил» его героев[284]. Спросили, какого он об этом мнения. Без гнева, со смешанным чувством иронии и жалости, он ответил: «Передайте папе, что это мелочь, которую очень легко привести в порядок. Пусть его святейшество заботится о том, чтобы привести мир в порядок, а чтобы поправить картину, не |Р&буется большого труда». Он знал, с какой горячей верой заканчивал он это произведение среди благочестивых бесед с Витторлей Колонна и под покровительством этой незапятнанной души. Он покраснел бы, если бы ему пришлось защищать целомудренную наготу своих героических замыслов от грязных подозрений и двусмысленностей лицемерных и низких душ.

Когда фреска Сикстинской капеллы была закончена[285], Микеланджело счел себя вправе окончить памятник Юлию II. Но ненасытный папа потребовал, чтобы семидесятилетний старец написал фрески Павловой капеллы[286]. Он едва удержался, чтобы не захватить некоторые из статуй, предназначенных для гробницы Юлия II, с тем, чтобы они послужили украшением его собственной капеллы. Микеланджело должен был почесть за счастье, что ему позволено было подписать пятый и последний договор с наследниками Юлия II. По этому договору он передавал свои готовые статуи[287]и оплачивал двух скульпторов, которые должны были окончить памятник: дополнив эти требования, он навсегда освобождался от всяких обязательств.

Но мытарства его еще не кончилась. Наследники Юлия II продолжали настойчиво требовать от него денег, которые, по их словам, они когда‑то ему выдали. Папа уговаривал его не думать об этом и всецело отдаться работе над Павловой капеллой.

«Но, — отвечал Микеланджело, — рисуют головою, а не руками; кто не владеет своими мыслями, тот себя бесчестит: вот почему я ничего хорошего не могу сделать, шока меня тревожат эти заботы… Я был прикован к этой гробнице всю свою жизнь, я потратил всю свою молодость на попытки оправдать себя в глазах Льва X и Климента VII; я разорился от чрезмерной своей совестливости. Такова воля судьбы моей! Я вижу множество людей, составивших себе состояние, дающее доход в 2 или 3 тысячи экю; а я, после ужасных усилий, добился только того, что обнищал. И меня еще обвиняют в воровстве!.. Перед людьми (не говорю уже: перед богом) я считаю себя за честного человека; я никогда никого не обманывал… Я не вор, я флорентийский горожанин благородного происхождения, сын уважаемого человека… Когда мне приходится защищаться от мерзавцев, я в конце концов делаюсь как помешанный…»[288]

Чтобы удовлетворить своих противников, он собственноручно закончил статуи «Жизни деятельной» и «Жизни созерцательной», хотя договор его к этому не принуждал.

Наконец состоялось открытие памятника Юлию II в Сан — Пьетро — ин — Винколи в январе 1 545 года. Что осталось от прекрасного первоначального плана? Один «Моисей», сделавшийся центральной фигурой, между тем как прежде он представлял собою только деталь. Карикатура на великий замысел!

По крайней мере, с этим было покончено. Микеланджело освободился от кошмара, тяготившего его всю жизнь.

II

ВЕРА

Signior m'e caro, i’zte sol chiamo e’nvoco Contra l'inutil mie cieco tormento.

Тебя, о мой господь, я призываю В защиту от слепой бессильной муки[289].

После смерти Виттории его желанием было вернуться во Флоренцию, чтобы «упокоить свои усталые кости рядом с отцом»[290]. Но, прослужив всю свою жизнь папам, он пожелал остаток дней своих посвятить служению богу. Быть может, его побудила к этому его подруга, и он. исполнил одно из последних ее желаний. Действительно, за месяц до смерти Виттории Колонна, 1 января 1547 г., Микеланджело грамотой Павла III был назначен префектом и архитектором собора св. Петра, с полномочиями по постройке здания. Он принял это назначение не без затруднения. И не настояния папы побудили его взвалить на свои семидесятилетние плечи груз, самый тяжелый изо всех, какие он когда‑либо носил. Он видел в этом обязанность, божественную миссию:

«Многие думают — и я так думаю, — что я поставлен был на это место богом, — писал он. — Несмотря на свой возраст, я не хочу его покидать, потому что я служу из любви к богу и на него возлагаю все свои упования»[291].

Он не принял никакой платы за это священное занятие.

Ему пришлось столкнуться с многочисленными врагами— «с шайкой Сан — Галло»[292], как говорит Вазари, и со всеми администраторами, поставщиками, подрядчиками, чьи плутни, на которые Сан — Галло закрывал глаза, он разоблачал. «Микеланджело, — говорит Вазари, — освободил собор св. Петра от воров и разбойников».

Против него составилась коалиция. Во главе ее стал наглый Нанни ди Баччо Биджо, архитектор, которого Вазари обвиняет в том, что он обокрал Микеланджело, и который стремился занять его место. Распустили слух, что Микеланджело ничего не понимает в архитектуре, что он зря тратит деньги и занимается только тем, что уничтожает работы своего предшественника. Административный комитет по постройке, сам ставший на сторону противников своего архитектора, возбудил в 1551 году торжественное расследование под председательством папы; надсмотрщики и рабочие пришли давать свои показания против Микеланджело, при поддержке кардиналов Сальвиати и Червини[293]. Микеланджело едва удостоил оправдываться: он отказался от всяких прений. «Я не обязан, — сказал он кардиналу Червини, — сообщать ни вам, ни кому‑либо другому, что я должен или хочу делать. Ваше дело — наблюдать за расходами. Остальное касается только меня»[294]. Никогда, по своей неприступной гордости, не соглашался он с кем бы то ни было делиться своими планами. Рабочим, которые жаловались, он отвечал: «Ваше дело быть каменщиками, каменотесами, плотниками, заниматься вашим ремеслом и исполнять мои приказания. А того, что у меня в голове находится, вы никогда не узнаете: это уронило бы мое достоинство»[295].

Против ненависти, которую возбуждало подобное поведение, он не мог бы ни минуты противостоять без покровительства пап[296]. Когда умер Юлий III[297]и папой сделался кардинал Червини, Микеланджело был готов покинуть Рим. Но Маркел II занял престол только мимоходом, и ему на смену явился Павел IV. Снова уверенный в верховном покровительстве, Микеланджело продолжал борьбу. Он счел бы себя опозоренным, и боялся бы за спасение своей души, если бы бросил дело.

«Против своей воли я взялся за него, — говорит он. — Вот уже восемь лет, как я тщетно трачу свои силы среди всяких тягот; и неприятностей. В настоящее время, когда постройка подвинулась настолько, что можно начать возводить купол, отъезд мой из Рима был бы разрушением всей работы, большим оскорблением для меня и великлм грехом для моей души»[298].

Его враги не складывали оружия; и была м, инута, когда борьба приняла трагический характер. В 1563 году самый преданный помощник Микеланджело по постройке св. Петра, Пьер Луиджи Гаэта, был заключен в тюрьму по ложному обвинению в воровстве, а начальник работ, Чезаро да Кастельдуранте, был заколот кинжалом. Микеланджело в ответ на это назначил на место Чезаре Гаэта. Административный комитет прогнал Гаэта и назначил враждебного Микеланджело Нанни ди Баччо Биджо. Микеланджело, вне себя, перестал приходить на постройку. Прошел слух, что он сложил свои полномочия, (и комитет назначил его заместителем Нанни, который тотчас же начал распоряжаться, как полный хозяин. Он думал, что в конце концов восьмидесятивосьмилетний старик, больной и близкий к смерти, утомится. Он плохо знал своего» противника. Микеланджело тотчас же отправился к папе; он пригрозил покинуть Рим, если ему не будет оказана справедливость. Он потребовал нового расследования, доказал неспособность и лживость Нанни и добился того, что Нанни прогнали[299]. Это было в сентябре 1563 года, за четыре месяца до его смерти. Таким образом, до последнего часа ему приходилось бороться против зависти и ненависти.

Не будем жалеть его. Он умел защищаться; и на смертном одре, как говорил он своему брату Джован Симоне, он был способен один «растерзать десять тысяч этих злодеев».

Не считая великого творения св. Петра, последние годы жизни он был занят другими архитектурными работами: Капитолий[300], церковь Санта — Мария — дельи — Анджели[301], лестница библиотеки Сан — Лоренцо во Флоренции[302], Порта Пиа и в особенности церковь Сан — Джованни — деи — Флорентини, — последний из его великих замыслов, как и все другие, не доведенный до конца.

Флорентийцы обратились к нему с просьбой построить в Риме церковь для их сограждан; сам герцог Козимо по этому поводу прислал ему лестное письмо; и Микеланджело, побуждаемый любовью к Флоренции, принялся за работу с юношеским жаром[303]. Он говорил своим соотечественникам, что «если они выполнят его план, получится такое произведение, что ни римляне, ни греки никогда не имели подобного»; по словам Вазари, «ни до, ни после из его уст не выходило таких речей, так как он был до крайности скромен». Флорентийцы приняли план без всяких изменений. Один из друзей Микеланджело, Тиберию Кальканьи, сделал под его руководством деревянную модель церкви. «Это было столь редкое произведение искусства, что подобной церкви не видывали по красоте, богатству и разнообразию. Приступили к Постройке и истратили 5000 скудо[304]. Потом не хватило денег; на том дело и кончилось, и Микеланджело испытывал жгучую скорбь от этого»[305]. Церковь осталась недостроенной, и даже модель исчезла.

Таково было последнее художественное, разочарование Микеланджело. Как же, умирая, мог он питать иллюзии, что св. Петр, еле начатый, будет когда‑нибудь осуществлен, что какое‑нибудь из. его» произведений переживет его? Может быть, будь его воля, он сам бы их разбил. История последней его скульптуры — «Снятие с креста» для флорентийского собора — показывает, до какого отчуждения от искусства дошел он. Если он продолжал еще ваять, так это не вследствие веры в искусство, а благодаря вере в Христа и потому, что «его дух и сила не могли не творить»[306]. Но когда он кончил это произведение, он разбил его. «Он бы уничтожил его окончательно, если бы слуга его Антонио не умолил подарить ему его».

Такое безразличие, незадолго до смерти, проявлял Микеланджело к своим произведениям.

После смерти Виттории ни одна сильная привязанность не освещала больше его жизни. Любовь исчезла:

Огни любовного прошли усилья,

Зло вящшее слабейшие изгонят,

И я души своей подрезал крылья[307].

Он потерял своих братьев и лучших из своих друзей. Луиджи дель Риччо умер в 1546 году, Себастьяно дель Пьомбо в 1 547 году, его брат Джован Симоне в 1 548 году. С последним из своих братьев, Джисмондо, умершим в

1555 году, он никогда не поддерживал тесных отношений. Свою потребность в родственной и ворчливой привязанности он перенес на своих племянников, сирот, детей самого любимого из своих братьев Буонаррото. Их было двое: девочка — Чекка (Франческа) и мальчик — Лионардо. Чекку Микеланджело поместил в монастыре, справил ей гардероб, платил за ее содержание и посещал ее;,и когда она вышла замуж[308], он дал за нею одно из своих имений[309].

Он взял на себя все заботы о воспитании Лионардо, которому в момент смерти отца было девять лет. Продолжительная переписка, часто напоминающая переписку Бетховена с его племянником, свидетельствует о том, с какою серьезностью Микеланджело исполнял свою отцовскую миссию[310].

Дело не обходилось без частых вспышек гнева. Лионардо нередко подвергал испытанию терпение своего дяди, а терпение это было не очень велико. Достаточно было дурного почерка мальчика, чтобы вывести из себя Микеланджело. Он видел в этом недостаток почтения к нему.

«Всякий раз, как я получаю от тебя письмо, меня трясет лихорадка, прежде чем я приступаю к его чтению. Не знаю, где ты учился писать!.. Мало любви!.. Думаю, что если бы тебе пришлось писать величайшему ослу на свете, ты бы делал это с большей заботливостью… Последнее твое письмо я бросил в огонь, потому что не мог его прочесть: поэтому ответить на него я не могу. Я уже творил тебе и повторял тысячу раз, что всякий раз, как я получаю от тебя письмо, меня трясет лихорадка, прежде чем мне удастся прочесть его. Раз навсегда, не пиши мне больше. Если у тебя есть что‑нибудь сообщить мне, найди человека, умеющего писать: мне нужна голова для других вещей, а не для того, чтобы ломать ее над твоими каракулями»[311].

Недоверчивый по природе и сделавшийся еще более подозрительным вследствие своих неладов с братьями, он не питал — никаких иллюзий относительно приниженных и льстивых выражений чувства к нему племянника: ему казалось, что чувство это направлено скорее к его сундуку, относительно которого мальчик знал, что получит его в наследство. Микеланджело без стесненья высказывал это ему. Однажды, когда он был болен и рисковал умереть, он узнал, что Лионардо примчался в Рим и предпринял там некоторые нескромные шаги; Микеланджело в бешенстве ему пишет:

«Лионардо! Я был болен, а ты побежал к сэр Джован Франческо посмотреть, не оставил ли я чего‑нибудь. Мало ты получил от меня денег во Флоренции? Видно, ты по

1

? шел в родню и походишь на своего отца, который выгнал меня во Флоренции из моего собственного дома! Знай, что я написал такое завещание, что тебе нечего больше от меня ждать. Итак, отправляйся себе с богом, не показывайся мне больше на глаза и никогда >не пиши мне!»[312]

Эти вспышки не трогали Лионардо, так как по большей части за ними следовали ласковые письма и подарки[313]. Через год он снова прискакал в Рим, привлеченный обещанием подарка в 3000 скудо. Микеланджело, оскорбленный его корыстной поспешностью, пишет ему:

«Ты сломя голову примчался в Рим. Не знаю, приехал ли бы ты так поспешно, если бы я был в нищете и нуждался в хлебе!.. Ты говоришь, что это была твоя обязанность из любвн ко мне — приехать сюда. Да, любовь жучка — точильщика![314]Если бы ты любил меня, ты бы написал мне: «Микеланджело, оставьте при себе ваши 3000 скудо и тратьте их на свои надобности: вы нам столько надавали, что нам этого хватит; жизнь ваша нам дороже, чем богатство». Но вот уже сорок лет, как вы живете на мой счет, и никогда я не слышал от вас доброго слова…»[315]

Весьма важным вопросом была женитьба Лионардо. Он занимал дядю и (племянника в течение шести лет[316]. Лионардо был послушен и считался с дядюшкой, от которого ждал наследства; он принимал к сведению все замечания, предоставлял ему выбор, обсуждение, отводы невест, которые ему представлялись: повадюмому, он относился к этому с безразличием. Наоборот, Микеланджело страстно волновался, как если бы жениться предстояло ему самому. Он смотрел на брак, как на дело серьезное, в котором любовь была на (последнем месте, да, и денежный вопрос не принимался особенно в расчет, а важнее всего было здоровье и достепочтенность. Он давал суровые советы, лишенные поэзии, крепкие и положительные:

«Это великое решение: не забывай, что между мужем и женою всегда должна быть разница в возрасте! лет на десять, и обрати внимание, чтобы та, которую ты выберешь, была не только доброй, но и здоровой… Мне говорили о нескольких особах: одни мне понравились, другие нет. Если ты думаешь об этом и склонен больше к одной, чем к другой, напиши мне, я выскажу овсе мнение… Ты свободен выбрать ту или другую, лишь бы она была благородного происхождения и хорошо воспитана, притом лучше без приданого, чем с большим приданым, — чтобы жить мирно…[317]Один флорентиец говорил мне, что тебе сватали девицу из дома Джинори и что она тебе нравится. Мне не хочется, чтобы ты женился на девушке, отец которой не отдал бы ее за тебя, если бы мог сделать ей приличное приданое. Я желаю, чтобы выдавали замуж за тебя, а не за твое состояние… Ты должен обращать внимание исключительно на душевное и телесное здоровье, на доброту крови и нравов, а кроме того, на то, какие у нее родственники: это очень важно… Постарайся найти себе такую жену, которая, в случае надобности, не постыдилась бы мыть посуду и заниматься хозяйством… Что же касается красоты, то, и сам не будучи самым красивым юношей во Флоренции, не заботься об этом, лишь бы она не была увечная и отвратительная на вид…»[318]

После долгих поисков, наконец, повидимому, поймали жар — птицу. Но вот, в последнюю минуту в ней. находят изъян, достаточный, чтобы ее забраковать:

«Я узнал, что она близорука, а это, по — моему, не малый недостаток, так что я еще не дал обещания. Раз ты тоже не давал обещания, мой совет, если ты уверен в правильности этих сведений, считать себя Свободным от обязательств»[319].

Лионардо приходит в отчаяние. Он удивляется, что дядя так настойчиво хочет его женить.

«Это верно, — отвечает Микеланджело, — что я этого хочу: хорошо, чтобы род наш не кончился с нами. Я отлично знаю, что мир от этого не рушится; но, в конце концов, каждое животное хочет сохранить свою породу. Потому‑то я и хочу, чтобы ты женился»[320].

Наконец сам Микеланджело утомился; он начинает находить смешным, что он все время хлопочет о женитьбе Лионардо, а у того вид, будто он в этом совершенно не заинтересован. Он заявляет, что не будет в это вмешиваться:

«Вот уже шестьдесят лет, как я занимаюсь вашими делами; теперь я стар и должен подумать о своих делах».

Как раз в этот момент он узнает, что его племянник обручился с Кассандрой Ридольфи. Он радуется, поздравляет его, обещает ему приданое в 1 500 дукатов. Лионардо женится[321]. Микеланджело шлет молодым свои пожелания счастья и обещает Кассандре жемчужное ожерелье. Радость однако не помешала ему предупредить племянника, что «хотя он и не очень сведущ в таких делах, но ему кажется, что Лионардо должен был бы точно выяснить все денежные вопросы раньше, чем вводить жену в свой дом, так как в подобных вопросах всегда таится зародыш размолвок». Он кончает следующими шутливыми наставлениями:

«Ну, ладно! А теперь старайся жить и не забывай, что вдов всегда бывает больше, чем вдовцов»[322].

Через два месяца, вместо обещанного ожерелья, о. н посылает Кассандре два перстня: один — украшенной бриллиантом, другой — рубином. Кассандра в знак благодарности посылает ему восемь рубашек. Микеланджело пишет:

«Они очень хороши, особенно полотно, и очень мне нравятся. Но я недоволен, что вы на них потратились: ведь у меня нет ни в чем недостатка. Поблагодари за меня Кассандру и скажи ей, что я к ее услугам, если ей нужно что‑нибудь найти здесь, из римских изделий или чего другого. На этот раз я посылаю мелочь; в другой раз мы пошлем что‑нибудь получше, что бы ей понравилось. Только предупреди меня»[323].

Вскоре пошли дети: первенец, названный, по желанию Микеланджело, Буонаррото[324], и второй, названный Микеланджело[325], умерший вскоре после рождения. И старый дядя, который приглашал в 1556 году молодую чету приехать к нему в Рим, не перестает душевно принимать участие как в радостях, так и в горестях семейства, никогда, однако, не допуская, чтобы его ближние занимались его делами, даже его здоровьем.

Вне пределов семейных отношений у Микеланджело не было недостатка в знаменитых или выдающихся друзьях[326].

Несмотря на его дикий нрав, было бы совершенно ошибочно представлять его себе в виде придунайского крестьянина, вроде Бетховена. Он был итальянский аристократ высокой культуры и тонкой породы. Начиная со своей юности, проведенной в садах Сан — Марко, около Лоренцо Великолепного, он не переставал находиться в сношении со всеми благороднейшими вельможами, князьями, прелатами[327], писателями[328]и художниками[329], какие были в то время в Италии. Он состязался в остроумии с Франческо Берни[330], переписывался с Бенедетто Варки, обменивался стихотворениями с Луиджи дель Риччо и с Донато Джаннотти. Все высоко

Ценили его беседу, его глубокие высказывания об искусстве, его замечания по поводу Данте, которото никто не знал так, как он. Одна римская дама[331]писала, что, когда он хотел, он был «кавалером с тонким, и обворожительным обращением, таким, равного которому вряд ли встретишь во всей Европе». Разговоры с Джаннотти и Франдишко да Оланда показывают его замечательную вежливость и привычку к светскому обществу. По некоторым его письмам к коронованным особам[332]видно даже, что ему не стоило бы большого труда сделаться совершенным придворным. Свет никогда его не чуждался, он сам держал его на расстоянии; от него одного зависело вести жизнь, полную триумфов. Для Италии он был воплощением ее гения. В конце своего пути, последний живой свидетель великого Возрождения, он его олицетворял, нес в себе одном целый век славы. Не одни художники смотрели на него как на существо сверхъестественное[333]. Коронованные особы склонялись перед его царственностью. Франциск I и Екатерина Медичи воздавали ему почет[334]. Козимо Медичи хотел дать ему сенаторское звание[335], и когда он приехал в Рим[336], обращался с ним как с равным, усадил рядом с собою и вел с ним задушевную беседу. Сын Козимо, дон Франческо Медичи, принял его с непокрытой головой, «выказывая безграничное почтение к столь редкому человеку»[337]. В нем чтили в такой же мере его гений, как и его «великую добродетель»[338].

Старость его была окружена такой же славой, как старость Гете или Гюго. Но он был человеком из другого теста. У него не было ни жажды популярности второго, ни буржуазной почтительности первого, — как ни был он свободолюбив, — к свету и установленному порядку. Микеланджело презирал славу, презирал свет, и если он и служил папам, то лишь «по принуждению». К тому же он не скрывал, что «даже папы ему докучали и часто сердили своими беседами и вызовами к себе» и что, «несмотря на их приказы, он и не думал являться, когда не был к этому расположен»[339].

«Когда человек по природе своей и по воспитанию ненавидит церемонии и презирает лицемерие, нет никакого смысла не позволять ему жить, как ему хочется. Если он от вас ничего не требует и не ищет вашего общества, к чему вы ищете его общества? Зачем вам унижать его до всяких пустяков, которые претят его отшельничеству? Человек, больше старающийся угождать глупцам, чем своему гению, недостоин названия выдающегося»[340].

С миром он имел только необходимые сношения или связи чисто интеллектуальные. Он не допускал его вторжения в свои интимные дела; папы, коронованные особы, литераторы, художники занимали небольшое место в его жизни. Даже с тем небольшим количеством среди них, к которым он чувствовал подлинную симпатию, у него редко завязывалаа прочная дружба. Он любил своих друзей, он был великодушен по отношению к ним, но его необузданность, eroi гордость, его подозрительность часто делали людей, наиболее ему обязанных, злейшими его врагами. Однажды он написал следующее прекрасное и печальное письмо:

«Неблагодарный бедняк так сотворен от природы, что, если вы ему поможете в его беде, он скажет, что он сам одолжил вам то, что вы ему дали. Если, желая показать свое участие, вы доставите ему работу, он будет уверять, что вы были вынуждены поручить ему эту работу, так как вы в ней ничего не понимаете. Он будет говорить, что его благодетели были вынуждены совершать те благодеяния, которые они ему оказали. Если же полученные им благодеяния до того явны, что нет возможности их отрицать, неблагодарный будет дожидаться, пока сделавший ему добро не впадет в явную ошибку; тогда он найдет предлог отозваться о нем дурно и освободиться от всякой благодарности. Так всегда поступали со мной, и тем не менее ни один художник не обращался ко мне без того, чтобы я не сделал ему добро и от всего сердца. Затем, ссылаясь на мой причудливый характер или на безумие, которым я будто бы одержим и которое вредит лишь мне одному, они начинают дурно обо мне отзываться, они оскорбляют меня: такова участь всякого доброго человека»[341].

В своем собственном доме он имел помощников довольно преданных, но в общем посредственных. Говорят, что он нарочно выбирал посредственности с тем, чтобы иметь в них послушное орудие, а не сотрудников, что, в конце концов, было законно.

«Но, — пишет Кондиви, — это неправда, как многие его упрекали, что он не хотел учить: напротив, он охотно это делал. К несчастью, обстоятельства складывались так, что он попадал на людей неспособных, а если, и способных, то неусидчивых, которые, поучившись несколько месяцев, считали себя уже мастерами».

Несомненно, во всяком случае, что первым условием, которого он требовал от своих помощников, было полное подчинение. Насколько он был беспощаден к тем, кто держал себя по отношению к нему с заносчивой независимостью, настолько же он всегда находил в себе неиссякаемый запас снисходительности и великодушия по отношению к скромным и верным ученикам. Ленивец Урбаню», «который не хотел работать»[342]и который в этом был прав, — так как едва лишь он принялся за работу, как непоправимо испортил, по своей неопытности, «Христа» для Минервы, — во время своей болезни был предметом отеческих забот Микеланджело[343]; он называет его «дорогим, лучшим из отцов». Пьеро ди Джаннотти был «любим, как сын». Сильвио ди Джованни Чеппарелло, ушедший от Микеланджело и поступивший к Андреа Дориа, не может утешиться и умоляет взять его обратно. Трогательная история Антонио Мини служит примером великодушия Микеланджело по отношению к его помощникам. Мини, принадлежавший к числу тех учеников, у которых, по словам Вазари, «было много доброй воли и мало разумения», любил дочь одной бедной вдовы во Флоренции. По желанию его родителей, Микеланджело удалил его из Флоренции. Антонио захотел поехать во Францию[344]. Микеланджело сделал ему царский подарок: «все рисунки, картоны, картину «Леда»[345], все модели, которые он для нее делал как из воска, так и из глины». Снабженный таким богатством, Антонио пустился в путь[346]. Но злой рок, преследовавший замыслы Микеланджело, еще более жестоко поразил планы его смиренного друга. Он отправился в Париж показать «Леду» королю. Франциск I был в отсутствии; Антонио оставил «Леду» на хранение у одного из своих итальянских друзей, некоего Джулиано Буонаккорси, и вернулся в Лион, где он обосновался. Когда через несколько месяцев он снова приехал и Париж, «Леда» исчезла: Буонаккорси лично от себя продал ее Франциску I. Антонио, придя в отчаяние, лишенный всяких средств, не имея возможности защищаться, затерянный в чужом городе, умер от горя в конце 1 533 года.

Но из всех помощников Микеланджело тем, кого он любил больше всех и кому эта привязанность обеспечила бессмертие, был Франческо Амадоре из Кастель — Дуранте, прозванный Урбино. Он находился на службе у Микеланджело с 1530 года и работал под его руководством при гробнице Юлия II. Микеланджело тревожился мыслью, что станет с ним после его смерти.

«Он сказал ему: — Что ты будешь делать, когда я умру? — Урбино ответил: — Поступлю к другому в услужение. — Несчастный! — воскликнул Микелан джело, — я помогу тебе в твоей нищете. — И он сразу же дал ему 2000 скудо: подарок, какой могут делать только императоры или папы»[347].

Но Урбино умер раньше него[348]. На другой день после его смерти Микеланджело написал своему племяннику:

«Урбино умер вчера вечером в четыре часа. Это меня так опечалило и расстроило, что) мне легче было бы умереть вместе с н, им, — такую любовь питал я к нему; и он вполне заслуживал ее: это» был достойный человек, преданный и верный. После его смерти мне кажется, что я уже не живу; я не могу найти покоя».

Скорбь его была так глубока, что через три месяца, в знаменитом письме к Вазари, она кажется еще более жгучей:

«Мессер Джорджо, дорогой друг мой, может быть, я пишу плохо; тем не менее я напишу несколько слов в ответ на ваше письмо. Вы знаете, что Урбино умер, — для меня это жестокое горе, но и великая милость, ниспосланная мне богом. Милость заключается в том, что он, который при жизни оберегал мою жизнь, умирая, научил меня умирать не с отвращением, а с желанием смерти. Я обогатил его; и теперь, когда я рассчитывал на него, как на поддержку в старости, он отнят у меня; у меня остается только одна надежда, что я увижусь с ним в раю, куда он наверно попадет, как господь показал это ниспосланной ему поистине блаженной кончиной. Ему не столько тяжко было умирать, как оставить меня живым в этом обманчивом мире среди стольких тревог. Лучшая часть меня ушла вместе с ним, и мне остается только бесконечное бедствие»[349].

Будучи в таком расстройстве чувств, он просил племянника приехать навестить его в Рим. Лионардо и Кассандра, встревоженные его горем, приехали и нашли его очень ослабевшим. Он почерпнул новые силы в обязательстве, возложенном на него Урбино, взять на себя опеку над его сыновьями, из которых один был его крестником и носил его имя[350], У него были и другие, более странные дружбы. Вследствие потребности в реакции, столь сильной у крепких натур, против стеснений, налагаемых обществом, он любил окружать себя людьми чудаковатыми, с неожиданными выходками, свободными манерами, людьми, не похожими на других: каррарский каменотес Тополино, «воображавший себя выдающимся скульптором и не пропускавший ни одной лодки с мраморными глыбами, отправляющейся в Рим, без того, чтобы не послать трех, четырех вылепленных им фигурок, от которых Микеланджело умирал со смеху»[351]; некий Менигелла, живописец из Вальдарно, «приходивший от времени до времени к Микеланджело с просьбой нарисовать ему св. Роха или св. Антония, которых он потом раскрашивал и продавал крестьянам. И Микеланджело, от которого короли едва могли добиться какой‑нибудь небольшой работы, откладывал все в сторону и делал эти рисунки по указаниям Менигеллы, в числе других — одно замечательное распятие»[352]; цырульник, который интересовался живописью и для которого Микеланджело сделал картон «Св. Франциск со стигматами»; один из римских рабочих, работавший над гробницей Юлия II и решивший, что он внезапно сделался великим скульптором, так как, только послушно исполняя указания Микеланджело, он, к своему удивлению, извлек из мрамора прекрасную статую; проказник ювелир Пилото, этот диковинный живописец, «который настолько же любил болтать, насколько не любил рисовать», и который имел привычку говорить, что «работать, не развлекаясь постоянно, недостойно христианина»[353]; особенно же смешной и безобидный Джулиано Буджардини, к которому Микеланджело питал особенное пристрастие.

«Джулиано обладал природной добротой, и он вел простой образ жизни, без злобы и зависти, что беспредельно нравилось Микеланджело. У него был только один недостаток: он слишком любил свои собственные произведения. Но Микеланджело за это считал его счастливым человеком, так как сам находил себя крайне несчастным оттого, что не мог вполне ничем удовлетвориться… Однажды мессер Оттавиано Медичи попросил Джулиано написать для него портрет Микеланджело. Джулиано принялся за работу и, заставив Микеланджело часа два просидеть в молчании, сказал ему: —Микеланджело, поднимись и посмотри: я уже уловил самое существенное в твоем лице. — Микеланджело встал и, посмотрев на портрет, со смехом сказал Джулиано: — Чорт побери, что это ты сделал? Посмотри‑ка: ты мне глаз вдвинул в висок. — Джулиано при этих словах вышел из себя. Он долго смотрел то на портрет, то на модель, и храбро возразил: — Мне не кажется; но сядь опять на свое место, и если это так, то я исправлю. — Микеланджело, знавший, как обстоит дело, снова уселся перед Джулиано, который снова несколько раз посмотрел то на него, то на свою картину, затем поднялся и сказал: — Глаз совсем такой, как я его нарисовал, и природа его таким показывает. — Значит, — сказал, смеясь, Микеланджело, — это ошибка природы. Продолжай и не жалей красок»[354].

Такая снисходительность, непривычная для Микеланджело по отношению к другим людям и расточавшаяся им этим маленьким людишкам, предполагает в такой же мере насмешливый юмор, потешающийся над смешными черточками в характере людей[355], как и нежную жалость к этим бедным дурачкам, мнившим себя великими художниками и, быть может, напоминавшим ему о его собственном безумии. В этом заключалась некоторая меланхолическая и шутовская ирония.

III

ОДИНОЧЕСТВО

L’anima mia, che chon la morìe parla…

Душа моя, что говорит со смертью…[356]

Так он жил в одиночестве со скромными — своими друзьями: своими подмастерьями и своими полоумными, не считая других друзей, еще более смиренных, его домашних животных, кур и кошек[357].

В глубине души он был одинок, и одиночество это все усиливалось. «Я всегда один, — писал он в 1548 году племяннику, — и я ни с кем не разговариваю». Он отдалился мало — по — малу не только от общества людей, но даже от их интересов, от их потребностей, удовольствий, от их мыслей.

Последняя страсть, соединявшая его с людьми его времени, — республиканское пламя — в свою очередь угасло. Последний раз оно бросило сзой грозовый отблеск во время двух тяжелых болезней 1 544 и 1 546 годов, когда Микеланджело нашел приют у своего друга Риччо в доме Строцци, республиканца и изгнанника. Выздоравливающий Микеланджело обратился с просьбой к Роберто Строцци, бежавшему в Лион, чтобы юн напомнил французскому королю о его обещании; он прибавлял, что если Франциск I восстановит свободу во Флоренции, он обязывался на свой счет воздвигнуть ему конную статую на площади Синьории[358]. В 1546 году, в знак благодарности за оказанное ему гостеприимство, он отдал Строцци «Двух пленников», которых тот подарил Франциску I.

Но это был лишь приступ политической лихорадки, — последний. В некоторых местах своих бесед с Джаннотти в 1545 году он высказывает приблизительно те же мысли, что и Толстой, относительно бесполезности борьбы и непротивления злу:

«Нужна большая самоуверенность, чтобы осмелиться убить кого‑нибудь, так как неизвестно в точности, произойдет ли какое‑либо добро из его смерти и не произошло ли бы какое‑нибудь добро из его жизни. Поэтому я не выношу людей, которые уверены, что невозможно достигнуть добра, не начав со зла, то есть с убийства. Времена меняются, происходят новые события, желания преобразуются, люди устают… и в конце концов случается всегда то, чего совершенно не ожидаешь».

Того самого Микеланджело, который раньше восхвалял тираноубийство, теперь раздражали революционеры, мечтавшие изменить мир каким‑нибудь одним действием. Он прекрасно знал, что некогда принадлежал к их числу; и теперь он с горечью осуждал себя. Как Гамлет, он теперь все подвергал сомнению: свои мысли, свою ненависть, все, во что он верил. Он повернулся спиною к действию.

«Этот славный человек, — писал он, — который кому‑то ответил: «я не государственный деятель, я человек честный и здравомыслящий», был прав. Если бы только мои работы в Риме доставляли мне так мало забот, как государственные дела!»[359].

Поистине в нем исчезла ненависть. Он не мог больше ненавидеть. Было слишком поздно.

Увы, как я устал от ожиданья,

От поздних радостей душа устала.

К тому ж, пора настала,

Что сердце благородное прощает,

Обидчикам же дружбу предлагает[360].

Он жил в Мачель де’Корви, на форуме Траяна. Там у него был дом с небольшим садом. Он занимал его со слугою[361], служанкою и своими домашними животными. Ему не везло с прислугой. «Все они были небрежными и нечистоплотными», по словам Вазари. Он часто менял их, и горько на них жаловался[362]. Неприятностей с ними у него было не меньше, чем у Бетховена; и его «Ricordi» (записки), как и «Разговорные тетради Бетховена», еще хранят следы этих домашних ссор: «О, лучше бы ее вовсе здесь не бывало!» — пишет он в 1 560 году, рассчитавши служанку Джироламу.

Комната у него была мрачная, как могила[363].

… и пауки заткали паутиной,

Освободив от пряжи веретенца[364].

Посреди лестницы он нарисовал «Смерть, несущую на плечах гроб»[365].

Он жил, как бедняк, еле питался[366]и, «не будучи в состоянии спать, вставал ночью, чтобы работать резцом. Он смастерил себе картонную каску, посередине которой на голове прикреплял зажженную свечу, чтобы она таким образом, не занимая у него рук, освещала работу»[367].

По мере того как он старился, он все более погружался в одиночество; для него было потребностью, когда в Риме все засыпало, уходить в ночную работу. Тишина была для него благодеянием и ночь — подругой:

О ночь (хоть мрак), пора успокоенья,

Где достигают все труды покоя!

Кто чтит тебя, тот зрит и мыслит вдвое

И полное имеет рассужденье.

Усталое ты режешь размышленье,

Что затемнение родит сырое;

Из сферы низшей в высь иного строя

Ведешь меня ты часто в сновиденьи.

Тень смерти, что собою прекращаешь

Ряд бедствий, сердцу и душе враждебных, —

Всем удрученным верное лекарство.

Здоровье плоти хилой возвращаешь,

Ты сушишь слезы волей сил волшебных,

Снимая с добрых скучные мытарства[368].

Однажды ночью Вазари посетил в пустынном доме одинокого старика, находившегося с глазу на глаз со своей трагической «Pietà» и своими размышлениями.

На стук Вазари Микеланджело поднялся и подошел к дверям с подсвечником в руках. Вазари захотел посмотреть на статую, но Микеланджело выронил свечу, которая погасла, чтобы ничего нельзя было видеть. Пока Урбино ходил за другой свечой, Микеланджело обернулся к Вазари и сказал: «Я так стар, что часто смерть тянет меня за штаны, чтобы я шел за нею. В один прекрасный день мое тело упадет, как этот факел, и, как он, погаснет свет моей жизни».

Мысль о смерти, с каждым днем все более мрачная, все более притягательная, поглощала его.

«Во мне нет ни одной мысли, — говорил он Вазари, — где бы смерть не была вырезана резцом»[369].

Она представлялась ему теперь единственным счастьем в жизни:

Коль прошлое встает передо мною

И на него взираю, —

О лживый мир, тогда я понимаю,

Объят наш род ошибкою какою.

Чье сердце с лестью злою

И с суетною сластью примирится,

Душе горчайшее готовит горе.

Кто научен судьбою,

Тому всечасно зрится,

Что мир, который ты несешь во взоре,

Тебе не дастся вскоре.

Не благодать — что дни должны тянуться;

Чем кратче жизнь, тем легче ввысь вернуться…[370]

Последний лет своих уж вижу день я

И поздно, свет, узнал твои услады.

Мир, что тебе не дан, твоя награда,

Что умирает ранее рожденья.

И ужас, и смущенье

От лет, что мне послала

Судьба, возобновляет

Лишь сладость заблужденья.

Тот, кто живет немало,

Без пользы телу душу убивает.

Кто испытал, тот знает,

Что тот счастливей на земле, поверьте,

Кто тотчас по рожденьи вкусит смерти[371].

Микеланджело строго осудил своего племянника Лионардо за то, что тот отпраздновал рожденье своего сына:

«Эта торжественность совсем мне не нравится. Непозволительно ^меяться, когда весь мир в слезах. Устраивать подобный праздник только из‑за того, что кто‑то появился на свет, значит быть лишенным здравого смысла. Радость надо приберечь ко дню, когда умирает человек, хорошо проживший свою жизнь[372].

И на следующий год, когда племянник потерял второго сына в младенческом возрасте, Микеланджело прислал поздравление.

Природа, которою до сих пор его лихорадочные страсти и интеллектуальный гений пренебрегали[373], в последние годы его жизни стала для него утешительницею. В сентябре

1556 года, бежав из Рима, которому угрожали испанские войска герцога Альбы, проезжая через Сполето, он пробыл там пять. недель среди дубовых и оливковых рощ, весь проникшись ясным великолепием осени. Он с сожалением вернулся в Рим, куда его вызвали в конце октября. «Я оставил там половину себя, — писал он Вазари, — ибо мир можно обрести только среди лессв».

Расе non si trova senon ne boschi[374].

И, вернувшись в Рим, восьмидесятидвухлетний старик сочинил в прославление полей и сельской жизни, которую он противопоставлял городской лживости, прекрасное стихотворение: оно было последним его поэтическим произведением и полно чисто юношеской свежести[375].

Но в Природе, как и в. искусстве, как и в любви, он искал бога и с каждым днем все больше приближался к нему. Он всегда был верующим. Хотя он не позволял себя обманывать ни попам, ни монахам, ни святошам обоего пола и при случае резко их высмеивал[376], поводимому, к его вере не примешивалось никогда никакого сомнения. Когда его отец и братья болели или умирали, первой его заботой было всегда то, чтоб они причастились святых таинств[377]. Он безгранично доверял силе молитв; «он верил в них больше, чем во всякие лекарства»[378]; все удачи, которые с ним случались, и все невзгоды, которые его не постигали, о. н приписывал их действию. В своем одиночестве он переживал иногда припадки мистического! обожания. До нас случайно дошло свидетельство об одном из них: рассказ современника рисует нам экстатические черты героя Сикстинской капеллы, в ту минуту, когда он в одиночестве, ночью, молился в своем римском саду, умоляя своими больными глазами звездное небо[379].

Не верно, как хотели нам внушить[380], что вера его была равнодушна к почитанию святых и богоматери. Довольно забавная мысль — выставлять протестантом человека, который последние двадцать лет своей жизни посвятил постройке храма апостолу Петру и последним произведением которого, неоконченным из‑за смерти, была статуя св. Петра. Не надо забывать, что несколько раз у него являлось желание совершить паломничество: в 1545—в Сан — Яго де Компостели, в 1 556 году — в Лорето, и что он был членом братства св. Иоанна (San Giovami Decollato). Но верно то, что, как всякий великий христианин, он жил во Христе и умер во Христе[381]. «Я живу, как бедный, с Христом в сердце», — писал он своему отцу в 1 512 году; и, умирая, он просил, чтобы ему напомнили о страстях Христовых. С начала дружбы его с Витторией Колонна, — особенно после ее смерти, — вера эта приняла более восторженный характер. В то время как искусство его почти. исключительно занялось прославлением страстей Христовых[382], его поэзия погрузилась в мистицизм. Он отверг искусство и устремился в распростертые объятия распятого:

От самых юных лет моих, день за день

Господь мне был помощник и водитель.

(CXLIX.)

И суетные бредни похищали

То время, что дано на созерцанье.

Пусть сократится на небо дорога,

Господь дражайший,

Пусть ненавижу то, что я так много

Любил и чтил из жизненных приманок.

Пусть жизни вечной смертью приобщусь я.

(CL.)

Обременен годами, полн грехов я…

(CLV.)

Уверен в смерти, не уверен в часе.

(CLVII.)

Средь жизненного бурного теченья

Уж утлую ладью мою прибило

К той общей гавани, что всем служила

Разгрузкой от добра и преступленья.

И страстное мое воображенье,

Чао из искусства идола

Творило,

Полно ошибок, ясно вижу, было:

Ко злу людей приводит вожделенье.

О, думы легкомысленного строя!

Вы двум смертям соприкоснулись тесно

Одна уж есть, другая угрожает.

Ни кисти, ни резцу не дать покоя

Душе, возжаждавшей любви небесной,

Что нам с креста объятья простирает [383].

Но чистейшим цветком, который в этом старом (несчастном сердце взрастили вера и страдание, было божественное милосердие.

Человек этот, которого враги упрекали в скупости[384], всю свою жизнь не переставал осыпать благодеяниями знакомых и незнакомых ему бедняков. Не только он всегда выказывал самое трогательное внимание к своим слугам и к слугам своего отца, — к некоей Моне Маргарите, которую после смерти старика Буонарроти он принял к себе и смерть которой «огорчила его больше, чем если бы умерла его сестра»[385], — или к скромному плотнику, сооружавшему леса в Сикстинской капелле, дочери которого он дал приданое…[386]Но и бедным он давал постоянно; особенно бедным, которые стыдятся просить. Он любил приобщать к делам милосердия своего племянника и племянницу, развивать в них влечение к этому, поручать им выполнение, не называя его имени, потому что он хотел, чтобы благотворительность его была тайною[387]. «Он предпочитал быть благотворителем, а не казаться им»[388]. Очаровательная по деликатности черта: он особенно заботился о неимущих молодых девушках, — он старался передать им тайно небольшие суммы, чтобы они могли выйти замуж или поступить в монастырь.

«Постарайся узнать, — пишет он своему племяннику, — нет ли нуждающегося горожанина, у которого была бы дочь, которую нужно выдать замуж или отдать в монастырь. (Я имею в виду, — прибавляет он, — тех, которые, находясь в нужде, стыдятся просить милостыню.) Отдай ему деньги, посланные мною, но втайне. И сделай так, чтобы тебя не обманули…»[389]

И в другом письме:

«Извести меня, не знаешь ли ты еще какого‑нибудь благородного горожанина в крайней нужде, особенно, если у него есть дочери дома; мне было бы приятно сделать ему какое‑нибудь добро для спасения моей души»[390].

ЭПИЛОГ

СМЕРТЬ

E l’osteria

Е mort…

…Гостиница одна мне —

То смерть…[391]

Смерть, столь желанная и столь медлиьшая приходом, —

c’a miseri la morte è pig‘‘a e tardi…[392]

пришла.

Несмотря на крепкое сложение, поддерживаемое строгим монашеским образом жизни, болезней он не избег. От дзух злокачественных лихорадок — 1544 и 1546 годов он никогда вполне не оправился; каменная болезнь[393], подагра[394]и всевозможные недомогания окончательно разрушили его здоровье. В печально — шутовском стихотворении, относящемся к последним годам его жизни, он описывает жалкое свое тело, подточенное недугами:

Я заточен в кору, как сердцевина,

И так живу, уединен и беден.

…………………………………………………………..

Мой голос словно шмель жужжит в горшечке,

И в кожаном мешке моем с костями

Резиновые шарики в мешечке.

Мешки же и морщины под глазами.

Как клавиши у клавесина зубы:

Как звуки медлят в них, судите сами!

Черты лица внушают страх и грубы.

………………………………………………………….

Давно завелся в ухе паучишка.

В другом сверчок без памяти стрекочет;

Ночь напролет не сплю я от одышки.

………………………………………………………….

Искусство, что известность мне сулило, —

Вот довести куда оно вас может.

Я, старец бедный, без ума, без силы,

Изнемогу, коль смерть мне не поможет,

………………………………………………………….

Я одряхлел, согбен, измучен, сломан

Усталостью. Гостиница одна мне —

То смерть…[395]

«Дорогой мой мессер Джорджо, — писал он к Вазари в июне 1555 года, — по моему почерку вы увидите, что я достиг двадцать четвертого часа»[396].

Вазари, посетивший его весною 1560 года, нашел его крайне ослабевшим. Он едва выходил из дому, почти совсем не спал, и все заставляло предполагать, что долго он не проживет. Делаясь слабее, он делался все чувствительнее и легко плакал.

«Я навестил моего великого Микеланджело, — пишет Вазари. — Он не ожидал моего прихода и проявил такое волнение, как будто родной отец, который нашел пропавшего сына. Он обнял меня за шею, и расцеловал, проливая слезы радости» (lacrymando per dolcezza)[397].

Однако он нисколько не утратил ясности ума и энергии. Во время этого самого посещения, о котором рассказывает Вазари, он вел с ним продолжительную беседу о разных вопросах искусства, давал ему советы относительно его работ и верхом проводил его до св. Петра[398].

В августе месяце 1561 года о ним случился припадок. Он рисовал три часа подряд босым, как вдруг почувствовал боли и упал в судорогах. Слуга его Антонио нашел — его без сознания. Прибежали Кавальери, Бандини и Кальканьи. Когда они явились, Микеланджело уже пришел в себя. Через несколько дней он снова начал ездить верхом и делать рисунки к Porta Pia[399].

Несговорчивый старик не допускал, чтобы под каким бы то ни было предлогом о нем заботились. Для друзей было постоянным мучением сознание, что он остается один и может в любую минуту стать жертвой нового припадка, имея около себя небрежную и недобросовестную прислугу.

Наследник его Лионардо, получивший некогда такую головомойку за то, что, узнав о болезни дяди, хотел приехать в Рим, не смел больше показываться. В июле 1 563 года он запросил через Даниэле да Вольтерра, желает ли дядя увидеть его; и чтобы устранить всякие подозрения, которые в недоверчивом уме Микеланджело мог возбудить его небескорыстный приезд, он просил прибавить, что дела его идут хорошо, что он богат и ни в чем не нуждается. Хитрый старик велел ему передать, что он очень рад тому, что дело обстоит так, и что отдаст ту малость, которую имеет, бедным.

Через месяц Лионардо, очень мало удовлетворенный таким ответом, предпринял вторую попытку и просил передать Микеланджело, что его очень тревожит его здоровье и вопрос об уходе за ним. Тогда Микеланджело отправил ему разгневанное письмо, доказывающее изумительную живучесть этого человека в восемьдесят восемь лет, за полгода до смерти[400]:

«Из твоего письма я вижу, что ты придаешь веру словам некоторых завистливых негодяев, которые, не будучи в состоянии меня обкрадывать и вертеть мною как хотят, пишут тебе разные выдумки. Это — кучка мерзавцев; и ты настолько глуп, что веришь их россказням о моих делах, как будто я малый ребенок. Пошли их к чорту: такие люди причиняют только неприятности, умеют только завидовать и живут, как бродяги. Ты пишешь, что мне плохо прислуживают, а я тебе скажу, что в смысле услужения нельзя себе представить, чтобы служили более верно и ухаживали во всех отношениях лучше, чем за мною. Что же касается до опасений, как бы меня не обворовали, на что ты делаешь намеки, то я тебе говорю, что люди, находящиеся у меня в доме, таковы, что я могу вполне им довериться и быть покойным. Итак, заботься о самом себе и не заботься о моих делах; в случае надобности я сам сумею постоять за себя: я не малый ребенок. Будь здоров».

Не один Лионардо беспокоился насчет наследства. Вся Италия была наследницей Микеланджело, в особенности герцог Тосканский и папа, которым очень хотелось не потерять рисунков и планов, относящихся к постройке Сан — Лоренцо и собора св. Петра. В июне 1 563 года, побуждаемый Вазари, герцог Козимо поручил — своему послу Аверардо Серристори тайно похлопотать у папы, чтобы, принимая во внимание упадок сил Микеланджело, учредить внимательный присмотр за его челядью и за всеми теми, кто бывает у него в доме. В случае внезапной смерти надлежало немедленно произвести опись всего имущества: рисунков, картонов, бумаг, денег, и просмотреть, чтоб в суматохе первых часов не было чего‑нибудь унесено. Само собою разумеется, позаботились о том, чтобы Микеланджело ничего не знал о таком распоряжении[401].

Эти предосторожности не были бесполезны. Час настал.

Последнее письмо Микеланджело помечено 28 декабря

1 563 года. Уже год, как сам он почти не писал; он диктовал и подписывал; Даниэле да Вольтерра вел за него переписку.

Он все время работал. 12 февраля 1564 года он целый день провел на ногах, работая над «Pietà»[402]. 14–го у него сделалась лихорадка; Тиберио Кальканьи, которого известили, спешно пришел к нему, но не застал его дома. Невзирая на дождь, Микеланджело отправился гулять пешком по Кампанье. Когда он вернулся, Кальканьи стал говорить ему, что это не благоразумно, что он не должен был выходить в такую погоду.

«Чего вы хотите? — ответил Микеланджело. — Я болен и нигде не могу найти себе покоя».

Неясность реч, и, взгляд, цвет лица, все внушило Кальканьи опасения. «Конец может не сейчас еще наступить, — написал он немедленно Лионардо, — но я сильно опасаюсь, что он недалек»[403].

В тот же день Микеланджело послал сказать Даниэле да Вольтерра, чтобы тот пришел и побыл около него. Даниэле пригласил врача Федериго Донати и 15 февраля, по поручению Микеланджело, написал Лионардо, что тот может приехать повидаться, «но приняв всяческие предосторожности, так как дороги плохи»[404].

«Я оставил его, — прибавляет он, — в начале девятого часа в полном обладании своими способностями, в мирном расположении духа, но одолеваемого упорной дремотой. Она так его раздражала, что между тремя и четырьмя часами он попробовал выехать верхом, как он обыкновенно делал каждый вечер, когда была хорошая погода. Но холодный воздух, и слабость в голове и ногах помешали ему: он вернулся с дороги и сел в кресло около камина, которое он предпочитает кровати».

Около него находился верный Кавальери.

Только за два дня до смерти Микеланджело согласился лечь в постель. Он в полном сознании продиктовал свое завещание в кругу своих друзей и домочадцев. Он отдавал «свою душу богу, а тело земле». Он просил, чтобы «хотя бы мертвым» его вернули дорогой его Флоренции Затем он перешел

Из бурь ужасных к сладкому покою[405].

Было это в февральскую пятницу, около пяти часов вечеpa[406]. День угасал… «Последний день жизни, первый в царстве покоя!..»[407]

Наконец‑то он ушел на покой. Он достиг цели своих желаний, он вышел из времени.

Beata l'alma, сve non corre tempo!{Душа блаженная, где стало время!

(Стихотворения, LIX.)}

Такова была эта жизнь, полная божественной скорби,

О, будь я тем, кому дано судьбою

В суровой ссылке доблестью своею

Мир привести к блаженству и покою!{Стихотворения, ОIХ, 57.}

Оканчивая эту трагическую историю, я мучим угрызениями совести. Я задаю себе вопрос: желая дать тем, кто страдает, сотоварищей по скорби, которые бы им служили поддержкой, не прибавил ли я к их скорби еще скорбь этих последних? Не должен ли я был, как делают столькие другие, показать только героические стороны героев, набросив покрывало на бездны печали, в них находящиеся?

— Но нет! Правда! Я не обещал друзьям счастья ценою лжи, счастья во что бы то ни стало, какою угодно ценою. Я им обещал правду, хотя бы в ущерб счастью, мужественную правду, которая ваяет вечные души. Дыхание ее сурово, но чисто: омоем в нем наши малокровные сердца!

Великие души — как высокие вершины. Ветер их овевает, облака их обволакивают, но там дышится лучше и глубже, чем в друг, их местах. Воздух там обладает чистотой, которая смывает с сердца вое пятна; и когда тучи расходятся, видишь сверху весь человеческий род.

Такова была и эта огромная гора, которая возвышалась над Италией Возрождения и извилистый силуэт которой далеко пред нашим взором исчезает в небе.

Я не утверждаю, что большинство людей может жить на этих вершинах. Но пусть раз в год они восходят туда в паломничество. Там они возобновят дыхание своих легких и кровь своих вен. Там, на высоте, они почувствуют себя более близкими к Вечности. Затем они снова спустятся на жизненную равнину, с сердцем, закаленным для каждодневных битв.

1903.

Примечания

1

Круги ада у Данте. Прим. ред.

2

В «Жизни Микеланджело» почти все подстрочные примечания принадлежат Р. Роллану. Примечания редактора и переводчика оговорены особо. Прим. Ред.

3

«От времени до времени я впадаю в великую печаль, как случается с теми, кто живет вдалеке от родного дома». (Письмо от 19 августа 1497 г. Рим.)

4

Он думал о самом себе, когда влагал в уста своего друга Чеккино деи Браччи, одного из флорентийских изгнанников, живших в Риме, слова: «Смерть дорога мне; ибо ей я обязан счастьем вернуться на родину, доступ в которую при жизни мне был закрыт». (Стихотворения Микеланджело, изд. Карла Фрея, LXXIII, 24.)

5

Буонарроти Симони, родом из Сеттиньяно, упоминаются во флорентийских хрониках, начиная с XII века. Микеланджело это было известно: он знал свою родословную. «Мы — горожане благороднейшего рода». (Письмо к его племяннику Лионардо, декабрь, 1 546 г.) Он возмущался тем, что его племянник собирался облагородить себя. «Это значит не уважать себя. Всем известно, что мы принадлежим к старой флорентийской буржуазии и не менее благородны, чем кто‑либо другой». (Февраль, 1549 г.) Он пытался возвысить свой род, заставить своих родственников снова принять старую фамилию Симони, основать во Флоренции патрицианский дом; но он постоянно наталкивался на посредственность своих братьев. Он краснел при мысли, что один из них (Джисмондо) ходил за плугом и вел жизнь крестьянина. В 1520 г. граф Алессандро де Каносса написал ему, что он нашел в семейных архивах доказательство их родства. Сведение было ложное, но Микеланджело ему поверил; он хотел приобрести замок Каноссу как предполагаемую колыбель своего рода. Его биограф Кондиви, по указаниям Микеланджело, вписал в число его предков Беатрису, сестру Генриха II, и великую графиню Матильду.

В 1515 г. по случаю посещения Львом X Флоренции, Буонаррото, брат Микеланджело, был пожалован титулом Comes palatinns и Буонарроти получили право поместить в свой герб «palla» Медичи с тремя лилиями и папским шифром.

6

«Я никогда не был таким художником или скульптором, которые торгуют своим искусством. Я всегда воздерживался от этого, чтобы сохранить честь своего рода». (Письмо к Лионардо, 2 мая 1548 г.)

7

Кондиви.

8

Письмо к отцу от 19 августа 1497 г. Он был «выделен» отцом только 13 марта 1508 г., когда ему было тридцать три года. (Официальный акт зарегистрированный 28 марта.)

9

Письма 1507, 1509, 1512, 1513, 1525, 1547 гг.

10

После его смерти в его римском доме оказалось семь или восемь тысяч золотых дукатов, что составляет на нынешние деньги от 400000 до 500 000 франков. Кроме того, Вазари сообщает, что он уже передал в два приема своему племяннику 7 000 экю, и еще 2 000 своему слуге Урбино. Большие суммы хранились у него во Флоренции. Из Denunzia de'beni (опись имущества) 1534 г. явствует, что у него было шесть домов и семь поместий во Флоренции, Сеттиньяно, Ровеццано, Страделло, Сан — Стефано де Поццолатико и т. д. Он имел страсть к земле. Он постоянно покупал землю: в 1505, 1506, 1512, 1515, 1517, 1518, 1519, 1520 гг. и т. д. У него это была крестьянская наследственная черта. Впрочем, если он собирал добро, так не для себя; он тратил его на других, сам себя лишая всего.

11

Далее следуют некоторые советы по гигиене, показывающие тогдашнее варварство: «Прежде всего заботься о своей голове, держи тело в умеренном тепле и никогда не мойся; приказывай, чтобы тебя обчищали, но никогда не мойся». (Письмо от 19 декабря 1500 г.)

12

Письма 1506 г.

13

В сентябре 1517 г., когда он работал над фасадом Сан — Лоренцо и «Христом» Минервы, он был «болен, при смерти». В сентябре 1518 г. в серавеццких каменоломнях он свалился с ног от переутомления и огорчений. Новая болезнь в 1520 г., совпавшая со смертью Рафаэля. В конце 1521 г. один из друзей его, Леонардо — шорник, поздравляет его «с исцелением от болезни, от которой немногие выздоравливают». В июне 1531 г., после взятия Флоренции, он больше не спит, не ест, у него болят голова и сердце; такое состояние продолжается до конца года, друзья его думают, что он погиб. В 1539 г. он падает со своих подмостков в Сикстинской капелле и ломает себе ногу. В июне 1544 г. он заболевает лихорадкой в тяжелой форме; он лежит во Флоренции в доме Строцци, и за ним ухаживает его друг Луиджи дель Риччо. В декабре 1545 г. и январе 1546 г. — снова опасный приступ лихорадки, очень его ослабивший; он снова у Строцци, и за ним опять ухаживает Риччо. В марте 1549 г. он жестоко страдает от камней в печени. В июле 1555 г. его терзает подагра. В июле 1559 г. он снова страдает от камней и разных болезней; он очень ослабел. В августе 1561 г. у него был припадок: «он упал без сознания, в конвульсиях».

14

Стихотворения, LXXXII.

15

Июль 1517 г. (Письмо, написанное из Каррары к Доменико Буонинсеньи.)

16

Июль 1523 г. (Письмо к Бартоломео Анджолини.)

17

Постоянно в письмах к отцу: «Не мучьте себя…» (Весна 1509 г.) «Мне очень тяжело, что вы живете в такой тревоге; умоляю вас, не думайте об этом». (27 января 1509 г.) «Не пугайтесь, отгоните всякую тень грусти». (15 сентября 1509 г.)

У старого Буонарроти, повидимому, как и у сына, бывали припадки панического ужаса. В 1521 г. (как видно будет дальше) он внезапно убежал из собственного дома, с криком, что сын его выгнал.

18

«В сладости совершенной дружбы часто скрывается покушение на честь и жизнь». (Сонет LXXIV к его другу Луиджи дель Риччо, который только что спас его от тяжелой болезни в 1546 г.)

Смотри прекрасное оправдательное письмо, которое написал ему 15 ноября 1561 г. его верный друг Томмазо деи Кавальери, несправедливо навлекший на себя подозрения: «Я более чем уверен, что никогда вас не оскорблял; но вы верите слишком легко тем, кому доверять следовало бы менее всего…»

19

«Я живу в постоянном недоверии… Не доверяйте никому. Спите с открытыми глазами…»

20

Письма от сентября и октября 1515 г. к брату его Буонаррото:

«Не смейся над тем, что я тебе пишу… Ни над кем не надо смеяться; в настоящее время жизнь, полная беспокойства и страха, никому не может повредить ни душевно, ни телесно… Да и во всякое время тревожиться не бесполезно…»

21

В письмах он часто себя называет «меланхоликом и безумцем», «старым безумцем», «злым безумцем». Впрочем, он защищает безумие, в котором его упрекают, говоря, что «оно никому не приносит вреда, кроме него самого».

22

Стихотворения, XLII.

23

Для любящих печальней положенье

В обильи, что страстей смиряет волны, Чем в горестях, когда надеждой полны.

(Сонет CIX, 48.)

24

«Всякая вещь меня печалит… — пишет он. — Даже счастье, по причине своей кратковременности, удручает и гнетет мою душу не менее, чем несчастье».

25

Стихотворения, LXXXI.

26

Стихотворения, LXXIV.

27

Годы, что он провел в серавеццких каменоломнях для фасада Сан — Лоренцо.

28

Например, относительно Христа для церкви Санта — Мария — сопра — Минерва, заказ на которого он принял в 1514 г., а в 1518 г. приходил в отчаянье, что не начал еще работать. «Я умираю от горя… Я сам себе кажусь вором…» Также относительно капеллы Пикколомини в Сьенне, договор на которую он подписал в 1 501 г., обязавшись сдать работу в течение трех лет. Через шестьдесят лет, в 1561 г., он еще мучился тем, что не выполнил обязательства!

29

«l’acte paura a ognuno insino a’papi», — пишет ему Себастьяно дель Пьомбо, 27 октября 1520 г.

30

Разговор с Вазари.

31

Так, в 1534 г. он хочет убежать от Павла III, но кончает тем, что остается и запрягается в работу.

32

Таково унизительное письмо кардинала Юлия Медичи (впоследствии Климент VII) от 2 февраля 1518 г., высказывающее подозрение, что Микеланджело подкуплен каррарцами. Микеланджело склоняется, принимает, пишет, что «ничем он так не дорожит, как возможностью угодить ему».

33

Смотри его письма и те, которые он заставлял Себастьяно дель Пьомбо писать к Микеланджело после взятия Флоренции. Он беспокоится о здоровьи Микеланджело, его тревогах; он пишет в 1531 г. послание, направленное против назойливых людей, злоупотреблявших его любезностью.

34

Смотри смиренное письмо Микеланджело к Фебо в декабре 1533 г. и ответ Фебо в январе 1534 г., попрошайнический и вульгарный.

35

«…Если я не обладаю искусством мореплаванья, как ваш мощный гений, он должен простить мне это и не презирать меня, так как я не могу себя сравнивать с ним. Кто единственный во всех отношениях, тот не может иметь себе равного». (Микеланджело к Томмазо деи Кавальери, 1 января 1533 г.)

36

«…До сих пор я остерегался разговаривать с изгнанниками и иметь с ними сношения; я и в будущем буду воздерживаться от этого… Я ни с кем не разговариваю, в частности с флорентийцами. Если со мной здороваются на улице, я не могу не ответить дружеским поклоном, но я прохожу мимо. Если бы я знал, кто изгнан из Флоренции, я бы им никоим образом не отвечал». (Письмо из Рима 1548 г. племяннику Лионардо, предупредившему его, что его во Флоренции обвиняют в сношениях с изгнанниками, против чего Козимо II только что обнародовал очень строгий декрет.)

Он сделал больше. Он отрекся от гостеприимства, которое во время болезни оказали ему Строцци:

«Что касается до упрека, сделанного мне в том, что во время моей болезни меня приняли и за мной ходили в доме Строцци, я считаю, что находился не у них в доме, а в комнате Луиджи дель Риччо, который был очень привязан ко мне». (Луиджи дель Риччо служил у Строцци.) Было так несомненно, что Микеланджело был гостем Строцци, а не Риччо, что он сам за два года до этого послал «Двух невольников» (теперь находящихся в Лувре) Роберто Строцци в благодарность за его гостеприимство.

37

В 1531 г. после взятия Флоренции, после его подчинения Клименту VII и ухаживания за Валори.

38

Стихотворения, XLIX. (Вероятно около 1532 г.)

39

Стихотворения, VI. (Между 1504 и 1511 гг.)

40

Стихотворения, LVIII. На смерть отца, 1534 г.

41

Cтихотворения, CXXXV.

42

Описание, которое я даю дальше, основывается на различных портретах Микеланджело: особенно на портрете Джакопо дель Конто (1 544—1 545), находящемся в Уффициях и которого ослабленное повторение дал Марчелло Венусти (Капитолийский музей), на гравюре Франсишко да Оланда, датированной 1538—1539 гг., на гравюре Джулио Бонасони 1546 г. и на описании Кондиви, сделанном в 1553 г. Ученик и друг Микеланджело, Данииле да Вольтерра, после его смерти сделал его бюст. Леоне Леони в 1 561 г. выгравировал медаль с его изображением.

Необычайное открытие сделал Франческо Ла Кава, нашедший лицо Микеланджело в его «Страшном суде». Четыре столетия народы проходили мимо, не замечая его. Но тот, кто раз его видел, не сможет его забыть. Микеланджело возымел дикую мывль, в которой сказалось его мрачное галлюцинирующее воображение, изобразить себя на окровавленной коже, которой потрясает св. Варфоломей. (Francesco La Cava: il volto di Michelangelo scoperto nel Giudizio Finale: un dramma psicologico in un ritratto simbolico. — Bologna, Zanichelli, 1925.)

43

Таким его видели люди, вскрывшие его гроб в 1564 г., когда его тело было перевезено из Рима во Флоренцию. Он казался спящим в своей фетровой шляпе на голове, обутый в сапоги со шпорами.

44

Кондиви. Портрет Венусти изображает их довольно широкими.

45

Около 1490–1492 гг.

46

…И страстное воображенье, Что идол из искусства мне воздвигло…

(Стихотворения, CXLVII. — Между 1555 и 1556 гг.)

47

Он сам себя называл «скульптором», а не «живописцем». «Сегодня, — пишет он 10 марта 1508 г., — я, Микеланджело, скульптор, приступил к росписи капеллы (Сикстинской)». «Это не мое ремесло, — пишет он через год, — я бесполезно трачу время». (27 января 1 509 г.) Своего мнения на этот счет он никогда не менял.

48

Стихотворения, CXLVII.

49

[ «И не помыслить, сколько крови стоит…»] Данте, Рай, XXIX.

50

Стихотворения, I (на листке в Лувре, вслед за эскизами к «Давиду»).

51

Микеланджело любил говорить, что он обязан своим гением «тонкому воздуху окрестностей Ареццо».

52

Лодовико ди Лионардо Буонарроти Симони. Настоящая их фамилия была Симони.

53

Франческа ди Нери ди Миньято дель Сера.

54

Через несколько лет, в 1485 г., отец женился второй раз на Лукреции Убальдини, умершей в 1497 г.

55

Лионардо род. в 1473 г., Бдонаррото в 1477 г., Джован Симоне в 1479 г., Сиджисмондо в 1481 г. Лионардо постригся в монахи. Таким образом, Микеланджело оказался старшим, главой семейства.

56

Кондиви.

57

По правде сказать, трудно поверить зависти в таком мощном художнике. Во всяком случае я не думаю, что она была причиной поспешного ухода Микеланджело. Он до старости сохранил почтение к своему первому учителю.

58

Школой этой руководил ученик Донателло, Бертольди.

59

«Бой кентавров с лапифами» находится в доме Буонарроти во Флоренции. К тому же времени относятся «Маска смеющегося фавна», доставившая Микеланджело дружбу Лоренцо Медичи, Ц «Мадонна с лестницей», барельеф в доме Буонарроти.

60

Они вскоре умерли, в 1494 г. Полициано при этом просил, чтобы его, как доминиканца, похоронили в церкви св. Марка, — церкви Савонаролы. Пико де Ла Мирандола перед смертью принял доминиканское облачение.

61

В 1491 г.

62

Лоренцо Медичи умер 8 апреля 1492 г.; ему наследовал сын его, Пьетро. Микеланджело покинул дворец; он вернулся к своему отцу и некоторое время оставался без работы. Потом Пьетро снова принял его на службу, поручив ему покупку камей и гемм. Тогда он изваял из мрамора колоссального «Геркулеса», который сначала находился во дворце Строцци, затем был куплен Франциском I и помещен в Фонтенебло, откуда в XVII веке он пропал. К этому же времени относится деревянное распятие монастыря Сан — Спирито, для которого Микеланджело изучал анатомию на трупах с таким остервенением, что за болел от этого (1494).

63

Кондиви. Бегство Микеланджело произошло в октябре 1494 г. Через месяц бежал и сам Пьетро Медичи, вынужденный к этому народным восстанием. Во Флоренции было установлено народное правительство, поддержанное Савонаролой, который пророчествовал, что Флоренция распространит республику по всему миру. Эта республика признавала однако короля: Иисуса Христа.

64

Он воспользовался там гостеприимством благородного Джованни Франческо Альдовранди, который оказал ему помощь в недоразумениях, возникших у него с болонской полицией. Он в то время работал над статуей ангела для дарохранительницы (Area) Сан — Доменико. Но произведения эти не носят религиозного характера. В них все та же горделивая сила.

65

Микеланджело прибыл в Рим в июне 1496 г. «Пьяный Вакх», «Умирающий Адонис» (музей Барджелло) и «Купидон» (Саут — Кенсингтонский музей) относятся к 1497 г. Повидимому, Микеланджело в это время написал картон «Стигматизация св. Франциска» для Сан — Пьетро — ин — Монторио.

66

23 мая 1498 г.

67

До сих пор всегда говорили, что La Pietà была исполнена для одного французского кардинала, Жана де Гролей де Вилье, аббата Сен — Дени» посланника Карла VIII, заказавшего ее Микеланджело для капеллы французских королей в соборе св. Петра. (Контракт 27 августа 1498 г.) Шарль Самаран в своей работе «Дом Арманьяков в XV веке» установил, что французский кардинал, заказавший La Pietà, был Жан де Билер, аббат г. Пессана, епископ Ломбезский, аббат Сен — Дени. Микеланджело работал над нею до 1501 г.

Одна беседа Микеланджело с Кондиви объясняет идеей рыцарского мистицизма молодость богоматери, столь отличную от «Скорбящих» Донателло, Синьорелли, Мантеньи и Ботичелли, — диких, увядших, с искаженным скорбью лицом.

68

Письмо от отца, 19 декабря 1500 г.

69

Письмо к отцу. Весна 1509 г.

70

Письмо к отцу, 1521 г.

71

В августе 1501 г. В предшествовавшие месяцы он подписал с кардиналом Франческо Пикколомини договор, оставшийся им невыполненным, на украшение алтаря Пикколомини в Сьеннском соборе. Bсю жизнь его мучили за это угрызения совести.

72

Вазари.

73

Микеланджело сказал одному скульптору, который всячески старался устроить у себя в мастерской выгодное для его вещей освещение: «Не заботься об этом. Нужен свет площади».

74

Подробности этого обсуждения сохранились. (Millanesi, «Contratti artistici», стр. 620 и след.)

До 1873 г. «Давид» оставался на месте, избранном для него Микеланджело, перед Дворцом Синьории. Изъяны, причиняемые статуе дождями, стали внушать беспокойство, и ее перенесли во Флорентийскую академию художеств, в специальную ротонду (Tribuna dej David).

75

Рассказ одного современника и «Флорентийские истории» Пьетро ди Марко Паренти.

76

Прибавим, что девственная нагота Давида смущала стыдливость. Флоренции. Аретино, упрекая Микеланджело за непристойность его «Страшного суда», писал ему в 1545 г.: «Подражайте скромности флорентийцев, спрятавших под золотые листья срамные части их прекрасного Колосса».

77

Намек на конную статую Франческо Сфорцы, которую Леонардо оставил неоконченною и гипсовую модель которой гасконским стрелкам Людовика XII заблагорассудилось обратить в мишень для стрельбы.

78

Сообщение современника (Аноним из Мальябеккьяны).

79

Чтобы унизить Леонардо, ему заказали изображение победы флорентийцев над его друзьями миланцами.

80

Или «Пизанской войны».

81

Картон Микеланджело, единственный, который был исполнен в 1505 г., в 1512 г. исчез во время восстания во Флоренции, вызванного возвращением Медичи. Произведение это известно только по частичным копиям. Самая знаменитая из этих копий — гравюра Марка — Антония («Ползуны»). Что касается до фрески Леонардо, то достаточно было самого Леонардо, чтобы ее уничтожить. Желая усовершенствовать фресковую технику, он испробовал масляный состав, который не держался; упав духом, он забросил картину в 1506 г., и в 1550 г. ее уже не существовало.

К этому периоду жизни Микеланджело (1501–1505) относятся два круглых барельефа — «Мадонна» и «Младенец», находящиеся в Лондонской Королевской академии и в флорентийском музее Барджелло, «Брюжская мадонна», приобретенная в 1506 г. фламандскими купцами, и большая картина водяными красками «Святое семейство» в Уффициях, наиболее прекрасная и тщательная из картин Микеланджело. Ее пуританская суровость, ее героический тон резко противоречат изнеженной томности леонардовского искусства.

82

Кондиви.

83

По крайней мере, Браманте. Рафаэль был слишком дружен с Браманте и слишком многим ему обязан, чтобы не быть заодно с ним, но мы не имеем доказательств того, чтобы он лично действовал против Микеланджело. Однако тот обвиняет его в самых ясных выражениях: «Все трения, возникшие между мною и папой Юлием, — следствие зависти Браманте и Рафаэля: они старались погубить меня; конечно, Рафаэль имел полное основание для этого: всему, что он умел делать в своем искусстве, он научился у меня». (Письмо от октября 1542 г. к неизвестному лицу. Письма, изд. Миланези, стр. 489–494.)

84

Кондиви, свидетельство которого слепая дружба его к Микеланджело делает немного подозрительным, пишет: «Браманте побудила вредить Микеланджело, во — первых, зависть, во — вторых, страх перед мнением Микеланджело, который обнаруживал ошибки в его работах. Браманте, как всем известно, был предан наслаждениям и расточительности. Жалованья, получаемого им от папы, хотя оно и было велико, ему не хватало, и он старался нажиться на своих работах, строя стены из плохого материала, недостаточной прочности. Всякий может убедиться в этом на его постройках св. Петра, Бельведерского коридора, галлерей двора Сан — Пьетро — ад — Винкула и т. д., которые очень скоро начали нуждаться в поддержке железных балок и контр — форсов, потому что начали обваливаться или грозили обвалиться в скором времени».

85

«Когда папа переменил фантазию, а барки с каррарским мрамором прибыли, мне пришлось самому заплатить за фрахт. В то же время каменотесы, выписанные мною для гробницы из Флоренции, прибыли в Рим, и так как я оборудовал и обставил для них дом, который Юлий мне отвел за св. Екатериной, то я оказался без денег и в большом затруднении…» (Вышеприведенное письмо от октября 1542 г.)

86

17 апреля 1506 г.

87

Весь этот рассказ — точная выдержка из одного письма Микеланджело от октября 1542 г.

88

Я приурочиваю его к этой дате, как наиболее правдоподобной, хотя Фрей, без достаточного, на мой взгляд, основания, относит его к 1511 г.

89

Стихотворения, III. «Дерево засохшее» — намек на зеленый дуб, изображенный в гербе Де — ла — Ровере (фамилия Юлия II).

90

«Не одно это побудило меня ехать; было еще одно обстоятельство, о котором я предпочитаю умолчать. Довольно того, что я считал, что если я останусь в Риме, моя гробница воздвигнется раньше папской. Это и послужило причиной к моему внезапному отъезду».

91

18 апреля 1506 г.

92

Письмо от октября 1542 г.

93

Там же.

94

В конце августа 1506 г.

95

Кондиви. У Микеланджело уже в 1504 г. явилась мысль отправиться в Турцию, ив 1519 г. он завязал сношения с «правителем из Адрианополя», который просил его приехать и написать для него картины. Известно, что Леонардо да Винчи тоже соблазняла мысль переселиться в Турцию.

96

Кондиви.

97

Письмо к отцу от 8 февраля 1 507 г.

98

Письма к брату от 29 сентября и 10 ноября 1507 г.

99

По крайней мере, так полагает Кондиви. Однако надо заметить, что еще до бегства Микеланджело в Болонью возник вопрос о поручении ему росписи Сикстинской капеллы и что этот проект тогда мало улыбался Браманте, который старался удалить своего соперника из Рима. (Письма Пьетро Росселли к Микеланджело в мае 1506 г.)

100

Между апрелем и сентябрем 1508 г. Рафаэль расписал залу, называемую de la Signature («Афинская школа» и «Диспут о св. таинстве»).

101

Вазари.

102

В письме 1510 г. к отцу Микеланджело жалуется на одного из этих помощников, который никуда не годится: «За ним еще нужно ухаживать… Только этого мне еще недоставало! И так довольно забот!.. Он делает меня несчастным, как скотину».

103

Письмо к отцу, 27 января 1509 г.

104

Письма к отцу, 1509–1512 гг.

105

Джован Симоне только что нагрубил отцу. Микеланджело пишет последнему: «Из вашего последнего письма я вижу, как обстоят дела и как ведет себя Джован Симоне. Худших новостей я не имел вот уже десять лет… Если бы я мог, я в тот же день, как получил ваше письмо, сел бы на коня и все привел бы в порядок. Но так как я не могу этого сделать, я ему пишу; и если он не изменит своего характера, если он хотя бы зубочистку унесет из дому или хотя бы в чем‑нибудь сделает вам неугодное, пожалуйста известите меня, — я возьму отпуск от папы и приеду». (Весна 1 509 г.)

106

Письмо к Джован Симоне. Генри Тоде относит его к весне 1509 г. (В издании Миланези — июль 1 508 г.)

Заметим, что Джован Симоне был в это время тридцатилетним мужчиной. Микеланджело был только на четыре года старше его.

107

К Джисмондо, 17 октября 1509 г.

108

Письмо к Буонаррото, 30 июля 1513 г.

109

Письма, август 1512 г.

110

Я разобрал это произведение в книге «Michel‑Ange» в серии «Les Maîtres de l'Art». Не буду здесь возвращаться к нему.

111

Стихотворения, I.

112

Вазари.

113

Стихотворения, IX.

Стихотворение это, написанное в шуточной манере Франческо Берни и адресованное к Джованни да Пистойя, датируется Фреем июнем — июлем 1510 г. В последних строках Микеланджело намекает на трудность работы во время исполнения фресок Сикстинской капеллы и извиняется, ссылаясь на то, что это не его специальность.

114

Генри Тоде правильно оттенил эту черту характера Микеланджело в первом томе своей работы: «Michelangelo und das Ende der Renaissance», Berlin, 1902.

115

Ho раз свободным душам

К своей звезде вернуться,

Что им жильем служила,

Для мертвых присудила

Господня воля в радость иль невзгоду, —

Пускай и мне, уроду,

С тобою даст удел земли иль рая,

Порыв душевный с красотой равняя.

(Стихотворения, CIX, 12.)

Сердиться вправе небо,

Что в очи ясные гляжусь уродом.

(Стихотворения, CIX, 93.)

116

Первое полное издание стихов Микеланджело было сделано внучатным племянником его в начале XVII века, под названием: «Rimedi Michelangelo Buonarroti raccolte da M. A. suo nipote», 1623, Firenze; оно полно ошибок. Чезаре Гвасти в 1863 г. выпустил во Флоренции первое более или менее точное издание. Но единственное по — настоящему научное и полное издание, это — замечательное издание Карла Фрея: «Die Dichtungen des Michelagniolo Buonarroti», herausgegeben und mit kritischem Apparate versehen von D‑r Cari Frey, Berlin, 1897. Ha протяжении этой биографии я всюду ссылаюсь на него.

117

На том же листке нарисованы лошади и сражающиеся мужчины.

118

Стихотворения, II.

119

Стихотворения, V.

120

Стихотворения, VI.

121

Стихотворения, VII.

122

Выражение это принадлежит Фрею, который относит (без достаточных, на мой взгляд, оснований) это стихотворение к 1531–1532 гг. Мне оно кажется значительно более ранним.

123

Стихотворения, XIII.

К этому же времени относится знаменитый мадригал, который композитор Бартоломео Тромбончино положил на музыку до 1518 г.:

Но как же я посмел бы

Без вас, сокровище, за жизнь держаться,

Коль без поддержки надо мне расстаться?

Те вздохи жалостные и рыданья,

Которыми вас сердце провожает,

Мадонна, все вам ясно объясняют —

Смерть близкую мою, мои страданья.

Но если верно, что и в дни разлуки

Мое служенье память не забудет,

Пусть сердце, — не мое уж, — с вами будет.

124

Стихотворения, XXII.

125

Стихотворения, CIX, 35.

Сравните эти любовные стихи, где любовь и скорбь кажутся однозначащими, со сладострастным экстазом неумелых юношеских сонетов Рафаэля, написанных на полях рисунков к «Диспуту о таинстве».

126

Юлий II умер 21 февраля 1513 г., через три с половиной месяца после торжественного открытия сикстинских фресок.

127

Договор от 6 марта 1513 г. Новый проект, более обширный, чем прежний, заключал в сеое 32 больших статуи.

128

В течение этого времени, кажется, Микеланджело принял только один заказ на «Христа» для Минервы.

129

«Моисей» должен был быть одною из шести колоссальных фигур, увенчивающих верхний этаж памятника Юлию II. Микеланджело не переставал над ним работать до 1545 г.

130

«Рабы», над которыми Микеланджело трудился в 1513 г., были отданы игл в 1546 г. Роберто Строцци, флорентийскому республиканцу, в то время изгнаннику во Франции, который подарил их Франциску I.

131

Он не скупился на выражения нежности; но Микеланджело его пугал. Папа чувствовал себя с ним не по себе.

«Когда папа говорит о вас, — пишет Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело, — кажется, будто он говорит об одном из своих братьев; у него почти слезы выступают на глазах. Он говорил мне, что вы воспитывались вместе, и уверял, будто знает вас и любит, но вы на всех наводите страх, даже на пап». (27 октября 1520 г.)

При дворе Льва X смеялись над Микеланджело. Он давал повод к насмешкам своими неосторожными выражениями. Неудачное письмо, написанное им к покровителю Рафаэля, кардиналу Биббиене, доставило радость его врагам. «Только и разговоров во дворце, что о вашем письме, — пишет Себастьяно к Микеланджело, — над ним все смеются». (3 июля 1520 г.)

132

Браманте умер в 1514 г. Рафаэль только что был назначен главным надсмотрщиком построек св. Петра.

133

«Я хочу сделать из этого фасада произведение, которое станет зеркалом архитектуры и скульптуры для всей Италии. Нужно, чтобы папа и кардинал (Юлий Медичи, впоследствии Климент VII) скорее решили, хотят ли они, чтобы я взялся за это, или нет. Если они хотят, чтобы я это делал, пусть заключат договор… Мессер Доменико, дайте мне решительный ответ относительно их намерений. Этим вы доставите мне величайшую радость». (К Доменико Буонинсенья, июль 1517 г.) Договор был подписан Львом X 19 января 1518 г. Микеланджело обязался возвести фасад в течение восьми лет.

134

Письмо кардинала Юлия Медичи к Микеланджело от 2 февраля 1518 г.: «У нас возникли некоторые подозрения, что вы из личной выгоды приняли сторону каррарцев и стараетесь опорочить пьетросантские каменоломни… Не входя в дальнейшие объяснения, доводим до вашего сведения, что его святейшество желает, чтобы все предпринятые работы производились из материала, добытого в Пьетросанте, и ни из какого другого… Если вы поступите иначе, вы нарушите ясно выраженное желание его святейшества и наше, и у нас будет достаточная причина разгневаться… Итак, изгоните это упорство из своей головы».

135

«Я доезжал до Генуи в поисках лодок… Каррарцы подкупили всех владельцев лодок… Я принужден ехать в Пизу…» (Письмо Микеланджело к Урбано от 2 апреля 1518 г.) «Лодки, нанятые мною в Пизе, не прибыли. Я думаю, что меня надули; такова моя судьба во всем! Тысячу раз проклинаю час и день, в который я покинул Каррару! В этом причина моих несчастий…» (Письмо от 18 апреля 1518 г.)

136

Письмо от 18 апреля 1518 г. И через несколько месяцев: «Каменоломня очень утесистая, а рабочие совершенно неопытны. Терпение! Надо покорять горы и учить людей…» (Письмо от сентября 1518 г. к Берто да Филикайо.)

137

«Христос» для Минервы и гробница Юлия II.

138

Письмо от 21 декабря 1518 г. кардиналу Ажена. К этому времени относятся четыре бесформенные, едва намеченные статуи грота Боболи (четыре «раба», предназначенные для гробницы Юлия II).

139

Письма 1520 г. (Издание Миланези, стр. 415.)

140

Микеланджело поручил закончить этого «Христа» своему неумелому ученику Пьетро Урбано, который его «искалечил». (Письмо Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело от 6 сентября 1521 г.)

Скульптор Фрицци из Рима, насколько мог, исправил, что было напорчено.

Все эти неприятности не мешали Микеланджело искать новых работ в добавление к тем, которые его угнетали. 20 октября 1519 г. он подписался под ходатайством флорентийских академиков к Льву X о перенесении останков Данте из Равенны во Флоренцию и предложил свои услуги, чтобы «воздвигнуть божественному поэту достойный его памятник».

141

6 апреля 1520 г.

142

«Победитель».

143

В 1526 г. Микеланджело должен был писать ему каждую неделю.

144

«Он обожает все, что вы делаете, — пишет Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело; — он любит это так, как только можно любить. Он говорит о вас в таких почтительных выражениях и с таким расположением, что отец не сказал бы о сыне всего того, что он говорит о вас». (29 апреля 1531 г.) — «Если вы захотите приехать в Рим, вы станете всем, чем вам захочется: герцогом, королем… Вы будете иметь долю в этой папской власти, над которой вы — господин и с которой вы можете делать все, что вам угодно». (5 декабря 1531 г.)

(Разумеется, кое‑что в этих уверениях нужно отнести за счет венецианского пустословия Себастьяно дель Пьомбо.)

145

Письмо Микеланджело к его племяннику Лионардо (1548).

146

Работы эти были начаты в марте 1521 г., но они стали быстро подвигаться вперед только после занятия кардиналом Юлием Медичи папского престола под именем Климента VII 19 ноября 1523 г. (Лев X умер в декабре 1521 г., а его преемник Адриан VI был папой с января 1522 г. до сентября 1523 г.)

Первоначальный план предполагал четыре гробницы: Лоренцо Великолепного, его брата Джулиано, его сына Джулиано, герцога Немурского, и его внука Лоренцо, герцога Урбинского. В 1524 г. Климент VII решил прибавить к этому саркофаг Льва X и свой собственный, предоставив им почетные места. («Gazette des Beaux‑Arts», 1907.) Одновременно Микеланджело была поручена постройка библиотеки Сан — Лоренцо.

147

Дело шло о францисканском ордене. (Письмо Фаттуччи к Микеланджело от имени Климента VII, 2 января 1524 г.)

148

Март 1524 г.

149

Письмо Микеланджело к Джованни Спина, папскому поверенному. (19 апреля 1525 г.)

150

Письмо Микеланджело к Фаттуччи. (24 октября 1525 г.)

151

Письмо Фаттуччи к Микеланджело. (22 марта 1524 г.)

152

Письмо Леонардо — седельника к Микеланджело. (24 марта 1 524 г.)

153

Письмо Микеланджело к Джованни Спина. (1524 г., изд. Миланези, стр. 425.)

154

Письмо Микеланджело к Джованни Спина. (29 августа 1525 г.)

155

Письмо Микеланджело к Фаттуччи. (24 октября 1525 г.)

156

Письмо Пьер — Паоло Марци от имени Климента VII к Микеланджело. (23 декабря 1 525 г.)

157

Письма от октября до декабря 1525 г. (изд. Миланези, стр. 448–449). Смотри в «Микеланджело», вышедшем в серии «Les Maîtres de l'Art», краткое изложение этого странного предприятия и проекта Микеланджело.

158

Письмо Микеланджело к Фаттуччи. (17 июня 1526 г.)

159

Генри Тоде относит это письмо приблизительно к 1521 г. В сборнике Миланези оно ошибочно отнесено к 1516 г.

160

Письма. Июнь 1523 г.

161

Письмо Микеланджело к Фаттуччи. (17 июня 1526 г.)

162

В том же письме от июня 1526 г. сообщается, что статуя капитана начата, так же как и четыре аллегории саркофагов и Мадонна.

163

Стихотворения, XLIX.

164

Письмо от сентября 1512 г. по поводу того, что он говорил относительно взятия Прато императорскими войсками, союзниками Медичи.

165

Письмо Микеланджело к Буонаррото. (Сентябрь 1512 г.)

166

«Я не полоумный, как вы думаете». (Микеланджело к Буонаррото, сентябрь 1515 г.)

167

Микеланджело к Буонаррото. (Сентябрь и октябрь 1512 г.)

168

В 1545 г.

169

Для Донато Джаннотти Микеланджело сделал бюст Брута. За несколько лет до «Диалогов», в 1536 г., Алессандро Медичи пал от руки Лоренцино, которого прославляли, как второго Брута.

170

«De giorni che Dante consumò nel cercare linferno e Ì Purgatorio». Вопрос, обсуждавшийся друзьями, заключался в следующем: сколько дней провел Данте в аду, — от вечера пятницы до вечера субботы, или от вечера четверга до утра воскресенья. Обратились к Микеланджело, который знал произведения Данте лучше, чем кто‑либо.

171

Микеланджело (или Джаннотти, говорящий от его имени) тщательно отличает тиранов от наследственных королей или конституционных государей: «Я не говорю здесь о государях, которые пользуются властью в силу вековой преемственности или по воле народа и которые управляют своим городом в полном единомыслии с народом…»

172

6 мая 1 527 г.

173

Изгнание Ипполито и Алессандро Медичи. (17 мая 1527 г.)

174

2 июля 1528 г.

175

Девятка, ведающая обороной. Прим. ред.

176

Главный начальник и контролер. прим. ред.

177

Бузини, по словам Микеланджело.

178

Кондиви. «И конечно, — прибавляет Кондиви, — он лучше бы сделал, вняв благому совету, потому что, когда Медичи вернулись, он был обезглавлен».

179

Письмо Микеланджело к Баттисте делла Палла. (25 сентября 1529 г.)

180

Сеньи.

181

Письмо Микеланджело к Баттисте делла Палла. (25 сентября 1529 г.)

182

Повидимому, именно там Лоренцо Лотто написал его портрет, недавно отождествленный графом Карлом Гамба и находящийся в музее Нанси. («Rivista d’arte», январь — март 1929 г.)

183

22 октября 1529 г.

184

Он написал ему еще ряд писем, умоляя вернуться.

185

За четыре дня до этого по декрету Синьории он был лишен жалованья.

186

Судя по письму Микеланджело к Себастьяно дель Пьомбо, он должен был еще заплатить коммуне штраф в 1 500 дукатов.

187

«Когда папа Климент и испанцы, — рассказывает Микеланджело художнику Франсишко да Оланда, — начали осаду Флоренции, врагам долгое время мешали машины, которые я поставил на башнях. Однажды ночью я приказал покрыть поверхность стен мешками с шерстью; другой раз я выкопал рвы и наполнил их порохом, чтобы спалить кастильцев, и я видел, как взлетали на воздух их разорванные члены… Вот чему служит живопись! Она служит машинам и военным приспособлениям; она служит для того, чтобы придавать бомбардам и аркебузам подходящую форму; она служит для того, чтобы наводить мосты и изготовлять лестницы; а больше всего она служит для планов и размеров крепостей, бастионов, рвов, мин и контрмин…» (Франсишко да Оланда, «Диалог о живописи в городе Риме». Часть третья, 1549 г.)

188

Письмо Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело. (29 апреля 1531 г.)

189

Кондиви. С 11 декабря 1530 г. выплата жалованья Микеланджело была возобновлена папой.

190

Осенью 1530 г. Статуя эта находится в флорентийском Национальном музее.

191

В 1544 г.

192

В эти же годы, самые мрачные в жизни Микеланджело, в силу дикой реакции его натуры против христианского пессимизма, который его душил, он исполнил вещи дерзко языческого характера, как «Леда, ласкаемая лебедем» (1529–1530), написанная для герцога Феррарского и подаренная Микеланджело своему ученику Антонио Мини, который отвез ее во Францию, где она, как говорят, была уничтожена около 1643 г. Сюбле де Нуайе за свое сладострастие. Немного позднее Микеланджело нарисовал для Бартоломео Беттини картон «Венера, ласкаемая Амуром», с которого Понтормо написал картину, находящуюся в Уффициях.

Другие рисунки, полные великолепного и сурового бесстыдства, относятся, повидимому, к той же эпохе. Шарль Блан описывает один из них, «где виден восторг насилуемой женщины, которая с силой отбивается от еще более сильного похитителя, но лицо ее невольно выражает чувство счастья и гордости».

193

«Ночь» была изваяна вероятно осенью 1530 г.; окончена она была весной 1531 г.; «Заря» — в сентябре 1531 г.; «Сумерки» и «День» — немного позднее. — См. Ernst Steinmaun, «Das Geheimnis dei Mtdicigràbre Miche, Anoeios», Hiersemann, Leipzig. 1907.

194

Стихотворения, CIX, 16, 17. Фрей относит эти стихи к 1545 г.

195

Микеланджело воображает диалог между Флоренцией и флорентийскими изгнанниками.

196

Стихотворения, CIX, 48.

Для тысячи любовников и вдвое

Тебя творили ангелоподобно, —

И небу спать удобно,

Когда один все захватил чужое!

Верни к слезам и вою

Свой взор, что с отвращением взирает

На светлый дар свой, на свое творенье.

Ответом на эту жалобу изгнанников являются вышеприведенные слова Флоренции. Прим. Перев.

197

Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело. (24 февраля 1531 г.) Это было первое письмо, написанное им после взятия Рима:

«Одному богу известно, как я счастлив, что после стольких бед, невзгод и опасностей господь всемогущий оставил нас по своей жалости и милосердию живыми и здоровыми: подумать, так пойстине вещь удивительная… Теперь же, куманек, когда мы прошли через огонь и воду и претерпели то, чего и вообразить невозможно, возблагодарим бога всего сущего, и небольшой остаток нашей жизни проведем, по крайней мере, как можно спокойнее. На фортуну рассчитывать нечего, так она зла и прискорбна…»

Письма их вскрывали. Себастьяно советует Микеланджело, бывшему на подозрении, писать измененным почерком.

198

Стихотворения, XXXVIII.

199

«…Non voria che ve fachiiiasti tanto…» (Письмо Пьер — Паоло Марци к Микеланджело от 20 июня 1531 г. Ср. письмо Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело от 16 июня 1531 г.)

200

Письмо Джованни Баттиста ди Паоло Мини к Валори. (29 сентября 1531 г.)

201

«…Ne aliquo modo laborare debeas, nisi in sepultura et opera nostra, quam tibi commi imus…»

202

Письмо Бенвенуто делла Вольпайа к Микеланджело. (26 ноября 1531 г.)

203

«Не будь у вас папского щита, — пишет ему Себастьяно, — они бы набросились, как змеи».(Sa tanano come serpenti.) (15 марта 1532 г.)

204

Вопрос шел только о том, чтобы поместить на гробницу, которая должна была быть воздвигнута в Сан — Пьетро — ин — Винколи, шесть начатых и неоконченных статуй. (Без сомнения, «Моисеи», «Победа», «Рабы» и фигуры из грота Боболи.)

205

Письмо Себастьяно дель Пьомбо к Микеланджело. (6 апреля 1532 г.)

206

Не раз Клименту VII приходилось брать Микеланджело под защиту против своего племянника герцога Алессандро. Себастьяно дель Пьомбо передает Микеланджело одну сцену в таком роде, когда «папа говорил с такой запальчивостью, гневом и злобой, в таких ужасных выражениях, что написать их совершенно непозволительно». (16 августа 1 533 г.)

207

Кондиви.

208

Частично Микеланджело исполнил семь статуй (два надгробия Лоренцо Урбинского и Джулиано Немурского и Мадонну). Он не начинал четырех статуй Рек, как хотел сделать, и предоставил другим фигуры для гробниц Лоренцо Великолепного и Джулиано, брата Лоренцо.

209

Вазари 17 маота 1563 г. спрашивал у Микеланджело: в каком роде замышлял он стенную роспись?

210

Не знали даже, куда поместить уже готовые статуи, ни того, какие статуи предполагались им для помещения в ниши, остававшиеся пустыми. Тщетно Вазари и Амманати, которым Козимо I поручил окончить произведение, начатое Микеланджело, обращались к нему: он ничего больше не помнил. «Память и рассудок убежали вперед, — писал он в августе 1557 г., — чтобы ждать меня на том свете».

211

Микеланджело получил римское гражданство 20 марта 1546 г.

212

Буонаррото умер от чумы в 1528 г.

213

3 июня 1534 г.

214

Стихотворения, LVIII.

215

Стихотворения, XLIX.

216

Стихотворения, LIХ.

217

Внучатный племянник Микеланджело в первом издании «R'me» 1623 г. не осмелился напечатать стихи, посвященные Томмазо деи Кавальери, в подлинном виде. Он представил дело так, как будто они обращены к какой‑то женщине. Вплоть до недавних работ Шефлера и Симмондса, Кавальери считался вымышленным именем, под которым скрывалась Виттория Колонна.

218

Письмо Микеланджело к неизвестному лицу (октябрь 1542 г.). Письма, изд. Миланези, CDXXXV.

219

Донато Джаннотти; «Dialogi», 1545 г.

220

Стихотворения, CXLI.

221

Нападки Аретино были направлены главным образом против Герардо Перини. Фрей опубликовал несколько писем от него, очень нежных, относящихся к 1522 г. «…che aven о di Voi letterа, mi paia chon esso voi essere, che altro desiderio non о».(«Когда я получаю письма от вас, мне кажется, я нахожусь с вами, что и составляет мое единственное желание».) Он подписывается: «vostrо come figliuolo» («ваш как бы сын»). К нему, повидимому, обращено прекрасное стихотворение Микеланджело по поводу горечи разлуки и забвения:

Здесь место удивительного лова:

Амур и сердце взял и жизнь в придачу.

Здесь взоры обещали мне удачу,

Они ж ее обратно взять готовы;

Здесь наложил и снял с меня оковы;

Здесь бесконечному я предан плачу.

Из камня тот, через кого утрачу

Себя навек и не найду уж снова.

(Стихотворения, XXXV.)

222

Генри Тоде в своей работе: «Michel Angelo und das Ende der Renaissance» не может устоять против желания конструировать как можно лучше своего героя, хотя бы в ущерб истине, и потому размещает дружбу с Герардо Перини и дружбу с Фебо ди Поджо в восходящем порядке, как подготовительные ступени к дружбе с Томмазо деи Кавальери, не будучи в состоянии допустить мысли, чтобы Микеланджело от любви более совершенной снова опустился до влечения к какому‑то Фебо. Но в действительности Микеланджело уже более года был знаком с Кавальери, когда он влюбился в Фебо и писал ему смиренные письма (в декабре 1533 г., согласно Тоде, или в сентябре 1534–го, согласно Фрею), а также бессмысленные и безумные стихотворения, где он играет именами Фебо и Поджо (Фрей, CHI, CIV), — письма и стихотворения, на. которые бездельник отвечал просьбами о деньгах (см. Фрей, издание стихотворений Микеланджело, стр. 526). Что касается до Чеккино деи Браччи, приятеля друга Микеланджело Луиджи дель Риччо, то Микеланджело познакомился с ним только через десять лет после Кавальери. Чеккино был сыном флорентийского изгнанника и умер молодым в Риме в 1 544 г. Микеланджело написал в память его сорок восемь надгробных эпиграмм, полных идолопоклоннического идеализма, если можно так выразиться, из которых некоторые отличаются возвышенной красотою. Может быть, это самые мрачные стихи, какие писал когда‑либо Микеланджело.

Навек со смертью мне пришлось сдружиться, Вам — друг на час. Чем большей красотою Пленял я здесь, тем больших слез я стою.

Уж лучше бы на свет мне не родиться.

(Стихотворения, LXXIII, 29.)

Что жив я был, камням лишь, охватившим

Меня, известно.

Вспомнит кто, — мечтою

Я покажусь, так быстро смертью злою

Все бывшее уж кажется небывшим.

(Стихотворения, LXXIII, 22.)

Напрасно плачущие ожидают,

Кропя слезой гробницу мне и кости,

Что зацвету я снова на погосте;

Нет, мертвые с весной не воскресают.

(Стихотворения, LXXIII, 21.)

223

Benedetto Varchi, «Due lezzioni», 1549 г.

224

Письмо Томмазо Кавальери к Микеланджело. (1 января 1533 г.)

225

См. особенно ответ Микеланджело на первое письмо Кавальери, написанный в тот же день, когда оно было получено (1 января 1533 г.). Сохранилось три лихорадочных черновика к этому письму. В постскриптуме к одному из этих черновиков Микеланджело пишет: «Было бы позволительно назвать собственными именами те вещи, которые человек дарит тому человеку, который их принимает; но, уступая приличиям, в этом письме этого сделано не будет». Ясно, что речь идет о слове «любовь».

226

Письмо Микеланджело к Кавальери. (1 января 1533 г.)

227

Черновик письма Микеланджело к Кавальери. (28 июля 1533 г.)

228

Письмо Микеланджело к Кавальери. (28 июля 1 533 г.)

229

Письмо Микеланджело к Бартоломео Анджолини.

230

Письмо Микеланджело к Себастьяно дель Пьомбо.

231

Вазари.

232

Варки публично комментировал два из них и напечатал их в своих «Due Lezzioni». Микеланджело не делал из своей любви тайны. Он говорил о ней Бартоломео Анджолини, Себастьяно дель Пьомбо. Подобная дружба никого не удивляла. Когда умер Чеккино деи Браччи, Риччо всем кричал о своей любви и своем отчаянии: «Ах, дорогой мой Донато! Наш Чеккино умер! Весь Рим плачет, Микеланджело сделал мне рисунок для его памятника. Напишите, прошу вас, эпитафию и пришлите мне утешительное письмо: я обезумел от скорби. Терпенье! Я живу, хотя ежечасно испытываю тысячи смертей. О боже! Как изменился лик фортуны!» (Письмо к Донато Джаннотти. Январь 1544 г.). «В моей груди я ношу душу тысячи люоовников», — такие слова Микеланджело влагает в уста Чеккино в одной из своих надгробных эпиграмм. (Стихотворения, изд. Фрея, LXXIII, 12.)

233

Шефлер.

234

Стихотворения, CIX, 19.

235

Стихотворения, XLIV.

236

Стихотворения, LII. См. также LXXVI. В конце сонета Микеланджело играет именем Кавальери:

Пленен вооруженным Кавалером.

237

Onde al mio viver lieto, che m’ha tolto… (Стихотворения, CIX, 18.)

238

Il desiato mie dolce signiore. (Стихотворения, L.)

239

Un freddo aspetto… (Стихотворения, CIX, 18.)

240

В точном переводе: «что я люблю в тебе то, что ты сам в себе больше всего любишь».

241

Стихотворения, XLV.

242

«Il foco onesto, che m’arde…» («Палим огнем я честным»; Стихотворения, L.) «La casta voglia, che'l cor dentro infiamma..» («И воля чистая, что сердце греет»; Стихотворения, XLIII.)

243

В одном из своих сонетов Микеланджело выражает желание, чтобы его кожа послужила одеждой для того, кого он любит. Он хотел бы быть башмаками, которые носят его белоснежные ноги:

Когда бы из моей шершавой кожи, С твоей сплетя, такое сделать платье, Что к персям прикасалось или к вые, Как воздух— к дню! Иль, что еще пригожей, На туфли бы ее готов отдать я, Чтоб попирали ноги снеговые!

(Стихотворения, LXV.)

244

Особенно между июнем и октябрем 1533 г., когда Микеланджело, вернувшись во Флоренцию, был в разлуке с Кавальери.

245

Прекрасные портреты, в которых хотят видеть ее черты, совершенно не достоверны. Таков знаменитый рисунок в Уффициях, на котором Микеланджело изобразил молодую женщину в каске. В лучшем случае он, исполняя его, мог подвергнуться бессознательному влиянию воспоминаний о Виттории, идеализированной и омоложенной. Голова в Уффициях, действительно, имеет правильные черты Виттории и ее суровое выражение. Глаз озабочен, широк, взгляд жесткий. Шея голая, грудь открыта. Выражение холодной и сосредоточенной резкости.

246

Так изображена она на анонимной медали, воспроизведенной в «Carteggio di Vittoria Colonna» (изданном Эрманно Ферреро и Джузеппе Мюллером). Такою, несомненно, видел ее Микеланджело. Волосы ее скрыты под большим полосатым чепцом, платье — сплошь закрытое, с вырезом у шеи.

На другой анонимной медали она представлена молодой и идеализированной. (Воспроизведена у Muntz’a. «Histoire de l’Art pendant la Renaissance», III, 248, и в «L’Oeuvre et la Vie de Michel‑Ange», изд. «Gazette des Beaux Arts». Волосы y нее зачесаны наверх и завязаны лентой надо лбом; одна прядь упадает на щеку, мелкие косички — на затылок. Лоб высокий и прямой; взгляд внимательный, несколько тяжелый; нос длинный, правильной формы, с широкими ноздрями; щеки полные; ухо широкое и хорошо сформированное; прямой и выдвинутый подбородок поднят кверху; шея голая, вокруг нее легкое покрывало; грудь обнажена. Вид равнодушный и надутый.

Обе эти медали, сделанные в разные периоды ее жизни, имеют общими чертами складку, несколько хмурую, у ноздрей и верхней губы и маленький рот, молчаливый и презрительный. Общий вид производит впечатление спокойствия без иллюзий и без радости.

Фрей делает несколько смелое предположение, что Виттория изображена на странном рисунке Микеланджело, помещенном на обороте одного из сонетов: прекрасный и печальный рисунок, которого, в таком случае, Микеланджело никому не хотел показывать. Она изображена пожилой, до половины туловища обнаженной; груди пустые и отвислые; голова не постарела, она пряма, задумчива и горда; ожерелье обвивает тонкую и длинную шею; поднятые волосы заключены в подвязанный у подбородка чепчик, который закрывает уши и образует род каски. Перед нею голова старика, похожего на Микеланджело, которая на нее смотрит, — в последний раз. Он сделал этот рисунок сразу после того, как она умерла. Сопровождающий его сонет — прекрасное стихотворение на смерть Виттории: «Quand’ el ministro de sospir mie tanli..» («Когда владыка стольких моих вздохов…») В издании «стихотворений Микеланджело» рисунок этот воспроизведен на стр. 385.

247

Духовным советником при ней состоял тогда Маттео Гиберти, веронский епископ, один из первых, предпринявших попытку обновления католической церкви. Секретарем Гиберти был поэт Франческо Берни.

248

Бернардино Окино, великий проповедник и главный викарий капуцинов, с 1539 г. сделался другом Вальдеса, который подпал под его влияние. Несмотря на доносы, он продолжал свои смелые проповеди в Неаполе, Риме, Венеции, находя поддержку в народных массах, против церковных интердиктов, пока наконец в 1542 г, его не обвинили в лютеранстве; он бежал из Флоренции в Феррару, а оттуда в Женеву, где перешел в протестантство. Он был близким другом Виттории Колонна и перед своим отъездом из Италии известил ее о своем намерении конфиденциальным письмом.

249

Пьетро Карнесекки из Флоренции, протоноторий Климента VII, друг и ученик Вальдеса, был впервые вызван на суд инквизиции в 1546 г. и сожжен в Риме в 1567 г. Он поддерживал отношения с Витторией Колонна вплоть до самой смерти ее.

250

Коллегия по исправлению церкви. Прим. перев.

251

Гаспаро Контарини, происходившей из знатного венецианского рода, был сначала венецианским послом при Карле V в Нидерландах, в Германии и Испании, затем при Клименте VII от 1528 до 1530 г. При Павле III в 1535 г. он был возведен в сан кардинала и был в 1 541 г. легатом на Регенбургском соборе. Он не сумел столковаться с протестантами и возбудил подозрение в католиках. Упав духом, он вернулся обратно и умер в Болонье в августе 1542 г. Он написал большое количество произведений: «De immortalitate animae» («О бессмертии души»), «Compendium primae philosophiae») («Краткое изложение начальной философии») и трактат «Об оправдании», где в вопросе о благодати он стоит очень близко к протестантскому учению.

252

Приведены у Генри Тоде.

253

Джампьетро Караффа, епископ Кьети, основал 1524 г. орден театинцев и с 1528 г. начал в Венеции контрреформистскую деятельность, которую с неумолимой суровостью продолжал сначала в качестве кардинала, а затем, с 1555 г. — в качестве папы под именем Павла IV. В 1540 г. был утвержден орден иезуитов; в июне 1542 г. был установлен в Италии суд инквизиции с неограниченными полномочиями по отношению к еретикам, и в 1545 г. открылся Тридентский собор. Это был конец свободного католицизма, о котором мечтали Контарини, Джиберти и Поль.

254

Показания Карнесекки перед судом инквизиции в 1 566 г.

255

Реджинальд Поль, из Йоркского дома, должен был бежать из Англии, где он не поладил с Генрихом VIII; он переехал в Венецию в 1 532 г., сделался там восторженным другом Контарини, был возведен Павлом III в кардинальский сан и назначен легатом вотчины св. Петра. Обладая большим личным обаянием и примирительным характером, он подчинился контрреформации и привел к повиновению многих из свободомыслящих членов группы Контарини, которые готовы были перейти в протестантство. Виттория Колонна всецело подчини лась его руководству во время своего пребывания в Витербо в 1541–1544 гг. В 1554 г. Поль в качестве легата вернулся в Англию, где сделался архиепископом Кентерберийским и умер в 1558 г.

256

Письмо Виттории Колонна к кардиналу Мороне (22 декабря 1543 г.). См. о Виттории Колонна работу Альфреда Реймонта и второй том «Микеланджело» Тоде.

257

Франсишко да Оланда: «Четыре беседы о живописи», которые велись в Риме в 1538–1539 гг., были написаны в 1548 г. и изданы Жоакимом де Васконсейошем. Французский перевод в «Les Arts en Portugal» графа Рачинского, 1846 г. (Париж, Ренуар.)

258

Часть первая «Диалога о живописи в городе Риме».

259

Там же, часть третья. Разговор этот происходил в день бракосочетания Оттавио Фарнезе, племянника Павла III, с Маргаритой, вдовой Алессандро Медичи. По этому случаю на площади Навоне, где проезжала свадебная процессия из двенадцати колесниц в античном стиле, произошла давка. Микеланджело с друзьями удалился под мирную сень Сан — Сильвестро, расположенного над городом.

260

Кондиви. По правде сказать, тут имеются в виду не те письма Виттории, которые дошли до нас и которые несомненно полны благородства, но несколько холодны. Нужно принять во внимание, что из всей этой переписки до нас сохранилось только пять писем из Орвьето и Витербо и три письма из Рима, между 1539 и 1541 гг.

261

Рисунок этот, как доказал А. Гренье, послужил первообразом, вдохновившим различные «Pietà», которые Микеланджело изваял впоследствии: флорентийскую (1550—1 555)«Pietâ» Ронданини (1563) и недавно найденную в Палестрине (1555–1560). К этому же замыслу относятся наброски из Оксфордской библиотеки и «Положение во гроб» из Национальной галлереи.

См. A. Grenier, «Un Pietà inconnus de Michel‑ange à Palestrina» в «Gazette des Beaux‑Arts», март 1907 г.). В этой статье помещены снимки с различных «Pietà».

262

Тогда именно Микеланджело задумал издать сборник своих стихотворений. Мысль об этом подали ему его друзья Луиджи дель Риччо и Донато Джаннотти. До того времени он не придавал большого значения своим писаниям. Джаннотти занялся этим изданием рколо 1545 г. Микеланджело отобрал некоторые из своих стихотворений, и друзья переписали их. Но смерть Риччо в 1546 г. и Виттории в 1547 г. отвратили его от этого намерения, которое показалось ему до — нельзя суетным. Стихотворения его при его жизни не были изданы, кроме очень немногих, напечатанных в произведениях Варки, Джаннотти, Вазари и др. Но они ходили по рукам. Величайшие композиторы, как Аркадельт, Тромбончино, Консилиум, Костанцо Феста, перекладывали их на музыку. Варки читал и комментировал один из его сонетов в 1546 г. перед флорентийской Академией. Он находил в нем «античную чистоту и дантовскую полноту мысли».

Микеланджело воспитался на Данте. «Никто так не понимал Данте, — говорит Джаннотти, — и не был лучшим знатоком его творений». Никто не воздал ему большей чести, как Микеланджело, написавший обращенный к нему сонет: «Dal ciel discese…» («Сошел он с неба…»; Стихотворения, CIX). Не хуже он знал Петрарко, Кавальканти, Чино да Пистойя и классиков итальянской поэзии. Его слог на них выковался. Но всеоживляющим чувством был его пламенный платонический идеализм.

263

«Rime гоп giunta di XVI Sonetti spirituali», 1539; «Rime con giunta di XXLV Sonetti spirituali e Trionfo della Croce», Venezia, 1544.

264

«У меня есть маленькая книжечка из пергамента, которую она мне подарила лет десять тому назад, — писал Микеланджело к Фаттуччи 7 марта 1551 г. — Она заключает в себе 103 сонета, не считая сорока написанных на бумаге, присланных ею мне из Витербо. Я их переплел в ту же книжечку… У меня есть также много писем, написанных ею мне из Орвьето и Витербо. Вот что у меня от нее осталось»

265

Стихотворения, LXXXVIII.

266

Вазари. Он на некоторое время поссорился с одним из лучших своих друзей, Луиджи дель Риччо, за то, что тот, вопреки его воле, делал ему подарки:

«Меня более удручает, — пишет он, — крайняя твоя доброта, чем если бы ты меня обкрадывал. Между друзьями должно быть равенство: если один дает больше, а другой меньше, дело доходит до поединка; и когда один выходит победителем, другой не прощает ему этого».

267

Кондиви.

268

Стихотворения, CI. Микеланджело присовокупляет следующее толкование: «Он (молот — Виттория) был единственным на свете, своими добродетелями возбуждавший добродетель в других; здесь не было никого, кто бы раздувал кузнечные мехи. Теперь, в небесах, у него будет больше помощников, потому что добродетель дорога для всех. Потому я уповаю, что завершение моего существа произойдет там. Теперь на небе найдется тот, кто будет раздувать мехи; здесь, на земле, у него не было помощников при наковальне, на которой выковываются добродетели».

269

Стихотворения, С. На обратной стороне рукописи этого сонета находится портрет пером, в котором будто бы можно узнать образ Виттории, с отвислыми грудями.

270

Дружба Микеланджело к Виттории Колонна не исключала других страстей. Ее было недостаточно для того, чтобы заполнить его душу. Об этом остерегаются говорить из смешного стремления «идеализировать» Микеланджело. Как будто Микеланджело требует «идеализации»! Во время своей дружбы с Витторией, между 1535 и 1546 гг. Микеланджело любил одну женщину «прекрасную и жестокую», «donna aspra e bella» (C1X, 89), — «lucente e fera stella, iniqua e fella, dolce pietà con dispietato core» (CIX, 9), — «Cruda e fera stella» (CIX, 14) — «bellezza e gratia equalmente infinita» (CIX, 3), — «мою госпожу — врагиню», как он ее еще называет, «la donna mia nemica» (CIX, 54). — Он любил ее страстно, унижался перед нею, почти готов был пожертвовать ради нее спасением своей души:

Обман вкушаю женщины прекрасной… (CIX, 90.)

Смиренно к игу простираю выю… (CIX, 54.)

С тобой мне показался б сладким ад… (CIX, 55.)

Его терзала эта любовь.

Она издевалась над ним:

Горит она таким огнем бесстрашным,

Что, умерщвляя, счастье обещает

Своими взорами, и вновь вращает

Клинком своим в ранении вчерашнем. (CIX, 15.)

Она возбуждала в нем ревность и кокетничала с другими. В конце концов он ее возненавидел. Он молил судьбу, чтобы она сделалась безобразной и влюбилась в него так, чтобы он мог ее не любить и заставить ее в свою очередь испытывать страдания:

Амур, зачем ты терпишь,

Что милостей лишает

Тех красота большая,

Кто ценит и желает,

Глупцам их расточая?

Пусть казнь придет такая:

По сердцу страстной, безобразной с виду,

Влюбленной от меня терпеть обиду! (CIX, 63.)

271

Вазари.

272

Кондиви.

273

Мысль об этой громадной фреске, покрывающей заалтарную стену в Сикстинской капелле, над папским алтарем, возникла еще у Климента VII в 1533 г.

274

Вазари.

275

Вазари.

276

Там же.

277

В июле 1573 г. — Веронезе не преминул сослаться на пример «Страшного суда».

«— Я признаюсь, что это плохо, но повторяю, как уже говорил, что считаю своим долгом следовать примерам, которые оставили нам наши учителя.

— Что же делали ваши учителя? Может быть, подобные вещи?

— Микеланджело в Риме, в папской капелле, изобразил господа нашего, его матерь, святого Иоанна, святого Петра и небесные силы, и все персонажи, даже святую деву Марию — голыми и в положениях, которые строгая религия не могла внушить…» (A. Bascriet, «Paul Véronèse d vant le Saint‑Office», 1880.)

278

Это было делом мести. Он пытался по своему обыкновению выудить у него какие‑нибудь произведения; кроме того, он имел наглость составить ему программу для «Страшного суда». Микеланджело вежливо отклонил предложение такого странного сотрудничества и не обращал никакого внимания на просьбы о подарке. Аретино хотел показать Микеланджело, что значит не оказать ему почтения.

279

Одна из комедий Аретино, «Hipocrito», послужила прототипом «Тартюфу». (См. P. GauthieZ, «L’Arétin», 1895.)

280

Он делает оскорбительные намеки на «Герарди и Томаи» (Герардо Перини и Томмазо деи Кавальери).

281

Этот шантаж нагло выставляется на вид. В конце своего угрожающего письма, напомнив, чего он ждет от Микеланджело, а именно — подарков, Аретино прибавляет следующий postscriptum:

«Теперь, когда я сорвал несколько свой гнев и показал вам, что если вы— divino [существо божественное], то и я не из воды, разорвите это письмо, как делаю я, и решитесь…».

282

Так выразился один флорентиец в 1549 г. (Gaye, Carteggio, II, 500.)

283

В 1596 г. Климент VIII также хотел стереть «Страшный суд».

284

В 1559 г. — Даниэле да Вольтерра за эту операцию был прозван «порточником» (braghettone). — Даниэле был дружен с Микеланджело. Другой из его друзей, скульптор Амманати, осуждал неприличие этих обнаженных изображений. — Микеланджело в этом деле не нашел поддержки даже в своих учениках.

285

Открытие «Страшного суда» имело место 25 декабря 1541 г. Народ съехался со всех концов Италии, из Франции, из Германии, из Фландрии, чтобы присутствовать на этом открытии.

286

Фрески эти («Обращение апостола Павла» и «Мученичество апостола Петра»), над которыми Микеланджело работал с 1 542 г., были прерваны двумя болезнями — 1 544 и 1 546 гг. — и с трудом закончены В 1549–1550 гг. Это были «последние картины, которые он исполнил, — пишет Вазари, — и притом с большим трудом, потому что живопись, а в особенности фресковая, — искусство не для стариков».

287

Сначала это должны были быть «Моисей» и «Два раба», но Микеланджело нашел, что для гробницы, план которой уменьшился, «Рабы» больше не подходили, и изваял две другие фигуры: «Жизнь деятельная» и «Жизнь созерцательная» («Рахиль» и «Лия»).

288

Письмо к неизвестному «Монсиньору» (октябрь 1542 г.). (Письма, изд. Миланези, CDXXXV.)

289

Стихотворения, CXXIII.

290

Письмо Микеланджело к Вазари. (19 сентября 1552 г.)

291

Письмо Микеланджело к его племяннику Лионардо. (7 июля 1557 г.)

292

Здесь имеется в виду Антонио да Сан — Галло, главный архитектор собора св. Петра с 1 537 г. до его смерти в октябре 1 546 г. Он всегда был врагом Микеланджело, который был с ним беспощаден. Между ними произошло столкновение по поводу укреплений Борго (Ватиканский квартал), планы которых, сделанные Сан — Галло, Микеланджело в 1545 г. заставил отменить, и по поводу постройки Фарнезского дворца, который Сан — Галло возвел до третьего этажа, после чего Микеланджело его закончил, настоявши в 1549 г. на своей модели для карниза и отвергнув проект своero соперника. (См, H, Thode, «Michel‑Angelo».)

293

Впоследствии папа Маркел II.

294

Вазари.

295

Боттари.

296

В конце расследования 1551 г. Микеланджело обернулся к председательствовавшему Юлию III и сказал: «Святой отец, вы видите, каков мой барыш! Если неприятности, которым я подвергаюсь, не приносят пользы моей душе, я теряю напрасно время и труд». Папа, который любил его, положил ему руки на плечи и воскликнул: «Ты заработаешь вдвойне — для души и для тела! Отбрось свой страх!» (Вазари).

297

Павел III умер 10 ноября 1549 г., и Юлий 1П, который, подобно ему, любил Микеланджело, занимал престол от 8 февраля 1550 г. до 23 марта 1555 г. Кардинал Червини был избран 9 апреля 1555 г. под именем Маркела II. Он занял престол только на несколько дней, и Павел IV Караффа наследовал ему 23 мая 1555 г.

298

Письмо Микеланджело к Лионардо. (11 мая 1555 г.) Удрученный критикой со стороны личных своих друзей, он тем не менее подал в 1560 г. прошение, чтобы его освободили от бремени, которое, по папскому приказу, он безвозмездно нес уже семнадцать лет. Но отставка его не была принята, и Пий IV особой грамотой возобновил его полномочия. Тогда‑то, наконец, по настоянию Кавальери, он решился сделать деревянную модель купола. До этого времени он все свои замыслы держал в голове, отказываясь кому бы то ни было что‑либо показывать.

299

Тем не менее, на следующий день после смерти Микеланджело Нанни обратился с просьбой к герцогу Козимо, чтобы ему передали полномочия Микеланджело по работам в соборе.

300

Микеланджело было суждено увидеть постройку только лестниц и площадки. Здания Капитолия были окончены лишь в XVII веке.

301

От церкви Микеланджело теперь ничего не осталось. Она была целиком перестроена в XVIII веке.

302

Модель Микеланджело сделана была из камня, а не на дереве, как он хотел.

303

1559–1560 гг.

304

Крупная оеребряная монета. Прим. ред.

305

Вазари.

306

Там же.

Он начал около 1550 г. это произведение, самое волнующее из всех его вещей, так как оно самое интимное; чувствуется, что в нем он говорит только для себя, что он страдает и предается своему страданию. К тому же, в старике со скорбным лицом, который поддерживает тело Христа, он изобразил самого себя.

Выдающаяся заслуга Камиллы Малларме состоит в том, что она извлекла из мрака забвения эту «последнюю трагедию Микеланджело», как она правильно выражается, — патетическую историю этого погубленного шедевра, который обозначил бы собою высшую точку искусства Микеланджело, если бы несчастная судьба и демон, подталкивающий его, не разбили этот мрамор, почти законченный.

Микеланджело предназначал его для своей гробницы. В 1550 г. Блез де Виженер видел, как он с яростью обтесывал мрамор. К 1554 г. относятся описания этой группы, сделанные Кондиви и Вазари; их рассказы открывают нам некоторые подробности работы, которые с тех пор исчезли. У мертвого Христа, которого божья матерь поддерживает в сидячем положении, левая нога перекинута была через колени матери. Микеланджело работал с таким остервенением, что дважды разбил мрамор. Придя в отчаянье, он отдал его своему слуге Антонио. В 1557 г. Тиберио Кальканьи выкупил его и с согласия Микеланджело кое‑как составил группу. Произведение это до первой трети XVII века оставалось в Риме, затем перешло во Флоренцию, где с 1722 г. оно было заброшено в полумраке, за главным алтарем собора. Камилла Малларме требует, чтобы оно заняло место, которое ему предназначал Микеланджело, — перед его гробницей.

К счастью, изумительный первоначальный замысел сохранился для нас в bozzetto (наброске) из воска в флорентийском музее Буонарроти и в некоторых картинах и гравюрах XVI века. Воспроизведения помещены в прекрасном очерке Камиллы Малларме: «L’ultima Tragedia eli Michelangelo», Reme, 1929,

307

Стихотворения, LXXXI (около 1550 г.). Однако некоторые стихотворения, относящиеся, повидимому, к годам крайней его старости, показывают, что огонь не до такой степени уже погас, как он полагал, и что «головешка», как он выражался, иногда снова разгоралась;

Но что со мной? Чего ты хочешь снова

От дерева и сердца, что сгорели?

Скажи, Амур, чтоб знал на самом деле,

Что от судьбы жестокой мне готово.

(Стихотворения, СХ.)

Амуру…

Усталый старец — прибыль небольшая,

Душа, что на тот берег перебралась,

Защищена от стрел твоих палящих, —

Тлеть головешке, жара не давая.

(Стихотворения, CXIX.)

308

В 1538 г. она вышла замуж за Микеле ди Никколо Гвиччардини.

309

Поместье около Поццолатико,

310

Переписка эта началась в 1540 г.

311

«… stare a spasimare intorno alle tue lettere», (Письма, 1536–1548 гг.)

312

Письмо от 11 июля 1544 г.

313

Микеланджело сам первый сообщил племяннику, во время своей болезни 1549 г., что он включил его в завещание. Завещание это гласило: «Джисмондо и тебе я оставляю все свое имущество, таким образом, что мой брат Джисмондо и ты, мой племянник, имеете равные права и ни один не может распоряжаться моими поместьями без согласия другого».

314

L’amore del tarlo!

315

6 февраля 1546 г. Он прибавляет: «Правда, в прошлом году я тебя так распекал, что ты устыдился и прислал мне бочоночек треббинского вина. A! Te6е это недешево обошлось!..»

316

От 1547 до 1553 г.

317

И в другой раз: «Тебе незачем искать денег, ищи только доброту и хорошее имя… Тебе нужна жена, которая оставалась бы с тобой и которой ты мог бы приказывать, жена, которая не доставляла бы затруднений, не ходила бы каждый день по гостям и балам; потому что там, где за ними ухаживают, легко и развратницей стать, особенно, когда у женщины нет родственников…» (Письмо от 1 февраля 1549 г.)

318

«… Storpiata о schifa…» (Письма, 1547–1552 гг.).

319

Письмо от 19 декабря 1551 г.

320

Впрочем, он прибавляет: «Если ты, однако, чувствуешь себя недостаточно здоровым, то лучше примирись с тем, чтобы жить, не производя на свет других несчастных». (Письмо от 24 июня 1552 г.)

321

16 мая 1553 г.

322

Письмо от 20 мая 1553 г.

323

Письмо от 5 августа 1553 г.

324

Родился в 1554 г.

325

Родился в 1555 г.

326

Здесь необходимо строго различать периоды его жизни. На протяжении долгого его пути встречаются пустыни одиночества, но бывали также периоды дружбы. Около 1515 г. в Риме образовался небольшой кружок свободомыслящих и наслаждающихся жизнью флорентийцев: Доменико Буонинсеньи, Леонардо — седельник, Джованни Специале, Бартоломео Вераццано, Джованни Джелези, Каниджани. Немного позднее, во время папства Климента VII, — блещущее остроумием общество Франческо Берни и фра Себастьяно дель Пьомбо, преданного, но опасного друга, который передавал Микеланджело все слухи, ходившие на его счет, и разжигал его неприязнь к рафаэлевской партии. Особенно же, во время Виттории Колонна, кружок Луиджи дель Риччо, флорентийского купца, который был его советчиком в делах и самым близким другом. У него он встречался с Донато Джаннотти, с музыкантом Аркадельтом и с красавцем Чеккино. Их соединяла любовь к музыке, к поэзии и к хорошему столу. Именно для Риччо, впавшего в отчаяние от смерти Чеккино, Микеланджело написал свои сорок восемь надгробных эпиграмм, а Риччо, в ответ на каждую из них, посылал Микеланджело форелей, шампиньоны, трюфели, дыни, голубей и т. д. (Смотри Стихотворения, изд. Фрея, LXXIII.) После смерти Риччо в 1540 г. у Микеланджело не было больше друзей, но были ученики: Вазари, Кондиви, Даниэле да Вольтерра, Бронзино, Леоне Леони, Бенвенуто Челлини. Он внушал им страстное обожание и со своей стороны выказывал к ним трогательную привязанность.

327

Вследствие своих обязанностей в Ватикане, а также высоты своего религиозного духа, Микеланджело особенно поддерживал связь с виднейшими сановниками церкви.

328

Любопытно отметить мимоходом, что Микеланджело был знаком с Макиавелли. Биаджо Буонаккорси, в письме к Макиавелли от сентября 1508 г., извещает его, что некая женщина, имени которой он не называет, послала ему, через посредство Микеланджело, деньги.

329

Конечно, меньше всего друзей у него было между художниками, исключая конца его жизни, когда он был окружен льстивыми учениками. Он мало был расположен к большинству художников и не скрывал этого. Он был в очень плохих отношениях с Леонардо да Винчи, Перуджино, Франча, Синьорелли, Рафаэлем, Браманте, Сан — Галло. «Будь проклят день, когда вы о ком‑нибудь отозвались хорошо!» — писал ему Якопо Сансовино 30 июня 1517 г. Это однако не помешало Микеланджело позднее оказывать услуги Сансовино (в 1524 г.) и многим другим; но у него был слишком страстный гений, чтобы любить другой идеал, кроме собственного, и он был слишком искренен, чтобы притворяться и говорить, что ему нравится то, что ему не совсем нравилось. Однако он проявил большую учтивость по отношению к Тициану во время его посещения Рима в 1545 г. Но кругу художников, культурный уровень которых оставлял многого желать, он предпочитал общество писателей и людей дела.

330

Они обменивались посланиями в стихах, дружескими и шуточными. (Стихотворения, LV II и GLXXII). Берни воздал великолепную хвалу Микеланджело в своем «Capitolo a fra Sebastiano del Piombo» («Послание к фра Себастьяно дель Пьомбо»). Он говорит в нем, что Микеланджело «был воплощением Идеи скульптуры и архитектуры, как Астрея была Идеей справедливости, будучи исполнена доброты и разума». Он называл его вторым Платоном и, обращаясь к другим поэтам, произнес замечательные, часто цитируемые слова: «Молчите вы, гармонические инструменты! Вы произносите слова, лишь он говорит вещи». — «Ei dice cose, et voi dite parol …»

331

Донна Арджентина Маласпина, в 1516 г.

332

См. особенно письмо его к Франциску I от 26 апреля 1 546 г.

333

Кондиви так начинает свою «Жизнь Микеланджело»: «Начиная с того часа, как господь бог, во всемогущей милости своей, счел меня достойным не только лицезреть Микеланджело Буонарроти, несравненного живописца и скульптора, — на что я едва осмеливался надеяться, — но и пользоваться его беседами, — его расположением и доверием, — в благодарность за такое благодеяние я замыслил собрать воедино все, что в его жизни показалось мне достойным похвалы и удивления, чтобы примером подобного человека принести пользу другим людям».

334

Франциск I — в 1546 г., Екатерина Медичи — в 1559 г. Она писала ему из Блуа, «зная, как и весь мир, насколько он превосходит кого бы то ни было на свете», чтобы попросить изваять конную статую Генриха II или, по крайней мере, сделать к ней рисунок. (14 ноября 1559 г.)

335

В 1552 г. — Микеланджело не ответил; это оскорбило герцога. Когда Бенвенуто Челлини снова завел об этом речь с Микеланджело, тот ответил в саркастическом тоне.

336

В ноябре 1560 г.

337

В октябре 1561 г.

338

Вазари (по поводу приема, который Козимо оказал Микеланджело).

339

Франсишко да Оланда, «Беседы о живописи».

340

Там же.

341

К Пьеро Гонди, 26 января 1524 г.

342

Вазари так описывает помощников Микеланджело: «Пьетро Урбано из Пистойи был неглупый малый, но он никогда не хотел прилагать стараний. Антонио Мини был бы рад стараться, да лишен был способностей. Асканио делла Рипа Трансоне прилагал усилия, но так ничего и не достиг».

343

Микеланджело тревожится за него по поводу малейших недомоганий. Он интересуется, в каком состоянии порез на пальце у Урбано. Он следит, чтобы он исполнял свои религиозные обязанности: «Ходи к исповеди, хорошенько работай, присматривай за домом…» (Письмо от 29 марта 1518 г.)

344

Уже раньше, вместе с Антонио Мини, Микеланджело хотел уехать во Францию после своего бегства из Флоренции в 1529 г.

345

Картина, которую он написал во время осады для герцога Феррарского, но которую отказался отдать ему, так как феррарский посол был недостаточно с ним почтителен.

346

В 1531 г.

347

Вазари.

348

3 декабря 1555 г., через несколько дней после смерти последнего брата Микеланджело, Джисмондо.

349

23 февраля 1556 г. — Микеланджело кончает письмо так: «Примите мое почтение и извинитесь за меня перед мессером Бенвенуто (Челлини) за то, что я не ответил на его письмо; но мысли эти ввергают меня в такую скорбь, что я не способен писать».

Смотри также стихотворение CLXII:

О мертвом, плача, говорю Урбино…

350

Он писал вдове Урбино Корнелии письма, полные заботливости, в которых обещал ей взять к себе маленького Микеланджело и «выказывать ему больше любви, чем даже к детям племянника своего Лионардо, и научить его всему, чему Урбино хотел его научить». (28 марта 1557 г.) Он не мог простить Корнелии, что она вышла замуж второй раз в 1559 г.

351

См. у Вазари рассказ о его проделках.

352

Вазари.

353

Там же.

354

Вазари.

355

Как все почти мрачные души Микеланджело любил иногда шутовской юмор. Он писал шуточные стихотворения в стиле Берни. Но шутовство его всегда остается суровым и граничит с трагическим. Такова зловещая его карикатура на старческие недуги. (Стихотворения, LXXXI.) См. также его пародию на любовное стихотворение. (Стихотворения, XXXVII.)

356

Стихотворения, СХ.

357

«Куры и мессер петух процветают, — пишет ему Анджолини в 1553 г. во время одного из его отъездов;—но кошки, не видя, не могут утешиться, хотя у них нет недостатка в корме.

358

Письмо Риччо к Роберто ди Филиппо Строцци. (21 июля 1 544 г.)

359

Письмо к племяннику Лионардо (1547).

360

Стихотворения, CIX, 64. Микеланджело предлагает здесь диалог с флорентийским изгнанником. Возможно, что он написал это стихотворение после убийства Алессандро Медичи, совершонного Лоренцино в 1536 г. Впервые стихотворение было напечатано в 1543 г. с музыкой Джакомо Аркадельта.

361

Среди этих слуг, в качестве курьеза, упомяну об одном французе Ришаре,Riccardo franzes (1 8 июня 1552 г. — «Ricordi» стр. 606).

362

«Я хотел бы иметь служанку, — писал он Лионардо, — которая была бы честной и опрятной; но это очень трудно: все они грязнули и гулящие… Плачу я десять юлиев в месяц. Живу я бедно, но плачу хорошо». (Письмо от 16 августа 1550 г.)

363

La mia scura tomba… (Стихотворения, LXXXI.)

364

Там же.

365

На гробе была помещена следующая эпитафия:

Вам говорю, кто в жизненном разбеге

Дух, тело, душу миру отдавали:

Все скрыто в этом сумрачном ковчеге.

(Стихотворения, CXXXVII.)

366

«Он был очень воздержан в еде и питье. В молодости ему достаточно было немного хлеба и вина, чтобы иметь возможность всецело отдаваться искусству. В старости, начиная с того времени, как он написал «Страшный суд», он приучился немного пить; но и то только вечером, когда трудовой день бывал уже закончен, и с большой умеренностью. Хотя он был богат, жил он как бедняк. Никогда или очень редко кто‑нибудь из друзей разделял с ним его трапезу; он также не хотел ни от кого принимать подарков; иначе он считал бы себя навсегда обязанным перед дарителем. Вследствие такой воздержанности он был всегда очень бодр, и ему требовалось очень мало сна» (Вазари.)

367

Вазари, заметив, что он употребляет свечи не из воска, а из козьего сала, послал ему сорок фунтов восковых свечей. Слуга Микеланджело принес их к нему, но Микеланджело отказался их принять. Слуга сказал: «Хозяин, я все руки обломал, неся их, и у меня нет никакой охоты нести их обратно. Если вы их не хотите, я воткну их в кучу засохшей грязи перед домом и зажгу их все». Тогда Микеланджело ответил: «Положи их сюда, я не хочу, чтобы ты перед дверями у меня делал глупости». (Вазари.)

368

Стихотворения, LXXVIII. Фрей относит это стихотворение приблизительно к 1 546 г., ко времени «Страшного суда» и Павловой Капеллы. Гримм помещает его несколько позднее — около 1554 г.

Другой сонет на тему ночи (Стихотворения, LXXVII) отличается большой поэтической красотой, но более литературен и несколько искусственный.

369

Non nasce in pensiero che non vi sia dentro sculpita la morte» (Письмо от 22 июня 1555 г.)

370

Стихотворения, CIX, 32.

371

Стихотворения, CIX, 34.

372

Письмо к Вазари, помеченное так: «Не знаю, какого числа апреля 1554 г.». (A di non so quanti d’aprile 1554.)

373

Он всегда уделял довольно мало внимания природе, несмотря на годы, проведенные им за городом в Карраре или в Серавецце. Пейзаж в его произведениях занимает последнее место; в сикстинских фресках он сводится к сокращенным, почти схематическим указаниям. В этом отношении Микеланджело не похож на своих современников: на Рафаэля, Тициана, Перуджино, Франча, Леонардо. Он презирал пейзажи фламандских художников, бывшие тогда в большой моде: «Тряпки, — говорил он, — лачуги, очень зеленые луга, осененные деревьями, реки, мосты, — то, что называют пейзажами, — и множество разбросанных там и сям фигур». («Диалоги» Франсишко да Оланда.)

374

Письмо от 28 декабря 1 556 г.

375

Я имею в виду длинное неоконченное стихотворение в сто пятнадцать стихов, начинающееся так:

Услады большей нет на этом свете,

Как наблюдать порой, как козье стадо

На те взбежит вершины иль на эти.

(Стихотворения, CLXIII, изд. Фрея, стр. 249–253.)

Я следую здесь толкованию Фрея, который относит это стихотворение к октябрю — декабрю 1556 г. Тоде держится другого мнения и приписывает его молодости Микеланджело; но, по — моему, он не приводит достаточных доводов.

376

В 1548 г., отговаривая своего племянника Лионардо от паломничества в Лорето, он советует ему истратить лучше деньги на милостыню. «Потому что, когда деньги отдают священникам, неизвестно, что они с ними делают!» (7 апреля 1548 г.)

Когда Себастьяно дель Пьомбо пришлось изобразить монаха в Сан — Пьетро — ин — Монторио, Микеланджело думает, что монах этот испортит все дело: «Монахи погубили весь мир, столь обширный; поэтому не будет ничего удивительного, если они погубят маленькую часовню».

В ту пору, когда Микеланджело старался женить своего племянника, к нему пришла некая святоша; она прочитала ему проповедь, стала побуждать его к благочестию и предложила в невесты Лионардо благочестивую девицу самого лучшего образа мыслей. «Я ей ответил, — пишет Микеланджело, — что лучше бы она занялась пряжей и тканьем, чем обхаживать людей и вести торговлю священными предметами». (Письмо от 19 июля 1549 г.)

Он писал едкие стихотворения в савонароловском духе против римских святотатцев и симонистов. Таков, например, сонет:

Из чаш там делают мечи и шлемы, И кровь Христову продают повсюду…

377

Письмо к Буонаррото по поводу болезни отца. (23 ноября 1516 г.) Письмо к Лионардо по поводу смерти Джован Симоне (январь 1548 г.): «Мне приятно было бы узнать, исповедался ли он и причастился ли святых таинств. Если бы я узнал, что это так, я страдал бы меньше…»

378

«Più credo agli orazioni che alle medicine». (Письмо к Лионардо, 25 апреля 1549 г.)

379

«…B лето от рождения господня 1513, в первый год папства Льва X, Микеланджело, находившийся тогда в Риме, — если не ошибаюсь, дело происходило осенью, — однажды ночью, под открытым небом у себя в саду молился, подняв глаза к небу. Вдруг он увидел чудесный метеор, знак треугольника с тремя мечами: один шел к востоку, блестящий и гладкий, как отполированное лезвие, и к концу он загибался крючком; другой — цвета рубина, сине — красный, простирался над Римом; а третий — огненный, раздвоенный, был такой длины, что доходил до Флоренции… Когда Микеланджело увидел это божественное знамение, он вошел в дом взять бумагу, перо и краски; он нарисовал явление; когда он кончил, знамение исчезло…» (Фра Бенедетто, «Vulnera diligentis», часть третья…SS. Ric.ard.anus 2985. Приводится у Тоде, по Виллари.)

380

Генри Тоде.

381

Когда Леоне Леони, в 1560 г., выгравировал медаль с изображением Микеланджело, последний на обороте велел вычеканить слепого, ведомого собакой, с надписью: «Docebo iniquos vias tuas et impii ad te convertentur». [ «Научу неправедных путям твоим, и нечестивые к тебе обратятся».] (Вазари).

382

«Распятие», «Положение во гроб», «Снятие с креста», «Pietà».

383

Стихотворения, CXLVII. Сонет этот, который Фрей справедливо считает лучшим из сонетов Микеланджело, относится к 1555–1556 гг. Множество других стихотворений, с меньшим совершенством формы, но не с меньшею напряженностью веры, выражают сходные чувства.

384

Слухи эти пущены были Аретино и Бандинелли. Посол герцога Урбинского рассказывал в 1542 г. всем и каждому, что Микеланджело невероятно разбогател оттого, что отдавал в рост деньги, полученные им от Юлия II за памятник, который он не исполнил. До известной степени Микеланджело дал повод к таким обвинениям своею жестокостью, которую он проявлял в делах (например со старым Синьорелли, которого он преследовал в 1518 г. за долг, сделанный в 1513–м), и инстинктивной алчностью скопидомного «оестьянина, которая в нем соединялась с прирожденною щедростью. Он накоплял деньги и поместья; но делал он это, так сказаль, машинально, в силу наследственности. В действительности же он был крайне небрежен в своих делах, не вел никаких счетов, не знал, что у него есть, и черпал обеими руками. Его семейство все время прибегало к его капиталу. Он делал царские подарки друзьям и слугам. Большинство его произведений было раздарено, а не продано. Он работал над собором св. Петра даром. Никто, как он, не осуждал так строго корыстолюбие: «Жадность к наживе — большой грех», — писал он своему брату Буонаррото. Вазари с негодованием отвергает клеветнические обвинения, распространявшиеся врагами Микеланджело. Он перечисляет то, что его учитель раздарил: Томмазо деи Кавальери, Биндо Альтовити, Себастьяно дель Пьомбо, Герардо Перини — бесценные рисунки; Антонио Мини — «Леду» со всеми картонами и моделями; Бартоломео Беттини — изумительную «Венеру с целующим ее Купидоном»; маркизу дель Васто— «Noli me tanger»; Роберто Строцци — двух «Рабов»; своему слуге Антонио — «Снятие с креста» и т. д. «Я не знаю, — заключает он, — как можно считать скупым человека, раздающего вещи стоимостью в тысячи скудо».

385

Письма к Джован Симоне (1533 г.), к Лионардо Буонарроти (ноябрь 1540 г.).

386

Вазари.

387

«Мне кажется, что ты пренебрегаешь подачей милостыни», — пишет он Лионардо (1547 г.). «Ты пишешь мне, что Христа ради ты хочешь дать этой женщине четыре золотых скудо, — это мне нравится» (август 1547 г.). «Обращай внимание, чтобы подавать там, где настоящая нужда, и давай не из дружбы, а Христа ради. Не говори, откуда деньги» (29 марта 1549 г.). «Вы не должны упоминать моего имени» (сентябрь 1547 г.). «Мне бы» ло бы приятнее, если бы деньги, потраченные тобой на подарки мне, пошли на милостыню Христа ради; я думаю, среди вас найдется немало нищеты» (1558 г.) «При моей старости я хотел бы сделать кое — какое добро милостынею, так как я не могу и не умею делать его другим способом» (18 июля 1561 г.).

388

Кондиви.

389

Письмо к Лионардо. (Август 1547 г.)

390

Письмо от 20 декабря 1550 г. Другой раз он осведомляется об одном из Черретани, который собирался поместить дочь в монастырь. (29 марта 1549 г.) Его племянница Чекка хлопочет у него за некую бедную девушку, идущую в монастырь; и он радостно посылает просимую ею сумму. (К Лионардо, 31 мая 1556 г.)

«Жениться на бедной девушке, — сказал он однажды, — это тоже способ подать милостыню».

391

Стихотворения, LXXXI.

392

«Для бедняков и смерть идет лениво…» (Стихотворения, LXXIII, 30.)

393

В марте 1549 г.: ему посоветовали воды Витербо, от которых он поправился. (Письмо к Лионардо.) Он страдал еще от камней в июле 1559 г.

394

В июле 1555 г.

395

Стихотворения, LXXXI.

396

Письмо к Вазари. (22 июня 1555 г.) «Я не только стар, — писал он Варки уже в 1549 г., — но и принадлежу уже к мертвым». (Non solo son v echio, m quasi nel numero de’ morti.)

397

Письмо Вазари к Козимо Медичи. (8 апреля 1560 г.)

398

Ему было восемьдесят пять лет»

399

Вот когда он вспомнил о договоре, заключенном шестьдесят лет тому назад с наследниками Пия III относительно алтаря Пикколомини в Сьенне и захотел его исполнить.

400

Письмо к Лионардо. (21 августа 1563 г.)

401

Вазари.

402

Речь идет о неоконченной «Pietà» из дворца Ронданини. (Письмо Даниэле да Вольтерра к Лионардо от 11 июня 1564 г.)

403

Письмо Тиберио Кальканьи к Лионардо от 14 февраля 1564 г

404

Письмо Даниэле да Вольтерра к Вазари от 1 7 марта 1 564 г.

405

Стихотворения, CLII

406

Пятница, 18 февраля 1564 г. При его смерти присутствовали Томмазо деи Кавальери, Даниэле да Вольтерра, Диомеде Леони, два врача — Федериго Донати и Герардо Фиделиссимо и слуга Антонио дель Францезе. Лионардо прибыл в Рим лишь через три дня.

407

Из дней моих …….

Последний, первый в царствии покоя.

(Стихотворения, CIX, 41.)

Content

Роллан Ромен Жизнь Микеланджело

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ БОРЬБА

I СИЛА

II НАДЛОМЛЕННАЯ СИЛА

III ОТЧАЯНИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОТРЕЧЕНИЕ

I ЛЮБОВЬ

II ВЕРА

III ОДИНОЧЕСТВО

ЭПИЛОГ СМЕРТЬ

Примечания