Кевин Гилфойл

Театр теней

Посвящается Моу, говорившему:

«Чему быть, то и будет»

Мнения, неизбежно порождаемые характером героя и ситуацией, в которую он поставлен, никоим образом не следует воспринимать как собственные убеждения автора. Также бессмысленно искать на этих страницах свидетельства предубеждений автора или каких бы то ни было его философских умозаключений.

Мэри Шелли

Из предисловия к «Франкенштейну»

Часть первая

Смерть Анны Кэт

Дэвис никак не мог отвести глаз от распластанного на сером синтетическом половике бездыханного тела с неестественно вывернутыми ступнями. Странное чувство он испытывал. Не горе: горе созревает медленно, к нему можно даже притерпеться, и со временем оно пройдет. А на Дэвиса обрушилось отчаяние. На смену эмоциям такой силы обычно приходит депрессия — позднее, еще не скоро. Однако он уже сейчас чувствовал, как его накрывает волной равнодушия. Ко всему: к собственной жизни, к жене, врачебной практике, пациентам, к новому дому в двух шагах от поля для гольфа и другому дому — тому, что около озера. Он представил себе, будто все, к чему он привязан, — люди, хозяйство, имущество, — все горит, а он стоит и равнодушно, бесстрастно смотрит на это.

Свет флуоресцентных ламп высвечивал даже дальние уголки комнаты; необыкновенно резкий и яркий, он падал на предметы так, что они не отбрасывали тени. Изнутри казалось, что огромные выходящие на улицу окна выкрашены черной краской, а снаружи, если смотреть поверх полицейских машин, грязных сугробов и желтых лент, здание магазина — такое ослепительно белое и беззащитно пустое — было похоже на сделанный ночью снимок одного из строений Миса.[1]

В торговом зале было много полицейских. Они переговаривались, и обрывки произнесенных шепотом фраз эхом отзывались в мозгу Дэвиса: «Какого черта он здесь делает… Он же все место происшествия затопчет…» Офицера, стоявшего рядом с Дэвисом, звали Ортега — в свое время этот Ортега был его пациентом. Сегодня он провел его в магазин «Гэп» со служебного входа. Минуя складские помещения, они попали в зал и подошли к пятачку, на котором располагались кассы. И вот теперь Дэвис стоял на этом самом месте, а Ортега получал втык от детектива за то, что привел его сюда. Картинка то расплывалась, то снова делалась четкой, но Дэвис ни разу не отвел глаз от растопыренных ступней Анны Кэт. Ее ноги, словно сделанные из желтовато-коричневого пластика, выглядели абсолютно жесткими и негнущимися — казалось, это ноги не человека, а манекена, из тех, что стояли вдоль стен, демонстрируя модели одежды. Тут он стал вспоминать о том, что семя Ортеги не может давать жизнь, и о том, как он, доктор Дэвис Мур, сообщал эту неприятную новость полицейскому и его симпатичной жене. Супруги Ортега были католиками и потому от оплодотворения в пробирке отказались. Поджав губы, оба неодобрительно покачивали головами — так они реагировали на информацию о ДНК анонимных доноров и о невостребованных эмбрионах — обычных отходах его каждодневной работы. Решился ли офицер взять приемного ребенка, стал ли отцом, способен ли понять, какая неутолимая боль поселилась сейчас в сердце Дэвиса?

И снова складские помещения, служебный вход, улица, темная и заснеженная, а он без куртки. Уже другой полицейский везет его домой, на Стоун-авеню. Там, в их большом доме, рыдает Джеки, мать Анны Кэт, соседи утешают ее. Он заставит ее принять успокоительное, они выпьют виски, и их, даст бог, свалит тяжелый сон без сновидений. Самым ужасным будет первое утро, когда, проснувшись, он ни о чем не вспомнит, и лишь спустя мгновение на него навалится уже привычное отчаяние: его единственная дочь мертва.

Анне Кэт шестнадцать

1

Все эти женщины были старше его жены. «Наверное, они уж совсем отчаялись», — думал Терри. Женщины были его ровесницы, примерно под сорок, и он чувствовал себя неловко в их обществе. Вот в мужской компании он о возрасте Марты не стеснялся говорить. Ему даже нравилось выставлять ее напоказ: держать за руку или непринужденно прижаться к ней на людях и сидеть на одной стороне стола в ресторанах. Он был уверен, что без труда сможет завязать с выпивкой и травкой: он собирался сделать это, когда ребенок родится. С травкой-то уж точно — если, конечно, этот ребенок все-таки появится на свет. Никакая дурь не даст такого кайфа, какой испытываешь от сознания, что тебе завидуют, — а его умница жена, молодая и сексуальная, заставляла всех мужчин вокруг буквально зеленеть от зависти. Это единственный наркотик, с которого он никогда не соскочит.

Марта сидела, уткнувшись в журнал «Ньюсуик» за прошлый месяц. Остальные женщины украдкой бросали на нее любопытные взгляды. Ну конечно, им всем было интересно, что здесь делает такая молодая женщина. В их окруженных морщинками глазах читалась зависть вперемешку с жалостью. «А мужья-то тоже обратили на нее внимание», — подумал Терри. Глянули один раз — прикинули размер груди. Второй раз — оценили фигуру. Третий — задержали взгляд подольше и мысленно сопоставили ее возраст и вес, формы и свежесть лица с общепринятой нормой — своими собственными женами.

Марта Финн обращенных на нее похотливых и сочувствующих взглядов не замечала. Ее волновало другое. Она в отличие от многих сидящих в приемной женщин была здорова: яичники работали, как положено, и с яйцеклетками тоже все было в порядке. И у Терри, не как у некоторых из этих мужчин, сперматозоиды были подвижными и сперма обильной. «Видимо, поэтому он так самодовольно ухмыляется», — подумала Марта, и от этой мысли ее передернуло.

Из комнаты с белыми кожаными креслами они направились вслед за медсестрой мимо смотровых кабинетов и комнат без табличек прямо к доктору Дэвису Муру. Его кабинет с лаконичными линиями окна, сделанными на заказ диваном и рабочим столом безоговорочно свидетельствовал о том, что Дэвис Мур — успешный профессионал. Войдя в комнату, посетитель сразу ощущал различие — и отнюдь не случайное — между пустоватым помещением приемной с блеклыми, однотонными стенами и кабинетом, доктора Мура, выдержанным в теплых красновато-коричневых тонах.

— Знаешь, все-таки чувствуешь себя здесь как-то чудно, — сказал Терри Финн и нервно хохотнул — за этим смешком скрывался настоящий страх. Марта успокаивающе дотронулась до его плеча.

На работе Терри привык чувствовать себя единственным и неповторимым суперсамцом, однако доктор Мур, высокий и сухощавый, с густой копной каштановых волос («Такая роскошная шевелюра пригодилась бы политику», — подумалось Терри) тоже выглядел весьма внушительно. На нем был белый халат, надетый поверх дорогой хлопковой рубашки, между лацканами халата виднелся красный шелковый галстук. У него был располагающий голос, мягкий баритон, и все же никому бы и в голову не пришло ослушаться доктора. Речь и движения были подчеркнуто неторопливы — лишь иногда он уверенным жестом выделял особенно важные слова. На столе Мура царил идеальный порядок. Это говорило о том, что он привык оперативно решать все проблемы и тут же избавляться от лишних бумажек. А еще он был почти знаменитостью: журнал «Чикаго» включил его в список лучших врачей города; под его фотографией (Марта так и таскала вырезку с этим снимком в сумочке с того самого дня, как они записались к нему на прием) было написано: «Один из ведущих специалистов в стране по клонированию и вопросам этики».

— У некоторых пар бывают сомнения относительно данной процедуры, — говорил Дэвис. — У кого-то возникают вопросы морального плана, на которые наука не в силах ответить. Кроме того, против нас довольно активно выступают представители некоторых религий. Вы ходите в церковь?

— На Рождество, — сказала Марта и покраснела.

— Если вам это важно знать, сам я — человек верующий и при этом совершенно спокойно воспринимаю применяемые в нашей клинике научные достижения, — продолжил Дэвис. — Мы ведь, как вы понимаете, не можем клонировать душу. Мне приходилось сталкиваться с некоторыми религиозными людьми, которые считают клонирование меньшим злом, чем традиционное оплодотворение в пробирке с помощью сперматозоида и яйцеклетки.

Он провел бесчисленное множество таких предварительных встреч и знал наперед, что у него спросят и даже в какой последовательности. Теперь он мог отвечать на вопросы, особо не вслушиваясь в них.

— Вам ведь уже не приходится создавать так много эмбрионов, как раньше? — спросила Марта.

— Совершенно верно. Сегодня в большинстве случаев нам требуется всего один.

— Я знаю, что иногда возникают всякие юридические сложности. Я тут почитала кое-что в интернете. Так, чуть-чуть. Ровно столько, чтобы понять, как плохо я во всем этом разбираюсь. — У Марты вырвался нервный смешок, перешедший в улыбку. Дэвис обратил внимание, как улыбка изменила лицо этой женщины: словно пока она не улыбалась — скрывалась под маской, а улыбнулась — и маска спала. — Насколько мне известно, у нескольких докторов с востока страны в прошлом году были неприятности.

— Наши действия строго регламентированы, существуют различные правила и законы — за их нарушение полагаются суровые взыскания. За одни лишают лицензии на врачебную деятельность, за другие сажают в тюрьму. К примеру, донором может быть только покойник. Это чтобы ваш ребенок не наткнулся на своего двойника в очереди в магазине.

Терри с Мартой рассмеялись, и Дэвис посмеялся вместе с ними.

— Но это кажется невероятным, — сказала Марта. — Прямо в голове не укладывается, как это — клонировать человека уже после смерти.

— ДНК оказалась не такой хрупкой, как мы когда-то считали; хоть мы и применяем сложные методы хранения и консервирования, на самом деле в этом нет никакой необходимости. При современном уровне развития технологии мы можем извлечь жизнеспособную ДНК даже из давно мертвой ткани. И главное: как только клонирование завершается, оставшийся материал с ДНК уничтожается. Мы никогда не делаем несколько клонов одного и того же человека. Ваш ребенок будет единственным из живущих обладателем уникального набора генетических маркеров — наследуемых признаков, различающихся у отдельных особей. Разумеется, если только в результате процедуры не получатся близнецы.

— А кто именно становится донором? — спросила Марта уже более уверенным голосом.

— Как правило, ими оказываются доноры спермы или яйцеклеток. При заполнении документов они указывают, согласны ли, чтобы их ДНК использовалась для клонирования после их смерти. Если соглашаются, мы берем у них кровь — как ни парадоксально, мы не можем клонировать человека из одних только половых клеток, — и они получают примерно в три раза больше денег. Донору-женщине платят раз в десять больше.

— Женщины реже соглашаются, — сказала Марта. Она почерпнула этот факт из своего небольшого интернет-исследования. — Поэтому среди клонированных детей чаще встречаются мальчики.

— Абсолютно верно. Сперму действительно сдают гораздо чаще. Кроме того, по-прежнему очень немногие предоставляют свои клетки специально для последующего клонирования. У большинства доноров эта мысль появляется потом, чаще всего в надежде получить побольше денег — подумаешь, закатать рукав да поставить подпись еще на одной бумажке. Некоторые делают это, чтобы потешить свое самолюбие: им нравится представлять, что их ДНК будет продолжать существовать и вроде бы обессмертит их, хотя это, разумеется, полная чушь. Многих, в особенности женщин, возможность создания генетического двойника все же несколько тревожит. Один мой сокурсник опубликовал в прошлом году статью, в которой утверждал, что сомнения женщин связаны с их особым представлением о самих себе. Не знаю, стоит ли этому верить, но все может быть, не правда ли? — Дэвис помедлил, будто ожидая ответа, и продолжил: — И потом, существует еще и контроль. Правила. Нельзя, чтобы людей клонировали без их разрешения. По законам общества и морали мы не можем просто взять из мусорного ведра обрезки ногтей и клонировать их владельца без его ведома. Кроме того, как вы знаете, в течение последних пяти лет конгресс принял целый ряд законов, охраняющих неприкосновенность личной жизни. Незаконным признано даже хранение записей о ДНК человека, кроме случаев, когда он обвиняется в тяжком преступлении.

— Расскажите, а как эмбрион попадает в матку? — спросила Марта.

«А вот мужей чаще интересует, как его оттуда удалить», — подумал Дэвис и ответил:

— Когда вы скажете, что готовы, мы возьмем у вас яйцеклетку, удалим ядро, останется одна оболочка. В эту оболочку мы поместим ядро клетки донора — обычно берется ДНК лейкоцита — и стимулируем поведение, как у яйцеклетки, оплодотворенной естественным путем. Далее происходит вживление этой яйцеклетки в матку так же, как при оплодотворении в пробирке.

— Насколько я понимаю, желающих больше, чем доноров. — Марта продолжала говорить, подглядывая в вырванный из тетради листок, на котором записала все интересующие ее вопросы. — Предположим, мы запишемся в очередь. Как долго нам придется ждать?

— Некоторым из наших пациентов приходится ждать по три-четыре года, но мы не придерживаемся строгой очередности, не работаем по принципу «первым прибыл — первым обслужен». Марта, вы упоминали на предварительном собеседовании, что у вас в семье передается по наследству дегенеративное заболевание мозга — болезнь Хантингтона, ведь так?

Если бы этот вопрос задал любой другой человек, Марта оскорбилась бы, но врачу спокойно ответила:

— Да. Я сдавала анализы. Я носитель.

— В этом случае вы автоматически попадаете в начало списка. Если зачатие произойдет естественным путем, с помощью обычного искусственного оплодотворения или в пробирке — другими словами, с использованием вашего собственного генетического материала, — вероятность того, что у ребенка будет болезнь Хантингтона, очень высока. В случае же клонирования вы получаете эмбрион, проверенный на все возможные наследственные болезни и вынашиваете его без риска передачи даже склонности к заболеванию. По сути, вы усыновляете ребенка в зародышевом состоянии. Он, строго говоря, не может считаться вашим ребенком, но и чьим бы то ни было еще тоже не является. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, клонирование предпочтительнее остальных техник зачатия. «Белых пятен» в законодательстве о клонировании мало. И вам не придется опасаться, что в один прекрасный день на пороге вашего дома появятся настоящие родители ребенка и начнут предъявлять на него права.

— А родители донора? С ними как? — спросил Терри.

«Хороший вопрос. И весьма показательный. Вероятность, что придется нести ответственность перед кем-то, волнует его куда больше, чем сама процедура», — подумал Дэвис и вслух произнес:

— Ну, если окажется, что они еще живы, то клон не будет считаться их отпрыском ни с юридической, ни с этической точки зрения. Он будет совершенно другим человеком, со своими вкусами и предпочтениями. У него будет своя уникальная индивидуальность. У него будет душа, если, конечно, вы верите в такие вещи — я, как уже говорил в начале нашей беседы, верю.

— Вы сказали «он». — Марта поморщилась, словно готовясь проглотить что-то ужасно неприятное. — Так значит, девочка никак не может получиться?

За последний год он уже три раза отвечал на этот вопрос, и каждый раз ему приходилось выслушивать от будущих родителей тирады на темы евгеники столь же гневные, сколь и невежественные. Один раз пара была явно подставная. В тот же вечер те двое появились в местной программе новостей, чтобы поделиться с общественностью тем, как их «шокировал» визит в «клинику по клонированию». Дэвис набрал полную грудь воздуха и ответил:

— Как бы нам ни хотелось, чтобы шансы распределялись так же, как в природе, то есть чтобы в пятидесяти одном проценте случаев рождались девочки, реальность такова, что при клонировании наиболее вероятен мальчик. В этой ситуации решения конгресса требуют от нас, чтобы выбор пола был случайным. Тем не менее, кое в чем выбор все-таки остается за нами. Информация о доноре, которая будет вам предоставлена, строго ограничена, однако мы стараемся обеспечить совпадение внешнего сходства клонированного ребенка с родителями. Многие пары, рожающие таким образом, не хотят, чтобы потом их друзья и соседи смотрели на ребенка и гадали, откуда он такой взялся.

Финнов, казалось, эта информация не удивила и не расстроила. Терри поинтересовался:

— У меня, кстати, вопрос по этому поводу. Насколько открытой будет информация о происхождении моего ребенка?

— Разумеется, на данную ситуацию распространяется действие врачебной тайны, — сказал Дэвис. — Родители клонированного ребенка обязаны привозить его каждые полгода на осмотр педиатру, пока ему не исполнится шестнадцать. У нас в клинике работает врач, доктор Бертон, отличный специалист, но вам необязательно обращаться именно к ней, если вас больше устраивает другой педиатр. Так или иначе, врач, который будет следить за здоровьем вашего малыша, непременно должен знать, что он клонированный, регулярно писать отчеты о его развитии и присылать их сюда, к нам. Все это необходимо для нашей исследовательской работы, а также в целях соблюдения чистоты процедуры. Здесь, у нас в клинике, занимаются не только клонированием, и доктор Бертон принимает всяких пациентов, так что никто ничего не заподозрит, увидев вас в приемной.

— А как быть с ребенком? Мы должны будем рассказать ему обо всем? — спросила Марта и добавила с надеждой в голосе: — Ну, или ей?

— Тут, конечно, вы должны поступать так, как считаете нужным. Я считаю, и большинство врачей, полагаю, со мной согласится, что с этим надо повременить. Хотя бы до подросткового возраста. Ребенку будет нелегко принять подобный факт. А через пятнадцать лет это уже не будет казаться таким странным и непривычным, как сейчас. — Дэвис замолчал, потом посмотрел на часы, но без выражения нетерпения — так, как его учили семнадцать лет тому назад в университете штата Миннесота: «У меня сейчас еще одна встреча, но если у вас остались какие-то вопросы, я готов продолжать нашу беседу, пока не отвечу на них».

Нет, у них нет вопросов. Сейчас, по крайней мере. Клонирование — это пока еще сенсация, и даже разговор о нем в этом уютном старомодном кабинете с деревянными панелями, книгами и картами по стенам оставляет ощущение чего-то ирреального, словно попадаешь в роман Герберта Уэллса. Такого эффекта и добивался Дэвис. Пусть пройдет время, и они либо привыкнут к этой мысли, либо отсеются сами собой, если не готовы. Как он любил повторять, первая встреча — это лишь пробный шар, один из многих.

Он проводил Финнов до дверей кабинета, затем вернулся к рабочему столу и сделал несколько пометок в документе, который только что создал в компьютере:

«Марта и Терри Финн. Приоритет высокий. Жена хочет ребенка больше, чем муж. Возможно, придут еще на одну консультацию или попробуют обратиться к кому-нибудь за независимой оценкой. В график на текущий квартал не вносить».

Марта и Терри на «хонде-акуре» маялись в пробках у пригородных торговых центров, расположенных вдоль дороги и похожих друг на друга как братья-близнецы. Марта выборочно читала вслух предложения из брошюры «Клиники Новых Технологий Оплодотворения», а Терри пытался одновременно слушать и жену, и работавший на минимальной громкости спортивный канал.

Терри хотел ребенка — наверное, хотел. Он знал, что Марта очень хочет родить. Они с ней обсудили кучу всяких вариантов и их последствия, прежде чем остановились на клонировании и решились на эту лотерею с ДНК. Традиционное размножение, данное Богом и одобренное Дарвином, — то, что начинается с волшебно случайного или тщательно рассчитанного совокупления, — приводит к рождению ребенка, в отношении которого у тебя есть какая-то определенность. До его рождения тебе, естественно, ничего о нем не известно, за исключением разве что пола, но потом, когда он начинает подрастать, его характер и внешность уже не являются для тебя сюрпризом, скорее произвольным сочетанием определенных, заранее известных возможностей. Ему вспомнился день, когда они с Мартой вернулись из свадебного путешествия. В воскресенье они собрали у себя тесный круг близких родственников и стали открывать подарки. В каждом свертке их ждал в своем роде сюрприз, но все это было из того списка, который они сами составляли перед свадьбой. Бытовые приборы, серебро, фарфор — без оберток это выглядело уже родным и знакомым. Так же и с ребенком. Сын или дочь — это как подарок самому себе, но предсказанный, предугадываемый.

Клон — это нечто совсем иное. Это подарок от абсолютно незнакомого, чужого человека. Нет, Терри был уверен, что и клонированного ребенка можно любить так же, как и свою плоть и кровь, но светлые и темные стороны его души никогда не будут такими же, как твои собственные. Когда ребенок зачинается естественным путем, это означает, что природа сортирует гены двух людей и получается новая уникальная комбинация, новый, лучший организм. Клон же повторит заложенные в ДНК ошибки прошлых поколений. Их ребенок будет как бы старой моделью — кто знает, какие там у него будут внутренние дефекты.

Но Терри не сомневался, что Марту этот вариант очень привлекает. Судя по тому, что они читали и видели в разнообразных информационных материалах, их, надо понимать, ожидает долгий год, а то и не один, в течение которого придется сдавать анализы, ходить на консультации, проходить подготовку. Причем все это коснется в большей степени жены, а не его самого. Последние десять месяцев они только и делали, что бесконечно обсуждали, стоит ли им заводить ребенка, и ему уже казалось, что он одинаково радуется и когда Марта склоняется к тому, что стоит, и когда говорит, что не стоит. Так или иначе, малыш начнет свою жизнь с того, что круто изменит их собственную. Что ж, так оно и должно быть.

Он потянулся, пытаясь погладить коленку жены, но мешал ремень безопасности. Ему удалось лишь дотянуться до нее костяшками пальцев. Он поводил согнутыми пальцами по бедру Марты, обтянутому голубой хлопчатобумажной тканью, нарисовал большим пальцем пару галочек в надежде, что она воспримет это как проявление нежной привязанности.

Марта улыбнулась, закрыла глаза и устроилась поудобнее. Положила брошюру на колени, провела ладонью по плоскому животу и представила, что этот самый живот даст новую жизнь человеку, которого уже не стало. Она, конечно, понимала, что это не совсем так, но она верила в людей, любила их, прощала им ошибки и искренне считала, что каждый человек, будь он хоть святой, хоть грешник, желает и заслуживает второго шанса.

2

Вот уже третий день Микки Фэннинг проводил большую часть времени на сиденье своего автомобиля — это была допотопная, двадцатилетней давности, модель «олдсмобиля», «катлас-суприм», — наблюдая за дверьми «Клиники Новых Технологий Оплодотворения». Каждое утро он приезжал сюда в семь и занимал самую выгодную позицию — на противоположной от клиники стороне улицы, не точно напротив, а немного наискосок. Сегодня он припарковался, освободился от потрепанного ремня безопасности и быстро скользнул на пассажирскую сторону. Накануне вечером ему пришло в голову: если не сидеть за рулем, будешь меньше бросаться в глаза.

Ровно в одиннадцать утра по его старым часам, которые он проверял и подводил каждый раз, когда по радио передавали время и ситуацию на дорогах, он вернулся за руль, отъехал и долго кружил по кварталу, пока не нашел новую наблюдательную позицию, чуть менее удачную, но все же вполне сносную. В три часа дня он сделал это еще раз и остановился еще дальше от клиники. Он отправится к себе в мотель только тогда, когда из здания выйдет последний врач и запрет за собой дверь.

Точное время прихода и ухода докторов он записывал в специальный блокнотик в твердом переплете. Обложку он разукрасил синей шариковой ручкой: нарисовал кресты, написал печатными буквами по верхнему краю блокнота «ИИСУС», а сверху вниз по левому — «СПРАВЕДЛИВЫЙ»; начальные буквы — «И» и «С» — были затейливо украшены.

Самые умные из его друзей прозвали его Педант — это случилось в те времена, когда у него еще были умные друзья. После того как Микки исполнилось девятнадцать, он стал с подозрением относиться к умным людям. Если человек умный, ему и до интеллектуала недалеко, а ведь именно интеллектуалы — хотя и не они одни — повинны в том, что человечество катится прямиком в ад. Быстрее всех там окажутся арабы, потом китайцы — потому что безбожники, затем в преисподнюю провалится Индия — потому что ее населяют язычники, ну а следом, возможно, Соединенные Штаты, начиная с Тихоокеанского побережья (хотя, надо признать, что и в самом сердце его страны люди погрязли в грехе — еще немного, и он откроет всем глаза на эту истину). Он был убежден: интеллектуалы не верят в существование добра и зла. Микки Педант, напротив, не верил ни во что, кроме этого. Причем он веровал в добро и зло не только в практическом смысле, применительно к человеческим поступкам, а в Добро и Зло, что существуют от начала времен (и будут существовать во веки веков, аминь). Господь ведь не случайно выбрал, чему считаться добром, а чему злом; Господь есть живое воплощение добра и истины. Так и только так можно понять Иисуса, изрекшего: «Никто не благ, как только один Бог».[2] Владыка наш не придумал добродетель — вся сущность Его из добродетели слагается. И если когда-нибудь его, Микки, станут судить по закону человеческому и призовут к ответу за то, что он совершил и совершит в самом ближайшем будущем, он спокойно протянет им в ответ свой четырехсотстраничный манифест, который объясняет и эту, и другие истины. Немногим суждено будет его понять, и лишь у тех немногих будет шанс — всего только шанс! — пройти сквозь узенькие, как игольное ушко, врата Царства Владыки нашего.

Тут из-за тонированных дверей показалась пара. Мужчина был старше женщины; они шли, держась за руки. Она была молода и стройна, от нее веяло здоровьем и красотой. Он проводил ее глазами и почувствовал возбуждение. Он смутился и стал нашептывать молитву, но вызубренные слова слетали с его губ, минуя сознание. Микки Педант не считал, что секс греховен сам по себе (и уж конечно, естественное произведение на свет потомства куда лучше извращений, практиковавшихся в этой клинике, где воспроизводят себе подобных). Однако он был уверен: раз он так внезапно возжелал эту женщину, значит, она пребывает во власти сатаны. Если бы не риск нарушить целостную картину и отвлечься от выполнения генерального плана, он бы мог разобраться с ней и, пусть отчасти, но все же восстановить справедливость в этом мире. Нет, он не поддастся этому гибельному искушению! Дьявол наверняка охотно пожертвует обыкновенной соблазнительницей, дабы сохранить свою власть и уберечь солдат тьмы, что работают в этом здании. В тот день, когда Микки решил посвятить свою жизнь Христу, он дал себе много зароков. В частности, он отказался от женщин, и именно этот отказ давался ему с особым трудом. И все же целомудрие подействовало на него самым благотворным образом. Мир стал яснее. Коль скоро мужчина допускает мысль о том, что когда-нибудь снова познает женщину, его разум мгновенно затуманивается похотью. Он, Микки, убеждался в этом снова и снова: при каждой непристойной мысли и каждой болезненной эрекции.

Пара задержалась на мгновение у дверей своей машины, припаркованной неподалеку от клиники. Микки навел на них сложенные пистолетом пальцы и сделал вид, что стреляет, сначала в нее, потом в него.

3

— Вот, это тебе. Подарок.

Анна Кэт положила на стол перед Дэвисом какой-то плоский предмет в красивой упаковке, квадратный, со сторонами не длиннее ее тоненького пальчика. Затем она отвела руку назад и придвинула стул, чтобы сесть напротив него, по другую сторону стола.

— В честь чего это? — спросил Дэвис.

Он был ужасно рад. Когда Анна Кэт наведывалась к нему на работу, это частенько доставляло ему неудобства, но неизменно поднимало настроение. Конечно же, для мужчины это типично — гордиться своей дочерью и чувствовать, что, глядя на нее, сам становишься лучше, но Дэвис полагал, что может похвастаться еще и особыми доверительными отношениями с Анной Кэт. Несмотря на то что он дневал и ночевал на работе, ему удалось воспитать прекрасную молодую женщину; если бы подросток Дэвис Мур встретил такую, он наверняка восхищался бы ею, постарался бы с ней подружиться и направил бы всю свою энергию и обаяние на то, чтобы ей понравиться. Больше того, он вырастил молодую женщину, которая видела бы такого вот Дэвиса Мура насквозь со всем его деланным хладнокровием, важничаньем и прочей ерундой.

— Я собиралась подарить тебе это на день рождения, — сказала она, — но потом подумала: зачем столько ждать, ты и сейчас можешь им попользоваться. И вообще, когда у меня уже есть подарок, мне хочется вручить его сию секунду. Считай это подарком в честь того, что твоей дочке досталось от тебя по наследству отсутствие терпения.

— От меня? — Дэвис сделал вид, что оскорбился, а сам взял коробочку с крошечным бантиком и потянул в стороны края обертки. — Это мама у нас нетерпеливая. И всегда такой была.

Дочка рассмеялась. Ее было так легко рассмешить! Когда Анна Кэт была маленькой, ему ничего не стоило заставить ее хихикать, а ей стоило только начать, и через минуту она заходилась неистовым хохотом — таким, что живот сводило. Тут уж и Дэвис не выдерживал и тоже начинал смеяться. Тысячу раз, заходя в гостиную, Джеки заставала привычную картину: отец с дочкой уже валяются без сил на спине, как перевернутые черепашки, и покатываются со смеху.

Скотч отклеился, Дэвис развернул бумагу — показалась черная пластмассовая коробочка, а в ней зеркально сверкающий диск.

— Что это?

— Только что сведенные воедино официальные записи о рождениях и смертях в штатах Арканзас, Миссури, Техас, Оклахома, Нью-Мексико и Невада. С тысяча восьмисотого по тысяча восемьсот тридцать третий. Правда, не по всем штатам информация полная.

Дэвис покрутил диск в руках. На нем не было ни наклеек, ни надписей.

— Скажи, а где именно ты его купила?

— Купи-и-ла? — протянула Анна Кэт и запустила руку в вазу с конфетами, стоявшую на его столе, в поисках шоколадки. Она ухватила маленький батончик «Херши» — совершенно бессознательно она разворачивала лакомство тем же способом, каким отец разворачивал ее подарок: тянула за края сначала с левой стороны, потом с правой. — Никаких «купила», — пробормотала она с конфетой за щекой. — Скачала, скопировала, записала.

Дэвис посмотрел на нее с осуждением.

— Ну да. И что с того? Похакерствовала немножко, — призналась она без капли раскаяния.

Дэвис укоризненно покачал головой.

— Пап, пойми, информацией можно располагать, но никто не вправе ею владеть. Вся эта якобы общедоступная информация лежит себе на сервере в Далласе, а обнародовать ее собрались бы только года через два. Да еще цену астрономическую назначили бы за право пользования. Это же фашизм самый настоящий!

— Ну да, ну да.

— Это, если хочешь знать, не просто слишком ранний подарок на день рождения, это акт протеста без применения насильственных методов.

— Что ж, спасибо. — Он действительно был ей благодарен.

— К слову, о насилии. — Она обнаружила в вазе батончик с арахисом, который пропустила в первый заход. — Как там твой помешанный на религии? Новых весточек не присылал?

Дэвис пожал плечами:

— А-а, так. Письма. Записки безграмотные. Куча перевранных цитат из Нового Завета.

— От Кабана этого — или как он там подписывается: «Hog», кажется?

Дэвис обернулся и взял со столика, стоявшего у него за спиной, перехваченную резинкой стопку надписанных нетвердым почерком конвертов. В конце каждого письма стояла подпись — «HoG» и была коряво нарисована рука с торчащим вверх указательным пальцем. Дэвис как-то пошутил в разговоре с Грегором, коллегой по клинике, что наверное, автор писем болеет за футбольную команду университета штата Арканзас: у них и в названии кабан фигурирует, и с трибун им кричат: «Вперед, кабан! Давай, Hog! Мы победим!»[3]

— Угрозы?

— Конечно. Или предупреждения.

— Не смей так спокойно об этом говорить!

— А ты бы хотела, чтобы у меня был более испуганный вид?

— Ага, — сказала она и улыбнулась. — Я просто много об этом думаю. Не хочу, чтобы с моим папочкой что-то случилось.

— Ничего со мной не случится, Анна Кэт. — Он прекрасно знал, что эти опасения в последнее время не выходят у нее из головы. — То… происшествие в прошлом месяце с врачом из клиники в Мемфисе было всего лишь выходкой какого-то ненормального. К тому же его уже поймали. А скорее всего, он погиб.

— У него был сообщник.

Это, увы, вполне вероятно. В полиции подозревали, что взрыв был спланирован печально известным Байроном Бонавитой и что, возможно, они упустили уникальную возможность поймать его. Обследование тела погибшего злоумышленника мало что дало.

— Может, был, — предположил Дэвис, — а может, и нет. Врать не стану. У нас так много ненормальных, озлобленных людей, что подобное происшествие непременно повторится. Когда-нибудь. Где-нибудь. Если тебе так хочется за меня тревожиться, беспокойся лучше, когда мне приходится ездить по платному Шоссе трех штатов.[4] Там такое сумасшедшее движение, что у меня куда больше шансов погибнуть в аварии, чем от взрыва в собственной клинике.

— Знаю, знаю. Нам уже рассказывали об этом на уроке по безопасности вождения. Приходил патрульный, показывал слайды с последствиями ДТП: лужи крови и все такое. Впечатляет.

— И если уж ты так уверена, что в клинике вот-вот должно произойти что-то страшное, зачем тогда ты сюда пришла?

— Так за деньгами! — С этими словами Анна Кэт склонила голову набок, положила руку на стол ладошкой вверх и пошевелила пальцами. — И потом, я ведь слишком молодая и симпатичная, и поэтому не умру. Так что, папуля, держись меня и будешь в полной безопасности.

«Боже мой, — подумал Дэвис, — как часто с того самого дня, когда родилась дочка, я мысленно обращался к ней с такой же просьбой! Если бы только я мог быть с ней рядом все время, каждую секунду, чтобы с ней ничего не могло приключиться. И с нами со всеми». Он достал бумажник и положил ей на ладошку две купюры по двадцать долларов.

— Кстати, о молодых и симпатичных, я встретила в вестибюле доктора Бертон.

— Поздоровалась?

— Поздоровалась, — отозвалась она и добавила: — Мама ее терпеть не может.

Дэвис так и замер, даже не донес бумажник до ящика.

— О чем это ты?

— Она говорит, ей не по душе, что рядом с тобой такая красотка, да еще каждый день. Говорит, доктор Бертон — как раз твой тип женщин. — Последнюю фразу Анна Кэт произнесла, растягивая слова, имитируя мамину манеру разговаривать.

— Она что же, тебе об этом сказала?

Анна Кэт помотала головой:

— Нет, тете Пэтти. Это она так шутила. Я думаю. Вроде того. Немножко.

— Да она что, с ума сошла?

— Па, мы этих слов не произносим, забыл?

Дэвис нахмурился. Действительно, ему ли не знать! Насколько им с дочерью было известно, по крайней мере четыре поколения семьи Джеки страдали психическими заболеваниями; многие ее родственники кончали жизнь самоубийством. Сама Джеки временами бывала эксцентричной — когда-то это свойство ее характера казалось Дэвису таким очаровательным, — и вот теперь и он, и Кэт вглядывались в ее поведение: не проявятся ли признаки настоящего безумия. Бывало, то отец, то дочь пугались, когда заставали Джеки разговаривающей с самой собой или когда она хваталась за тряпку и неделю как одержимая занималась генеральной уборкой. Один пугался — другой успокаивал. Прав оказывался тот, кто успокаивал: Джеки неизменно возвращалась к вполне нормальному поведению.

Хорошо еще, что Анна Кэт не напомнила ему, как странно сам он вел себя в последнее время. С ним случился до ужаса банальный кризис среднего возраста: он купил спортивную машину, совершенно ему не подходящую, и даже почти два месяца занимался затяжными прыжками с парашютом, хотя и бросил это дело непосредственно перед тем, как совершить первый одиночный прыжок. Дэвис никогда не изменял Джеки, ему и в голову такое не приходило, но иногда, засиживаясь на работе допоздна, делился с Джоан Бертон своими тревогами относительно здоровья жены. В результате между ними возникла особая душевная близость, и жена, разумеется, не могла не почувствовать этого. Он не спал с Джоан, и все же что-то было… существовала некая объединяющая их тайна.

— Маме было бы спокойнее, если бы ты почаще бывал дома. Я и сама, знаешь ли, была бы не против. — Она дотянулась до его руки и шутя, по-товарищески толкнула. — Я-то, конечно, скоро начну работать по субботам, а тебе не мешало бы побыть с мамой. Занялись бы вместе садом.

Дэвис действительно проводил очень много времени на работе, это уже давно было предметом недовольства женской половины их семейства. Однажды, когда Анна Кэт была менее благодушно настроена, она вырезала, вставила в рамочку и подарила ему карикатуру из «Нью-Йоркера» с подписью: «Работай-работай, папочка».

Дэвис предпочел перевести разговор на другую тему:

— Тебе, наверное, не терпится поскорее выйти на работу?

— Да ладно, это же всего лишь магазин «Гэп». Я и так провожу там уйму времени. Теперь, когда еще и Тина туда работать устроилась, мы будем как обычно пропадать по субботам в «Гэпе», только плюс к этому еще и скидку для сотрудников получим.

Дэвис рассмеялся.

— Слушай, а давай затеем что-нибудь эдакое, — предложила Анна Кэт. — Сходим куда-нибудь все вместе. В эту субботу. Пока я еще не начала работать. Можно съездить в центр. Зайти поесть в «Бергхофф». Посмотреть памятники архитектуры. А? Что скажешь?

На субботу назначено трем пациентам. На периферии сознания мелькнул экран компьютера и три выделенные голубым цветом фамилии. У многих пациентов не было возможности взять отгул и прийти к нему на неделе. Он сотни раз объяснял это Анне Кэт.

— Ладно, давай. Здорово будет.

— Я все устрою, — прощебетала Анна Кэт, вскочила, обошла его стол, неслышно ступая в своих теннисках на плоской подошве, и прижалась к его щеке. Потом выпрямилась — Дэвис заметил, что на ее лице отпечатались и тут же стали исчезать красные отметинки от его отросшей за день щетины. Вообще-то он должен радоваться, что дочь-подросток сама предлагает проводить с ним время.

— Я пойду часок на «Монстре» позанимаюсь, потом в торговый центр загляну, в «Олд Орчард», и к Либби. К ужину не ждите. — Анна Кэт вышла.

Дэвис слышал, как она попрощалась с Эллин, девушкой из регистратуры. Он повернулся к окну и вскоре увидел, как дочка, постепенно разгоняясь, выезжает на дорогу на своем велосипеде. Ее длинные волосы, выглядывавшие из-под шлема, развевались на встречном ветру.

— Я люблю тебя, — произнес он тихо. Последнее время он частенько так говорил, просто чтобы лишний раз произнести эти слова вслух.

4

Как-то раз года два тому назад Микки Педант встречался с другом (на сей раз с единомышленником, так сказать, соратником) в его машине. Они остановились у стадиона; заднее сиденье откидывалось, а за ним, в багажнике, был встроенный холодильник, и друг угостил Микки бутылочкой газировки. В «катласе» Микки такой штуки не было, но он сразу понял, что это вещь полезная, и смастерил нечто подобное в своей машине. Посередине заднего сиденья он вырезал ножовкой отверстие величиной с коробку из-под обуви; пристроенный на место вырезанный кусок сиденья выпирал, как лишний подлокотник. Правда, если бы кто-то случайно облокотился на этот странный выступ, все устройство, возможно, развалилось бы. К счастью, он уже давно никого не возил на заднем сиденье.

Когда-то он сажал туда своих сыновей — в те времена он дерзнул создать семью, родить детей и в таком виде предстать перед Богом. Теперь-то он понимал, что все мы уже рождаемся грешниками. Точнее сказать, нами с рождения движут звериные инстинкты: выживать, искать удовольствия и размножаться. Если ты богобоязненный человек, если ты любишь Бога, то обязан сублимировать, направлять на что-то другое энергию первых двух побуждений и лишь на третье можешь ответить действием. Это своего рода парадокс: Господь хочет, чтобы люди жили и размножались, дабы распространять Слово Его на Земле. Но в конечном итоге жизнь физическая, телесная мало что значит и для Владыки нашего, и для Его истинных последователей. А смерть не значит вообще ничего. Как там сказал Джон Леннон? «Умирая, мы словно пересаживаемся из одной машины в другую». Этот Леннон был то ли агностиком, то ли буддистом, то ли кришнаитом — короче, ненормальным, а вот про смерть все правильно понял. Жаль, что ему был неведом Иисус — тогда бы он узнал, насколько был прав.

Жена Микки, Бэв, спокойно относилась к тому, что у него были ружья. Ее отец был охотником, и она росла в доме, где всегда было полно оружия: винтовки, луки. Как это ни странно, она забеспокоилась только тогда, когда Микки захотел научиться ими пользоваться. Он вступил в клуб стрелков-любителей и три раза в неделю ходил туда на уроки стрельбы по мишеням. Когда Джиму, их старшему сыну, исполнилось десять лет, Микки стал брать его с собой. Он не сразу стал учить его стрелять, сначала показал, как носить ружье и как его безопасно хранить. Еще рассказал, как проверять, заряжено ли оно, и как чистить. Он учил сына уважать оружие. Бэв этого не понимала.

— Мне не нравится, — говорила она, — что в доме так много оружия. Мне не нравится, что ты увлек этим Джимми. Он теперь специализированные журналы покупает. И каталоги. Я хочу, чтобы у него были другие интересы. Хочу, чтобы он занимался спортом, проводил время со сверстниками, а не только с тобой.

— Это же просто стрельба по мишени, — отвечал ей на это Микки. — Это спорт, которым он сможет заниматься всю жизнь. Что-то вроде гольфа.

Потом по совету приятеля — знакомого по работе на пивном складе — Микки стал каждый вторник по вечерам посещать встречи одного общества. Он говорил, что на этих встречах они занимаются изучением Библии. Бэв решила, что Микки вступил в какое-то мужское христианское общество, вроде «Хранителей Обещания», поэтому расспросами его не донимала. На самом деле к «Хранителям Обещания» они не имели ни малейшего отношения.

Их было тринадцать, и они называли себя «Рука Господа». Встречались они на кухне у некоего Филиппа Хэмли, обычного «белого воротничка» — клерка в какой-то страховой конторе в Моргантауне. Они говорили о том, что современные религиозные институты затемняют истинное значение Слова Божия, скрывают его за пеленой политкорректного трепа. Они обсуждали, что на самом деле говорит Господь в Главной Книге и чему Он учит в неканонических источниках, которые скрывали от народа католики, а потом и протестанты. Они говорили о тех словах Господа, которых не хотели слышать слабые духом, себялюбивые люди.

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день Микки Педант не сказал, что пора им перейти от слов к делу.

Через пару недель Микки явился домой и объявил жене и сыновьям, что ушел с работы. А еще он продал их дом, купил в рассрочку дом поменьше и в другом городе и снял со счета около трети их сбережений.

— Какое-то время меня не будет, — сказал он им. — Если смогу, вернусь, но ненадолго.

Он сообщил, что Бэв придется самой позаботиться о мальчиках — он оставит ей несколько тысяч плюс ее зарплата парикмахера.

Остальные члены общества «Рука Господа» взяли кто сколько смог из своих сбережений и отдали эти деньги Микки — всего получилось восемьдесят тысяч долларов. Фил, тот, что занимался страхованием, говорил, что они теперь его спонсоры; все относились к этому как к вложению капитала, хотя и не ждали прямой денежной выгоды. Они давали Микки деньги, подобно европейским монархам, оплачивавшим путешествия в Новый Свет, только взамен должны были получить не новые земли, а вечную жизнь.

Два месяца спустя Микки вернулся в их новый маленький дом совсем другим человеком — воином армии Господа. Он заявил, что больше не сможет любить их, ибо намерен отдавать всю свою любовь Богу. В подтверждение своей решимости, объяснил Микки, он отсек себе крайнюю плоть в ванной мотеля. Тем же вечером Бэв взяла детей и уехала, а на следующей неделе она добилась судебного предписания, запрещавшего ему приближаться к ней и детям. Вот уж это было полной глупостью. Он же сказал ей, что никогда не причинит им вреда. На самом-то деле ради них он жертвовал собой. Он лишь внял призыву Господа, как внял ему Авраам. А разве Он не сказал Аврааму:

«…благословляя благословлю тебя, и умножая умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твое городами врагов своих; И благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего»?[5]

Семья будет вознаграждена за его, Микки, службу. Им нечего бояться.

Жилище Микки стало новой штаб-квартирой (скорее даже молельным домом) общества «Рука Господа». Здесь они строили планы, изучали карты, молились. Они обговорили все детали предстоящего мероприятия; Микки сел в свой «катлас-суприм» и отправился в путь, чтобы осуществить задуманное.

Они допустили только одну ошибку. В Мемфисе. Один из членов их братства сказал, что у него есть там друг — их единомышленник, который готов им помочь. После некоторых колебаний Микки согласился, и то только потому, что этот друг готов был предоставить ему крышу над головой. Операция в Мемфисе должна была занять не менее двух недель, так что проживание в гостинице грозило проделать огромную дыру в их бюджете.

И вот две недели прошли, миссия была завершена, а друг взял и поймал пулю — местные полицейские попали ему в грудь, и он погиб. Сам Микки насилу сумел выбраться из той заварухи. На собрании было решено, что на следующее задание, в Чикаго, равно как и на все остальные, Микки будет ходить в одиночку.

Ровно в четыре тридцать, на третий день наблюдения за «Клиникой Новых Технологий Оплодотворения», он перебрался на заднее сиденье и засел там, согнувшись в три погибели. Стекла его машины были нетонированные, зато давно не мытые — все в пыли и разводах. К тому же у заднего стекла валялись детективы в бумажных обложках, журналы, карты и пакеты из-под съестного — все это надежно защищало его от посторонних любопытных глаз. Он запустил руку в прорезь и достал из багажника узкий черный пластиковый контейнер. Он вспомнил комбинацию цифр кодового замка. В коробочке что-то щелкнуло, она открылась. Микки стал неторопливо выкладывать на пол и собирать то, что в ней хранилось.

5

Дэвис стоял за стойкой регистратуры и держал в руках открытую папку — медицинскую карту своего пациента. Он стоял спиной к приемному покою, так что, подняв голову, видел прямо перед собой смотровую Джоан Бертон.

Она стояла к нему спиной — беседовала с маленьким мальчиком и его мамой; на ней был белый халат, скрывавший соблазнительные линии тела. Дэвису не видны были ни ее лицо совершенной овальной формы с удивительно глубокими ямочками на щеках, ни длинные изящные пальцы, ни густые черные как смоль волосы. На работе эти волосы сковывали многочисленные шпильки и лак, а когда они свободно падали на плечи, непослушные пряди выбивались и игриво торчали в разные стороны. В прошлом году на вечеринке в честь какого-то праздника все сидевшие в ресторане — и мужчины, и женщины — как зачарованные смотрели на Джоан и ее шевелюру, обрамлявшую лицо, словно причудливый ритуальный головной убор. Дэвис весь вечер бросал на нее долгие, полные целомудренного восхищения взгляды.

Он выписал названия препаратов, которые были назначены этому пациенту, вернулся к себе в кабинет и продиктовал список фармацевту, ожидавшему у телефона. Затем внес эту информацию в файл (там она и должна была храниться) и тут же выкинул ненужную бумажку.

Дэвис дотянулся до телефона и набрал домашний номер. Жена взяла трубку; ее было плохо слышно. Наверное, она на улице, работает в саду, догадался Дэвис.

— Привет, — сказала она.

— Я сегодня рано заканчиваю. Хочешь, куплю чего-нибудь вкусненького по дороге?

— Что, например?

— Ну не знаю. Чего-нибудь итальянского.

— Анны Кэт нет дома. Она ужинает у Либби.

— Она мне говорила. И ночевать там останется?

— Возможно.

— Чудесно. Тогда я заеду в «Россини», куплю только для нас двоих. А ты достань какого-нибудь хорошего винца из подвала. Давненько у нас с тобой не было романтического ужина.

— Да уж, очень давно.

— Увидимся через полчаса. Я люблю тебя.

— Пока.

Дэвис захватил куртку и вышел из кабинета. Проходя мимо открытой двери в кабинет Джоан, он побарабанил по ней пальцами — доктор Бертон все еще разговаривала с пациентом, — просто так постучал и прошел дальше, даже не сказал ничего.

— Счастливо, Дэвис! — крикнула она ему вслед.

Он махнул рукой Эллин, и она улыбнулась в ответ. В приемной не было ни души. По пути он нагнулся, собрал оставленные на диване журналы и переложил их на место, на столик. Выключил свет — его всегда раздражало, что другие забывают это делать. Потом завернул в угловую переговорную и поднял жалюзи на двух окнах, расположенных под прямым углом друг к другу.

На улице было тепло. Влажный воздух оставлял на лице след, словно плотно прилегающая резиновая маска, из тех, что напяливают на Хэллоуин. Легкий ветерок с близлежащего озера только и делал, что гонял туда-сюда струи горячего воздуха. Хорошо хоть протестующих не было видно. Жаркая или дождливая погода часто заставляла их воздерживаться от демонстраций.

Дэвис мысленно рассчитал, как быстрее всего добраться до «Россини» в это время дня. В его голове, как в оперативной памяти компьютера, хранилась и всегда была наготове своеобразная табличка с ситуацией на дорогах, которую он постоянно пополнял свежей информацией. Дэвис был убежден, что, избегая заторов, можно выиграть несколько дней, а то и недель жизни. Жена любит морепродукты, пожалуй, он возьмет тортеллини с креветками. Стало быть, если он позвонит им, когда будет ехать по Йорк-стрит, и успеет сделать заказ до перекрестка с Хиллман, все будет готово через пару минут после того, как он туда доедет. Плохо, если приготовят слишком рано, еще до его приезда. Вот когда приезжаешь и через минуту-другую получаешь все с пылу с жару — это то, что надо.

Его новый «вольво» стоял позади клиники (самые удобные места он из вежливости оставлял пациентам). Он только что установил на машину устройство, позволявшее открывать двери на расстоянии, и теперь то и дело экспериментировал — проверял его возможности. Сейчас, стоя боком к входу в клинику, он смотрел сквозь окна угловой комнаты и с трудом различал очертания своей машины. Он направил брелок прямо на окна: интересно, сработает ли через две оконные рамы?

Позднее он рассказывал, что услышал короткий хлопок, похожий на звук вылетающей из бутылки пробки, — вот только непонятно, был ли это выстрел или удар металла о кость.

Дэвис понял, что это пуля, через долю секунды, когда она вошла в его тело чуть пониже левой лопатки, раздробила ребро и вышла через живот. Ощущение было такое, будто его ударили по левому боку бейсбольной битой и одновременно вонзили в живот нож. У него подогнулись колени, мгновение он еще непонятно как держался на ногах, а потом рухнул на асфальт.

Он услышал, как вокруг закричали люди, как они стали показывать на него пальцами (да-да, в его сбивчивом усталом рассказе так и прозвучало: я слышал, как на меня показывали пальцами), а еще он уловил звук плохо отлаженного мотора уносящейся прочь машины, но как-то не сообразил, что в этой самой машине и скрывается с места происшествия нападавший. Он с трудом шевельнул головой, пытаясь разглядеть на тротуаре следы крови, но не увидел их. Падая, он инстинктивно прижал ладонь к животу, туда, где было больно. Сейчас он поднес руку к глазам — она была похожа на малярную кисть, которую только что окунули в ярко-красную краску. К нему кто-то приблизился, попытался перевернуть на спину. Он сопротивлялся. Потом отключился.

6

«Монстром» назывался спортивный снаряд, придуманный тренером Анны Кэт, мисс Хэннити, и собранный из деталей старого тренажера «Наутилус» и совсем уж древнего силового агрегата «Юниверсал». Он был предназначен для повышения выносливости, а также для проработки тех групп мышц и в том порядке, в котором их должны были задействовать волейболистки. На нем можно было тренировать гашение поверх сетки, удар снизу и подачу; каждое упражнение состояло из многократно повторявшихся движений сначала ногами, потом руками. Непременно сначала ногами, а потом руками. Мисс Хэннити решила запатентовать «Монстр»: наняла адвоката и все такое, — а однажды даже подошла после игры к отцу Анны Кэт и спросила, не согласится ли он провести медицинскую экспертизу и официально подтвердить эффективность тренировок на этом тренажере. Такой маркетинговый ход. Дэвис посмотрел на тренажер, сказал, что зрелище впечатляет, но заключение писать не стал, а вместо этого дал мисс Хэннити имена и телефоны знакомого ортопеда и физиотерапевта. «Мое мнение в данной области нельзя считать авторитетным, — пояснил он. — И потом, некоторые из ваших потенциальных покупателей отнюдь не обрадуются, если узнают, что вы обращались ко мне».

Анна Кэт подкатила на велосипеде к застекленному помещению за школьным спортивным залом, повернула в последнюю минуту, спустила ноги и шаркая попятилась, чтобы поставить двухколесного друга на узкую подставку. Поправила на плече сумку и вприпрыжку направилась в женскую раздевалку.

До начала осеннего семестра оставался еще целый месяц, но в школе все-таки время от времени что-то происходило и в июле, и в августе. Она переоделась в длинные мешковатые баскетбольные шорты и натянула поверх темного спортивного лифчика облегающую маечку. До нее доносились чьи-то голоса, кто-то захлопывал дверцы шкафчиков, но в душевой почти никого не было — это обнадеживало. Она открыла дверь в зал и увидела кучку футболистов, сгрудившихся вокруг штанги. Ни одной девочки из ее команды здесь не было. «Монстр» в ее полном распоряжении.

Она залезла на тренажер, откинулась на спинку, поставила ноги на рычаги по обеим сторонам стойки с грузами и приготовилась крутить велосипед. Руки она завела за голову и ухватилась за ручки, расположенные за мягким подголовником. Благодаря одному из изобретений мисс Хэннити нагрузку можно было менять не вставая. Анна Кэт выбрала небольшой вес для разминки и начала тренировку.

В плеере звучала незнакомая композиция с диска, который записал для нее один приятель. Судя по произношению, певец был англичанином. Или, может, шотландцем. И уж точно сорвиголовой. Он пел:

Тебе уже нельзя сделать больно,

Тебе неважно, кто что скажет.

Над могилой все еще витает злость,

Но все равно, было весело.

Анна Кэт сопровождала каждое движение выдохом, а на другом конце комнаты, у скамейки для жима штанги, резко прекратилось бряцание железа. Из-за леса тренажеров мальчикам наверняка видны только части ее тела — икры, бедра, может, плечи. Подумав об этом, она улыбнулась, сделала очередной круг ногами и выпрямила руки. Они-то думали, что ведут себя очень тихо, но эта самая тишина их и выдавала.

Анна Кэт начала сознавать свою привлекательность совсем недавно. В младших классах средней школы она была тощей отличницей. Она так стеснялась своего роста, что носила туфли без каблука и сутулилась, словно таскала на плечах мешки с цементом. Как ни странно, первыми ее разглядели не мальчики, а девочки. Симпатичные — пользующиеся успехом — одноклассницы стали приглашать ее в кофейню «Старбакс», на прогулки по магазинам и вечеринки. Ей понравилось красиво одеваться. Кожа стала чище, а из-за занятий волейболом распрямилась спина. Казавшиеся раньше слишком широкими бедра стали теперь предметом ее гордости, равно как и стройные длинные загорелые ноги, отлично смотревшиеся в новых черных туфельках на высоком каблуке.

Она чувствовала себя желанной, и в ней самой уже начали пробуждаться желания.

Закончив тренировку (по три подхода на каждое упражнение: для подачи, мяча снизу и сверху), Анна Кэт накинула на плечи полотенце и вышла из зала, отвечая притворным холодом и безразличием на горячие, восхищенные взгляды, которыми провожали ее ребята, пока она не скрылась за матовой стеклянной дверью.

Между тренажерным залом и женской душевой было три двери, выходивших на расположенные за зданием спортивные площадки. Раздался чмокающий звук — это открылись две двери, — и Анна Кэт почувствовала, как в коридор словно залетел с улицы огненный шар, повисел немного, а потом его вытеснила волна холодного воздуха из кондиционера. Два бегуна в безрукавках и свободных невесомых нейлоновых шортах прошли мимо нее в мужскую раздевалку. Третий — из одного с ней класса по химии — смущенно промямлил: «Привет, Анна Кэт», и поспешил дальше. Четвертый шел чуть позади. Он приостановился и улыбнулся ей. Она подождала, пока закроется дверь раздевалки за остальными тремя ребятами, но так и не смогла выдавить из себя приветствие. Парень тем временем шмыгнул в борцовский зал.

Анна Кэт пошла за ним.

В передачах школьного радио и листовках на доске объявлений борцовский зал назывался «вспомогательным спортивным», хотя там лишь изредка проводились занятия по физкультуре и в основном он использовался для тренировок школьной командой борцов. По сравнению с основным спортивным залом помещение было небольшим — около двенадцати квадратных метров. У стен лежали свернутые зеленые с желтым маты. Парень сидел на одном из них, упираясь ладонями в бедра, и ухмылялся.

— Приветик, — сказал он.

— Привет, — отозвалась она.

Анна Кэт уселась рядом с ним. В этой комнате не было ни одного окна и остро пахло уксусом — результат накопившегося за пятнадцать лет запаха юношеского пота и плохой вентиляции. Анна Кэт не знала ни одного места, где пахло бы так же. Так пахли разве что самые неряшливые из мальчишек, если подойти к ним слишком близко. Так, по ее представлениям, должно было бы вонять в тюрьме. И эта вонь действовала на нее подавляюще.

— Что нового? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — У меня для тебя еще один диск. В шкафчике лежит. Классные вещи. Рок и панк-рок: «Клэш», «Дайер Стрэйтс», «Меконз».

— Я слушаю тот диск «Меконз», что ты дал мне месяц тому назад.

— И как?

— Мне все больше нравится, — проговорила она и уставилась на голую стену.

— У тебя все в порядке?

Анне Кэт не хотелось говорить об отце. То есть хотелось, но не с ним. Она попыталась поскорее уйти от этой темы:

— Я сегодня заходила в клинику. Понимаешь, иногда мне кажется, что отцу дороже все эти эмбрионы в пробирках. Дети чужих людей. Я знаю, что небезразлична ему, но с ними он проводит куда больше времени, чем со мной. А ведь это последний год, который я живу дома. Меня это немного расстраивает, вот и все.

Свернутый в рулон мат прогибался под крепкими руками Анны Кэт и казался ей липким и мягким, как губка, но она прекрасно помнила, как однажды ее бросили на спину во время факультативного занятия по карате (она была тогда новичком в этой школе); в тот раз этот самый мат — вот честное слово! — показался ей сделанным из цемента. Когда маты сворачивали, как сейчас, было видно, что пол зала застелен тонким ковриком, шершавым, как наждачная бумага. Анна Кэт сняла правую туфлю и поводила по ковру пальцами в носке. Не то чтобы это было приглашением к действию, но парень тут же скинул левую кроссовку и прищемил согнутой ногой ее голень.

Он нагнулся и поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, положила руку ему на плечо и дотронулась до его потного, почти голого затылка — он носил прическу «матросский ежик». Еще мгновение, и его рука оказалась у нее на груди.

— Сэм, — проговорила она, отводя его руку.

— М-м-м? — промычал он и снова прижался губами к ее губам.

— Сэм, — она снова высвободилась, — а давай сходим завтра в кино?

— Чтобы было вроде как свидание? — Это был не вопрос, а скорее уточнение.

— Нет. Просто… просто что-то.

Сэм провел рукой по внутренней стороне ее бедра, подцепил большим пальцем и с щелчком отпустил эластичный край ее трусиков:

— А это разве не что-то?

Она оттолкнула его руку и рассмеялась:

— Ну да, конечно!

— Со свиданиями все так сложно, — сказал Сэм, — а с этим наоборот.

— Что наоборот?

— Не сложно. — Он взглянул на нее, ожидая увидеть улыбку, но Анна Кэт не улыбалась. — Ну послушай, ты идешь с кем-то в кино или хотя бы в «Старбакс», и все сразу начинают болтать всякую ерунду. Ты встречаешься с Дэниэлом…

— Вроде как.

— Ты вроде как встречаешься с Дэниэлом, я с Кристи…

— А еще с Таней. И Сью.

— Ты в курсе?

— А что такое? Немного сложнее, чем ты ожидал?

— У-у, — протянул он и уставился на свои ступни. — Так из-за этого весь сыр-бор? Из-за того, что я гуляю с другими девчонками?

— Нет. — Она помотала головой. Дело было совсем не в этом. Она не хотела признаваться даже себе, но на самом деле она чувствовала себя виноватой. Она понимала, что он ее использует. Да и сама им… пользовалась. Ее, разумеется, никто не принуждал встречаться с Сэмом. Ей просто нравилось с ним. Они занимались тем, что заставляло их ощущать себя взрослыми. Они занимались тем, что ее пугало. И заводило. Вот в чем заключалась проблема. Ей нравилось то ощущение азарта, которое мог дать ей только он. Азарта и опасности. В то же время, когда она задумывалась, а нравится ли ей он сам, то понимала: нет, не нравится. Сэм был довольно умным парнем, но при этом мог быть страшно жесток с врагами — да, пожалуй, и с друзьями. Он мог смеха ради сказать человеку какую-нибудь гадость прямо в лицо (и это шло вразрез с принятой в школе практикой если и говорить о ком-то пакости, то только за его спиной). Он был безразличным, а еще эгоистичным и циничным, и, хотя все эти качества делали его крутым и вроде как даже популярным, это отнюдь не означало, что он всем нравился. Если бы они встречались, ей пришлось бы его выгораживать и оправдывать, а Анна Кэт не представляла, как она будет это делать.

Рука Сэма была уже под ее майкой, на голой спине, и он притягивал Анну Кэт к себе. Оба были потные, напряженные, возбужденные. Сэм прикусил ее за правую сережку и потянул — так, чтобы было больно, но не слишком.

— Ты дверь закрыла? — шепнул он ей в ухо.

— Нет… — сказала она извиняющимся тоном.

— И хорошо. — С этими словами Сэм прижал ее к себе, и они закатились в узкое пространство между свернутым матом и стеной.

А в это время в шкафчике Анны Кэт за несколькими стенами и коридорами от борцовского зала надрывался ее мобильный телефон.

7

Нигде доктор Джоан Бертон не чувствовала себя такой бесполезной, как в приемном покое отделения скорой помощи. Вокруг столько больных — тех, кому она обучена оказывать помощь, но это не ее пациенты, и ничего не остается, как только сидеть и прикидывать в уме, кто с чем пришел и кого когда следовало бы принять. Вон там сидит мальчик лет двенадцати; у него сломан палец. Вон парнишка напротив телевизора — судя по виду, недавний выпускник колледжа — согнулся пополам, словно пассажир самолета, готовящегося к аварийной посадке; возможно, у него аппендицит. Пожилая женщина, рядом ее раздраженный супруг, успевший, похоже, изрядно утомиться слишком долгой супружеской жизнью; у нее, вероятно, что-то психосоматическое: приступы случаются каждый раз, когда ей особенно не хватает его внимания.

Грегор и Пит, коллеги по клинике, сидели на равном расстоянии от нее, один справа, другой слева и глядели в разные стороны. Оба молчали. Они волновались за Дэвиса (хотя где-то в глубине души Джоан подозревала, что сама она беспокоится за него куда больше, хоть и знает его по сравнению с ними недавно), но к их озабоченности примешивалось и нечто другое: каждый из них вполне мог оказаться на месте Мура, истекающего кровью в операционной.

Здание клиники показывали по телевизору; для этого был задействован вертолет с камерой, который обычно отслеживал ситуацию на дорогах. Сверху здание выглядело как обычное, ничем не примечательное лечебное заведение. Наверное, они, Грегор, Пит и Дэвис, как раз к этому и стремились, подбирая помещение для будущей клиники, подумала Джоан. У строения был самый безобидный вид — просто куб, — не к чему придраться, если вы, конечно, не утонченный знаток архитектуры. Полицейские мерили шагами лужайку перед зданием. В нескольких местах, на разном расстоянии от того места, где упал Дэвис, виднелись воткнутые в землю желтые флажки, значит, там были найдены какие-то улики. На безопасном расстоянии стояла кучка зевак. Картинка на экране сопровождалась текстом: «Нападение на клинику клонирования».

Мимо прошли медсестры с озабоченными и испуганными лицами. Они встретили и проводили всхлипывающих женщин, жену и дочь Дэвиса, в отдельную комнату. Джоан благодарила за это Бога — она не нашлась бы что сказать Джеки в такую минуту. Она всегда чувствовала себя неуютно рядом с женой Мура. Даже сегодня, при таких чрезвычайных обстоятельствах, в каждом их взгляде ощущался бы некий подтекст.

Дэвис в мельчайших подробностях поведал ей о сложностях, с которыми ему время от времени приходится сталкиваться, живя с Джеки. И хотя Джоан всегда нравились мужчины постарше — у нее случались романы либо с преподавателями, либо с ординаторами, — с Дэвисом она предпочитала лишь безобидно кокетничать, поскольку сознавала, что те качества, которые делали этого мужчину по-настоящему привлекательным: его преданность, уверенность, умение сопереживать, — эти самые качества накрепко привязали его к семье, вопреки (или, скорее, благодаря) тому, что там его заставляют страдать.

В прошлом у Джоан трижды бывали связи с женатыми мужчинами; все три раза она об этом жалела. Двое из тех мужчин развелись, это смягчало ее боль, но в то же время усиливало чувство вины. Третий был все еще женат. Стоило какому-нибудь пустяку напомнить Джоан об этом романе, будь то фотография, статья с упоминанием Гарфилд-парка и знаменитой оранжереи, которой он так восхищался, или поворот с автострады Эденс к его дому, как по ее телу тут же пробегала ледяная дрожь. «Это не должно повториться!» — говорила она себе в такие минуты.

Нынешние отношения с Дэвисом ее вполне устраивали: она нравилась ему, он нравился ей. Не считая того момента на прошлогодней рождественской вечеринке, когда он подавал пальто и его рука задержалась на ее плече чуть дольше, чем требовала учтивость, их привязанность была исключительно платонической. Она имела возможность в полной мере наслаждаться знаками внимания умного, взрослого, красивого мужчины в отличной физической форме; украдкой поглядывать на него на работе, а в машине по дороге домой или лежа в своей постели представлять себе, что могло бы быть между ними, если бы они встретились в другое время и в другом месте.

В стеклянных дверях отделения травматологии показался Грегор — надо же, Джоан даже не заметила, что он выходил.

— Все в норме, — сказал Грегор. — Он поправится.

— Слава богу! Господи! — вскрикнул Пит. — А ты уверен? Нам можно к нему? Уже можно позвонить журналисту?

— Какому еще журналисту? — спросила Джоан, нахмурившись.

— Корреспондентке с седьмого канала. У меня где-то имя записано. Она обещала, что отгонит от больницы телеоператоров, если я позвоню ей, как только мне станет что-нибудь известно.

Грегор кивнул:

— Ладно, позвони ей через пару минут. — Он глянул на экран телевизора. — Новости есть? Его поймали?

— Еще нет, — ответил Пит.

— Бонавита! — прорычал Грегор. — Голову даю на отсечение, это тот самый чертов Бонавита. Он по всей стране разъезжает. Мемфис, Чикаго… Наверное, Сент-Луис на очереди.

— Мне надо позвонить жене, — сказал Пит. — Она у своей двоюродной сестры в Баррингтоне. — Он провел тыльной стороной ладони по лбу, приподнимая короткую челку. — Как вы думаете, мы уже можем ехать домой?

Джоан сказала:

— Сейчас нам нельзя прятаться.

Коллеги явно не спешили соглашаться с этим замечанием.

Прошло еще около часа. Пит и Грегор уже успели позвонить своим женам, и теперь они с Джоан просто молча ждали, пока выйдет медсестра и скажет, что можно навестить раненого. Наконец, она вышла. Трое коллег пересекли приемную, направляясь к лифту, и поднялись на третий этаж, где в отдельной палате лежал Дэвис.

Дэвис был без сознания. Изо рта и носа торчали трубки, словно конечности огромного полупрозрачного насекомого. Его жена сидела, склонившись над кроватью, но не опираясь на нее, — она в молодости была гимнасткой, и эта поза давалась ей без труда. Ее голубые, как-то комично округлившиеся глаза не отрывались от бинтов на груди мужа.

— Ему потребовалось много крови, — проговорила Джеки, — но он поправится.

Джоан предложила организовать в клинике донорский пункт; они втроем сказали, что готовы завтра же сдать кровь. Джоан крепко обняла заплаканную Анну Кэт одной рукой — в ответ девочка посмотрела на нее тревожными, полными слез глазами.

Тем же утром, пока еще было темно, Джоан лежала дома в своей постели и вспоминала, как несколько лет тому назад сама столкнулась со вспышкой уму непостижимого зла. У Дэвиса, утешающе сказала она себе, забрали то, что можно возместить. Она припомнила эту мысль несколько месяцев спустя, когда зло настигло Анну Кэт.

8

Микки Педант был уже далеко от места происшествия, остановился в номере мотеля по сорок долларов за ночь где-то неподалеку от Александрии в штате Миннесота. Там он и узнал, что Дэвис Мур выжил.

Мур вышел с работы несколько раньше, чем в предыдущие дни, но Микки был уже готов: ствол смотрел в нужную сторону, оптический прицел настроен на нужное фокусное расстояние. Он узнал фигуру Мура, как только тот вышел в вестибюль. Потом объект зачем-то завернул в переговорную и поднял жалюзи. Микки подумал, а не снять ли его прямо так, через окно; он даже прицелился и плотнее прижал палец к спусковому крючку, но потом решил, что лучше проявить терпение. Фотографов наверняка не пустят в здание клиники, они не смогут снять тело, а ведь в этом все дело, в том, чтобы привлечь внимание прессы. Ему было нужно, чтобы все чокнутые ученые в мире увидели, как Дэвис Мур лежит и истекает кровью, а для этого его надо было завалить в таком месте, над которым могут летать вертолеты и спокойно вести съемку.

Из всех четырех докторов «Клиники Новых Технологий Оплодотворения» Микки выбрал именно Мура, поскольку тот был самым большим грешником. Он был ярым защитником репродуктивного клонирования, выступал по этому поводу в конгрессе, публиковал статьи в журналах и газетах. Он был хорош собой и красноречив, его образ добавлял процедуре значительности. Один из его коллег сказал после очередных бурных дебатов в конгрессе, что если бы в защиту клонирования выступал кто-нибудь другой, а не Дэвис Мур, то эта процедура осталась бы недоступной для тысяч нуждающихся в ней пар. Где-то на заднем сиденье «катласа» валялась фотография, выдранная из журнала, который прислал в «Руку Господа» один сочувствующий. Там была опубликована хвалебная статья и фотография доктора, осклабившегося, что твоя кинозвезда. Дэвис Мур значился в самом начале списка людей, которых «Рука Господа» приговорила к уничтожению.

— О-о черт! — вырвалось у Микки, когда дикторша в новостях сказала, что состояние Дэвиса стабильное и он поправится. Мало того, что грешник остался в живых, а значит, продолжит насмехаться над Господом Богом; то, что он выжил, — еще и болезненный удар по самолюбию Педанта. Он-то считал, что метко стреляет с такого расстояния. И все же Микки выстрелил, пуля достигла цели, и это попало в новости, об этом узнали люди в Миннесоте, Калифорнии, Вашингтоне и, может быть, даже в каком-нибудь Гонконге. На экранах был огороженный желтыми лентами пятачок, место преступления, и репортеры рассказывали миру, какими дьявольскими вещами занимался Дэвис Мур ради денег и что нападавший, очевидно, покушался на жизнь этого и подобных ему безбожников. Получается, цель достигнута. Вряд ли сегодня все эти доктора, толкующие про «новые методы оплодотворения», все эти исследователи и даже производители лекарств заснут спокойно.

Тем временем по одному из восьми каналов новостей, которые принимала антенна этого дешевого мотеля, шла беседа с двумя экспертами: за и против клонирования. Микки сидел на краешке двуспальной кровати с миской у самого рта и прихлебывал кашу, которую только что сварил на плитке. Уродливая баба, защищавшая клонирование, разглагольствовала о праворадикальном движении и терроризме и о том, как эти фанатики даже ей недавно угрожали. Это звучало как пустая жалкая попытка вызвать к себе сочувствие, но Микки-то знал, что она говорила правду: это он ей и угрожал, он выхватил ее имя, как и имена дюжины других, таких же, из телебеседы вроде той, что шла сейчас.

Этого педика, противника клонирования, Микки тоже видел не первый раз. Его часто приглашали на такие передачи в качестве оппонента, специально чтобы продемонстрировать, какие никчемные слабаки выступают против клонирования. Его рыжая бородка прикрывала безвольный скошенный подбородок, он был отвратительно загримирован и все время потел. Он пожелал всего наилучшего семье доктора Мура, сказал, что его организация осуждает насилие, и высказал пожелание, чтобы полиция поскорее нашла преступников и привлекла их к ответственности за покушение. Как же Микки ненавидел этого гада: политика заботила его куда больше, чем вопросы морали. Сам Микки был не противник клонирования, а защитник Господа; он хотел доказать всему миру, как сильно воинство Господне. Он верил не в то, что у кого сила, тот и прав, а в то, что за кем правда, тот и силен. Всем этим ученым, феминисткам и прочим солдатам армии греха недостаточно будет поддержки Верховного суда и прессы, соучастников их преступлений, нет, этого не хватит, чтобы сломить праведных мира сего! У Микки была винтовка, воля и выданная самим Господом виза в любой конец мира, куда призовет Микки Его глас.

Фил и остальные сейчас уж точно сидят в их молельном доме, смотрят новости. Микки хотелось им позвонить, но по их правилам делать этого было нельзя. ФБР знает о существовании «Руки Господа» — агенты-федералы как пить дать отслеживают звонки. Микки был не из тех, кто совершает глупые ошибки.

Он разложил на кровати карту и стал прикидывать маршрут к следующей жертве. Сегодня он намного отклонился от намеченного пути, но так и было задумано. Микки выехал на скоростную автостраду и мчался вперед, не задумываясь куда. Ехал до тех пор, пока не устал. Так, без всякого плана отхода, было гораздо лучше: ни один федерал, работающий над его портретом и пытающийся влезть к нему в башку, просчитать его шаги и поймать, не сможет предугадать, каким будет этот самый следующий шаг.

Он останется здесь, в Миннесоте, еще на денек, отдохнет. Почитает. Может, отыщет местечко в окрестных лесах и попрактикуется в стрельбе, так сказать, не по расписанию. Это было ему явно необходимо.

А потом в путь, в Денвер.

Дэвису сорок один

9

УБИЙСТВО В МАГАЗИНЕ НА ОУК-СТРИТ

От штатного корреспондента «Нортвуд Лайф»

Начато расследование убийства молодой женщины, тело которой было обнаружено в среду поздно вечером в центре Нортвуда, в магазине «Гэп» на Оук-стрит. Женщина была жестоко изнасилована и затем задушена.

Анна Катерина Мур, семнадцати лет, была найдена мертвой в первом часу ночи в магазине одежды, где она работала помощником менеджера.

Сержант Л.-К. Клейтон из полицейского департамента Нортвуда подтвердил в четверг, что тело мисс Мур было обнаружено менеджером магазина, Лизой Стефенс. Она прибыла в магазин после звонка родителей жертвы, обеспокоенных тем, что их дочь не вернулась домой с работы. По сведениям из компетентных источников, Мур была избита и задушена, на теле обнаружены следы сексуального насилия.

В полиции считают, что нападение было совершено около девяти вечера, после того как Мур отпустила двух других служащих домой из-за начавшейся метели.

«Она сказала тем, другим, что собирается все закрыть и тоже отправиться домой, — говорит Клейтон. — Очевидно, кто-то не дал ей этого сделать».

Полиция надеется, что по прошествии нескольких дней можно будет сказать больше о том, кто ответствен за это преступление. «Детективы продолжают опрашивать людей, пытаются установить возможных подозреваемых», — сказала нам сотрудник пресс-службы полиции Донна Барлетт.

По словам Стефенс, Мур, ученица выпускного класса нортвудской школы Ист-Хай, устроилась на работу в магазин на неполный рабочий день меньше года тому назад. После окончания школы, в июне, она собиралась продолжить обучение в университете штата Иллинойс по курсу психологии.

Мур была единственной дочерью доктора Дэвиса и Жаклин Мур, проживающих в Нортвуде. Ее отец — один из основателей «Клиники Новых Технологий Оплодотворения», расположенной на Шеридан-роуд. В прошлом году на него было совершено покушение. Полиция утверждает, что никакой связи между этими двумя преступлениями не существует.

В четверг магазин был закрыт. Тротуары и входы в магазин отгородили специальной лентой, и полиция продолжила поиски улик. Всех, кто заходил в магазин «Гэп» в среду или располагает какой-либо информацией о совершенном преступлении, просят обратиться в полицию.

Смерть Мур вызвала бурю разнообразных эмоций у жителей нашего города.

«Она была такой красивой, такой доброй. Кому могло прийти в голову обойтись с ней так жестоко?» — говорит Стефенс.

«Я места себе не нахожу, — заявила жительница города, пожелавшая остаться неизвестной. — Раньше я могла без всяких опасений гулять поздно вечером по центру города. Здесь ведь никогда ничего не происходило… Просто ужас какой-то!» — добавляет она, покосившись на желтую ленту у входа в магазин.

К полудню четверга у главного входа в школу Ист-Хай появился импровизированный мемориал из цветов и открыток. За считанные часы друзья жертвы принесли сюда мягкие игрушки, фотографии, стихи и другие символы памяти и скорби.

«В это невозможно поверить, — говорит учащийся, представившийся как друг покойной. — Она всех любила. И ее все любили».

10

Детектив звонил Дэвису каждое утро и был с ним очень любезен, а Дэвис подавлял прилив злости каждый раз, когда после нескольких дежурных фраз детектив признавался, что у него по-прежнему нет никаких зацепок.

Нет, не то чтобы совсем никаких; уже есть описание нападавшего. Он белый, не смуглый. По расположению синяков и силе, с которой убийца сдавил руку жертвы, так что она оказалась сломанной, можно сделать некоторые выводы о его конституции, правда, выводы эти позволяют исключить только людей необычайно маленького и необычайно большого роста. Скорее всего, судя по реконструированной картине изнасилования, он не отличается избыточным весом. Был ли он знакомым Анны Кэт или нет, неясно: возможно, что нет, поскольку если бы она собиралась встречаться с кем-то в тот вечер, то могла упоминать об этом в разговоре с коллегами или друзьями; но, с другой стороны, как знать? По словам медицинского эксперта, характер повреждений позволяет предполагать, что она была изнасилована, но предъявит ли прокурор штата в случае поимки подозреваемого обвинение в изнасиловании помимо обвинения в убийстве, сказать трудно.

Услышав это, Дэвис вспылил, и детектив принялся его успокаивать: когда находят избитую, задушенную девушку с переломанными конечностями со следами свежей спермы, полицейские и сами знают, что это было изнасилование, и неважно, что там говорит эксперт. Потом детектив стал извиняться, что так выразился, так, черт возьми, бестактно, и теперь уже Дэвис убеждал его, что это ничего. Это нестрашно. Ему, Дэвису, не нужно, чтобы они заботились о тактичности. Ему нужно, чтобы они испытывали ту же жгучую ярость, что и он сам. «Мы понимаем, доктор Мур, вы хотите, чтобы расследование было доведено до конца, и как можно скорее. Поверьте, мы хотим того же, — говорил детектив. — Однако дела такого рода требуют времени».

Полицейские рассказывали Мурам: бывает, во время опросов друзья жертвы начинают как бы думать вслух и вдруг выдают что-то вроде: «Может, конечно, это сущая ерунда, но знаете, крутился тут вокруг нее последнее время один странный тип…» Только вот на сей раз друзья Анны Кэт не могли выдвинуть ни одной, даже самой дикой гипотезы. Отпечатков пальцев было слишком много, чтобы рассчитывать на их идентификацию («Да на этом прилавке каждый житель города свои отпечатки оставил», — говорил детектив); кроме того, полиция была уверена, что злоумышленник действовал в перчатках, судя по тому, какие синяки остались на кистях рук и шее. Дэниэла Кинни, бой-френда Анны Кэт, с которым она то расставалась, то снова начинала встречаться, допрашивали трижды. Он был убит горем, как и положено другу жертвы, старался помочь следствию, сдал кровь на анализ, приводил родителей, но к помощи адвоката даже не подумал обратиться. Опросы остальных учащихся продолжались.

На месте преступления были найдены светлые волосы, и полиции, путем сопоставления с ДНК спермы, удалось установить, что они принадлежали именно убийце. Правда, ни у одного из подозреваемых подобных маркеров обнаружено не было, так что эта улика повисла в воздухе, как ответ на вопрос, который не задан. Как доказательство без гипотезы. До или во время изнасилования девушку избили. Во время или, может, после изнасилования ее задушили. У нее оказались сломанными обе ноги и одна рука. Пропали семьсот сорок девять долларов, и, возможно, с полок украли кое-какую одежду. (Смущенная менеджер не могла ничего сказать наверняка: нелады у них там были с пересчетом товара, но вроде бы не хватает нескольких футболок свободного покроя. Большого размера. Полиция пометила этот факт в своих записях о преступнике.)

Несколько недель в Нортвуде царила паника. Булочная, хозяйственный, кофейня, фруктовая палатка, два кафе, шесть ресторанов, три парикмахерских и пара дюжин других магазинов, в том числе, конечно, и «Гэп», стали закрываться задолго до темноты. Исключение составили разве что продуктовые магазины сети «Уайт Хен», всегда работающие допоздна. Многие горожане начали встречать своих жен, работающих за пределами города, на вокзале — их машины каждый вечер выстраивались в длиннющую очередь вдоль путей. В Нортвуде усилили наряды полиции, даже пригласили офицеров из близлежащих городов. Для подростков младше восемнадцати был введен комендантский час. Тележурналисты из Чикаго и Милуоки какое-то время стояли лагерем на Мейн-стрит (продюсеры новостей посчитали, что Оук-стрит, на которой располагался тот самый «Гэп», а еще магазин ковров, парковка и помещение для гражданских панихид, была недостаточно интересна «с точки зрения картинки», поэтому съемки репортажей проводились за углом, где было больше пешеходов и «чувствовалось старомодное изящество города»), но, как оказалось, если каждый вечер сообщать о том, что сообщить пока нечего, то очень скоро интерес к подобным репортажам падает, так что в один прекрасный день телебригады исчезли и всем скопом ринулись освещать внезапную смерть баскетболиста одной местной команды от аневризмы прямо во время тренировки.

Со временем жизнь вернулась в обычную колею. К весне об Анне Кэт не то чтобы забыли — школьная команда по софтболу сделала на форме нашивку «АК», на место секретаря студенческого совета пришлось назначить новую девочку, Дебби Фуллер, школьный ежегодник вышел с цветным посвящением на три страницы, так что имя Анны Кэт продолжало оставаться на слуху у школьной общественности, — но с улиц Нортвуда исчез страх. Некий жуткий чужак совершил здесь убийство; спокойствие Нортвуда было нарушено, и люди старались теперь его восстановить. Какое-то время город скорбел, но вот уже жителям, как тому чужаку, пришла пора двигаться дальше.

11

Дэвис выписал жене слишком много лекарств. Иногда, когда он чувствовал, что ему самому не мешало бы что-нибудь принять — а это случалось довольно часто, — он брал пару таблеток из коричневого пузырька на полочке в ванной жены, проводил рукой по шраму на животе и глотал, запивая капсулы виски. На крышке пузырька красовалось издевательски хвастливое обещание: благодаря какому-то там особому механизму ваш ребенок будет в безопасности. Иногда он присаживался на закрытый унитаз и, крутя стакан с кубиками льда между ладоней, думал, а не развилась ли у них с Джеки зависимость от всех этих препаратов, но в один из таких дней решил, что если и развилась — нестрашно.

Джеки почти совсем перестала смеяться. Дэвис всегда был немногословен — теперь эта черта заметно усилилась. «Мы совсем перестали заниматься любовью», — сказала Джеки как-то за ужином, состоявшим из холодного цыпленка и купленного в супермаркете вина (запасы по-настоящему хорошего вина, что хранились у них в подвале, давно иссякли и больше не пополнялись). Дэвис согласно кивнул, но промолчал.

Выработанные годами привычки, от которых ни он, ни она никогда не отступали, позволяли день за днем обходиться без всяких разговоров: Дэвис запирал двери перед сном и первым вставал по утрам; Джеки оплачивала коммунальные счета; Дэвис каждый понедельник перед работой выносил на обочину мешки с пищевыми отходами и мусором; Джеки закупала продукты по средам; Дэвис следил за тем, чтобы баки в машинах, и его, и жены, были заполнены не менее чем на четверть; Джеки два раза в неделю забирала вещи из прачечной и химчистки и меняла простыни каждый четверг.

Бывали моменты, когда они все-таки разговаривали, зачастую в состоянии опьянения или одурманенные лекарствами, и тогда слова складывались в ожесточенные, полные безнадежности фразы:

— Боже, Джеки, неужели я так уж много прошу? Разве я вообще когда-нибудь просил тебя о чем-то? Черт возьми, мне так немного надо, но ты не готова дать мне даже этого!

— Ты ни о чем не просишь, Дэвис. Ты ни о чем меня не просишь и ничего мне не даешь. Честное слово, так нельзя! Это же не по-человечески — жить так!

Президент старших классов нортвудской школы, худенький парнишка по имени Марк Кампанья, занес им ежегодник Анны Кэт — она же заказывала ежегодник; на альбоме золотыми буквами было вытиснено ее имя. Марк рассказал, что он обошел всех ребят из ее класса, и они что-нибудь написали в альбоме, все до единого. Уж он постарался никого не упустить, даже целую неделю выносил складной столик и садился напротив входа в буфет на перемене перед пятым уроком, чтобы поймать тех, кто не попался ему в коридоре. Дэвис и Джеки поблагодарили его от всей души, но Дэвис чувствовал, что пока не готов прочесть эти записи — сентиментально-тоскливые и мелодраматичные излияния подростков, — поэтому альбом они поставили на полку рядом с остальными ежегодниками и пообещали друг другу, что прочтут его в следующем году в день ее рождения. Джеки прочла его от корки до корки на следующий же день.

Потом, в самом конце зимы, поведение Джеки перестало быть адекватным. Несомненно, дело здесь было не только в смерти Анны Кэт, но и в наследственности, и в затяжной холодной зиме. По крайней мере последние два фактора были ей явно не на пользу. Однажды вечером Дэвис вернулся с работы, поставил машину в гараж и направился к дому с мыслями о том, что вот уже и день становится длиннее, и тут он увидел на заднем дворе Джеки с лопатой в руках. Минуту он постоял, наблюдая. Она вскопала уже почти весь двор. Получилось два больших темных прямоугольника и между ними узенькая тропинка травы. Очевидно, она занималась этим уже не первый день.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Копаю, — ответила Джеки вполне приветливо.

Весь следующий месяц она сажала, как одержимая. Прямоугольники заполнились цветами, овощами и даже небольшими деревцами. Дэвис не видел в этих посадках никакой системы, а жена, похоже, видела. Она вызвала электрика и велела ему установить на задней стороне их дома прожектор, и каждый день перед сном подходила к окну, садилась на стул и, положив подбородок на руки, внимательно глядела вниз, словно там был не их задний двор, а гигантская шахматная доска. Временами она оставалась довольна увиденным, но чаще приходила в отчаяние. «Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!» — кричала она и била себя кулаком по ноге. Дэвис спрашивал, что случилось, что не так, но она не могла объяснить. Тогда он мягко говорил ей, что если сад ее так расстраивает, надо показаться врачу. После таких приступов она как будто приходила в норму ненадолго и почти не вспоминала о саде. А затем надевала свои черные сапоги по колено, толстые полосатые перчатки, темные очки, бейсболку и снова начинала копаться в земле.

В мае она все выкопала и начала сначала. Что могла, пересадила, остальное докупила и сделала, по сути, зеркальное отражение того, что было первоначально, с осью-тропинкой. В конечном итоге такие очертания сада показались ей еще более отвратительными, так что в июле она опять взялась за переделки, а потом в сентябре, а потом однажды, в начале ноября, в то утро, когда нежданно ударил первый мороз, Дэвис нашел ее на кухне. Она лежала на полу, обхватив колени руками, и всхлипывала.

Обратились к психиатру — Дэвис сказал, что к психологу уже поздно, — тот прописал Джеки антидепрессанты, вроде бы помогло, зиму пережили спокойно. С Дэвисом она была по-прежнему холодна, но, вполне возможно, в такой форме Джеки требовала воздаяния за все те недели и месяцы, когда она взывала о помощи своим неадекватным поведением, а он не обратил на это должного внимания.

Перед самым Рождеством, почти через год после того, как у них отняли Анну Кэт, Дэвис спросил детектива, не согласятся ли полицейские вернуть ему вещи дочери, когда необходимость хранить их как улики отпадет окончательно. Чуть позже он попытался понять, зачем же он об этом просил: наверное, просто чувствовал себя беспомощным и злился на вялость следствия. «Ради Бога, сделайте же хоть что-нибудь! Достаньте, наконец, вещи Анны Кэт из комнаты, где хранятся вещественные доказательства! Проведите хотя бы экспертизу пятен крови. Может, тогда вы задумаетесь о ней, ну хоть на десять минут!»

Психиатр, наблюдавший Джеки, посоветовал ей вернуться весной к работам в саду. Отношение Джеки к этому занятию должно было показать, какие изменения произошли в ее состоянии, стать критерием, по которому доктор сможет судить о необходимости поменять дозировку, а может, и набор препаратов; фармакология психотропных средств — это же не точная наука, пояснил он (Дэвис с трудом сдержался, чтобы не отпустить саркастическое замечание). Джеки продолжала проводить в саду большую часть времени, но, похоже, получала от этого удовольствие. На дворе был конец июня, а она ни разу не пересадила ни одного растеньица.

В подвале их дома у Дэвиса была комнатка, где он хранил папки и конверты с бумагами — записи об истории своей семьи. Как-то на барахолке в Кэйн-Каунти он за 325 долларов купил старые библиотечные каталожные ящики с карточками (за ящики просили 380, но он сторговался), и вот на чистой стороне пожелтевших от времени библиографических карточек он методично выписал информацию обо всех известных ему родственниках, близких и дальних; всего их было около двух тысяч семисот человек. В каждой из войн, начиная с Войны за независимость тринадцати колоний, сражался кто-нибудь из предков Дэвиса; его дядюшки, жившие в восемнадцатом веке, владели фермами в шести из тех самых колоний. Дедушки его дедушки путешествовали по миру на специально зафрахтованных судах, а некоторые из его прапрадедов родились и прожили всю жизнь в лохмотьях, так и не решившись ничего изменить. У него были родственники, снимавшиеся в немом кино, тетушки, писавшие детские книжки, и здесь, в этой комнате, он пытался восстановить родственные связи между всеми этими внучатыми племянниками, свояками, падчерицами, незаконнорожденными сыновьями. Шесть ветвей его генеалогического древа раскинулись по голубым стенам небольшого помещения, и Дэвис мог прятаться в их успокоительной тени часами. А после убийства Анны Кэт — и того больше.

Один из очень дальних (точнее не скажешь) родственников Дэвиса был рецидивистом из Миссури. Из огромного числа умершей родни судьба именно этого человека завораживала его больше всего, несмотря на то, что добыть хоть какую-то информацию о жизни Уилла Дэнни было очень непросто, а если и удавалось, то добрую половину этой информации можно было смело отнести к разряду легенд. Даже точное место Дэнни в родословной Муров вызывало сомнения. В письмах Дэнни иронично именовал себя «filius populi» — этот эвфемизм, означающий в переводе «сын народа», использовался представителями суда, церкви, а также составителями родословных вместо разговорного варианта «байстрюк». Матерью его была сестра пра-пра-пра-бабушки Дэвиса, а вот кем был отец, оставалось загадкой, и Дэвис сознавал, что срок давности по этому делу давным-давно истек и разгадку найти не удастся.

Однако упорство и интернет помогли Дэвису отыскать коллекционера из Сент-Луиса, у которого была фотография Дэнни, сделанная ближе к концу его жизни. Этот коллекционер позволил Дэвису сделать копию фотографии, и теперь глянцевая репродукция с зернистого снимка висела в рамочке рядом с входом в его заветную комнату — седовласый Уилл Дэнни улыбался с дагерротипа. На нем был дорогой костюм с высоким воротничком — эдакий беззаботный старик лет шестидесяти, у которого и денег, и свободы в избытке, и посему он тратит и то, и другое на покер, выпивку и шлюх. У него были крупные руки, а лицо морщинистое, бледное и дружелюбное. Дэвис любил представлять себе лихую компанию, оставшуюся где-то за кадром, — прихлебатели, друзья-приятели, кто-нибудь из них уж точно навеселе. Дэнни позировал в черном галстуке, с длинной винтовкой на плече и мускулистой собакой у ног; на высокой спинке стула висела новая шляпа.

Когда сегодня Дэвис всматривался в этот снимок, ему уже не так легко верилось в романтические мифы о беспутном родственнике. Теперь ему казалось, что у Дэнни, проведшего всю свою жизнь в бегах, слишком много общего с безликим монстром, поглотившем его, Дэвиса, дочь.

Раньше он частенько задавал себе вопрос: как люди времен Уилла Дэнни — хорошие, добропорядочные люди, не преступники — отнеслись бы к тому, чем Дэвис занимается в клинике, если бы, конечно, их удалось убедить, что такое возможно?

Теперь же его больше интересовало, что сделал бы сам Дэнни, если бы дьявол отнял у него дочь, как отнял у них с Джеки Анну Кэт?

Если бы, конечно, удалось его убедить, что такое возможно.

12

Прошло полтора года, и детектив (он продолжал звонить им два раза в неделю) сказал, что Дэвис может забрать вещи Анны Кэт.

— Это не значит, что мы сдаемся, — пояснил он. — Все вещественные доказательства мы уже сфотографировали и формулу ДНК отсканировали. Вы нам позвоните заранее, и мы все приготовим.

«Прямо как в пиццерии», — подумал Дэвис.

— Я не хочу их видеть, — сказала Джеки.

— И не надо, — отозвался он.

— Ты сожжешь одежду?

Он пообещал.

— Они найдут его когда-нибудь, а, Дэйв?

Он покачал головой, пожал плечами и снова покачал головой.

Дэвис представлял себе большую комнату с рядами полок, на которых стоят коробки, а в коробках волокна от ковров, фотографии, образцы почерка и записанные на пленку признания — улики, которых хватило бы, чтобы половину Северного берега, огромный пригородный район Бостона, осудить не за одно, так за другое. Он думал, что надо будет подойти к окошку, а за ним будет сидеть маленький, толстенький, седой полицейский, который сунет ему под нос дощечку с зажимом и рявкнет: «Распифывайтесь фдесь! Напротиф фетверки!» Но все оказалось не так: он посидел у стола детектива, и ему вынесли и со словами соболезнования вручили коробку в коричневой оберточной бумаге, перевязанную потрепанной бечевкой.

Он принес коробку на работу, закрыл дверь в свой кабинет и разрезал веревку хирургическими ножницами с длинными ручками. Бумажная обертка превратилась в коричневый квадрат в центре стола, и перед ним оказалась стопка одежды, аккуратно сложенной, но не выстиранной. Он взял в руки блузку и рассмотрел засохшие пятна крови и того… другого. Ее джинсы вспороли ножом и сорвали; разрез шел от молнии через промежность и дальше по шву. Трусики были порваны. Наручные часы, кольцо, сережки, золотая цепочка (порванная), ножной браслет. Отдельно лежали туфли, черные на маленьком каблуке. Их, наверное, нашли рядом с телом. Дэвиса передернуло, когда он вспомнил голые ступни, как у манекена.

Но это было еще не все.

В одной из туфелек оказался пластиковый пузырек с резиновой пробкой, закрепленной сверху липкой лентой. Сбоку была узенькая наклейка с именем дочери, штрих-кодом и написанными синим маркером буквами «н. с». Еще там были какие-то цифры и значки, смысла которых Дэвис не мог разгадать. Он знал, что «н.с.» — это «неопознанный субъект», на сегодняшний день он только так и мог назвать своего врага.

Он сразу понял, что в пузырьке, хотя количество было мизерным. Это было то самое молочно-белое сырье для его работы, извлеченное из тела его дочери при помощи тампонов и шприцов. Вещество, разумеется, исследовали — составили генетическую карту ДНК, — а излишек оставили здесь, вместе с другими скудными вещественными доказательствами. Разумеется, они не специально положили это вместе с личными вещами Анны Кэт. Эта дрянь уж точно была не ее.

— Кретины, — пробормотал Дэвис.

На мгновение его пронзило желание вернуться в участок и наорать на детектива: «Вот потому вы его и не нашли! Сборище никчемных тупиц! Он на свободе, а вы только и делаете, что торчите за своими столами, наклеечки лепите на пробирки с гадостью, оставшейся от насильника, а потом подсовываете их отцам погибших девочек, словно, мать вашу, сюрприз от Санта Клауса!»

Содержимое этого пузырька, столь безобидное в его каждодневной работе, стало орудием нападения на его девочку, и от одного взгляда на это у Дэвиса внутри все сжималось — сильнее, чем если бы он обнаружил нож, которым ей перерезали горло. Когда он видел сперму и яйцеклетки — как их аккуратно возят по клинике на тележке, держат в прохладе в обработанных антисептиком емкостях, — он вспоминал радиоактивный плутоний: вещество, таящее в себе грозную силу, которую человеку дано перехитрить и обуздать. Но то, что он видел в пузырьке, походило скорее на оружейную пулю; а монстр, выпустивший ее, жил себе — беззаботный и довольный собой.

Но и это было еще не все. В вещах дочери он нашел пластиковый пакетик, в котором лежало несколько выдранных с корнем светлых волос. На нем тоже была надпись «н. с», сделанная, вероятно, лаборантом, сверявшим ДНК, выделенную из волосяных луковиц, с генетическими маркерами семени. Волос было довольно много, и, глядя на них, Дэвис надеялся, что Анне Кэт, по крайней мере, удалось причинить этому ублюдку боль, что она, отчаянно сопротивляясь, выдрала эти волосы из его паха.

Дэвис шуршал пакетиком, перебирая его пальцами, и в этот момент ему в голову пришла дьявольская мысль. Стоило только этой мысли зародиться в его мозгу, стоило ему на секунду допустить, что такая жуткая вещь возможна, как он понял, что теперь выбирает не между действием и бездействием, а между действием и противодействием. Едва представив себе подобное, Дэвис уже запустил необратимый процесс. Он уже опрокинул первую костяшку домино.

Он открыл тяжелый ящик в своем столе и спрятал пузырек и пакетик в узкий зазор между папками и задней стенкой.

А в его голове одна за другой падали костяшки домино — где-то там, за пределами досягаемости, они складывались в причудливый рисунок, и все быстрее и быстрей делался звук: тук-тук-тук-тук-тук-тук.

13

Джастин Финн, весом четыре двести пятьдесят, родился второго марта следующего года. Во время беременности доктор следил за состоянием Марты с особым тщанием, и все шло почти так, как было описано в ее потрепанной книжке под названием «Чего ожидать, когда ждешь ребенка». Был один страшный момент на шестом месяце, когда решили, что у ребенка начались судороги, но рецидивов не было. Это была единственная ситуация за весь период от оплодотворения до рождения ребенка, заставившая Дэвиса подумать, что его могут разоблачить. У малыша Джастина не наблюдалось никаких признаков повреждения мозга или эпилепсии, Финны отправились домой со здоровеньким ребенком и вскоре прислали Дэвису коробку сигар и бутылку виски «Макаллан» двадцатипятилетней выдержки.

В доме на Стоун-авеню, как и следовало ожидать, установилось некое равновесие между враждебностью и спокойствием. Дэвис и Джеки часто бывали жестоки друг к другу на словах и никогда на деле. У них были добрые отношения, но никогда они не проявляли любви. Они записались на прием к консультанту по семейным отношениям, но в назначенный день оба притворились, что закрутились и забыли об этом.

— Я позвоню, запишусь на другой день, — сказала Джеки.

— Я сам, — отозвался Дэвис, тем самым великодушно освободив ее от ответственности за то, что звонок так и не был сделан.

Когда Марта Финн была на третьем месяце беременности, Джеки уехала погостить к сестре в Сиэтл. «Хочу с ней повидаться», — сказала она перед отъездом. Дэвису стало любопытно: неужели их брак закончится вот так, без всяких заявлений; неужели Джеки уедет в гости и больше не вернется? Он не всегда отправлял ей вещи, которые она по телефону просила его прислать — в основном что-то из одежды или обуви, — и она почти никогда не повторяла просьбу. Джеки по-прежнему пользовалась рецептами, которые он ежемесячно ей посылал вместе с чеком на кругленькую сумму.

В отсутствие Джеки Дэвис избегал не только светских, но и случайных бесед с Джоан Бертон. Он мог восхищаться доктором Бертон, даже грезить о ней, но лишь при условии, что между ними все останется так, как есть. Дэвис знал во все годы их с Джеки брака, особенно пока жива была Анна Кэт: завести роман на стороне, для него, все равно что отправиться в экспедицию на Луну или начать играть на скрипочке в блугрэсс-ансамбле.[6] Он не был обманщиком по натуре, и поэтому никак не мог обманывать жену. Сейчас, когда Джеки была далеко и их брак стал распадаться, хотя об этом и не было объявлено, он уже не стал бы утверждать, что роман с Джоан невозможен. Он боялся, что в один прекрасный день — к примеру, когда они будут, как всегда на неделе, обедать в «Россини» — их глаза встретятся, и в его мозгу снова начнут опрокидываться костяшки домино: тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Джеки вернулась за несколько дней до Рождества с таким видом, словно задумывала это с самого начала. Никаких слов сказано не было, и они с Дэвисом зажили как прежде. Дэвис снова стал вести с Джоан беседы ни о чем и даже время от времени угощал ее обедом в «Россини».

С тех пор, как умерла Анна Кэт, прошло уже три года.

Джастину один год

14

Каждую весну, проводя экскурсии под названием «Сады Нортвуда», экскурсовод, член местного общества любителей истории, рассказывал, через какую процедуру должны пройти подрядчики, чтобы получить разрешение на строительство дома в пределах городской черты. Соответствующий указ запрещал приступать к работам, если компьютер в офисе по оценке недвижимости показывал, что новый дом будет походить на уже существующие «более чем на пятнадцать процентов». Прежде чем одобрить проект, проводили сканирование предоставленных архитектором чертежей на предмет расположения комнат, лестниц, размера дверных рам и так далее. По этим параметрам дом сопоставляли со всеми остальными в городе. Процесс занимал буквально несколько минут: машина выдавала процент похожести и рекомендации по изменению проекта. Таким вот образом обеспечивалась уникальность каждого жилого дома в Нортвуде.

Гигантский дом Финнов в викторианском стиле получил 1,3 процента по шкале оценщиков. Никаких изменений не потребовалось. Дом занимал два довольно больших участка земли и при этом внутри был гораздо просторней, чем казалось снаружи: большая часть внутреннего пространства создавалась многочисленными поворотами и углами, и это можно было увидеть только с высоты птичьего полета. Терри специально нанял пилота и фотографа, чтобы пролететь над собственным домом и сделать такой снимок, а потом показывать его своим ошарашенным друзьям, восхищавшимся вместительностью его жилища. Терри любил говорить, что их дом «похож на волшебную будку доктора Кто».[7] Марта так до сих пор и не поняла, что значила эта фраза, хотя он несколько раз пытался объяснить. В ответ она только смеялась и называла его «чокнутым».

Дэвис припарковался через дорогу от дома Финнов; он так задумался, что сначала проехал мимо. Он мучился раздумьем: будет ли правильным отклониться от политики «видеть и оставаться невидимым», которой он придерживался с рождения Джастина? Сейчас он направлялся к дому, сжимая в руке игрушку. Джеки любезно завернула и перевязала ее, перехватив мужа на пороге с игрушкой наперевес.

— Что такого особенного в этом мальчике? — спросила она.

— Они все особенные, — ответил муж, и она привычно добавила еще одну позицию в список того, что он от нее скрывал.

— Доктор Мур! — воскликнула Марта, не успев даже открыть до конца дверь. — Какой сюрприз! Ну, теперь наш дом наверняка будет самым здоровым в квартале, раз вы оба к нам пожаловали.

«Оба?» — озадачился Дэвис, но промолчал. Потом из прихожей он заметил в гостиной доктора Бертон. Он медленно, напряженно шагнул в направлении комнаты, Марта закрыла за ним дверь.

— Здравствуй, Джоан, — проговорил Дэвис.

Джоан склонила голову набок, тяжелый, скрученный пучок темных волос слегка отклонился назад, будто у нее на затылке был какой-то крючочек, на котором держалась прическа.

— Дэвис, — сказала она, — что ты здесь делаешь? — Она сразу почувствовала, что фраза прозвучала как-то снисходительно, и пожалела об этом: — То есть я хотела сказать…

— Мне всегда нравилось навещать наших детишек в их первый день рождения, — соврал он. За все годы он заходил к малышам раз, другой, а с тех пор, как у них стала работать Джоан, не делал этого вообще ни разу. Она сделала вид, что не обратила на ложь внимания.

— Большое вам спасибо, — сказала Марта, невысокая и худенькая, уже успевшая скинуть поднакопившийся за время беременности лишний вес, поскольку много двигалась. Она приняла из рук Дэвиса игрушечный грузовик в блестящей красной бумаге (как она позднее сказала мужу, немного не по возрасту Джастину, но симпатичный). — Могу я предложить вам чего-нибудь выпить? Терри пока в магазине, закупает кое-что для дня рождения.

— Вы устраиваете праздник? — спросила Джоан. Она опустилась на корточки и стала смотреть, как малыш Джастин теребит обертку ее подарка — хитроумной развивающей игрушки, состоящей из буковок, кубиков, животных и колечек, очень больших, чтобы ребенок не смог проглотить. — Вот здорово!

— Придут, конечно, наши друзья, не его. Ну, знаете, вино, цветы. Фрукты, сыр. И бесконечные разговоры о работе и футболе.

— Он отлично выглядит. — Джоан улыбнулась и попыталась привлечь внимание Джастина. — Здоровенький.

Дэвис стоял на краю ковра и изучающе смотрел на мальчика. Он несколько раз наблюдал за ним из своей машины, потихоньку следуя за Мартой, отправлявшейся с Джастином в магазин «Костко», торгующий товарами со скидкой, или в парк. Тогда он выглядел, как любой другой ребенок, да и сейчас ничем не отличался от своих одногодков: на нем был красный комбинезончик, весь в пятнах от праздничного пудинга. Джастин взял жирафа, поднес его к лобику и состроил забавную, по-взрослому сосредоточенную рожицу. Джоан и мама рассмеялись, и он тут же повторил этот номер.

Дэвис попытался представить себе убийцу Анны Кэт в тот момент, когда тому был всего годик: у него другой дом, другая мама, другая игрушка; он живет в другое время, и вот он корчит точно такую же рожицу. Он вспомнил, какой была в этом возрасте Анна Кэт: у нее были большие зеленые глаза и высокие скулы, такими они и остались. На старых домашних видео, где она была совсем крошкой, дочка смеялась почти так же, как когда была подростком. А уж такая ее черта, как вежливая настойчивость, если не сказать упрямство, появилась у девочки еще в утробе матери. И вот сейчас, как Дэвис ни старался, он не мог увидеть убийцу в этом существе с пухленькими ручками и пушистыми светлыми волосиками.

Через несколько минут, уже на улице, они стояли около «слайдера» Джоан, и она спросила:

— У тебя найдется час времени?

— Джеки говорила, что обед будет готов к пяти вечера.

— Значит, у тебя даже больше часа.

— Получается, что так.

Кафе «У Марти» находилось неподалеку от станции, так что по будням сюда заходили постоянные посетители пропустить стаканчик-другой после рабочего дня. В воскресенье народу было поменьше; большая часть завсегдатаев сидела вполоборота за барной стойкой, вперившись в экран — по телевизору передавали весенние тренировки бейсбольной команды «Чикаго Кабз».

Джоан и Дэвис взяли виски со льдом и уселись за столик, над которым красовался зонтик с рекламой аппетитного блюда из куриных крылышек.

— Как жизнь? — спросила Джоан.

— Все хорошо.

— Что это за визит в честь дня рождения?

— Просто причуда.

— Ага, ясно. Как Джеки?

— В порядке.

— А я слышала другое.

Проклятье! Джоан деликатна, как кувалда!

— И что же ты слышала?

— У тебя, часом, не роман с Мартой Финн?

Дэвис закашлялся и чуть не подавился виски.

— Что?

— То самое! И ведь все сходится. Появляешься у нее дома в день рождения ребенка, как раз пока мужа нет дома. Года два назад я точно так же наткнулась на Грегора — он морочил голову той святой простоте. Помнишь? — Тут она перешла на шепот, хотя теперь могла бы и не стараться — все тайны уже стали достоянием любопытных ушей окружающих. — В любом случае, если это и так, я тебя не осуждаю. Просто хотела предупредить, чтобы ты был осторожней. — Она замолчала на мгновение, пытаясь понять, какое впечатление производят ее слова, смутилась и поспешно добавила: — Если не ради себя самого, то ради того, чтобы не повредить репутации клиники.

Он рассмеялся — ей показалось, вполне естественно, — и ее слегка отпустило:

— Прости. Мне казалось, я должна спросить. По-товарищески.

— Эх, если бы мне давали по пять центов каждый раз, когда кто-то подозревал, что у меня с кем-то роман… — сказал Дэвис.

Джоан с совершенно серьезным видом положила на стол монетку в десять центов и пододвинула ее к Дэвису.

— Так значит, с Джеки все хорошо?

— Я этого не говорил. — Он пожал плечами, удивляясь собственному хладнокровию: Джоан едва не вывела его из себя своей прямолинейностью. — В этом году в июне Анна Кэт уже закончила бы университет штата Иллинойс.

— Да, я знаю.

— За исключением того… случая… несколько лет назад, Джеки справлялась лучше меня, и наши отношения от этого совсем разладились. Она смогла забыть и жить дальше. А я так и не перестал думать об Анне Кэт. Каждый день я вспоминаю что-то новое. К тому моменту, когда мне исполнится шестьдесят, я успею проиграть в голове каждую секунду ее существования. У меня на руках окажется копия ее жизни, словно напечатанная под копирку. В моем воображении повторится каждый шаг, каждое движение, которое она сделала от начала до конца своей жизни.

— Думаешь, это нормально?

— Уверен, что нет. Получается, будто мне суждено прожить ее жизнь, потому что сама она сделать этого уже не может. И это еще не все. Я провожу больше времени в подвале с моими мертвыми родственниками, чем наверху, с собственной женой. Чувствую себя настоящим дураком.

Джоан помолчала, хмурясь, потом подозвала жестом официанта и заказала еще две порции виски.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, можно? — спросила она.

*

Через вращающиеся двери медицинского центра Джоан вышла на улицу. Хьюстон уже накрыла ночь. Джоан казалось, что она плывет в какой-то темной, испускающей пар жидкости. Волосы мгновенно прилипли к голове, а блузка к телу. Она не потела, это пот города оседал на ее кожу.

Она переехала сюда из района Залива Сан-Франциско в январе, и поначалу Хьюстон показался ей более гостеприимным, чем она ожидала. Здесь были вполне приличные книжные магазины, оживленная театральная жизнь и хороший симфонический оркестр (она, правда, не бывала ни на одном концерте). Люди ей встречались дружелюбные (хотя большинство из них так же, как и она, переехали сюда из других городов), а зима была приятной, за исключением тех дней, когда шли проливные дожди. Другое дело — летние ночи. Летом, оказываясь ночью на улице, она готова была поклясться, что научилась дышать жабрами.

Здесь, на юго-западе четвертого по величине города страны, каждый день после шести происходила фактически эвакуация жителей. Вот и сейчас на улицах было пустынно, люди остались разве что в больнице, в нескольких огороженных жилых комплексах да в забегаловке «Тако Кабана», расположенной в двух кварталах отсюда, где за шаткими крохотными столиками из огнеупорного пластика сидели те, кому не спится или кому пришлось работать в ночную смену, и поглощали порции наспех приготовленного мексиканского жаркого — фахитас, запивая холодненьким мексиканским пивом «Дос Эквис». Джоан в данный момент, пожалуй, больше хотелось спать, чем есть.

Она перешла через дорогу и вошла в здание гаража. Шаги ее сделались длинными и торопливыми, колени словно онемели. Сонливость как рукой сняло в этой пустынной бетонной пещере, залитой ярким светом. Все чувства Джоан обострились, она была настороже.

Семнадцать часов назад она парковалась здесь, проявляя чудеса ловкости, чтобы втиснуться между двумя фургонами, и чудеса гибкости, чтобы выбраться из собственной машины. Теперь же ее старушка «тойота» стояла как сирота, одна-одинешенька на восьмом уровне.

Джоан заметила того мужчину, когда он был уже шагах в двадцати и двигался в ее сторону. Возможно, он только что перешел с седьмого уровня и направлялся на девятый. На вид ему было лет тридцать, а может, и того меньше, да жизнь потрепала. У него было обручальное кольцо — или он просто носил кольцо на этом пальце — и сережка в левом ухе.

— Мисс? Мисс? Простите, мне страшно неловко, но мою машину эвакуировали, а денег нет, вернее не хватает всего трех долларов и семидесяти пяти центов. Вы не могли бы меня выручить?

Джоан запустила руку в сумочку, нащупала сложенную пополам пятерку и ладонью накрыла небольшой газовый баллончик. Мужчина приближался. Она смотрела. Синяя ветровка нараспашку, полосатая рубашка заправлена в вареные джинсы. Бейсболка с символикой местной команды «Астрос» надвинута по самые брови. Рыжевато-каштановая щетина на щеках имела неопрятный вид, парень явно забыл побриться, а не бороду взялся отращивать.

В левой руке он держал кольцо с кучей ключей. Среди них Джоан разглядела дисконтную карточку покупателя из крупной сети продуктовых магазинов. Потом она все думала, почему именно из-за этой детали мужчина показался ей таким безобидным.

Она достала из сумочки пятидолларовую купюру.

Удар кулаком с ключами пришелся Джоан по щеке. Она вскрикнула и ударилась о дверь машины. Он схватил ее за волосы и за сумку. Сорвав сумку с ее плеча, мужчина вытащил из-за пояса пистолет и вдавил дуло в голову Джоан где-то над ухом, так сильно, словно старался приклеить его к черепу.

— Полезай в свою долбаную машину и заводи, — прорычал он, заталкивая ее на водительское место и швыряя следом ключи от зажигания.

Джоан пришлось шарить по полу и подбирать их. Пока он обегал вокруг машины, чтобы сесть на пассажирское сиденье, Джоан даже в голову не пришло попытаться бежать, она была уверена, что не сможет его обогнать.

Он заставил ее выехать из безлюдного гаража. Сначала они двигались на восток, в направлении Бель-Эйр, потом на северо-восток к Мейну, все дальше и дальше от медицинского центра, в центр города.

— У тебя есть семья? — Его голос был ледяным и невнятным, как у робота.

Она кивнула.

— Родители. Братья. Не здесь, далеко, — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал так, как руки.

— Да нет, дети! — вспылил он и взмахнул пистолетом как молотком.

Она помотала головой. Он таки не объяснил, зачем ему это знать.

— Надо заботиться о своих близких, — сказал он.

— Что? — спросила она и тут же подумала, с чего вдруг ее потянуло задавать ему вопросы, которые могли его только раззадорить, или разозлить, или и то и другое вместе.

— Больше никто не имеет значения, — проговорил он мечтательно, пьяным и каким-то, похоже, непривычно высоким для себя голосом — Твой сын. Мама. Чертова жена. — Он велел ей повернуть на восток, в направлении Мемориэла, престижного района неподалеку от Хьюстона. — Ты где живешь?

— В Шугарлэнде.

Он раскрыл ее сумку, вынул бумажник, достал водительские права и поднес их к самому лицу, чтобы разглядеть, что там написано, в свете уличных фонарей.

— Врунья, — сказал он и равнодушно уставился в окно.

Они проехали еще немного и остановились на пустой стоянке рядом с какими-то офисными зданиями. Шесть часов спустя — всего-то шесть коротеньких часов! — ее крик о помощи смогли бы услышать тысяч пять человек, не меньше. Сейчас здесь не было ни души.

Он снова схватил ее за волосы.

— Полезай назад!

Он прижал ее к сиденью коленом, приставил дуло пистолета к голове, как бы мимоходом обшарил сумочку и рассовал по карманам кое-какую наличность, мобильный телефон и пачку жвачки. Затем он щедро прыснул ей в лицо из ее же баллончика, и это было скорее благом, рассуждала она потом, поскольку дало ей возможность сосредоточиться на рези в глазах, а не на том ужасе, который творился ниже.

А еще это был предлог, чтобы закричать. Хотя раньше, когда на нее накатывало темное, жуткое ощущение собственной уязвимости и она представляла себе, что с ней может произойти нечто подобное, она поклялась, что кричать ни за что не станет.

*

— Господи, Джоан, я ничего об этом не знал!

— Я и не хотела, чтобы ты знал.

— Почему?

— Потому что не хотела, чтобы ты смотрел на меня, как сейчас.

— Прости.

— Прекрати.

— Так почему ты решила рассказать мне об этом сегодня?

— Потому что мне кажется, что сейчас тебе нужен кто-то, перед кем ты мог бы выговориться.

Я подумала, может, тебе легче будет раскрыться, если ты узнаешь, что я… — Она хотела было сказать «выжила» —…прошла через это. Я не пытаюсь представить все так, будто знаю, что испытала Анна Кэт. Но пока весь этот ужас был еще впереди, пока я сидела за рулем той машины, я представляла себе самое худшее. Представляла, что мою жизнь оборвет пуля или удар ножа. Бывали моменты, когда я смирялась с такой судьбой. Но я пережила это. Так же, как и ты. Так же, как ты пережил покушение. Пережил смерть Анны Кэт. Или переживешь. Но тебе нужно поговорить об этом, Дэвис. Прошло уже столько времени.

— Понимаешь, я все думаю, как это несправедливо, — проговорил Дэвис, нащупывая под пиджаком сквозь ткань выходной рубашки старую рану. — По каким-то причинам — безумным причинам — нас обоих хотели убить, но вышло так, что она умерла, а я остался жить.

Джоан чуть наклонила стакан, ловя губами кусочек льда. Кусочек таял, она помолчала и произнесла не торопясь:

— С тех пор, как это произошло, ты на работе, будто во сне. Потому-то я и удивилась, встретив тебя сегодня у Финнов. Так поступил бы тот доктор Мур, каким я знала тебя раньше.

— Может, я начинаю приходить в себя, — сказал Дэвис и заставил себя улыбнуться.

— Может быть. Ты вообще с кем-нибудь об этом говорил? С врачом, например?

— Джеки и я несколько раз были на приеме у консультанта по семейным отношениям.

— Помогло?

— Трудно сказать. Но мы все еще семья… вроде как.

— Знаешь, ты всегда можешь ко мне обратиться, ну, если почувствуешь, что тебя что-то беспокоит. Особенно если это касается работы. Я всегда готова тебя выслушать.

— Грегор и Пит говорили тебе что-нибудь? Спрашивали обо мне?

— Ни разу за эти четыре года. Спрашивали, что я думаю по поводу того, как ты держишься. Еще тогда, после покушения на тебя и до убийства Анны Кэт. И все.

Дэвис заглянул в свой стакан:

— Тот, что напал на тебя. Почему он это сказал?

— Что «это»?

— Про «сына, маму и жену». Что он имел в виду, как ты думаешь?

— Мой психоаналитик объяснил, что он пытался таким образом извиниться. Оправдаться. Он знал, что поступает плохо, и пытался переложить вину хоть на кого-то. Может, так оно и было. Не знаю.

— Его поймали?

— Нет.

— Как ты думаешь, ты смогла бы узнать его при встрече?

— Раньше считала, что да. Прошло уже десять лет. Он ведь изменился. И образ, оставшийся в моей памяти, тоже. По-моему, я мысленно как бы состарила его, чтобы он всегда был старше меня, как тогда. Не исключено, что картинка вот здесь, — она постучала пальцем по голове, — уже не имеет ничего общего с внешностью того мерзавца.

— А ты до сих пор ощущаешь беспомощность? У тебя сейчас нет желания что-то сделать, хоть что-нибудь?

— Это ты о чем?

— Ну, найти того парня. Заставить его почувствовать то, что чувствовала ты?

— Пойми, Дэвис, для насильника в этом весь смысл. Он знает, я не смогу заставить его почувствовать то, что чувствовала я. Я могу его убить, но он при этом все равно останется победителем. Знаешь, бывают такие фильмы: там какой-нибудь отпетый негодяй весь фильм творит черт знает что, а в конце хороший парень — полицейский или еще кто — впечатывает его мордой в стенку и убивает. Выкидывает из окна или башку в гребной винт сует, что-нибудь в этом роде. Ненавижу такие истории. Не терплю, когда в конце плохого парня убивают. По-моему, куда хуже остаться жить и ни на секунду не забывать о том, что совершил.

— М-да. Вот я действительно живу с тем, что он совершил.

Для Дэвиса «он» означал убийцу Анны Кэт, но Джоан не проводила различия между этим человеком и хьюстонским насильником: и тот, и другой были олицетворением безликого, безымянного зла.

— Зло заполняет собой пространство, — продолжала объяснять она. — Когда какой-нибудь мужчина, творивший зло — это ведь почти всегда делают мужчины (впрочем, на эту тему мы можем подискутировать отдельно), — умирает, образуется вакуум, и этот вакуум затягивает кого-то другого. Убить злодея не значит уничтожить само зло. На его место приходит другой. Зло — это физическая постоянная. Как сила тяжести. Лучшее, что мы можем сделать, это попытаться не дать злу втянуть в свое поле нас и наших близких.

— Наших мам, сыновей и жен, — подхватил Дэвис. — Знаешь, что по-настоящему не дает мне покоя? Я думаю не о том, кто это сделал, а о том, зачем. Я имею в виду, что, конечно, хочу, чтобы убийца Анны Кэт понес наказание, но ведь он — это лишь единица из тысяч ему подобных: бродяг, нелюдей, ублюдков. Мне ненавистна мысль, что у этого поступка не было причины. Не было мотива. Что Анна Кэт погибла только потому, что у какого-то бывшего заключенного, бесцельно болтавшегося по городу, зачесались яйца. Мне неважно, как его зовут, мне бы только заглянуть ему в глаза и попытаться понять, зачем он это сделал. Почему такому суждено было случиться?

— Ты действительно думаешь, что этого будет достаточно? — спросила Джоан скептически.

— Я не знаю, — ответил Дэвис. — А что, если б ты на самом деле могла бороться со злом? Разве ты не стала бы этого делать? Ты не чувствуешь себя обязанной это сделать? Любой ценой?

Она протянула руку и дотронулась до его запястья:

— Бывает, что цена оказывается слишком высокой, Дэвис.

Он промолчал, но был с ней не согласен.

15

Микки терпеть не мог Миссисипи; это был один из самых нелюбимых его штатов, и в то же время именно здесь он чувствовал себя в наибольшей безопасности. Микки всегда считал, что противоречия, подобные этому, доказывают существование Бога. Естественный порядок вещей постоянен и многообразен, у каждого явления есть два противоположных полюса. Все, что есть во Вселенной, можно отнести либо к черному, либо к белому, правильному или неправильному. И только Господь Всемогущий может сделать что-то черным и одновременно белым, сразу и правильным, и неправильным. Убивать людей всегда считалось неправильным, но разве Господь не может порой повелеть, чтобы это оказалось единственно верным? Подобно тому, как Он заставляет Микки грустить и в то же время радоваться тому, что он оказался в Миссисипи? Хорошо хоть весна на дворе — не так жарко. Зато сыро. К обеду Микки стал даже удивляться, как это за три часа, что он здесь крутится, не хлынул ливень и не принес с собой еще больше грязи и комаров.

Ферма была огромной и запущенной: шестьдесят гектаров каменистых холмов, гниющие здания амбаров и конюшен. Много лет тому назад здесь была хлопковая плантация, и от этого Микки чувствовал себя как-то неуютно. Сам он восхищался афроамериканцами: они выжили, несмотря на рабство и вопреки предрассудкам; будучи отвергнутыми господствующей культурой, они сумели создать свою собственную, прочно связанную с традиционными общественными ценностями. Недаром опросы показывали, что среди темнокожих почти каждый второй выступает против клонирования даже в исследовательских целях. Гарольд не был потомственным плантатором и рабовладельцем — раньше эта земля принадлежала другой семье. Однако Гарольд явно был расистом, что называется, старой формации, время от времени позволяющим себе произнести почти привычное для южан презрительное «нии-гер». Вот, кстати, один из вопросов, который стоит обсудить с Гарольдом, когда они как-нибудь вечером будут попивать лимонад на широком крыльце: существует ли возможность привлечь к их благому делу афроамериканцев? Как запрыгали бы тогда эти либералы с Западного побережья!

Года три тому назад Микки не решился бы сюда сунуться. Гарольд был личностью слишком известной, к тому же федералы вели наблюдение за его фермой и по два раза в год наведывались к нему с обыском. В ордерах значилось, что его подозревают то в преследовании граждан, то в подстрекательстве к убийству, то в нарушении статей Закона о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях.[8] Правда, виновным его так ни разу и не признали. У Гарольда был адвокат из Американского союза защиты гражданских свобод, ссылавшийся в суде на Первую поправку, которая как раз эти свободы и гарантирует. Однажды дело даже дошло до Верховного суда Соединенных Штатов — семью голосами против двух суд вынес решение в пользу Гарольда, после чего газеты Нью-Йорка и Сан-Франциско опубликовали несколько гневных передовиц. Гарольд утверждал, что за последний год федералам так наскучило с ним возиться — а может, они разуверились в своих силах, поскольку у них ни черта не получалось, — что они почти оставили его в покое. «Живи у меня, сколько захочешь, — сказал Гарольд Микки. — Я бы только телефоном на твоем месте не пользовался».

Гарольд Деверо даже не был официальным членом их организации, но при этом «Рука Господа» едва ли смогла бы существовать все эти несколько лет, если бы не его поддержка. Гарольд любил говорить, что он «независимый подрядчик, работающий на одного единственного клиента: Всемогущего Господа». Он был плодовитым писателем и настоящим экспертом в области борьбы с клонированием, но больше всего он был известен другим: он был владельцем сайта, на котором публиковалась информация о клиниках, врачах и исследователях, выступавших в поддержку или практиковавших клонирование человека. Время от времени, когда кто-нибудь из перечисленных на сайте людей умирал или уходил в отставку, Гарольд перечеркивал его или ее фамилию красной чертой. Если покушение на врача оказывалось неудачным, он менял цвет шрифта фамилии с черного на серый. Многим, особенно тем, чье имя фигурировало на сайте, это не нравилось. Они называли этот перечень «списком приговоренных к смерти». Сайт Деверо и стал причиной возбуждения против него дела в Верховном суде. Адвокат Гарольда уверял, что список нельзя расценивать как подстрекательство к убийству, а семеро судей, так уж вышло, согласились с мнением адвоката.

Из трехсот семидесяти пяти имен на сайте Гарольда двадцать пять уже были вычеркнуты. Микки убрал девятерых из них. Шестеро умерли своей смертью, еще семеро ушли на пенсию или просто бросили работу из страха за свою жизнь и жизнь своих близких, трое были убиты выстрелом в голову неизвестным лицом или лицами. Полиция подозревала, что все убийства совершил один и тот же человек. У них даже было имя возможного убийцы: Байрон Блэйки Бонавита. Два года тому назад Байрон бежал в леса штата Кентукки; ФБР сидело у него на хвосте, но упустило, и с тех пор каждый раз, когда Микки укокошивал очередного докторишку, находились свидетели, утверждавшие, что видели где-то поблизости Бонавиту. Он был прямо как Элвис Пресли: бульварные издания до сих пор публикуют «свидетельства» очевидцев, которые видели его живым и здоровым. Микки не знал, кто совершил те три убийства, может, и не Байрон вовсе, но он был рад, что каждый раз, когда он делает свое дело, ФБР ищет кого-то другого. Возможно, потому он все еще на свободе.

В небольших городках в окрестностях ранчо Гарольда было немного потенциальных объектов. Для Микки это был визит вежливости. С помощью своего сайта Гарольд собирал пожертвования на «лоббирование» идей противостояния клонированию и потихоньку раздавал большую часть этих денег людям и церквам, которые несли народу слово о зле, творимом современной наукой. Одной из поддерживаемых им организаций была «Рука Господа». Поддержка Деверо привлекла к «Руке Господа» внимание ФБР, тем более что фирменная аббревиатура «HoG» встречалась на многих письмах с угрозами в адрес клиник по всей стране. Фил и остальные члены организации всё отрицали, мотивируя свою непричастность тем, что на письмах ведь нет марок штата Огайо. Федералы ничего не знали ни о Микки Педанте, ни о длинном футляре, хранившемся в багажнике его «катласа».

— Микки, как же я рад, что ты погостишь у меня пару дней! — сказал Гарольд. — Ты настоящее орудие в руках Господа.

— Спасибо, Гарольд, — отозвался Микки. — Хорошо, когда есть такое место, где можно лечь на дно и по-настоящему отдохнуть. Вчера плюхнулся в кровать и подумал, что могу проспать хоть до сегодняшнего вечера.

У Гарольда была очень странная фигура. Узкие плечи и тонкие ноги, на вид ломкие, как палочки. А посередине большой круглый живот — не поймешь, то ли мужик каким-то чудом забеременел, то ли гимнастический мяч к талии привязал. Во дворе дети Гарольда качались на дорогих темно-красных качелях. Микки жил здесь уже третий день, но так до сих пор и не понял, сколько у хозяина детей. Вроде четверо. Третья жена Гарольда возилась на кухне. Она была молода и хороша собой, потому что Гарольд был знаменит и богат — его фотографию даже как-то поместили на обложку журнала «Нью-Йорк Таймс». Микки не хотелось представлять себе, как эти двое занимаются сексом, но он ничего не мог с собой поделать — вот и еще одно Богом данное противоречие, и притом довольно жестокое. Сидя на крыльце, Микки видел кабинет Гарольда сквозь щели в жалюзи. Там на столе стоял компьютер; специальная программа позволяла отслеживать, сколько человек посетило сайт Деверо. Число посетителей уже перевалило за миллион — Микки не было известно, с какого момента Гарольд ведет свой отсчет, — и каждые несколько секунд фиксировался новый. «Идеи Гарольда расходятся, как гамбургеры», — подумал Микки.

— Что нового в Вашингтоне? — спросил Микки, зная, что Гарольд всегда в курсе всех дел.

— Да ничего, — отозвался Гарольд. Он поднес стакан к губам. На футболке, там, где начинался живот, остался влажный кружок. — На нынешнем заседании конгресса вопроса о клонировании даже нет в повестке дня. Не хотят они этого касаться. С их точки зрения, чем дольше они смогут не замечать эту проблему, тем лучше.

— Вечно одна и та же история, да?

Гарольд пожевал губами, прищемив клок серо-голубой бороды.

— Не пойми меня превратно. Я люблю эту страну и верю в демократию. Но есть такие трудные вопросы, которые народным избранникам решать не с руки, которые не могут не вызывать разногласий, и наши враги этим пользуются. В Капитолии действует одно негласное правило: «То, что считается законным, остается законным; то, что считается незаконным, остается незаконным». Если уж что-то — к примеру, клонирование — признают законным, правительство предпочитает оставлять все как есть, хотя бы затем, чтобы не пришлось касаться этого в предвыборных речах. В противном случае, что ни скажи — настроишь против себя половину избирателей.

— За нас больше половины, Гарольд. Я тут на днях видел опрос…

— Да на кой мне эти опросы! Мне достаточно поговорить с друзьями и соседями. В этих местах нет никакого расхождения во мнениях. Если бы этому сукину сыну, нашему конгрессмену, пришлось голосовать по поводу поправки о запрете клонирования и он проголосовал бы против, мы б его тут же пинками выгнали, и он это знает. А вот наши противники — те голосуют долларами, и единственное, что им нужно, это следить, чтобы поправка не попадала в повестку дня. В результате те, кто выступает за клонирование, в порядке, конгрессмены в порядке. А американский народ опять оказывается в дураках.

— Досадно до ужаса.

— Знаешь, я как-то заявил о том, что готов подискутировать с любым сенатором или конгрессменом со стороны наших оппонентов. Угадай, сколько человек приняло мой вызов? Ноль. Я, конечно, хожу на всякие ток-шоу, но ведь там мне приходится спорить с теми, чье мнение вообще ничего не значит: с университетскими преподавателями да феминистками. Вот скажи ты мне, какое феминисткам может быть дело до клонирования?

Микки втянул через соломинку каплю кислого лимонада, остававшуюся на продолговатом кусочке льда в стакане, и ответил:

— Репродуктивная свобода. Вот в чем дело. Они говорят, что клонирование — неотъемлемая часть права женщины на выбор. Они, мол, не хотят быть заложниками собственной матки, и все в таком духе.

— Вот тебе и доказательство моей правоты! — воскликнул Гарольд. Он заметно разволновался. — Люди открыли и усовершенствовали клонирование всего пару лет назад. С чего вдруг оно стало необходимым? Сколько лет все эти либералы насмехались над словами Священного Писания, а теперь ученые и вовсе могут создавать человека из ребра — в буквальном смысле! — и при этом смеют утверждать, что это самый что ни на есть значимый и нужный шаг вперед в развитии рода человеческого. Нелепость какая-то! Опасная к тому же. Человек уже не просто играет в Бога, он передразнивает Создателя. Но все равно, последнее слово остается за Господом, ибо человеку, может, и по силам создать существо по своему подобию, однако один лишь Бог может сотворить человека по образу и подобию Божьему. Только Господу дано создавать Душу.

— Аминь, — сказал Микки и отправил в рот пару орешков из стоявшей между ними вазочки.

Гарольд шумно выдохнул сквозь заросли бороды и усов и спросил:

— Так куда ты теперь направляешься?

На заднем дворе резвились и верещали дети Гарольда.

— Думаю, тебе не стоит этого знать, — ответил Микки.

Гарольд рассмеялся.

— Ты прав. Не стоит. Только сделай одолжение, занимайся своим делом где-нибудь за пределами этого округа. Тут и целей-то достойных нет — разве что в университете, — но, если вдруг чего случится неподалеку от моей берлоги, я и чихнуть не успею, как федералы опять на меня всех собак спустят.

Микки кивнул:

— Я, Гарольд, давно для себя решил: вокруг твоего жилища должна быть неприкосновенная зона, что-то вроде нимба километров на пятьсот. Так что не беспокойся.

— Пятисоткилометровый нимб… — Гарольд попытался представить себе, как это могло бы выглядеть. — Помнишь, был такой священник, откуда-то с Запада, который пытался построить статую Христа высотой двести с лишним метров? Как бишь его там?

— Орал Робертс.

— Точно, Робертс. Двухсотметровый Иисус и пятисоткилометровый нимб, — хохотнул Гарольд.

Потом они долго сидели молча, пока жена Гарольда не позвала их ужинать. Через четыре дня на пороге частной исследовательской лаборатории в штате Арканзас Микки прострелил затылок одному из лаборантов, когда тот направлялся на обед. Лаборант скончался на месте.

Полиция Литл-Рока развесила повсюду фоторобот Байрона Бонавиты.

Джастину три года

16

В штате Мичиган было жарко. На частном пляже шириной не больше сельской улочки малыш Джастин играл на пятачке между телами родителей, Терри и Марты Финн, внимательно следивших за каждым его движением. От пляжа крутая неровная лестница из шпал вела наверх, к коттеджу, вернее, к тому, что они скромно именовали коттеджем. Любой другой назвал бы это чертовски хорошим вторым домом, ведь в нем были три просторные спальни, и всякие новомодные бытовые приборы, и вентиляторы, медленно вращающиеся под потолком — они не столько разгоняли густой, душный воздух, сколько утешали одуревших от жары хозяев. Через час к ним на выходные приедут Гэри и Дженифер Ноган с дочкой Мэри Энн. Субботу и воскресенье они проведут на яхте; там, на палубе красного дерева, будет много выпивки и много взрослых разговоров, и родители будут время от времени спасать детей от скуки какой-нибудь сказочкой, или игрой, или смешной гримасой.

— Так кем, как ты думаешь, он был? — спросил жену Терри. Джастин поднес к его лицу голубого пластмассового динозавра — в ответ папа выпятил вперед нижнюю губу.

— Ты о ком?

Терри кивнул в направлении сына:

— Он. Тот парень.

— Ой, прекрати, а?

— Нет, правда.

— Они не могут нам этого сказать. Это противозаконно. Так что нет смысла об этом думать.

— Это клиника не имеет права нам говорить. А мы вполне имеем право это выяснить. Нанять, скажем, частного детектива или что-нибудь в этом роде.

— Брось ты, — рассмеялась она.

— Должен же где-то остаться письменный документ, черт побери. Представляешь, он вырастет, ты потеряешь где-нибудь его фотку, а кто-то его узнает — ну то есть узнает не Джастина, а того парня. Когда клонирование стало легальным, донор был еще жив, значит, умер он не так давно, правильно?

— Правильно.

— И потом еще вот это. — Терри задрал маечку Джастина — на спине у него была родинка, похожая очертанием на Западную Виргинию или на чайник с длинным носиком. Джастин, не глядя, рассеянно ударил папу по руке, и Терри отпустил край майки.

Марта улыбнулась и прикрыла глаза: она устала щуриться от лучей отражавшегося в озере солнца.

— Он часто произносит бранные слова, — задумчиво заметил Терри.

— Кто?

— Джастин.

— Ладно тебе глупости-то говорить.

— Нет, правда. Тебе не кажется, что он слишком часто ругается для трехлетнего?

— Ты не ругайся при нем, и он не станет, — сказала Марта.

— А я и не ругаюсь.

— А только что?

— Когда?

— Секунд десять тому назад. Ты помянул нечистого.

— Это не считается. Я-то говорю о совсем уж грубых словечках.

— Для него это просто слова. Смешные звукосочетания.

Терри промолчал, наблюдая, как сынок роет в песке канавки хвостом динозавра, а потом спросил:

— Ты никогда не задумывалась, не могли ли какие-то воспоминания того парня — донора в смысле — передаться Джастину на генетическом уровне?

— Это как у Юнга, что ли?

— Это еще кто?

— Карл Юнг. Коллективное бессознательное.

Терри изобразил на лице презрительную усмешку — он всегда так реагировал, когда образованность жены, все эти учебники, которые она помнила чуть ли не дословно, косвенно угрожали его авторитету.

— Сегодня утром я увидел в руках у Джастина нож…

— Нож?

— Пластмассовый. Он прилагался к рогаликам.

— А-а.

— Так вот, он делал вид, что режет, прямо по скатерти, и делал это вполне осознанно.

— Может, он просто видел, как ты режешь рогалики, и подражал?

— Нет, он держал нож как скальпель. Как будто делал длинные, ровные надрезы. Как хирург.

— Я тебя умоляю!

— Я знаю. Глупо, конечно. Я просто так говорю. Представляешь, вдруг окажется, что тот, другой, был врачом. Вот здорово будет, правда?

— Ну, если врачом, тогда понятно, откуда ругательства — с площадки для гольфа. — Марта улыбнулась.

Шутка и правда была смешная, но Терри не засмеялся. Марта никогда не воспринимала его всерьез и тут же отбрасывала любую, даже самую стоящую мысль, если она исходила от него. Когда-то он восхищался ее умом, не сознавая, что со временем ум может трансформироваться в высокомерие. Работал в их семье именно он, он же платил за оба дома, и обе машины, и дорогостоящие поездки на отдых из солидных доходов на фьючерсном рынке, но студентом в свое время был посредственным. А Марта, всегда считавшая, что на умниках свет клином сошелся, никогда не выказывала ему должного уважения. Теперь, когда у них был ребенок, любознательный и очень умненький, она вела себя так, будто Джастин унаследовал это от нее, хотя на самом деле никак не могла передать ему эти свои супер-пупер умные гены. Хотя бы поэтому Терри хотелось выяснить, кем был донор ДНК их мальчика, чтобы таким образом лишний раз напомнить ей, что мозги Джастина — не ее заслуга.

— Так что ты об этом думаешь?

— О чем?

— О том, чтобы нанять кого-нибудь, кто покопался бы в прошлом Джастина.

— Терри, ему три года. У него нет прошлого.

— Хорошо. Прошлого того, другого.

— Они совершенно разные люди. Он разовьется как личность под нашим влиянием и не будет иметь никакого отношения к какому-то там незнакомцу.

— Но ведь доктор Мур говорил, они как близнецы. Разве нет?

— И что?

— Ты разве не слышала, что между близнецами бывает эта, как ее, экстрасенсорная связь? А что если в памяти Джастина сохранилась жизнь его близнеца? Передалась по экстрасенсорной связи, а?

— И ты придумал все это только потому, что Джастин сказал вчера вечером слово на букву «ж»?

— Не только поэтому.

Марта закрыла тюбик помады с клубничным вкусом и улыбнулась мужу. Она вся светилась, зубы блестели. Прямо как только что купленная куколка.

— Тогда вперед, — сказала она. — Мне все равно. У тебя же есть кредитная карточка. Мне будет спокойнее знать, что ты тратишь деньги на это, а не на любовниц или еще что-нибудь такое.

— Что, изменять тебе? Никогда!

Они наклонились друг к другу над головой Джастина и стали целоваться.

— Жо-па! Жо-па! Жо-па! — радостно скандировал Джастин.

Они улыбнулись, не разнимая губ, и начали поцелуй заново.

17

На журнальном столике стояли вазочки с конфетами; под стеклом красовались вязаные салфеточки. По стенам тянулись нескончаемые книжные полки, но никаких книг на них не было. Вместо этого с полочек смотрели керамические звери, фарфоровые фигурки, там стояли деревянные рамки, безделушки из акрила, стеклянные вазочки, ароматизированные свечи и еще куча всякой всячины. Комната выходила на восток и была очень светлой; Барвик выбрала, куда присесть, — зеленый стул с высокими подлокотниками и заклепками на спинке, обитый какой-то непонятной материей, — и села спиной к окну. Миссис Лундквист села так, что солнечный свет падал прямо на нее, и Барвик подумала: почему у этой пожилой женщины такая белая, прямо сливочная кожа?

— Вы остановились на том, что пишете устную историю, — проговорила хозяйка.

— Да, да. По поручению университета.

— Сиракьюсского? — спросила она.

— Нет, — ответила Барвик. Она медлила, боясь, что выдаст себя, если назовет университет, но потом подумала: «Какого черта?» — и сказала:

— Чикагского.

— Гм-м, понятно.

— Мы ездим по стране, выбираем людей, совершенно произвольно, и просим их рассказать нам историю своей жизни. Потом эти кассеты расшифруют, напечатают и сохранят, понимаете? Для будущих поколений.

— Интересная у вас работа.

— О, да. Безусловно. Встречаешь таких чудесных людей! Как вы, например. — По лицу Барвик скользнула улыбка, мимолетная, очаровательная. — Понимаете, мы привыкли изучать историю по жизням великих. Президентов, мировых лидеров, генералов и так далее. А между тем по-настоящему интересные вещи, настоящие находки, таятся в каждодневной жизни обычных людей. Вот вы знаете, что у нас нет ни одного достоверного свидетельства от первого лица о жизни обыкновенного человека в Древнем Риме?

— Нет, конечно.

Барвик и сама об этом не знала. Она придумывала все это прямо на ходу.

— Мы с вами знаем, как проходили сражения и что обсуждали в Сенате. Плюс у нас есть мифы. И пьесы («Стоп, а были ли у римлян пьесы? У греков точно были. Эх, надо было греков в пример приводить»). А вот о повседневной жизни не известно ничего.

— Так чем же я могу быть вам полезна?

— Если вас это не затруднит, я хотела бы просто по-дружески побеседовать. Задать несколько вопросов. Словом, поговорить. После этого я удалюсь, и мы никогда больше не встретимся. Зато непременно увидите чек от университета на пятьдесят долларов. («А удастся ли достать чек от университета Чикаго?») Или от спонсирующей организации. («Так-то лучше. Теперь чек может быть от кого угодно».)

— Как замечательно, — заулыбалась миссис Лундквист, и Барвик подумала, что было бы, наверное, интересно провести социологическое исследование на тему, почему пожилые люди становятся такой легкой добычей для всяких мошенников и аферистов. Правда, сама она вовсе не собиралась надувать эту милую старушку. Ну, разве что чуть-чуть. Ничего противозаконного в ее действиях не было.

Первый диск ушел на обсуждение жизни в Уотертауне, штат Нью-Йорк. Миссис Лундквист поведала, что в хорошую погоду любит гулять, и поэтому она каждый вечер пишет письмо другу или родственнику, чтобы утром пройтись пешком до почты. Иногда по дороге она заходит за продуктами в супермаркет «Грейт Америкэн», накупает целый пакет и оставляет в магазине, а дней через шесть там образуется запас на две недели вперед. И тогда в среду разносчик по имени Харви доставляет ей сумки на дом, потому что сама она никак не смогла бы их донести.

Барвик зарядила второй диск, и они перешли к семье хозяйки.

Ее муж умер в прошлом году. Сердце. У них трое сыновей, один переехал на запад, в Буффало, другой на юг, в Атланту, а младший погиб, катаясь на лыжах, девять лет тому назад. Вот про него-то Барвик и хотелось узнать. Но она была терпелива. Не стоит торопить рассказчицу.

— То, что случилось с Эриком, просто ужасно, — говорила миссис Лундквист. — Но это был несчастный случай. Эрик был потрясающим лыжником. Потрясающим.

— Чем занимался ваш Эрик?

— Чем занимался? Он погиб, когда был еще студентом. Он учился в Корнеллском университете, в Итаке, вскоре должен был закончить учебу. Его интересовала работа в социальных службах. Он вечно пытался спасти ребят, участвовавших в университетских акциях протеста — мирных, естественно. Он подумывал о том, чтобы пойти добровольцем в Корпус мира, помогать людям в развивающихся странах или работать учителем в бедных кварталах. Мы с Доном думали, что он станет консультантом по профориентации в какой-нибудь из школ. Он умел слушать. Такой был умничка.

— У вас есть фотографии Эрика? — спросила Барвик. — То есть ваших детей, не только его. Хочется не только имена, но и лица узнать.

Миссис Лундквист даже покраснела от удовольствия.

— Ну конечно!

Финны не просили ни о каких фотографиях. Более того, они особо отметили в разговоре с Большим Робом, что не хотят видеть никаких фотографий Эрика Лундквиста, о чем тот, естественно, сообщил Барвик, когда выдавал ей задание. Они не хотели знать, как будет выглядеть Джастин в подростковом возрасте или во взрослом. Но самой Барвик было любопытно. Она никогда раньше не видела клона. Ей хотелось почувствовать, каково это, взглянуть на фотографию и увидеть, каким будет лицо малыша, знакомого ей по снимкам, оставшимся в бардачке взятой напрокат машины, когда он станет взрослым.

Миссис Лундквист, как видно, не потерявшая с годами проворности, сбегала на второй этаж за фотографиями и спустилась буквально через минуту. В руках у нее было три альбома в переплетах из искусственной кожи. Барвик пересела на диван, и они пристроили альбомы на коленках. Все трое сыновей миссис Лундквист были очень симпатичными: высокие, светловолосые, широкоплечие, с узкими бедрами, красивыми руками и длинными мускулистыми ногами. Она обратила особое внимание на то, какие у Эрика были крепкие икры, наверное, он играл в софтбол. Вот это парень! Настоящий класс, даже по фотографии видно. Барвик не так уж давно окончила школу и сейчас не сомневалась: в Эрика она, школьница, наверняка бы втюрилась. Бесконечно обсуждала бы его по телефону с подружками. Они бы знали наизусть расписание его занятий. И все вместе тайно ненавидели бы его девушку.

— У Эрика была девушка?

Миссис Лундквист улыбнулась.

— Он был застенчивый мальчик, но девочки его любили, даже очень. Вы знаете, что он работал спасателем на озере Линд? Ах, извините. Ну конечно, не знаете. Это было еще в школе. Он тогда гулял с девушкой — президентом школьного совета. Чудная была девочка. Глиннис. Я и по сей день раз в неделю обедаю вместе с ее мамой. Глиннис сейчас работает брокером на Уолл-стрит.

— Как необычно.

— Для девушки. Да, весьма необычно. В колледже у Эрика тоже были подруги, одна или две. Так, ничего серьезного, он их даже домой не приводил. Мы с Доном видели одну какую-то девчушку, когда заезжали за сыном в Итаку. Она была откуда-то из Индии, что ли. Не помню, как ее звали. Имя было — не выговоришь.

Жизнь всех троих братьев была запечатлена на фотографиях одинаково полно. Разве что старшие позировали и на семейных снимках, с женами и детьми, дома в гостиной или на прогулке в близлежащем парке. Последняя фотография Эрика была сделана летом перед выпускным курсом. На ней ему было около двадцати.

На другой фотографии Эрик сидел на белой спасательной вышке на озере Линд. Он смотрел в камеру, обернувшись через правое плечо, и приветственно махал рукой. На вид ему было лет восемнадцать. Он выглядел счастливым. И неуязвимым.

— Хм-м, — произнесла вдруг Барвик не сдержавшись.

— Что такое? — спросила миссис Лундквист.

— Да так. Э-э… Скажите, а Эрику делали когда-нибудь операцию?

— Вы хотите знать, бывали ли у него травмы? Нет. Тот несчастный случай был первым. Он за всю жизнь ни дня в больнице не провел.

— Что, и плановых операций не переносил?

— Это вы о пластических? — миссис Лундквист такое предположение развеселило. — Боже мой, конечно же, нет.

— Хм-м, — опять промычала Барвик.

— А что?

— Просто так. У вас был прекрасный сын.

— Спасибо, милая. — Миссис Лундквист съела конфетку и стала рассказывать Барвик, как однажды, классе в шестом, Эрик проспал всю ночь в шкафу: так он прятался от урока по кларнету, который был у него в семь утра.

18

Много лет тому назад Дэвис пытался заинтересовать Джеки историей ее семьи, но ей становилось скучно, едва речь заходила об этом.

— Меня куда больше интересует настоящее моей семьи, — говорила она.

Такие вот болезненные словесные удары сыпались на его голову тысячами: жена всегда злилась на то, что он днюет и ночует на работе.

Повозившись со старыми фотографиями и письмами, которые достались Джеки от ее матери, Дэвис сумел воссоздать — хотя бы частично — историю пяти поколений ее семьи. Получилась сводная таблица, которую он поместил в рамочку и подарил жене на День Матери. Джеки сказала, что ей очень нравится, и повесила подарок в пустующей комнате, где она держала бегущую «дорожку», а также швейные и прочие хозяйственные принадлежности. В седьмом классе Анна Кэт писала реферат о своих предках (а попросту говоря, взяла плоды многолетнего труда своего отца и положила их в красивую папку). Вот тогда она отнесла в школу генеалогическое древо матери и использовала его в качестве иллюстрации, чтобы пояснить термины и методы подобных исследований. Учительница поставила ей высшую оценку. Вскоре после смерти Анны Кэт, может, даже на следующий день, Джеки сняла ту таблицу со стены, и с тех пор Дэвис не знал и не спрашивал, где она. Он понимал, почему жене так трудно на нее смотреть; теперь и он, разбирая свой семейный архив, испытывал одновременно и радость, и боль. Для него все эти конверты и карточки олицетворяли реальные жизни, точно так же, как папки в его рабочем кабинете, на которых значились имена клонированных мальчиков и девочек, олицетворяли детей, любящих и любимых. Отличие состояло в том, что дома хранилась информация о родственниках, которых давно не было в живых, — за пределами маленькой голубой комнаты их не существовало. Он доставал из ящика карточку с именем брата прапрадеда, Вика, исправлял дату его рождения или номер страховки и был уверен, что Вик, этот давно умерший человек, интереснее ему, чем кто-либо из ныне живущих. Это было печально — горько-сладкое чувство человека, со скорбью в душе отдающего свой последний долг усопшему, — и вместе с тем как-то умиротворяло. Но ему не хотелось, чтобы наступил такой момент, когда он сможет думать об Анне Кэт и не испытывать боли.

— Ты допускал когда-нибудь такую мысль? — спросила его как-то вечером жена. Было уже поздно, они пили вино и читали. Джеки затеяла разговор, а Дэвис только делал вид, что слушает, и тут он вдруг понял, что не знает, о чем они говорят.

— Какую «такую»?

— Что ее можно клонировать?

— Анну Кэт?

— Ну конечно, Анну Кэт, кого же еще?

Дэвис бросил на нее безумный взгляд:

— Нет. Никогда! Во-первых, это незаконно. — Это была абсолютно абсурдная реплика и жестокая, учитывая, какую тайну он от нее скрывал, и он прекрасно сознавал, что теперь, после такой отговорки, она уж точно никогда его не простит, если узнает правду.

— Дэвис, я же не всерьез. Но иногда я думаю: вот если б она к нам вернулась! Пусть даже младенцем… Если б ей дана была вторая попытка прожить жизнь. Если бы у нас была вторая попытка уберечь ее!..

— Это была бы уже не она.

— А разве это имело бы значение?

— Да.

Джеки закрыла книгу. Голос ее сделался глуше — так всегда бывало, когда она злилась, печалилась или нервничала:

— Твои слова можно понять так, что клонированный ребенок — нечто неживое, нереальное. Многие были бы поражены, услышь они от тебя такое.

— Для новой семьи она была бы вполне реальна. Но только не для тех, кто знал оригинал. Для них она будет то, что называется doppelganger.[9] Жалкой копией. Призраком, не вызывающим воспоминаний. Разве Анна Кэт была бы Анной Кэт без того шрама на костяшках пальцев, что у нее появился, когда она училась кататься на велосипеде? Или если бы у нее стояли пломбы в других зубах? Или она занималась бы плаванием, а не волейболом? Боялась бы не пауков, а высоты? Если бы английский нравился ей больше, чем математика?

На лице Джеки выступил румянец, и Дэвис потянулся к ней, но ее стул стоял слишком далеко, и его рука ладонью кверху так и повисла в воздухе.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Прошло уже столько лет, а ты все еще чувствуешь пустоту, которую до ужаса хочется чем-нибудь заполнить. Но пойми, для нас с тобой клон останется лишь проекцией оригинала — некой абстрактной фигурой, как актеры в кино, как тень на стене. Если бы в нашем доме появилась маленькая девочка с внешностью Анны Кэт, разве ощущение пустоты не стало бы еще страшней?

Джеки заплакала, Дэвис тоже, но он не стал подходить к ней, и она не стала подходить к нему.

19

У Большого Роба был такой маленький офис, что за стол ему приходилось протискиваться боком. Сэлли Барвик заняла алюминиевый стул с мягким сиденьем и рваной виниловой обивкой. Если бы она вытянула ноги, носки ее красных туфель уперлись бы в металлические ножки стола, за которым сидел Большой Роб, еще до того, как она выпрямила бы их до конца. Она могла откинуть назад голову на длинной смуглой шее и достать затылком до стенки, а сидящий напротив Большой Роб запросто мог дотянуться до противоположной стены, не вставая с места. Тощий Фил Канелла вклинился между шкафом для хранения документов и стеной — занял единственный оставшийся закуток, где мог разместиться человек. Филли, как и Большой Роб, был в прошлом копом, а потом подался в частные детективы. Он приехал из северных пригородов в связи с одним из последних дел («Вот, решил заскочить, поздороваться»).

У Барвик в руках был трехслойный сэндвич, купленный этажом ниже в закусочной при гастрономе на Огден-авеню. Он был таким огромным, с перемежающимися слоями мяса, салата, помидоров и хлеба, что она никак не могла приспособиться откусить, с какой бы стороны и под каким бы углом ни пробовала.

— Это не он, — сказала она, едва справившись с большущим куском хлеба с индейкой, майонезом и помидором.

— Откуда ты знаешь? — спросил Большой Роб.

— У малыша Финнов есть родинка. У Эрика Лундквиста ее не было.

— И что это доказывает?

— Они же клоны, Робби. Генетически идентичные.

— Да что ты знаешь о клонах-то, Барвик? Нет, правда. Ты что, экспертом по этому вопросу вдруг заделалась?

— Тоже мне секрет! Ты журнал «Тайм» почитай. А хочешь, найми врача, эксперта, кого угодно, и спроси.

— Я не собираюсь нанимать никакого врача, Барвик. Финны с нами уже рассчитались. Я не намерен просить их оплачивать какую-то дополнительную консультацию, и уж тем более платить за нее из собственного кармана.

— Тогда просто поверь мне на слово.

С набитым солониной ртом Большой Роб помахал над головой красной папкой сантиметра два толщиной:

— Незачем мне верить тебе на слово. У меня здесь результат восьми месяцев упорного труда, который показывает, что Лундквист — тот самый, кто нам нужен. Не буду же я теперь заявляться к Финнам и рассказывать всю эту детективную историю.

— О'кей. Так чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты отдала мне диски и забыла про свою беседу с той женщиной. Благодаря нам и предоставленным нами материалам (поздравляю, кстати, отличная работа), Финны уже считают, что Эрик Лундквист — тот самый парень. Теперь мы отдадим им интервью, и они получат как раз то, что хотели: биографию человека, ставшего донором ДНК их сына.

— Есть только одно «но»: Эрик Лундквист не был этим донором.

— Это ты так говоришь. Финны в любом случае гоняются за призраком. Лундквист, клон он там или не клон, все равно не то же самое, что их сын. Одно дело характер человека, а другое дело — воспитание и всякое такое. Пусть даже ты права, что с того? Ну, было им любопытно — так мы их любопытство удовлетворим.

Тогда Сэлли сказала:

— Неужели тебе неинтересно узнать, кто, если не Лундквист, был настоящим донором? Здесь ведь явно что-то не так, Робби. Все это попахивает крупным скандалом. Прямо в духе Вудворда и Бернстайна.[10] Разве тебе не хотелось бы узнать, почему во всех бумагах, во всех медицинских картах Лундквист значится как донор и при этом не похож на своего клона. Как так получилось, что у ребенка Финнов есть родинка, а у Эрика Лундквиста ее никогда не было?

— Я хочу знать только то, что хочет знать заказчик. И не больше. Верно я говорю, Фил? — Его друг кивнул. — А заказчик хочет знать об Эрике Лундквисте.

Барвик достала из сумки два диска и пододвинула их Большому Робу.

— Я уже сделала копию интересующей нас информации.

Большой Роб уперся взглядом в Канеллу.

— Послушай, что я тебе скажу, Сэлли, — проговорил Фил. — Мы занимаемся таким бизнесом, в котором от нас ждут ответов на поставленные вопросы, а вовсе не правды. Когда женщина нанимает нас, чтобы проследить за своим никудышным мужем, мы следим и делаем снимки. Если даже у ее мужа есть веские причины проводить время со своей секретаршей в мотеле на Линкольн-авеню, нас это не касается.

— А в случае с Финнами, — добавил Робби, — мы провели расследование и добились хороших результатов. Клиент останется доволен. Значит, и мы должны быть довольны.

Барвик спрятала чек за работу в карман рубашки.

— Позвонишь мне, когда появится работа?

— Да, Сэлли. На следующей неделе. Там какой-то богатый чудак с Золотого берега — в этом районе одни богачи и живут, — похоже, крутит шашни с нянечкой своей внучки. Наблюдение в вечернее время. Нездоровая фигня. Тебе понравится.

— Да уж!

— Ты не суди себя строго. Ты только начинаешь, а уже показываешь такие отличные результаты. Этот прикол с «устной историей» — просто класс! И потом, не так уж часто, черт меня подери, мы приносим радость. Куда чаще — поработаешь как следует, а заканчивается все разводом или судебным процессом.

— Ну ты и жук!

— Ты, наверное, хотела сказать «мудрец». — Но на самом деле Роб прекрасно знал, что она хотела сказать.

Приехав домой, в Андерсонвилль, что к северу от Ригли, у озера, она слегка охладилась — ополоснула прямо в раковине волосы, заплетенные в тоненькие косички в стиле афро, легла, взялась за роман в бумажной обложке, но, прочитав одну и ту же страничку в шестой раз, сдалась и уснула. Ей снилось, что она оказалась на пляже у озера Линд вместе с Джастином Финном, только уже взрослым, лет восемнадцати. У него было лицо Эрика Лундквиста. На спине была родинка в виде чайника. Он взял ее руку и провел ею вверх-вниз по своим гладким накачанным ляжкам.

«Не надо беспокоиться, — сказал Джастин. — У тебя своя работа. У меня своя». — «Я могу тебе помочь?» — спросила Сэлли. — «Тс-с-с», — только и ответил Джастин, и тут они оказались уже не на пляже, а в комнате миссис Лундквист, в окружении всяких безделушек и вазочек с конфетами. Джастин дотронулся до ее щеки, и она вышла за дверь под падающий снег.

Джастину пять лет

20

В те времена, когда Джеки еще не перестала притворяться, будто знает своего мужа достаточно хорошо, чтобы самостоятельно покупать ему какие-либо вещи, она подарила ему на день рождения новый компьютер (старым, совсем допотопным, он почти не пользовался). Она подумала, что компьютер пригодится Дэвису для его хобби, поглощавшего теперь почти все его свободное время. Она предполагала, хоть и не была в том уверена, что муж по-прежнему занимается историей своей семьи; она проходила мимо двери в голубую комнату только по дороге в прачечную и обратно или в погреб, где хранила часть своих садовых инструментов.

Дэвис подсоединил провода, подключил все периферийные устройства и начал было переносить информацию о своих предках в компьютер, но тут у него возникло чувство, будто он начинает все с самого начала. Возможности создания сводных справок и использования гиперссылок в тексте, предоставляемые компьютером, были, безусловно, очень полезны, но его оттачивавшаяся годами система каталожных карточек — ничуть не хуже. Вот что действительно ему пригодилось, так это интернет (раньше он пользовался им в редкие свободные минуты на работе), а еще он иногда играл на компьютере в бридж. Когда-то они с Джеки два раза в месяц по субботам играли с Уолтером и Нэнси Хиршберг, но с момента нервного срыва жены те постепенно перестали заглядывать к ним, а сам Дэвис не садился играть с женой в карты уже более семи лет.

Как-то раз в воскресенье он слушал на радиостанции Дабл'ю-джи-эн спортивный репортаж — передавали матч по бейсболу между вечными соперниками: чикагской «Кабз» и «Кардз» из Сент-Луиса — и бродил по интернету в поисках информации об одном загадочном дядюшке по материнской линии, как вдруг его внимание привлекло рекламное объявление:

НРАВИТСЯ ЗАГЛЯДЫВАТЬ В ПРОШЛОЕ ВАШЕЙ СЕМЬИ?

ПРИШЛО ВРЕМЯ ЗАГЛЯНУТЬ В ЕЕ БУДУЩЕЕ С ПОМОЩЬЮ НОВОГО ПРОГРАММНОГО ПРОДУКТА КОМПАНИИ «СИКС БРИДЖЕС СОФТВЭР» — «ФЭЙСФОРДЖЕР 6.0»!

Он щелкнул по ссылке, чтобы выйти на сайт «Сикс Бриджес», прочитал только два абзаца и тут же доверил номер своей кредитной карты серверу компании. Ему дали пароль, и он скачал программу и инструкцию по применению на свой компьютер.

Установив программу, он сначала поэкспериментировал с отсканированными фотографиями Анны Кэт в детстве. Медленно, шаг за шагом, он пытался «состарить» ее, чтобы получить изображение в семнадцатилетнем возрасте. Для этого нужно было ответить на кучу вопросов:

Будет ли объект пить? Курить? Если да, то сколько? Будет ли он проводить время на улице? Бывать на солнце? Как долго?

Через неделю он добился результата, который уже можно было распечатать. Дэвис взял в одну руку листок с распечаткой, а в другую — снимок Анны Кэт, сделанный на Рождество незадолго до ее смерти. Не идеально, конечно — глаза получились не совсем такие, — но похоже, черт возьми! Очень похоже. Любой знакомый дочери сказал бы, что это портрет Анны Кэт.

На следующий день он купил в магазине бытовой электроники цифровую камеру и отменил прием двух пациентов, чтобы освободить часть дня. Дэвис припарковался напротив дома Финнов; дорога здесь плавно поворачивала на восток, но с этого места была хорошо видна входная дверь и подъездная дорожка. Он стал ждать, не заглушая мотора и слушая радио. Прошло несколько часов, а Марта и Джастин все не появлялись. Он вздремнул. Около половины шестого к дому подъехал «мерседес-седан». Это Терри Финн вернулся домой, видимо, с работы. Он был один.

В прошедшем году Дэвис начал ощущать, что поступил глупо, его начало мучить чувство вины перед Джастином, и, если бы не регулярные осмотры у Джоан, он, наверное, постарался бы забыть о его существовании. И о чем он только думал? Временное помешательство — только этим он объяснял свой тогдашний поступок, проникаясь при этом особым сочувствием к наследственной склонности жены к эмоциональным расстройствам.

21

Когда позвонил Большой Роб, Барвик уже лежала в постели, но еще не спала. Около семи ей позвонила из Нового Орлеана мать, и они проговорили часа два. Если, конечно, это можно назвать разговором.

— Ты в курсе, что твоя сестра выходит замуж? — спросила миссис Барвик.

— Естественно, в курсе, мам. Они ведь уже месяц как обручены.

Разговаривая по телефону, миссис Барвик продолжала возиться с чем-то на кухне, так что течение ее мысли сопровождалось звяканьем кастрюль и тарелок.

— А-а. Я просто не была уверена, сказала ли она тебе.

— Она сказала. Мы уже с тобой обсуждали, как будет проходить регистрация, ты разве не помнишь? И я знаю, что ты знаешь, что я знаю, потому что с тех пор, как все это закрутилось, ты перестала спрашивать меня о моих приятелях. Я даже решила, что мне вышла отсрочка.

— Ладно, — сказала миссис Барвик. — Ты занимаешься поисками работы?

Сэлли ответила так громко, что ее, наверное, слышал даже симпатичный сосед сверху, несмотря на работающий телевизор и пылесос:

— Господи боже мой, мама! У меня есть работа!

На это миссис Барвик ворчливо заметила:

— Да, но я-то спокойно относилась к этим твоим шпионским глупостям, поскольку считала, что ты выйдешь замуж и бросишь заниматься ерундой. А теперь я хочу, чтобы ты сделала карьеру. Наука шагнула вперед, так что, может, мне от вас с сестрой ничего и не нужно будет. Возьму — и клонирую себе внука.

— Работа детектива — отличная карьера, мам.

— Что? Гоняться за мужьями, обманывающими жен, и делать грязные фотографии сквозь пыльные окна дешевых мотелей — это, по-твоему, хорошая карьера? Неудивительно, что ты теперь ненавидишь мужчин.

— Я не ненавижу мужчин. В четверг я ходила на свидание.

— Расскажи скорей. Я хочу все о нем знать. Ну и так далее, в том же духе.

Услышав двадцать минут спустя после окончания разговора телефонный звонок, Сэлли решила, что маме что-то не понравилось, может, она решила, что дочь как-то не так простилась, и теперь миссис Барвик звонит, чтобы еще раз выяснить отношения. Она отшвырнула газету с кроссвордом, до смерти напугала кошку, перевернула радиоприемник и наконец-то дотянулась до трубки.

— У меня для тебя работенка, Барвик. Странная, правда, — сказал Большой Роб.

— Что за работенка?

— Мы тут с Филом Канеллой посидели, пивка попили. Слушай, надо переезжать подальше от центра, я серьезно. У него работы полон рот, справляться не успевает. Уж не знаю, может, чем ближе к границе с Висконсином, тем подозрительнее жены?

— Короче.

— Помнишь дело Финнов? Родителей клона, которые просили нас накопать что-нибудь про донора ДНК?

— Еще бы! — Она все это время не переставала думать о Джастине Финне.

— В общем, с нами в баре сидел еще один парень, тоже сыщик. Приятель Фила. Зовут Скотт Коллеран, работает в конторе «Золотой значок». Может, слышала?

— Нет.

— У него офис где-то далеко, к северу, рядом с развлекательным парком «Сикс Флэгз». Так вот, встретились мы в баре «Тэн Тоуд» — как раз было время, когда там спиртное со скидкой отпускают, — и давай друг другу байки травить, про работу рассказывать. И тут выясняется, что Скотту какой-то клиент заказал фотографии того самого малыша Финна.

— Что? Не может быть! Кто?

— Брось, не будет же Скотти раскрывать имя своего клиента. Нам же положено конфиденциальность соблюдать, забыла?

— Ой, да ладно, можно подумать это правило распространяется на «Тэн Тоуд»!

Большой Роб рассмеялся:

— Да мы ведь просто так, трепались. Тебя вроде это дело зацепило, когда мы над ним работали. Вот я и подумал, что тебе эта история покажется забавной.

«Да уж! Какому-то выжившему из ума старику понадобились вдруг моментальные снимки пятилетнего ребенка. Ухохочешься!» — подумала Барвик и вслух произнесла:

— Надеюсь, этот Коллеран не собирается за такое браться?

— Почему же? Как раз собирается. Что тут такого?

— А что, если кто-то готовит похищение? Что, если этот его клиент — растлитель малолетних?

— Да не-ет, педофилы всегда сами фотографируют. Или покупают снимки по интернету. И потом, Скотт его проверил. Говорит, он нормальный мужик.

— Ну слава богу! Раз уж Скотт Коллеран его проверил, тогда дети могут спокойно ходить по улицам Чикаго. — Вот именно такие саркастические замечания ненавидела ее мама.

— Да ладно тебе! Коллерану можно доверять. А он ручается за того парня, заказчика.

— Я же говорила тебе, Робби, есть в этой истории с Финном что-то странное, жуткое, что ли… — сказала Барвик. — И все это как-то связано.

— Не бери в голову. Может, это самая заурядная история с опекой. — Он замолчал, и Сэлли услышала, как он откусил и жует что-то хрустящее. — Так ты возьмешься или как?

— В смысле?

— Просто у этого агентства, «Золотой значок», ситуация та же, что и у Фила: работы слишком много, не справляются. Я же говорю, переезжать пора. Короче, я же помню, как ты на эту историю с Финнами стойку делала. Вот и сказал Коллерану, что ты первоклассный фотограф и не прочь подзаработать. За работу получишь четыре сотни минус мои комиссионные. Если не будешь лепить из этого дела зловещий заговор или, что еще хуже, толковать о моральной дилемме, накину еще пятьдесят.

Сэлли понимала, что это отвратительная затея. Но она также понимала, что не сможет отказаться от шанса покопаться в деле Финна.

— Какие ему нужны фотографии?

— С близкого расстояния. Только лицо. Не как для завсегдатаев порнокинотеатров. Анфас и профиль. Чтобы было как фото на документы — настолько, насколько это возможно, учитывая, что тебе надо остаться незамеченной. Тебе понадобится телеобъектив.

— Что-то у меня нехорошее чувство по поводу этого дела, Робби.

— Знаешь, детка, это предложение стоит четыреста пятьдесят долларов, и время пошло.

Она поняла: это своего рода испытание. Большой Роб проявлял попеременно то оптимизм, то скепсис в отношении ее, Сэлли, способностей всерьез заниматься частным сыском. Она была ему очень симпатична, сомнение вызывало другое: позволит ли склад ума Сэлли (или любой другой женщины) профессионально выполнять работу, заказанную сомнительными клиентами. «Информация не может быть нравственной или безнравственной, она нейтральна, — говаривал Робби. — Вот и ты оставайся нейтральной». И она согласилась.

— Э-эх, ты же меня знаешь! Конечно, я возьмусь. Адрес у тебя есть?

— Как раз передо мной.

Три дня спустя, утром, Барвик сидела на трибуне футбольного мини-поля и делала снимок за снимком аппаратом с длиннофокусным объективом. В небе, ярко-голубом, как на картинах Шагала, плыло облачко цвета коктейля «Маргарита». Воздух был сухим и прохладным, и дышалось легко. Внизу девчонки и мальчишки бегали друг за другом по футбольному полю. Все было как обычно: сетка на воротах, игра руками (за которую, правда, не наказывали) и даже голы (только их не считали). Определить, кто в какой команде, было трудно, даже несмотря на форму, потому что ребятишки сбивались вокруг мяча в однородную стаю. Наверное, первый год играют, молодняк, так сказать, — ищут себя в игре.

Глядя в объектив фотокамеры, Барвик уже десятки раз находила Джастина и снова теряла и судорожно щелкала затвором, как только ловила его среди детских голов, мелькавших взад-вперед и вверх-вниз. Она вызвала в памяти лицо Эрика Лундквиста — постоянно повторявшийся сон никак не давал ей забыть это лицо — и попыталась сопоставить его с личиком ребенка, подросшего за два года, что прошли с тех пор, как она вела то, прошлое дело. Может, Большой Роб и был прав. Может, Лундквист действительно был донором ДНК. А родинка — мало ли, наверняка этому было какое-то объяснение. Возможно, пожилая женщина просто забыла, что она была. Или лгала. А может, все дело в какой-то причуде генетики. Когда Сэлли училась в школе, она была знакома с однояйцевыми близнецами и все же отличала их друг от друга. У них были немножечко разные уши. Не исключено, что у одного из них была родинка, а у второго нет. Что она вообще знает о генетике?

В работе Барвик всегда хотелось походить на Большого Роба, умевшего держать собственное любопытство на коротком поводке. Но как же можно следить за ребенком, понимать, что каждый снимок — вторжение в его частную жизнь, и не задаваться вопросом, кто и зачем платит за эти фотографии? Она пыталась найти хоть один ответ, от которого у нее не сжимался бы желудок, но пока что терпела фиаско.

— Который из них ваш?

Барвик опустила фотоаппарат и повернулась на голос. Слева от Сэлли сидела женщина: изящная, симпатичная, явно молодая для мамы. У нее была с собой корзинка для пикника, картонная пачка сока с трубочкой и журнал — из тех, что печатают образцы интерьеров и советы по обустройству жилья.

— Нет, что вы! — воскликнула Барвик. — В смысле, там нет моего. Я студентка художественного института. Это для экзамена. Будет выставка студенческих работ. Ну, знаете, как всегда — «Невинность юности» или что-то в этом роде. — Она засмеялась. — Это у нас тема такая.

— Я так и думала. Вы слишком молодо выглядите, чтобы быть мамой.

Барвик отмахнулась:

— Да вы выглядите моложе меня! — Женщина промолчала и смущенно покраснела, а Барвик представилась: — Я Сэлли.

Мамочка поставила сок на скамейку и, чуть наклонившись, протянула ей руку.

— Марта Финн.

Первое, о чем подумала Барвик, — это как Большой Роб станет сообщать ей о том, что она провалила дело. Скорее всего спокойно и с сарказмом, хотя может и грандиозный скандал закатить. Он решит, что она ненадежный работник. Что она пустышка. Возможно, перестанет предлагать ей работу. Стоп, главное сейчас не наделать глупостей, а то хуже будет.

— Очень приятно, — сказала Барвик.

— Вы не возражаете? — Марта подняла корзинку и подалась в сторону Барвик.

— Прошу вас, — отозвалась Барвик, и они пододвинулись друг к другу.

— Вы фотограф?

— Пока студентка. Когда-нибудь, надеюсь, смогу назвать себя фотографом.

— Получается что-нибудь?

— Да так. Солнце сегодня слишком яркое. Так бывает: когда делаешь мгновенные фото, есть такое понятие, как слишком хорошая погода. Теней многовато.

— Мгновенные фото, — повторила Марта. — Здорово.

Какое-то время они наблюдали за игрой и болтали, но потом Барвик вдруг осенило: Марта ведь наверняка ожидает, что она продолжит фотографировать. Пришлось направить камеру на поле, наспех навести резкость и сделать пару снимков каких-то детей.

— М-м, послушайте, а можно вас попросить об одной услуге? — проговорила Марта.

— Разумеется.

Марта достала из сумки дешевую цифровую камеру и спросила:

— Наверно, этой штукой издалека ни одного приличного снимка не сделаешь? Вы не сочтете за труд сфотографировать моего сына? Я заплачу вам за пленку.

Барвик рассмеялась. Марта тоже. Все отлично, никаких конфликтов. И вовсе она не провалила это дело.

— Конечно, сфотографирую, — сказала Барвик и поднесла камеру к глазам. («Господи, чуть все не испортила!») Она взглянула на Марту и улыбнулась.

— Так какой из них ваш?

22

Медсестре потребовалось полторы минуты, чтобы сообщить доктору Бертон, что черный «вольво» доктора Мура въехал на стоянку. Еще минута ушла у Джоан на то, чтобы распрощаться с прорабом, отвечавшим за ремонт в ее доме, — он позвонил по поводу плитки для ванной комнаты. Плюс еще десять секунд на то, чтобы дойти от своего до его кабинета.

— Дэвис, я могу с тобой поговорить?

Дэвис повесил куртку на деревянную вешалку на длинной ноге — она начала заваливаться набок, он поймал, поставил на место и долго еще пытался заставить непослушную конструкцию стоять на месте. Джоан Бертон выглядела сегодня просто великолепно. Под белым халатом у нее виднелась шелковая блузка, вздымавшаяся там, где ей и положено. Волосы были забраны назад, резинка на затылке растягивалась под их тяжестью. Он представил себе, как эта полоска резины лопается и темные густые волосы волнами падают ей на плечи и касаются лица, то завешивая его, подобно вуали, то вновь приоткрывая. Он даже не сразу заметил, что она расстроена.

— Конечно, Джоан? Что-то случилось?

— Помнишь Джастина Финна?

Дэвис был уверен, что паника не отразилась на его лице, но предпочел сесть и спрятать под стол трясущиеся колени.

— Разумеется, помню. Что-то не в порядке?

— Боюсь, что так. — С этими словами Джоан закрыла дверь кабинета и уселась на ближайший стул. Она держала в руке пластиковую папку, на корешке которой была наклеена белая бумажка. XLT-4197 — код Джастина Финна.

Из сотен номеров, присвоенных клонам в его клинике, Дэвис помнил только этот.

— С ним все хорошо?

— У ребенка все отлично. Это в клинике контроль ни к черту.

— Так что же произошло?

— Я только что проводила проверку — ему ведь исполнилось пять лет — и обнаружила непростительную ошибку. Когда я о ней доложу, тебе точно придется туго — нам всем, но тебе в большей степени.

Боже мой! Пятилетняя проверка. Дэвис знал, что это должно случиться.

Но именно сегодня, в это утро, он был к проверке совсем не готов.

— Рассказывай, — поторопил он, все еще надеясь что-нибудь придумать. Так бывает, решения иногда приходят сами собой. Жалко только, что с Дэвисом такое уж очень редко случается. Ему лучше удаются всякие хитрые проекты. Он из тех людей, кто умеет все планировать заранее.

Понизив голос, Джоан начала:

— Этот мальчик оказался не тем, за кого мы его выдавали. Его ДНК не совпадает с ДНК донора. И вообще ни с одним из наших доноров, представляешь? Я не имею ни малейшего понятия, откуда он взялся.

Дэвис молчал. Пусть лучше говорит Джоан, думал он. Она ненавидит молчание. С того самого дня, как она появилась в их клинике, Дэвис заметил: именно она всегда готова ответить на вопрос, пока другие медлят.

— Это просто какой-то кошмар. Как ты думаешь, как такое могло произойти? — спросила она и тут же сама ответила: — У меня есть одно предположение. Возможно, дисциплинарная комиссия к нему прислушается и обойдется выговором и штрафом, но вот как родители отреагируют и что предпримут — бог его знает. Вдруг они подадут на нас в суд? Помнишь, как та пара из Виргинии несколько лет назад? Господи боже мой! Ладно, в общем, я стала просматривать папки с документами и обнаружила, что как раз когда Финнов готовили к имплантации, мы уволили одного молодого лаборанта, после того как он несколько раз серьезно напортачил. — Она перевернула странички блокнота. — Вот: опоздания, плохие отзывы, отвратительное отношение к своим обязанностям, жалобы медсестер, жалобы пациентов. Через полгода его привлекли за распространение дури — он продавал подросткам синтетические наркотики, метилфентанил или еще какую-то дрянь. Я его не слишком хорошо помню, а вот Пит, кажется, даже выступал на суде. Припоминаешь?

— М-да, припоминаю. — Дэвис действительно помнил того парнишку. Тогда это казалось до ужаса серьезной проблемой — речь ведь шла о репутации клиники. Над ними нависла угроза потери лицензии. Но Джоан права. Та история — ничто по сравнению с нынешней.

— Так или иначе, я не могу доказать, что он имеет к этому какое-то отношение — пока не могу, — но если покопаться, наверняка выяснится, что у него был доступ к образцам, и этого может оказаться достаточно для объяснений по делу. Так мне кажется.

Дэвис лихорадочно размышлял, пытаясь при этом изобразить отсутствующий взгляд, что позволяло, с одной стороны, тянуть паузу, а с другой, — делало еще более весомым все, что он скажет потом. Джоан предлагала отличный выход. Пытаясь разгадать тайну, она нашла объяснение куда более убедительное, чем правда. Сейчас, когда его поймали, Дэвис чувствовал себя последним дураком и лентяем из-за того, что не оставил ложных следов, которые привели бы к мнимому обвиняемому. Искушение воспользоваться шансом и свалить все на этого бесшабашного паренька, который и так уже сидел за решеткой, было очень велико. Если врача признают виновным в незаконном клонировании, последствия будут для него поистине разрушительными: потеря лицензии, возможно, тюрьма, позор. А тут — осужденный торговец наркотиками. Что ему обвинение в халатности? Так, мелочь.

— Джоан, — сказал наконец Дэвис и потер шею.

— Что?

— Дело совсем не в лаборанте и не в доступе к образцам.

Джоан невольно покривилась. На ее глазах хрупкое, как елочный шар, оправдание пошло трещинами и развалилось.

— Господи, Дэвис! Только не это. Только не говори мне, что ты обо всем этом знал!

Дэвис кивнул.

— Проклятье! — вскричала она. Блокнот слетел с его стола и шлепнулся на пол. — Ты что, хочешь, чтобы у нас отобрали чертову лицензию?

— Позволь я объясню.

— Объяснишь? Думаешь, получится? Думаешь, что сможешь объяснить, как могла произойти такая чудовищная ошибка, и ты это скрыл? Давно ты об этом знаешь?

— С самого начала, Джоан.

Она вытаращила глаза.

— Это не ошибка. Джастин родился от того донора, какого я выбрал.

Джоан попыталась заговорить, но получился лишь хриплый шепот:

— Что ты хочешь этим сказать? Это был какой-то эксперимент? Если ты самовольно проводил испытания на живом материале, тут такое начнется — дисциплинарная комиссия раем покажется!

Дэвис очень надеялся, что Джоан догадается обо всем сама, и ему не придется произносить это вслух.

— Кто же тогда донор? — спросила Джоан.

— Я не знаю. Я клонировал его, чтобы это выяснить.

Объяснения Дэвиса больше походили на речь адвоката, нежели врача, и начал он с того, что напомнил Джоан, как она сама подверглась нападению и разочаровалась в возможностях полиции. Он рассказал ей, как в свой семнадцатый день рождения Анна Кэт отвела его в сторонку и извинилась за свое поведение — пока она была подростком, родители провели много бессонных ночей. Они посмеялись, присели рядышком на ступеньках из кедра и, прижавшись друг к другу, стали глядеть на двор. Он поведал Джоан, как провидение послало ему пузырек, который отдали ему по ошибке в полиции, и о Финнах и их здоровеньком мальчике. О том, как он подделал документы, подменил образец ДНК Эрика Лундквиста, а его генетический материал уничтожил.

— Но ведь это безумие, Дэвис, — тихо сказала Джоан. — Безумие. Что же ты собирался делать потом с этим ребенком?

— Я не собирался и не собираюсь ничего с ним делать, Джоан. Он будет наслаждаться жизнью, а я буду ждать, пока он вырастет.

— А потом?

— А потом смогу взглянуть в лицо убийце Анны Кэт.

— Он не будет ее убийцей, — сказала Джоан.

— Нет, нет, не будет. Но я буду знать, как он выглядит.

— А разве это важно?

— Было важно, — ответил он. — Да и сейчас важно.

— Тебя же арестуют, если все откроется.

— Возможно.

— И меня арестуют, если я немедленно не расскажу обо всем этом комиссии.

Дэвис слегка повернулся на стуле. Вот это больше всего и беспокоило его с самого начала. Конечно же, он надеялся, что Марта Финн выберет в качестве педиатра для своего сына именно доктора Бертон, поскольку ему хотелось оставаться поближе к ребенку. Он понимал, разумеется, что Джоан тоже вероятнее всего придется привлечь к делу, хотя до последней минуты не мог с этим примириться, даже сейчас, собираясь упросить ее держать рот на замке.

— Ты никогда не задумывалась, на что ты была бы способна, если б могла снова столкнуться лицом к лицу с тем подонком, что на тебя напал?

— Просто не верится, что мы с тобой об этом говорим.

— Ты кому-нибудь об этом уже рассказала? Питу? Грегору? Кому-то еще? — спросил он, имея в виду историю с ДНК Джастина. Он был абсолютно уверен, что нет. — Ты не должна никому говорить об этом, Джоан. Ты сама прекрасно это понимаешь. Попробуй на минуту забыть о себе и обо мне. Попробуй забыть о том, какую, по твоему мнению, ужасную вещь я совершил, о нарушении этики, бесконтрольности и прочей ерунде. Подумай о Джастине.

— Я-то как раз думаю о Джастине. О несчастном маленьком мальчике, которого ты однажды решил вылепить из монстра.

Дэвису показалось, что фраза прозвучала как-то уж очень напыщенно, хотя, может, он и сам сказал бы нечто подобное, окажись он на месте Джоан.

— Ладно. Значит, ты меня сдашь, и родители Джастина узнают, кем является их сын на самом деле, так? И чем это закончится? Для него? Для семьи Финнов? Допустим, они подадут на меня в суд. Эта история точно попадет в газеты, появятся заголовки вроде «Безумный доктор клонирует убийцу дочери!», а тот парень, ублюдок и монстр, кем бы он ни оказался и где бы ни находился, узнает о существовании своей живой трехмерной копии, которая сможет впоследствии помочь выйти на него. Тебе не кажется, что он этого так не оставит? Да ведь это все равно, что убить Джастина своими руками.

Пусть это несправедливо, но необходимо, подумал Дэвис. Он видел, как чувство отчаяния и беспомощности переполняет ее и просится наружу, как горячий пар из чайника. Джоан вся напряглась, сжалась, на лице выступили пятна румянца. Ее трясло.

— Мы можем его защитить, Джоан. Мы вдвоем. Мы можем защитить его, если сохраним все в тайне.

Они просидели друг напротив друга еще полчаса, может, больше, в полном молчании. Их соглашение не требовало слов. Наконец в дверь постучала медсестра и сказала Джоан, что к ней пришел пациент. Доктор Бертон кивнула ей, потом Дэвису и торопливо направилась в приемную.

23

Не стоило, конечно, так близко устраиваться, но Микки слишком устал: устал быть все время в пути, дремать в машине, ночевать в дешевых мотелях или сваливаться как снег на голову всяким непонятным «друзьям-единомышленникам», которым он никогда до конца не доверял. Когда устаешь, становишься беспечным — как еще можно было назвать то, что он сидел здесь, на этом самом месте, — ладно, плевать. Он уже заслужил право надеяться на удачу. Заработал тем, что столько совершил и не был пойман. Он и Байрон Бонавита.

Байрон, возможно, уже помер и гниет себе преспокойненько, так никем и не обнаруженный, в каком-нибудь шалаше в горах, к примеру, в районе Голубого хребта в Южных Аппалачах — хотя такой вариант приходил в голову только ему и еще нескольким его товарищам по «Руке Господа». ФБР тем временем подозревало Байрона уже в двадцати шести убийствах, связанных с клонированием, — двадцать одно совершил Микки. Этот Бонавита, хоть и был широко известен, не особенно утруждался. Он был самым обыкновенным пугалом, плодом некомпетентности спецслужб, а тупоголовым журналистам, охочим до остренького, скармливали это как какой-то деликатес.

Микки Педант наслаждался свободой, но в минуты, когда он был по-настоящему честным с собой, его злило, что Байрон Бонавита зарабатывал себе репутацию на его делах. Нет, разумеется, главное — это количество жертв, а вовсе не личность убийцы, но, с другой стороны, разве не лучше для их общего дела, чтобы общественность не связывала все убийства с неким волком-одиночкой, с единичным случаем проявления радикализма? Если они поймут, что не один только Байрон Блэйки Бонавита, а некая часть общества готова отважно сражаться против недобрых начинаний человечества, против богомерзкой науки и технологии, разве это не заставит их всерьез задуматься над проблемой клонирования, принять ту или другую сторону, заявить во всеуслышание: я за или я против, и вот почему? Разве это не вынудит какого-нибудь сенатора, конгрессмена или даже президента выступить перед нацией и сказать: «Да, я глубоко сожалею, что таким организациям, как «Рука Господа», пришлось прибегать к подобной тактике, но их деяния выражают горячую убежденность значительной части нашего народа в том, что пора положить конец аморальным делам, совершаемым якобы во имя нас докторами и учеными на просторах нашей великой родины», — и далее в том же духе. Вот тогда демократическая процедура сможет быстро завершить то, что пытались делать он сам и этот Бонавита. Но, увы, так медленно, миллиметровыми шажками!

Потому Микки и разнообразил свои приемы. Иногда он, как и прежде, подстреливал какого-нибудь доктора, если без этого было никак не обойтись, но чаще прибегал к другой тактике. Один раз он надрезал тормозной шланг «лексуса», другой раз подсыпал мышьяка в бутылку с водой и тайком поставил ее в холодильник в одной из клиник. В обоих случаях он обходился без пистолета, но достигал той же цели. Некоторые убийства он совершал словно бы не от «Руки Господа», а вкладывая в них свою личную ненависть. Помимо двадцати одного убитого, на счету Микки было тридцать раненых, многие из которых были пациентами, секретарями или обслуживающим персоналом клиник. Его стараниями количество ушедших в отставку и вычеркнутых из списка на сайте Гарольда Деверо увеличилось на одиннадцать фамилий — в каком-то смысле эти случаи радовали его даже больше, чем смерти. Он испытывал чувство особого удовлетворения, когда очередной занимающийся клонированием доктор поднимал лапки кверху. Это походило на раскаяние грешника, хотя сами врачи, возможно, и не испытывали мук совести, но предпринимали шаги, необходимые для спокойствия и безопасности их семьи и близких. И это тоже входило в задачи Микки: запугать жену или мужа и их детей письмами с угрозами, электронными посланиями и телефонными звонками. Иногда он подбирался так близко, что мог шепнуть угрозу прямо на ухо чьему-нибудь чаду. Его методы были столь разнообразны и эффективны — и никто не мог этого оценить. Такова плата за успех для солдата невидимого фронта, утешал он себя.

В этой кофейне под названием «У Гимбела» продавались вкуснейшие французские шоколадные пирожные, ну прямо воздушные; потому он и торчал здесь за высоким столом у окна третий день кряду. Сейчас на него никто не обращает внимания, но позднее, когда полиция спросит у продавщицы, не видела ли она в последнее время чего-то или кого-то необычного, девушка скажет: «Приходил тут один несколько дней подряд. Никогда его раньше не видела». И тогда они покажут ей фоторобот Байрона Бонавиты и спросят, не похож ли он на того посетителя. Если учесть, что изображение сделали семь лет тому назад, то она ответит: «Да-а, пожалуй, это мог быть и он, только слегка постаревший и погрузневший». И снова назавтра газеты запустят облаву на Бонавиту. Как же все стало предсказуемо!

Час тому назад он заходил в расположенную напротив кофейни клинику и попросил дать ему какие-нибудь брошюры. На дворе стояла типичная для севера Калифорнии прохладная погода. Понятно, почему люди готовы платить целое состояние, чтобы снимать здесь жилье. Если бы не землетрясения и особенности его работы, не позволявшие ему заводить постоянное пристанище, он бы задумался о переезде в этот край, где можно было бы наслаждаться умеренным климатом, типичным для побережья, и французской выпечкой. Правда, были бы в таком переезде и свои минусы. Соседи, например. Здесь, конечно, тоже попадались его единомышленники, но крайне редко.

Девушка в клинике протянула ему из-за стойки пачку книжечек с информацией (дезинформацией, так точнее), Микки взял и попросил разрешения воспользоваться туалетом. Охранники здесь были какие-то излишне расслабленные, наверное, потому что он никогда раньше не бывал в северной Калифорнии. Они, видимо, считали, что остались за пределами поля зрения Байрона Бонавиты. В туалете пахло спиртом и апельсинами. Он сделал свое дело, вымыл руки и вышел. Потом перешел дорогу, заказал кофе и пирожное и полистал брошюры из клиники. Там были фотографии счастливых семейств, избавившихся наконец от отравлявшего их жизнь стресса, связанного с бесплодием, или наследственным заболеванием, или с непредсказуемостью времени зачатия, когда оно происходит естественным путем, или с бюрократической морокой усыновления, или со всем сразу.

Пятнадцать минут тому назад медсестра из клиники зашла в кафе и забрала шесть порций кофе, которые она, должно быть, заказала по телефону. Когда она встретилась с ним взглядом, ее движения слегка замедлились. Может, она видела его только что в клинике, а может, заметила у него в руках взятые там бумажки. Ну и что, ничего особенного: потенциальный пациент изучает информацию за чашечкой кофе. Вот если бы медсестра поговорила с девушкой за прилавком, и они бы сопоставили свои наблюдения, и его поведение показалось бы им подозрительным, тогда, конечно, все пошло бы вкривь и вкось, но она этого не сделала. Она взяла картонную подставку с шестью чашками кофе, проверила, плотно ли сидят на них крышки, кинулась назад, в клинику, и перебежала четырехполосную дорогу рывками, то ускоряясь, то останавливаясь. Удивительно ли, что Микки в общем-то беспечен? Уж слишком невелики шансы, что кто-то сложит два плюс два — сведет воедино свои подозрения и получит четыре — картинку, похожую на заговор.

Микки допил кофе и посмотрел на часы. Надо же, позже, чем он думал. Вот бы во всех городах, где располагались клиники новых методов оплодотворения, были такие вкусные пирожные и чудесные кофейни, в которых время летит так быстро, что и не замечаешь. Он собрал в стопку брошюры и засунул в карман зеленой ветровки. Помахав девчушке за прилавком («Черт возьми, офицер, я ведь и правда помню этого Байрона Бонавиту. Он сидел вон там, у окна, и все смотрел на здание клиники, а потом встал и ушел. И еще ручкой мне помахал, доброжелательно так…»), Микки толкнул стеклянную дверь, вышел на улицу, вдохнул пахнущий морем воздух, не слишком горячий и не слишком холодный, и направился к своей машине, припаркованной на достаточно солидном расстоянии, чтобы не проталкиваться потом сквозь ряды пожарных и черно-белых автомобилей.

Когда мужской туалет клиники взлетел на воздух, он успел отойти уже метров на восемьсот. Грохнуло здорово: звук был такой, будто кто-то, укрытый гигантской подушкой, ударил в стальной барабан. Как и все люди, находившиеся в тот момент на тротуаре, он оглянулся; встречаясь глазами с прохожими, он выглядел так же растерянно, как и остальные, как бы говоря: «Это еще что за чертовщина?» Повременив немного, он быстро зашагал к машине, что тоже выглядело совершенно естественно: человек торопится поскорее попасть домой, включить телевизор и узнать из новостей, что произошло и откуда там, вдали, валит зловеще черный дым.

24

Провозившись три недели с программой и фотографиями играющего в футбол Джастина, Дэвис получил пятьдесят четыре портрета: все разные, для каждого свой набор параметров. Исходя из распространенного полицией описания преступника, Дэвис решил, что убийца был не старше тридцати пяти лет, поэтому смоделировал несколько вариантов лица Джастина: в двадцатилетнем, тридцатилетнем и даже сорокалетнем возрасте. Те, на которых Джастин был еще старше, смотрелись настолько нелепо и неправдоподобно — на них он выглядел настоящим австралопитеком, — что эту серию Дэвис даже не стал принимать в расчет.

Остальные изображения он прикрепил клейкой лентой к стенам своего кабинета в подвале, между, а кое-где и поверх имен родственников. Пока что он ни в чем не мог быть уверен. Не было у него никаких оснований выбрать одно из этих лиц и отбросить остальные. И все же некоторые характерные черты можно было разглядеть уже сейчас, например, форму век, размер рта, углубления у самых мочек ушей. Насчет волос у Дэвиса были сплошные сомнения. Откуда он мог знать, как стригся убийца, длинно или коротко, какую прическу носил. А может, он и вовсе полысел за это время.

Ночи напролет Дэвис просиживал в комнате и запоминал все эти лица. В его мозгу они отпечатались как лица членов банды или секты. Тридцать шесть злодеев — и все в ответе за смерть его дочери. У дьявола множество, обличий — так и у этого монстра множество голов.

И это было ужасно. Как же теперь решить, какое из этих лиц ненавидеть? Откуда было взяться долгожданному катарсису, когда он не знал, на кого из них направить свою ярость? Напрасно он надеялся закрыть эту главу своей жизни; не покончив с одним, он вынужден был открыть другое дело. Имя убийцы Анны Кэт по-прежнему оставалось для него загадкой, а тут еще и лица — столько вариантов, а какой выбрать — непонятно. Просто с ума можно сойти.

Дэвис вглядывался в них, беседовал с ними, пытался представить себе их сознание и проникнуть в него, пока наконец не нашел одного, казавшегося особенно жестоким. Особенно бессердечным. Он убрал остальные портреты в ящик стола и сконцентрировался на нем одном. Подолгу сидел он в своей голубой комнате напротив единственного листка бумаги и пытался представить себе реального человека. Прошло три недели. Осенние дни стали сумрачными и холодными. А Дэвис все пытался убедить себя в том, что это и есть лицо его врага. Пытался поговорить с ним. Понять его. Принять таким, как есть. Это же было его главной целью — принять все как есть, ведь так?

Но он просто не мог этого сделать. Слишком уж много оставалось сомнений. Неужели из-за этого он решился рискнуть своей карьерой? И карьерой Джоан? Неужели из-за этой вот нарисованной и раскрашенной компьютером картинки, которую он, Дэвис, наугад выбрал из кучи других? Почему именно эту, а не какую-то другую? Только потому, что таким представлял себе Дэвис настоящего убийцу. Лысым. Злобным. С пустыми глазами. Вполне возможно, что реальный убийца выглядел совсем не так. Ведь Джоан оказалась жертвой насилия как раз потому, что тот парень не выглядел как насильник. Анна Кэт была отнюдь не наивна. И потом, она же помнила, что какой-то ненормальный чуть не убил ее отца. А значит, убивший ее псих скорее всего на психа был вовсе не похож.

Дэвис снова взялся за тридцать шесть портретов и на сей раз отобрал лица не злодейские, а обычные. Стандартные. Не внушающие опасений. Таких оказалось четыре.

Он отформатировал изображения таким образом, чтобы их можно было разместить в Интернете, и отправил на сайты, посвященные борьбе с преступностью. Не называя себя, он просил предоставить ему любую имеющуюся информацию об этих мужчинах или мужчинах с похожей внешностью. Он надеялся на случайную помощь от незнакомого человека.

Он не раскрывал почти никаких деталей, не сообщал своего имени, адреса, равно как и сути преступления. Дэвис выбрал ник-нэйм «РадиАК», упоминал, что он — любящий отец и считает, что кто-то из этих мужчин может быть убийцей его дочери, с которым ему необходимо встретиться лицом к лицу. В его призыве чувствовались и душевная боль, и угроза, и даже готовность восстановить справедливость своими силами — он намеренно старался создать именно такое впечатление. Он рассуждал так: не исключено, что его врага узнают те, кто не в ладах с законом. И потом, если ему удастся найти того, кого он разыскивает, он ведь тоже к полицейским не пойдет.

Глупо было надеяться на какие-то другие варианты; только теперь он до конца осознал: единственный способ заглянуть в глаза убийце Анны Кэт — это оказаться с ним в одной комнате.

А уж как он, Дэвис, повел бы себя в таком случае, он и представить себе не мог.

25

Джоан любила смотреть по телевизору полицейские боевики, но теперь ей приходилось отказывать себе в этом удовольствии. Она каждый раз ловила себя на том, что сочувствует плохим парням.

Или по крайней мере ощущает себя такой же виноватой, как они. Чувство вины не покидало ее ни на минуту. А еще ей было все время жарко. Очень жарко. Днем она исходила лотом. Каждая ночь была бессонной, каждое утро — невыносимым. До чего же она ненавидела это утреннее состояние полудремы, когда в голове роятся разные сценарии того, что с ней будет дальше — один ужаснее другого. Общественное порицание. Потеря практики. Тюрьма. Нет, конечно, если верить телешоу про полицейских, женские тюрьмы не такие страшные, как мужские. Но так или иначе… теперь она преступница. И этого уже не изменить. Даже если она никогда не превратится в подозреваемую, ей суждено отныне вечно скрываться от правосудия.

Семь минут пешком от ее дома — и она на пляже. На улице было уже не прохладно, а по-настоящему холодно, особенно после захода солнца, но люди здесь все еще были, прохаживались туда-сюда вдоль линии воды. Пожилые супруги, чьи дети давно разлетелись из родительского гнезда кто куда, и подростки, которые пришли пошататься по пляжу просто так, потому что пятница. Одетые не по погоде парочки старшеклассников бродили — руки крест-накрест, в задних карманах друг у дружки. Кто-то катался на роликах. Резвились собаки, а их хозяева спешили по домам. Студенты из Северо-Западного университета, неизвестно зачем оказавшиеся здесь, за несколько километров от своего университетского городка, попивали пивко и играли во фрисби — летающую тарелку.

Сидя здесь, на этом плотном влажном песке в старых джинсах и толстовке, натянутой на колени, она чувствовала себя в безопасности. Никто не знал ее. Никто не мог позвонить ей сюда, чтобы сообщить дурную весть, никто не мог постучать в ее дверь. Пока она сидела одна на этом пляже, ни для кого на Земле: ни для полиции, ни для Дэвиса Мура, ни для Наблюдательного совета при Конгрессе США, — ее, человека по имени Джоан Бертон, не существовало.

Она злилась на Дэвиса за то, что он скрыл от нее правду о Джастине, и злилась за то, что сказал. За то, что втянул ее во все это. Но она все делала правильно, и знала это. Дэвис ни в коем случае не должен был так поступать — это было недопустимым нарушением врачебной этики, — но теперь ей оставалось только воспринимать ситуацию такой, какая она есть. Как там говорят военные? Действовать в соответствии с диспозицией? Вот и она вынуждена действовать в соответствии с диспозицией. Нет никакого смысла отправлять Дэвиса за решетку и подвергать опасности жизнь Джастина. Все, что она может и должна делать, это заботиться о благополучии ребенка. Своего пациента.

У Джоан была и другая причина делать все возможное для поимки убийцы Анны Кэт: возможно, она могла бы предотвратить это убийство.

— Привет.

Двое парней, совсем еще мальчишек, обращались к ней, правда, стоя на почтительном расстоянии. Наверное, студенты, хотя сейчас все сложнее это определять. Они так молодо выглядят. По виду, как ей показалось, запросто могли бы сойти и за старшеклассников.

— Привет, — сказала она.

Один из мальчишек продолжил разговор:

— Я тут ключи свои уронил. Вот, ищем.

Ребята они были симпатичные, широкоплечие, с квадратными челюстями — спортсмены, наверное. Ключей-то они никаких, конечно, не теряли. Просто решили пофлиртовать.

— Ну как, не попадались вам наши ключики?

Она рассмеялась:

— В песке? В такой темноте?

— Не повезло нам, да?

Она кивнула. Они помолчали. Интересно, догадываются ли они, сколько ей лет? Может, им так же тяжело определить ее возраст, как ей — их? Неужели в темноте она выглядит настолько хорошо, что ее можно принять за студентку? Горячую штучку? Возможно. Темно ведь. Джоан не собиралась прерывать молчание.

— Ладно, еще увидимся, — проговорил наконец один из парней, и они пошли прочь, толкаясь и подначивая друг друга. А ключи искать даже не думали.

Разумеется, этот знак внимания был кратковременным и совершенно ничего не значил, и все же он должен был ее приободрить. И приободрил бы раньше, до всей этой истории. А теперь вот нет.

За несколько месяцев до смерти Анна Кэт виделась с Джоан, зашла к ней в кабинет поговорить. Отец девочки был в отъезде, на конференции: читал проповедь новоиспеченным поклонникам клонирования о том, каким благим начинанием стало использование этого нового метода оплодотворения.

— У меня проблемы, — сказала Анна Кэт. — Из-за парня.

Она не назвала его имени, но Джоан знала, что Анна Кэт встречается с мальчиком, которого зовут Дэн. Они как-то раз заходили вместе в клинику, к отцу Анны Кэт. О своих романах времен окончания школы Джоан почти всегда вспоминала только самое светлое, поэтому никогда не упускала шанса еще раз пережить, пусть даже глядя на кого-то другого, волнение и радость школьных романтических отношений. Вот и в тот раз она нашла возможность взглянуть украдкой на избранника Анны Кэт. Он был вполне ничего. Только слегка худоват, на зубрилу смахивает, и глаза будто сонные из-за тяжелых век — словом, какой-то очень уж обыкновенный. Неизвестно, конечно, какой у них там, в школе Нортвуд-Ист, выбор, но если бы Джоан не знала, что они дружат, то с уверенностью сказала бы: такая девушка, как Анна Кэт, этому Дэну не по зубам.

— Понимаете, он делает мне больно, — сказала Анна Кэт. — Но самое страшное, что мне это нравится.

— Нравится? — переспросила Джоан.

Анна Кэт потерла глаза кончиками пальцев.

— Да нет. То есть не в этом смысле. Господи, я так смущаюсь. Понимаете, я не получаю от этого удовольствия. Удовольствия не получаю, а бросить все равно не могу.

— Он что, такой подарок?

— Да в том-то и дело, что нет. Он мне даже и не нравится. Так тяжело это все объяснить.

В этот момент Джоан наконец присмотрелась к Анне Кэт и поняла, как сильно девочка нервничает.

— Знаете, как бывает. Вот недавно сходила я на одну вечеринку, ну и мы там все напились…

Джоан нахмурилась, но как-то неубедительно, скорее потому, что так полагалось, а не с упреком.

— Неважно, я-то вообще никогда помногу не пью. А утром после той вечеринки я поклялась, что больше никогда ни капли спиртного в рот не возьму. Но через пару недель… Мне предложили пива, и я будто бы забыла о своем обещании. Так и с этим… с этим парнем получается примерно то же самое. Я говорю ему, что так нельзя, что пора с этим заканчивать, и все продолжается по-старому, и я веду себя так, словно меня это не волнует.

Джоан никак не могла понять, почему Анна Кэт обратилась именно к ней, ведь мать девочки, уж конечно, отзывается о ней не самым лестным образом. Даже сталкиваясь с Джоан лицом к лицу, Джеки явственно давала понять, что недолюбливает ее, а уж в беседах с домашними, наверное, и подавно. «Видимо, — думала Джоан, — дело в том, что я моложе всех остальных взрослых знакомых Анны Кэт. И не замужем. И к тому же врач. Может, поэтому».

Или может — почему бы и нет, — кто-то из членов семьи Муров рисовал ее не в темных тонах, а совсем наоборот. Была такая надежда.

Теперь, девять лет спустя, Джоан сидела на пляже и думала, какой же никудышный совет дала тогда Анне Кэт. Ей не хватило духу рассказать девушке о том, как она, Джоан, подверглась сексуальному нападению, и с того самого дня, как Анну Кэт убили, она терзалась из-за проявленной слабости. Вместо того чтобы рассказать свою историю, Джоан посоветовала ей стараться быть честной с самой собой. Ведь одно то, что Анна Кэт решилась на беседу с ней, доказывало, что в их отношениях с этим парнем явно было что-то не то.

— Самое главное, — говорила Джоан, — подумай о том, чего желает для тебя твой папа. Он ведь тебя так любит, Анна Кэт. Даже если речь идет о вещах, которыми ты не можешь с ним поделиться — да, я понимаю, этим, скорее всего, не сможешь, — не отдаляйся от него, старайся прислушиваться. Не выпускай его любви из своего сердца.

— Но вы же ничего ему не расскажете, правда?

— Нет, не расскажу.

— Что бы ни случилось?

И вот эта последняя фраза преследовала Джоан неотступно. Что бы ни случилось? С того самого момента, как Анна Кэт произнесла ее, Джоан задавалась вопросом, что же это могло значить, а потом, когда она узнала об убийстве, в ее сознании тут же всплыл тот разговор, и жалобный, просящий голос Анны Кэт с тех пор засел в мозгу, словно заноза. А если Анна Кэт знала, что ей грозит опасность? Если это была мольба о помощи, а Джоан ее не расслышала? После убийства Джоан не виделась с Дэвисом несколько дней. Она собиралась рассказать ему о той беседе, как только представится удобный случай, но потом до нее дошли слухи, что полиция провела анализ ДНК Дэна, того самого слишком обыкновенного парня, и сняла с него все подозрения. И тогда она решила хранить молчание. Без малого десять лет эти слова оставались для Джоан загадкой, и она до сих пор терзалась: а вдруг ей надо было что-то предпринять, вдруг удалось бы защитить Анну Кэт. Если бы только она нарушила обещание не рассказывать ничего Дэвису.

— Да, что бы ни случилось, — сказала Джоан тогда.

Так что на самом деле чувство вины, мучившее Джоан в тот вечер на неосвещенном сыром и неуютном пляже, так мучившее, что было наплевать даже на робкие заигрывания парнишек из колледжа, решивших по случаю пятницы попытать счастья на Северном берегу, — это чувство имело не одну причину.

И — чего уж скрывать от себя самой? — все, что преследовало ее последнее время: бессонницу, нервозность, постоянное беспокойство и эту странную потливость, — все это можно было объяснить и другой причиной, помимо чувства вины.

Она была влюблена.

Джастину семь лет

26

Джастин открыл дверь прихожей дома Баркеров ключами, которые они оставили его родителям перед отъездом в Испанию, и вошел. Остин, пес Баркеров, тихонько потрусил к мальчику. Пес был крупный — его холка находилась почти на уровне груди Джастина. Мальчик постоял немного, ласково поглаживая спину собаки одной рукой. В другой он держал серое пластиковое ведерко. Остин проводил во дворе перед домом Джастина чуть ли не столько же времени, сколько на лужайке Баркеров, поэтому, хотя мальчик всего только в третий раз пробрался сюда после отъезда хозяев, пес даже не подумал лаять, ворчать или прятаться под кроватью. Мама Джастина покормила Остина с утра и должна была зайти еще раз вечером, но мальчик пришел вовсе не для того, чтобы дать собаке поесть. Он хотел провести эксперимент.

А еще он хотел улизнуть из дома. Ссорясь, родители переставали его замечать; неудивительно, что и на отсутствие сына они не обратили внимания. Разговоры на повышенных тонах стали, похоже, их излюбленной формой общения. С самого утра они начинали огрызаться друг на друга, сначала негромко, а потом, в течение дня, разгонялись до крика — словно где-то в доме было спрятано колесико, как на аппарате громкой связи, которое само по себе крутилось и делало их голоса все более и более пронзительными. И так до самого вечера, когда они укладывали Джастина и продолжали переругиваться теперь уже отвратительным шепотом, чтобы не мешать ребенку уснуть.

Джастин, конечно, не всегда до конца понимал, в чем дело, но в свои семь лет был достаточно умен, чтобы сознавать, что орать родители могут по одной причине, а злиться при этом совсем по другой. Например, в понедельник папа, придя с работы, спокойно просил Джастина убрать солдатиков с ковра в гостиной и унести их на место, в детскую. А в среду он вдруг начинал вопить: «Боже Джастин, да убери ты, наконец, отсюда этих чертовых солдатиков!» Вовсе не обязательно быть взрослым десятилетним парнем, чтобы понять: на самом деле папа злится вовсе не из-за солдатиков — не только из-за них.

Вскоре он догадался, что ссоры родителей имеют какое-то отношение к женщине по имени Дениза. Джастин не мог взять в толк почему, но папе она нравилась, а маме нет. Мама всегда эту Денизу обзывала и кричала, что папа не должен проводить с ней так много времени. А папа отвечал в том смысле, что это просто смешно, Дениза — милая девушка, и она ему, конечно же, нравится, иначе зачем бы он стал ее нанимать; но «между нами ничего нет, если ты об этом, и нечего тут так вопить». И вообще, добавлял он, судя по счетам, мама опять вышла за рамки бюджета (что бы это значило, интересно?). А мама тогда говорила, что бюджет никуда не годится и его надо переделать: разве они могли предвидеть, что придется так много тратить на одежду Джастина — он в этом году прямо на глазах вырастает из всех вещей. На это папа отвечал так:

«М-да? Джастину на одежду? Да неужто? А то я не знаю, что покупают в «Алтимо».[11]

Знать-то он знал, но никогда не говорил.

Как-то после одного происшествия в магазинчике, где продавали комиксы, мама сказала Джастину: она не хочет, чтобы он общался с Дэнни Шубертом, потому что тот на него «дурно влияет». Джастин попробовал воспользоваться папиными доводами и сказал: «Дэнни мне просто нравится, но между нами ничего нет, если ты об этом». Тогда мама опустилась перед ним на коленки, обняла за шею и стала плакать, уткнувшись в его плечо, а потом попросила прощения и забыла его наказать — папина тактика хоть отчасти, но сработала.

Мальчик и собака пробрались в гостиную. Там Джастин достал из ведерка пучок сухих палочек, скомканную газету и положил все это в обложенный кирпичом камин. Остин тем временем улегся на диван и принялся грызть старый теннисный мячик, который притащил с заднего двора. Джастин присел перед камином, достал из кармана коробок, зажег с третьей попытки спичку и тут же швырнул ее на кучку. Спичка догорела, и пришлось зажечь еще две — только тогда бумага занялась.

Торопливо и методично Джастин отправил в погребальный костер следующие предметы: солдатика (в положении для стрельбы с колена), потрепанную книгу в бумажной обложке (детективный ужастик Дина Кунца), старый компакт-диск (саунд-трек к фильму «Бриолин»),[12] мертвых мух (он аккуратно, как настоящий энтомолог, достал их пинцетом с подоконника в спальне), деревянную деталь из конструктора «Линкольн Лог» (соединительное звено, короткое), кубик из «Лего» (синий). Каждый раз, подкидывая в огонь новый предмет, он замирал и наблюдал за результатом, старательно запоминая каждую реакцию, чтобы потом о ней подумать.

Когда ведерко опустело, Джастин пополз на четвереньках по комнате в поисках чего-то тутошнего, какой-нибудь из вещей Баркеров, о которой все давно забыли и чего не хватятся. Под кофейным столиком стояла коробка, а в ней большой конверт с фотографиями, еще не вставленными в альбомы или рамочки. Джастин просмотрел все; один из снимков показался ему особенно скучным: миссис Баркер в каком-то маленьком дворике склоняется над пожилой женщиной в кресле-каталке; старушка улыбается, но выглядит какой-то съежившейся, как высохшее на солнце насекомое. Он вернулся со снимком к камину и кинул его в огонь. Он проследил за тем, как покрытая химическим составом бумага сворачивается, загибается, тесня изображение, как старушка и ее кресло делаются все меньше, меньше, а потом исчезают и становятся частью неприятно пахнущего пепла.

Только тут он заметил, что вся комната наполнилась едким дымом. Остин заскулил, спрыгнул с дивана и убежал на второй этаж. Джастин не знал о существовании заслонок. Он забрался на стул и приоткрыл окно. Завтра он вернется, заберет то, что получилось из наполовину сгоревших, наполовину расплавившихся предметов, спрячет, сохранит и начнет все с начала.

27

В парке у озера Мичиган Барвик искала фон для снимка, крепко прижимая к себе одной рукой большую камеру, словно это был пистолет, и наконец набрела на старое дерево с толстыми переплетающимися голыми ветвями. Марта и Джастин шли за ней, но успели отстать на довольно приличное расстояние (как сказали бы на скачках, на целую дюжину корпусов), так что к тому времени, как они подошли, Сэлли уже возилась с объективом, выстраивая кадр.

— Вот здесь, — сказала она. — Здесь будет идеально.

Раз в два-три месяца Марта Финн звонила Барвик и просила сделать несколько фотографий взрослеющего и постоянно меняющегося Джастина. Сэлли отправлялась по Шеридан-роуд в Нортвуд и снимала мальчика то на каком-нибудь идиллическом фоне, во дворе, или здесь, в парке, или у Финнов дома на красиво украшенной импровизированной сцене. Один раз на нем был красный галстук-бабочка и черные шорты; в другой — оранжево-белый костюмчик, как у студентов университета штата Теннесси, альма-матер его отца, Терри. Сегодня он был одет в стиле, который Марта обозначила как клубный кэжуал: новенькие голубые джинсы, нарядная белая рубашка, начищенные ботинки сверкают. Он был аккуратно причесан, а лицо умыто так тщательно, что розовая кожа приобрела матово-кремовый оттенок.

Каждую осень Скотт Коллеран звонил Большому Робу и просил свежие фотографии Джастина для своего анонимного клиента, и Барвик скрепя сердце предоставляла остававшиеся у нее после индивидуальных фотосессий цифровые изображения мальчика. Она дважды получала деньги за одну и ту же работу, а Джастин приходил к ней во сне и успокаивал. «Мы всего лишь инструменты», — объяснял он.

Он снился Барвик чуть не каждую неделю, но всегда в разной обстановке: в ее школе, ее квартире, комнате миссис Лундквист, офисе Большого Роба (точнее, она вроде бы догадывалась, что это за место, но ничего общего с реальностью оно не имело). Однажды ей приснился зал ожидания в аэропорту О'Хэйр. Чаще всего в этих снах у Джастина было тело и лицо юного Эрика Лундквиста, и он говорил с ней о долге.

— Выполнение своих обязательств, — так он говорил, — важнее всего на свете.

— Ты прямо как Большой Роб, — поддевала она.

— Большой Роб — человек сообразительный, — отвечал Джастин.

— Да, но что если цели, во имя которых ты выполняешь свои обязанности, не благие? — Даже во сне она отдавала себе отчет, что в реальной жизни ни она, ни любой другой человек не стали бы обмениваться такими напыщенно-книжными фразами.

— Ты и я, мы всего лишь инструменты, — отзывался Джастин. — У инструментов не может быть цели.

— А у кого же могут быть цели?

Джастина, видимо, это не интересовало.

— У других, — равнодушно отвечал он.

Когда она передавала Большому Робу фотографии, он обязательно говорил ей: «Ты прямо как двойной агент!» — и это только усугубляло в ее душе состояние постоянного внутреннего раздора. Она предала одного человека, чтобы завоевать доверие другого. Так надо, такова плата, убеждала она себя. Надо с готовностью идти на то, что не готовы делать другие детективы. Терзавшие ее страх и тревога на время утихали, поскольку Большой Роб и Скотт Коллеран выражали удовлетворение ее работой. Клиент очень доволен, говорил Коллеран. Очень доволен.

— Давай, Джастин, залезай вон на то дерево, — обратилась к мальчику Сэлли.

Он осмотрел ствол, невысоко над землей разветвлявшийся, так что получалась плоская площадка, как повернутая ладошкой кверху рука с тремя пальцами. Послушно залез в развилку, повернулся к объективу и застыл с широкой улыбкой на лице. Сообразив, что фотографировать его будут не сразу, он расслабил мышцы лица и стал глазеть по сторонам на игравших поодаль детей, которых не принуждали лезть на дерево и принимать картинные позы.

Марта встала сбоку от Сэлли, пытаясь представить себе, как будет выглядеть снимок:

— Здорово, мне нравится.

Не подходя к дереву, Сэлли откорректировала позу Джастина и поднесла камеру к глазам.

— Улыбайся, — сказала она.

Он улыбнулся. Она щелкнула затвором раз семь или восемь; получились абсолютно одинаковые снимки. Выражение лица Джастина не изменилось за это время ни на йоту — на всех он вышел одинаково жизнерадостным и очаровательным. Она отвела камеру в сторону и увидела, что живой Джастин сам как картинка — эдакий идеальный маленький мальчик. И даже поверхность озера вдалеке — и та будто застыла.

— Оставайся на месте, — скомандовала Барвик.

Она настроила объектив и сделала несколько крупных планов лица Джастина. Эти она тоже предложит Марте, но вообще-то они предназначались клиенту «Золотого значка». В объективе лицо Джастина выглядело странно: изображение было слишком резким. Горизонт за светлыми кудрями мальчика расплывался. На лице сияла решительная улыбка. Его глаза, такие живые, голубые и глубокие, были как две галактики.

Его глаза.

Она оторвалась от камеры. Джастин был от нее метрах в пяти. Если смотреть вот так, не через камеру, глаза как глаза: две точечки на крошечном лице мальчика. А если в объектив, в этом взгляде чудилось что-то личное. Обольстительное. Что-то знакомое.

Это были те самые глаза, что зачаровывали ее во сне. Глаза, которыми смотрел на нее тот Джастин, юноша с телом Эрика Лундквиста. Она вновь взглянула в глазок видоискателя и поворачивала его до тех пор, пока в рамке не оказалась только радужка правого глаза Джастина, похожая на драгоценный камень. Это были глаза не семилетнего ребенка.

Она сфотографировала этот глаз. На сей раз для себя.

Через несколько часов, отправив Джастина играть со сверстниками, Марта с Сэлли сидели друг напротив друга за железным столиком в одном из баров Нортвуда.

— Я так рада, — сказала Марта, и в голосе ее прозвучала невысказанная благодарность, — что у меня есть друг, которого можно попросить о подобной услуге!

— Мне нравится приезжать сюда, — тактично ответила Барвик. Она чувствовала себя неловко: бар был такой респектабельный, не какой-нибудь там «Дикий Заяц», забегаловка на Кларк-стрит, где играют регги и где она чаще всего проводит свободные вечера. Марта заказала красное вино «Пино Нуар» — двенадцать долларов бокал! — и Сэлли, уговаривая себя не опрокинуть его залпом, каждые несколько минут поглядывала, сколько там осталось у соседки, стараясь не обогнать ее. — Да и Джастин — чудесный ребенок.

Марта, как бы сомневаясь в правдивости ее слов, любезно улыбнулась и как-то неопределенно отвела глаза.

— Да. Боже мой, конечно, он замечательный! По-моему, он к вам неравнодушен. — Сэлли вспыхнула. — И у него такое доброе сердце! На прошлой неделе я готовила ужин, а он, представляете, взял и начал накрывать на стол. Сам. Я его не просила. Это было так мило. Он ведь сейчас в таком возрасте, когда ему особенно важно мое одобрение.

— Это здорово, — поддержала Барвик.

— И еще он такой умный. Во всех тестах девяносто девять из ста набирает. — Тут она покраснела, понимая, что эти разговоры — сплошное хвастовство и бессмысленное общее место, но удержаться все равно невозможно. — Бывает, разумеется, что и он ведет себя странно.

— Да? Наверное, как все дети.

— Как все. Точно. Именно это я и имею в виду. Знаете, он иногда сквернословит.

Барвик хмыкнула:

— М-да. Ну что ж. Дерьмово.

Марта прыснула, даже вином подавилась:

— Боже, Сэлли, вечно вы меня смешите! У меня здесь нет таких друзей, как вы. То есть друзья есть, но не такие, как когда-то, когда я жила в большом городе.

— Что же случилось с вашими старыми друзьями?

— Эх, знаете, как бывает! Переезжаешь. Выходишь замуж. Рожаешь ребенка. — Марта помолчала, неторопливо потягивая вино. — Появляется ребенок, и жизнь совершенно меняется. Пока ты не замужем, легко позволить себе забросить все дела и откликнуться на любое приглашение. Если живешь в большом городе, то даже после замужества можно пригласить друзей на ужин, или пойти вместе в театр, или заглянуть в бар, когда там «счастливый час» и спиртное со скидкой продают — просто так, ни с того ни с сего. Когда есть ребенок, это труднее. Да просто невозможно. Друзья постепенно перестают звонить. И знаете, что самое интересное? Думаешь: и слава богу, что не звонят, потому что все равно ни на что сил нет.

— Да, да, — отозвалась Барвик, хотя на самом деле плохо понимала, о чем речь.

За соседним столиком сидела молодая пара, ее ровесники. Низко склонив головы над бокалами, они шептали друг другу что-то, видимо, очень личное, не предназначенное для посторонних ушей. Барвик обычно смотрела свысока на двадцатилетних ребят из пригорода. Но не сегодня.

— Ох уж эти дети. Господи боже мой! — Марта вновь отпила из бокала; теперь вина у нее осталось меньше, чем у Барвик. — Сэлли, вы когда-нибудь попадали в переделки? В детстве.

— Еще в какие! Я была ужасным ребенком. Всегда дружила с хулиганистыми мальчишками. В десятом классе меня временно отстранили от занятий на шесть недель. Даже чуть было не исключили, но родители каким-то образом затолкали меня обратно.

Марта сложила губы трубочкой, как бы давая понять, что она потрясена и считает эту деталь биографии восхитительной и ужасной одновременно.

— Ну надо же! Что же вы натворили?

— Так, глупость. Мы с друзьями два года подряд сидели в столовой за одним и тем же столом и решительно не хотели, чтобы за ним сидел кто-то другой, когда мы, став учениками предвыпускного класса, перейдем учиться в другое здание. Тогда мы пробрались в школу в субботу, украли стол, увезли на машине на берег озера Мичиган, напились и разнесли его в щепки молотками и лопатами. Тут приехали полицейские и нас арестовали, а поскольку речь шла о краже школьного имущества, нас отстранили от занятий.

— Так ведь это сущая ерунда.

— Я и говорю. Просто глупость.

— А я была такой паинькой, — сказала Марта. — Никогда никаких проблем. Член ученического совета. Школьные альбомы и все такое. — Она закатила глаза. — Уверена, я именно поэтому так переживаю из-за Джастина. Я всегда беспокоюсь, когда вижу, что человек делает что-то не так, как положено. — Она помолчала, затем продолжила: — Джастин устраивает пожары. Небольшие, конечно. Пока никакого ущерба. Он постоянно где-то находит спички. Жжет свечи. Как-то раз сжег газеты в камине.

— Как-то это страшновато немного.

— А еще он таскает у меня вещи. Я время от времени нахожу в его комнате украшения. Отругаешь его, а он извинится в ответ, и все. А потом снова за свое. — Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. — У меня даже начинается что-то вроде паранойи. У соседей умирает собака, и я думаю: а не имеет ли он к этому отношения? — Она засмеялась, чтобы эта мысль не казалась такой ужасной.

— Соседская собака?

— Ну да. Пишут, что серийные убийцы в детстве любят разводить огонь, мучить животных и все такое. То есть нет, я, конечно, понимаю, что Джастин ничего подобного не делал. Я в этом уверена. Просто бывает иногда, особенно ночью, начинают крутиться в голове страшные мысли. Терри говорит, что это паранойя, что мальчиков всегда восхищает огонь. С другой стороны, Терри волнует не столько то, что ребенок ворует украшения, сколько — не станет ли он голубым.

— Гм.

— Нет, ну Терри — это вообще отдельный разговор.

Сэлли не была до конца уверена, хочет ли Марта, чтобы ее спросили о муже или нет, поэтому промолчала.

— Извините, что я так много о нем говорю…

— О Терри?

— Нет, о Джастине.

— Ну что вы, ваше беспокойство понятно.

— Терри даже слышать не хочет о том, как сильно меня это беспокоит.

Что ж, подумала Барвик, второе упоминание о муже — явно преднамеренное.

— Мой опыт подсказывает, что мужчины вообще мало о чем думают, — сказала она.

— Мне даже сны про Джастина снятся, — продолжала тем временем Марта. — Жуткие, жестокие кошмары. Представляете? Ну что я за мать, если могу представить себе собственного сына вытворяющим такие дикие вещи?

— Вы тревожитесь о нем, это нормально. Родители и должны беспокоиться. Родители, озабоченные поведением собственных детей, — залог нашего выживания как вида.

— Вы так добры, Сэлли, — сказала Марта и замолчала, видимо, раздумывая, не сменить ли тему разговора. И сменила:

— А вам что снится?

Потрясенная этим вопросом, Барвик прижала руку к груди, будто пытаясь подавить изжогу. Жаль, Марта не видела Джастина таким, каким видит его по ночам она: красивым, уверенным в себе, мудрым.

— Что мне снится? — повторила она вопрос. — Парни.

28

Отец всегда считал, что к психологам обращаются только слабаки. «Нельзя всюду искать и находить виноватых. Этим ребятам дай волю, так они саму человеческую природу патологией объявят, — говаривал он. — Людям положено временами грустить. Даже впадать в депрессию. Или испытывать возбуждение. Или страх. Психолог воспринимает эмоции как симптомы заболевания. Для него жизнь сама по себе — это заболевание». Отец Марты — он был ортодонтом — был склонен воспринимать действительность излишне драматично.

В кабинете доктора Морроу, психолога, пахло кожей, алкоголем и доминиканскими сигарами, которые, как предполагала Марта, доктор курил во время пятнадцатиминутного перерыва между визитами пациентов. Она частенько гадала: какие тайны открывают здесь другие пациенты? Что рассказывает ее сын доктору Морроу и какие доктор делает заключения из того, о чем сын молчит. Что доктор записывает в свой блокнотик, что бормочет в диктофончик, о чем он обещает никому не рассказывать и о чем, тем не менее, подробно рассуждает, использует для обоснования своих выводов? Все эти мысли пугали ее, и ее трясло, пока Морроу, грузный, чисто выбритый, с круглой, похожей на шарик шоколадного мороженого на вафельном рожке головой над высоким воротом бежевого свитера, говорил о Джастине, заглядывая время от времени в его тоненькую карту, разложенную на столе.

— Джастин — очень зрелый мальчик, — начал доктор Морроу, вооружившись профессиональной улыбкой. — Очень развитой.

— Спасибо, — отозвалась Марта. От улыбки доктора ей сделалось легче, она уже не так боялась, но все еще чувствовала себя не настолько уютно, чтобы называть его «доктор Кит», как Джастин.

— Когда ребенок развитой — это, безусловно, хорошо. Но одновременно и плохо.

— Плохо? — изумился Терри. — Как это?

— Созревание — это процесс, — объяснил доктор Морроу. У него был глубокий голос и ритмичная речь, словно он вел басовую партию в джазовой композиции. — Бог ведь не случайно сделал так, чтобы сначала люди были маленькими. Джастин очень умен, развит физически, что привело к проблемам с адаптацией к школе.

— Я знаю, ребята над ним смеются, — сказала Марта.

— Это пройдет. Наступит время, когда те же самые мальчишки станут ему завидовать. Но для семилетнего он слишком много тревожится. Его заботят вещи, о которых большинство ребят его возраста даже не задумываются.

— Какие, например?

— Например, кто он. Откуда он появился. Зачем он живет. Для большинства детей его возраста ответы на подобные вопросы кажутся вполне очевидными. Они — часть семьи. Их задача сделать так, чтобы взрослые были ими довольны, ну и так далее. У человечества ушли тысячелетия на то, чтобы осознать и выразить словами вопросы, которые Джастин без труда сформулировал и изложил в беседе со мной.

— Так значит, все его странные действия, — встревоженно спросила Марта, — это что? Выражение чувства неудовлетворенности?

— Неудовлетворенности, да. И отчасти, возможно, это попытки экспериментировать. У Джастина необыкновенно развитое самосознание. Сознание собственной индивидуальности. Он воспринимает себя как самостоятельную личность, существующую отдельно от окружающих и даже отдельно от собственного тела. Каждый день он стремится выяснить о себе что-то новое: что за личность заключена в его теле, почему он такой, а не иной. Такое поведение — в частности, увлечение огнем — насторожило бы меня, будь это какой-нибудь другой ребенок. Но в случае с Джастином, я полагаю, это может означать, что он придумывает сам себе испытания, такие, которым судьба, как правило, не подвергает маленьких мальчиков. Не думаю, что ему не хватает внимания или контроля. Не думаю также, что в его намерениях присутствует злой умысел. Думаю, он исследователь. Исследователь собственного сознания. Он у вас… весьма особенный.

Тут Морроу украдкой взглянул на настольный барометр — он делал это почти каждый раз во время подобных консультаций. Этот барометр принадлежал когда-то его отцу. После смерти отца Кит, его братья и сестра — один брат был бухгалтером, другой банкиром, а сестра учительницей — приехали в дом отца в Фили, как ласково называют Филадельфию ее жители, открыли большую бутылку вина, выпили, а потом стали ходить из комнаты в комнату, по очереди выбирая себе что-нибудь из вещей и рассказывая историю, с ними связанную, потому что не хотели, чтобы жизнь их старика растащили по кускам на распродаже имущества. Потрепанный сборник стихов, самодельная настольная игра, джаз на старых виниловых пластинках, вот этот барометр. Отец Кита каждый вечер устанавливал барометр на «О», чтобы утром знать, растет давление или падает. «Похоже, будет дождь, — говорил он, взглянув на прибор. — Я это чувствую». Он всегда был до ужаса скрупулезным во всем, за что брался, — все дети сходились на этом. Конечно, отец каждый вечер смотрел по телевизору новости и знал об изменениях погоды, так что Кит не был безоговорочно уверен в том, что этот чудной прибор на папином столе действительно что-то там измеряет. И все же ему частенько казалось, что его психологические консультации сродни отцовским попыткам предсказывать погоду: к нему на прием приходили дети, и Кит рассказывал их родителям, что он чувствует (или не чувствует), будет ли дождь.

— Что же нам с ним делать? — спросила Марта.

— Полагаю, надо познакомить его с мыслями тех, кто задумывался над тем же, над чем и он. Разумеется, книжку по философии для первоклассника найти не так-то просто, но все же есть такие упрощенные обзорные издания, которые будут ему по силам, — он ведь необычайно умный мальчик. Еще пусть почитает басни. Истории с моралью в конце. Эзопа. Попробуйте поискать адаптированные труды известных мыслителей. Он наверняка поймет не все, быть может, даже почти ничего не поймет, но важно другое: он уяснит, что не один он задается подобными вопросами, что, когда подрастет, ему будет где искать ответы. Повзрослеет и сумеет составить собственное мнение. Для человека, который много думает, самое страшное — это отчаяться. Вам нужно помочь Джастину осознать, что он не одинок.

— А вы не посоветуете каких-нибудь конкретных авторов или произведения?

— Думаю, для начала это не так уж существенно. Главное, чтобы было написано доступно для ребенка. Вы, конечно, должны читать это вместе. Можете превратить это в игру. В магазинах учебной литературы наверняка найдутся биографии великих философов в переложении для детей, Платона или Сократа, к примеру. Античных мыслителей.

— Сократа, значит. Господи, доктор Морроу, ему же всего семь лет! — воскликнул Терри Финн. — А что, если ему будет неинтересно?

— Ему будет интересно. Поверьте мне. Только не забывайте по ходу чтения делать комментарии от себя. Как только Джастин увлечется, он начнет воспринимать все написанное буквально. В противовес суждениям, которые он будет находить в книгах, вы должны будете говорить о собственном понимании истинного и ложного, добра и зла. Джастину вовсе ни к чему осваивать азы морального релятивизма. Ему нужно понять, что есть добро и что есть зло. Я не уверен, что он это сейчас понимает.

— Что вы имеете в виду, доктор Морроу? — спросила Марта.

— Джастин воспринимает все очень абстрактно. К примеру, когда он разжигает огонь, то понимает, что в пламени есть разрушительная сила, но он понимает также, что пламя замещает собой то, что в нем сгорает. Он не видит в этом ничего дурного. Он создал нечто. Его интересует именно созидание, а не разрушение. Позвольте ему развивать творческое начало, но при этом четко укажите, где проходят границы дозволенного. Он должен осознать, что у поступков могут быть последствия.

Терри подался вперед.

— Так мы же и пытаемся, объясняем…

— Мистер Финн, я не стремлюсь прочесть вам лекцию о том, как следует воспитывать детей. Джастин — очень необычный ребенок. Как только вы поймете, как работает его сознание, вам станет ясно, что его потребности и мотивы могут идти вразрез с общепринятыми, и сможете на них адекватно реагировать.

— Доктор, а это может быть как-то связано — ну, вы знаете — с обстоятельствами его зачатия? — спросила Марта. До этого Финны никогда не касались этой темы в общении с доктором Морроу, но знали, что в соответствии с действующими законами информация должна была содержаться в медицинских документах.

Доктор Морроу промычал что-то, не раскрывая рта, и отрицательно помотал головой.

— Нет, не думаю. Я обязан написать отчет о результатах обследования Джастина, и если обнаружатся какие-то аналогии с поведением других клонированных детей, то, может быть, кто-нибудь — из университетской лаборатории, к примеру, — проведет исследование. Для меня, для вас, для себя самого Джастин будет оставаться просто мальчиком. Нормальным мальчиком. Если он чем-то и отличается от остальных детей, так это исключительно высоким уровнем развития. Что влечет за собой некоторые сложности, бывает болезненным и иногда пугает. Но мальчик не обладает никакими сверхспособностями. Он не уродец. Он не единственный клонированный ребенок, которого я наблюдаю, и могу вас заверить, что проблемы, возникающие у клонированных детей, так же разнообразны, как и у неклонированных. Не более и не менее серьезны.

Они ехали домой, и, сидя в машине с раскалывающейся головой, Марта чувствовала, как презрение к поведению мужа на консультации жалит ее, словно целый рой забравшихся под кожу пчел. Он давно уже ныл по поводу доктора Морроу: это пустая трата денег, не нужен нашему сыну психиатр, делай, что хочешь, только меня в это не втягивай. И вот, пожалуйста, соблаговолил-таки выбраться на одну встречу и давай изображать из себя заботливого отца! Но Марта молчала. Джастин остался с няней, скоро они приедут домой, а она твердо решила больше не ругаться с мужем в присутствии ребенка. Если начать выяснять отношения сейчас, это наверняка продолжится и дома.

Она сказала Терри, что завтра зайдет за книжками. В торговом центре на Сорок первой улице, кажется, есть магазин вроде того, что доктор описывал; еще она попробует посмотреть в сетевых книжных и в том магазинчике, где продают литературу для альтернативных методов обучения. То, что сказал доктор, показалось ей несколько странным, но, с другой стороны, какому родителю не будет приятно услышать от психолога, что ваш ребенок умен, что он развитой, зрелый, нормальный? Ей всегда казалось, что психологи не любят применять это слово, но доктор Кит сказал именно так.

Теперь у нее был план. Она почувствовала себя лучше. С ее сыном все будет в порядке. В конце концов, дети никогда не бывают такими замечательными, как родителям хотелось бы, но ведь они вовсе не такие ужасные, как нам порой представляется. Рассудив таким образом, Марта протяжно вздохнула, будто выпуская наружу копившееся многие месяцы напряжение; машина тем временем поравнялась с желтым пожарным краном у самых дверей в их гараж — тут Терри наконец признался, что у него роман с другой женщиной.

29

Неизвестно отчего, может, оттого что ему хотелось убежать от себя или, по крайней мере, от той части своей души, которая была накрепко привязана к пригороду Чикаго, где он родился, ходил в школу, женился, но временами, глядя на деревеньки Новой Англии, разбросанные тут и там по склонам гор или примостившиеся у самой кромки далеких дремлющих ледников, Дэвис начинал вдруг чувствовать тоску по сельской жизни. А вот Брикстон, городок в штате Небраска, вызывал совсем другие эмоции. Когда после утомительного трехчасового марафона, начавшегося в аэропорту Линкольна, они с Джоан въехали в город во взятом напрокат «форде-таурус», Дэвису показалось, что от каждого аляповатого почтового ящика, каждого наличника в подчеркнуто деревенском стиле, от гаражных дверей, украшенных красно-белой эмблемой «Корнхаскерс» — футбольной команды университета штата Небраска — так и веет безысходностью. Он как-то сразу проникся сочувствием к каждому выросшему в этом городе ребенку: подростками они, наверное, чувствовали себя здесь, как в колонии для несовершеннолетних.

— Ты обратил внимание? — спросила Джоан.

— На что именно?

— На тот щит у въезда в город. «Брикстон, штат Небраска. Здесь провел детство профессиональный футболист Джимми Спирс», — процитировала она.

— Что ж, значит, мы попали туда, куда нужно, — проговорил Дэвис. За окном мелькнула заправка, допотопная, с механическим цифровым литромером. — Черт возьми, ты только посмотри на эти античные руины!

«Господи, что я здесь делаю?» — вдруг подумал Дэвис.

Когда на его электронный адрес пришло письмо с этим сообщением, Мур посчитал его вполне перспективным, в отличие от полудюжины других, которые ему приходилось проверять за последние два года. Не исключено, конечно, что зацепка казалась Дэвису такой интересной лишь на фоне остальных; он-то ожидал получить из интернета куда больше ценной информации. За эти годы он четко уяснил для себя одно: аудитория любого сайта, посвященного борьбе с преступностью, едва ли выходит за пределы спальни администратора этого самого сайта. У интернета, бесспорно, огромное число пользователей — вот только достучаться до них с его помощью оказалось не так-то просто!

«И что здесь делает Джоан?» — это была его следующая мысль.

Если быть честным с самим собой, он-то отлично знал, почему попросил ее присоединиться к нему в этой поездке. Джоан была наделена необычайной чуткостью, будто в ее мозг был встроен механизм, мгновенно выявляющий типов с гнильцой, как счетчик Гейгера выявляет распадающийся уран. Да и вообще он уже давно ждал возможности по-настоящему вовлечь ее в свою тайную охоту. Он действовал исключительно из эгоистических побуждений, сознавая, что чем больше она будет участвовать в его делах, тем меньше станет упрекать, а значит, тем лучше он, Дэвис, будет себя чувствовать. Поиски убийцы Анны Кэт были теперь главным делом, смыслом его жизни, а Джоан оказалась единственной, с кем он мог об этом поговорить. Если бы Дэвис продолжал посещать консультанта по семейным отношениям, тот наверняка сказал бы, что любые отношения с женщиной на стороне являются симптомом неблагополучия его брака. И отрицать это было бы бессмысленно.

Дэвис не так уж часто получал отклики на просьбу, размещенную в интернете, но регулярно проверял свой анонимный почтовый ящик, один раз утром и один раз вечером. На этот адрес обычно приходили сообщения, отправителя которых невозможно было отследить. В письмах бывали какие-то клочки информации — зацепки или предложения, а иногда просто слова сочувствия. Однако чаще писали всякие ненормальные, охотники за объявленной им наградой в двадцать пять тысяч долларов. Тем не менее все сообщения он аккуратно сохранял и каталогизировал.

По мере того как от нанятого им частного детектива поступали новые фотографии, портрет убийцы Анны Кэт становился все более законченным — Дэвис твердо верил в это… Или ему хотелось в это верить? Ведь на самом деле у него не было возможности узнать, приближается ли портрет к оригиналу, похоже ли это лицо на лицо разыскиваемого им человека. Безусловно, оно постепенно становилось все более живым, более реалистичным, однако после того как Дэвис вводил все переменные, программа «Фэйсфорджер», которую он уже два раза обновлял и в которой изрядно поднаторел за это время, выдавала все меньше и меньше вариантов.

В сети были десятки сайтов, где вывешивались и обсуждались реальные криминальные истории. На некоторых из них заявляли о желании опубликовать случай Дэвиса в том или ином виде. Он опустил большую часть деталей, которые могли бы его выдать, в том числе и место действия, защитив таким образом неприкосновенность своей частной жизни, и все же картина получилась достаточно полной, и про награду было заявлено открытым текстом. Ни много ни мало — двадцать человек заявляли, что знают или видели злодея, как правило, в момент, когда он покидал их город.

Некоторые зацепки он отметал сразу, в основном потому, что они казались ему неправдоподобными. Были и такие, которые он проверял, не выходя из дома, с помощью размещенных в сети официальных баз данных. Одно из сообщений привело Дэвиса в Милуоки. Там он наведался в дилерский центр «Тойоты» и познакомился с неким Дэйвом Дибартоло, агентом по продажам. Дибартоло был так похож на изображение убийцы, получавшееся в «Фэйсфорджере», что делалось как-то жутко. Чтобы получше присмотреться к этому типу, Дэвис даже попросил устроить тест-драйв на «королле» и купил автосигнализацию. В результате Дибартоло пришлось переместить первым номером в печальный список потенциальных подозреваемых, которых он проверил и решил, что он «слишком молод» или «точно не он».

На сей раз Мур получил мейл от человека по имени Рикки Вайс из Брикстона, штат Небраска.

«Тот, кого вы ищете, родом отсюда, — писал Вайс. — Его зовут Джимми Спирс. Он — знаменитость».

Дэвис некоторое время переписывался с этим Вайсом и выяснил, что Джимми Спирс уже переехал, а его родители по-прежнему живут в Брикстоне. Спирс был третьим запасным разыгрывающим в профессиональной команде «Майами Долфинз». Во время телевизионных трансляций его можно было заметить на боковой линии поля. Он подавал сигналы совещающимся на поле игрокам: специальный бирюзово-оранжевый флаг — дорогая, кстати сказать, вещь — использовался для передачи зашифрованных сообщений от координатора нападения на линию схватки за мяч.

Найти фотографии Спирса было совсем нетрудно, и Дэвис собрал все. Он даже заказал журнал команды, чтобы добавить в коллекцию официальную фотографию. Блондин, хорош собой. Дэвис убедился, что Спирс похож на портрет из «Фэйсфорджера» — волосы и нос, пожалуй, нет, зато определенно глаза, подбородок и складки в уголках рта. Он сопоставил изображения Спирса со снимками Джастина — вполне можно было предположить, что это один и тот же человек.

Однако больше всего Дэвиса заинтересовала одна деталь в биографии игрока. Сначала об этом писал, не приводя никаких доказательств, Рикки Вайс, а потом информация подтвердилась, когда Дэвис прочитал официальную биографию Спирса.

«Джимми был одним из лучших игроков в университетской команде, — писал Вайс. — В тот сезон, когда Северо-западный университет прорвался в «Кубок Розы», он оказался шестым среди претендентов на Кубок Хайсмана».[13]

Дэвис не был футбольным фанатом, но помнил, как несколько лет тому назад поднялась шумиха вокруг «Уайлдкэтс», команды Северо-западного университета, демонстрировавшей потрясающие успехи несколько сезонов подряд. Джоан болела за университетские команды (в основном, конечно, за свою родную, из Калифорнийского), а вот Грегор был выпускником Северо-западного и становился совершенно невыносимым, когда «Кэтс» выигрывали: пыжился от гордости да еще напяливал что-нибудь отвратительно фиолетового цвета. Все это Дэвис помнил и все же вздрогнул, когда прочел в биографии: «Джимми Спирс, разыгрывающий (куотербек). Возраст: 29. Университет: Северо-западный».

Десять лет тому назад, в год убийства Анны Кэт, Джимми Спирс учился меньше чем в пяти километрах от Нортвуда. А на время рождественских каникул все игроки отправлялись в Эванстон тренироваться перед «Кубком Аллигатора» — Дэвис специально уточнял.

Этого было вполне достаточно, чтобы считать Джимми первым в списке подозреваемых. Пока, по крайней мере.

Ориентируясь по скачанной из интернета карте города Брикстона, в которой, как выяснилось, расположение улиц давалось очень приблизительно, они сделали полный круг. Поплутав еще немного, Дэвис решил вернуться на заправку — ту, что они видели на въезде в город.

Дэвис подошел к прилавку с окошечком из оргстекла, таким грязным и поцарапанным, что дородный бородатый продавец выглядел как свидетель по уголовным делам, лицо которого специально затемнили, чтобы показать по телевизору. Сначала Дэвис сунул в окошечко пятнадцать долларов и попросил бензина на все, а потом прокричал:

— Не подскажете, где тут начальная школа?

— Да у нас что начальная, что средняя — без разницы. — Из-за пуленепробиваемого барьера голос продавца прозвучал глухо и чуть ли не на октаву ниже естественного. — Короче, это в конце Клифтона, — сообщил он и объяснил, как туда проехать.

— Как ты думаешь, это все-таки он? — спросила Джоан, когда Дэвис, заправившись, вернулся в машину и они тронулись. Эту тему они уже неоднократно обсуждали в течение прошлой недели.

— Я знаю столько же, сколько и ты, — ответил Дэвис.

Он не хотел, чтобы его сомнения исказили ее собственные ощущения.

— На Джастина он похож, это точно.

Дэвис вызвал в памяти одну из последних фотографий Спирса и распечатку фоторобота и снова мысленно сравнил их, глядя куда-то вверх и влево.

— Все это так непросто.

Брикстонская начальная школа (добротная, из красного кирпича) находилась в самом конце Клифтон-стрит. От здания средней школы ее отделяли посыпанная толченым углем беговая дорожка и поле, на котором виднелись и свежевыкрашенные стойки для американского футбола, и ворота с сеткой для футбола европейского. Вдоль одной из боковых линий располагались две трибуны по пять рядов.

На стоянке не было указателей «для гостей» и «для персонала», поэтому они оставили свой «таурус» рядом с чистенькой, хотя и старой, «хондой-цивик» и отправились в кабинет директора — план действий они оговорили сразу после покупки билетов на самолет.

— Здравствуйте, — сказала Джоан и улыбнулась даме в приемной. На столе у дамы стоял огромный старый телефон с квадратными пластмассовыми кнопками для каждой входящей и исходящей линии: на некоторых были номера, некоторые светились, другие нет, — чтобы нажать такую кнопку, требовалось значительное физическое усилие. — Мы с мужем, наша фамилия Дивер, подумываем, не переехать ли в этот район. Нельзя ли нам посмотреть вашу школу?

Дэвис заметил, как Джоан, произнося «мы с мужем», поежилась.

— Что ж, замечательно. Добро пожаловать в наш город — если вы все-таки решите переехать. А где вы сейчас живете?

— В Сент-Луисе, — поспешно сообщил Дэвис. Он не был уверен, успели ли они оговорить эту деталь, но, как только выдал свой вариант, подумал, что Джоан могла бы соврать не хуже, а может, даже и лучше. По здравом размышлении стоило просто сказать «в Чикаго». Так они уж наверняка не запутались бы.

— Жаль, что вы не позвонили заранее, чтобы можно было организовать экскурсию, — сказала секретарь и огляделась, словно кого-то ища. Тут дверь за ее спиной распахнулась и появилась еще одна женщина. Она была помоложе, одета в строгий желто-коричневый костюм, а шейный платок в клетку прикрывал шею и ключицы. Волосы аккуратно собраны в пучок.

— Добрый день, — поприветствовала она.

— Мэри, — обратилась к ней секретарь, вставая, — это…

— Грег и Сьюзан Дивер, — представилась Джоан.

— …Они хотели бы посмотреть школу. Правда, им не назначено.

— Это ничего, — проговорила Мэри. — Я директор школы. Меня зовут Мэри Энн Мэнкофф.

— Мы не станем вам мешать. Мы просто хотели пройтись по школе, если не возражаете.

— Я сама вам все покажу. Много времени это не займет.

— Да, но мы не хотели бы вас беспокоить, — попытался возразить Дэвис. На самом-то деле они надеялись, что смогут побродить по зданию без всякого сопровождения.

— Что вы, какое беспокойство! Эллис, мы вернемся минут через пятнадцать.

Они прошлись взад-вперед сначала по одному коридору, потом по другому. Мэри Мэнкофф тем временем устроила им испытание: пришлось отвечать на подробные вопросы об их придуманной только накануне биографии. У них семилетний сын. Сами они врачи, надеются открыть практику неподалеку отсюда.

— Да что вы говорите! Что ж, в наших краях врачам будут рады.

Джоан старалась построить разговор так, чтобы директриса отвечала на вопросы, а не задавала их. Дэвис отметил про себя, что Джоан очень натурально и убедительно проявляла заинтересованность в том, насколько успешно ученики данной школы сдают тесты университета штата Айова и какой процент выпускников поступает в этот университет. Директор Мэнкофф даже показала им класс: открыла дверь в одну из комнат, — и на них тут же уставилось несколько любопытных мордашек. Мэри жестом попросила прощения за вторжение. Учительница была немного удивлена, но кивнула понимающе.

Затем директор Мэнкофф заговорила о статистических показателях; каждый раз, переходя к следующему пункту, она загибала палец: какое место занимает школа в рейтинге штата, какие у детишек результаты в нормативах по чтению, средний бал выпускников школы по Тесту американского колледжа — ACT. За разговором они успели вернуться к дверям директорского кабинета, и Дэвис уже было собрался задать их главный вопрос, но тут они остановились возле узкого коридора, который он поначалу не заметил.

— Давайте я покажу вам нашу библиотеку, — сказала Мэри Энн. — Это предмет нашей особой гордости.

Помещение библиотеки оказалось на удивление просторным для начальной школы. Вдоль каждой стены стояли стеллажи с книгами и еще четыре наполовину заполненных открытых стенда. В дальнем углу на маленьких половичках устроилась группа малышей, человек пятнадцать. Библиотекарь читала им рассказ о подростках, распутывающих ужасное преступление. Мэри Энн шепотом сообщила своим гостям, что эта библиотека — дар одного известного местного писателя. Он и для средней школы такую же построил.

Они постояли, старательно делая вид, что восхищаются встроенными полочками и медными табличками, разделяющими книжки по системе, которая используется и в библиотеке Конгресса США. Неожиданно Джоан заметила кое-что интересное, легонько подтолкнула Дэвиса и кивнула в направлении одного из стендов с надписью: «Архив школы города Брикстона».

Тем временем к Мэри Энн подошла учительница — Дэвис предположил, что это была классная руководительница ребят, которым читали книжку — и обратилась к директору:

— Мэри, можно вас на секундочку? Я по поводу пятничного собрания.

Директриса сказала, что покинет их ненадолго, и вышла вслед за учительницей в коридор.

Дэвис и Джоан направились к полкам с архивными документами. Джоан просмотрела и перебрала с десяток кожаных корешков в поисках нужного им года. Дэвис прикинул в уме возраст Джастина, год рождения Джимми Спирса — сложить, вычесть.

— Этот. Видишь. Он был тогда в первом классе.

Джоан раскрыла томик в синем переплете, присела на корточки, и ее колени, обтянутые фланелевой юбкой, послужили им столом. Она перелистывала страницы, Дэвис заглядывал ей через плечо. На каждой странице в специальные уголки были вставлены фотографии класса. Во времена его детства школьников ставили рядами на трибунах школьного спортзала, а самые низкорослые стояли на полу. На этих фото все выглядело иначе: двадцать портретиков учеников в овальных рамках и в центре такой же портрет учительницы. Каждую фотографию сопровождал список имен и фамилий в том порядке, в каком дети были расположены на снимке; списки были приклеены скотчем (довольно неаккуратно, так что торчали желтые края). Джоан и Дэвис стали внимательно просматривать списки. Она первая нашла то, что их интересовало.

Престон, П.; Спирс, Дж.; Томс, Л.; Хейли, Л…

— Вот. — Она ткнула в фотографию.

Дэвис присмотрелся к снимку. Проверил имя и фамилию по списку. Взглянул на Джоан. Та пожала плечами. Маленький Джимми был абсолютно непохож на семилетнего Джастина.

— Простите, что пришлось вас оставить. — Директор Мэнкофф стояла у них за спиной. — Я вижу, вы заинтересовались историей школы. А это Джимми Спирс. Вот здесь. Второй слева. Известный футболист.

— Очень интересно, — произнес Дэвис.

— Вы, должно быть, очень им гордитесь, — сказала Джоан.

— Разумеется, гордимся.

Через полчаса Дэвис и Джоан уже сидели в местной забегаловке с удивительно оригинальным названием «Брикстонская закусочная». Они заняли столик у окна, устроившись друг напротив друга на мягких диванчиках, обтянутых искусственной кожей красного и синего цвета. Здесь у них была назначена встреча с Вайсом. Договорились на час дня, и он вот-вот должен был подойти.

На входной двери кафе был прикреплен колокольчик. Несмотря на то что время было обеденное, Джоан и Дэвис были единственными посетителями и единственными, кто обернулся, заслышав тоненькое треньканье. Вошел мужчина очень маленького роста. Туловище у него было нормального размера, а ножки совсем короткие, так что походка получалась утиная, вразвалочку. Тело Вайса покрывала буйная растительность: кустики волос выглядывали из-за воротника и из манжет рубашки, — а сквозь крупную сетку бейсболки виднелся розовый, веснушчатый и совершенно лысый череп.

— Здравствуйте. Вы судья Форак? — спросил Рик и протянул руку.

Джоан бросила на Дэвиса любопытный взгляд, но промолчала.

— Добрый день, — сказал Дэвис.

Рик присел рядом с ним и поинтересовался:

— Ну как, вы все выяснили? Стоит уведомить мой банк, чтобы они ожидали скорого поступления на счет? — Он произнес это с саркастической усмешкой, давая понять, что ни у него, ни у Дэвиса, конечно же, нет ни знакомых банкиров, ни тем более счетов в каких-либо банках.

— Это не он, — проговорила Джоан.

Лицо их собеседника мгновенно вытянулось, лоб покраснел, он весь напрягся.

— Как это? Сначала посылаете рисунок — считай портрет Джимми Спирса. А теперь? Я же вам его нашел!

— Она все правильно говорит, — вступил Дэвис. — Это действительно не он.

Вайс звонко хлопнул по столу обеими руками. Пальцы он вжал в пластиковую поверхность с таким остервенением, что ногти побелели.

— Обобрать меня вздумали?

— Ну что вы, вовсе нет, — сказала Джоан.

— Так я и знал! Вы и не собирались мне платить!

— Если бы мы и вправду хотели вас обобрать, мы бы и встречаться с вами не стали. — Дэвису было ужасно противно оправдываться. И все же он продолжил: — Мы пришли сюда просто из вежливости, — произнес он на тон ниже, надеясь, что это образумит Рика, но понимая, что вряд ли.

— Но ведь это он! Это точно Спирс. Вы должны мне поверить! — Рикки с трудом сдерживался, чтобы не заорать, так что голос его звучал злобно и хрипло. Он достал газетную вырезку с фотографией футболиста, приклеенную на один листок с портретом, который Дэвис разместил в интернете, и начал поносить местного героя:

— Джимми, он знаете какой, он на все способен. Я-то его знаю. С детства знаю, понимаете? Он всегда считал, что он особенный. Что ему все можно. Слышали бы вы, какие про него девчонки истории рассказывают! Что он их делать заставлял. Как он измывался над ними, пользуясь тем, что звезда футбола — тогда еще, в школе. Для наших мест играть в школьной команде по футболу — это круто. Стал парень знаменитым — вот и сдвинулся. Психом вроде как стал. Я же говорю: вы бы слышали, что он творил! Могу устроить встречу с девчонками, которые его знали, чтоб вы поверили…

Дэвиса никакие истории не интересовали.

— Поймите, Джимми не тот, кого мы искали. — С этими словами он достал из нагрудного кармана заранее приготовленные пятьдесят долларов и пододвинул купюру Рику. — Это вам. Извините за беспокойство.

Вайс яростно смял бумажку, словно собирался швырнуть ее Дэвису в лицо. Но все-таки взял.

— В гробу я тебя видал, понял, Форак! — прошипел он, вскочил и поковылял к двери своей смешной раскачивающейся походкой. Обернулся, ткнул пальцем в Джоан и рявкнул: — И тебя, сука!

Входная дверь хлопнула и жалобно звякнула; стоявшая за прилавком девушка вздрогнула, поглядела в их сторону и пролепетала какие-то извинения. Наверное, от лица городской общественности, подумал Дэвис.

Тем же вечером, в Линкольне, они сидели в баре гостиницы «Марриотт» неподалеку от аэропорта. Над головой бубнил телевизор: шел репортаж с бейсбольного матча.

— Мне так жаль, — сказала Джоан.

— Жаль? — Дэвис искренне удивился. — О чем это ты?

— Мне хотелось, чтобы это оказался именно он. Я думала, это вполне мог быть он.

Дэвис отпил виски и проглотил так быстро, что даже не успел почувствовать вкуса. Он отхлебнул еще немного и на сей раз подержал на языке.

— А я нет. То есть мне тоже хотелось, чтобы это оказался он, но мне с самого начала казалось, что шансы невелики.

— Правда?

Дэвис пожал плечами.

— Днем — звезда футбола, ночью — насильник и убийца. Тот, кто убил Анну Кэт, был чокнутым ублюдком. Он не мог быть всеобщим любимцем, спортивной звездой.

— Вообще-то в университетских спортивных командах всегда полно психопатов, по опыту знаю, — заметила Джоан. — И потом, если ты считал, что версия тупиковая, зачем же мы сюда приехали?

Дэвис поднял глаза. Эти слова она наверняка произнесла с улыбкой. Да, так и есть.

Надежда на удачу, конечно, была, но теперь он понимал, что проделал весь этот путь не только из-за Джимми Спирса. Теперь было ясно: сюда стоило ехать ради этого самого момента — они наедине, у них общее тайное дело, немного незаконное, они сидят в баре, где их никто не знает, за сотни километров от дома и всего в паре шагов от двух пустых номеров: для некурящих, с огромной кроватью — один на его имя, один на ее.

— Так ведь никогда нет полной уверенности… — вот и все, что он произнес вслух.

Дэвису казалось, что Джоан хочется ему в чем-то признаться. Но в чем?.. Он иногда представлял себе, что было бы, окажись они вдвоем в интимной обстановке. Честно говоря, представлял это довольно часто. Но, позволив видению задержаться лишь на секунду-другую, отмахивался от него и тут же начинал себя упрекать. Думал о ее мальчиках, ее мужчинах: школьные привязанности, университетские увлечения, романы с коллегами. И всем без исключения завидовал. И всей душой ненавидел того монстра, что напал на нее в Хьюстоне, ненавидел почти так же сильно, как подонка, лишившего его единственной дочери.

— Кстати о чокнутых, — прервала она его мысли. — Ты видел отчеты психолога Джастина?

Конечно, она обозвала Джастина «чокнутым» в шутку. У Джоан было особое чувство юмора — он понимал и даже ценил его, но этот укол оказался довольно болезненным. С тех самых пор, как Дэвис посвятил ее в тайну уникального преступления, совершенного ради появления Джастина на свет, подобные пренебрежительные высказывания задевали его, и несмотря на то что Джоан с готовностью отправилась с ним в эту поездку, он все-таки обижался на нее немного: роль сообщника, очевидно, по-прежнему ее тяготила, и потому она была щедра на язвительные замечания. Кроме того, Дэвис чувствовал себя в ответе за Джастина. Пожалуй, это были чувства, схожие с родительскими.

И он снова удивился: «Что она здесь делает?» Он пытался ответить себе на этот вопрос, когда она согласилась отправиться с ним в Брикстон. Он сделал еще одну попытку уже в самолете, когда они уселись рука к руке, без лишних споров о том, кто займет подлокотник.

— Отчеты видел. И что?

— Разве тебя это не беспокоит?

— Он ведь ребенок. С детьми всегда трудно.

— Ну да. И с некоторыми особенно. Потому мы и называем их «трудными».

— К чему ты клонишь?

— Неужели тебя ни капли не волнует, что у Джастина гены убийцы и что в возрасте семи лет в его поведении уже наблюдаются проявления жестокости?

— Ты хочешь сказать, мы создали монстра?

— Так. Во-первых, давай-ка без этого «мы», кемосабе,[14] — проговорила Джоан и подозвала бармена, чтобы заказать еще каберне. — А во-вторых, неужели ты можешь оставаться спокойным? Ты ведь и сам видишь, с парнем явно не все в порядке.

— Брось. Роль природы. Роль воспитания. Да нет ни одного исследования, которое доказывало бы, что клонированный ребенок может унаследовать от донора склонность к насилию. Уверяю тебя, Джоан, генетика тут совершенно ни при чем. Если у отца-убийцы вырастает убийца-сын, то исключительно потому, что парнишка насмотрелся на папашу. Или потому, что они существуют в одной и той же социально-экономической среде. А вовсе не из-за какого-то там гена злобности.

— Воровство. Пиромания. Жестокое обращение с животными. Три одинаковых картинки, Дэвис. Это же джекпот.

— Эти твои аналогии с азартными играми звучат не слишком убедительно. — Он потер глаза. — Жестокое обращение с животными? Это ты о чем?

— У соседей погибла собака.

— И что?

— Мать считает, что это могло случиться из-за Джастина.

— А что говорит доктор Морроу?

— Он в этом не уверен. Он симпатизирует Джастину. Считает, что мальчику просто скучно, — вот он и развлекается.

— Видишь, возможно, это простое совпадение.

— Как ты можешь так легко ко всему этому относиться?

— Так ведь даже его психолог не видит поводов для беспокойства.

— Ты бы лучше подумал, что стало бы с его спокойствием, узнай он всю правду о Джастине.

У Дэвиса оставалось полстакана виски, но он заказал еще одну порцию, поскольку бармен как раз посмотрел в его сторону. Весь оставшийся вечер они сидели почти не разговаривая, потягивали спиртное и не обратили внимания на усатого мужчину в дорогом костюме с крошечным блокнотом в кожаном переплете. Он сидел в одиночестве за дальним столиком — оттуда была отлично видна барная стойка.

Они поднялись, дошли до двери в комнату Джоан и на мгновение замерли. Им хватило бы улыбки, жеста, смущенного смешка, чтобы взять и изменить навсегда свою жизнь.

— Кто такой судья Форак? — спросила Джоан.

Они смотрели друг другу в глаза так долго, что уже перестали от этого смущаться.

— Понятия не имею, — выговорил Дэвис и нервно рассмеялся.

— Ага. — Джоан начала медленно поворачиваться к двери, по-прежнему не отрывая глаз от Дэвиса, будто он был севером, а она — стрелкой компаса.

— Спокойной ночи, Джоан, — сказал Дэвис.

— Спокойной ночи.

30

— Так он тебе не заплатит?

— Нет.

— Почему?

Рик Вайс откинулся на спинку стула так резко, что ножки царапнули по линолеуму.

— Да потому что он — козел. Козел, который хочет нас с тобой обобрать. — С этими словами он яростно пнул стол.

— Но ведь это точно он, да? Джимми Спирс? Он его ищет?

— Ясное дело, его. Уж будь уверена, богатенький судья вроде него черт знает куда не поперся бы только ради того, чтоб «спасибо за беспокойство» сказать. Для этого компьютер есть.

Он с раздражением отбросил почту, несколько длинных конвертов, и взялся за газету «Спортс Иллюстрейтед» за двадцатое сентября. Он бездумно пролистывал страницы, не задерживаясь ни на фотографиях, ни на заголовках. Пег, жена Рика, уселась напротив. Ее бледное хмурое лицо выражало беспокойство: тайно от мужа она уже успела набрать кредитов на шесть тысяч по карточке «Виза», поскольку надеялась выплатить все из огромной суммы, которую они вот-вот должны были получить за голову Джимми Спирса.

— Чего ж он не платит?! — воскликнула Пег.

— Козел, я же говорю!

— Точно, козел!

— Чертов жулик, вот он кто, а не судья! — заявил Рик.

Каждую субботу Рикки и Пег усаживались перед телевизором и смотрели шоу, в котором показывали преступников, ударившихся в бега: всяких там грабителей банков, убийц, растлителей малолетних. Пару раз они звонили, хотя и знали, что наводки так себе, жиденькие. Зато когда Пег зашла на сайт добровольных борцов с преступностью и наткнулась на сделанный Дэвисом фоторобот, она поняла: вот он, их долгожданный счастливый билет.

— На кого, по-твоему, он похож? — спросила Пег у мужа в тот же день, протягивая ему распечатку.

— Черт меня подери! — изумленно выдохнул Рик. Он еще не успел прочесть туманное пояснение, которым снабдил этот портрет Дэвис. — Да ведь это Джимми!

— Вот и я так подумала.

— Да тут и думать нечего, верняк!

Джимми Спирс учился в одном классе с Риком и был на два года старше Пег. Они с Риком принадлежали к разным компаниям: удел Рика — авторемонтная мастерская, борьба, жевательный табак; Джимми готовился к Эй-пи-экзамену по английскому,[15] занимался футболом, курил дорогие сигареты, — но Рик всегда считал Джимми хорошим парнем. С тех пор как молодой футболист впервые засветился в «Кубке Розы», каждая случайная встреча с Джимми в коридоре Брикстонской средней школы превращалась у Рикки в увлекательные истории о его закадычном друге-спортсмене, которыми он развлекал свою компанию, собиравшуюся по четвергам в пивной «У Милли» на Пайониер-стрит.

Однако, увидев знакомое лицо на подсунутой Пег бумажке, Рик придумал совсем другую басню, за которую они с женой могли отхватить двадцать пять тысяч баксов. Потом были письма по электронной почте на адрес, оставленный судьей Фораком, потом договорились, что судья сам приедет в Брикстон — и тут уж Рик стал представлять себе, как будет брать деньги из банкомата, а на счету все равно будет пятизначный остаток.

— Да я ж этому гребаному Фораку просто сдал Джимми Спирса. Что бы парень там ни напортачил, он ведь был мне другом, а я его вот так, на тарелочке с каемочкой, господину судье преподнес. И что? Этот самый судья вздумал меня теперь облапошить! Вот увидишь, на следующей же неделе нашего Джимми либо заметут, либо прикончат. И скорее второе, помяни мое слово. — Он для убедительности потряс перед носом Пег пальцем. — Во-от, во-от почему этот Форак такую секретность развел! Он пришить этого сукина сына собрался.

— Да неужто?

Рик кивнул и перешел на заговорщический шепот:

— Я тебе говорю: со дня на день кто-нибудь обнаружит окоченевший труп Джимми Спирса. Еще все газеты об этом напишут!

— Господи Иисусе! — вымолвила Пег. — Вот тогда-то мы голубчика-судью и заложим, да?

— Еще как! Мы даже лучше сделаем. Мы сольем эту историю газетчикам.

— Ага, — сказала Пег и заулыбалась от удовольствия и нежности к мужу.

Рик взял со стола «Спортс Иллюстрейтед» и сунул ей под нос обложку.

— Вот они, — сказал Рик, — они заплатят нам двадцать пять штук.

— Думаешь?

— Черт побери, это десятая доля того, что они платят моделькам в купальниках. А на нашей сенсации они куда больше заработают. Этот мужик, судья, вместе с какой-то дамочкой разыскивают Джимми. Он явно малый не дурак. Прикинутый и все такое. Да и связи небось имеются. У-у, надутый поганец! Убьет нашего Джимми, и ничего ему за это не будет. И тут мы с тобой: раз — и выведем его на чистую воду. У «Спортс Иллюстрейтед» — горяченькая сенсация. У нас — приличный куш. Попадем с тобой на Эн-би-си, в криминальные новости. А то и к Опре, Дженни или Рикки.[16] Вот так-то!

— Сла-а-а-ава, — мечтательно протянула Пег и заерзала на стуле.

— Слава и богатство, милая! Слава и богатство!

31

Кем только не побывала Джеки Мур за свою жизнь: первой красавицей в школе, танцовщицей в группе поддержки в колледже, главой отдела по связям с общественностью, мамой и домохозяйкой, активной участницей всяческих благотворительных мероприятий, одинокой обитательницей загородного дома, женой, обойденной вниманием, пациенткой психиатра с лечением на дому, алкоголичкой, которую никто не пытался лечить. Теперь, когда ей было уже под пятьдесят, из всех ролей ее больше всего грели первая и последняя (не считая материнства). Но только последняя осталась за ней.

Иногда она ложилась поспать днем, не для того чтобы отдохнуть, скорее чтобы не видеть света. Занавески в доме были почти всегда задернуты. Дэвиса это, видимо, тоже устраивало, или он просто не замечал.

Она редко пользовалась компьютером мужа, но в это утро зашла в его голубую комнату и уселась перед монитором со стаканом джина «Танкерей», разбавленного тоником. Вскоре она, словно нехотя, небрежно щелкала пальцами по клавиатуре. Джеки сама не знала, что именно пытается обнаружить. Может, фотографии Джоан Бертон в голом виде?

Она фыркнула: что за глупая мысль! Дэвис не такой простак. И не пошляк. Она просмотрела его переписку за год. Ничего. Иногда они обменивались письмами. Но только по работе.

Тогда она стала копаться в папках и директориях и наткнулась на очень странную вещь. Совершенно необъяснимую. Она нашла десятки, нет, сотни файлов, каждый из которых представлял собой портрет мужчины. Картинки были очень реалистичными, почти как фотографии. И все же, присмотревшись, можно было заметить изъяны: несовпадение размеров разных частей изображения, неправдоподобно резкие тени, неестественный цвет кожи, слишком однородный на некоторых участках. Каждая картинка была как фоторобот, вроде тех, что распространяет полиция, правда, сделанный при помощи гораздо более совершенной программы. Лица были почти как настоящие, но с фотографией ни за что не спутаешь.

В названиях файлов указывались даты (самая ранняя пятилетней давности) и буквенные обозначения версий. Более поздние изображения были явно качественнее, чем ранние. У самых последних версии почти не отличались друг от друга: то же лицо, только с другой прической или чуть старше. На каких-то картинках был юноша лет двадцати, а на других — мужчина лет на десять-пятнадцать старше. Причем это явно был один и тот же человек. Менялись только некоторые черты, тон волос, чуть-чуть глаза. Каждый раз примерно одинаковый овал лица. Каждый раз поворот три четверти. И — хотя это, очевидно, получалось из-за особенностей программы — какой-то усталый, безразличный взгляд. Конечно, любое лицо, нарисованное компьютером, будет выглядеть бесстрастным и невозмутимым, но в данном случае это как-то особенно бросалось в глаза.

А еще Джеки обнаружила много цифровых фотографий маленького мальчика. Просмотрев первые несколько снимков, она почувствовала, как все внутри потяжелело и сжалось. Подозрения о романе с Джоан тут же отошли на второй план, теперь она испугалась, что муж оказался замешанным во что-то совершенно невообразимое.

Если уж на то пошло, в компьютере мужчины средних лет вполне можно было бы наткнуться на фото какой-нибудь порнозвезды в немыслимой позе и еще более немыслимом костюме, ласкающей силиконовое богатство на фоне убогонькой декорации, — воплощение мужских фантазий. Она никогда не понимала, почему мужчин так заводит застывшая картинка; она лишь снисходительно улыбалась про себя, когда видела, как муж задерживает взгляд на рекламном плакате с сексуальной красоткой или беззастенчиво пялится на прелести моделей в купальниках, зазывно глядящих с обложек спортивных журналов и каталогов. Но эти фотографии, очаровательные и чистые… Неизвестный ей мальчик и его родители явно не подозревают, что у какого-то доктора в его загородном доме хранятся в памяти компьютера все эти байты и пиксели. От этой мысли ей делалось по-настоящему не по себе.

Она продолжала просматривать снимки, и вскоре страх сменился недоумением.

На всех фотографиях был один и тот же светленький парнишка. У каждого файла было обозначение. В названии, как и в случае с портретом неизвестного мужчины, в строгой последовательности (как это было похоже на Дэвиса!) повторялись: сначала имя — Джастин, затем число от трех до восьми (наверное, возраст, решила Джеки) и буква. В фотографиях не было и намека на непристойность или вульгарность — напротив, они были просто очаровательны.

Нарядный Джастин всегда представал в соответствующих сезону декорациях. Осенью он опирался на тыкву или футбольный мяч. Весной красовался в соломенной шляпе рядом с тачкой. Вот Рождество. А вот День независимости — всё в красно-бело-голубых тонах.

Если бы она была чуть повнимательнее, если бы уловила сходство лиц ребенка и мужчины, то не стала бы делать таких поспешных выводов. Джеки собрала, как могла, кусочки головоломки и разрыдалась прямо там, перед компьютером в кабинете мужа.

Через час раздался телефонный звонок — на определителе высветился мобильный Фила Канеллы. Джеки почувствовала, как щекочущая горячая волна поднимается к голове — похожее ощущение бывало у нее при виде доктора, который вот-вот сообщит результаты анализов. Нанимать кого-то, платить деньги за информацию — все это было ей непривычно, неловко, но при этом она ощутила удовольствие: приятно, когда у тебя есть тайна. И хотя в результате ее теперь мучила тревога, это все же было лучше скуки и депрессии однообразных будней.

Она нажала на кнопку аккуратно покрытым неброским лаком ногтем.

— Я слушаю.

— Алло, миссис Мур?

Джеки слышала на заднем плане какие-то звуки. Музыку, голоса, позвякивание бокалов. Слышала, как скрипит, открываясь и закрываясь, дверь. Ясно, он в баре. Канелла, человек, которому была совершенно не свойственна застенчивость (Джеки никогда раньше таких не встречала), похоже, считал, что до него никому нет никакого дела. Он не боялся, что его подслушивают. Или выслеживают. Ей это казалось странным: ведь Фил зарабатывал на жизнь тем, что лез в жизнь других. Она была уверена, что люди такой профессии непременно становятся параноиками.

— Да. Что вы выяснили? — спросила она, садясь на самый краешек дивана в гостиной.

— Ваш муж и доктор Бертон прилетели в Линкольн, взяли напрокат машину и отправились в один крошечный городок, Брикстон, даже не городок, а так, непонятно что. Там они наведались в начальную школу.

— Начальную школу? — Джеки почему-то это страшно расстроило.

Ей было слышно, как Канелла перевернул страничку блокнота.

— Затем я последовал за ними в закусочную. Там они встречались с мужиком из местных. Неким Ричардом Вайсом. — Снова шорох страниц. — Точнее Рикки. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет, — отозвалась Джеки. Она услышала, что к Канелле подошел бармен.

Канелла прикрыл трубку рукой, голос стал звучать глуше, но все равно было слышно, что он заказал кружку пива.

— Я так и думал. Он ухаживает за травой на поле для гольфа. Неважно. Короче, они поговорили, но недолго: кофе заказать успели, а выпить — нет. Сели в машину и уехали обратно в Линкольн. Там они остановились в «Марриотте». Поужинали. Посидели в баре. — Он многозначительно помолчал. — Потом пошли спать.

Джеки набрала в грудь побольше воздуха и с шумом выдохнула.

— Мистер Канелла, хватит уже ходить вокруг да около.

— Тут, миссис Мур, ходи — не ходи, ничего кроме фактов не выходишь. Факты такие: они сняли два номера, правда, соседних. Горничная сказала, что обе кровати были расстелены и никаких, э-э, следов — именно следов — полового акта она не обнаружила.

— Он вполне мог воспользоваться презервативом, — произнесла она, чеканя каждое слово.

— Вполне. Однако в мусоре презервативов не было, ни в том, ни в другом номере.

— Он мог забрать его с собой, выбросить где-то в другом месте.

— Мог, — согласился Канелла. Повисла пауза, и Джеки слышала, как полный стакан пива тяжело опустился на стойку бара. — Хотя такая невероятная осторожность свойственна разве что Джеймсу Бонду.

— Но ведь и такое бывает, не правда ли?

— Видите ли, мэ-эм, в моей практике все бывает.

— Так значит, вы не уверены, что они любовники.

— Миссис Мур, если вы думаете, что я пытаюсь вас обнадежить, то это не так. Я наблюдал за ними издалека, и выглядят они точно так же, как и прочие мои подопечные. Вот только мне стало известно, что Джоан Бертон не рассказала об этой поездке ни коллегам, ни друзьям, ни родителям. Не трудно догадаться, в каких случаях люди скрывают такие вещи от друзей, семьи и в особенности от жен.

— Так она никому об этом не сказала? Откуда у вас такая информация?

— Билеты в Линкольн были куплены за наличные. Как вы знаете, доктор Мур купил еще и другой билет, за который расплачивался кредиткой — им он так и не воспользовался. Это билет до Бостона, где на этой неделе проходит конференция педиатров. А вот это уже называется заметать следы. Это уже сознательная попытка ввести в заблуждение.

Он громко отхлебнул из своего стакана. Джеки отчетливо услышала, как он сглотнул.

— Что-то эти двое задумали: ваш муж и доктор Бертон. В девяноста девяти случаях из ста «что-то» — это секс. Не знаю, как вы, а другие клиенты нанимают меня на этапе, когда уже знают, что супруга или супруг им изменяют. Им просто нужны доказательства, чтобы использовать их в бракоразводном процессе. Они хотят получить оружие для битвы в суде. Они жаждут мести. Так вот, если вам нужно именно это, моих наблюдений будет маловато. Даже средненький адвокат по разводам найдет уйму доводов в защиту вашего мужа… Если вас это порадует, могу сказать: город Брикстон, штат Небраска не самое подходящее место для тайных романтических свиданий. Может, доктор Мур спит с Джоан Бертон, может, нет, но это не главное. Главное, что в Брикстон их привела вовсе не интрижка, а что-то совсем другое. Что именно, я пока не знаю.

Джеки встала и принялась ходить взад-вперед по персидскому ковру.

— Может, он собирается уйти от меня. Может, они с Джоан планируют переехать в этот самый Брикстон: боятся, что все их осудят, когда узнают, как они со мной обошлись.

— Этого я не могу сказать, миссис Мур.

— Тут еще кое-что обнаружилось, — сказала она. — Что-то совсем другое. Даже не знаю, связано ли это с моими подозрениями.

И она рассказала ему о странном портрете, который нашла у Дэвиса в компьютере и о фотографиях ребенка. Что бы это могло значить? Может, у Дэвиса ребенок, внебрачный сын от другой женщины? Может, после того как Господь забрал их дочь, он тайно завел себе новую семью, там, в Небраске?

— Если хотите, чтобы я продолжал расследование, миссис Мур, пришлите мне все это по электронной почте. Я попробую все проверить.

— Допустим, хочу. Допустим, я попрошу вас выяснить, что привело моего мужа в Брикстон. Во что мне это обойдется?

— Я сейчас в Линкольне. Это означает, что мне надо вернуться в Брикстон. Расценки мои вам известны. Расходы будут примерно такими же. Так что можете исходить из той суммы, которую я называл вам раньше.

Джеки почувствовала, как на том конце провода пытаются оценить, готова ли она раскошелиться.

— Может, чуть-чуть побольше, в зависимости от того, насколько сложно будет раздобыть информацию.

Впервые Джеки мысленно поблагодарила мужа за то, что он полностью переложил на нее ответственность за хозяйство. Она без ограничений пользовалась их общим банковским счетом и могла выписать чек на пять, десять и даже пятнадцать тысяч, и он бы об этом даже не узнал.

— Приступайте, я согласна.

Вечером приехал Дэвис и стал красочно и подробно описывать, как прошла конференция в Бостоне. Джеки изо всех сил старалась скрыть презрение, которое испытывала к человеку на другой половине кровати. Вот уже несколько месяцев — лет, если уж начистоту — ласки Дэвиса не были искренними. Иногда они занимались любовью, но это было скорее проявление эгоизма: порой одиночество так крепко сжимало свои объятия, что оба они чувствовали необходимость прикоснуться друг к другу, чтобы избыть его, — и все заканчивалось сексом. Секс был похож на мгновенную химическую реакцию — естественный, хотя и поверхностный; однако он давно уже перестал быть выражением супружеской любви. Долгие годы Джеки не испытывала физической необходимости в сексе, но после смерти Анны Кэт все изменилось — достаточно частые сексуальные контакты с мужем как бы давали их браку право на существование.

Если выяснится, что Дэвис спит с Джоан, их хрупким взаимоотношениям придет конец.

Но развод она ему не даст, это Джеки решила твердо.

32

Фил Канелла знал, что люди по большей части ничего не слышат и ничего не видят, а если слышат и видят, то не обращают внимания, а когда вдруг обращают внимание, понимают, что услышали или увидели что-то странное и непонятное, и предпочитают об этом не задумываться. Они никогда не придают значения незнакомцу в парке, женщине в баре, стуку на чердаке, щелчку в телефонной трубке, постороннему шуму в двигателе, хрусту ветки за окном; не замечают номеров проезжающей мимо машины или горчинки во вкусе виски.

Если Канелла следил за людьми нормальными, не параноиками, работа его была вовсе несложной. Он садился на хвост и ездил за объектами буквально на расстоянии одной машины, он фотографировал их почти в открытую, записывал их разговоры, не пряча микрофоны, получал необдуманные ответы на продуманные вопросы. Он вытягивал из людей информацию с той же непринужденностью, с какой кумир его детства, футболист Гарольд Бейнс, затягивал шнурки, наблюдая за траекторией неумело подкрученного противником мяча.

Филли заглянул в «Брикстонскую закусочную», чтобы поговорить с официанткой. В ее улыбке все еще угадывалось былое очарование, но годы, а также поредевшие волосы и слегка расползшиеся бедра не давали ей поддерживать имидж красивой стервы, какой она явно была в юности.

— Рикки Вайс? — У официантки вырвался смешок. — Что вам до него?

— А вам не все равно? — отозвался Канелла.

Официантка — ее звали Дебби — рассмеялась:

— И то правда!

— Так вы знаете его?

— Ну конечно. Городок-то у нас маленький. Кстати, из-за таких придурков, как он, мне иногда хочется, чтобы он был побольше.

— Гнусный тип, да?

Официантка пожала плечами.

— Да нет, нормальный.

Филли уже понял, как будет проходить их беседа. Она из тех, кто дает честный ответ, но потом тут же от него отказывается, подбрасывает подсказку и тут же норовит ее отобрать. Но в его распоряжении было достаточно времени, а в кармане достаточно денег на щедрые чаевые, да и посетителей у Дебби было негусто.

— А где он живет, вы знаете?

— В трейлере, — она презрительно усмехнулась. — Зачем вам это знать?

— Может, он приз выиграл.

— Денежный приз? — Она так широко распахнула глаза, что на внутренней стороне очков остались следы от туши.

— Может, и денежный.

— А сколько?

Филли поднял руки — мол, это уж слишком. Официантка рассказала ему, как пройти к трейлеру Рика.

Через пять минут, когда она принесла ему обед, Филли задал ей новый вопрос:

— Не помните, не встречался ли здесь Рикки на днях с парой незнакомцев?

— Как же, помню. Встречался. — Она даже не спросила, какое это имеет отношение к его призу. — С мужчиной и женщиной. Мужчина был судья.

— Судья?

— Ага. Рикки еще называл его «судья такой-то».

— Не в курсе, о чем они говорили?

— Нет. Знаю только, что оставили пятнадцать долларов за три кофе.

— Гм-м.

— А еще: не знаю чем, но они его сильно разозлили. Что-то он кричал, якобы они денег ему обещали и надули. Про обдираловку все разорялся. — Тут она замолчала и посмотрела на Филли так, словно что-то неожиданно поняла. — А-а-а, ясно! — проговорила она и ухмыльнулась.

Филли улыбнулся и кивнул — вообще-то ему было очень любопытно, какое такое объяснение придумала эта официантка. Потом он спросил заговорщическим шепотом:

— Только честно, это лучший кофе в городе?

Официантка отрицательно покачала головой и сказала подчеркнуто громко:

— Нет. Лучший — в «Мессо Эспрессо».

Через час Канелла сидел на низеньком каменном заборчике, рассматривая молоденькие деревца и прочую цветущую растительность, украшавшую двор начальной школы. Эллис Пантини, секретарь из школьной приемной, сидела слева от него вся такая скромная, предусмотрительно натянув на колени красную юбку. Между ними стояли два высоких стакана из «Мессо Эспрессо».

— Да, да. Не то Сиверы, не то Диверы, что-то такое. Оба врачи. Сказали, что планируют переезжать в наш город. — Эллис сделала маленький глоточек кофе, посчитала, что он еще слишком горячий — даже поморщилась — и поставила стакан обратно на кладку. — Уж не знаю, из чего в этом «Мессо Эспрессо» стаканы делают, но кофе вообще не остывает.

— Так вы говорите, они представились как врачи, да?

— Ну да. Что, обманули? Они показались мне довольно милыми, но я все равно заподозрила что-то неладное.

— Что вы говорите! Отчего же?

— Если кто из врачей и захочет иметь здесь практику, так только тот, кто здесь вырос. Люди чаще стараются переехать из Брикстона, а не в него.

— М-м.

— Так кто они, если не врачи?

— Вообще-то они действительно врачи.

— А-а, — протянула Эллис несколько разочарованно.

— Как полагаете, какие у них могли быть дела с Рикки Вайсом?

— С Рикки Вайсом? — Она поджала губы и отклонилась назад, как будто отстраняясь от чего-то очень противного. — От этого всего можно ожидать. У него вечно всякие махинации на уме.

— Ну надо же!

— Да-да. Денег у него, правда, никогда нет. Да и были бы, тут же спустил бы на сумасбродную идею.

— Не знаете, какие у него последние задумки?

Эллис снова пригубила кофе и на сей раз осталась довольна: он наконец-то остыл.

— Я слышала, он затевает что-то, связанное с мульчей.

— С мульчей?

— Ну да. Это такая вроде как подстилка из древесных опилок. Ею землю покрывают, чтобы растения лучше росли. Он знает кого-то на лесном складе и еще кого-то на лесопилке. У самого Рикки есть старый грузовик. В общем, того и гляди станет местным мульчаным магнатом! — объяснила она и рассмеялась.

— Но пока что он продолжает работать на поле для гольфа, так?

— Да-да. Мульчей он в выходные занимается. Поможет вам эта информация?

— Возможно, — отозвался Филли. — В любом случае, очень мило с вашей стороны, что согласились встретиться. Спасибо, что выпили со мной кофе.

— Что вы, не за что. — Эллис поднесла стакан к губам, сделала глоток и облизнулась — Это же «Мессо Эспрессо».

Канелла посмотрел на часы. На последний рейс до Чикаго он явно не успевал.

— Не подскажете, куда здесь стоит сходить?

— Наш городок ничем таким не славится. Разве только тем, что здесь родился Джимми Спирс.

— А кто это?

— Вы не знаете Джимми Спирса? Футболиста? Разве не заметили большой щит на въезде в город?

— Нет, щит не заметил. Но я его вспомнил. Он играл за Северо-западный университет. — Канелле запала в память та игра, когда Спирс сделал бросок на какое-то невообразимое количество ярдов, а он, Канелла, в результате проиграл свою долю в групповой пятидолларовой ставке. — Как он, по-прежнему в национальной лиге?

Эллис кивнула.

— В команде Майами. Нам всем очень жаль, что он последнее время почти не играет. Куда веселей было бы игры по телевизору смотреть. А то у нас некоторые купили спутниковые тарелки и вот теперь каждую неделю наблюдают, как он на боковой линии простаивает.

— А вы уже работали в школе, когда он здесь учился?

— Да, работала. — Эллис слегка подалась вперед и улыбнулась, обнажив желтые от табака зубы и дёсны с коричневыми пятнами.

— Что, хороший был парень?

— Очень хороший, — сказала Эллис. — Он нравился всем учителям. Всем девочкам. Всем мальчикам. Школу оканчивал, так был уже президентом ученического совета, капитаном команды-чемпиона класса «А» и получил кучу призов-ленточек за демонстрацию скота на ярмарках. Им до сих пор все очень гордятся. Разумеется, все, кто чего-то стоит, вырастают и уезжают из города — перебираются в Омаху, или Линкольн, или еще куда-нибудь. А неудачники, вроде Рикки Вайса, застревают здесь на всю жизнь. Вот поэтому-то наш городок так захолустьем и останется. Джимми и Рикки, если не ошибаюсь, были одноклассниками.

— А как же вот эти детишки? — Канелла кивнул в сторону кучки ребят, устроивших себе импровизированный пикник на травке в кругу, образованном разворотом автобуса.

— Они еще совсем маленькие, — отозвалась Эллис. — Это в старших классах они подонками становятся. Все, кроме Джимми.

Канелла бесцельно поездил по городу и, утомившись, остановился и набрал номер Большого Роба.

— Над чем это ты там трудишься? — спросил Большой Роб, после того как приятель рассказал ему, в какую даль уехал.

— Обычное дело. Неверный муж, — ответил Канелла. — Жену интересуют подробности, да только, боюсь, их тут не сыскать. Откровенно говоря, я жутко не люблю такие заказы.

— Это неверных супругов ты не любишь? Филли, это же наш хлеб с маслом!

На это Канелла сказал:

— Робби, я ведь тебя давно зову к себе. Убирайся из города и приезжай на Северное побережье. Знаешь, что мне сейчас больше всего денег приносит? Я называю это операция «нянечка». Серьезно. Восьмиклассники. Девятиклассники. Иногда даже постарше ребятки. А бывает еще и помоложе. По три-четыре штуки за каждого отваливают. Следишь за ними после уроков: вечеринки, баскетбольные матчи, субботние вечера, когда они просто шатаются по Мейн-стрит. Родители хотят знать, не колются ли их чада, не слоняются ли без дела, не связались ли с дурной компанией. Хотят убедиться, что детки не морочат им голову. Господи, Робби, это до того просто! Эти мальчики и девочки и не подозревают, что я за ними слежу, а их родители готовы платить за них куда больше, чем за информацию о неверности супруга или супруги.

— Ясное дело, ведь им не приходится тайком от своей половины снимать деньги с общего счета. — Робби понимающе хохотнул.

— Вот именно, на эти траты они решаются вместе. А вся это предразводная маята с бесконечной беготней меня жутко достает.

Около шести, в очередной раз проезжая мимо трейлера Рикки Вайса, Филли увидел на подъездной дорожке красный пикап. Еще два часа тому назад его здесь не было. Он припарковал взятый напрокат «форд-фокус» и направился к алюминиевой двери, не зная, что, собственно, следует искать. Он решил взглянуть на этого типа, услышать его голос и осмотреться в его жилище, чтобы было в чем отчитаться перед Джеки Мур. Чтобы хоть что-то ей рассказать. Как знать, может, удастся его разговорить, выяснить, что связывает его с Дэвисом Муром.

Он придумал, что скажет Рикки Вайсу. История, по его собственному мнению, была малоправдоподобной, но ведь и Рик, если верить рассказам, был не семи пядей во лбу. На это Канелла и рассчитывал.

Филли постучал, по ту сторону сетчатой двери появился мужчина. Он был невысокого роста, худой, странно изогнутая спина и ноги делали его похожим на трубочиста. На голове у него была бейсболка в сеточку с названием производителя — Канелла о таком никогда не слышал. На белой майке с вырезом мысиком, какую обычно надевают под рубашку, было столько пятен и следов от грязных рук, что Филли сразу понял: обычно хозяин ничего поверх не носит. Сквозь дешевую синтетическую ткань просвечивали спутанные темные волоски на груди. Подобно стелющимся растениям, они доползали по телу до самых ключиц. Потрепанный кожаный ремень стягивал талию, не давая свалиться джинсам, сплошь покрытым пятнами от травы. Спереди на ремне красовалась большая пряжка с изображением лошади — Филли подумал, что давненько уже не видел, чтобы пряжку носили не смеха ради, а вот так, для красоты. Дверь ему не открыли.

— Слушаю.

— Здравствуйте. Вы Рикки?

— Рик, — поправил он.

— Ну конечно. Рик. Прошу прощения. Меня зовут Фил Канелла. Я репортер «Майами Геральд». Пишу статью о Джимми Спирсе. Слышал, вы вместе росли.

— Ну да, — сказал Вайс. Он прижался носом к сетке и пристально глянул на Фила. — Да, я знаю Джимми. А вам-то что надо знать? — Он явно был человеком подозрительным.

— Вы позволите мне войти?

Рикки толкнул дверь, и Канелла прошел мимо него вовнутрь. Он рос в городе и никогда раньше не бывал в доме на колесах. Этот оказался приличнее, чем он ожидал, и просторнее. Слева располагалась кухня. Там висела пара шкафчиков, совсем крошечных, но все столы были чисто вымыты, нигде не видно никакого мусора. В гостиной тоже чисто: ни пылинки, пустые столики по обе стороны дивана, только банка пива, пристроенная на деревянном поручне. В приоткрытую дверь виднелась спальня: застеленная кровать с декоративными подушечками у изголовья. У Рикка явно есть жена. Или подружка.

— Так что вы хотели узнать? — пробурчал Вайс, осматривая гостя с ног до головы.

— У меня всего несколько вопросов. — Канелла попросил разрешения присесть и устроился на стуле.

— Слушаю.

— Каким он был, когда вы учились?

— Каким был?

Филли кивнул. К этому моменту он уже достал из наплечного портфеля карманный блокнот в черной обложке. Он записал марку пива, которое пил Вайс, прикинул, какого размера его телевизор, и тоже записал. Потом зарисовал шрам, пересекавший правую бровь Рика.

— Нормальным был. Для спортсмена. — Вайс взял пиво и уселся на стул по другую сторону стола. — По крайней мере не выпендривался и нос не задирал, как некоторые.

— Насколько хорошо вы его знали?

— Зачем вам это?

— Я же сказал: пишу статью о Джимми Спирсе.

— В этом городе найдется полно людей, знавших его лучше, чем я. Что ж вы с ними не поговорите?

— Может, я это уже сделал?

— А если так, зачем вам я?

Канелла закрыл свой блокнот.

— Прошу прощения. Просто мне сказали, что вы его знали. Наверное, это какая-то ошибка. — Он попытался изобразить спокойную небрежность и даже оставил без присмотра блокнот. Но не успел Филли произнести слово «ошибка», как понял, что он и правда ошибся.

Вайс протянул руку, схватил блокнот и резко повернулся спиной к столу, закрывая свою добычу.

— Эй! — Филли встал и попытался дотянуться до блокнота через плечо Рикки, но газонокосильщик ловко увернулся. Он зашелестел страницами. Канелла попытался представить себе, какие выводы может сделать Рик из его записей.

Они стояли друг против друга, и, хотя между ними было меньше метра, Канелла беспомощно смотрел, как хозяин дома старательно щурится, силясь разобрать записи разговоров в забегаловке и начальной школе, а также заметки по другим делам, которые коротышке и вовсе ни о чем не говорили. В одном Филли был уверен: там не будет ни слова о Джимми Спирсе, Национальной Лиге или команде «Майами Долфинз».

Рикки тем временем остановился на одной из страниц, прижал ее пальцем — то ли нашел в записях свое имя, то ли хотел использовать их в подтверждение собственных слов — и спросил:

— Вы заодно с тем судьей, ведь так?

Судьей? — мелькнуло в голове у Фила. — Так может, он и не впустую теряет здесь свое время? И он поинтересовался:

— А кто это?

— А ну кончай мне на мозги срать! — прорычал Рикки.

Канелла и сам любил крепкое словцо и с удовольствием сдабривал ругательствами свою речь, но Вайс произнес это так, что его передернуло.

— Я и не собирался. Верните мне мой блокнот.

Рикки спрятал его за спину.

— Знаю я, что этот судья задумал. — Его голос звучал раздраженно, но в то же время в нем слышались радость и облегчение, как у какой-нибудь итальянской старушки на исповеди.

— Вот и расскажите мне, раз знаете.

— Еще раз предупреждаю, нечего парить мне мозги! — Рикки Вайс взглянул на детектива, потом снова в блокнот, который он держал у самого лица. — Вы с Фораком сговорились, да? И что же вам поручено сделать? Разобраться со мной? Шантажировать? Сделать так, чтобы я замолчал?

— Я не знаю никого по имени Форак, — честно сказал Филли, — и судьи никакого не знаю. Но, возможно, мы могли бы друг другу помочь.

— Вранье.

Канелла был так растерян и смущен, что всерьез подумывал о бегстве. Он стоял как раз между Вайсом и дверью. Даже в его возрасте он без труда сможет выскочить из помещения. Вот только блокнот терять очень уж жалко.

— Несколько дней тому назад в город приехал мужчина, — проговорил он быстро. — Точнее, мужчина и женщина. Вы встречались с ними в закусочной.

Рикки улыбнулся одними губами.

— Вы, вроде, сказали, что не знакомы с судьей.

— Он никакой не судья. Он врач.

— Что это все значит?

Канелла, для которого ложь была частью профессии, не сразу решился сказать правду.

— Вот за этим я и пришел сюда, чтобы попробовать разобраться.

Вайс, по-прежнему настроенный агрессивно, ринулся вперед, взмахнул правой рукой, будто пытался ударить кого-то хлыстом, схватил со стола сумку Канеллы и притянул ее к себе. Филли, уже решивший для себя, что с разъяренным Риком лучше вести себя совершенно открыто, не пытался его остановить. Он надеялся, что, увидев это, хозяин дома почувствует себя более уверенно.

Но он совершенно забыл о лежавшем в сумке оружии.

— Какого?.. — Рикки достал пистолет 38-го калибра и направил дуло в потолок. По тому, как уверенно худые пальцы Вайса держали оружие, было ясно, что он знает, как с ним обращаться. — Зачем, интересно, репортеру, вот эта штука?

Филли громко выругался. Какая глупость с его стороны! Работая в полиции, он никогда не допускал подобных ошибок.

Дверь позади него распахнулась, и женщина вскрикнула:

— Рикки!

— Пег, быстро закрой дверь! — проорал Рик.

Она тут же послушалась, закрыла и сетчатую, и деревянную двери. Пакет из аптеки качнулся в ее руке, и банка с гелем для бритья стукнулась о косяк.

— Рикки, что происходит?

— Пегги, заткнись! Я думаю! — Не выпуская пистолет, он поднял руки кверху.

— Кто этот человек? — Пег была на грани истерики, на глаза навернулись слезы. — Откуда здесь оружие?

Первый вопрос заставил Рикки вздрогнуть. Он тут же достал бумажник Канеллы и открыл его дулом пистолета.

— Я Фил Канелла. Частный детектив из Чикаго, — сказал Фил, обращаясь к обоим.

Вайс кивнул и показал Пег, которая стояла сбоку от Канеллы, его водительское удостоверение.

— Ладно. Так зачем вас нанял судья, или кто он там — доктор Форак?

— На самом деле он никакой не Форак. Его зовут доктор Дэвис Мур. И нанял меня не он, а его жена.

— Зачем?

— Чтобы выяснить, нет ли у него романа на стороне. — Теперь, с приходом миссис Вайс, он надеялся, что им все же удастся договориться. В горле у него пересохло, и он подумывал, не попросить ли ему стакан воды.

— Романа? — пробормотала Пег. — Рикки! Положи пистолет!

Рик не обратил на жену никакого внимания.

— Значит, та, что была с ним, ему не жена?

— Нет.

— Рикки! Положи пистолет!

— Кто она такая?

— Его коллега. Возможно, и любовница. Не знаю. Я потому и приехал, мне надо это выяснить.

— И как вы думаете, она тоже в этом замешана? — спросил Рикки. — Эта его любовница?

— Милый, прошу тебя, положи пистолет.

— В чем «в этом»? — спросил в свою очередь Канелла — он даже под прицелом продолжал собирать информацию.

— Он ненормальный, но это вы и сами небось знаете, — сказал Рик.

У Филли мелькнула мысль, что Рикки, орущего и размахивающего среди бела дня пистолетом, тоже нормальным счесть затруднительно.

— О чем вы говорите?

— О Джимми Спирсе. Форак задумал его убить.

— Что?

— Не лгите мне.

— Рикки! Отдай мне этот пистолет!

— Я не лгу! — сказал Филли. — Объясните, о чем вы говорите?

— Я говорю об этом вашем Фораке. Он хочет убить Джимми.

Канелла едва не рассмеялся.

— Убить Джимми Спирса? Это просто бред.

— Он мне сам так сказал. — Тут Рикки соврал, но посчитал, что на такую ложь он имеет право, раз уж у него в руках пистолет.

— Послушайте, я никогда не встречался с Дэвисом Муром, но совершенно уверен, что ему незачем убивать какого-то там запасного игрока футбольной команды…

— Рикки, положи пистолет!

— …и еще мне кажется, что вы тоже не хотите никому причинить вреда.

— Вы лгун! Он послал вас, чтобы вы убили Джимми и расправились с тем единственным, кто может рассказать обо всем полиции и газетчикам.

— Я не лгу вам, Рикки.

— Рикки, положи эту штуку, — повторяла Пег. — Опусти пистолет, и давай поговорим спокойно.

— Да, я не хочу причинять никому вреда, — сказал Рикки. — Не хочу. — Но пистолета он не отпустил, а наоборот направил его в грудь Канелле.

Канелла чувствовал, что от дрожащей Пег исходят горячие волны страха и отчаяния. Ситуация становилась абсолютно непредсказуемой. Неясно, что именно Рикки Вайс знает о Дэвисе Муре, но это довело его до полного исступления. Оставаться здесь по меньшей мере небезопасно. Он принял решение.

Надо бежать.

Как только Рикки увидел, что Канелла поворачивается, шестеренки в его мозгу начали крутиться с бешеной скоростью. Внутренний тахометр уже зашкаливал. Какое решение принять? Слишком мало фактов! Если этот уйдет, то непременно расскажет доктору Муру, что Рикки догадался о его планах убить Джимми Спирса, и тогда Мур просто пошлет другого, и уж он-то все сделает правильно. Канеллу надо остановить, но Пег отошла от двери, а как только этот парень выбежит на улицу и кинется к машине, Рикки надо будет успеть догнать его и скрутить. И сделать это будет непросто — кто-то из проезжающих мимо заметит, как они борются на обочине, тем более что Пег непременно станет голосить. Но даже если не увидят, дальше-то что ему делать? Тащить Канеллу обратно в трейлер? Связать? Нет, он не похититель. Он за собакой-то толком присмотреть не может, не то что за заложником. Но парня надо остановить, это факт.

Мозг продолжал работать, уже почти перегрелся и — надо сказать, помимо воли хозяина — принял решение.

Рикки нажал на курок не целясь. Пег закричала в унисон со звоном падающей гильзы. Голова Фила Канеллы резко дернулась, на сетке двери и на руке, которой он ее толкал, появились неровные пятна крови. Он вздрогнул всем телом и упал, сначала на колени, а потом, как подпиленное дерево, вперед и вниз — головой об алюминиевый порог, — так что ноги остались внутри трейлера, а тело приоткрывало дверь.

— Нет, нет, нет… — только и повторяла Пег, всхлипывая.

Рикки медленно опустил пистолет и разжал пальцы — оружие упало на пол с глухим, слабым стуком, как от удара о землю термоса, случайно оброненного во время пикника. Он стоял и быстро соображал. У него не было намерения убить Канеллу, но, поскольку это произошло, он принял случившееся как данность и стал решать, что делать дальше. Надо будет отмыть трейлер. Надо будет что-то решать насчет Дэвиса Мура: по его разумению, это был единственный человек, кто мог бы связать смерть Канеллы, если его хватятся, с ним, Рикки.

Итак, первое: успокоить Пег. Она поможет смыть кровь и завернуть тело в дешевые простыни, которые они держали для гостей, — все равно у нее скидка по карточке в магазине «Уолмарт». От трупа он избавится сам. Чем меньше Пег будет известно, тем лучше. И друзей он звать на помощь не станет. По телевизору сколько раз видел: так люди и попадаются. Один просит другого помочь, того, другого, ловят, и он сдает приятеля полиции. Нет, он будет умнее.

Наверное, понадобится хорошая пила.

Джастину восемь лет

33

— Потому что это просто смешно. И дико.

Довольно часто Марта предпочитала, сидя перед телевизором, смотреть не на экран, а на то, как читает Джастин. Обычно она устраивалась на диване, а Джастин на большом красном стуле, прямо перед телевизором; она пила кофе, или горячий шоколад, или еще что-нибудь, например, сегодня, когда у нее в гостях была мама, бокальчик вина «Фуме Блан».

— Вовсе это не дико, мам, — сказала Марта шепотом. Впрочем, говорить можно было и громко. Читая, Джастин полностью погружался в текст, глаза его превращались от напряжения в щелочки (Марта даже водила его два раза за этот год к окулисту, проверить, не нужны ли ребенку очки). Он находился словно бы под гипнозом. Так что в это время можно было спокойно пальнуть рядом с ним из старинной винтовки, оставленной Терри, переехавшим со своей любовницей в штат Нью-Мексико, — мальчик бы даже не пошевельнулся.

— В его возрасте читают «Гарри Поттера» или детективы про братьев Гарди, — сказала мать Марты. — Этот психолог забивает голову мальчика всякой ерундой. Ему еще не по возрасту подобные книги, у него и так слишком много странных фантазий.

— Мама, прекрати.

— Дело-то в том, что чтение ему, по-моему, не помогает. Ему бы спортом каким-нибудь заняться. Футболом. Бейсболом. Хоккеем. У него явные проблемы с общением. Он не в состоянии строить отношения с другими людьми. Со своими сверстниками.

— Со сверстниками ему слишком легко. Ему с ними просто скучно. Вот он и выражает свое чувство действием.

— Это чушь, Марта. Знаешь, что сказал бы по этому поводу твой отец?

— Он сказал бы: «Это чушь, Марта».

— Вот именно, чушь. Не нужны ему никакие сложности. Ему нужно весело проводить время. Его детский мозг не готов еще к настоящей, взрослой мыслительной деятельности. Телескоп, занятия астрономией — это еще куда ни шло. Но все остальное… — Она покачала головой. — Ты из него кого-то не того делаешь.

— Кого «не того», мам?

— Я просто высказываюсь.

— Ну так выскажись до конца.

— Пожары, воровство, все эти странные поступки. — Теперь уже мать перешла на шепот. — Все это — ранние признаки сама знаешь чего. Что всегда говорят о всяких негодяях? После того как их ловит полиция? «Он был умнее сверстников. Он держался в стороне».

— А тебе бы только ухватиться за какую-нибудь банальность. Если хочешь знать, то же самое обычно говорят о генеральных директорах компьютерных компаний.

— Банди, Гейси, Чарльз ЭнДжи — все серийные убийцы были умниками. У всех слишком много ненужных мыслей было в голове.

— Чарльз ЭнДжи? Черт возьми, мама, тебе нельзя было покупать спутниковое телевидение, — сказала Марта. — Джастин не сумасшедший. Он умный. Очень умный. И я не собираюсь этот факт игнорировать. Я не собираюсь его захваливать, не собираюсь задирать нос, но буду это поощрять.

Мать снова покачала головой.

— Тогда купила бы ему задачник по математике. А то философии этой я доверяю ничуть не больше, чем психологии. Философия — это всегда идеология, а идеология — прямой путь к узости мышления.

— Вот это уж точно в папином духе.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Идеи должны появляться тогда, когда у человека есть чувство ответственности, а он еще слишком мал для этого. Разве может на его крошечном чердачке найтись место греческому философу?

— Ты хоть знаешь, чему учил Платон?

— Нет, а ты?

— Немного. То, что помню по колледжу. И то, что прочла на обороте книжки Джастина.

— Ты, стало быть, знаешь немного. Получается, он знает больше, чем ты?

— О Платоне? — Она посмотрела на Джастина, на его напряженные глаза. Он уже прочел почти полкнижки. — Вполне возможно.

— Так вот тебе совет, — сказала ее мать. — Никогда не позволяй им знать больше, чем ты. Ни о чем.

— Ага. Ладно.

— Скажи, ты с кем-нибудь встречаешься?

— Ты же знаешь, что нет.

— Терри уже год как ушел.

— Я не хочу об этом говорить, мам.

— Ясное дело, не хочешь.

— Вот именно.

34

Кафе «У Риты» походило на десятки других итальянских заведений Чикаго, разбросанных по престижному району Норт-Сайд: тринадцать столиков, разномастные стулья, молодой персонал, короткое меню, щедрые порции. Когда Большой Роб и Сэлли вошли, почти все столики были уже заняты — здесь обедали сотрудники близлежащих галерей и дизайн-студий.

— Неужели ты и правда меня угощаешь? — спросила Сэлли с притворным удивлением, садясь на пододвинутый им стул. — Это первый случай в истории.

Большой Роб не стал ничего объяснять, он молча сел напротив. На лице его была улыбка, но, как показалось Сэлли, слегка фальшивая. Он принес с собой какую-то желтую папку. Сейчас она лежала рядом с тарелкой.

Большой Роб дождался, пока официант отчеканит название дежурного блюда, примет заказ и отойдет, и только тогда заговорил. Он не стал понижать голос. Хотя расстояние между столиками было чуть меньше двадцати пяти сантиметров — владелица кафе каждое утро проверяла это с помощью куска пресс-формы, оставшегося после ремонта ее кабинета, — все равно казалось, будто они в собственном офисе.

— Фил Канелла убит, — сказал он.

— Что? — На сей раз она удивилась по-настоящему.

— При исполнении задания. В Небраске. Где он охотился за неверным мужем.

Сэлли коснулась его руки.

— Господи, Робби. Мне так жаль. Я знаю, вы очень дружили. Вы ведь вместе служили в полиции Чикаго, да? — Он кивнул. Теперь ей стало ясно, почему он пригласил ее обедать. Он решил рассказать ей об этом в милом кафе, а не в своем душном, тесном офисе, чтобы тем самым выразить уважение ушедшему другу. — Когда это случилось?

— Он пропал без вести две недели назад. Полиция не обнаружила тела, но ты знаешь… — Он немного побледнел и судорожно сглотнул, стараясь подавить непрошеный ком в горле. — Я отправился туда на несколько дней — хотел помочь, чем смогу. В городке, где его последний раз видели, в Брикстоне, людей маловато для таких дел.

— И что, получилось что-нибудь?

Робби пожал плечами.

— Он останавливался в «Марриотте» в Линкольне. Я осмотрел его вещи, пытался найти хоть что-то, что наведет на след. Это я нашел в его номере. — Он протянул Сэлли желтую папку.

Барвик открыла папку.

— О, господи! Боже! Нет! Только не это! — воскликнула она, поднеся ладонь ко рту.

Там лежало множество фотографий Джастина Финна, сделанных Сэлли в течение нескольких последних лет. Те самые постановочные снимки, которые она делала по просьбе Марты Финн и продавала агентству «Золотой значок».

— Но как? Откуда у него все это?

— Судя по сообщениям в его электронной почте, он получил их от своей клиентки, Жаклин Мур, проживающей в Нортвуде.

Сэлли продолжала перебирать фотографии:

— Я понятия не имела, кто был заказчиком этих фотографий. Скотт Коллеран никогда мне не говорил.

— Джеки Мур написала Филли, что обнаружила их в компьютере мужа.

— Того самого, которого она подозревает в измене?

Робби кивнул.

— А зовут его Дэвис Мур. Ни о чем не напоминает? — спросил он Барвик.

— Нет.

— Это он клонировал Джастина Финна.

Сэлли медленно подняла руку — папка осталась лежать на коленях — и нервно почесала щеку.

— Так что, Дэвис Мур нанял «Золотой значок», чтобы получить фотографии собственного пациента? Бессмыслица какая-то. А миссис Мур? Она знает, что это за ребенок?

— Нет. Насколько я понял, она испугалась, что это ребенок ее мужа. И другой женщины.

— Выходит, Мур, может, и не изменял ей вовсе. Боже, как все нелепо! А смерть Филли? То есть его исчезновение. Как-то связаны с фотографиями?

— Я собираюсь обратно в Брикстон, чтобы выяснить это.

Сэлли заметила, что к ним направляется официантка с двумя тарелками пасты, и предусмотрительно закрыла папку. Она совершенно не представляла себе, как можно сейчас есть. Филли убит. Она с ужасом думала о том, что эти фотографии, из-за которых она и так чувствует себя будто в чем-то виноватой, могут иметь отношение к убийству.

— Когда ты возвращаешься?

— Не скоро. У нас с Филли был уговор. Если что, я закончу его дела, улажу все с его клиентами. Боже мой, мне же придется сообщить Джеки Мур, что Филли был убит, когда работал над ее заданием.

— А что ты ей скажешь о фотографиях?

Большой Роб отправил в рот огромную порцию макарон с соусом и пробормотал с набитым ртом:

— Не знаю. Ты что мне посоветуешь?

— Конечно же, сказать правду, — заявила Барвик. — Вот только знать бы, в чем она, эта правда.

Большой Роб опустил вилку, это означало, что он собирается сообщить что-то очень серьезное.

— Есть еще кое-что. Я хотел, чтобы ты была к этому готова. Полиция начнет раскапывать, что Филли понадобилось в том городе. Они будут прорабатывать все возможные направления. Будут опрашивать свидетелей. Эти фотографии — он кивнул на папку — рано или поздно всплывут.

У Сэлли ушло несколько секунд на то, чтобы проиграть в голове все возможные варианты развития этого сценария.

— Господи всемогущий! Марта!

Большой Роб кивнул:

— Пора подумать, как тебе со всем этим справиться. Я полагаю, очень скоро тебе придется иметь дело с разъяренной матерью.

В ту ночь Сэлли опять приснился взрослый Джастин с лицом Эрика Лундквиста. Они сидели вдвоем на крыше какого-то высокого здания в центре города. Не «Хэнкока» и не «Сирс-Тауэра»,[17] а одной из высоток начала двадцатого века, этажей в десять-двенадцать. Стоявшие вокруг башни из стекла и стали отгораживали их от остального мира. Готические горгульи: коты и летучие мыши, обезьяны и драконы, — расположились по всему контуру крыши. Была ночь, теплая и безветренная. У них был пикник.

— Ты когда-нибудь слышала о пещере Платона? — спросил Джастин.

Сэлли два семестра изучала философию в университете штата Иллинойс, но во сне она ответила, что нет.

Джастин открыл корзину и переложил фрукты, сыр, хлеб на одеяло, на котором они сидели.

— Платон считал, что идея — совершенная форма бытия, — сказал он. — Когда плотник задумывает стол, представляет его себе — стол совершенен. Представление об этом столе и есть настоящий стол. А вот когда он обстругивает доски, отпиливает ножки и собирает его, когда он своими руками создает то, что мы можем увидеть и до чего можем дотронуться, — этот стол становится лишь отображением идеи, несовершенной имитацией.

— А пещера? — напомнила Сэлли, открывая термос и разливая по бокалам густую сладкую зеленую жидкость.

— В мифе о пещере Платон предлагал такую метафору: люди в своем невежестве подобны узникам, ввергнутым в пещеру, из которой они видят не жизнь, не других людей и предметы, но лишь отбрасываемые ими тени на стене — несовершенное отображение реальности.

— А как же реальные люди? Если их нельзя увидеть, где же они? — спросила Барвик.

Джастин принял из ее рук бокал, подался вперед, их плечи соприкоснулись, его губы оказались в миллиметре от ее губ.

— Здесь, — сказал он, — на этой крыше. Ты и я. Ночью. В твоих снах. Это — реально.

Он поцеловал Сэлли. Это был бесконечно долгий, дух захватывающий, незабываемый первый поцелуй. Она даже утром чувствовала его на своих губах. Это чувство было таким реальным. Боже, каким оно было реальным!

35

Джеки закончила разговор с частным детективом — Робертом, или как он там назвался, — повесила трубку, отправилась в ванну и закрыла за собой дверь. Слезы стекали у нее по щекам и падали в раковину. Руки тряслись. Глаза покраснели.

Она послала человека на смерть.

Детектив Роберт заверил ее: ничто не доказывает взаимосвязи между исчезновением Фила Канеллы и ее делом, но Филу незачем было бы ехать в Небраску, если бы она не попросила его вернуться в Брикстон. Ее душило чувство вины — она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он сообщил ей, что никакой дополнительной информацией по ее делу не располагает. Она сказала, что это ничего и ей очень жаль. Он не упомянул ни о портретах мужчины, ни о фотографиях того загадочного мальчика, ни о том, был ли этот мальчик сыном ее мужа. Она не спросила.

Каждый раз, когда Джеки пыталась дать себе оценку, она представляла себе трех женщин: себя прошлую, себя нынешнюю и себя будущую. Прошлую Джеки, полную сил, с большими задатками; нынешнюю Джеки, вечно в каком-то переходном состоянии; и будущую Джеки, довольную всем, успокоенную и наконец счастливую. Сегодня, глядя на себя в зеркало, она видела только первую и вторую. Она даже представить себе не могла, как жить без мужа, без дочери, без этого дома. А теперь вот еще и с этим кошмаром.

Муж ее бросает. Человек погиб.

И ей никогда не узнать, была ли она в этом виновата, и если да, то насколько.

36

Около шести вечера Большой Роб зарегистрировался в недорогой брикстонской гостинице. В номере он принял душ, чтобы смыть с себя глубоко въевшуюся дорожную пыль. Вода была жесткая, а кусочек мыла, полагавшийся постояльцу, крошечный. Затем он, позвонив в полицейский участок, сел в машину и отправился в пивную «У Милли» — не то чтобы это был единственный бар во всем Брикстоне, но здесь Роб мог заказать гамбургер, не опасаясь отравиться, — трех поездок хватило, чтобы узнать это. Первые два раза он приезжал в Брикстон сразу после исчезновения Филли. Местную полицию — начальника и четырех офицеров — сначала возмущало, что он лезет к ним с расспросами. Но время шло, и они поняли, что этот человек-гора мучится чувством вины и болью утраты, и стали даже ценить неофициальную помощь бывшего полицейского из Чикаго. Сами-то они редко занимались пропавшими без вести и никогда прежде не сталкивались с необходимостью расследовать убийство, а, похоже, к этому все и шло.

Первый раз он летел эконом-классом до Линкольна, прижатый тугим ремнем к двум креслам, самым дорогим в салоне. На сей раз отправился в путь на машине — знай накручивай мили! Свой старенький фургон «шевроле» он называл «Машина для наблюдения и соблазнения», и его новые приятели из брикстонской полиции одобрительно хихикали.

Войдя в пивную, Большой Роб увидел, что офицер Криппен уже успел занять ему столик.

— Сегодня полно народу, — сказал Криппен, — пришлось защищать ваше место от парочки бесшабашных парней.

— И много их тут таких, бесшабашных? — спросил Большой Роб.

— Мы бы и сами не прочь узнать, — отозвался Криппен и сделал большой глоток пива из бутылки.

Большой Роб уселся и вздохнул так громко, так тяжко, что Криппену показалось, будто у бывшего полицейского что-то надломилось внутри.

— Удалось что-нибудь выяснить? — поинтересовался Роб.

— Кое-что. Да и то за последние двадцать четыре часа.

— Давай, рассказывай.

— Мы нашли машину Филли.

— Серьезно? Где? — Из суеверия Большой Роб не показывал, что в глубине души все еще надеется, что друг жив.

— В городе Лоренс, в Канзасе. В студенческом городке местного университета. Студент, который ее купил, набрался, столкнулся с кем-то. Страховки нет. Парень из страховой компании того, с кем он столкнулся, стал выяснять, что да как, заметил, что на машине номера поменяли, заглянул под капот, нашел номер на двигателе. Он-то как раз и вышел в конечном итоге на компанию, которая дала эту машину напрокат Канелле.

— Где тот студент ее покупал?

— В конторе по продаже подержанных машин в Топеке. Бумаги на машину были сильно не в порядке, но он утверждал, что купил ее на аукционе. А дилер, у которого он ее купил, заверяет, что ему она досталась по обмену. Тот, с кем менялись, говорит, что купил ее за наличные по объявлению в газете. Продавал ее один парень из Норт-Платта. Зовут Герман Твиди. С ним мы еще не говорили.

— Интересная зацепка?

— Думаю, да. Герман Твиди учился в местной школе, в Брикстоне.

— Да что ты! Так он приятель Рикки?

Рикки Вайс был единственным подозреваемым полиции Брикстона с того самого дня, как Большой Роб позвонил им и сообщил об исчезновении Филли. Криппен неоднократно допрашивал Вайса, однажды в присутствии Большого Роба. Тот сначала отрицал, что знает Фила, но после признал, что Канелла действительно заходил к нему, задал пару вопросов и ушел. Тело так и не обнаружили, потому единственное, что они могли сделать — это от случая к случаю пускать за Вайсом слежку. Личный состав полиции Брикстона был слишком невелик, чтобы выделять людей для постоянной слежки по делу, в котором не было ни тела, ни мотива.

За годы работы Большой Роб пришел к выводу, что мотивы — это ерунда. Человек может совершать жуткие злодеяния без особых на то причин. Вот окружному прокурору могут быть интересны мотивы, или присяжным, но хороший полицейский — даже бывший — не ждет подсказок в виде мотива.

— Не то чтобы приятель. Твиди на пять лет его старше. За ним числятся кое-какие правонарушения — так, по мелочи: травка, хулиганство, жульничество. Репутация у него в городе примерно такая же, как у Рикки. Хотел стать настоящим жуликом, да лень помешала. Мы проверяем его телефонные разговоры. Собираем информацию.

— Я могу как-то поучаствовать? — спросил Большой Роб.

— Возможно. Я слышал, Рикки отправляется завтра на рыбалку в Южную Дакоту. Четыре дня будет лазить по лесам. Море пива. Никакого телефона. Удобства повсюду. Возможно, стоит тем временем пообщаться с Пег.

— С его женой?

— Ну да. Не знаю, что ей известно и известно ли что-нибудь, но Рик держит ее на коротком поводке. Похоже, его отлучка — наш единственный шанс с ней поговорить. Она вас видела?

Большой Роб помотал головой:

— Есть предложения?

— Она любит выпить. Я бы постарался поговорить с ней вечерком. Пока Рикки не будет в городе, она наверняка пойдет по барам.

— Я за ней прослежу, — сказал Большой Роб.

— Вот именно, — подхватил Криппен. — Угостите ее парой коктейлей. Включите свое обаяние. Глядишь, чего-нибудь и сболтнет.

Большой Роб фыркнул и тряхнул головой.

— А ты парень не промах, настоящий полицейский.

Офицер покраснел. К их столику подошла официантка, приняла заказ и отправилась на кухню.

— Кем ты хочешь стать, когда подрастешь?

— А?

— Ну вот сколько тебе сейчас? Двадцать пять? Двадцать шесть? Мечтаешь когда-нибудь стать начальником полиции?

Криппен пожал плечами:

— Да нет, не особо.

— Что будет, если ты поймаешь убийцу Фила? — спросил Робби. — Ты станешь настоящим специалистом по расследованию убийств, вот что. Как думаешь, обрадуешься ты, когда тебя снова отправят регулировать движение на Мейн-стрит?

Криппен сорвал мокрую этикетку с бутылки из-под пива «Миллер»:

— Не знаю.

— А я знаю. Не обрадуешься. Поймаешь убийцу и сразу изменишься. Руки чесаться станут. Захочешь поймать их всех. — Большой Роб развернул поданные в салфетке приборы и сдавил в руке тупой нож так, что кожа на костяшках пальцев побелела. — Вот только штука в том, что всех поймать не получится, — проговорил он. — А если кого и поймаешь, так будет уже поздно.

37

Рикки погрузил в машину удочки, сети, пиво, закрепил все это веревками. Одних снастей набралось три коробки: блесна, наживки, крючки были аккуратно разложены по отделениям. У него даже острога была, которую он регулярно брал с собой, но ни разу не использовал. Было бы, конечно, здорово проткнуть острогой какую-нибудь рыбину, но, если честно, ему и с удочкой-то редко везло. Рикки представлял себе, как стоит по колено в воде, беспомощно тычет острогой то туда, то сюда, а форель и лосось без особого труда от него уворачиваются. Он приходил в бешенство от одной только мысли об этом.

Пег была в отличном настроении. На три — даже почти четыре — дня Рикки уезжает из города, и она наконец-то получит долгожданную передышку от его болтовни, пустых мечтаний, раздражительности и постоянного давления. С того самого дня, как в их трейлер заявился тот частный детектив и Рикки… ну, Рикки сделал то, что должен был сделать, чтобы защитить их будущее, он ни на минуту не выпускал ее из виду. Это было тяжелое время, и Пег частенько приходилось спрашивать мужа, а доверяет ли он ей. Рикки всегда отвечал, что доверяет, но при этом не отпускал далеко от дома, требовал подробного отчета о том, что она делает, и каждый вечер в начале шестого звонил в магазин, где работала Пег, чтобы убедиться, что она пошла домой. Правда, в предвкушении рыбалки он немного расслабился, но все равно эта поездка будет как отпуск не только для Рикки, но и для нее. Пег уже договорилась на пятницу с подружками: они пойдут в бар, пропустят по стаканчику, а потом, может быть, даже отправятся в то заведение у магистрали, где два раза в месяц бывает мужской стриптиз.

Прошел почти год с тех событий, и у Пег впервые возникло ощущение, что все еще может наладиться.

«История с тем парнем» (так они обозначали случившееся, если почему-то приходилось о нем поминать) оказалась куда значительней всех их прочих затей. Произошло убийство (случайное, разумеется), но если Джимми Спирс останется жив, то совершенное ими преступление и связанные с ним надежды окажутся напрасными.

Рикки так и не рассказал Пег, что сделал с телом — она спросила об этом однажды. А машину забрал Герман Твиди. Наверное, рассудила она, он разберет ее на запчасти и их продаст. Герман заехал как-то ближе к вечеру. Пег наблюдала за мужчинами из окна кухни, видела, как они то забираются в машину, то вылезают; Рикки болтал без умолку, они смеялись — так всегда бывало, когда эти двое оказывались вместе. Вряд ли, думала она, Рикки рассказал Герману правду. Ее бы это очень огорчило: это значило бы, что Рикки доверяет Герману так же, как и жене. И потом, если бы они говорили об истории с тем парнем, едва ли им было бы так весело.

По утрам Рикки первым делом брал газету и открывал ее на спортивной странице. Здесь-то сразу напишут, что с Джимми Спирсом случилось несчастье. Каждый день он ожидал увидеть статью о том, что Джимми погиб в автомобильной аварии, или что его покалечили при неудавшемся разбойном нападении, или он внезапно скончался от какой-нибудь странной болезни, возможно, отравления. Ежедневно он внимательно изучал спортивные новости и даже просматривал список футболистов, получивших травмы. Он не доверял редакторам «Спортс Иллюстрейтед» и истолковал бы даже травму, полученную во время игры, как часть коварного плана или мести судьи Форака, он же доктор Мур. И каждый раз Рик бывал крайне разочарован, удостоверившись в хорошем самочувствии своего бывшего одноклассника.

Пег предложила поподробнее разузнать об этом докторе Муре, но Рикки был против. Он рассудил так: к ним уже раз подослали Канеллу, чтобы заставить их замолчать. Не стоит слишком уж приближаться к такому опасному типу. Исчезновение детектива должно было четко показать: Рикки не доверяет этому сукину сыну, судье-доктору, и больше не хочет иметь с ним никаких дел.

Рикки попытался обезопасить себя: повесил колокольчики на все двери, заставил подоконники цветочными горшками и всякими безделушками. Купил еще один пистолет — теперь у них в доме было четыре ствола, включая тот, из которого он уложил Канеллу, — и устроил тайники по всему дому.

Пег все же втайне от мужа постаралась собрать хоть какую-то информацию об их противнике: она покопалась в компьютерном каталоге Публичной библиотеки Брикстона и нашла несколько старых статей об убийстве Анны Кэт. Она читала и пыталась представить себе, какой это ужас, вот так потерять дочь, пыталась вообразить, как Джимми Спирс совершает это жуткое преступление. И не могла. Но если это он, то заслуживает смерти, подумала она и поделилась этой мыслью с Рикки.

— Ни один человек не может сам себя назначить судьей, присяжным или палачом, — говорил Рикки, забывая на минутку, что сам же и навел Дэвиса Мура на след Джимми Спирса. — То, что я сделал… мы сделали — ну, ты понимаешь, я об истории с тем парнем, — так это была самозащита. А доктор Мур охотится на человека хладнокровно, расчетливо — это совсем другая история. Если он сумеет сделать то, что задумал, — наш долг сообщить о том, что мы знаем.

Пег сняла копии со статей, положила в папку и спрятала в шкафу под носками. Недавно она вернулась к идее шантажировать Джимми Спирса и поделилась с мужем:

— Пошлем ему письмо, напишем, что мы знаем кое-что о его прошлом. Может, получится заработать и на живом Джимми.

Письмо они написали, но решили не отправлять.

— Если полиции удастся выяснить, что письмо от нас, а с Джимми действительно что-то случится, то всю эту историю тут же раздуют, — предположил Рикки. — И тогда придут за нами, и посадят нас, а не Мура. — Однако он решил, что не стоит совсем исключать такую возможность — пусть это будет их запасной план.

В то утро, когда Рикки отправлялся на рыбалку, Пег стояла на пороге трейлера и наблюдала, как муж и Тим Покорни забираются в кабину. Она помахала им на прощание, Рикки улыбнулся и погрозил ей пальцем через открытое окно. Они уехали, а Пег стала внимательно изучать дверной косяк. После истории с тем парнем она еще долго замечала сухие коричневые пятнышки с внутренней стороны двери. Она отчищала их полотенцем и специальным средством из баллончика. Сегодня, сколько она ни вглядывалась, то опускаясь на колени, то снова вставая, не обнаружила ни единого следа.

У нее даже голова кружилась от счастья, что она осталась одна.

38

Смотровая Джоан была непохожа на пустые, продезинфицированные камеры ее коллег-терапевтов, вынужденных считаться с тем, что многие их пациенты испытывают панический страх перед микробами. Дети, по мнению Джоан, скорее боятся докторов, чем распространителей болезней, поэтому в ее кабинете, ничуть не менее чистом, чем у коллег, были яркого цвета стены, украшенные пластиковыми (а значит, моющимися) изображениями героев диснеевских мультфильмов. Смотровая кушетка была застелена бумажной простынкой ярко-фиолетового цвета с шариками и собачками других оттенков. Пол был весь в фиолетовый горошек.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Джоан. Она вошла, прижимая к груди кожаный портфель, и тут увидела Дэвиса. Он лежал на кушетке с собачками и читал статью в журнале, держа его над лицом левой рукой. Он вскочил, смял использованную простынку, сунул бумагу в мусорное ведро и оторвал от рулона кусок нужной длины.

— Да вот, хотел спросить, нельзя ли мне остаться? — спросил Дэвис, держа в руке бумажную простыню.

— На осмотр Джастина? — Джоан нахмурилась. Очевидно, она не одобряла эту идею. — Зачем? — спросила она, застилая кушетку.

— Хочу понаблюдать за ним. Я читаю отчеты его психолога. Похоже, он тяжело переживает развод родителей.

— Как и любой другой ребенок.

— Да, но такой мальчик переживает особенно остро.

— Какой «такой»? — спросила Джоан. Чувствовалось, что она злится.

— Ну, такой. Умный. Генетически предрасположенный… Да ты все понимаешь!

— Ну надо же! — воскликнула Джоан, недобро усмехнувшись. — Неужто Дэвис Мур после стольких лет начал беспокоиться о состоянии ребенка вместо того, чтобы сваливать ответственность на меня?

— Да ладно тебе, Джоан. Ты же знаешь, я беспокоюсь о Джастине.

— Возможно, — сказала она и, заметив приоткрытый ящик стола, закрыла его. — Но я впервые слышу, чтобы ты признал генетическую предрасположенность Джастина. Неужели у тебя наконец-то появились сомнения в том, что ты поступил правильно?

— Нет. Все мы предрасположены к тому, чтобы совершать некрасивые, злые поступки. Я ведь не создавал той генетической материи, из которой он состоит. Природа сама приготовила этот коктейль.

— Ты не создавал ее, Дэвис, нет. Ты просто воспользовался тем же рецептом. На свете существовал один монстр, а теперь ему на смену может вырасти второй.

— Это еще неизвестно, но я считаю, что нам следует повнимательнее за ним приглядывать.

— Ну-ну!

Дэвис уставился на анатомический плакат на стене, неудачно пытаясь изобразить безразличие.

— Я тебе вчера вечером звонил, чтобы поговорить об этом, — сказал он. — Ты где пропадала?

— На свидание ходила. На джазовый концерт в «Зеленой мельнице».

— Здорово, — отреагировал он как-то слишком поспешно.

— Я ведь не молодею, Дэвис. Мне все сложнее найти холостого мужчину своего возраста.

— Зачем же ограничиваться только мужчинами своего возраста? — спросил он. Джоан могла не уточнять — и так было ясно, что Дэвис намекает на свою кандидатуру.

— Скажу по-другому: найти холостого мужчину любого возраста. По крайней мере, в Нортвуде.

Дэвис кивнул.

— Так можно мне остаться? Задать ему несколько вопросов?

— Спроси его о законах движения планет Кеплера. Доктор Морроу пишет, что этот малолетний интеллектуальный террорист нынче увлекается астрономией. Молись, чтобы он не заинтересовался генетикой. Если Джастин примется читать Менделя, тебе конец. — Она замолчала, но Дэвис не засмеялся над шуткой. — Ладно, оставайся. Я скажу миссис Финн, что это обычная практика. Она не станет возражать.

Дэвис взялся за ручку двери, обернулся и произнес:

— Веселый у тебя кабинет. Цвета мне нравятся. Пожалуй, буду теперь к тебе приходить почитать.

— Выметайся. Я попрошу Эллен позвонить тебе, когда буду готова.

Дэвис состроил обиженную гримасу и поплелся прочь, смешно шаркая ногами. В кабинете его ждали папки, которые он хотел просмотреть до следующего приема. В четыре должна была прийти одна пара, которой через месяц предстояло обычное оплодотворение в пробирке. Их медицинская карта лежала у него на столе в закрытой папке.

Он открыл левый ящик стола, достал другую папку и раскрыл ее у себя на коленях. Аккуратно, по одной, достал семь потрепанных бумажек с размытым водой текстом и разложил их в два ряда на столе.

Он собрал их два дня тому назад, в один из тех вечеров, когда возвращался с работы мимо дома Джастина. В тот вечер он заметил то, что сначала показалось ему необычным, а после просто пугающим. Он доехал до следующего квартала, вернулся, пересек проспект (широкий, но не загруженный транспортом) и поездил по близлежащим улицам. Потом он припарковался и решил пройтись пешком по тому же маршруту, кружа вокруг дома Джастина по улочкам, которые изгибались, пересекались и складывались в геометрические фигуры неправильной формы. Он шел и вдыхал сладкий воздух с запахом озера, магнолий, лип и подстриженных газонов. Он изучил каждый фонарь, каждый столб, собирая по пути образцы объявлений, пока, наконец, не вернулся к своей машине вот с этими семью бумажками:

ПРОПАЛА СОБАКА

ПОТЕРЯЛСЯ КОТЕНОК

ПРОПАЛ НАШ ЛЮБИМЕЦ

ПОМОГИТЕ НАЙТИ МИКО

МЫ СКУЧАЕМ ПО НАШЕМУ ЩЕНОЧКУ

ВЫ НЕ ВИДЕЛИ НАШЕГО ПУШКА?

ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ НАЙТИ ПИРАТА!

Одно из объявлений было написано детской рукой; остальные писали взрослые, но, видимо, под руководством ребенка или растроганные детским горем. На каждом была фотография собаки или кошки и телефон, по которому нашедшему следовало звонить. Дэвис прошелся по клавиатуре компьютера, монитор ожил, и он вышел в интернет, чтобы найти адреса по телефонным номерам. Он записал все адреса, открыл карту, изданную Торговой палатой Нортвуда, на странице «Гарден-Уок» и положил ее поверх бумажек. Потом взял маркер и отметил примерное местоположение каждого дома. Получился идеально симметричный полумесяц вокруг дома Джастина.

— Черт возьми! — выдохнул он. Такое количество объявлений само по себе было достаточным, чтобы сделать ужасающие выводы. Но его поразила упорядоченность, математическая строгость, с которой мальчик похищал всех этих животных. Интересно, думал Дэвис, почему точность пугает нас порой гораздо больше, чем хаотичность?

— Доктор Мур? — послышался из селектора надтреснутый голос Эллен. — Джастин уже пришел. Он в кабинете у доктора Бертон.

Джастин сидел на кушетке в белых трусах, смешно согнув худенькую спину и рассматривая босые ноги, свешивающиеся с кушетки. Высокий и бледный, светлые волнистые волосы слишком длинные для восьмилетнего мальчика — опыт Дэвиса подсказывал, что возможны три объяснения такого внешнего вида: родители-хиппи, рано начавшаяся подростковая демонстрация независимости или, как скорее всего и было в данном случае, мать-одиночка, у которой руки до всего не доходят.

— Здравствуй, Джастин, — сказал Дэвис, и они с мальчиком пожали друг другу руки. — Ты ведь не против, чтобы я посидел здесь, пока доктор Бертон будет тебя осматривать?

— Не-а, — жизнерадостно отозвался Джастин.

Джоан направилась к нему со стетоскопом, мальчик выпрямился, и Дэвис отметил, что он демонстрирует поразительную осведомленность в том, как вести себя на приеме у врача, характерную скорее для пожилых больных людей. Когда Джоан потянулась за отоскопом, Джастин повернулся к ней левым ухом. Стоило ей взять со стола черную манжету тонометра, он согнул и подставил руку. Он не давился, пока ему смотрели горло, и, казалось, ничуть не смутился, когда Джоан оттянула резинку трусов и быстро осмотрела его гениталии.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Джоан, усаживаясь на стул за небольшой белый стол.

— Хорошо, — сказал Джастин.

— Насморков, головных болей не было?

— Нет, нет.

— В школе ты все хорошо видишь? Можешь читать, что учительница на доске пишет?

— Да.

Джоан встряхнула ручку, которой делала записи в Джастиновой медицинской карте, и посмотрела на Дэвиса.

— Доктор Мур, вы не могли бы одолжить мне ручку?

Дэвис по привычке потянулся к нагрудному карману.

— Простите, нет.

— Что так? — Джоан усмехнулась. — А мне казалось, вы никогда не расстаетесь со своим серебряным «Уотерманом».

— Где-то я ее оставил, еще в понедельник. И никак не решусь чем-нибудь заменить. Та-то ручка не протекала никогда. А старую «биковскую» класть в карман боюсь.

Джастин вытянул шею и стал вглядываться во что-то на потолке. Дэвис проследил за его взглядом: он смотрел на уродливую дешевую плитку, которой пытались закрыть еще более уродливые вентиляционные и водопроводные трубы и другие «внутренности» клиники. Джастин широко разинул рот и стал отклоняться назад, все дальше и дальше. Мальчик напоминал Дэвису утенка, только что вылупившегося, без перьев. Его бледная кожа была не тронута ни старением, ни стрессами, ни плохим питанием или гормональными изменениями, его скелет непрерывно рос, а сознание расширялось: он впитывал информацию, запоминал, познавал без всяких усилий. Растущий организм меняется каждую секунду, и Дэвису казалось, что если достаточно долго смотреть на определенные части тела ребенка, изменение произойдет прямо здесь, у них на глазах.

— Я иногда тоже теряю вещи, — проговорил Джастин с запрокинутой головой.

— Правда? — сказала Джоан. — А что за вещи?

— Просто вещи. — Дэвис наблюдал, как Джастин начал постукивать пятками по кушетке. — Иногда бывает, что я держу вещь в руке, а потом раз — и теряю. Вот она есть — а вот ее нет.

— А бывает так, что ты эти вещи потом находишь? Те вещи, которые теряешь? — Джоан вела беседу отстраненным тоном, продолжая быстро писать что-то в карте Джастина новой ручкой.

— Нет. Теряю навсегда.

Дэвис почувствовал, как у него похолодели руки и начало гореть лицо. Джоан по-прежнему была с головой погружена в свои записи. Дэвису казалось, будто он наблюдает за их беседой через зеркальное стекло и может уловить тончайшие оттенки интонаций, понять подтекст каждой фразы. Этот мальчик — не убийца Анны Кэт, напоминал он себе, но тем не менее не мог отделаться от навязчивого видения: вот Джастин один, где-нибудь в перелеске, каких много вокруг его дома; на руках у него соседская кошка, он сжимает ей горло пальцами, а вот он вырос, стал еще более жестоким; вот он за прилавком «Гэп», душит дочь Дэвиса и смотрит, как она задыхается, возбуждаясь при виде ее страха.

39

Большой Роб подумал, что полицейский участок, пожалуй, не самое лучшее место, чтобы прихорашиваться перед выходом в город. Слишком шумно, освещение плохое, старые зеркала, все в трещинах и разводах. Большой Роб был симпатичным полным мужчиной — если верить дюжине женщин, с которыми он встречался за последние двадцать лет. Глядя на себя в зеркало — не это, нормальное, — Роб с тоской представлял себе, как он мог бы выглядеть, если бы был худым. У него была копна густых темных волос, волевой квадратный подбородок (первый), белые зубы — свои. Лишний вес, конечно, имелся, особенно это было заметно по подбородку (второму) и животу, но поскольку он был почти двухметрового роста, то казался пропорционально сложенным крупным мужчиной. «Господь наделил меня всем этим жиром, — шутил он бывало, — поскольку у меня хватает силы его носить».

Комната личного состава полицейского участка в Брикстоне была маленькая, и в ней теснилось много народу. Начальник отхватил себе кабинет, жутко тесный и захламленный, но отдельный, а вот остальным сотрудникам и офицерам — их насчитывалось с полдюжины — приходилось довольствоваться одним столом на несколько человек. По трем стенам, выкрашенным желтой краской, располагались большие окна. Все здесь было совсем не так, как в полицейском участке Чикаго, где у каждого имелся изолированный кабинет с побеленными стенами, в комнате отдыха было чисто, в холодильнике лежали старательно упакованные бутерброды, заготовленные к обеду заступившими на смену, и оттуда не пахло.

Граждане обращались в Брикстонский полицейский участок только за советом или помощью. Полицейские помогали доставать ключи, случайно запертые в машине, ловить убежавших домашних животных. Иногда им приходилось фиксировать показания столкнувшихся водителей. Выпадали на их долю и пьяные дебоши, и порча имущества, и бытовые ссоры. Их работа напоминала Большому Робу службу в рекламном агентстве или банке.

— Ну как, готов? — В зеркале за спиной у Робби возникла физиономия Криппена, озаренная радостной улыбкой. В ответ тот показал ему два больших пальца. — Увлекательная вам предстоит работенка, — проговорил Криппен. — Главное, будьте осторожны, старайтесь не слишком давить. Просто развеселите ее парочкой коктейлей «Маргарита», и пусть себе болтает.

Большой Роб кивнул.

— Знаешь, как пользоваться успехом у женщин даже при такой фигуре, как у меня? — Он подергал себя за мочку уха. — Надо уметь слушать.

Робби без труда нашел Пег в баре под названием «Гончие». Она с четырьмя подружками сидела за квадратным столиком. Пег притащила пятый стул из другого конца бара и примостилась с края, который слегка наклонился из-за пары выпавших шурупов. В центре стола скопились опустошенные бокалы, оставлявшие на столешнице тонкий розовый ободок. Официантка так давно не убирала за ними, что им приходилось ставить только что заказанные напитки на самый краешек опасно шатающегося столика. Хотя справедливости ради надо сказать, что официантке было нелегко поспевать за дамами, поскольку они опрокидывали в себя содержимое бокалов со скоростью жонглеров.

Зал попытались отделать в английском стиле — не слишком удачно. По стенам в дешевых черных рамках висели купленные в магазине плакаты с изображением живописных пригородов, полуразрушенных крепостей и скалистых океанских побережий. По полкам были расставлены безвкусные вещицы, объединенные темой Шерлока Холмса: керамика, игрушки, книги и прочее. У двери была прикреплена копия киноафиши. Еще то тут, то там попадались ирландские и шотландские сувениры. Здесь подавали разные сорта разливного «Гиннесса», и Большой Роб было понадеялся, что выпьет сейчас пинту «Теннента» — не тут-то было. Он взял в баре бокальчик «Харпа» и стал незаметно продвигаться по толпе, пока не оказался в двух шагах от стола, где сидели дамы. Тут он притормозил. Его исполинская фигура напоминала огромный лайнер, который наконец дошел до порта назначения и пришвартовался. Пятеро подружек одновременно повернулись к нему.

— Добрый вечер, дамы, — проговорил Большой Роб. — Не возражаете, если следующий круг будет за мой счет?

40

Когда Сэму Койну было пятнадцать, его во время бега по пересеченной местности укусил шершень.

За школой Нортвуд-Ист проходили брошенные железнодорожные пути, и тренер Карне проводил там тренировки школьной команды: они должны были пробежать пять километров туда и обратно на носочках прямо по щепкам от разваливающихся и гниющих спальных вагонов. Бег закалил волю Сэма, у него накачались мышцы на ногах, и уже к середине сезона он шел третьим номером в списке, за Брюсом Миллером и Лэнни Парком, и даже занял второе место в кроссе «Оук-парк» — маршрут этого кросса был знаменит нетрудной, почти без препятствий второй половиной.

Лэнни и Брюс и еще один товарищ по команде по имени Брайан повернули назад, пробежав всего лишь километра три, поскольку была пятница, завтра ожидалось соревнование, а вечером, по слухам, должна была состояться вечеринка. Сэм пообещал, что присоединится к ним попозже, дома у Джен Теновски, родители которой уехали на Женевское озеро. Если она до сих пор не решилась воспользоваться этим шансом и не запланировала гулянку с пивом, то они уж точно ее уговорят.

Сэм ритмично и пружинисто отталкивался от засыпанной щепками земли тренированными ногами — он их почти не чувствовал. Во время длительной пробежки всегда наступал такой момент, когда ему казалось, будто ноги работают сами по себе. Не чувствовалось ни боли, ни усилий, кислорода хватало, и ритмичные движения ступней заставляли его двигаться дальше и заряжали новой энергией. Он был уверен, что в таком темпе, по такой погоде (вечер был прохладным) он может бежать бесконечно, и за секунду до того, как его ужалил шершень, подумал, что, пожалуй, сможет теперь постоянно оставлять позади Лэнни (второй номер) — прямо с завтрашнего дня.

Он пришел в школьную команду по бегу по пересеченной местности в седьмом классе, в основном из-за девочек. Не то чтобы у бегунов было много поклонниц, хотя каждый год во время осенних соревнований приходила группа поддержки и зажигательно выступала для поднятия боевого духа (впрочем, сами девочки считали это скорей благотворительностью). Для неуклюжего и застенчивого тринадцатилетнего паренька участие в школьной легкоатлетической команде было необходимым минимумом для того, чтобы его принимали сверстники, а Сэм, к счастью, отличался если не скоростью, то отличной выносливостью. Бег позволял ему работать в одиночку, и это ему нравилось; в то же время он был членом команды: за победы чествовали всех, но и вина за поражение распределялась между всеми. И это Сэма вполне устраивало. Главное было то, что он не просто школьник, он спортсмен, а в глазах девочек это было все равно что иметь хорошую работу.

Родители отмечали и другие перемены к лучшему. Сэм стал получать более высокие оценки и приобрел уверенность. Учителя проявляли к нему больше уважения, а по необходимости и снисхождения.

Какое-то насекомое с желто-черными полосками с жужжанием ударилось о его голень. Сэм посмотрел вниз: сантиметров на пятнадцать ниже правого колена шершень крепко прицепился к коже, хотя Сэм не прекратил бега. Тогда он нагнулся и попытался смахнуть насекомое.

Шершень ужалил.

Сэм резко остановился, как раненая лошадь, и прихлопнул его рукой, шершень успел оставить в ноге жертвы свое жало. Сэм упал и больно ударился щиколоткой о наполовину осевший в землю ржавый рельс.

— Черт побери!

Место укуса на глазах стало опухать, побагровело и сделалось болезненным. Сэм стоял, балансируя на одной ноге, и наблюдал; его первый раз укусило насекомое, но за ту минуту, пока он восстанавливал дыхание, Сэм понял, что у него аллергия.

В следующий раз его укусила оса, когда он играл трое на трое в баскетбол в Чикаго — он был уже значительно старше. В тот вечер он позвонил родителям.

— Ты сходил к врачу? — спросила мама.

— Нет, мам, — ответил Сэм. — Просто принял пару таблеток «Кларитина».

— Помню, как тебя укусил шершень, когда ты бегал.

— По пересеченной местности, — уточнил Сэм.

— Ну да, бегал по пересеченной местности, — сказала мать раздраженно и тут же хихикнула. — У тебя щиколотка была размером с мяч.

— Он укусил в голень, а не в щиколотку. Тогда было гораздо хуже. Мне пришлось еще километра три в таком виде пройти.

— Да, здорово ее тогда раздуло.

Они поговорили о сестре, живущей в Милуоки, и о ее семье. Когда эта тема была исчерпана, все замолчали — и он, и мама с папой, разговаривавшие с ним параллельно с двух трубок, просто сидели тихонько и все. Это молчание никому не казалось неловким: все понимали, что разговор еще наберет обороты, — но с полминуты никто не произносил ни слова, молча ждали, пока беседа возобновится сама по себе.

— Сэм, тут в Нортвуде есть один мальчик — вылитый ты, — проговорила миссис Койн.

— Правда? — Сэм зажал трубку плечом и начал листать «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин». Он видел там одну статью про джазового гитариста, который ему нравился, и решил не ждать, пока родители закончат разговор, и начать ее читать.

— Да, это просто удивительно! — вступил в разговор отец. — Может, кто из твоих многочисленных школьных подружек от тебя залетел, не знаешь?

Если бы это сказал другой отец другому сыну, можно было бы посмеяться и воспринять эту фразу как добродушное подтрунивание. Но Сэм слишком хорошо понимал, что на самом деле хотел сказать его отец.

Яростные стычки Сэма с отцом продолжались примерно столько же, сколько шла Вторая мировая война: с сентября того года, когда ему исполнилось тринадцать, по август года окончания школы Нортвуд-Ист. Сэм пил много пива и покуривал травку по выходным. Он приводил домой девиц, зная, что они не понравятся отцу с матерью, и, переспав с одной из них, даже не удосужился скрыть это от родителей. Мистер и миссис Койн были настроены довольно либерально и, собственно, ничего не имели против секса — по крайней мере после того, как мальчику исполнилось семнадцать, — но их страшно шокировало, что сын этих девиц практически не различал: умные и глупые, худые и толстые, богатые и бедные — он трахал всех без разбору с тем же скучающим безразличием, с каким без особого интереса щелкал пультом от телевизора, перескакивая с канала на канал.

Вообще-то беспорядочность его сексуальных связей объяснялась во многом неиссякаемым потоком заинтересованных партнерш. Сэм был убежден, что все дело в ходивших по школе слухах о выдающихся размерах его мужского достоинства. Со временем рассказчицы, конечно, стали преувеличивать, но ненамного. Сэму утруждать себя не приходилось, поскольку он знал: всегда найдется какая-нибудь любопытная девчонка, которая с удовольствием пригласит его к себе домой или пойдет к нему, согласится прокатиться на машине или потащится с ним на никому не интересный фильм, чтобы посидеть в последнем ряду. Дело не всегда доходило до секса — кое-кому хватало и, так сказать, предварительного просмотра, — но ему, откровенно говоря, был важен лишь не спадающий интерес девчонок.

— И кто же этот парень? — спросил Сэм.

— Ой, да мы даже имени его не знаем, — сказала миссис Койн. — Папа встретил его в овощном, а потом мне показал, когда мы заходили к мяснику.

— Прямо что-то сверхъестественное. Мы пришли домой, достали старые альбомы с фотографиями. Если б ты был сейчас во втором классе, вы сошли бы за близнецов, — добавил мистер Койн.

— А маму его вы видели?

— Да. Примерно твоего возраста, может, старше на пару лет. Хорошенькая. Стройная, — ответила мама.

— Ну что, сын, ничего не припоминаешь? Может, у тебя резинка как-нибудь порвалась?

— Джеймс! — Мать что-то недовольно пробормотала себе под нос и, наверное, нахмурилась.

— И вспоминать нечего, пап, — ответил тем временем Сэм.

— Уверен? Точно не забил в ворота той пухленькой — вратарю женской команды по хоккею на траве, а? Как там ее звали? Ребекка?

— Дорогой, папа шутит.

— Да, мам, я понимаю. Смешно. И что тот пацан? Совсем как я, да?

— Говорят, у каждого человека есть двойник, — отозвалась миссис Койн. — А твой вот, видишь, припозднился на двадцать лет.

— Странная история.

— Ладно. Как работа?

— Занят по горло.

— Выгодные дела попадаются? — спросил отец. — Презренный металл течет в руки?

А вот эта шутка была вовсе не такой язвительной, как могло показаться на первый взгляд. Джеймс Койн гордился тем, что его сын — адвокат, и любил хвастаться друзьям, какие у сына богатые клиенты. Мистер Койн часто называл деньги «презренным металлом», иронично и довольно прозрачно намекая на собственные активистские затеи времен учебы в колледже. Не сказать, чтобы он стыдился этого. Его не смущало, что он выступал против войны, что с негодованием оплевывал Белый дом в гневных статьях на последней странице студенческой газеты. Однако, повзрослев, он превратился в благонамеренного капиталиста: создал собственный бизнес, раскрутил его достаточно быстро и выгодно продал. Когда ему стукнуло пятьдесят, он отошел от дел и теперь радикалистские убеждения своей юности воспринимал всего лишь как один из этапов взросления. Оглядываясь назад, он сознавал, что сексуальную распущенность сына следовало бы воспринимать точно так же, но не мог удержаться и время от времени подкалывал его.

Сэм с радостью сменил тему. Ему не хотелось говорить о каком-то там перепачканном шоколадом двойнике. Он был уверен, что никакого сына у него в Нортвуде нет и быть не может, но у Сэма были свои тайны, а родители, сами того не желая, в этом разговоре копнули грязь, под которой они были погребены.

Потому в тот вечер, повесив трубку, он не сразу сумел избавиться от крутящегося в сознании имени Анны Кэт Мур. С холодной дрожью он прогнал мысли о ней из головы, сел за компьютер, поиграл часок в новую ролевую игру под названием «Теневой мир» (один из его клиентов был настолько уверен, что это самый настоящий хит, что купил пять тысяч акций компании, которая эту игру создала), а потом стал смотреть репортаж о баскетбольном матче с Западного побережья и заснул под крики и свистки болельщиков.

41

Лежа в кровати Рикки Вайса в обнимку с его спящей женой, Большой Роб не слишком задумывался, этично ли он поступает. Он думал о другом. Бывает же такая ирония судьбы: началось все со слежки за якобы неверным мужем, а закончилось тем, что он оказался в постели с замужней женщиной. Правда, потом он решил, что вместо «иронии» надо было бы использовать какое-то другое слово — вот только оно никак не приходило ему в голову. Собственно, какая разница, как это назвать? Что случилось, то должно было случиться неизбежно. Черт, опять не то слово!

На душе было скверно. Его мутило от сознания, что он переспал с женщиной, которая, как он теперь знал, была соучастницей убийства Филли. Соучастницей? Так ли это? Удалось ли ему добыть верные сведения о том, что именно произошло с Филом Канеллой? Алкоголь, темнота вокруг и туман в голове после семяизвержения притупили его способность анализировать и делать выводы.

Девочки успели принять еще по три порции спиртного с соком в разных сочетаниях, прежде чем они вшестером пересели за только что освободившийся и гораздо более удобный круглый стол. Большой Роб, как и обещал, включил обаяние на полную катушку: он говорил комплименты, шутил и смеялся над шутками спутниц. Он потчевал их увлекательными рассказами о том, как он, тогда еще стройный малый, играл в лакросс[18] в старших классах школы, служил на флоте, а затем в полиции.

Чуть позже Большой Роб стал рассказывать, как когда-то чуть было не вложил деньги в акции одной компании, занимающейся биотехнологиями — клонированием людей, генетическим лечением рака и всякое такое. Но потом передумал и купил лодку, а друзья вложились и разбогатели.

— Купаются в деньгах, а у меня и лодки-то той уже не осталось! — закончил историю Большой Роб, и дамы дружно захохотали тоненькими голосами.

— И мы с Рикки вот-вот разбогатеем, — заявила Пег, прижимая к губам стакан с коктейлем цвета клюквы, словно надеясь, что он как намордник не даст ей рта раскрыть.

— Расскажи нам, а? — попросила блондинка по имени Линда. Пусть все знают, как она предана Пег: она готова всерьез отнестись к болтовне подруги.

— Я не могу выдать вам все подробности, — Пег глупо хихикнула. — Это секрет. — Тут она многозначительно, почти не таясь, кивнула в сторону Роба, но в следующую секунду их глаза встретились, отвернуться она не смогла, только слегка приоткрыла тонкие губы, и Большому Робу даже показалось, что это сексуально.

— Я здесь проездом, — проговорил он. — Ваших тайн никому не выдам. Что случилось в Брикстоне, в Брикстоне и останется, вы меня понимаете? — И он подмигнул сразу всем и никому в отдельности.

Пег махнула рукой, шесть пьяненьких голов сдвинулись над столом, и она прошептала:

— У нас с Рикки кое-что есть на одного доктора из Чикаго. И когда придет время, мы на этом хорошо заработаем. — Тут она рыгнула. — Все, больше ничего не скажу.

Большой Роб подозвал официантку, чтобы заказать еще выпивки, и она предупредила его, молча ткнув накрашенным ноготком в сторону часов, что это будет последняя порция.

— Так что этот доктор? Он что-то плохое сделал, что ли? — подогрел Большой Роб замолкнувшую было Пег.

Стало ясно, что в прошлый раз Пег не рыгнула, а икнула, потому что звук повторился, и она чуть погромче сказала:

— Еще нет. Еще не сделал, и больше я ничего не скажу.

Большой Роб положил руку ей на спину и мягко погладил, делая вид, что это народное средство от икоты.

— Слушай, так если он задумал что-то нехорошее, может, стоит пойти в полицию до того, как он это сделает? — спросила Джо.

— Ш-ш-ш! — Пег снова заставила их склонить головы над столом. — Мы еще не знаем наверняка, станет ли он делать это. — Она глубоко вздохнула, пытаясь справиться с икотой, а Большой Роб все гладил ее по спине левой рукой. — Но если сделает, мы не дадим ему выйти сухим из воды.

— Что же задумал этот доктор? — спросил Роб, испугавшись, что никто из подружек так и не задаст этот вопрос.

Пег взяла первый попавшийся бокал с подноса подоспевшей официантки.

— Этого я вам сказать не могу. — Она сделала несколько больших глотков, все еще борясь с икотой. — Ик! Все, я молчу.

Бар закрылся, Большой Роб предложил подвезти ее домой. Она согласилась, попрощалась с подружками каким-то робким голосом, и эхо унесло ее слова в темноту парковки. Большой Роб помог ей усесться на пассажирское место. Пока он обходил машину с другой стороны, Пег успела задремать. Он дотронулся до ее волос, и она проснулась.

— Ты отвезешь меня к себе в номер? — Она с трудом разлепила веки, поскольку была пьяна и хотела спать.

По тому, как она несколько раз касалась его колена в баре, Большой Роб понял, что ему будет нетрудно остаться с ней наедине. Куда сложнее будет сделать так, чтобы она не уснула, но ему был известен один способ, который очень часто практикуют едва знакомые мужчина и женщина в номерах мотелей. С этим ясно. Но ведь в доме Рика Вайса что-то произошло, и его предложение подвезти Пег до дому было прежде всего попыткой попасть на место преступления без всякого ордера.

— У меня вообще-то сосед в комнате, ну, ты понимаешь… — Она нахмурилась. — А можно к тебе?

Пег неожиданно передернуло, и она согнулась, ткнувшись лбом в стекло.

— Ну, знаешь, я ведь женщина замужняя!

Большой Роб отвернулся. Так, ему показалось, будет удобнее спросить:

— Твой муж сейчас дома?

— Нет.

— Сегодня вернется?

— Нет.

— Вот и ладно.

Большой Роб десятки раз проезжал мимо дома Рика Вайса и сейчас ехал туда в полной тишине. Что было неразумно. До дома оставалась всего километра полтора, когда Пег вдруг заговорила.

— А откуда ты знаешь, где я живу? — спросила она.

— Я не знаю, — откликнулся Робби. — Просто городок маленький. Я решил, если вдруг поеду не туда, ты мне скажешь. — Она была в таком состоянии, что объяснение показалось ей вполне приемлемым. — Так я правильно еду?

— Здесь налево, — сказала она и, просунув палец под рукав его рубашки, погладила ему руку. — Как, ты сказал, тебя зовут?

— Робби. — Он улыбнулся.

Она прикрыла рот ладонью — в полном восторге от его имени и собственной храбрости.

Они остановились у ее дома и на цыпочках в полной тишине прокрались к алюминиевой двери трейлера. Большой Роб ожидал увидеть внутри беспорядок, но оказалось, что он совсем неправ. Начищенный до блеска трейлер выглядел просто классно — как какой-нибудь вагончик, где во время съемок суперзвезда отдыхает между дублями.

Они стояли между безупречно чистой кухней и прибранной гостиной, как актеры, которые забыли слова. В комнате чувствовался стойкий запах хлорки и освежителя воздуха.

— У тебя есть чего-нибудь выпить? — спросил Большой Роб. Они уже изрядно подвыпили, поэтому Пег все казалось смешным, и она захихикала, доставая из холодильника две первые попавшиеся банки пива и кивая в сторону дивана.

Роб аккуратно опустился на сиденье. Она оперлась худым коленом о диванную подушку и, не выпуская из рук пиво, прижалась открытым ртом к его губам. Затем она примостилась у него на коленях и поставила банки с пивом на маленький черный столик.

Роб терпел их неуклюжие объятия минут десять, а может, и больше. Он даже невольно получил от этого удовольствие. Пег была не самой симпатичной из женщин, что сиживали у него на коленках за последние двадцать лет, хотя и не самой невзрачной, — так, где-то посерединке. Но у Пег была информация о Филли, возможно, даже о его смерти. Поэтому ее ласки казались ему неуместными. Словно он предавал друга.

С другой стороны, взять, к примеру, Джеймса Бонда. Ведь он спал со всякими негодяйками, так? С женщинами-шпионами, с женщинами, пытавшимися убить его или убившими его друзей. Разве не спал? Большой Роб был почти уверен, что спал, только не помнил, в каком из фильмов. Ранние с Шоном Коннери и поздние с Роджером Муром давно перемешались в его сознании — он и на трезвую голову в них путался, не то что сейчас. Но он был уверен, что Джеймс Бонд позволял себе не только спать с ужасными женщинами, но и получать от этого удовольствие. Ради высокой цели.

Его рука потянулась к пуговице на джинсах. Он не смог бы точно сказать, когда именно, но за следующий час они переместились в спальню.

Наконец, после того как затейливые позы и удушающие объятия, судя по косвенным признакам, довели ее до наивысшего удовольствия, Роб по-быстрому последовал ее примеру и, едва успев выдохнуть, прошептал:

— Милая, я не могу тебя обманывать.

Она посмотрела на него озадаченно и устало.

— Обмани меня, малыш, — ответила она — Пожалуйста, обмани меня.

— Нет. И я не шучу.

Она что-то проворчала. Ее неудержимо клонило в сон. Но Большой Роб знал: лучшего времени для допроса этой свидетельницы не найти.

— Ты кое-что сказала. О враче из Чикаго.

Пег широко распахнула глаза. Она резко закрыла рот, но зубы сомкнулись не до конца — последствия неисправленного прикуса.

— Я ищу одного врача. Похоже, это он и есть, — продолжил Большой Роб.

Она вгляделась в темноту, будто пытаясь прикинуть, далеко ли от кровати до двери.

— Возможно, мы сможем помочь друг другу.

Она немного расслабилась и села, прислонившись к спинке кровати.

— Что ты имеешь в виду?

Большой Роб встал, нашел свои штаны и достал из кармана портрет мужчины, который прислала Филли Джеки Мур.

— Ты знаешь, кто этот человек?

Она взяла листок и повернула его к свету.

— Твою мать!

— Что такое?

Она медленно перебрала возможные варианты, как старая машинка для сортировки почты.

— Ты знаешь Дэвиса Мура?

— Да, знаю, — сказал Большой Роб. — Точнее, я знаю, кто это.

— Твою мать! — повторила она.

Роб не был уверен, что она в состоянии сказать что-нибудь внятное, поэтому заговорил сам:

— Послушай, я не претендую на твои деньги. Это ваш куш. Твой и Рикки. Я просто хочу понять, кто этот парень на портрете и какое он имеет отношение к доктору. Я же говорю: не исключено, что мы сможем друг другу помочь.

— То есть ты хочешь сказать, я помогу тебе, а ты не будешь мешать нам с Рикки продать то, что мы знаем, журналам?

— Продать журналам? («Так это и есть их грандиозный план?») Разумеется, не буду! Да я лично довезу вас до входа в редакцию «Вэнити Фэр». Послушай, ты сама сказала, что вы ждете, пока что-то произойдет, и только тогда сумеете получить деньги. Может, мне удастся это как-то ускорить?

Пег страшно устала и все еще была немного пьяна. После всего случившегося за последний час в ее спальне этот грузный полуголый мужчина показался Пег заслуживающим доверия.

— Это Джимми Спирс.

— Футболист? — Большой Роб еще раз посмотрел на портрет. Фамилия Спирс была ему знакома — он играл за «Долфинз». Или, может быть, за «Фолкенз». Он миллион раз слышал это имя с тех пор, как стал ездить в Брикстон, но подобно большинству футбольных болельщиков мог узнать игрока, только если тот был в форме с номером и фамилией на спине.

— Джимми Спирс родился здесь, в Брикстоне. Дэвис Мур думает, что Джимми Спирс убил его дочь. Рикки решил, что Мур… ну не знаю, отомстить ему хочет, что ли.

— Да ты что? — Большому Робу стало жаль, что Филли не присутствует при этом разговоре. Потом он глянул на свое полуголое тело, на едва прикрытую одеялом Пег и чуть не рассмеялся. — Ты серьезно?

Пег продолжала говорить. Большой Роб сразу узнал эту интонацию с нотками усталости, облегчения, даже слез — интонацию признания.

— Сначала этот Мур использовал Рикки, чтобы выследить Спирса, а потом подослал того парня — частного детектива с пушкой, чтобы убить Рикки, а Рикки… он отнял у него пистолет. Прямо здесь, в трейлере. Парень пытался убежать. Кинулся к машине. — Она вздохнула и закрыла глаза. — Я все видела. Он пришел сюда, чтобы убить Рикки. — Она замолчала ненадолго, устало и растерянно, и сказала то, что разрушило последние хрупкие надежды Робби: — Я все видела. Это была самозащита.

— Конечно, самозащита. Я тебе верю. Каждый поверит, — сказал Большой Роб. Если бы доктора услышали, как бьется сейчас его сердце, они бы сильно обеспокоились. — И что Рикки сделал с пистолетом?

Пег вылезла из кровати и открыла дверь платяного шкафа. Встала на цыпочки, дотянулась до верхней полки, отодвинула в сторону несколько коробок и какую-то обувь. В свете луны ее спина светилась, как мокрый песок. Она повернулась к нему и протянула пистолет, осторожно держа его в вытянутых руках.

— Все нормально. — Большой Роб проверил, поставлено ли оружие на предохранитель, и аккуратно положил его на свои сложенные брюки. Он обнял ее, и она крепко-крепко обхватила его руками. Он спиной чувствовал, какие у нее влажные от пота ладони. Позже, вспоминая это ощущение, он заплакал.

— Так ты нам поможешь? — спросила она, всхлипывая у него под ухом. — Ты поможешь нам с Рикки получить наши деньги?

Что он мог ответить? Только «да».

Ее рука тут же скользнула под резинку его трусов.

Большой Роб закрыл глаза и расслабился, чтобы довести дело до конца. Все это только ради высшей цели.

42

Барвик нравилось, чтобы в ее квартире всегда было темно и прохладно. Когда ее приятель из Аризоны спросил ее, зачем она живет в Чикаго, зачем терпит эти ужасные северные зимы, Сэлли не поняла вопроса. Калориферы отлично спасали от холода, а снег воспринимался всего лишь как временное неудобство: как коробки, наваленные в коридоре. В любом случае зима на севере предпочтительнее, чем лето на юге, безжалостное, яркое, жаркое. Короткие холодные зимние дни как нельзя лучше подходят для того, чтобы скрывать недостатки своей внешности; южная жара и солнце, напротив, выставляют все самое худшее в тебе на всеобщее обозрение. Даже сейчас, когда весна уже начала вступать в свои права, Сэлли жила с постоянно задернутыми шторами; она превратила квартиру в подобие бункера, где незаметно было, что ночи стали короче, а дни длиннее.

Сэлли включила компьютер и щелкнула кнопку «нет» в окне «войти в «Теневой мир» — она установила эту игру еще на прошлой неделе. Услышала о ней от одного приятеля, и, хотя игра «Теневой мир» пока не относилась к числу сверхпопулярных, специальные компьютерные издания прочили ей большое будущее. Сэлли отлично понимала, в чем привлекательность игры. Погружаясь в виртуальную реальность, она будто попадала в свои сны.

Сэлли открыла текстовый документ и начала писать письмо Марте Финн.

В письме она признавалась Марте, кто она. Чем занимается. Что сделала. Писала, что очень сожалеет. Когда она принимала то предложение о работе, не знала, что они подружатся. А начав со лжи — неотъемлемой части ее профессии, — уже не смогла ничего изменить.

«Погиб человек, и я пока не знаю, есть ли в его смерти моя вина, — писала Сэлли. — Как-то раз я задала ему вопрос о конфликте интересов в нашей профессии. Филли ответил мне: «Конфликты интересов, Барвик, бывают у адвокатов, а не у нас. Мы скорее как священники. Перед нами каются мужья. Перед нами каются жены. Мы выслушиваем их самые страшные тайны. Действуем из их самых темных побуждений».

Ты, Марта, заслуживала менее циничного к себе отношения. Ты хороший человек, гораздо лучше, чем я. У тебя отличный сын, перед которым лежит замечательное будущее. Я уже сейчас могу представить себе, каким он станет, когда вырастет. Настоящим мужчиной, знающим, что такое долг и ответственность. Я предала не только тебя, свою подругу, но и Джастина. Я всю жизнь буду жить с этой болью.

Как только мой начальник приедет из командировки, я тут же уволюсь. Никогда больше не стану заниматься этой работой. Расплатой за мое вероломство стали потерянные друзья и смерть коллеги. На свете должен быть какой-то другой путь к правде, другой способ борьбы за справедливость, не основанный на лжи».

Она распечатала письмо на принтере, подписала его, затем положила в конверт, на котором уже были адрес и марка, и положила на низенький сервант, стоявший сбоку от двери. Оригинал письма она стерла из памяти компьютера, чтобы больше никогда к нему не возвращаться, ничего не менять.

43

Дэвис ушел с работы часов в десять вечера. Ему нравилось приходить с работы в такое время, когда Джеки уже легла, но еще не уснула. Лежа в темной спальне на огромной кровати, не касаясь друг друга, они могли беседовать. Могли обсуждать случившееся за день и всякие пустяки, которыми была забита их совместная жизнь: счета, ремонт дома, общественные обязанности и так далее. Внизу при свете разговора не получалось. Если не считать спальни и изредка столовой, их дом стал похож на таймшер, когда люди покупают недвижимость на определенное время года, а в остальное время в том же доме живут совсем другие люди, никогда не встречающиеся с первыми.

Он взял из вазочки два банана, съел и поднялся наверх. Громко играло радио, настроенное на станцию, передающую классическую музыку. Двадцать вторая симфония Гайдна — узнал он мотив и сам себе удивился. Дэвис предпочитал джаз, но у них с Джеки был абонемент на концерты Чикагского симфонического оркестра, и они посещали их довольно часто, даже последние несколько лет. Дэвис не испытывал ненависти к жене. Просто их брак стал почти непереносимым из-за постоянного молчания. Зато в Центре симфонической музыки молчать было даже положено.

Дверь в ванную была слегка приоткрыта, горел свет. Дэвис сел на кровать, сгорбился, опустил голову и уперся ладонями в одеяло.

«Этот мальчик. Господи! Этот мальчик», — думал он.

Дэвис решил, чем будет заниматься, еще на первом курсе медицинской школы, но отцу и матери сказал, что будет хирургом. Его отец не принадлежал ни к одной из конфессий, но всегда был глубоко верующим человеком. По профессии он был инженером и всегда говорил детям, что цель жизни — найти Бога внутри себя, а потом и во всем, что тебя окружает. Старик любил точные науки, особенно физику. Язык Господа — это вовсе не арамейский, не латынь, не древнееврейский и не арабский, говаривал он и делал такой жест рукой, будто досадливо отмахивался и от церкви, и от Библии. Язык Господа — это математика. Когда, познав точные законы построения Вселенной, мы увидим упорядоченность в ее хаосе, когда не останется противоречий между математически выраженными законами природы и ее беспорядочностью, тогда Он откроет нам ответы на вопросы «как» и «почему».

Нильс Мур верил, что Бог хотел, чтобы человек разобрал мир по винтику, разложил все детальки на кухонном столе и таким образом познал Его.

Дэвис тоже в это верил, и именно этим привлекли его исследования в области генетики, а затем, когда конгресс и лояльно настроенная администрация президента приняли соответствующую резолюцию, и в области клонирования как средства искусственного оплодотворения. Он никогда не считал, что клонирование — это игра в Бога. Это было скорее воссоздание живого существа, наивысшего творения Господа, по его же чертежам.

Но старик отец видел это совсем по-иному. Еще в то время, когда только начались разговоры о возможности клонирования, и электорат раскололся надвое: на тех, кто восхищался новыми перспективами, открывающимися перед человечеством, и тех, кто боялся за свои души, — уже тогда отец говорил, что ученые, занимающиеся клонированием человека, не наблюдают и изучают природу, а разрушают ее планы.

Потому-то Дэвис и врал родителям все годы обучения в медицинской школе, причем врал с легкостью: его занятия не выходили за пределы госпиталя. Позже, когда он стал практикующим врачом, обманывать стало гораздо труднее.

К этому времени Дэвис успел сделаться агностиком (в чем признавался только себе и никогда родителям). Как и многие другие, он терял веру постепенно, все более убеждаясь, что Бог, в которого так верил отец, не оправдывает его ожиданий. Дэвис не стал бы утверждать, что Бога нет вовсе, он по-прежнему считал, что где-то там существует некая высшая сила. Однако, на его взгляд, религия возлагала на Бога слишком уж большие надежды. Он и Всезнающий. И Всемогущий. И Вездесущий. Как можно верить в такого Бога и при этом не разочароваться в мире?

Джеки так и не вышла из ванной.

Внезапно ему стало жутко.

Дэвис много раз заставал жену заснувшей в ванной: она могла отключиться, сидя на унитазе или лежа в наполненной ванне, могла оказаться под раковиной, — он относил ее в спальню, переодевал и укладывал в постель. Никогда он не испытывал большего отвращения к жене, чем в те минуты, когда натягивал ночную рубашку на ее расслабленное, кисло пахнущее тело, и никогда не чувствовал более остро свою вину в том, что она несчастна.

Он вошел, легонько толкнув дверь носком правой ноги.

— Джеки! — позвал он, надеясь, что она отзовется, хотя бы промычит что-нибудь, даст знать, что сможет сама дойти до постели, покажет, что сегодня она еще не совсем потеряла человеческий облик.

В ванной тускло горели большие фиолетовые свечи; они пахли ягодами — ему показалось, что вишней, хотя производители, очевидно, пытались добиться аромата черники или ежевики. Мерно стучали капли воды из крана, как позабытый на смолкшем фортепиано метроном. На полу рядом с ванной стоял едва начатый бокал белого вина и пустая коричневая баночка из-под лекарства, на которой сбоку было написано «Джеки Мур», а на дне — «Дэвис Мур». Ванна была заполнена тепловатой водой, готовой вот-вот хлынуть через край, потому что ее вытесняло пятьдесят два килограмма мертвой плоти.

Это был второй — но не последний — раз в жизни Дэвиса, когда ему пришлось стоять над безжизненным телом человека, которого он когда-то любил.

Джастину девять лет

44

Мальчишки по-разному и довольно жестоко дразнили Сэма Койна в детстве, но самой болезненной была кличка «маменькин сынок». То ли он боялся, что кто-то сочтет это слабостью, то ли просто не хотел, чтобы его связывали с общительными и эксцентричными родителями, так или иначе даже теперь, по прошествии стольких лет, он не сразу соглашался, если мама просила его съездить с ней в магазин. Заниматься с ней домашними делами, ездить вдвоем по Нортвуду, где он вырос, — все это заставляло его чувствовать себя как-то неуверенно.

— Черт возьми, мам! — сказал он, стараясь, чтобы голос не прозвучал жалобно. — Неужели нельзя просто написать список? Я бы поехал и сам все купил. Тебе бы и мотаться не пришлось.

— Господи, Сэм, — ответила мать. — Тебе же уже тридцать лет. Мальчишки не станут над тобой смеяться, если увидят нас вместе.

— Это тут ни при чем, — пробормотал он.

Хотя, конечно, дело было именно в этом, и, подумав немного, он осознал, что ведет себя просто смешно.

Тридцатилетие Сэм отпраздновал только что. Коллеги из юридической фирмы сделали ему двусмысленный подарок: заказали и оплатили номер в отеле «Дрейк» и ночь с дорогой шлюхой. На выходные он приехал к родителям. Может, именно атмосфера родного дома не давала Сэму ощутить себя взрослым человеком? Впрочем, он частенько в последние годы ловил себя на том, что смотрит на двадцатилетних ребят, и ему кажется, что они старше его. Он почему-то считал, что знаменитости — спортсмены, к примеру — должны быть старше. Стоило Сэму прочесть где-то, что тот защитник или этот центровой родился на десять лет позже чем он, и им на мгновение овладевала паника.

— Как у тебя с личной жизнью? Какая-нибудь новая девушка? — спросила миссис Койн с пассажирского места, как раз когда он выезжал задним ходом из двора их дома на той самой старой семейной машине, в которой в свое время ему делала минет девчонка из группы поддержки по имени Алекс, у который еще был брат-близнец, тоже Алекс — этот факт настолько поразил Сэма, что ни о чем другом он думать не мог на протяжении всей возни на заднем сиденье.

— Нет, — отозвался Сэм.

На самом деле новых было очень много: Саманта, Джоан, Тэмми, та проститутка из «Дрейка», — и всех он одинаково плохо знал. Приглашая девушку на свидание, он исходил прежде всего из того, чтобы ее предпочтения совпадали с его сегодняшним настроением: эта любит бейсбол, той нравится трахаться, опираясь на спинку кожаного кресла. Он вовсе не собирался развивать отношения с кем-либо из них. Если только девица не обладала выдающимся талантом в удовлетворении его новых сексуальных фантазий, длившихся, как правило, не более месяца, он старался встречаться с ней как можно реже — так, чтобы каждый раз как бы начинать заново. Такой подход позволял ему избегать лишних осложнений.

Сэл Фалуди торговал в Нортвуде мясом и мясными деликатесами столько лет, сколько Сэм себя помнил. Магазин располагался в центре города, дела шли хорошо: помещение его занимало теперь почти весь первый этаж, а хозяин надзирал за работой пятнадцати продавцов. У Фалуди всегда были очереди. А уж летом, в такое вот субботнее утро, и вовсе хоть заранее записывайся.

Когда Сэм учился в школе, они с одноклассниками, бывало, убегали из школы во время длинной обеденной перемены и оказывались здесь. В хорошую погоду Сэл выставлял на тротуар столы из черной стальной сетки со всякими вкусностями, ребята хватали по бутерброду и старались как можно скорее занять расставленные на свежем воздухе стулья.

В магазин вошла симпатичная молодая женщина его возраста или чуть старше, открыв дверь спиной. Сэм сразу заметил, какая она привлекательная, еще до того как она повернулась и выяснилось, что у нее белые зубы и огромные глаза. В левой руке она несла коричневую бумажную сумку из бакалейного магазина, правой держала за руку мальчика лет семи-восьми, а может, девяти или десяти, как определил про себя Сэм. Она с улыбкой глянула на Сэма, который таращился на нее во все глаза, и поздоровалась с его матерью.

— Ой, надо же! — сказала мама Сэма и ущипнула его за руку. — Смотри-ка, кто здесь. — Она сделала два больших шага, оказалась рядом с молодой женщиной и подвела их с сыном туда, где стоял Сэм. — Марта! Познакомьтесь, это мой сын, Сэм, я вам о нем рассказывала.

— Да-да, мне было очень любопытно, — засмеялась Марта. — Теперь понятно, что вы имели в виду. Здравствуйте, Сэм. — Она отпустила ладошку сына и коротко пожала Сэму руку. Мальчик посмотрел сначала на маму, потом на него и вежливо вздохнул. Теперь они точно застрянут в этом магазине надолго.

Сэм был любезен и изображал недоумение. Про себя он подумал, что мать, похоже, опять пытается его с кем-то свести. Коли так, на сей раз она нашла хорошую кандидатуру, если не считать ребенка, который может помешать их свиданиям. Эта Марта просто прелесть! Светлые волосы с рыжим отливом, коротенькая стрижка, модная челка — куда лучше, чем обычные провинциальные прически. А еще полные губы, длинная шея. Огромные зеленые глаза делали ее похожей на сексапильных красоток из комиксов. На ней была зеленая маечка без рукавов, открывавшая угловатые плечи и худые, слегка подкачанные на тренажерах руки. Под длинной юбкой с абстрактным рисунком из листиков угадывались стройные ножки. Ему понравилось, как она склонила голову, когда здоровалась. Как она робко и в то же время уверенно пожала ему руку. Понравилось, что она спокойно и с уважением относится к своему малышу (и он платит ей тем же). Наверно, она была совсем молоденькой, когда родила его.

— Сэм, я сотни раз говорила тебе о Марте. Мы время от времени сталкиваемся здесь, в центре. Ее сынок, Джастин, так похож на тебя маленького!

«Ах да! — подумал Сэм. — Это тот самый мальчик. Внебрачный ребенок, как вечно подтрунивает над ним отец. Нет, это точно не его. Сэм, конечно, помнил не всех, с кем спал, но Марту бы он запомнил. Он тут же представил себе, как они соприкасаются телами, хмыкнул про себя и наконец присмотрелся к мальчику. Ну да, наверное, когда-то он именно так и выглядел. Похож немного. Не настолько, насколько расписывала весь прошлый год мать. Но, с другой стороны, человек никогда не видит и не запоминает себя таким, каким его видят другие. Способность узнавать себя — один из признаков интеллекта, учил его профессор по психологии на младших курсах. Только млекопитающее, стоящее на высокой ступени развития, может идентифицировать отражение в зеркале как самого себя. Но ведь зеркало тоже может врать. Часто слышишь от людей: я так плохо получился на этой фотографии, и удивляешься, потому что, на твой взгляд, фотография достаточно точная. Мы не желаем признавать точные изображения самих себя, поскольку они не совпадают с идеальным образом, существующим в нашем сознании.

— Просто удивительно, — произнес Сэм.

Миссис Койн открыла кошелек и сказала:

— Я еще месяц назад решила взять с собой одну старую фотографию, Марта, чтобы показать при встрече, и с тех самых пор вас ни разу не видела. Всегда так бывает, правда? — Она уже начала рыться в большой сумке среди кучи хлама вроде бальзама для губ, ручек, бумажных платочков, ключей от квартиры сестры в Рокфорде.

— Вот! — Миссис Койн наконец-то нащупала то, что искала. — Точно, вот она.

Сэм и Марта склонились над фотографией, чтобы лучше ее рассмотреть; Джастин отвернулся к окну. Эта фотография была сделана, когда Сэму было лет восемь. Была зима, и Сэм стоял на улице в толстых рейтузах, аляске и с санками в руках. Шапки на голове у него не было, но все равно неясно, почему мама выбрала именно эту фотографию для иллюстрации сходства Сэма с сыном Марты. У нее ведь есть дюжина других, на которых он по крайней мере не укутан в нейлон и шерсть. Потом до него дошло, что маме хотелось заодно похвастаться красивыми рождественскими гирляндами на доме, которыми так славилась в округе их семья. Однако нельзя не признать, сходство с Джастином было просто поразительное. Те же светлые волосы (правда, у Сэма они были короче), те же скулы, тот же подбородок.

— Действительно! — Марта улыбнулась, глянула на сына, потом снова на фотографию. — Джастин, посмотри-ка, — сказала она, — на этой фотографии мистеру Койну столько же, сколько тебе сейчас. Видишь, как вы похожи.

— Ух ты, — уныло протянул Джастин, глядя на снимок. На долю секунды в его глазах мелькнуло любопытство, он слегка повел бровями — значит, все-таки заметил сходство, но при этом мальчик явно не хотел принимать участие в беседе, из-за которой его поход с мамой по магазинам грозил затянуться. Сэм ему очень сочувствовал.

Марта протянула фотографию миссис Койн и посмотрела Сэму в глаза.

— Что ж, остается только надеяться, что он вырастет таким же интересным мужчиной, как вы.

«Флиртует», — подумал Сэм. Подошла их очередь, и Сэм решительно заявил Марте:

— Проходите, пожалуйста. Похоже, Джастину не терпится убраться отсюда.

Марта удивленно подняла брови:

— Очень любезно с вашей стороны, но право, не стоит.

Однако миссис Койн подхватила:

— Нет, правда, проходите. Мы не торопимся.

— Боже мой! Спасибо вам огромное.

Не успела Марта помахать им рукой на прощание и направиться к прилавку, как мать шепнула Сэму, будто отвечая на вопрос, который он даже не успел задать:

— Разведена.

В воскресенье, после раннего ужина, Сэм вернулся в город. По пути он позвонил Тине, девушке с внешностью ангела, но при этом наделенной кошачьей похотливостью, с которой познакомился довольно близко в декабре прошлого года на новогодней вечеринке у клиентов. Сегодня, в их вторую встречу, он лежал на спине, Тина оседлала его, но смотрела в сторону. В комнате работал телевизор, шли новости, звук был выключен.

— Ой, на-адо же, — промурлыкала Тина. — Там по телевизору один парень немножко на тебя похож.

Сэм успел забыть, что Тина жуткая болтушка. Она умудрилась рассказать ему, пока Сэм обрабатывал ее в кабинете начальника во время той вечеринки, про какого-то странного типа из отдела по работе с кредиторами, который каждый утро подходил к столу, пока Тина отсутствовала, и слизывал помаду с ее кофейной кружки.

— Что-то мне последнее время это часто говорят, — отозвался Сэм, крепко держа Тину за бедра, чтобы она не сбивалась с ритма. — И кто он?

— Написано, футболист. Джимми Спирс. — Она хихикнула и ткнула его в бедро красными ногтями. — Какой он сексуальный.

— Да ну, дерьмо. Как он вообще оказался на экране в середине июля?

— Не знаю, — сказала Тина. — Какая разница?

Она прогнулась, и Сэм запустил одну руку в золотисто-каштановые волосы, а другой медленно провел по ее шее, и, как только его пальцы оказались около ее рта, Тина укусила его до крови.

Позднее, поглаживая небольшие, едва заметные ранки на своем и ее теле, оставшиеся после того, как они царапали, прикусывали и шлепали друг друга, он попытался представить Марту на месте Тины, вообразить, как они будут заниматься сексом тайком, сдерживая стоны, без всяких безумств, потому что в соседней комнате спит похожий на него мальчик.

Как ни странно, у него почти получилось.

45

СЛУШАНИЯ ПО ДЕЛУ ВАЙСА НАЗНАЧЕНЫ НА ОСЕНЬ

Вик Фабиан, «Брикстон Курьер»

Прошло уже 32 года с тех пор, как Джон Фрэнсис Маккало был признан виновным в убийстве жительницы Калхауна, Молли Боуман, и вот официальные лица Брикстона заявляют, что 14 ноября в здании суда на Мейн-стрит начнутся первые за три десятилетия слушания по делу об убийстве. Обвиняемый — Ричард Кантрелл Вайс.

Все обстоятельства дела станут ясны, вероятно, только после заслушивания свидетельских показаний в ходе процесса, который продлится, по оценкам специалистов, около четырех недель. Однако общее представление о преступлении можно составить из обнародованного прокурором обвинительного акта.

Вайс, выпускник средней школы города Брикстона, бывший газонокосильщик Брикстонского загородного клуба, обвиняется в убийстве Филиппа Канеллы, частного детектива, проводившего расследование в окрестностях города в октябре прошлого года. Канелла следил за неким доктором из пригорода Чикаго, жена которого подозревала мужа в неверности.

И полиция, и окружной прокурор отказались давать комментарии относительно того, что может связывать Вайса с доктором (имя последнего было изъято из обвинительного акта), однако из осведомленных источников нам известно, что доктор может быть вызван в суд в качестве свидетеля.

Прокуратура отказывается комментировать слухи о том, что в качестве свидетеля также может быть приглашен Джимми Спирс, куотербек команды «Майами Долфинз», уроженец Брикстона и одноклассник Вайса. Эта информация впервые прозвучала по спортивному каналу круглосуточного вещания И-эс-пи-эн, потом ее повторили газеты «Нью-Йорк Пост» и «Майами Геральд» со ссылкой на анонимные источники. Спирс подтвердил, что официальные лица обращались к нему по данному делу, однако отказался давать разъяснения по этому поводу.

Полиция задержала Вайса в связи с его возможным участием в убийстве Канеллы после того, как один из коллег детектива предоставил некие улики, полученные, по его словам, от жены Вайса, Маргарет. Последовавшие за этим допросы бывшего жителя Брикстона, Германа Твиди, привели к обнаружению в лесонасаждениях у Бек-сити расчлененного трупа Канеллы. Сообщается, что Маргарет Вайс сотрудничает с полицией, и неизвестно, какие обвинения будут предъявлены ей. Герман Твиди признал себя виновным в препятствовании отправлению правосудия и соучастии в сокрытии улик.

Несмотря на то, что Вайс давно проживает в городе и хорошо известен местным жителям, его близкие друзья по большей части отказываются от комментариев. Встретившись с нами в пивной «У Милли», любимом заведении обвиняемого, его недавний начальник (чье имя мы не называем по его просьбе) сказал так: «Удивлен ли я, что Рикки обвиняют в убийстве? Скорее да. Кажется ли мне это невероятным? Скорее нет».

Чикагские газеты писали об аресте Ричарда Вайса, но у Филли не было родственников, живущих поблизости: не у кого было взять интервью, что позволило бы подогреть интерес к этому делу. Вскоре внимание прессы к процессу ограничивалось лишь сообщениями по радио в разделе «Новости города» и небольшими статьями на спортивной странице. «Дейли Геральд», ссылаясь на некий анонимный источник, писала, что именно Дэвис был тем самым доктором, чье имя убрали из обвинительного акта. Потом настала очередь других газет. В «Сан-Таймс» Джоан Бертон назвали «спутницей доктора Мура», намекая на то, что она и есть та самая любовница, которую должен был разоблачить Фил Канелла. Поверенный Дэвиса, Грэхем Мендельсон, отказывался от каких-либо комментариев, отмечая только, что его клиент потерял дочь, его жена впала в депрессию и покончила с собой, и сам он был жертвой покушения. Местные газеты не слишком активно писали о роли Дэвиса во всей этой истории, но Грэхем предупредил, что все может измениться, если его пригласят в суд для дачи свидетельских показаний.

— Все может поменяться в один момент в зависимости от того, что вы им сообщите, — сказал Грэхем.

— Я понимаю, — отозвался Дэвис.

— Вы уверены, что не хотите ничего сказать мне?

— Уверен.

В тот день, когда помощник окружного прокурора округа Карлтон, штат Небраска, отправилась в Нортвуд, чтобы снять показания с доктора Мура и доктора Бертон, примерно в то самое время, когда еще два члена ее команды приземлялись в аэропорту О'Хэйр, Джоан и Дэвис у него в кабинете вели нервный разговор о предстоящей встрече.

— Так что мы решили? — спросила Джоан. Она прилегла на жесткую коричневую кушетку. — Нам ведь придется рассказать им, так?

— Разве?

— Черт побери, Дэвис, они же будут здесь через час.

Дэвис потер глаза костяшками пальцев и вздохнул.

— Что, собственно, они захотят узнать? Во-первых, их будет интересовать, как мы связались с Рикки Вайсом. На это я скажу, что уже несколько лет пытаюсь найти убийцу своей дочери. Вайс написал мне письмо по электронной почте, потому что решил, что узнал человека на портрете, который я разместил в интернете. Мы с тобой отправились в Брикстон, все проверили и сообщили ему, что он ошибся. Моя жена наняла того детектива, чтобы проследить за нами. Я узнал об этом только от полиции, через несколько недель после смерти Джеки. Этим и ограничивается наше участие в этом деле.

— Они спросят, откуда у тебя взялся этот портрет.

— Скажу, что нарисовал его с помощью компьютерной программы.

Джоан изобразила прокурорский тон:

— Да что вы говорите, доктор Мур! И на основании каких примет вы его нарисовали?

Дэвис уже и это придумал.

— На основании данных, собранных полицией в ходе расследования убийства Анны Кэт.

Джоан вернулась к своей обычной интонации.

— Они спросят, был ли у нас роман.

— И получат абсолютно правдивый ответ: «Не было».

— А фотографии Джастина?

Дэвис кивнул.

— Я отдал все, какие у меня были, полиции. Сказал, что собирал данные для исследования моего пациента.

— Господи, Дэвис, ты что! Секретного исследования?

— Я просто не хотел, чтобы в этом участвовали родители, потому что результат получился бы предвзятым. Ты тоже ничего об этом не знала. Я попросил тебя о помощи только в связи с поисками убийцы Анны Кэт, и все. Самое большое, они решат, что мы — любовники. Но они никак не смогут заподозрить, что поездка в Брикстон была связана с Джастином.

— Тебе придется туго из-за этого «секретного исследования». Комиссия…

— Да, да. Я знаю. Но удар придется только на меня.

— Я не хочу лгать.

— А я и не собираюсь тебя об этом просить.

Ему очень хотелось прилечь рядом с ней на кушетку. Обнять. Но он этого не сделал. Уже несколько раз после смерти жены Дэвис задумывался над тем, что теперь может позволить себе общаться с Джоан не только как с коллегой и сообщницей, но никак не мог решиться изменить их отношения. И не потому, что трагедия с Джеки произошла совсем недавно: он, конечно, скорбел по ней, но перестал воспринимать как жену за много лет до ее смерти. Просто Мур никак не мог выбрать подходящий момент. Сегодня, когда вот-вот должен приехать прокурор и задать им прямой вопрос, с чем была связана их тайная поездка в Брикстон, штат Небраска, он уж тем более не имеет права смущать Джоан, открывая ей свою душу.

Даже несмотря на то, что он давно любит ее.

46

Двадцать лет тому назад, когда Сэму Койну было десять, центр городка Нортвуд, пригорода Чикаго, представлял собой беспорядочное скопление всевозможных ремонтных мастерских; еще здесь был магазин подержанных книг и нескольких закусочных сети «фастфуд», причем в каждой утверждали, что готовят «лучший гамбургер на всем Северном побережье». Дома в Нортвуде были такими же старыми и величественными, как и во всей округе, вот только почтовый индекс был менее престижным, и казну пополняли скорее налоги на собственность, а не с продаж. Если кому-то из жителей требовалось купить подарок на день рождения или хотелось поесть в нормальном ресторане, надо было ехать в город или в большие торговые центры в Скоки и Гурнее.

Но вот наступила эпоха оживления. Инвесторам были предложены налоговые льготы; бутики, магазины одежды, хорошие рестораны охотно заглотили наживку. За пять лет Нортвуд превратился в престижный район, о чем всегда грезили его жители, — многие из них купили тут в свое время дома, поскольку не могли позволить себе купить жилье подороже.

Тони Ди, шеф-повар из Чикаго, который за десять лет успел поработать во всех трехзвездочных итальянских ресторанах на Тейлор-стрит, решился открыть здесь заведение под названием «Моцарелла». Он рассудил просто: низкие налоги, низкая арендная плата, высокий доход. Теперь в субботу вечером «мерседесов», направляющихся в Нортвуд на ужин, было ничуть не меньше, чем БМВ, двигавшихся в противоположном направлении, а чтобы попасть в «Моцареллу», надо было сильно постараться.

Сэм вообще-то любил поражать девушек, которых он приглашал на свидание, своими кулинарными открытиями — известными ему ресторанами в центре города. Но Марту он решил пригласить к Тони Ди. Во-первых, он подумал — и был прав, — что она оценит достаточно высокий уровень заведения; кроме того, ей придется меньше платить няне, если она успеет вернуться до одиннадцати — об этом своем соображении он не преминул ей сообщить, когда она ему позвонила. Вот именно, напомнил он себе, она позвонила ему.

Когда принесли салаты, Марта как раз заканчивала рассказывать о местах, где когда-то жила:

— А потом мы с Терри переехали в Нортвуд, вскоре после того, как здесь появились все эти магазины и ресторанчики. Так что мне не пришлось увидеть его таким, каким он был во времена вашего детства.

— То есть дерьмовым, — выпалил Сэм, тут же извинился и, не дожидаясь, пока извинения будут приняты, продолжил: — Сейчас здесь стало хорошо, а когда я рос, ненавидел этот город.

— Наверное, всем нам не нравятся города, в которых мы росли. Они напоминают о юношеских глупостях, которые нам так не хотелось бы повторить.

— А вы сейчас, если не ошибаюсь, собираетесь продавать свой дом?

Марта склонила голову к левому плечу и снова выпрямилась — этот странный кивок был чем-то вроде тика, близкие знакомые всегда шутя передразнивали ее, — и ответила:

— Ну да. Я получаю неплохие алименты, но на содержание и дома, и мальчика все-таки не хватает. Особенно если не хочешь отказывать ребенку ни в чем — он же не должен страдать из-за того, что его отец… ну, вы меня понимаете. И потом, сейчас хорошее время для того, чтобы продавать недвижимость в Нортвуде — спрос очень большой. Кстати, если вдруг решите переехать жить в родной город, дайте мне знать.

Сэм саркастически усмехнулся по поводу этого крайне маловероятного варианта и спросил:

— Ну а вы? Откуда вы?

«Как забавно он это сформулировал, — подумала Марта. — «Откуда вы?» Это напомнило ей вопросы — нескончаемые, с легким налетом экзистенциализма, — которые постоянно задавал ей Джастин.

— Из южных пригородов, — ответила она на вопрос.

— М-м, — протянул Сэм. Сам-то он едва ли бывал южнее Тридцать пятой улицы, куда ездил порой играть в сокс. Еще он был на нескольких концертах в театре под открытым небом в Тинлей-парке. — А Терри… чем он занимался?

— Торговал фьючерсными контрактами. Рисковый бизнес: зарабатываешь за год кучу денег, а весь следующий год пытаешься не растратить их на случай неблагоприятной ситуации на рынке. Хотя у него неплохо получалось.

— Где он сейчас?

— В Нью-Мексико. У него там новая семья.

— М-да, странно. Другой остался бы поближе к сыну.

— Другой — да. — Она улыбнулась, опустила глаза и стала смотреть на салат — говорить о бывшем муже ей было явно неприятно.

— Вы упомянули, что хотите меня о чем-то спросить, — сказал он любезно.

— Да, хотела. Боюсь только, это будет слишком смело с моей стороны.

— Ну что вы! Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы слышали о судебном процессе в штате Небраска? По делу об убийстве? Жертва — частный детектив из здешних мест.

— Конечно.

— Так вот, я вроде как… имею к нему некоторое отношение. Я в списке возможных свидетелей и у защиты, и у обвинения.

— Вы шутите. Как так вышло?

Марта рассказала ему о дружбе и предательстве Сэлли Барвик. О том, как фотографии ее мальчика оказались в кармане убитого детектива, их дала ему жена ее бывшего лечащего врача, доктора Дэвиса Мура.

— У нас с Терри никак не получалось зачать ребенка, — объясняла она, — и мы обратились в «Клинику Новых Технологий Оплодотворения» к доктору Муру. Он помог, и появился Джастин.

Сэм сделал паузу, втянул носом воздух и заговорил только тогда, когда ему удалось справиться с ощущением легкой, неясной тревоги:

— Какое отношение имеет ко всему этому доктор Мур?

— Я не получила почти никаких объяснений от адвоката: он сказал, что, возможно, и не станет приглашать меня в качестве свидетеля, — а вот окружной прокурор хоть чем-то помог. Судя по тем обрывочным сведениям, которыми они располагают, защита этого парня, Рикки Вайса, будет строиться на его утверждении, будто доктор Мур подослал Фила Канеллу, чтобы убить его.

Сэм молчал, притворяясь, что тщательно пережевывает телятину. Он старался вести себя как можно осторожнее, чтобы не выдать, как много он на самом деле знает о Муре. Похоже, она собралась забросать его вопросами, а он был не в том настроении, чтобы врать и не путаться в собственном вранье, и, подумав, сказал:

— В новостях все было как-то непонятно, но картинка вроде как складывается. Получается совершенно безумная история про то, как футболист убил дочь доктора, правильно?

— Правильно. Мур говорит, что это неправда, но окружной прокурор сообщил мне, что Мур обратился в детективное агентство в Гурнее, которое, в свою очередь, наняло Сэлли, чтобы она делала для него фотографии моего ребенка. Я знала Сэлли только как фотографа и попросила ее регулярно, по нескольку раз в год, делать фотографии Джастина. Знаете, для семейного альбома.

«Доктор Дэвис Мур — педофил? — подумал Сэм. — Такая новость — конечно, если это правда, — будет послаще самого вкусного ужина», а вслух произнес:

— Боже мой! Неужто правда? Зачем доктору нужны были эти фотографии?

— Не знаю. Мур, очевидно, объяснил, что фотографии требовались для какого-то исследования, связанного с искусственным оплодотворением, но окружной прокурор ему не слишком верит.

— Жуткая история. Ну и как, они разобрались?

— Понимаете, Сэлли была вроде как внештатным сотрудником. Пока непонятно, знала ли она вообще, что фотографии Джастина попадают к доктору Муру. А Канелла работал на жену Мура. Она, очевидно, считала, что доктор ей изменяет. Доктор Мур и доктор Бертон, наверное, поехали в Брикстон, чтобы встретиться с Рикки Вайсом, а Канелла направился за ними, чтобы добыть информацию для миссис Мур.

— А потом наткнулся на этого параноика и придурка, Рика Вайса, и тот вышиб ему мозги, — продолжил Сэм. — Это мне и из газет известно.

— Так или иначе, окружной прокурор считает, что защита собирается использовать фотографии Джастина в качестве улики. Они хотят забросать жюри присяжных всеми этими запутанными взаимосвязями в надежде на то, что тогда все поверят в придуманную Вайсом теорию заговора.

— Вообще-то совпадений и правда многовато.

— И это еще не все, — прошептала Марта и наклонилась над столом, словно стараясь спрятаться за невидимую ширму, которая отгородит их от посторонних глаз. — Шесть лет тому назад мы с Терри наняли детектива. Агентство было в центре города — не на Северном берегу. Нам порекомендовал его один приятель Терри по бирже.

— А вам-то зачем понадобился детектив?

Она махнула рукой — мол, это не важно и продолжила:

— Это была одна, э-э, затея, связанная с генеалогией. Детектив должен был съездить на восток страны, покопаться в свидетельствах о рождении и попытаться найти одного предка Терри. Угадайте, кого отправили на эту работу?

— Ту самую Сэлли? Да этого просто быть не может!

Она кивнула.

— Да, ее. Но я ничего не знала. Тогда я с ней не встречалась.

— Невероятно! Вы уже давали показания под присягой?

— Нет, и прокурор говорит, что мне не придется делать этого, если только меня не решат вызвать в качестве свидетеля, а это может случиться в самый последний момент. Так вот, если это все-таки случится, я надеялась, что вы поможете мне подготовиться. Не бесплатно, разумеется. Я готова вам заплатить.

Сэм нахмурился и вытер рот салфеткой.

— Не надо так беспокоиться. У вас есть основания полагать, что вам может потребоваться адвокат?

Марта закрыла глаза — у нее были такие длинные ресницы, что Сэму казалось, будто они касаются щек.

— Я просто растеряна. У меня такое чувство, что меня предали. Мне не по себе оттого, что ни с того ни с сего я оказалась косвенно замешана в убийстве. Я чувствую, что мне надо быть крайне осторожной.

— Могу порекомендовать хорошего адвоката по уголовным делам, если вам так будет спокойнее…

— Нет, не думаю, что это понадобится, — сказала она. — Это все нервы. Простите. Обо всем этом так сложно говорить.

— Да, история запутанная, мать ее! — выругался Сэм и тут же подумал, может, не стоило так выражаться. Впрочем, смешно об этом рассуждать, учитывая, какие планы он строил относительно Марты. Тут он заметил, что после его грубости в разговоре возникла пауза, и решил, что надо бы заполнить ее непринужденным замечанием. Лучше всего будет сказать сейчас правду — не всю, конечно.

— Мне кажется, я учился в одной школе с дочкой Дэвиса Мура.

Марта не удивилась.

— Этот окружной прокурор из Небраски сказал, что не уверен в незаконности действий доктора Мура с фотографиями. Да и все ведь произошло за пределами его округа.

«Это становится очень интересным», — подумал Сэм. Он вспомнил, как сильно Анна Кэт нуждалась в одобрении отца. Как тяжело, по ее словам, было порой добиться его внимания.

— Поступал ли он незаконно? — отреагировал он. — Может, да. Может, нет. По рассказам, все сильно смахивает на тайную слежку. Вторжение в частную жизнь. Использование несовершеннолетнего лица в своих интересах. Вы можете потребовать, чтобы против него выдвинули обвинения. Так вы подготовите почву для гражданского иска.

— Вы думаете?

— Ну конечно! В его действиях в любом случае ощущается нечто сомнительное. Он был вашим врачом. Да я вам гарантирую, девять присяжных из десяти будут из кожи вон лезть, чтобы как следует его прищучить.

Она вспыхнула.

— Вы не представляете, как меня все это расстраивает! Я даже вообразить не могу, зачем ему могли понадобиться фотографии Джастина, если только он не… — Ее передернуло.

— Педофил, — подсказал Сэм. — Да он просто извращенец, точно вам говорю.

— Мне он так нравился. И доктор Бертон тоже. Не верится, что она могла быть замешана в чем-то сомнительном. Вот почему мне кажется, что все гораздо сложнее. Но, с другой стороны, я никогда бы не поверила, что Сэлли шпионила за нами все эти годы. Не разбираюсь я в людях.

— Что ж, такое дело — злоупотребление доверием больного — не совсем моя епархия, но если вы решитесь, я смогу вам порекомендовать одного специалиста из моей конторы.

Она улыбнулась.

— Спасибо! Буду вам очень признательна.

«Черт, — подумал Сэм. — Как здорово все складывается!»

Сэм расплатился за ужин по своей платиновой карточке и оставил щедрые чаевые официантке на случай, если Марта глянет ему через плечо.

Он проводил ее до дома, в который Марта с Терри переехали одиннадцать лет тому назад («Он до сих пор выплачивает ипотечный кредит», — призналась Марта и поморщилась от смущения). Сэм настоял на том, что сам заплатит няне, у него как раз для этого лежало в кармане несколько двадцаток. Потом они вместе поднялись на цыпочках на второй этаж, чтобы посмотреть на спящего Джастина. Мальчик лежал, как-то странно изогнувшись, лицом вниз, словно его уронили с большой высоты. В его тихом похрапывании Сэму, который и сам всегда храпел, послышалось что-то успокаивающее.

В комнате было полно книг — их было даже больше, чем игрушек, — и, хотя в темноте он не мог разглядеть ни названий, ни авторов, Сэм понял по их толщине и тому, как солидно выглядят корешки, что они предназначены для детей постарше, чем Джастин, если не для взрослых. Марта упоминала, что он очень умный, но ведь все мамаши говорят так о своих чадах.

Они прикрыли дверь, и Сэм последовал за Мартой. Они спустились на первый этаж. Если интуиция его не подвела, сегодня ему предстояло увидеть изнутри еще одну спальню. Кто бы мог подумать, что в свои тридцать Сэм захочет затащить в постель женщину старше себя? Никто, в том числе и сам Сэм. Правда, разница была небольшая: максимум пять лет.

Марта открыла бутылку красного вина и села на диван, Сэм довольно дерзко устроился совсем близко. Минуту-другую он пристально смотрел на нее, губы сознательно медленно сложились в улыбку, он поднес бокал ко рту и, не отрывая глаз от ее лица, сделал долгий глоток. Тишина заставила Марту занервничать, она не смогла придумать, что сказать, и смущенно отвела глаза.

— Я уже давно… не ходила на свидания, — тихо произнесла она.

— Не могу поверить, — сказал Сэм и дотронулся до ее волос.

Когда Марта пригласила его поужинать с ней, он согласился без всяких колебаний и сразу начал продумывать, как все должно пройти в первый раз. Сэм набросал план в записной книжке с кожаным переплетом, которую всегда держал при себе. Разумеется он использовал специальный шифр на случай, если книжка потеряется или случайно попадет кому-то в руки. Он записал то немногое, что ему было известно о Марте, и все, что мог предположить, исходя из своего опыта общения с женщинами ее типа. Буквы и символы вскоре сложились в своеобразную формулу, в которую входили элементы разных техник, позиций и непристойных просьб из его сексуального репертуара.

Он был так решительно настроен, так хотел, чтобы все прошло в точности, как задумано, что решил устроить репетицию, и за неделю до встречи нанял дорогую проститутку. Сэм вызвал ее в «Свисс-отель». Он принципиально не называл шлюхам свое настоящее имя и никогда не приводил их в свою квартиру — если бы они знали, кто он, ему трудно было бы чувствовать себя раскрепощенно; кроме того, анонимность могла пригодиться, если ситуация выходила из-под контроля, а это, к сожалению, случалось с ним уже дважды. Он предельно конкретно сформулировал свой заказ, когда звонил в службу досуга: описал рост и вес Марты, цвет волос, приблизительный объем бедер, талии и груди и даже голос, низкий, с закругляющимися на конце носовыми гласными. Так говорят на Среднем Западе. Судя по акценту, Марта приехала либо из Миссури, либо из Онтарио — именно этой формулировкой он воспользовался в разговоре с автоматическим диспетчером.

Служба неплохо справилась с подбором девицы. Ее звали Фония («Как в слове симфония», — объяснила она, когда они сидели в баре, как будто ему было до этого дело), чертами лица она не слишком напоминала Марту, зато они явно могли бы носить одну и ту же одежду, настолько похожи были их фигуры. Она была гораздо моложе Марты — ей было около двадцати, но когда они поднялись в номер и Сэм приступил к осуществлению своего сценария, он без труда смог представить себе, что эти бедра, ребра и соски, эти стоны принадлежат не Фонии, а Марте. Он не давал проститутке четких инструкций, что говорить, но несколько раз попросил ее потише выражать свой энтузиазм, если ему казалось, что она переигрывает.

— С тобой непросто, детка, — проговорила Фония, оглядываясь через плечо.

Сэм улыбнулся и больше об этом не просил.

Один раз он ударил ее по щеке чуть сильнее, чем собирался. Не настолько сильно, чтобы остался синяк, но, как ему показалось, сильнее, чем понравилось бы Марте. В глазах Фонии мелькнул страх, но Сэм тут же извинился, вполне искренне, и Фония на него не обиделась. Позже она призналась, что он ее напугал. Вот именно поэтому и надо было все отрепетировать.

Сидя в гостиной у Марты, на ее диване, он приподнял рукой ее локоны, отставил в сторону вино и подался вперед, склонив голову набок так, чтобы коснуться приоткрытым ртом ее шеи. Она испугалась, попыталась поставить свой бокал на кофейный столик, но поторопилась из-за охватившей ее паники, попала на край толстого журнала; бокал качнулся, упал, и вино пролилось прямо на бежевый ковер.

— Вот черт! — воскликнула она.

— Оставь, — произнес Сэм тихим, но твердым голосом, надеясь задать тон, соответствующий тому сексу, который он запланировал: неспешному, просчитанному, немного болезненному перед самой кульминацией, но не настолько жесткому, чтобы оставить следы надолго. Это будет секс, какого у него никогда не было.

Она замерла, одна рука была зажата между ними, другую она держала над опрокинувшимся бокалом, потом поцеловала его как-то неуверенно — в этом поцелуе было и любопытство, и голод, и нерешительность. «Она действительно давно не ходила на свидания, — подумалось Сэму. — Ей действительно было одиноко. Она действительно давно не чувствовала себя желанной». Он очень рассчитывал на то, что прав по всем трем пунктам.

Профессиональной борцовской хваткой он заломил ей руку, повалил на диван лицом вниз, прижался к ней и слегка повернул к себе ее голову, чтобы дотянуться губами до рта. Она сопротивлялась не слишком убедительно, время от времени начинала брыкаться, но продолжала отвечать на его поцелуй губами и языком. Он задрал ее платье, надавил на плечо и теперь ждал, пока она окончательно сдастся, чтобы только потом войти в нее. Сэм освободился от рубашки и ремня и перекинул их через ее голову на пол. Она закричала, чтобы он прекратил: раз, другой, третий — уже совсем отчаянным голосом, поскольку чувствовала, что он становится все более настойчивым. Ей удалось приподняться, опершись на поручень дивана — она была похожа на испуганную пловчиху, уцепившуюся за бортик бассейна, — и снова сказала «нет». Он смеялся, и продолжал давить, и ждал. Она должна вот-вот сдаться. Если он правильно разгадал ее, точно сдастся.

Но вместо этого она дотянулась до лежавшей на краешке стола шариковой ручки, щелкнула ею и со всего размаху ударила Сэма по бедру.

Сэм вскрикнул и отпрянул, встав на колени. Ручка уколола его не так уж и сильно, просто он удивился. Он обернулся, чтобы приглядеться к пятнышку на штанах и понять, что это — кровь или паста. Марта тем временем высвободилась и, тяжело дыша, сползла на пол. Сэм давно сочинил и отточил утешительную речь, которую произносил в тех случаях, когда, как сейчас, расчет оказывался неверным: «Прости, детка. Я думал, ты именно этого хочешь. Мне казалось, что от тебя исходит что-то такое, какая-то волна. Знаешь, ты, верно, несколько отстала от жизни. Сейчас все не так, как десять лет назад. Мужчины и женщины стали более раскрепощенными. Стали охотнее следовать своим звериным желаниям. Черт возьми, да сейчас о гомосексуалистах и садо-мазо пишут в воскресном выпуске «Чикаго Трибьюн». Но мы можем сделать все по-твоему. Так, как тебе хочется».

Возможность озвучить заготовленную речь ему не представилась.

Он поднял голову и увидел Марту на полу рядом с диваном: волосы растрепаны, глаза влажные и полны злости, губы трясутся от ярости и замешательства, на шее красный след в том месте, где он ее схватил, тело напряжено — она готова в любой момент дать отпор, если он попытается приблизиться. Она ждала, что он что-то скажет, пыталась сама найти какие-то слова, но уже в следующую секунду увидела, как лицо Сэма застыло в изумлении, и догадалась, что у нее за спиной стоит Джастин.

Она повернулась, подползла к сыну, потом встала на колени и крепко обняла его, прижав лицом к своему плечу, чтобы он не видел ни ее, ни полуголого мужчину посреди их гостиной.

— Прости, милый, — прошептала она, — прости, Джастин.

Сэм поднялся с дивана, радуясь, что не до конца расстегнул брюки. Он обогнул кофейный столик с другой стороны, чтобы не проходить мимо матери с ребенком. Интересно, догадается она отослать ребенка из комнаты, чтобы они могли объясниться? Если бы удалось протараторить свои извинения, пусть даже неискренние, и убедиться, что Марта не станет звонить в полицию, ему было бы спокойней уходить.

— Убирайся, — сказала Марта. Слова ее прозвучали более сдержанно, чем можно было ожидать; очевидно, не хотела пугать ребенка, которого прижимала к груди, стараясь заслонить от Сэма. Она демонстрировала такую стыдливость, какой Сэм никогда раньше не видел, — ему даже стало немного жаль ее.

— Ну все, да? Все, — проговорил он мягко. — Господи, прости меня. — Он поднял рубашку, надел, но ремень продолжал держать в руках, сложенный именно так, как он мечтал сложить его, чтобы оставить чудесный красно-синий след на ее ягодицах. Проскользнул мимо Марты с Джастином, повернулся к ним спиной и пошел в направлении двери, размышляя о том, как он круто обломался, и о том, что ребенок Марты, судя по тому, как она вцепилась в него, вырастет размазней. Маменькиным сынком. Ясное дело, он всю неделю только и думал, как отымеет сексуальную мамочку из пригорода, но надо было быть осмотрительнее.

Когда Сэм протискивался между Мартой с Джастином и застекленным шкафчиком у стены, у него задралась рубашка — кроме голой спины была видна часть синих трусов, потому что штаны без ремня сползли на бедра. В это мгновение Джастин открыл глаза, выглянул из-за маминого плеча (голого, с соскользнувшей бретелькой платья), вытер влажный нос о ее кожу с легким запахом дезодоранта. Он смотрел в спину уходящему мужчине и даже в такой момент четко сознавал: он никогда не сможет признаться матери, что узнал в нем незнакомца из магазина, что видел и понял гораздо больше из того, что происходило в этой комнате, чем она может себе представить.

Выйдя на крыльцо, Сэм сильно хлопнул дверью — ему необходимо было сорвать раздражение — и на негнущихся ногах направился к своему БМВ, между делом оглядываясь по сторонам, проверяя, не заметили ли соседи чего-то неладного. Повернув за угол, он рявкнул во вмонтированный в руль микрофон, и телефон в приборной панели послушно набрал номер справочной. Он запросил у робота-оператора телефон некой конторы в центре, и его соединили.

— Служба «Досуга Лили», слушаю вас, — послышался женский голос еще одного автоматического секретаря.

— Я бы хотел узнать, можно ли сегодня встретиться с Фонией?

— Вы встречались с ней раньше? — Голос был приятный, почти как настоящий, только слегка звенящий и слабый, как у худенькой женщины.

— Да, встречался.

— Когда именно, сэр?

— Три ночи тому назад. В среду. В «Свисс-отеле».

— Могу я узнать ваше имя, сэр?

— Пол. — Он всегда так себя называл, пользуясь проститутками, сексом по телефону или общаясь в чатах. Он даже не помнил, когда это началось.

Последовала небольшая пауза, и затем Сэм услышал:

— Мистер Пол, вы слушаете? У Фонии уже есть заказ на сегодня.

— И что это значит?

— Это значит, что вам придется заплатить ее обычную ставку и половину сверху.

— Согласен.

— Где бы вы хотели с ней сегодня встретиться, мистер Пол?

— В мотеле «У мамочки». На Раш-стрит. В баре.

— Она будет там через час.

— Отлично.

Сэм повернул, выехал на скоростную автостраду Эденс и дал по газам. Ночь была безоблачной, флуоресцентные огни вдалеке создавали светящийся купол над городом. Кожа горела, сердце бешено колотилось, и он ощущал пульс всем телом. Головная боль, мучившая его временами, возникла внезапно и разлилась по правому виску. На скорости около ста километров в час он открыл бардачок, выудил оттуда баночку с таблетками и с трудом проглотил две, не запивая, хотя знал: таблетки не помогут унять боль и успокоить бьющуюся на шее артерию. Помочь ему может только одно: он должен подмять под себя женщину, увидеть ее лицо, искаженное болью, уловить то ни с чем не сравнимое мгновение, когда она готова вот-вот закричать, и вдруг боль переходит в наслаждение, губы, только что дрожавшие от страха, округляются, гримаса боли сменяется сладострастной ухмылкой, зажмуренные глаза распахиваются, освещаются сознанием того, что происходит, и с ее губ срывается: «Да, боже мой, да!»

Он собирался потратить тысячу баксов на шлюху, зная, что не получит удовольствия. Настоящего удовольствия. Но ему нужна была разрядка. Разрядка через жестокость.

Уже глубокой ночью, примерно в тот момент, когда Сэм почувствовал, что головная боль стихает, Джастин прислушался и убедился, что всхлипывания из маминой спальни в конце коридора наконец прекратились. Тогда он выскользнул из-под одеяла и открыл дверь шкафа. Там, внутри, было зеркало. Когда мама наряжала его, она любила стоять у него за спиной и смотреть на отражение в зеркале, словно так ей было лучше видно. Джастин повернулся левым боком к зеркалу и в тусклом свете лампы, стоявшей на его ночном столике, попытался разглядеть родимое пятно. Раньше он как-то о нем не задумывался, но сейчас ему стало любопытно, много ли есть на свете мальчиков или мужчин с такой же, как у него отметиной, или он и тот мужчина, который пытался обидеть маму, какие-то особенные.

47

Пятнадцать лет копаться в этом дерьме!.. Микки служил своему делу вот уже пятнадцать лет. Волос у него почти не осталось, только реденькая дуга, как подкова, на затылке. Его лицо и руки были обветрены, как у бродяги, спина и ноги побаливали, три постоянно разрастающихся пятна на коже надо бы, наверное, показать врачу, но он не станет. Он умрет тогда, когда Господь призовет его прямо с поля боя. Если б Микки потребовалась помощь врача, чтобы спасти свою жизнь, парадоксальность и унизительность такой ситуации была бы хуже смерти. И потом, «Рука Господа» не предоставляла медицинской страховки.

Нельзя сказать, чтобы жизнь его не радовала. Многие дела прошли успешно: как указывалось на сайте Гарольда Деверо, за эти годы пятьдесят семь специалистов по клонированию были убиты, и еще около шестидесяти ушли на пенсию, — чуть ли не все эти достижения можно записать на счет Микки. Законы, запрещающие клонирование, сенат так и не принял (усилия Микки в известном смысле даже способствовали этому, поскольку у лозунга «Не дадим террористам нас запугать!» появилось много сочувствующих), зато клонирование как бизнес существовало на осадном положении. Все меньше студентов выбирали соответствующую специализацию в медицинских школах, и, хотя были разработаны новейшие технологии, успешные методики, заявок на клонирование стало намного меньше, чем десять лет назад. «Рука Господа» все-таки одерживала победу в этой изнурительной войне.

За шесть недель Микки уничтожил троих: одного подстрелил в Детройте, другого подорвал в Миннеаполисе, а третьему организовал «автокатастрофу» в Де-Мойне, после чего, посоветовавшись с Филиппом и остальными, решил немного передохнуть, пока суета не уляжется. ФБР продолжало разыскивать Байрона Бонавиту, хотя кое-кто предполагал, что для спасения репутации Бюро полезней распространить слух о смерти легендарного преступника, чем признать, что поймать его никогда не удастся. Теперь федералы утверждали, что преступных группировок, выступающих против клонирования, стало больше. Для дела, которому посвятил себя Микки, тут была прямая выгода, поскольку создавалось впечатление, что движение яростных противников этого безобразия разрастается, к тому же федералы не искали конкретного человека, Микки Фэннинга. Но ему следует соблюдать осторожность. Штаб-квартира «Руки Господа» в Огайо давно уже у федералов под подозрением, поэтому пусть они себе ищут преступные группировки по всей стране.

Но «соблюдать осторожность» вовсе не означало прекратить богоугодную деятельность. Микки, и не отправляя пока к Отцу нашему любителей клонирования, нашел способ заниматься полезным делом. Правда, если бы Фил и другие узнали, как он при этом рискует, наверняка велели б ему прекратить.

Микки уже три ночи спал в проржавевшем «катласе» на специальной стоянке для отдыха у шоссе 1-35, на выезде из Остина. Днем он отправлялся в город и исследовал улицы, прилегающие к школе Нила Армстронга. Там было полно народу, много старых деревьев и множество путей для отхода. В обед он шел вслед за школьниками, особенно пристально наблюдая за одним из них. На второй день наблюдения он наткнулся на мопед, оставленный у магазина комиксов. Завести его без ключа было пара пустяков. В ту ночь он спал на переднем сиденье, подключив мопед, спрятанный на заднем сиденье, к аккумулятору машины.

На четвертый день он усвоил распорядок дня своего подопечного. Часа в три Микки явился в мотель, в котором можно было снять номер на несколько часов, и принял душ. Переодевшись во все чистое, он устроился у прикроватного столика, достал из сумки лист миллиметровки. Потом он развернул еще один листок, старый и потрепанный. Эта была картинка, нарисованная им в ту пору, когда он впервые попытался применить данную тактику. Та, первая операция, сложилось неудачно, и он не смог передать рисунок тому, кому он предназначался, но сама идея так ему нравилась, что он не стал выбрасывать листок и по мере необходимости делал с него копии. Миллиметровка позволяла точнехонько перенести рисунок, к тому же ему казалось, что рисунок на разлинованной бумаге должен создавать впечатление, что автор — методичный психопат, а это внушает жертве не просто страх, а настоящий утробный ужас. Он достал черную и красную ручки и приступил к работе.

Со всеми подробностями, как в анатомическом атласе, нарисовал сердце, его обвивала змея, по сторонам две руки, одна из которых указывала на небеса. Потом изобразил меч в языках пламени, вывел каллиграфически их монограмму — «HoG» — и раскрасил ее красным и черным. Затем настал черед перечислить шестерых врачей, убитых им за последнее время (этот список неоднократно обновлялся с момента создания оригинала). Он зачеркнул имя каждого из них красной ручкой. Под списком Микки аккуратно вывел «Оливер Бел Геддес» и оставил незачеркнутым. Еще ниже он старательно написал печатными буквами стих из Книги Бытия — одну из многих цитат из Библии, которые он знал наизусть:

«И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ БОГ: ВОТ, АДАМ СТАЛ КАК ОДИН ИЗ НАС, ЗНАЯ ДОБРО И ЗЛО; И ТЕПЕРЬ КАК БЫ НЕ ПРОСТЕР ОН РУКИ СВОЕЙ И НЕ ВЗЯЛ ТАКЖЕ ОТ ДЕРЕВА ЖИЗНИ, И НЕ ВКУСИЛ, И НЕ СТАЛ ЖИТЬ ВЕЧНО».[19]

Весь текст был написан черными чернилами, кроме слов «не стал жить» — они были красными. Когда он закончил и чернила высохли, он сложил бумажку вчетверо, сунул в задний карман, к бумажнику, и убрал оригинал обратно в сумку.

В пять тридцать Микки выписался из мотеля и поехал на улицу, тщательно исследованную им накануне. Дома здесь были большие, участки запущенные: давно не стриженные лужайки, забитые банками из-под пива урны. Микки решил, что эти дома снимают, видимо, студенты Техасского университета. Он остановил машину и достал из-под заднего сиденья краденый мопед. Он ехал и чувствовал, как раскраснелось его лицо в предвкушении встречи с жертвой.

Микки не спешил, внимательно следя за тем, чтобы не нарушить правила дорожного движения, останавливался на перекрестках. Он ненавидел мотоциклистов, особенно юнцов, спокойно гоняющих не по своей стороне дороги или на красный свет, которые считали, что это водители автомобилей должны под них подстраиваться. Лето еще не кончилось, было довольно жарко, но легкий ветерок охлаждал его кожу, пока он ехал на скорости километров сорок в час. Он остановился у бакалейного магазина, слез с мопеда и развернул его в обратную сторону. Он не слишком хорошо здесь ориентировался и опасался, что если не поедет той же дорогой — заплутается; ему придется возвращаться, когда около магазина уже появятся копы. Если, конечно, их кто-нибудь вызовет. Никогда не знаешь, как объект отреагирует.

Он вошел в магазин — большой, но не из тех гигантов, что разбросаны по всему Техасу, с туристическим бюро, копировальным центром и отделением банка. Он прошел мимо касс и свернул в небольшую кафешку с четырьмя столиками, крошечной печкой для пиццы и машинкой для смешивания коктейлей. Перед ним стояло четыре человека; он ждал своей очереди, равнодушно разглядывая табличку с меню. Когда подошла его очередь делать заказ, он постарался не дотрагиваться до стального прилавка. Микки был уверен: в базе данных нет его отпечатков пальцев, и вообще, этот метод уже нечасто применяется при идентификации человека, поскольку анализ ДНК дает куда более надежные результаты, и все же, зачем оставлять тень своей руки там, где бываешь? Он заказал большой сэндвич с индейкой, без сыра, и встал в следующую очередь, к кассе, пока работники укладывали слоями майонез, кусочки птицы, листья салата и бекон на ломоть белого хлеба.

Сэндвич был готов, как раз когда подошла его очередь в кассу. Парнишка лет семнадцати спросил его, что он заказал, и Микки описал свой сэндвич и достал десятидолларовую купюру. Отсчитав сдачу, паренек протянул ее Микки, тот накрыл пальцы парня рукой так, чтобы он почувствовал шрамы на загрубевшей коже ладони.

— Ты Кристофер Бел Геддес? — спросил он как бы мимоходом. Он знал ответ на этот вопрос. Ему хотелось, чтобы парень сосредоточил на нем свое внимание. Обычно ведь подростки не слушают, что им говорят.

— Да, — сказал тот и поднял глаза.

Микки наклонился вперед и заговорил очень тихо. Парнишка тоже наклонился, так низко, что его ухо оказалось у самого рта Микки — он мог запросто его укусить.

— Передай своему отцу: если он и чист перед законом, — проговорил Микки, обдав ухо собеседника горячим дыханием, а другой рукой засовывая в карман его фартука сложенный листок, — перед «Рукой Господа» он ответит. — Последнюю фразу он произнес с южным акцентом: «Руко-ой Го-оспа-да-а», — отчасти чтобы лишний раз воспользоваться маской Байрона Бонавиты, отчасти потому, что, когда он репетировал эту фразу, ему слышалось нечто зловещее в том, как он ее произносит. Он называл этот голос «суровый священник». Похоже на Де Ниро в римейке фильма «Мыс страха».

Кристофер Бел Геддес так и стоял, склонившись над прилавком, а Микки уже схватил сэндвич и рванулся к двери. Он шагал, опустив голову, через зал бакалейного магазина мимо касс — их было пятнадцать, над каждой табло с номером — в сторону автоматических дверей, охраняющих прохладный воздух внутри от уличной жары.

— Сэр? — услышал Микки у себя за спиной. Он не поднял головы. — Сэр? — повторил голос, он приближался. — Сэр, покажите, пожалуйста, ваш чек.

Микки остановился. Он даже не знал, есть ли у него этот самый чек. Боже, неужели его возьмут по подозрению в магазинной краже? Бесславное завершение его трудов! Надо было оставить сэндвич на прилавке. Не стоило вести себя так вызывающе. Он оглянулся. Охранник был маленького роста, в слишком тесной форме, обтягивавшей жирок на талии.

— М-м, я заплатил, — пробормотал Микки, — и мне положили сэндвич в этот пакет.

— Вам должны были выдать чек. — Охранник повернулся, он, кажется, хотел отвести Микки обратно к прилавку. Из-за полки с кока-колой выскочил Кристофер Бел Геддес, скользя ботинками на кожаной подошве по стертому линолеуму.

— Эй! — заорал парнишка.

Микки побежал, вторые двери открылись недостаточно быстро, и ему пришлось притормозить. Охранник вопил что-то ему вслед. Взгляд Микки упал на мопед. Нет, к черту мопед. Он не сможет его быстро завести. Он стремглав помчался через парковку и дальше по дороге, по которой приехал. Ну вот, уже одышка. Куда ему тягаться в скорости с семнадцатилетним пацаном! Голоса приближались.

Он свернул за угол, неуклюже перепрыгнул через низенькое ограждение и пробежал через чей-то двор. Затем перемахнул через забор, обнаружил канаву, отделявшую друг от друга задние дворы домов, и побежал по ней, чувствуя, как к подошвам пристает грязь и выдранные сорняки. Нет, это слишком опасно, здесь его могут увидеть с улицы.

Где-то в середине квартала Микки перелез еще через один забор и присел за желтым пластмассовым домиком для игр передохнуть. У него с собой не было ни пушки, ни даже ножа, только мелочь в кармане и что-то в руках — а, этот дурацкий сэндвич! Он так и не избавился от бумажного пакета.

— Привет, — раздался звонкий голосок у него над ухом.

Микки вздрогнул, но он уже слишком устал, чтобы убегать. В домике, как выяснилось, играла маленькая девочка лет шести с густыми темными волосами. Она высунулась из окошка, ее мордочка оказалась как раз напротив лица Микки, и захихикала. Недавно выросшие постоянные зубы были слишком крупными для небольшого личика.

— Я Талия. Я лечу глазки, — сообщила она ему, протянула пухленький пальчик и оттянула нижнее веко его правого глаза. Микки не стал отводить руку девочки — он вообще ничего не делал, — лишь бы она не расплакалась или не закричала.

— Мама с папой дома? — спросил Микки и добавил: — А, доктор Талия?

Девочка кивнула, не отпуская кожу у него под глазом. Ну конечно, дома. Не могли же они уйти и оставить шестилетнего ребенка во дворе. Если они нормальные родители.

— А они? — Микки показал пальцем на стоявший по соседству большой белый дом с алюминиевой обшивкой.

Доктор Талия помотала головой.

— У них нет деток. Мама говорит, детки поломают их силь жини.

— Здорово! Спасибо тебе. — Он помахал ей рукой на прощание и на корточках прокрался на соседний участок. Талия крикнула ему в спину «до свидания» и тут же побежала к себе домой — наверное, чтобы рассказать маме о своем новом взрослом друге. Микки обошел гараж и толкнул окно с противомоскитной сеткой. У них, слава богу, была запасная машина — старый «ауди». Он подтянулся, протиснулся внутрь и приземлился на пустой пластмассовый бак для мусора. С помощью собственных ключей он расковырял провода и завел машину меньше чем за минуту. Пульт управления дверью гаража был над пассажирским креслом, за той штукой, которой закрывают глаза от солнца. Он медленно сдал назад.

Вниз по улице, ближе к магазину, он увидел мужчин, шнырявших взад-вперед по боковым улочкам и между домами. Полицейских среди них не было, только подростки и лысоватые мужички из кафе в фартуках. Потом он заметил толстяка охранника, который только сейчас догнал остальных. Никаких сомнений: они в полной уверенности, что ловят магазинного воришку. Охранник стал передавать что-то по рации. Микки щелкнул кнопкой, закрыл гараж и выехал на улицу как самый обычный владелец дома, который едет на «ауди» встречать жену с работы, чтобы вместе поужинать. Молодой Крис Бел Геддес и остальные сотрудники кафе вряд ли даже заметили его, и он преспокойно уехал.

Да, пощекотал себе нервы, подумал Микки. Так бывает: все идет наперекосяк.

48

Грэхем Мендельсон обычно не звонил сам своим клиентам, но они с Дэвисом договорились встретиться в час, чтобы сыграть партию в гольф в Нортвудском загородном клубе; и вот, позвонив доктору в «Клинику Новых Технологий Оплодотворения», Грэхем сказал, что заедет к нему пораньше, чтобы поговорить о делах. Дэвису не понравилось, как это прозвучало.

Грэхем был высоким и сухощавым, примерно одного возраста с Дэвисом. Он был одет в отутюженные штаны цвета хаки и розовую рубашку-поло, и Дэвис, увидев его наряд, тут же расслабился. Человек, принесший дурную весть, не стал бы надевать такую рубашку. Дэвис попытался отвлечь Грэхема, пока тот не успел испортить ему настроение.

— Ты слышал, что его чуть было не схватили на месте преступления? — спросил он.

Грэхем перестал репетировать про себя сообщение, с которым пришел, и застыл в изумлении, поставив портфель на стул у двери.

— Нет. Кого?

— Байрона Бонавиту. Он угрожал сыну Оливера Бела Геддеса в Остине, парнишка гнался за ним пару кварталов. Правда, мерзавец ушел.

Грэхем нахмурился.

— Черт! У них осталось описание? Образец ДНК? Хоть что-нибудь?

— Нет, — ответил Дэвис. — Но одна маленькая девочка хорошо его рассмотрела, так что я уверен — поиски этого негодяя начнутся завтра же. Ну ладно, ты-то, надеюсь, привез мне хорошие новости.

— Ну, хорошая новость уже то, что тебе не придется выступать в суде, — сказал Грэхем. — Рикки Вайс пишет признание.

Дэвис ухмыльнулся.

— Серьезно? — Он обернулся на свои клюшки. Это будет первая за последний год игра, когда он сможет по-настоящему расслабиться.

— Я же говорил, он сдастся. Что еще ему оставалось, когда и собственная жена, и этот Твиди давали такие показания.

— Знаешь, Грэхем, после такого мне уже наплевать на любые плохие новости. — Дэвис начал выключать компьютер. Надо будет отметить это — раскурить сигару на поле у первой метки. — У тебя ведь и плохие новости есть, да?

Грэхем кивнул.

— Марта Финн требует, чтобы против тебя выдвинули обвинение в тайной слежке за ее сыном. Она обратилась к окружному прокурору округа Лейк. Я запланировал на завтра явку с повинной. Так, по крайней мере, эта новость не попадет на телевидение. Газеты наверняка поместят сообщение куда-нибудь в самый конец статьи о Вайсе.

Комната перед глазами Дэвиса качнулась, словно он был на дешевом аттракционе на ярмарке.

— Господи боже мой!

Грэхем открыл портфель и достал пачку бумаг, подготовленных утром его ассистентом.

— Да не пугайся ты так! Мы можем изучить директивы по вынесению приговоров по таким делам, прецеденты. Ты внесешь залог при предъявлении обвинения, мы подадим ходатайство о признании твоих действий административным правонарушением. Ну, приговорят к небольшому штрафу и общественным работам. Не думаю, что юридические последствия будут слишком серьезными.

— Не слишком серьезными? — выкрикнул Дэвис. Он вскочил и торопливо закрыл дверь кабинета. — А как же моя практика? Лицензия?

— В час тридцать у нас будет совещание по телефону с одной юридической фирмой из федерального округа Колумбия, у которой больше опыта в делах о медицинской этике. Гольф, боюсь, придется отменить.

— Господи, неразбериха, — проговорил Дэвис и откинулся на спинку кресла.

— Не беспокойся, мы со всем этим разберемся. Но мне кажется, для начала ты должен все-таки сказать мне правду: зачем ты покупал фотографии Джастина Финна?

Дэвис мотнул головой.

— Как я уже много раз тебе говорил — в частности, в этот четверг за ужином, — это было нужно для эксперимента. Не могу больше ничего добавить.

Адвокат оперся на спинку стула, и под его весом оно жалобно заскрипело.

— Это что, твой сын?

— Джастин? — Дэвис едва не прыснул. — Нет. Ну что ты! — Он пытался прикинуть, каким минимальным признанием он сможет отделаться и, наконец, произнес: — Он клон.

Левая бровь Грэхема изогнулась.

— Если это станет известно, газеты еще больше заинтересуются процессом. А что в ребенке такого особенного?

— Ничего. Он здоровый девятилетний мальчик, зачатый, как и десятки других, в этой клинике.

— Но ведь ты меньше интересуешься другими клонированными тобой детьми.

— Никто из этих детей не живет в двух с половиной километрах от моего дома. Грэхем, ты ведь все это слышал, когда я давал показания по делу Вайса и отвечал на точно такие же вопросы.

— Откровенно говоря, прокурор задала не так уж много вопросов, и от самых сложных из них нам удалось уйти, ссылаясь на закон о конфиденциальности. Хорошо еще тебе не устроили перекрестный допрос. Когда ты будешь делать заявление по этому поводу — а я тебе настоятельно рекомендую его сделать, поскольку ты уже проявил нежелание публично давать показания, — тебе придется излагать свою позицию перед судьей. Придется рассказать, что именно ты сделал. Я бы очень не хотел услышать всю эту историю впервые, когда тебе будут выносить приговор.

— Ну хорошо, — сказал Дэвис. В конце концов, он же предполагал, что когда-нибудь это произойдет. — У меня была одна теория, которую я хотел подтвердить на примере Джастина. Точнее, теория все еще есть.

— Теория?

— О том, что клонированные дети и их доноры гораздо больше похожи на близнецов одного возраста, чем мы предполагали. Что у клонов проявляются черты личности, интересы и способности доноров, даже если они росли в абсолютно разной среде. Я надеялся провести полномасштабное исследование, проследить развитие Джастина в детстве и сопоставить с развитием донора за тот же период.

— А разве другие доктора, психологи, не занимаются тем же самым?

— Занимаются. Многие.

— И все почему-то делают это с разрешения родителей.

— Именно поэтому у них ничего и не получается. Если бы Марта Финн знала, чем я занимаюсь, она заинтересовалась бы личностью донора. Начала задавать множество лишних вопросов. Кроме того, что еще важнее, это могло повлиять на то, как она воспитывала бы Джастина.

В коридоре послышались чьи-то шаги, Грэхему на мгновение показалось, что они слишком громко разговаривают, и он, понизив голос, сказал:

— Что ж, по этому поводу могу сказать тебе три вещи. Первое: ты ее очень разозлил. Второе: не думаю, что тебе удастся оправдать свое идиотское тайное исследование интересами науки. И третье: тебе известно, что, когда Джастину было три года, она и ее бывший муж наняли частного детектива, чтобы выяснить, кем был донор Джастина?

Дэвис закрыл лицо руками. Он сегодня не брился; утром в ванной он обратил внимание, что у него добавилось седины в щетине. Он потер пальцами жесткие волоски и ответил:

— Нет, я не знал. — Теперь он начал опасаться, что адвокату известно больше, чем ему хотелось бы. — И что же им удалось выяснить?

Грэхем вновь открыл портфель и извлек оттуда папку с кратким изложением того, что было обнаружено в ходе расследования дела Вайса. Он пролистал его, открыл на заложенной страничке и прочитал:

— Эрик Лундквист. Сиракьюс. Штат Нью-Йорк.

— Вот видишь, — сказал Дэвис. — Эрик Лундквист. Если б только я знал, что они о нем знают! Я бы прекратил исследование, и не было бы нужды во всех этих тайных наблюдениях.

— Если бы это тебя остановило и ты не следил бы за сыном Финнов, не случилось бы гораздо более неприятных вещей.

— Наверное, да.

— Дэвис, пойми: я не хочу подстрекать тебя к лжесвидетельству.

— И не надо. Ты настаиваешь, что я должен сделать заявление об этом в суде?

— Если это лучшее, что ты можешь предложить, — да.

— Проклятье! — воскликнул Дэвис. — Ладно. Но я хотел бы со своей стороны выставить одно условие: чтобы ни Джоан, ни другие сотрудники клиники не подвергались в связи с этим преследованию. Там, в Брикстоне, Джоан помогала мне по совершенно другому делу — это касалось поисков убийцы Анны Кэт, — а к истории с Джастином она не имеет никакого отношения. За это отвечаю только я.

— Мы попросим об этом, — отозвался Грэхем. — Если они поверят, что ты говоришь правду, с этим проблем не будет.

— Ты сам-то веришь, что я говорю правду тебе? — спросил Дэвис.

— Я твой адвокат. Что же еще мне остается делать — только верить на слово.

49

Беззащитно ежась под стремительными атаками холодного дождя, который, казалось, возникал ниоткуда, прямо из желтых куполов света вокруг фонарей у него над головой, детектив Тедди Эмброуз обошел вокруг голубой машины для вывоза мусора. Взглянул — и почувствовал себя простыней в сильных руках прачки-негритянки: будто все, что выше пупка-экватора, закрутило в одну сторону, а что ниже — в противоположную.

А ведь как он радовался жизни буквально несколько часов тому назад, до начала смены! И было чему: жена беременна вторым ребенком, но они пока что никому об этом не сказали; от этой счастливой тайны на двоих оба словно светятся. Если удастся обойти муниципальные правила, они смогут сдавать двухкомнатную квартиру, которая досталась ему от родителей, и переехать в дом с верандой в пригороде. Уже сейчас он и еще один полицейский, парень, с которым они вместе учились в академии, готовы сделать последний взнос за катер, что стоит на приколе в гавани Белмонт.

Вчера, когда он ехал по Гранд-авеню, прорываясь сквозь пелену продолжавшегося целый день ливня, он думал о дюжине убийств, которые ему удалось раскрыть. У него было настолько мало «висяков», что он чувствовал себя готовым принять любой вызов. Ему это по плечу. Ну же, давайте! Последнее время ему поразительно везло: беременная девушка-подросток сдала своего бывшего парня, рассказав, как тот ударил своего брата якорем, а тело сбросил в озеро; водитель сбил пешехода и скрылся с места происшествия, но при этом оставил на протезе жертвы следы краски — как оказалось, самой дорогой у моделей «порше»; плотник воткнул в глаз любовнику жены отвертку, на ручке которой были вырезаны его инициалы. Накануне вечером, в таверне «У Данте», Эмброуз хвастался перед коллегами, говоря, что на каком-то этапе жизни удача превращается в судьбу, а учитывая то количество дел, которое они с напарником, Яном Куком, направили окружному прокурору за последние полгода, они уже почти заслужили такую трансформацию.

— Ты нас сглазишь! — смеялся Ян.

Сегодня, около двух ночи, раздался звонок, и им сообщили, что под ковшом машины для вывоза мусора в переулке, выходящем на Норт-авеню, найден труп женщины. Когда криминалист, укрывшийся от дождя под зонтом, встретил напарников у машины и подробно перечислил те скудные улики с места происшествия, которые ему удалось найти, Ян со злостью сплюнул в ближайшую урну.

— Ну вот, ты нас сглазил, Броузи. Я же говорил, что сглазишь!

Эмброуз опустился на колени у ковша машины и заглянул под него. Кисть жертвы, коричневая и закоченевшая, со сложенными чашечкой пальцами, выглядела как восковой слепок, демонстрирующий правильный захват двухшовного мяча для фастбола. Рука того же коричневого оттенка исчезала за колесами механизма, поднимающего ковш. Не поднимаясь с колен, Эмброуз отодвинулся, лег животом прямо на влажный бетон и направил луч фонаря в темноту, пытаясь разглядеть положение тела. Оно лежало в совершенно неестественной позе. От голубого платья остались какие-то обрывки.

Цементные плиты были немного неровными, с наклоном на восток по всей площадке. Ручеек дождевой воды омывал тело и уносил кровь, волосы и фрагменты кожи в ближайший водосток — а вместе с ними и почти безупречный послужной список Эмброуза.

— Вот тебе и гребаный детектив! — Ян, заглядывавший под ковш с другой стороны, зло поглядел на напарника, поднялся и отряхнул гравий с темно-синего непромокаемого плаща. — Самый что ни на есть настоящий детектив без развязки.

— Этого мы еще не знаем, старина. — Голос Эмброуза прозвучал не слишком уверенно.

Они выяснят, что это за девушка и был ли у нее муж или дружок. Не баловалась ли она наркотиками. Поговорят с ее друзьями. Выяснят, где ее видели в последний раз. Но даже если эти расспросы выведут их на подозреваемого — скажем, какого-нибудь придурка без убедительного алиби, замечавшегося и раньше в агрессивном поведении, — даже в этом случае окружного прокурора такой подозреваемый не устроит. Не хватает вещественных доказательств. Нынче криминалисты научились собирать мельчайшие фрагменты и проводить по ним анализ ДНК; присяжные успели привыкнуть к тому, что им демонстрируют таблицу генетического анализа обвиняемого и совершившего преступление. Защита регулярно подвергала сомнению выводы обвинения на том основании, что отсутствуют доказательства совпадения ДНК. Присяжные часто соглашались с этим аргументом. Искусство проведения анализа ДНК шагнуло вперед, и теперь глупых преступников стало легче ловить, а вот умных — или удачливых — гораздо труднее.

Интуиция подсказывала Эмброузу: это дело останется у него на столе очень и очень надолго.

50

Марта не заявила на Сэма Койна. Она обсудила то происшествие во всех подробностях с единственным человеком — психоаналитиком, к которому обратилась примерно через месяц. Это ей помогло. Весь свой гнев она направила на Дэвиса Мура и попыталась забыть, что идею подать на него в суд подсказал Сэм Койн. Она, разумеется, обратилась за помощью к другому адвокату.

Джастин тем временем проглатывал один за другим труды великих философов, слегка адаптированные в процессе перевода. В классе он вел себя настолько вызывающе, что ее несколько раз вызывали на заседания педагогического совета. В конце концов его раздражительность — и в равной мере выдающиеся умственные способности — привели к тому, что учительница третьего класса поговорила с учительницей четвертого, и обе порекомендовали перевести Джастина в школу следующей ступени.

В пятом классе друзей у Джастина, конечно, не прибавилось. Старшие мальчики считали его еще более чокнутым, чем третьеклассники, но Джастина это абсолютно не тревожило. Он получал отличные оценки по всем предметам. Он даже проявил себя в спорте, в тех видах, где не требовалась работа в команде. Он показывал великолепные результаты в гимнастике и бегал быстрее почти всех старших ребят, чем заслужил среди них некоторое уважение. Он был немного меньше ростом, чем большинство его новых одноклассников, но рос очень быстро и на фотографиях класса уже не бросался в глаза. Все первое полугодие учебы Джастина в пятом классе Марта радовалась, что приняла верное решение.

Каждый день Джастин вылезал из школьного автобуса, таща за плечами тяжелый рюкзак с книгами. Однако плечи его становились все больше похожи на мужские, так что груз был для него в самый раз. Однажды вечером Марта залезла к сыну в рюкзак — она уже было собралась писать жалобу на то, что детям слишком много задают, — но обнаружила всего несколько тоненьких учебников. Остальные книжки не имели отношения к школьной программе: к ее удивлению, это были книги не по философии, а по криминалистике, излагавшие истории реальных преступлений.

Под кроватью в его комнате она нашла еще несколько книг о серийных убийцах — Банди, Берковице, Спеке и о Чарльзе ЭнДжи, чье имя вызвало в памяти неприятный разговор с матерью. Потрясенная своим открытием, она сгребла в охапку десяток книг и отнесла на кухню.

— Откуда это у тебя? — спросила она.

Джастина, кажется, удивило, что мама говорит с ним так, будто он в чем-то провинился.

— Взял почитать у парня из класса, Джеймса. На время, — добавил он, словно испугавшись, что она заподозрит его в воровстве. — Это читали его родители.

— Джастин, — проговорила Марта, тщательно подбирая слова, чтобы он не почувствовал ее страха и не подумал, что она его осуждает. — Зачем тебе читать эти ужасные книги?

Джастин моргнул, потом дотронулся до ее руки с уверенностью взрослого человека.

— Маньяк из Уикер-парка. Я хочу защитить нас от маньяка.

Ну конечно же, подумала Марта и облегченно рассмеялась. Она наклонилась и обняла Джастина. Про этого маньяка говорили во всех новостях; люди, живущие в центре, были страшно напуганы: ходили только компаниями, носили с собой газовые баллончики, а некоторые вовсе перестали выходить вечерами из дома. Он убил уже шестерых в окрестностях Уикер-парка, в чикагском районе Ближний Вест-Сайд: пятерых женщин и одного мужчину. Полиция предполагала, что жертв на самом деле больше, просто они лучше спрятаны, причем, возможно, в других частях города. Найденные женщины были изнасилованы маньяком и заколоты. Мужчине перерезали горло. Не было ни одного свидетеля, ни единого образца ДНК, жертвы не были связаны между собой и не было ни одной улики, которая могла бы вывести на подозреваемого. Марта была в ужасе, оттого что Джастин слышит все эти жуткие подробности в новостях. Но как этого избежать? Маньяк из Уикер-парка стал главной новостью осени на телевидении и в газетах.

— Джастин, дорогой, он на нас не нападет. Он живет далеко отсюда.

Джастин ничего не ответил, но тусклой улыбкой и взглядом дал понять, что разочарован и не верит матери. Это расстроило Марту.

— Можно я пойду к себе и поиграю в «Теневой мир»? — спросил Джастин. Эту новую компьютерную игру сестра Марты купила Джастину на Рождество. Считалось, что она для взрослых, но дети тоже в нее играли, а Марта уже израсходовала возможности жесткого родительского контроля.

— Конечно, милый, — сказала она.

Он зашагал к лестнице на второй этаж. Марта пыталась угадать, что творится сейчас у него в голове. Больше всего ее пугало в Джастине, что он все замечает и впитывает как губка, а успокаивало то, как быстро он приходит в норму. Марта не боялась, что Джастин не вынесет правды, скорее ее мучило, что он ее знает. Она готова беседовать с ним о маньяке из Уикер-парка, о Теде Банди, даже о Чарльзе ЭнДжи, черт его подери, но она точно знала, что никогда не сможет поговорить с Джастином о том, что произошло тем вечером между ней и Сэмом Койном.

51

В Чикаго можно любоваться озером Мичиган почти отовсюду, но ни один вид не сравнится с тем, что открывается из шикарного ресторана «У Эббота», двухэтажного, с огромными окнами, расположенного в центре, метрах в восьмистах от Военно-морского пирса. Если правильно выбрать столик в этом ресторане, ощущение будет такое, что кругом вода и ты под ее защитой. Дэвис просил и не без труда получил один из таких столиков. Он занял свое место, и на него снизошло такое умиротворение, что официанту пришлось мягко напомнить гостю о лежавшем на столе меню.

Джоан была в черном платье — наверное, это и есть «маленькое черное платье». Она потрясающе выглядела. Дэвис затруднился бы определить, украшает ли наряд хозяйку или хозяйка наряд. Он и раньше видел ее в вечерних туалетах: на праздниках в клинике, на торжественных церемониях и еще однажды в концертном зале. Он был с женой, она со спутником. Джеки повела себя как-то совсем уж невежливо, оставив Дэвиса одного во время антракта, и пришлось вымучивать какие-то фразы, чтобы скрыть свою ревность и смущение. Вполне возможно, в тот вечер она была в этом самом платье, но ведь сегодня она надела его специально, чтобы произвести впечатление именно на него. Он вдруг почувствовал себя неловко в своем коричневом костюме — нет, костюм был хороший, и сидел отлично, но он вовсе не задумывался о том, чтобы подбирать наряд.

— Откровенно говоря, меня удивляет, что ты решил провести этот вечер со мной, — сказала Джоан, после того как официант наполнил их бокалы и удалился.

— А с кем же еще? — спросил он как будто из вежливости.

— Вечером накануне вынесения приговора? Ну, я не знаю. — Она смущенно улыбнулась. — Просто я удивилась, и все.

— Сказать по правде, у меня ведь не так уж много друзей осталось, — сказал Дэвис и тут же почувствовал, что это не самая удачная фраза для соблазнения. Зато очень верная. — Грэхема я и так слишком часто вижу в последние месяцы. Есть еще Уолтер Хиршберг, но в такой момент ужин со специалистом по этике вряд ли доставил бы мне удовольствие.

— Что ж, в любом случае приятно быть в этом списке. Спасибо тебе.

— Не за что.

— И не только за ужин.

Дэвис, конечно, слишком оптимистично истолковал ее мысль.

— Я имею в виду, спасибо за то, что оградил меня от всего этого, — сказала она, дотянулась до его руки и погладила ее. — Возможно, к тебе отнеслись бы с большим снисхождением, если бы ты им что-нибудь рассказал. Выдал меня. Многие на твоем месте так и сделали бы, чтобы облегчить свою участь.

— Вряд ли я достоин того, чтобы облегчать мне участь. И потом, ты ведь действительно не имела к этому никакого отношения. По сути, я использовал тебя. А значит, мне бы не сократили срок, а наоборот, добавили.

Джоан убрала руку и дотронулась до жемчужного ожерелья на шее.

— Ты же говорил, что в тюрьму тебя не посадят, разве не так?

— Грэхем считает, что не посадят, но исключать этого все равно нельзя. По закону в таком случае лишение свободы обязательно, но он надеется, мне дадут условный срок.

— А что потом?

Он ответил не сразу: отпил вина — он заказал красное аргентинское «Шираз» — и прислушался к тому, как напиток приятно щекочет горло.

— Потом они готовы все забыть.

— Правда? — Джоан сделала высокую прическу, но волосы упрямо выбивались, длинные темные завитки спускались от висков, оттеняя карие глаза, к щекам.

— Прошло уже десять лет с тех пор, как я затеял эту историю. Пятая часть моей жизни. Худшая часть. Я сделал многих людей несчастными, а то и похуже. И тебя в том числе. Кто знает, может быть, убийца Анны Кэт уже давно мертв или гниет где-нибудь в тюрьме. Это вполне возможно. Пора перестать думать о нем и постараться навести в жизни порядок. Не так уж много мне осталось.

— Не надо стыдиться того, что ты пытался сделать, — сказала Джоан. — Да, это было глупо. — Она открыто взглянула ему в глаза. — Но ты делал это из любви к Анне Кэт. А в том, что случилось с Джеки, твоей вины нет.

— По-моему, есть.

— Да нет же, Дэвис! Я не хочу говорить о ней плохо, но ведь она была действительно больна.

Подошли официанты. Дэвис и Джоан молча смотрели друг другу в глаза, пока они не отошли, тогда только Джоан закончила мысль:

— Ты знаешь, что Джеки проткнула колеса моей машины?

— Не может быть! Когда?

— Месяца за четыре до того, как умерла. Машина стояла на подъездной дорожке к дому, где у меня квартира. Я поставила ее туда во вторник вечером. А в среду утром обнаружила, что шины спущены.

— Откуда ты знаешь, что это сделала именно она?

— А она и не пыталась это скрывать. На следующий день она пришла ко мне домой и сказала, что лучше бы мне держаться от тебя подальше. Я попыталась объяснить ей, что между нами ничего нет. Это было не совсем правдивое заявление, но ведь сексуальных отношений у нас действительно не было.

— Почему ты не обратилась в полицию?

— Да ты что, Дэвис! Не могла же я заявить на твою жену.

— Надо было рассказать мне об этом…

Она фыркнула:

— Было бы только хуже.

— Я так не думаю.

Джоан решила устроить себе небольшую передышку, съела парочку равиолей с тыквой и продолжила:

— Так как на самом деле? Что-то было?

Дэвис прищурился.

— Что ты имеешь в виду? Между нами?

— Между тобой и кем-либо еще. Твоя жена что-то подозревала. Она, конечно, была неуравновешенным человеком, но сомневаюсь, чтобы подозрения могли возникнуть на пустом месте.

Ресторан уже был забит до отказа. Потухающий закат освещал здания в центре города, стекла искрились всеми оттенками золота.

— Знаешь, Джеки как раз была большим специалистом по превращению мухи в слона.

— Признаться, даже я однажды тебя заподозрила, — прошептала Джоан. — Помнишь, когда встретила в гостях у Финнов. — Она сделала глоток «Шардоне» и добавила еле слышно: — Возможно, я тоже просто приревновала тебя.

— Да, я помню. Но ничего не было. Я ни разу не изменял Джеки.

— Вот видишь! Это твоя жизненная позиция. Оберегать своих близких. Любой ценой.

— Но однажды очень хотелось.

— Что, изменить? Правда? — проговорила она с набитым ртом, не подозревая, к чему он клонит. — И когда же?

— В Брикстоне, — только и сказал он.

Она медленно кивнула. Он не жалел, что сказал ей об этом.

После ужина они пошли погулять по пирсу: им хотелось насладиться густой темнотой, накрывшей озеро. Слева был концертный зал «Фестивал-холл», это раньше была часть дока, построенного в 1916 году. Именно там, в бальном зале, проходила их с Джеки свадьба, и Дэвису вдруг пришло в голову, что неуместно было приглашать сюда Джоан. Вероятно, какой-то злой гном из его подсознания заставил Дэвиса заказать столик именно здесь, в ресторане «У Эббота», где они с женой отмечали годовщины несколько лет подряд после свадьбы. Правда, ресторан носил тогда другое название. Странно, что до сих пор он не задумался, насколько жестоко по отношению к Джеки пригласить сюда Джоан! Ведь если быть до конца честным с самим собой, это было их первое свидание — первое свидание с той самой женщиной, которая, по мнению Джеки, угрожала их браку. И пусть Джеки была сумасшедшей, в этом она была отчасти права.

Именно по этой причине, из уважения к памяти жены — запоздалого и не слишком убедительного — он не стал брать Джоан за руку. А она, если и ожидала от него этого романтического жеста, виду не подала. Джоан придерживала рукой тонкий черный свитер, наброшенный на голые плечи. Она выглядела очень довольной, говорила о том, как чудно пахнет водой, какой дует приятный ветерок и как здорово, что в такой поздний час на улице много детей.

На самом краю пирса собралась толпа, человек тридцать. Все они вглядывались в темноту. Какой-то молодой человек в шортах, стоявший в заднем ряду, даже привскочил на цыпочки, чтобы лучше видеть. Сам Дэвис с высоты своего роста (в нем было больше метра девяноста) не видел ничего, кроме двух среднего размера катеров: крупнее прогулочных и меньше громадных яхт для вечеринок и длительных путешествий, что пришвартовываются здесь летом. Они стояли метрах в шести от пирса. Очевидно, это были суда для работы, а не для отдыха. На них было установлено электронное оборудование, «тарелки», по палубе сновали взад-вперед люди в форме, прыгали с борта водолазы.

— Что произошло? — спросил Дэвис, обращаясь к толпе. Пусть отзовется тот, кому кажется, что он знает ответ.

— Нашли еще одну девушку, — ответил кто-то, не оборачиваясь. — Еще одну мертвую девушку.

Часть вторая

Джастину четырнадцать

52

Дэвис сидел перед тяжелым белым блюдом, какими принято было сервировать столы во время торжественных обедов в «Принц-отеле» Палм-Спрингса, и ковырял вилкой остатки пережаренного цыпленка. Он знал, что за ним наблюдают, и все эти пристальные взгляды окончательно испортили ему аппетит. Каждый из трехсот участников конференции: докторов, исследователей, специалистов по этике, — привез с собой свои мнения, слухи и домыслы о Дэвисе Муре. Ему по-прежнему было не по себе в роли знаменитости.

Приговор прокурора округа Лейк оказался приблизительно таким, как и обещал Грэхем. Дэвис подал ходатайство о признании его действий административным правонарушением, заплатил штраф, не показавшийся ему обременительным, и был приговорен к семи дням тюрьмы условно. Кроме того, его обязали в течение полугода работать в бесплатной клинике в районе Вест-сайд в Чикаго. Марта Финн предъявила к нему гражданский иск, но Грэхему удалось урегулировать спор без судебного разбирательства меньше чем за 75 000 долларов. Американская медицинская ассоциация на четыре месяца лишила Дэвиса права вести врачебную деятельность — он, конечно, легко отделался, если учесть те жесткие меры, которые порой применяет данная организация.

Однако когда срок отстранения от профессиональной деятельности истек, он не вернулся в клинику. Чикагские средства массовой информации потеряли к нему интерес сразу после вынесения приговора по делу Рикки Вайса, зато пригородные газеты печатали статьи о грозящих ему обвинениях на первых страницах. В результате он стал известной личностью, но это была не та позорная слава, которой он ожидал. Нет. Ему сочувствовали. Он потерял дочь, потерял жену, подвергся нападению религиозного фанатика. Да, возможно он перешел некую этическую грань, начав свое загадочное «исследование» Джастина, но ни у кого не возникало сомнений, что он не представлял опасности для мальчика — ни у кого, кроме Марты Финн, добившейся относительно Дэвиса судебного запрета: доктору воспрещалось приближаться к ее сыну, пока тот не достигнет восемнадцатилетнего возраста.

Покончив с практикой, Дэвис занялся тем, что стал выступать за щедрое вознаграждение на различных семинарах, обедах и мероприятиях по сбору средств. Его регулярно приглашали в качестве эксперта на воскресные телепрограммы, чаще всего на круглые столы, посвященные проблемам участившихся случаев насилия в клиниках по искусственному оплодотворению, а также этике клонирования, — двум темам, регулярно обсуждавшимся и на страницах печатных изданий. Ему было пятьдесят шесть лет, у него не было ни единого пациента, зато доктор Дэвис Мур сделался самым уважаемым оратором, выступающим в поддержку клонирования.

Разумеется, он не мог предать гласности истинные причины своего ухода из клиники. Не смог бы объяснить, какое поистине сокрушительное воздействие оказала на него насильственная смерть четырех друзей-коллег. Не стал бы говорить и о том, как его угнетают новые меры безопасности в клинике: вооруженные охранники и железные ворота на гараже, металлодетекторы и обязательные карточки с именами. Он бы не смог привыкнуть к собакам-саперам и учебным тревогам, к угрозам и срочным эвакуациям по два раза в месяц с последующим заключением: «Все чисто». Ему даже здесь, на конференции, было не по себе. У входа в зал стояли охранники в форме: они проверяли и перепроверяли каждого участника, старательно запоминали лица, с подозрением ко всем присматривались.

А еще Дэвиса преследовало чувство вины. Вины за смерть Анны Кэт, и Джеки, и Фила Канеллы, которого он даже не видел никогда. Вины за травму, которую он нанес семье Финнов. Вины за появление Джастина — мальчика, которого не должно было быть на свете; за выброшенный образец ДНК Эрика Лундквиста — модель мальчика, который должен был появиться, но этого так и не случилось.

Конференцию спонсировала Калифорнийская ассоциация ученых-борцов за свободу врачебной деятельности. Обычно они лоббировали в конгрессе все вопросы, связанные с «правами исследователей», но за последний год идеи противников клонирования, заседающих в Вашингтоне, стали более популярны (по некоторым опросам их насчитывалось до сорока трех процентов), и Калифорнийская ассоциация выступала теперь только как защитник права на клонирование.

— Наш сегодняшний гость принес много жертв во имя науки, — такими словами начал представлять Дэвиса председательствующий, выпускник Беркли, доктор медицины Пунвалла. — Его преследовали, судили, он даже получил пулю за то, что дорого всем сидящим в этом зале. Но хорошего человека не так-то просто погубить, в особенности если на стороне этого хорошего человека разумные и свободные люди, такие, как вы. Дамы и господа, встречайте: доктор Дэвис Мур из Чикаго!

Дэвис встал, улыбнулся, пожал руку доктору Пунвалле. За те несколько секунд, которые потребовались ему, чтобы набрать в грудь воздуха, в голове промелькнули три по-настоящему правдивых мысли: «Речь не слишком хорошая», «Произнести эту речь — значит лицемерить», «Публике речь наверняка понравится». И он начал:

— Есть одна компьютерная игра — возможно, некоторые из вас даже в нее играют. Статистика утверждает, что сорок процентов взрослых, сидящих в этой комнате, должны играть в нее еженедельно — разумеется, если вы, дамы и господа, типичные представители взрослого населения страны, а данные статистики, которые печатают в газетах, хоть чего-то стоят. Говорят, что каждый день пять тысяч новых игроков по всему миру включаются в игру. Называется она «Теневой мир».

По комнате прошел шепоток. Об игре «Теневой мир» знали все. Это была самая популярная в Америке многопользовательская игра. За несколькими столами мужья легонько толкнули жен или жены мужей, как бы говоря: «Это он о тебе, дорогая (или дорогой)». Пары, игравшие вместе — а таких было немало, — взялись за руки.

Дэвис продолжил:

— Сам я никогда не играл в «Теневой мир», и детей у меня нет. — Он вовсе не собирался скрыто намекнуть на смерть Анны Кэт, но те из слушателей, которые знали биографию Дэвиса во всех подробностях, прекратили даже шептаться из опасения, что любой звук может быть истолкован как проявление жалости. — Но я вижу рекламу: производители «Теневого мира» высмеивают другие ролевые онлайновые игры, в которых все вымысел: персонажи, сказочные приключения, придуманная страна. «Теневой мир» — точная копия того мира, в котором живем мы с вами: здания, парки, автобусные остановки и магазины в трех тысячах пятистах городах по всему миру — и счет растет, — программисты «ТироСофт» ведут его с самого начала и по сей день. В любом городе вы можете пройти или проехать практически по любой улице или бульвару, можете войти в любое здание, если дверь открыта или у вас есть ключ. Можете даже переезжать из одного города в другой, пользуясь существующими аэропортами или железнодорожными станциями, а также сетью автомагистралей. Каждый новый игрок должен прежде всего наделить свой персонаж личными качествами и отличительными чертами. Вы вводите данные о своей настоящей работе, семье, образовании. Но в «Теневом мире» вы можете делать то, на что у вас не хватает смелости в реальной жизни. Вы выбираете себе другую судьбу, идете на риск. Можете пригласить на свидание супермодель или сказать боссу в лицо все, что вы о нем думаете. Цена неудачи — всего лишь возврат к началу игры. Герой в компьютере — снова точная ваша копия, и у вас всегда есть шанс сделать другой выбор и стать счастливым.

Говорят, люди по-разному используют возможности игры. Многие пытаются воплотить свои мечты, надеясь сделаться актерами, или музыкантами, или знаменитыми писателями. Некоторые используют игру как тренировочную площадку — эдакую безопасную репетицию, пытаясь просчитать, что будет, если они попросят о повышении или изменят супруге или супругу. Но много и тех, кто, как это ни странно, переносят в виртуальный мир свою реальную жизнь в мельчайших подробностях: ходят на ту же работу, заказывают обед в тех же ресторанах, точно так же готовят детей к участию в играх малой лиги по бейсболу. В «Теневом мире» их называют «реалисты». Очевидно, что им нравится наблюдать за собственной жизнью на экране. Это как документальный фильм, только анимационный — в результате рутина их повседневной жизни вроде как превращается в искусство.

Когда «Теневой мир» только появился, многие полагали, что пространство игры станет картой, на которой человечество начертит свой путь к Утопии. Считалось, что эксперименты в виртуальном мире заставят людей понять, что у каждого есть бесконечные возможности выбора. «Теневой мир» должен был стать катализатором, позволившим человечеству проявить свой истинный потенциал. И тогда мы изобрели бы синтетическое топливо, нашли лекарства от неизлечимых болезней, создали новые, более совершенные формы правления и межгосударственных отношений. Однако, как вы знаете, этого не произошло. Пока, по крайней мере. Через шесть лет после создания игры жизнь в «Теневом мире» стала зеркальным отражением, двойником реальной жизни. Уровень преступности в виртуальном мире примерно такой же. Болезни распространяются с той же скоростью. Войны между государствами происходят с той же частотой. Коррупция в правительстве, должностные преступления в компаниях — все это есть, для виртуальных персонажей соблазн так же велик, как и для реальных.

Как вы думаете, почему так происходит? Социологи, изучающие это явление — неплохая работка, кстати, если удастся устроиться, — в зале раздался смех, — предлагают несколько вариантов объяснения. Начать с того, что так называемые «реалисты» составляют более четверти игроков. Социологи утверждают, что именно те, кто воспроизводит в онлайн-игре свою истинную жизнь, необходимы для ее стабильности. Сам факт их существования гарантирует, что «Теневой мир» не будет заселен исключительно мечтающими о славе киноактеров или рок-певцов. — В зале опять засмеялись. — В процессе игры «реалисты» не совершают отчаянно рискованных поступков, не терпят неудач и не возвращаются к началу игры. Их жизнь в виртуальности течет спокойно, они руководят страховыми компаниями, булочными или кинотеатрами. Они и есть та невидимая материя, что делает «Теневой мир» таким реалистичным. Таким живым. Таким популярным. Вот парадокс! Мир фантазии кажется нам особенно притягательным как раз потому, что он так похож на мир реальный.

У моего близкого друга, Уолтера Хиршберга — он уважаемый человек, профессор Чикагского университета — есть другое объяснение: возможно, Утопии не могут существовать потому, что в относительно свободном обществе счастье — величина постоянная. — Тут Дэвис сделал паузу, так как собирался перейти к абстрактным понятиям. — Разумеется, несчастье — тоже константа, и всегда одни люди будут счастливее других. Но если сложить все наши таланты, мечты и способности, наше вероломство, тщеславие, щедрость, наши технологии, пристрастия, надежды, тревоги, любовь и злость, то выяснится, что в совокупности человечеству свойствен некий средний уровень счастья. Этот уровень может меняться на короткий промежуток времени и снова возвращаться в состояние равновесия.

Какое же это имеет отношение к науке и свободе? Уолтер считает, что когда человечество пребывает на обычном для себя уровне счастья, ограничение свободы приводит, говоря языком экономики, к чистым потерям счастья. — Аплодисменты. — Нет, конечно, законы нужны нам для поддержания определенного порядка. — Гул, ироничные возражения. — Да-да, я знаю, у нас тут анархистов — хоть пруд пруди. — Смех. — Но те законы, которые направлены на ограничение свободы и родились при этом из чувства страха, из невежества, из-за того, что упорствующие в своих заблуждениях фанатики пытаются навязать нам свою версию Утопии, — такие законы волной прокатываются по обществу и оказывают на него негативное воздействие. Акт Бакли-Райса «О препятствовании клонированию» — к счастью, пока еще не утвержденный! — как раз из таких вредных нормативных актов. — Восторженные аплодисменты. — И у нас есть тому подтверждение.

Год тому назад в «Теневом мире» законодательная ветвь власти утвердила акт Бакли-Райса. В результате в виртуальной вселенной был зафиксирован рост детской смертности, числа клинических случаев депрессии, случаев насилия, осуществляемого матерями, страдающими послеродовой депрессией, и повсеместный рост количества самоубийств. Рост небольшой, всего на несколько процентов, но эти цифры, как и следовало ожидать, не полностью соответствуют реальному росту числа самоубийств. Могу ли я с полной уверенностью утверждать, что это общее снижение уровня счастья напрямую связано с актом Бакли-Райса? Нет, сам бы я до такого не додумался. Но я могу поведать вам, что сказал по этому поводу Уолтер Хиршберг, потому что позвонил ему и спросил об этом.

Но прежде я хотел бы отметить, что Уолтер, несмотря на дружбу со мной, не является сторонником клонирования. Мы с ним уже много лет ведем этот этический спор. Однако даже Уолтер согласен с тем, что утверждение акта Бакли-Райса было бы ужасной ошибкой. Законы не могут регламентировать нравственные нормы. Они не должны отвечать на вопрос, следует или не следует делать те или иные вещи. Законы должны отвечать на вопрос, имеем ли мы право их делать или нет. И в случае с клонированием ответ очевиден: да. Способность составлять генетические карты, успешная, даже ставшая повседневной операция по клонированию человека — одно из величайших достижений нашего века. И если Конгресс Соединенных Штатов Америки утверждает вопреки всем доказательствам, что мы не умеем права клонировать стволовые клетки, для того чтобы продлевать людям жизнь, что мы не имеем права использовать клонирование для лечения бесплодия и борьбы с наследственными заболеваниями, не имеем права продолжать поиски ресурсов и инструментов, которые помогли бы уменьшить страдания наших пациентов, — значит, конгрессмены действуют не во благо американской нации, из-за них растет уровень несчастья американцев.

Раздались одобрительные возгласы, все начали аплодировать. Кто-то в центре зала вскочил, и тут же стали подниматься остальные. Спустя минуту на ногах был уже весь зал, и овация все усиливалась — люди праздновали единство мнений. Дэвис улыбался и ждал. Наконец голоса стихли, послышалось шарканье стульев по вытертому ковру, и все заняли свои места. Дэвис продолжил:

— Это вовсе не означает, что следует поставить точку в дискуссиях о клонировании. Мы с Уолтером спорим на эту тему каждый раз, когда встречаемся. Он считает, что если мы и можем клонировать человека, это вовсе не означает, что нам следует это делать. Я отвечаю ему, что он неправильно ставит вопрос. Если мы можем сделать что-то: улучшить здоровье человека, сделать человека счастливым, — разве мы не обязаны делать это? — Аплодисменты. — К вам приходит пара. У них не может быть детей, или они боятся их заводить по медицинским показаниям. Они просят вас о помощи, и у вас есть средство, чтобы помочь им. Если вы откажете, разве это будет этично? — Еще более дружные аплодисменты. — Уолтер говорит: то, что вы делаете — потрясающе. Я согласен с ним, хотя мы вкладываем разный смысл в это слово. Его поражает, что мы можем взять клетку из крошечного кусочка ногтя и сделать из нее человека. Я отвечаю ему, что природа делала это всегда, от начала времен. Вот зачатие — это действительно чудо. Из двух — одно. Ведь только для низших организмов характерно бесполое размножение.

Мы не «делаем людей», как предполагает Уолтер. Мы просто даем человеку маму и папу. Вот что по-настоящему потрясающе. — Мгновение тишины, и вновь аудитория выражает согласие. — Однако в другом я с Уолтером полностью согласен. Наша деятельность такова, что мы обязаны постоянно вести строгое наблюдение и обсуждать этические вопросы всех ее направлений. Одна из причин, по которой я всецело поддерживаю усилия этой организации, — Дэвис сделал широкий жест в сторону висевшего у него за спиной плаката Калифорнийской ассоциации, — заключается в том, что свободное общество должно принимать сложные этические решения, должно взвешивать последствия своих действий, должно открыто обсуждать и искать аргументы в поддержку тех или иных шагов. Только существование в условиях диктатуры лишено моральных дилемм. Ни на кастровской Кубе, ни в саддамовском Ираке, ни в Северной Корее Ким Чен Ира простые люди не спорили о том, что им следует делать и что не следует, а только о том, что им можно, а что нельзя.

Люди утилитарного склада призывают нас не забывать о всеобщем благе. В качестве философского подхода этот тезис имеет право на существование. Генеральный прокурор, а вместе с ним и сторонники акта Бакли-Райса постоянно прибегают к подобной аргументации. Он утверждает, что во имя всеобщего блага правительство должно регламентировать научные исследования, запретить все, что связано с клонированием, позволить конгрессу решать, чем следует, а чем не следует заниматься ученым в этой стране. Но господа, а как насчет тотального зла? Луддит сопротивляется новой технологии исключительно из страха перед ней. Но если мы остановим или даже замедлим генетические исследования, тысячи умрут, десятки тысяч пострадают, и миллиарды — по сути, все свободные люди планеты — будут в проигрыше.

Дэвис привел восемь реальных примеров в подтверждение своих мыслей, он оживлял свою речь слайдами и роликами, демонстрировавшимися на гигантском экране. Он не забыл упомянуть работы нескольких человек, сидевших в зале: доктора Сибом, супругов Картеров, доктора Мане, доктора Юана. Члены Калифорнийской ассоциации встречали эти имена довольными улыбками, раза три или четыре посмеялись над его остротами и устроили бурную овацию, когда Дэвис закончил.

— Просто великолепно, — шепнул ему на ухо доктор Пунвалла, пока гости выстраивались в очередь, чтобы познакомиться с Дэвисом и пожать в знак солидарности его руку. — Как раз то, что нужно для сплочения рядов!

Наконец последний из желающих засвидетельствовать свое почтение попрощался и направился в гардероб. Дэвис пошел к лифтам. Он ехал с каким-то лысоватым типом, совершенно пьяным. Дэвис обратил внимание, что, судя по табличке на лацкане пиджака, тот участвовал в какой-то другой конференции. Он стоял, прислонившись к противоположной стене лифта, и даже не мог выговорить, какой ему нужен этаж. Раздраженный, Дэвис вышел на четырнадцатом, а когда тот тип попытался увязаться за ним, втолкнул его обратно в кабину лифта и нажал ладонью сразу несколько кнопок.

Дэвису пришлось не один раз повернуть по стрелочкам на табличках, прежде чем он нашел свой номер. Он вставил магнитный ключ в вертикальную щель и толкнул дверь. В комнате было тихо, и он подумал, что она наверняка свернулась калачиком в кресле у торшера и читает одну из трех книжек в мягкой обложке, которые взяла с собой в путешествие на полтора дня. Но лампа горела только в прихожей, освещая тусклым светом их номер. Он осторожно вошел и обнаружил, что она уже спит. Тогда он пробрался в огромную ванную комнату, снял темно-серый костюм, почистил зубы и провел влажной рукой по седым волосам.

— Как все прошло? — спросила Джоан.

Ей были смешны и трогательны его неуклюжие попытки не потревожить ее сон. Но он продолжал в том же духе: просеменил на цыпочках до кровати, юркнул под одеяло и натянул его по самый подбородок, стараясь не выпустить тепло наружу.

— Нормально. Еще одна проповедь для новообращенных, — ответил он шепотом.

— М-м. Это хорошо. Новообращенные по крайней мере не станут в тебя стрелять. — И дня не проходило, чтобы Джоан не намекнула на его давнишнее ранение, но, по негласному уговору, никогда не касалась смерти Джеки. Раньше они постоянно говорили об Анне Кэт, но теперь ее имя звучало все реже и реже. Дэвис наконец-то перестал чувствовать необходимость доказывать Джоан, что помнит о дочери.

Джоан ушла из клиники вслед за Дэвисом и открыла собственный кабинет при Северо-западном госпитале. Одна за другой разрешались юридические проблемы Дэвиса, а их отношения становились все более близкими, и в конце прошлого года они поженились. Поначалу Джоан беспокоилась, что дурная слава мужа отпугнет ее пациентов, а точнее, их родителей, но вскоре обнаружила, как в свое время Дэвис, что людей перестала волновать разница между дурной и доброй славой. Конечно, ярые противники клонирования по-прежнему прочили адское пламя любому, кто вверит здоровье своих детей жене Дэвиса Мура, но количество пациентов у нее, пожалуй, увеличилось с тех пор, как она поменяла фамилию Бертон на Бертон-Мур.

Она приобняла его одной рукой, другой погладила висок. Он улыбнулся, повернулся на бок, и они поцеловались. К его удивлению, она была нагая — хотя обычно спала в длинной майке. Глаза быстро приспособились к темноте, он замер над самым ее лицом, дождался, пока она улыбнется. Его приводило в восторг, что она так близко, и ее можно касаться, и целовать, и любить. Решение пожениться они приняли как бы мимоходом, словно речь шла о том, чтобы провести выходные в домике у озера, и его до сих пор поражало: она отвечала ему той же страстностью по ночам. Она, такая прекрасная, и умная, и добрая, и моложе его на десять лет, ему, опозоренному, эгоистичному, старому, обремененному ужасно закончившимся первым браком. Непостижимо!

Она смотрела ему в глаза. Был момент, еще до того, как они сошлись, когда ей показалось, что она потеряла его навсегда. Он так зациклился на убийце Анны Кэт, что стал совсем как склад с пустыми коробками: ничего там не лежит, а места нет. Она подыгрывала ему, стремясь не только защитить Джастина и самого Дэвиса от его безумия, но и для того, чтобы быть с ним рядом, делить с ним единственную его заботу. Ее любовь к этому человеку словно хранилась в запертом ящике. Она почти не надеялась на взаимность и несколько раз пробовала встречаться с другими мужчинами, но неизменно возвращалась к своей неосуществленной мечте — мечте о счастливой жизни с Дэвисом Муром.

Она еще могла иметь детей — Дэвис ведь помог несчетному числу женщин постарше Джоан, — но она понимала, что заводить разговор о ребенке будет неправильно: он только начал свыкаться с мыслью о том, что Анны Кэт нет. Если Дэвис будет принадлежать ей — весь, без остатка, — большего и желать нельзя, думала Джоан.

Позже, когда они крепко заснули в объятиях друг друга, им обоим приснился кошмар, в котором они теряли друг друга.

53

Когда Дэвис Мур втолкнул Микки Педанта обратно в лифт, Микки стоило огромных усилий не рассмеяться, не схватить Мура за руку, не выкрикнуть ему вслед, продолжая придерживаться роли пьяного, какое-нибудь оскорбление. Все-таки он превозмог себя, молча качнулся, отступил назад, проводил взглядом закрывающиеся двери и почувствовал чуть заметный рывок — это лифт поехал вверх. Микки считал, что Мур — богомерзкий человек, что он чинит препоны исполнению Божьей воли, и уже однажды стрелял в доктора за это. Все последующие годы Микки несколько досадовал, что так и не убил Дэвиса Мура, не завалил его точным попаданием в голову, как собирался. Вообще-то Микки редко промахивался. Иногда у него бывали случайные жертвы — косвенный ущерб, так сказать, — но он крайне редко промахивался, приговорив очередного врача к смерти.

Иногда он мечтал о второй попытке. Может, когда-нибудь, когда его миссия будет закончена, он сможет заняться исправлением ошибок. Другой на его месте спокойно продолжал бы свое дело, но только не Микки: тот неточный выстрел в Дэвиса Мура был темным пятном на его страшной репутации, и это раздражало.

Однако он приехал сюда не из-за Мура. Мур по крайней мере оставил практику, к тому же, хотя публичные выступления делали его вполне законной мишенью, этот бывший доктор стал в последнее время слишком уж популярной личностью. Если пристрелить его теперь, от этого будет больше вреда, чем пользы. Цель Микки — превращать докторов в покойников, а вовсе не в мучеников.

Мур нажал на кнопки всей ладонью, так что двери открывались и закрывались четыре раза, прежде чем Микки доехал до нужного ему двадцать второго этажа. Он вышел из лифта и побрел по коридору, шатаясь, цепляя ногой за ногу, продолжая изображать пьяного (вокруг не было ни души, зато были камеры службы безопасности), и добрел таким манером до комнаты 2240. В кармане у него лежал подарок от Гарольда Деверо.

Филипп советовал ему не появляться на конференции Калифорнийской ассоциации. Там могло оказаться слишком много людей, видевших и запомнивших его на месте предыдущей операции. Учитывая, каким напряженным был график Микки в последние четыре года, там, в зале, набралось бы десятка два человек — докторов и лабораторных крыс, кому его лицо могло показаться знакомым. Другой вопрос, смогли бы они связать его со стрельбой, взрывами или каким-то актом устрашения. В любом случае Микки было на это наплевать. Он и не собирался появляться на собраниях Ассоциации. «Рука Господа» больше не решала за него, что делать и как делать. Он заслужил право самому выбирать себе жертву и просчитывать степень риска. Он был уже на девяносто процентов уверен, что отправится в Палм-Спрингс, когда пришел конверт от Гарольда Деверо.

Откуда Гарольд это получил, неизвестно. У него повсюду были друзья и сторонники. Многие из них были настолько робкими, что даже не спорили на тему религии или науки со своими близкими или приятелями по работе, но при этом поступали именно так, как должно. Как же называл их когда-то преподобный Фолуэл? Ах да, молчаливое большинство. Наверное, тот, кто отправил это Гарольду по почте, был как раз из того самого молчаливого большинства, а уж Гарольд знал, как этим распорядиться. Он переслал подарок в штаб-квартиру их организации с пометкой «для Микки Педанта». В конверт была вложена записка, написанная рукой Гарольда: «Действует во всех гостиницах сети «Принц Резорт-отель». Микки и не думал рассказывать Гарольду о своих планах наведаться на конференцию Калифорнийской ассоциации. Видимо, Гарольд рассудил, что такая штука рано или поздно Микки пригодится.

Это был универсальный магнитный ключ.

Микки опустил его в щель замка номера 2240. Зажегся желтый огонек, раздался щелчок, потом вспыхнул зеленый огонек, и дверь открылась. Микки бесшумно скользнул внутрь. В комнате было темно, пусто и холодно. Он заглянул в ванную, чтобы проверить, нет ли на душевой занавески или двери. Дверь была, но из полупрозрачного матового стекла — она в качестве укрытия не годилась. Он вернулся в комнату, отодвинул дверь шкафа-купе. Там болтались только пустые вешалки. Либо постояльцы доставали вещи из чемодана только по мере необходимости, либо развесили лишь официальные наряды — то, что надели на прием сегодня вечером, — а купальные костюмы, светлые джинсы и рубашки поло оставили пока в чемодане. Они ведь приехали всего на три дня.

Забравшись в шкаф, Микки закрыл дверь и пролез к противоположной стенке — ту сторону скорее всего не станут открывать. Затем он достал с верхней полки подушку и подложил ее под больную спину, прислонившись к гладильной доске. Дверь со своей стороны он чуть-чуть отодвинул, на случай, если придется провести здесь несколько часов.

Доктор Пунвалла с женой пришли минут через сорок: в комнате послышались усталые вздохи и приглушенные голоса.

— Этот Дэвис Мур такой милый, правда? — сказала миссис Пунвалла.

Доктор Пунвалла ответил:

— Да. Какое несчастье, что у него так все сложилось, хотя, честно говоря, было бы интересно узнать, что же на самом деле произошло. Я имею в виду ту неприятную историю в Чикаго. В его версию о тайном исследовании, пожалуй, сложно поверить.

— И все-таки он замечательный человек.

— Да, да. Это точно.

Они умылись, вещи оставили где-то в комнате — шкаф не открывали. Затем поцеловались кратким супружеским поцелуем и легли. Микки дождался, пока со стороны постели не донеслось легкое похрапывание, вышел из шкафа и выстрелил через толстую подушку с близкого расстояния каждому прямо в лоб.

54

Поразмыслив хорошенько, мисс Эберлейн пришла к выводу, что ее ученик выбрал странную и даже опасную тему для своего доклада по обществоведению, однако она вполне укладывалась в заданную рубрику: современное общество. Вот уже три с половиной года маньяк из Уикер-парка периодически становился главной темой газетных выпусков, неизменно наводя ужас на все шесть миллионов жителей Чикаго. В его нападениях не было строгой периодичности — однажды между убийствами с характерным почерком прошло целых девять месяцев. Но каждый раз, едва город начинал расслабляться: оживали и заполнялись беззаботной молодежью ночные клубы в Вест-сайде, люди в одиночку ездили в надземке, переставали созваниваться с близкими и друзьями, чтобы сообщить, что благополучно добрались до дома, — как возникал очередной труп, новое страшное предупреждение появлялось во всех утренних новостях.

Сообщения о новых жертвах производили особенно тяжелое впечатление на молодых одиноких женщин, таких, как сама мисс Эберлейн. Из одиннадцати жертв маньяка девять были женщины, а убийства мужчин, по мнению полиции, носили спонтанный характер: может, эти двое откликнулись на крики о помощи, а может, стали невольными свидетелями преступления. Как тысячи других молодых жительниц Чикаго, мисс Эберлейн записалась в ближайший спорт-клуб на занятия по самообороне и вооружилась газовым баллончиком. Родители подарили ей отдельную квартиру в центре, в престижном жилом комплексе. Прожив там всего четыре года, она продала ее и переехала в квартиру побольше, чтобы хватило места для соседки или ротвейлера.

В общем, не удивительно, что один из учеников предвыпускного класса захотел написать доклад об убийствах маньяка из Уикер-парка. Ее больше обеспокоил возраст ученика. Джастин Финн перескочил через три класса и был переведен к ней. Для четырнадцати лет он был пугающе умен и развит. Когда он впервые вошел в ее кабинет в начале прошлого полугодия, у нее в голове промелькнул неожиданный вопрос: есть ли на теле этого мальчика какая-нибудь растительность, помимо копны светлых вьющихся волос на голове? Мисс Эберлейн тут же отругала себя за эту мысль и выбросила ее из головы. У нее и так хватало хлопот с зарождающейся сексуальностью мальчишек-старшеклассников. Джастин, без сомнения, станет интересным молодым человеком, но позже — к тому времени, когда лет в девятнадцать получит степень по юриспруденции.

— Удивительной особенностью маньяка из Уикер-парка является то, что он никогда не оставляет никаких улик, — говорил Джастин. — Практически все преступники оставляют хоть что-то: кровь, волосы, семя… — Парень с «галерки» загоготал, а девушка на первой парте закатила глаза и ухмыльнулась. — Все, кроме этого маньяка. В результате вокруг него создалась своеобразная мистическая аура. Я бы сравнил его с Зодиаком, серийным убийцей из Сан-Франциско, которого так и не вычислили, дело закрыли в две тысячи четвертом году — он тоже вселял ужас не только своими преступлениями, но и загадочными криптограммами, которые не удалось расшифровать, и жутким нарядом. Сегодня маньяк из Уикер-парка превратился в настоящую страшилку.

— Как ты думаешь, как ему удается не оставлять следов? — спросила мисс Эберлейн. Она всегда учила класс, что докладчика можно перебить, если по ходу рассказа возникает какой-то вопрос. Это оживляло занятие, втягивало ребят в обсуждение и заставляло докладчиков по-настоящему тщательно готовиться, а не просто выучивать факты, чтобы выложить их за отведенные пятнадцать минут. Правда, обычно первый вопрос приходилось задавать ей самой.

Джастин кивнул и поднял вверх папку с докладом, как бы говоря, что в ней содержится ответ.

— Он определенно проводит рядом с телом жертвы довольно много времени. Этот вывод можно сделать по тому, что он каждый раз оставляет жертвы лежать в одной и той же позе — полиция не разглашает, какой именно. Поскольку он не торопится, ему хватает времени и на то, чтобы ликвидировать следы. У полиции есть мнение, что он пользуется презервативом — снова сдавленный смешок, — и это вполне возможно, однако не следует забывать и о том, что абсолютно все нападения совершались в дождливую погоду. Я думаю, это неслучайно. Он специально делает так, чтобы сама природа уничтожила следы его преступления. И потом, когда человек идет по улице, спрятавшись под зонтом или натянув капюшон, он скорее всего не замечает ни других пешеходов, ни подозрительных ситуаций.

Убедительно! Такой теории мисс Эберлейн еще не слышала. Она мысленно добавила очередной пункт к списку хитростей, которые когда-нибудь, возможно, спасут ей жизнь.

Руку подняла девушка по имени Лидия. Джастин кивнул ей.

— Я помню, месяца три назад у полиции появился подозреваемый, такой, с усищами — его фотку еще по телику показывали. Но его почему-то не арестовали, а потом и вовсе перестали о нем говорить. Что с ним случилось?

Джастин состроил презрительную мину.

— Это был крупный провал полиции. Подозреваемого звали Арманд Гутьерос. Установили его связи с двумя жертвами. Вместе с одной он занимался в группе бальных танцев в Дискавери-центре, другая оказалась постоянной покупательницей бакалейного магазина, в котором он работал. Следователи решили, что это больше, чем простое совпадение, и после этого все в нем стало казаться им подозрительным. Он собрал коллекцию странных порнофильмов — в ней не было ничего противозаконного, но все же это привлекло внимание полиции при обыске. Кроме того, он подрабатывал мясником в одном итальянском гастрономе, а один из пострадавших, мужчина, был жестоко изрезан большим ножом. Муниципальные власти сильно давили на полицию, вот копы и решили выслужиться — организовать утечку информации как раз в октябре прошлого года, перед выборами мэра. Но у Гутьероса оказалось алиби почти на все ночи, когда были найдены трупы, так что ничего в конечном итоге не вышло. В полиции остались еще люди, которые уверены, что убийца — именно Гутьерос, но прокурор штата и ФБР фактически отказались от этой версии. Гутьерос, кстати, предъявил иск о нанесении морального ущерба, и не исключено, что он получит неплохие деньги.

— Ты тут ФБР упомянул, — перебил Джастина один из заводил класса, которого все называли «фу». — А у них есть метод, этот, как его, который на месте преступления составляют, чтобы понятно было, как убийца примерно выглядит.

— Словесный портрет, ты имеешь в виду. Ну да. Они считают, что убийца — белый, ему от двадцати пяти до сорока пяти, он очень умен, скорее всего, хорошо образован. Живет где-то в окрестностях Уикер-парка, может быть, в районе Норт или Ближний Вест-сайд. Иногда он демонстрирует потрясающую сдержанность: месяцами не выходит на охоту. ФБР считает, это может означать, что он находится под пристальным наблюдением — то есть в каком-то закрытом учреждении, возможно, психиатрической лечебнице или реабилитационном центре для нервнобольных — либо периодически надолго уезжает из города. А еще это может означать, что на самом деле он убил гораздо больше людей, просто их не смогли найти.

Мисс Эберлейн, сидевшая сейчас за партой Джастина, подняла руку.

— Похоже, ты тщательно изучил все материалы по этому делу. А какая из версий кажется наиболее вероятной тебе?

Джастин стоял за переносной кафедрой, установленной на металлическом рабочем столе мисс Эберлейн. Он скромно потупился, словно пытаясь разглядеть что-то в своих записях.

— Вообще-то ни одна. — Он улыбнулся. — Мне кажется, убийца ведет вполне нормальную жизнь, очень может быть, что он преуспевающий человек, ведь никто не сомневается, что он умен, а убийство для него — просто способ расслабиться, «выпустить пар». Что бы ни побуждало его совершать убийства, у него есть и другая возможность для сублимации своих желаний. — В классе раздался презрительный смешок: если четырнадцатилетний парень употребляет такие слова, он явно выпендривается. — Возможно, у него есть увлечение, позволяющее избавляться от агрессии. Например, бокс. Или, может быть, он практикует садомазохизм, — открытый хохот, — и получает свою порцию удовольствия без смертельного исхода. Но время от времени в нем скапливается неизрасходованная агрессия, и он уже не может себя контролировать. Идет и убивает.

Мисс Эберлейн подняла брови и присвистнула.

— Знаешь, Джастин, по-моему, из тебя выйдет отличный агент ФБР. По-моему, ты смог проникнуть в сознание преступника.

«Вот только неизвестно, хорошо это или плохо», — подумала она про себя.

Прозвенел звонок, и ученики нехотя похлопали. Джастин улыбнулся мисс Эберлейн и направился к своей парте — учительница успела тем временем взять книги, лежавшие у него под стулом. Ученики уже толкались в дверях; она крикнула им в спину фамилии докладчиков на завтра, затем открыла журнал успеваемости в черной обложке и вписала напротив фамилии Джастина: «Жутковато. Пять с плюсом».

55

В те дни, когда туман, или дождь, или снег не портили вид из окна в квартире Сэма Койна, панорама города выглядела как картина художника-реалиста. Но в ненастную погоду, нередкую для здешних мест, ровная серая дымка застилала небо Чикаго.

Сегодня ночью воздух был удивительно прозрачным — Сэм даже перестал жалеть о деньгах, потраченных на дорогую службу мытья окон; он сам был педантически аккуратен, и вызов мойщиков, в общем-то, казался излишней роскошью. Приглушенный свет тысяч ламп озарял небоскребы, высвечивая — этаж за этажом — пустое пространство уснувших офисов. С высоты тридцать девятого этажа берег озера Мичиган был едва различим; мерцающие столбики городских домов от зияющей пустоты — темных вод озера — отделяла скорее воображаемая линия. Сэму нравилась черная пустота ночного озера, он любил это ощущение бездушной глубины. Сегодня вечером, когда он поставил на четвереньки двадцатишестилетнюю Лео Бернетт, арт-директора, то постарался толкать ее бедрами и тянуть на себя ее голову так, чтобы ей видна была та же чернота озера, которую видел он, и по ответной реакции — по тому, как плотно уперся в его бедра ее узкий таз, а голова вжалась в его ладонь — Сэм понял, что она такая же, как он, и сознает: то черное, что есть в ней, есть и в природе, и в каждом человеке.

Сэм выскользнул из кровати, и спящая девушка откинула во сне руку и положила ее на оставленный им холмик одеяла. Он прошел по коридору в комнату для гостей, которую переделал в кабинет, и открыл ноутбук. Экран приветственно моргнул, словно радуясь его приходу.

Он щелкнул по значку «Теневого мира», и игра начала загружаться, замелькали сообщения об авторских правах, всякие головоломные юридические фразы и анимационная заставка — на все это он привычно не обратил внимания. Машина узнала хозяина, определила время и выдала картинку — вид Чикаго с высоты птичьего полета, от озера в сторону города и дальше между домами на север. Игра была подключена к метеоцентру, так что небо над Чикаго на экране оказалось таким же безоблачным, как в жизни. Через несколько секунд Сэм уже видел собственный дом из стекла и стали. Теперь вверх и еще немного, до тридцать девятого этажа, до его окна. Далее точка обзора переместилась в его квартиру, прямо через оконное стекло, растаявшее, словно леденец.

Сэм надел наушники и манипулировал точкой обзора до тех пор, пока она не совпала с видом на комнату от рабочего стола. По велению мышки его компьютерный двойник вышел в коридор и заглянул в комнату, посмотреть на женщину в его постели. Персонаж в игре был, естественно, таким же любвеобильным, как и он сам. Затем виртуальный Сэм зашел в гардеробную и надел штаны цвета хаки с многочисленными карманами и черную водолазку. Тихонько пробравшись через спальню на кухню, он открыл ящик, достал длинный нож, завернул его в кухонное полотенце и положил в один из вместительных брючных карманов. Выйдя из квартиры, виртуальный Сэм спустился на лифте в гараж и обнаружил свой БМВ на отведенном ему месте (в игре его машину однажды угоняли, но она была застрахована). Он поехал на север по Лейк-Шор-Драйв. Машин было мало, и он опустил крышу, превратив свой автомобиль в кабриолет. Стрелка спидометра замерла на ста километрах в час, он превысил скорость километров на двадцать пять. В ушах раздавался гул машины и тихий свист ночного воздуха. На горизонте появилось старое уродливое здание розового цвета. Проезжая мимо него, он вспомнил, что в газетах писали о реальных владельцах здания. Они добились, чтобы здание лишили статуса памятника архитектуры, и собирались на неделе снести его. Сэму стало любопытно, насколько быстро программисты введут в игру это изменение в ландшафте, и отметил про себя, что надо будет зайти в «Теневой мир» в пятницу, проехать тем же маршрутом и посмотреть, убрали ли розовое здание.

Он съехал с Лейк-Шор-Драйв вблизи Фуллертона и начал удаляться от озера, двигаясь в западном направлении. Белая луна уплыла за высокие здания и спряталась за деревьями Линкольн-парка. Здесь он повернул на северо-запад и проехал мимо бара под названием «Йорк», работавшего до четырех утра. Он развернулся, нашел место, где оставить машину, и вошел в бар. Компьютер напомнил, что у него в кармане бумажник — одна штука; 300 долларов; нож — одна штука; полотенце кухонное — одна штука.

В «Йорке» было полно народу, но от стойки как раз отошла молодая пара, и персонаж Сэма тут же занял их место. Он заказал пива, оставил на стойке пятьдесят баксов и повернулся лицом к залу. Сюда набилась молодежь, любители музыки, геи и гетеросексуалы — все вместе. Две девчонки танцевали около музыкального автомата под пластинку «Роллинг Стоунз». Обе блондинки, в отличной форме, симпатичные, как картинки из комикса — почти все участники игры за исключением «реалистов» приукрашивали свою внешность. Сэм гордился тем, что его «тень» — практически точная копия его самого. Больше того: в прошлом году, когда он надолго застрял в Сент-Луисе, где в гостинице не было спортзала, и набрал два с лишним килограмма, он исправил личные данные в игре, и его двойник тоже слегка поправился. Такая честность была совсем не характерна для игроков.

Какое-то время он понаблюдал за танцующими девушками, за тем, как раскачиваются их бедра и поднимаются руки — в программе были заложены повторяющиеся движения, более или менее похожие на танец. Девицы устали плясать и подошли к стойке. Он встал, предложил им стулья, свой и соседний, и спросил, можно ли их угостить. Бармен взял требуемую сумму из оставшейся с пятидесятки сдачи.

Их звали Донна и Линдси. В «Теневом мире» никто никогда не называл своей фамилии, разве что заядлые «реалисты» или те, кто пытался завязать с помощью игры реальные знакомства. Он представился Сэмом.

— Линдси, красивое у тебя платье, — сказал он в микрофон гарнитуры. В игре существовали определенные правила ведения разговора. В частности, если в разговоре принимали или могли принять участие несколько человек, к собеседнику обращались по имени.

— Сэм, спасибо. Купила в «Саксе». — Это означало, что она потратила игрушечные деньги в игрушечном универмаге сети «Сакс, Пятая авеню». Линдси положила руку на ногу Сэма чуть повыше кармана, в котором лежал нож.

— Линдси, у тебя красивые волосы. Настоящие? — Он хотел узнать, есть ли что-то общее между экранной и реальной Линдси или же она сделала свой персонаж сексуальным, чтобы хоть в виртуальном мире почувствовать себя красоткой. Ему, конечно, было все равно, но в игре, как и в жизни, было принято сначала пофлиртовать, потянуть время, чтобы потом перейти к чему-то послаще.

— Сэм, настоящие. Крашеные, но настоящие. — В его наушниках послышалось хихиканье.

— Линдси, Сэм, пока, — сказала Донна. Она уже поняла, к чему все идет, и отошла в другой конец барной стойки, надеясь поиграть с кем-нибудь еще.

— Линдси, хочешь, прогуляемся? — спросил двойник Сэма.

— Конечно! — отозвалась Линдси.

Они вышли на улицу и повернули направо, продолжая легкую, пустую болтовню, характерную скорее для реальной жизни, чем для «Теневого мира». Сэм свернул на аллею, Линдси пошла за ним. Под разбитым фонарем довольно далеко от дороги стояла чья-то машина. Сэм прижал к ней Линдси и стал целовать.

В «Теневом мире» игроки очень часто занимались любовью с незнакомцами в общественных местах. В журналах на этот счет вышла куча статей. В них приводились цитаты психологов, утверждавших, что это одна из самых распространенных эротических фантазий как мужчин, так и женщин, поэтому логично, что ее воплощают в игровом пространстве — в мире, где случайные связи не приводят к фатальным последствиям. Двойник Сэма, встречая в баре одинокую девушку, без труда уводил ее в ближайшую аллею, даже быстрее, чем сегодня.

Пока что программисты не научились делать экранных героев достаточно реалистичными. Голые персонажи представляли собой почти условные фигурки телесного цвета, а совокупление изображалось набором картинок (она с открытым ртом, он с закрытыми глазами, бедра ритмично сталкиваются), которые просто повторялись с определенной периодичностью. Возможность заниматься сексом в режиме онлайн должна была привлечь огромное количество новых пользователей, поэтому создатели трудились над специальным плагином[20] к версии 5.0, только для взрослых, с более откровенной графикой.

Секс в «Теневом мире» был похож на общение в эротическом чате. В нем порой принимало участие от двух до семи человек. В такт ритмичным движениям фигурок на экране игроки могли кричать, стонать или обращаться друг к другу с непристойными словами. Они задыхающимися голосами сообщали, что вот-вот кончат, и описывали, что им хочется сделать с партнером. Любители понаблюдать за эротическими сценами, в основном, подростки, родители которых не активировали функции цензуры, ночами бродили по темным закоулкам, искали такие парочки и записывали акт на жесткий диск. В сети было несколько сайтов, где можно было посмотреть это любительское порно «Теневого мира».

Сама того не подозревая, Линдси шептала Сэму на ухо сплошные эротические клише. Он начал копаться в кармане, и она, наверное, решила, что он ищет презерватив, потому что сказала:

— Сэм, хочешь, я помогу тебе его надеть?

Когда она говорила, рот ее двойника превращался то в черный овал, то в тонкую красную линию, как в старых мультиках, которые показывали по утрам в субботу.

Персонаж Сэма стряхнул полотенце с лезвия и ответил:

— Нет, Линдси, спасибо. — А затем вогнал нож ей в живот.

— Черт возьми! Сукин сын! — взвизгнула Линдси. Она кричала не от страха или боли, а от злости и досады. Все, чего ей удалось добиться в «Теневом мире»: богатство, слава, счастье, — все стиралось со смертью ее персонажа. Теперь ей придется начинать все с начала, снова становиться собой.

Экранная Линдси упала на капот машины. Сэм подобрал полотенце, завернул в него нож и положил обратно в карман. Он осмотрел аллею, проверил, не оставил ли каких-нибудь улик, не прятался ли в тени какой-нибудь бродяга. Потом вернулся на Линкольн-авеню, нашел свою машину и поехал на восток в направлении Лейк-Шор-Драйв, мимо розового здания, домой. Дома он тихонько прикрыл за собой дверь, вымыл нож в раковине на кухне и на цыпочках прошел в спальню. Женщина в его виртуальной постели по-прежнему спала, как и арт-директор в настоящей. Настоящий Сэм Койн из квартиры в ту ночь не выходил.

56

Красный огонек — сигнал полученного сообщения — уже час мигал на мониторе его компьютера, когда Джастин наконец проснулся. Ему снился удивительно реалистичный кошмар: будто за ним по школьным коридорам бегает пума. Он скатился с кровати на пол и решил было, что стянет одеяло и будет спать дальше на мягком голубом ковре, но вскоре понял, что не сможет заснуть. Он приподнялся, посмотрел на настольные часы. Четыре тридцать.

Он дополз до стола на четвереньках, встал и устроился за компьютером. Монитор мигнул и тут же проснулся. Как он и предполагал, ему пришло срочное сообщение из «Теневого мира».

В «Теневом мире» были свои средства массовой информации, в которых публиковались все новости. Большинство игроков получали сообщения по интересующим их темам на электронную почту. Одни — информацию о том, что в их город приезжает на гастроли любимая ими группа, другие о том, что работа их любимого художника-импрессиониста выставлена на аукцион. Джастина интересовали только определенные новости. Если в четыре тридцать утра на его мониторе мигал красный огонек, это означало: в «Теневом мире» совершено убийство.

Проводя очередную параллель с «Теневым миром», исследователи обратили внимание, что в игре убийства происходили примерно с той же частотой, что в соответствующем городе. В «теневом» Чикаго каждый день совершались убийства, причем распространенным развлечением было, если можно так выразиться, убийство ради адреналина. Однако ученые, социологи и психологи, не могли понять, почему количество виртуальных убийств, совершаемых, по всеобщему мнению, по совершенно иным мотивам, почти всегда совпадало с реальным уровнем.

Джастин просил извещать его обо всех убийствах, кроме случаев, когда преступника задерживают на месте или преступление совершено на бытовой почве. Таким образом отсеивалось три четверти от их числа. Тем не менее, не реже раза в неделю Джастин получал страшные известия.

Он бегло просмотрел сообщение. Случай показался ему интересным. Он надел гарнитуру, вошел в игру и, как только его двойник материализовался в копии его спальни, приступил к работе. Персонаж Джастина оделся, вылез из окна и спрыгнул на газон. Взяв из гаража мопед, он направился к нортвудской станции метро. Справочная панель показывала, что у него в кармане 40 долларов, блокнот, ручка, фотоаппарат и проездной билет. Он сел в первый же поезд до центра Чикаго.

В этот час мало кто из игроков ехал в поезде. Усталая женщина в форме медсестры прислонилась щекой к стеклу и задремала. Мужчина в деловом костюме — наверное, один из «реалистов», которому надо было успеть в город на службу, — читал «Сан Таймс». На первом сиденье у двери расположился человек, по одежде которого было трудно определить, кто он такой; Джастин сел через проход от него, наискосок.

Поезд с грохотом проносился мимо темных домов и пустынных улиц, и красные огни светофоров на перекрестках подсказывали, когда поезд пересекал какую-нибудь из главных магистралей. Считая эти огни, Джастин без труда обходился без еле слышных объявлений по радио и сам определял, где находится. Через три остановки мужчина пересел с первого кресла на место напротив Джастина. Джастин поздоровался. На мужчине был желтый свитер, из-под воротника которого виднелся ворот рубашки, на носу — очки. Он наклонился вперед и что-то произнес, но в наушниках Джастина раздались лишь длинные гудки, и над головой у мужчины появилось окошко с надписью «Запрещено цензурой». Что бы он ни сказал, специальные устройства мгновенно блокировали его слова. Мужчина встал и быстро вышел из вагона, опасаясь, видимо, что Джастин сдаст его кондуктору.

Двойник Джастина сошел на остановке «Северозападный район», пересел на другой поезд и добрался до «Лейквью». В новостях говорилось, что убийство совершено в Норт-Линкольне, квартал 2400, и он побежал туда, спровоцировав появление еще одного предупредительного окна: программа сообщала, что его экранный дублер еще не завтракал.

На тротуаре стояли трое полицейских и ели пончики с кремом, таская их из одного пакета. Почти все полицейские «Теневого мира» только мечтали стать ими в реальной жизни, поэтому их речь и действия были заимствованы исключительно из сериалов. Они поглощали кучу пончиков и вели беседы про то, как «сцапали очередного клиента». Джастина они раздражали.

— Парень, не на что тут смотреть, — окликнул один из полицейских Джастина, попытавшегося поднырнуть под желтую ленту. — Ступай, куда шел.

— Да ладно вам, офицер, — пробормотал Джастин, пытаясь разглядеть, что происходит там, на аллее, перегороженной бело-голубой полицейской машиной. Он сделал несколько снимков, которые автоматически сохранялись на жестком диске его компьютера. Эксперт, возможно, созданный программой, замерял расстояние от тела до разных точек и делал записи в блокноте. Рядом стояла девушка-репортер и тоже что-то писала.

Копы отвернулись от Джастина и продолжили разговор, не имеющий отношения к охране правопорядка. Джастин стащил у них из пакета пончик, перемахнул через капот автомобиля и подлез-таки под желтую ленту.

— Эй! Парень! — крикнул ему вдогонку один из полицейских, но гнаться за ним не стал. Репортерша оторвалась от записей и подошла к копам.

— Офицеры, все в порядке, — сказала девушка, изображавшая в игре репортера. — Он со мной. — Полицейские махнули на них рукой. Репортерша и Джастин направились к телу.

Цензура в программе успешно блокировала ругательства, непристойные предложения и закрывала на экране обнаженные части тела и сцены сексуального характера, но вот от насилия никаких блокировок не было. Создатели игры рассуждали так: если оградить юных игроков от насилия, это будет угрожать реалистичности игры. Они считали, что в «Теневом мире», так же как в реальном, дети должны проваливаться в люки, попадать под колеса грузовиков или, к примеру, становиться добычей сбежавшей из зоопарка пумы. Мало кто из родителей знал об этой дыре в системе. Марта Финн уж точно не знала.

Тело лежало лицом вниз у левого заднего колеса старого седана. Под ним была лужа крови, красными ручейками убегавшей под машину. Платье убитой пропиталось кровью насквозь.

Джастин обернулся и посмотрел на репортершу.

— Сэлли, что нам известно?

Год тому назад Сэлли Барвик, его первая любовь, возобновила общение с Джастином. Они не встречались три года, с тех пор как Сэлли последний раз фотографировала мальчика. Она (а точнее — ее персонаж) подошла к нему на улице, у копии его школы в «Теневом мире». Она сказала, что не может встретиться с ним лично, поскольку его мама добилась судебного постановления, запрещавшего Сэлли приближаться к Джастину. Сэлли даже в игре боялась зайти к Джастину домой: вдруг Марта тоже увлекается «Теневым миром»? Она извинилась за те фотографии. Извинилась за то, что предала его и Мартино доверие. Она всегда считала его особенным. Часто о нем вспоминала.

Джастин ужасно смутился и не смог заставить своего двойника сказать, что тоже думал о ней. Она рассказала, что в «Теневом мире» стала репортером криминальной колонки в «Чикаго Трибьюн». Они обменивались предположениями о маньяке из Уикер-парка — том, реальном. Именно по приглашению Сэлли он впервые побывал на месте преступления посреди ночи. С тех пор они встречались раза по два в месяц над очередным виртуальным трупом в каком-нибудь темном закоулке. Марта об этом не знала.

— Джастин, привет! — поздоровалась копия Барвик. — Девушку зовут Линдси. Убита ударом ножа в живот. Обнаружена парочкой вуайеристов примерно два часа тому назад. Свидетелей нет. Орудия убийства тоже.

Джастин заглянул под машину.

— Это тебе ничего не напоминает?

Они были одни, поэтому он решил обойтись без формальностей и перестал обращаться к ней по имени.

— Что именно?

— Три недели тому назад. Виртуальная Стейт-стрит. Блондинка. Убита ножом.

— Ну да, она и еще сотня других, — отозвалась Сэлли. — Это просто очередное убийство ради забавы. Может, подросток какой-нибудь перед дружками выставляется.

— Есть еще одна мысль, от которой я никак не могу отделаться, — сказал Джастин. — Знаешь, что еще мне это напоминает?

— Что?

— Кое-что не из этого мира. Из реального.

— Лучше молчи.

— Хорошо, молчу.

— Вечно у тебя этот маньяк на уме!

— А ты разве не замечаешь ничего странного? Посмотри только, сколько общего.

Барвик отмахнулась от его вопроса:

— Ну и что с того? Может, это подражатель. Такое часто встречается. За год до того, как ты вступил в игру, в виртуальном пригороде нашли одного сумасшедшего, так у него в погребе несколько десятков трупов закопано было. Оказалось, какой-то мальчишка решил, что будет прикольно побыть пару недель Уэйном Гейси.

— У меня есть одна теория, — сказал Джастин. — Поделиться?

— Конечно. Почему бы нет?

— Мне кажется, у маньяка из Уикер-парка есть какой-то способ избавляться от накопившейся агрессии. Именно поэтому ему порой удается подолгу обходиться без убийств.

Копия Барвик облокотилась о машину и выругалась, появилась заставка «Запрещено цензурой», потом Джастин услышал:

— Ну ты и выдумщик! Так ты считаешь, что парень, который это делает, — Сэлли показала пальцем на бездыханное тело, — из «реалистов»? Серийный убийца и в реальности, и в игре?

— Я сопоставлял даты убийств, совершенных маньяком в реальности, с датами похожих убийств здесь, в игре.

— Ну и?

— Четкой взаимосвязи я пока не уловил, но есть любопытные совпадения…

— Вот именно, Джастин. Совпадения.

Полицейский окликнул Сэлли, приказывая ей снять руку с машины. Она зевнула и предложила Джастину пластинку жвачки. Развернула еще одну и, жуя, довольно невнятно произнесла:

— То, что происходит здесь, не более чем проделки подростков. Воплощают нездоровые желания, осуществить которые в реальной жизни совесть не позволяет.

— М-да? Если ты так уверена, что в этих убийствах нет ничего особенного, тогда почему ты каждый раз появляешься на месте происшествия и все так подробно записываешь?

Экранная Сэлли перешагнула через полицейскую ленту, чтобы выкинуть обертку из-под жвачки в урну.

— А как иначе? — сказала она. — Это же моя работа.

57

Коллеги Теда Эмброуза шутили у него за спиной, что его сделали сержантом, а потом и лейтенантом из чистой жалости. Ведь на тот, первый вызов по делу маньяка из Уикер-парка, мог попасть и любой другой из двух дюжин полицейских их участка. Но не повезло, как ни жаль, именно Тедди — и вот у хорошего полицейского куча «висяков».

Сейчас он уже руководил специальной группой по поимке маньяка, и повседневной следственной работой занималась целая команда, а Эмброуз все равно запоминал события своей жизни по ассоциации с очередной жертвой. Его мама умерла за день до того, как нашли третью жертву, Кэрол Джаффе из Западной Вабансии, квартал 1400. Жена ушла от него за день до номера семь, Памелы Ип, обнаруженной на стоянке у почтового отделения 60622. Последняя, Ли Энн Мактир, была найдена на Стейт-стрит, более чем в десяти кварталах к востоку от привычной зоны действий маньяка. Однако Эмброуз не сомневался, что это — двенадцатая жертва того же убийцы, поскольку тело выглядело так же, как и все прочие: ножевое ранение, сексуальная поза, — и еще потому, что за день до этого выяснилось, что дочери нужны дорогостоящие скобки на зубы.

Он сидел в кабинете и вглядывался в стенку из шлакобетонных блоков, на которую прикреплял бумажки с записями о жертвах и наиболее вероятных подозреваемых, пытаясь установить связь между ними. Всякому, кто попадал под подозрение в ходе расследования, присваивалась буква, но в большинстве случаев подозрения по тем или иным причинам не подтверждались. Сейчас на стене остались лишь три фамилии.

Подозреваемый А, парень из гастронома, Арманд Гутьерос. Эмброуз в шутку прозвал его «Мясник». Многие из его коллег уже перестали считать Гутьероса подозреваемым. Местные СМИ чуть ли не вынесли ему оправдательный приговор, а ФБР и вовсе утверждало, что он не подходит под описание. Эмброуз продолжал сомневаться.

Подозреваемый Е, Брайан Бейкер, водитель такси. Он привлек внимание полиции странными разговорами, которые вел в кабаке с приятелями прошлым летом. Бейкер был помешан на истории с маньяком и рассказывал каждому встречному и поперечному, что был лично знаком с некоторыми из девушек. Полиция даже установила, что трое из убитых девушек действительно побывали в такси у этого типа примерно за год до того, как были убиты. Это удалось отследить, поскольку две девушки расплатились по кредитным картам, а третья звонила в службу вызова такси по поводу оставленного в машине кошелька. К сожалению, у полиции не было никаких доказательств, кроме этих странных совпадений. И потом, Эмброуз искренне полагал, что Бейкер туповат для таких дел. И тем не менее таксист оставался в числе подозреваемых.

Недавно к ним добавился третий: подозреваемый М. Про себя Эмброуз называл его «Подсвечник».

Он попал в поле зрения полиции в результате очередного анонимного звонка, которые сотнями поступали на специальную горячую линию. В тот день Эмброуз как раз продал свой двухэтажный дом по цене на двадцать кусков больше той, которую изначально просил. Наверное, это знак. Его знаменитое чутье подсказывало, что этим парнем, Подсвечником, стоит заняться. Отлично образован. Успешен. Хорош собой. Умен. Прямо как Тед Банди. Звонок был от женщины, страдающей бессонницей. Ей показалось странным время, в которое тот уходил и возвращался домой, в многоквартирный жилой комплекс в центре города: разница со временем совершения последних двух убийств была всего в два часа. Конечно, это не улика, но выглядит подозрительно. К тому же Подсвечник идеально подходил под описание. Эмброуз повесил на стену бумажку с его именем и приказал установить постоянное ночное наблюдение за его домом.

Иногда на несколько месяцев наступало затишье, Эмброуза оставляли в покое, газеты утешительно сообщали, что маньяк из Уикер-парка, возможно, переехал или же его задержали по какому-то другому обвинению и сунули за решетку. Но находили очередной труп, власти принимались допекать Теда, поджаривали сильнее, чем солнце пустыни, а он и ухом не вел. Он так здорово справлялся с нападками мэра и начальника полиции, что коллеги почти единодушно считали: Тедди по силам справиться и с этим делом.

На пресс-конференциях, посвященных делу маньяка из Уикер-парка, Эмброуз всегда отвечал на вопросы журналистов зло и саркастично, но одно из его высказываний оказалось особенно удачным. Оно разошлось как цитата чуть ли не по всем полицейским участкам страны. По слухам, некоторые из полицейских даже распечатывали это высказывание, вставляли в рамочку и вешали над рабочим столом. Цитата получила название «доктрина Эмброуза».

— Улик вообще не бывает, никогда, — объяснил журналистам Тед. — Убийцы, насильники, воры никогда не оставляют следов. С чего бы они стали это делать? Господи, да если бы после них оставались улики — настоящие улики, — мы бы всех ловили в тот же день. Приезжали бы тем же вечером к ним домой с бригадой спецназа и ордером, вышибали дверь и задерживали! А на деле работа детектива заключается в том, чтобы проникнуться чувствами жертвы. Постараться поставить себя на ее место и прислушаться к своему инстинкту — вот тогда вы сумеете поймать сколько угодно плохих парней.

Джастину пятнадцать

58

Она решила рассказать об этом в день его рождения. Не то чтобы она хотела сделать это в торжественной обстановке, скорее искала повод оттянуть неприятный момент. Марта, конечно, не сомневалась в том, что сын уже достаточно взрослый — он без труда переварил бы это сообщение и лет пять тому назад, когда без посторонней помощи собрал телескоп и выучил разговорный испанский. Марта не удивилась бы, услышав в ответ, что он и сам обо всем давно догадался. Вот было бы облегчение! Но что делать, если он прореагирует по-другому? Характер у Джастина был мужественный, мальчик потрясающе владел собой — последний раз она видела сына по-настоящему рассерженным в раннем детстве, — однако такая новость, пожалуй, заставит его разгневаться. Даже не сама новость, а тот факт, что мать скрывала что-то от него. Продолжая тянуть время, она рисковала спровоцировать приступ ярости, с которым не сумеет справиться.

Контролировать сына вообще становилось все труднее. Джастин вытянулся, стал выше ее и больше не выглядел в классе коротышкой. У него появились друзья. Все они были со странностями, но каждый на свой манер. Были среди них и «ботаники», и спортсмены, и любители покурить марихуану, и хулиганы — их всех почему-то тянуло к ее сыну. Он начал пользоваться успехом у девочек, особенно умненьких, но, поскольку в классе был самым младшим, на свидания пока еще не ходил. В нем чувствовалось нечто притягательное. Люди, обладающие подобным обаянием, обычно без труда добиваются первенства в любой компании. Очевидно, и Джастин станет таким, когда вырастет. То-то удивятся его школьные товарищи! Настанет день, и он всем им покажет, что он за птица.

Пока Марта предавалась раздумьям, Джастин успел открыть подарки — он попросил подарить ему книги. Его последним увлечением был Мишель Фуко[21] — Марта засыпала, едва прочтя три страницы его текстов. В букинистическом магазине ей посчастливилось найти несколько книг Фуко в твердом переплете: книги с мягкой обложкой Джастин не признавал. Ему нравилось читать, крепко взявшись обеими руками за негнущийся переплет, словно знания попадали в его мозг через пальцы, а не через глаза.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — начала Марта и жестом пригласила его присесть с ней рядом на диван. Так она успеет схватить его за руки, если он начнет ими размахивать, или удержать сына, если он вздумает убежать. Она обошлась без длинного вступления: рассказала только, что их с отцом решение было связано с проблемами наследственности (он, конечно, понимает, что это означает), а именно, с болезнью Хантингтона (ею болела бабушка, и, возможно, когда-нибудь заболеет она). — Я надеюсь, милый, что эта новость не сделает тебя несчастным: ведь если бы мы с отцом зачали ребенка естественным путем, это был бы уже не ты, а я люблю именно тебя, Джастин, и не представляю без тебя своей жизни.

Джастин стал расспрашивать ее о процедуре: где она проводилась, как, кто еще о ней знает. А доктор Кит знает? Еще он спросил о доноре, и Марта сказала, что того нет в живых; он был хорошим мальчиком, жил на востоке страны, погиб молодым в результате несчастного случая, но оставил живущим три очень ценных дара — «глаза слепому, печень тяжело больному и одну-единственную клетку крови нам с отцом, чтобы у нас мог появиться ты».

Джастин видел, что мама нервничает, и постарался ее успокоить. Он не расстроен. Он рад, что она рассказала ему об этом.

— А отец знал, что ты собираешься поговорить со мной об этом именно сегодня? — спросил он. — Знал? Что ж, тогда не удивительно, что он решил не появляться.

Они вместе посмеялись. Она всплакнула.

— Никогда не бойся говорить мне правду, — сказал он, и она пообещала, что не будет. Никогда.

Но ведь она рассказала только часть правды! Джастин тогда решил, что мать так же, как и он, уверена, что вся история с донором — ложь. Вскоре он выяснил, что она искренно заблуждалась, и ненавидел себя за то, что считал мать соучастницей сговора. Но в тот день, несмотря на подозрения, что она продолжает что-то скрывать, он почувствовал огромную признательность. Она сделала ему лучший подарок на день рождения: поведала то, что он так давно пытался найти во всех этих книжках, завернутых в яркую шуршащую бумагу.

59

В Нью-Йорке быть либералом не опасно. По крайней мере это не означает, что ты собственной рукой повесил себе на спину мишень.

Иное дело Чикаго. Соглашаясь на должность главного редактора «Чикаго трибьюн», Стивен Мэлик сознавал, что в нужный момент издатель вполне может его подставить. «Трибьюн», республиканская газета в демократическом городе, традиционно ориентировалась на консервативную аудиторию жителей пригородов. Мэлика пригласили в редакторское кресло, чтобы заткнуть рты городским читателям (к тому же сторонникам губернатора), обвинявшим газету в том, что в ней даже новости освещаются с позиции правых. Стивен зарекомендовал себя как либеральный журналист и поэтому мог служить для газеты чем-то вроде громоотвода. Он не сомневался: случись нечто экстраординарное, из него тут же сделают козла отпущения.

И в начале июня он убедился: сделают, и еще как!

Началось все с репортажа о митинге противников клонирования у Дирксен Федерал Билдинг. Сторонники акта Бакли-Райса, направленного против клонирования, выступали в поддержку принятия этого самого акта. В репортаже, написанном молодым, подававшим надежды журналистом по имени Скотт Хармон, сообщалось: на митинге было человек сто пятьдесят, они шли с транспарантами «Человек может клонировать тело, но лишь Бог может клонировать душу», «Клонирование — грех!». Хармон процитировал и высказывания представителей противоположной стороны. «Эти люди боятся прогресса, — говорил один, назвавшийся Камероном Штраубом. — Они невежды». Другой молодой человек по имени Денни Дрейфус, житель Нейпервилла, утверждал, что сам является клоном и что он — католик. «У меня такое чувство, что эти крикуны отрицают мою принадлежность к человеческой расе, — сказал он. — Они пытаются меня уверить, что я — не человек. Что я оскорбляю Бога самим фактом своего существования».

Статья была острая, но внештатного корреспондента, проживавшего в Ригливилле, заинтересовала именно эта вторая цитата. Дело в том, что его тоже звали Денни Дрейфус, и он начал работать над документальным очерком о клоне, который был его полным тезкой. Он решил, что сможет подзаработать в журнале «Чикаго», уже публиковавшем его материалы.

Но тут возникла проблема. Он никак не мог найти этого самого Денни Дрейфуса. Ни в Нейпервилле, ни где бы то ни было еще в штате Иллинойс. Тогда он попытался разыскать Камерона Штрауба, полагая, что молодые люди могут быть друзьями. Человека с таким именем тоже найти не удалось.

Когда Стивен Мэлик получил по электронной почте запрос от Денни Дрейфуса-публициста, холодок пробежал у него по спине. Он помнил этот репортаж. Помнил, как просматривал черновой вариант и удивлялся, как же редактор отдела «Новости города» пропустил статью в таком виде. В ней не было ни строчки о мнении сторонников клонирования. На митинге собралось много народу, значит, не трудно были опросить как протестующих, так и их оппонентов. Мэлику сообщили, что Хармон брал интервью у представителей обеих партий. «Мне-то все равно, — сказал тогда Мэлик, — но статья должна отражать и противоположную точку зрения». В следующей версии появились цитаты из Денни Дрейфуса и Камерона Штрауба.

Дрейфус выказал желание взглянуть на записи Хармона, по которым тот писал свою статью. Мэлик работал в журналистике вот уже двадцать лет, и он прекрасно знал, что будет дальше.

Дрейфус-публицист опубликовал свою статью в «Чикаго Ридер». Помимо странной истории с доработкой репортажа в ней приводились нелицеприятные высказывания неких анонимных представителей журналистского коллектива «Трибьюн», обвинявших Мэлика в том, что он мешал журналистам писать объективно и навязывал для публикации в газете статьи, выражавшие его собственные политические и личные взгляды. Скотта Хармона к тому времени успели уволить за сфабрикованные цитаты, но это привело лишь к тому, что тот обозлился и дал Дрейфусу интервью, в котором «признался»: «На меня оказывали давление. Я иногда переписывал статьи, вставляя целые куски в угоду либеральным взглядам редактора. Если же публикация не касалась позиции консерваторов, у Мэлика ничто не вызывало возражений».

Другие журналисты жаловались на страницах «Ридера» — разумеется, не называя своих имен, — что яростные попытки Мэлика обеспечить «разнообразие» мнений сводились к тому, что он протаскивал в газету репортеров практически без опыта работы и отдавал им ответственные задания. Намекалось на то, что Скотт Хармон, якобы, был как раз из числа его протеже. И это притом, что все прекрасно знали: Скотт Хармон, белый, кинооператор по образованию, сын богатого рекламщика, был навязан Мэлику сверху. К слову сказать, теми журналистами, которых действительно привел в газету сам Мэлик, он очень гордился.

Среди них была, например, Сэлли Барвик. Талантливая. Усердная. Афроамериканка. Писала отлично и почти без клише. Единственное, что ему не очень нравилось, — ее упорное желание заниматься исключительно криминальными новостями. Стивен считал: ни один журналист, тем более такой перспективный, не должен засиживаться на одной теме больше года. Однако Сэлли, бывший частный детектив, убедила его, что именно с полицейскими, на месте преступления или в зале судебных заседаний, она чувствует себя как рыба в воде. Мэлик согласился, потому что как руководитель считал важным поощрять лучших работников.

Он, конечно, слышал о ее увлечении «Теневым миром». Над этим посмеивались на летучках с тех самых пор, как она пришла в газету, и Дрейфус ехидничал по этому поводу в своей статье для «Ридера», правда, не называя имени. Мэлик считал нападки на Сэлли нелепостью. В «Теневой мир» играли десятки миллионов людей, и все равно участие в игре расценивалось как нечто постыдное. «Трибьюн» опубликовала множество статей, посвященных этому явлению. В одной из них, он точно помнил, приводились результаты социологического опроса, в соответствии с которым каждый пятый утверждавший, что не играет, говорил неправду, а больше половины тех, кто признавался, что играет, врали по поводу того, сколько времени проводят в виртуальном мире. До тех пор, пока это увлечение не сказывалось на ее работе (насколько он мог судить, никак не сказывалось), Стивена абсолютно не интересовало, чем она занимается в свободное время. В редакции был один спортивный журналист, так тот змей дома держал — вот это странность так странность, не то что какая-то там компьютерная игра!

— Вы меня вызывали, Стивен? — спросила Барвик, заглядывая к нему в кабинет. Мэлик жестом пригласил ее войти и прикрыть за собой дверь. — Что-то случилось?

— Хотел вас предупредить. Вполне вероятно, что мне недолго уже сидеть в кресле главного редактора этой газеты.

— Вы что, уходить собираетесь?

Мэлик знал, что это изумление притворное: Барвик, конечно, была в курсе настроений журналистов из отдела новостей. Она не могла не слышать разговоры в коридорах, в кафе «Билли Гоут» через дорогу от здания редакции и сплетни коллег из других газет. Но он оценил этот жест.

— Я-то не собираюсь…

— Вас хотят вытурить? Из-за этой ерунды с Дрейфусом?

Он отрицательно покачал головой, правда, не слишком уверенно.

— Пока нет. Возможно, мне удалось бы удержаться. Но вот что я понял: в следующем году придумают что-нибудь еще типа «истории Дрейфуса». Рано или поздно я окажусь виноватым. Меня ведь не вечно будут поддерживать.

Сэлли села на стул с зеленой обивкой, будто плюхнулась на колючий ковер.

— На меня вы можете положиться, — сказала она. — Я всегда буду на вашей стороне.

— Знаю, — сказал он без тени улыбки, хотя другой на его месте наверняка улыбнулся бы. — Именно об этом я и хотел с вами поговорить. В один прекрасный день от вас могут потребовать сделать выбор. Я хотел бы, чтобы вы поступили так, как лучше для вас.

— Никогда. Я ведь обязана вам своей карьерой. Если бы вы не взяли меня в отдел криминальных новостей, я бы до сих пор диктовала по телефону тексты некрологов.

— Прошу вас, сделайте, как я говорю. Сохраните работу. Это хорошая газета. А за меня не беспокойтесь, я как кошка приземлюсь на все четыре. Приземлюсь и обязательно вас приглашу. Если заинтересует, возьму вас на работу. Там посмотрим на какую. Может, вам повезет, и я перееду в город, где еще больше психованных убийц.

— Только на это и остается надеяться, — мрачно отозвалась Сэлли.

— То, что сейчас происходит со мной, не имеет к вам ни малейшего отношения. Пусть так и будет. Это приказ, если хотите.

— Приказ, говорите?

— Угу.

— Может еще, до этого не дойдет.

— Может, и не дойдет, — согласился он. — По-всякому бывает. Глядишь, до того, как скандал разгорится, вы успеете раскрыть дело о маньяке из Уикер-парка и получите Пулитцеровскую премию по журналистике. Вы уж тогда меня не забудьте! — Это тоже было произнесено без улыбки.

Она ушла, ничего ему не пообещав. Мэлик открыл электронную почту, чтобы прочитать многочисленные послания — они успели прийти за то время, пока Барвик сидела в кабинете. Эта девушка могла бы многого добиться в нашем деле, подумал он про себя. Могла бы вести колонку или стать редактором. Когда она пришла устраиваться в «Трибьюн», то сказала, что хочет заниматься журналистикой, потому что любит, когда ее слышит много людей, но не выносит толпу. Мэлику шутка понравилась. Сэлли и в других профессиях сумела бы добиться успеха.

Интересно, кто она в «Теневом мире»?

60

Дэвис сидел у окна в большом доме на Стоун-авеню и читал книжку в мягкой обложке «Время смерти». Герой по имени Хью был приговоренным к смертной казни убийцей, которому отказали в помиловании. Дата казни назначена. Он с точностью до секунды знает, когда умрет, и мысль об этом кажется ему невыносимой. И Хью просит другого заключенного договориться с кем-нибудь, чтобы его убили на прогулке в любой день до казни. Эта неопределенность делает Хью счастливым настолько, что он уже не хочет умирать. И он пытается помешать организованному им же самим убийству.

Книжка была глупая, но Дэвиса она будто заворожила, и он прочел первые двести страниц всего за несколько часов. Такие вот невероятные истории — научно-фантастические романы, триллеры, мистика — были его слабостью с подросткового возраста: тогда он проглатывал по три книги в неделю. Он всегда держал одну из них при себе, и, как только выдавалась свободная минутка, переворачивал глянцевую обложку и погружался в чтение, держа книжку одной рукой. Он читал за завтраком, в автобусе, на перемене, читал, даже когда ехал на велосипеде.

Становясь старше, он все реже развлекался чтением, тем более что количество свободного времени неуклонно сокращалось, а у него появились новые увлечения. Будучи студентом медицинской школы, он вдруг увлекся рыбалкой, правда, предпочитал забрасывать удочку с мухой на крючке, стоя на берегу небольшого пруда в парке рядом с домом, а не бродить в высоких сапогах по мелким речкам Висконсина. Когда ему было немного за тридцать, он, получив наследство, выплатил кредит за обучение, купил двухдверный БМВ и заплатил за право пользоваться трассой в городе Джолиет. На некоторое время автогонки стали его страстью. Но подрастала Анна Кэт, становились все серьезней проблемы с психикой у Джеки. Тогда он продал «бумер» и с головой ушел в генеалогию, пытаясь разобраться в истории своих предков. Часами рылся в записях о рождении и смерти в подвальчике с голубыми стенами. Генеалогия отошла на второй план, когда он занялся поисками убийцы дочери, а эта страсть, в свою очередь, уступила место страху попасть за решетку.

Все эти сменявшие друг друга навязчивые идеи были симптомами депрессии. Теперь он это понимал. Если человек счастлив, немного безделья бывает ему только в радость, а если несчастлив, бездействие невыносимо. Сознание несчастного человека переполняют чувства сожаления, вины, страха перед жизненной ситуацией, которая оказалась сильнее его; он беспрерывно прокручивает в голове страшные варианты развития событий. Рыбалка, гоночная машина, карточки с информацией об истории семьи — все это были средства занять мозг, на время отвлечься от неприятных мыслей, прогнать беспокойство.

С тех пор как они с Джоан поженились, старые тревоги почти исчезли. Когда временами прежний страх и картины возможных несчастий ненадолго возвращались, они уже не имели над ним прежней власти. Папки в голубой комнате, старые, с информацией о семье, и относительно новые, в которых он собрал все материалы об убийстве Анны Кэт, вот уже четыре года лежали в коробках — он к ним не прикасался. Джоан предлагала превратить это помещение в студию, чтобы после ее выхода на пенсию они могли вместе заняться рисованием. Сейчас у него свободного времени было больше, чем когда-либо в жизни, и безделье воспринималось как заслуженная награда. Никуда не надо спешить, нет ни обязанностей, ни ответственности. Он ценил возможность устроиться у окна в их доме на Стоун-авеню и читать страшные и захватывающие книжки, по которым так соскучился за сорок лет. Воспоминания об Анне Кэт по-прежнему не покидали его, но больше не мучили, а уж покушение на него казалось вовсе чем-то нереальным, вроде нападения, увиденного в старом телесериале.

Раздался звонок в дверь. Дэвису очень не хотелось вставать и идти открывать. Кто мог прийти в такой час? Почтальон с посылкой, которую вполне можно оставить на крыльце, или кто-нибудь из соседей с очередной дурацкой петицией, которую он наверняка не будет подписывать? Еще это могли быть школьники, продающие конфеты или свечки для сбора денег на какую-нибудь увеселительную поездку. Он ничего не имел против поездок, но к двери подходить ему не хотелось. Но он сидел у открытого окна, и его было видно с улицы. Дэвис жил здесь уже тридцать лет и не желал, чтобы под конец жизни его начали называть сумасшедшим стариком, который никогда не открывает дверь. Он встал и положил раскрытую книгу обложкой вверх на край стола.

За шесть лет мальчик очень вырос. Его даже с трудом можно было назвать мальчиком. Он был всего на полголовы ниже Дэвиса. Длинные светлые вьющиеся волосы, на руках, покрытых тонкими волосками, уже проступали рельефные мышцы; на запястьях Дэвис разглядел несколько розоватых шрамов. Пушок над губами должен вот-вот превратиться в усики. Вокруг глаз и на лбу угри, а на кончике носа большой красный прыщ с белой головкой. Одет в двухцветную рубашку с короткими рукавами, ворот расстегнут, и на шее виднеется серебряная цепочка; свободные штаны цвета хаки и сандалии — так одеваются все подростки, изображающие безразличие к собственной внешности.

— Доктор Мур, — только и сказал он.

Дэвис попытался сглотнуть: у него пересохло во рту. Он лихорадочно соображал, что это еще за шутки, кто пытается его поймать и какой реакции от него ждут. Последний вопрос был особенно важен, потому что поступить надо было в точности наоборот.

Дэвис глянул через плечо Джастина, чтобы проверить, нет ли поблизости его матери, не стоит ли где-нибудь в отдалении ее красная машина.

— Тебе не следует здесь находиться. Чего ты хочешь, Джастин? — сказал он громко на тот случай, если рядом кто-то подслушивал или у Джастина в одном из многочисленных карманов его штанов был микрофон.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — ответил тот и тут же добавил, видя колебания Дэвиса: — У меня тоже будут большие неприятности, если мама узнает, что я к вам заходил. Я прогулял пару уроков в школе. Но это действительно важно.

Дэвис, уверенный, что совершает ошибку, все же позволил мальчику войти. Он сделал то, чего нельзя было делать, но так поступили бы многие на его месте, просто потому что запретный плод до сих пор сладок.

Джастин в нерешительности остановился в прихожей. Дэвис жестом пригласил его в гостиную и пошел следом. Мальчик присел на край дивана и уперся коленями в журнальный столик. Он был напряжен, словно натянутая струна. Дэвис задернул занавеску.

— Минутку, — сказал он Джастину, вышел в соседнюю комнату и позвонил Джоан. Последний пациент должен был прийти к ней на прием в два тридцать, и она собиралась заехать по дороге домой за продуктами. Если она узнает, что Джастин был у них дома, просто в обморок упадет.

— Милая, — попросил он, — ты не могла бы прихватить упаковку земли для цветов и того шампуня, что ты покупала мне месяц назад? Да-да, этого. Прости, надо было тебе раньше сказать. Спасибо. Люблю тебя. — Ну вот, теперь ей придется зайти еще в два места. Итого у них в распоряжении примерно сорок пять минут.

— Наверное, у тебя что-то действительно важное, раз ты рискнул прийти сюда. — Дэвис заговорил так, будто они и не прерывали начатый минуту назад разговор. — Чем я могу тебе помочь?

— Мама мне рассказала, — проговорил Джастин. Он никак не мог усидеть на месте. Дэвис понимал, что Джастин ерзает из-за дискомфорта, вызванного активным ростом, из-за усталости, которую не снимает даже сон, потому что по ночам у него болят вытягивающиеся ноги, руки, спина, а вовсе не из-за того, что нервничает. То, что мальчик решился прийти сюда, свидетельствовало об исключительной уверенности в себе. Скорее даже о дерзости. Джастин так смело смотрел ему в глаза, что Дэвису волей-неволей надо было соответствовать. Мальчишка пошел на риск и теперь, очевидно, ожидал того же от Дэвиса.

Но что стало известно Джастину? Дэвис решил это выяснить:

— И о чем она тебе рассказала?

— Как я появился на свет.

— М-м.

— Что я — клон.

— Да. И что?

— Она сказала мне, что донором был парень из Нью-Йорка по имени Эрик Лундквист.

— Так.

— Это правда?

Дэвис улыбнулся.

— Мне нельзя разглашать эту информацию.

— Вы ведь уже не практикующий врач, — сказал Джастин, споткнувшись на слове «врач». Дэвиса передернуло. Он вдруг вспомнил о страсти к огню, пропавших животных и смутной тревоге и чувстве вины, которые всколыхнула в нем Джоан восемь лет назад и которые успели раствориться в солнечном счастье его настоящего. К собственному удивлению, он испугался. Не того, что будет, если узнают, что он нарушил судебный запрет, а самого Джастина. Он сам не мог толком понять почему.

— Теперь-то что вам могут сделать? — спросил Джастин.

— Много чего, — уклончиво ответил Дэвис. — Когда мама сказала тебе об этом?

— Примерно полгода назад.

Дэвис прикинул, когда это было.

— Дай угадаю. В твой день рождения? — Джастин кивнул. — Так все делают. Наверное, так рекомендуют в какой-нибудь книжке. Ладно. Значит, мать тебе все объяснила, но ты хочешь еще раз услышать это от меня. Почему? Ты думаешь, она бы стала тебя обманывать?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я не думаю, что она лжет. По-моему, она просто ошибается. Большая разница.

И снова у Дэвиса возникло чувство, что парень действует с ведома Марты Финн. Или его подослала полиция. Может, кто-то что-то заподозрил. Может, кто-то решил засадить-таки его за решетку.

— С чего ты взял, что она ошибается?

— Потому что я его видел, — ответил Джастин. Теперь он запрокинул голову и уставился на люстру. Руки он зажал между колен, сложив пальцы в странный замок.

Дэвис ощутил мощный выброс адреналина. То же самое он почувствовал, когда прочел электронное сообщение от Рикки Вайса о том, что тому известен мужчина на фотографии. Тогда все закончилось хуже некуда. Дэвис попытался успокоиться. Он долго молчал. Джастина это вроде бы не волновало. Он даже опустил веки, словно засыпая, как вдруг вздрогнул, моргнул, открыл глаза и стал ждать, глядя в потолок.

— Где… — проговорил наконец Дэвис. — Где ты его видел?

— Не-а, так не пойдет, — сказал Джастин. Он выпрямился, потом наклонился вперед, так низко, что его голова оказалась у самого стула Дэвиса. — Сейчас вы мне рассказываете. А я слушаю.

Господи, что же известно этому парню? Где он мог видеть убийцу Анны Кэт? Нет, это неважно. Как он понял, кто перед ним? Неужели это кто-то из Нортвуда? Неужели этот монстр все время был так близко? Теперь он не даст Джастину уйти, пока не узнает. Какими бы ни были ответы, этой информации, безусловно, хватит для того, чтобы упечь его, Дэвиса, за решетку лет на десять. И все равно, он должен знать. Он слишком многое поставил на кон, чтобы просто взять и бросить игру. Ему нужно было кому-то довериться — почему бы не Джастину? Ведь это был и его ребенок, не только Марты и Терри Финнов. Если бы не Дэвис, такого сочетания углерода и нейронов, светлых волос и любопытства не было бы на свете.

— Скажи, что ты хочешь узнать? — сказал Дэвис.

Джастин встал, обошел столик и уселся прямо на ковер у самых ног Дэвиса.

— Создавать клонов живых людей запрещено, так?

— Да, так.

— А вы создали.

— Да.

— За это могут посадить.

— Да, ты прав.

— Значит, это было для вас очень важно.

— Да, очень важно.

— Вот и расскажите мне об этом.

— Расскажу, — пообещал Дэвис. — Но я только что открыл тебе тайну. Мне кажется, я могу теперь потребовать чего-нибудь взамен.

— Вполне справедливо.

— Где ты его видел?

Джастин задумался, но явно не потому, что сомневался, стоит ли об этом рассказывать — ему надо было мысленно отмотать назад пленку, чтобы выдать точную информацию.

— Он напал на мою мать.

— Черт! — выпалил Дэвис. — Она в порядке?

Джастин кивнул. Его рот искривила не улыбка — гримаса, похоже, от злости и чувства вины.

— Да, все нормально.

— Когда это произошло?

— Шесть лет тому назад. Как раз перед тем, как она подала на вас в суд.

Дэвис подумал: «Это, наверное, простое совпадение», — и задал следующий вопрос:

— Теперь скажи, кто он?

— А вы не знаете? — В вопросе слышалось разочарование. Очевидно, такой поворот смутил Джастина. — Тогда сначала скажите, что известно вам.

Дэвис кивнул. Он спрашивал себя, хватит ли им часа. Может, стоит позвонить Джоан и поручить еще что-нибудь купить? А не то она придет с работы и застанет мужа и Джастина, изображающих недоверчивых двойных агентов, обменивающихся информацией.

— Он напал на мою дочь.

— Она в порядке? — спросил Джастин.

— Нет, — ответил Дэвис.

Он рассказал все. Джастина, казалось, история совсем не шокировала. Он внимательно слушал и кивал. Вид у него был озабоченный, однако порой на лице отражались облегчение и даже радость. Он ни разу не перебил. Дал Дэвису возможность все описать, объяснить, обосновать, попросить прощения. В том, как он слушал, было столько сочувствия и ни тени осуждения! Дэвис несколько раз готов был расплакаться.

— Я вам сочувствую, — произнес Джастин, после того как Дэвис закончил, и они некоторое время молчали, думая каждый о своем. — Боюсь, что мало чем смогу вам помочь. — Он вздохнул. — Я не помню, как его звали. Что-то связанное с деньгами. Может, мистер Кэш[22] или что-то в этом роде. По-моему, он из Чикаго. А родился и детство провел в Нортвуде. Или это родители его там жили.

— Его родители живут здесь?

— Шесть лет назад жили здесь. Мы столкнулись в магазине. Его мать познакомила его с моей мамой. Они разговаривали, но я не прислушивался. Помню только, все твердили, что я на него очень похож. По крайней мере, на него в детстве.

— Что было дальше?

— Он пригласил маму поужинать. Когда они вернулись, я услышал внизу какой-то шум и спустился посмотреть. По-моему, он пытался ее изнасиловать, хотя она никогда не говорила об этом. Мама плакала. Она крикнула, чтобы он уходил. Когда он проходил мимо меня, я посмотрел на него, внимательно, не так, как тогда, в магазине. У меня возникло чувство, будто я смотрю на собственную фотографию. Знаете, как бывает, когда ты знаешь, что успел очень измениться, и в то же время не сомневаешься, что на фотографии именно ты.

— Как ты думаешь, он тоже это почувствовал? Увидел в тебе себя?

Джастин поковырял пальцем ковер.

— Не знаю. Сомневаюсь. По-моему, ему просто хотелось убраться оттуда поскорее.

— Мать о чем-то догадывается?

— Не-а. Я же сказал, она считает, что моим донором был Эрик Лундквист.

Дэвису очень хотелось верить, что это правда.

— Ты уверен, что это был донор?

Джастин едва заметно тряхнул головой.

— Да, черт возьми! — воскликнул он. — И вот еще что. — Он вскочил, задрал рубашку и повернулся спиной к Дэвису. Дэвис тоже поднялся. Джастин обернулся. — Вот.

— Что? — Дэвис внимательно изучил белую спину мальчика. — Эта родинка? — Он поднес было руку, но не дотронулся до кожи Джастина. Над ремнем виднелась часть родимого пятна, напоминавшего по форме чайник. — У него была такая же?

— В точности. И в том же самом месте.

— Господи боже мой, — прошептал Дэвис.

Тут открылась дверь черного хода, и издалека послышался голос Джоан:

— Дэйв, привет!

— Господи! — опять сказал он. — Тебе пора. Но нам необходимо договорить. В субботу сможешь?

— Могу. Где?

— Не знаю. — Он уже слышал шаги Джоан на кухне и стал подталкивать Джастина к парадной двери. Тот одергивал рубашку. На ходу Дэвис достал из бумажника визитку. — Здесь указан номер мобильного. Позвони завтра. Что-нибудь придумаем.

Джастин выхватил карточку и выскочил за дверь не попрощавшись.

— Кто это был? — сказала Джоан, входя в прихожую.

— А? Да так, паренек один. Свечки продавал. Собирает на поездку с друзьями.

— И как, ты купил свечечку?

Дэвис только сейчас вспомнил, что держит в руках бумажник.

— Даже две. Они в Сент-Луис собрались.

Боже, он же не предупредил Джастина! Не сказал ему, чтобы не смел никому рассказывать об этой истории, не сказал, что если этот Кэш, или как его там, тоже сложит все кусочки головоломки, Джастину будет угрожать большая опасность. Теперь всё, Джастин ушел, и он не сможет его ни о чем предупредить, если только не нарушит судебный запрет или не попросит об услуге кого-то еще.

Джоан помахала бутылочкой с шампунем и вошла в гостиную. Она наклонилась, чтобы закрыть окно — в комнате был сквозняк, — и взяла со стола раскрытую книжку.

— А, «Время смерти». Я это читала, — сказала она и протянула ее Дэвису. Он достал из бумажника еще одну визитку, заложил страницу и оставил книжку на столе.

61

Примерно в то же время, когда она перестала работать частным детективом и начинала новую жизнь, Сэлли, как и миллионы других людей, не на шутку увлеклась «Теневым миром». То, с какой тщательностью была сделана эта игра, поражало ее воображение. Каждый раз, натыкаясь в игре на какое-то неизвестное ей место: ресторан, магазин секонд-хенд или автомойку, — она проверяла, действительно ли оно существует на улицах Чикаго, и каждый раз восхищалась, когда находила. Если же в реальном мире ее ждало разочарование, она в тот же день натыкалась в компьютере на что-то новое, еще более удивительное. Теперь она существовала одновременно в двух жизнях, и это было и увлекательно, и приятно. Ее сутки делились на почти равные части: девять часов на жизнь в реальности, девять часов на жизнь в игре и еще шесть на сон.

Вот уже три года, как она не имела права находиться рядом с Джастином, но взрослый Джастин, как и прежде, часто приходил к ней во сне. После таких встреч она просыпалась воодушевленной, но словно одурманенной. Зачастую она даже не помнила толком, о чем они говорили, какими тайнами обменивались. Ощущение радости почти всегда сменялось печалью. Марта была ей другом, но она поняла, что больше скучает по Джастину. Не по реальному мальчику из плоти и крови, который был почти на двадцать лет младше нее, а по идее человека, как говорил когда-то Эрик-Джастин. Ни один реальный мужчина не может сравниться с этой идеей. Теперь, когда они стали друзьями в «Теневом мире», она могла поближе познакомиться с идеальным Джастином, отдельно от его физической оболочки подростка.

Дошло до того, что Сэлли почти с нетерпением ждала нового убийства в «Теневом мире».

62

Сегодня у группы девушек: секретарей, помощников юристов и молодых специалистов, проходящих летнюю практику в фирме «Гинсбург и Адамс», — была очередная встреча. В фирме было принято делить сотрудников на группы и подгруппы — с дипломом по юриспруденции и без диплома, с рекомендациями и без таковых, — и сотрудницы, ответившие «без» на оба вопроса, сведенные вместе дискриминацией по признаку пола и принадлежности к высшей касте, раз в неделю сходились в баре, когда там были «счастливые часы» — выпивка за полцены. Бар назывался «Мартин», но они дали ему прозвище «Мартини» — это было их общей, не слишком забавной шуткой. Собравшись вместе и заправившись изрядным количеством джина и вермута, они обнаруживали все новые общие интересы: погода, страх перед маньяком из Уикер-парка, места, где можно проводить отпуск, мужчины и жуткие истории о старшем коллеге по имени Сэм Койн.

Обсуждали репутацию Койна, и она неизменно оказывалось очень плохой. Он был безжалостным начальником, очень жестко вел себя, играя в софтбол, бывал слишком заносчив на переговорах и был странным, эгоистичным и жестоким любовником. О любовных похождениях Сэма рассказывали легенды, причем, когда в их компании появлялись новые сотрудницы, их повторяли снова — и так месяц за месяцем. Из двенадцати обычно собиравшихся в баре девушек три, по-видимому, сами были героинями подобных историй, но делали вид, что только пересказывают их, расцвечивая вымыслом и используя имена женщин, давно уволившихся из фирмы «Гинсбург и Адамс». Время от времени одна из них переоценивала свои возможности и, напившись, пробалтывалась о свидании с Койном. Она становилась звездой вечеринки, и присутствующие шумно требовали подробного отчета или по крайней мере подтверждения главного слуха о Сэме Койне. Правда ли, что у молодого симпатичного адвоката, специалиста по слияниям и поглощениям фирм, член величиной с рукоять теннисной ракетки? И счастливица, конечно, демонстрировала свою осведомленность: широко раскрывала рот так, что получался широкий овал, или показывала руками неимоверный длины отрезок. Уголок бара, где они сидели, оглашался хором голосов, и официант спешил к ним с целым подносом мартини.

Некоторые истории про Сэма Койна удивляли, а иногда и внушали страх. О Нэнси, которой пришлось целый месяц носить одежду, прикрывающую синяки на руках и ногах. О Дженни, обнаружившей у Сэма в шкафу наручники, плетки и кожаные маски, — ее это вроде даже заводило. О Кэрри, испытавшей жуткое унижение, стоя на коленях перед Сэмом Койном на полу подземной парковки, — он таскал ее за волосы и орал на нее, отдавая непристойные приказы. О бывших сотрудницах «Гинсбург и Адамс», как правило, молоденьких, только что из колледжа, откуда-нибудь из Миссури или Индианы. Он запирал их в своей машине или на квартире и заставлял делать ему минет, а сам в это время бил и оскорблял их. Женщины с большим стажем работы в фирме обменивались рассказами об изнасилованных помощницах, которым платили за молчание, и секретаршах, которые становились жертвами сексуального преследования, но молчали, потому что им угрожали, — «преследование из-за сексуального преследования», как они это называли. Сэм Койн был красив, как кинозвезда, умен, как политик, злобен, как дикий хищник, и оснащен, как жеребец, — мужчине с таким набором, по утверждению циников из бара «Мартин», вечно все сходит с рук.

Сэм знал, что о нем болтают. Иногда он слышал, как дамочки шептались в комнате отдыха, или замечал, как новенькие украдкой поглядывают на его брюки, надеясь увидеть выпуклость, подтверждающую слухи об умопомрачительных размерах его причиндалов. Его это не беспокоило. Он даже использовал это в тактике соблазнения, когда западал на очередную девицу, замечая нечто темное в ее глазах, какой-то намек в том, как она одевается, или пирсинг, или едва заметный шрам от выведенной татушки. «Что обо мне болтают?» — спрашивал он какую-нибудь новенькую, согласившуюся поработать сверхурочно, чтобы помочь ему делать копии или складывать документы в папки. «Ничего», — отвечала девушка, широко распахнув глаза с длиннющими ресницами и опустив уголки рта. Она изо всех сил изображала наивность. «Знаешь, половина из этого неправда», — говорил он. Она краснела, и сразу становилось ясно, что ей уж точно много чего натрепали, причем, очевидно, непристойного и даже шокирующего. «Тебя это пугает?» — спрашивал он тогда. Если девушка оказывалась зрелой не по годам, она отвечала: «Смотря какая половина», — и в этот момент он понимал: она будет в его постели, или на его столе, или в подсобке, в его машине или на его машине, в зависимости от настроения и обстоятельств. А еще бывало, что девчонки в последний момент пугались — и такое, как ни досадно, случалось довольно часто.

63

Дэвис назначил Джастину встречу в лесопарке, на узкой дорожке, по одну сторону которой расположена собачья площадка, по другую — полянка для пикников. По дороге почти никто не ездил, разве что желающие порыбачить в находившейся неподалеку речушке, так что в обеденное время это было вполне подходящее и безопасное место для тайной и противозаконной встречи взрослого мужчины и подростка.

Сквозь открытые окна своего внедорожника Мур услышал шелест велосипедных шин по мокрому асфальту, поймал взгляд Джастина в зеркале заднего вида и махнул ему рукой, приглашая в машину. Джастин оставил велосипед в высокой траве у дверцы автомобиля, сел на пассажирское место и кинул рюкзак на коврик себе под ноги. Дэвис предложил ему пепси. У него было такое чувство, что он совершает нечто предосудительное: они вдвоем в машине, велосипед лежит на боку у дороги, у парня отвороты штанов мокрые после поездки по лесу, да еще эта бутылка пепси, словно какая-то приманка. Дэвис подумал о том, как был счастлив еще неделю назад и как паршиво ему сейчас; у него аж живот сводило, и ему никуда не деться от этого ощущения в ближайшее время. Он сказал себе, что совершает ошибку, но тут же возникла другая мысль и вытеснила первую: у него нет выбора. Да разве он сумеет жить дальше, если не выяснит до конца, что известно этому мальчику! Он не мог попросить Джастина забыть обо всем, а главное — не мог заставить себя забыть о том, что Джастин существует. Речь шла уже не о мести или восстановлении справедливости. Дэвис сознавал, что он и Джастин стоят на пути, с которого не свернуть; что им придется идти, пока дорога не закончится, и ему, Дэвису, суждено будет навсегда остаться там, куда она приведет.

— Я забыл тебя предупредить, — проговорил Дэвис — Обо всем этом никому нельзя рассказывать. Этот «мистер Кэш» мог сообразить, кто ты, — и тогда тебе, возможно, грозит опасность.

— Я думал об этом, — сказал Джастин. Он замолчал на мгновение, пытаясь подавить отрыжку от газировки. — Пусть это вас не беспокоит.

— Ты можешь вспомнить еще что-нибудь об этом парне?

Губы у Джастина были обветрены, кожа вокруг рта красная и раздраженная. Впечатление такое, будто он пытался красить губы, а помада размазалась.

— Он жил в Чикаго, — ответил он. — Похоже, занимался спортом. Хорош собой, естественно. — Джастин иронично постучал себя по груди, но тут же перестал — еще что-то вспомнил: — У него была дорогая машина. Европейская. Типа «порше», «бумера» или «мерседеса». Возможно, с откидным верхом.

— Машину он с тех пор мог и сменить, — сказал Дэвис, — но то, что машина дорогая, меня несколько удивляет. У него есть деньги, значит, он занимает ответственный пост?..

— А вы что, считали, что этот парень должен быть полоумным придурком?

— После того, что он сотворил с моей дочерью? Да. — Он с запозданием сообразил, что вопрос был с подвохом.

— И каким же тогда должен был получиться я? Вы полагали, что я стану таким же?

Дэвис вздохнул:

— Есть очень много факторов, влияющих на формирование характера человека, Джастин. В этом процессе мало что предопределено.

— Вы поэтому так пристально за мной следили? «Тайно преследовали?» — Похоже, он намеренно использовал формулировку, прозвучавшую в суде, чтобы заставить Дэвиса нервничать. — Вас это тревожило?

— Да, немного.

У Дэвиса в машине продолжало работать радио, правда, на минимальной громкости, так что почти ничего не было слышно. Джастин прибавил громкость — хотел разобрать, что это за музыка. «Брамс, скрипичный концерт ре-бемоль», — определил про себя Дэвис. Джастин поморщился и переключился на станцию «Хит-парад сорок».

— Я, получается, был как инструмент в вашем расследовании, да? Как набросок для художника? Так?

— Можно, наверное, и так сказать.

— Но если бы вы дали моей матери ДНК этого Эрика, как и должны были, то у нее появился бы другой мальчик. Не я в другой телесной оболочке, а совершенно другая личность. Другое «я». А меня бы вообще не существовало.

— Думаю, да. Но, честно признаться, Джастин, я не очень хорошо разбираюсь в этих вопросах.

Дэвис не отрываясь смотрел на дорогу сквозь лобовое стекло. Из леса выбежала собака. Опустив морду до самой земли, видимо, что-то вынюхивая, она сделала небольшой круг. Тут появилась хозяйка, девушка лет двадцати со сложенным поводком в руках, и обратилась к своей подопечной с обычными дурацкими вопросами, на которые собаки, естественно, никогда не дают ответов:

— Что там у нас такое? Чего нашла? Куда ты побежала?

Они направлялись к речушке.

— Часто по ночам, когда становится тихо, я лежу и думаю, стараюсь при этом следить за движением собственной мысли, — заговорил Джастин. — Такое чувство, что если удастся вспомнить, какая мысль у меня была до настоящей и как она связана с предыдущими, то удастся в конце концов найти себя настоящего.

Дэвис смотрел на Джастина и удивлялся: мальчик решительно изменился, хотя с их последней встречи у Дэвиса дома прошло всего несколько дней. Ветер растрепал густую копну белокурых волос, но дело, разумеется, было не во внешности.

Джастин продолжил рассуждать:

— Мысли, как известно, имманентны сознанию, но не определяют человеческую личность. Хотя для большинства людей именно мысли являются единственным способом и возможностью для самоидентификации. Я — автор собственных мыслей, и именно этого автора я стремлюсь отыскать по ночам: мыслящее существо, отделенное от самих мыслей.

Вдалеке все еще видна была девушка с собакой. Она взмахнула рукой, притворившись, что кидает мячик, но собака не поверила. Когда хозяйка действительно швырнула мячик, собака бросилась за ним, и обе скрылись за поворотом.

Джастин взглянул в окно, со скрипом провел пальцем по стеклу, словно пытаясь оттереть какую-то грязь.

— Что, если у нас с «мистером Кэшем» все одинаковое, за исключением мыслей? — спросил Джастин. — Если у нас одинаковая ДНК и одинаковая внешность, вдруг и мыслящее существо внутри нас тоже одинаковое? Что, если по сути наше мышление, наши «я» идентичны? Что, если мы — одна и та же личность, только думаем о разном?

— Джастин, честное слово, я не знаю! А можно ли сказать то же самое о близнецах? Или однояйцевых тройняшках? Могут они быть одной личностью в трех разных телах?

Джастин улыбнулся, поймал взгляд Дэвиса в зеркале заднего вида и обратился к отражению:

— А почему, собственно говоря, личность не может существовать в двух экземплярах? Физики утверждают, что теоретически возможно перемещение во времени. То есть мы с вами можем вернуться в тот день и час, когда мы разговаривали у вас дома, и посмотреть на нас самих со стороны. Для этого нужно, чтобы и у вас, и у меня были точные копии, живущие в одно время с нами, но независимо от нас. Ведь верят же миллионы людей в реинкарнацию. Стало быть, если продолжить мысль, можно представить себе, что человек проживает более одной жизни в одно и то же время, причем два его «я» никак не связаны и не подозревают о существовании друг друга. Вы согласны?

Дэвис машинально сжимал руль изо всех сил. Он заставил себя опустить руки с отпечатавшимися рубцами от оплетки руля, и только тогда сказал:

— Извини, что меняю тему. Однако не исключено, что какая-то связь с тем, что ты говорил, найдется. — Дэвис взял с заднего сиденья конверт и вытащил из него изображение, созданное компьютером, — лицо убийцы Анны Кэт. То самое, в котором Рикки Вайс разглядел Джимми Спирса. — Что скажешь? Похоже на «мистера Кэша»?

Джастин долго вглядывался в портрет. Он присвистнул сквозь зубы, потом помолчал и снова присвистнул.

— В общем, да, — сказал он наконец. — Даже очень. Как вы его получили?

— С твоей помощью. Много лет назад.

Джастин не проявил ни малейшего любопытства — он молчал, давая Дэвису понять, что сам обо всем догадался. Потом спросил:

— Та история с футболистом? И парнем, которого убили в Небраске? — Дэвис кивнул. Мальчик расстегнул рюкзак и достал ручку, вопросительно взглянув на Дэвиса.

— Можно?

— Да, конечно.

Джастин подложил под листок свой учебник и какой-то журнал и начал аккуратно наносить на портрет штрихи. Изменилась прическа — теперь волосы были короче. Добавились короткие бачки, изменилась форма бровей. Он оттенил глаза, и они стали более глубокими. Точно так же он поработал над подбородком — лицо «мистера Кэша» сделалось сухощавее. Дэвис был потрясен: всего несколько линий, проведенных рукой человека, заставили ожить компьютерную графику. Лицо на портрете стало куда более реалистичным. Более похожим на парня на соседнем сиденье.

— Ну вот, — сказал Джастин. — Теперь я вижу в нем себя. Вот такой он, «Кэш».

Дэвис взял в руки листок и повернул к свету. Одному богу известно, сколько часов он провел, вглядываясь в это лицо, но только сейчас увидел перед собой живого человека, а не абстракцию. Человека, которого ему предстояло найти, с которым предстояло сразиться, которого следовало опасаться. У него холодок прошел по спине при мысли, каково же это — встретиться с реальностью лицом к лицу.

— Так как же мы будем его искать? — спросил Джастин.

— А ты точно не сможешь добыть еще какую-нибудь информацию? Спросить у мамы?

— Точно нет. Она ни разу не упоминала об этом с той самой ночи. Думаю, она надеется, что я забыл. Если я об этом заговорю, она тут же потащит меня к моему психоаналитику, а потом побежит к своему. Она перепугается до смерти.

— Да, так не годится, — согласился Дэвис. — Нельзя допустить, чтобы она что-то заподозрила.

— Вот именно. Если она что-нибудь об этом узнает, то меня посадят под домашний арест, а вас — за решетку.

— Тогда я попробую что-нибудь сделать. Несколько лет тому назад я обращался в одно детективное агентство… — сказал он и замолчал.

Джастин хмыкнул.

— «Золотой значок»? То самое, которое потом поручило Сэлли Барвик меня фотографировать? У них теперь тоже судебный запрет на приближение к нашей семье. Мама постаралась. — Он покопался в рюкзаке, достал тетрадку и стал листать ее, искать что-то среди конспектов и умело сделанных рисунков. — Я дам вам координаты человека, на которого работала раньше Сэлли Барвик. У него офис в центре. А наш «мистер Кэш», как вы помните, тоже жил в центре. — Он написал что-то на тетрадном листке, вырвал его и протянул Дэвису. Тот сунул бумажку в карман.

— Ты общаешься с Сэлли Барвик? Чем она сейчас занимается?

Джастин пожал плечами.

— Понятия не имею.

Дэвис не стал его больше расспрашивать. На Сэлли ему было, в общем-то, наплевать.

— Ты каждый день в школу на велосипеде ездишь?

— Да, пока холодно не становится.

— Когда мне удастся что-нибудь выяснить, я повешу на окно своей комнаты на втором этаже, крайнее справа, лист белой бумаги. Поглядывай. Как увидишь знак, звони мне на мобильный. И не пользуйся своим телефоном. Если твоя мама обнаружит мой номер в списке набранных — все кончено.

— Хорошо, — сказал Джастин. Он проверил, хорошо ли застегнута молния на рюкзаке, и открыл дверь машины.

— Джастин! — окликнул его Дэвис. Джастин поставил обе ноги на край асфальта, где уже начиналась трава, и обернулся. — То, что ты говорил о собственном «я», о мыслящем существе, отделенном от мыслей, об одном сознании в двух разных телах…

Мальчик покраснел:

— Это так, мыслишки, которые меня занимают. Со знакомыми я стесняюсь об этом говорить, так что когда выпадает возможность…

— Что ж, ты умный молодой человек, — сказал Дэвис. Он почему-то с трудом произнес эти слова. Глаза увлажнились, в носу закололо. Он хотел было сказать, что гордится им, но вовремя сообразил, как глупо и неискренне это прозвучит.

Джастин пожал плечами и покосился на Дэвиса, тому показалось — с некоторым смущением.

— Да уж, умный, — сказал Джастин. — И поэтому меня фиг поймаешь.

64

С тех самых пор, как Большой Роб ушел из полиции и занялся частным сыском, его крошечный офис ни в чем не изменился. Стены были того же розоватого цвета. Когда он только открывался, мебели было уже двадцать лет — теперь почти сорок, так что это был уже практически ретро-шик. На полу лежал ковролин, не для жилых помещений, а такой, как в универмагах. На нем были ясно видны отметины тысяч ног, а пятна от кофе Большой Роб собственноручно оттирал мокрой тряпкой и жидкостью для мытья посуды. На шкафу с документами стоял пыльный кубок команды полиции Чикаго по боулингу, словно статуя на постаменте.

— Признаться, доктор Мур, меня удивляет, что вы пришли ко мне.

— Что ж тут удивительного?

Робби пожал плечами.

— Видите ли, я вас едва знаю, и все же у меня такое ощущение, будто мы вместе пережили не самые приятные моменты нашей жизни.

— Насколько я понимаю, Фил Канелла был вашим другом, — сказал Дэвис Мур.

— Да, был. И примите мои соболезнования по поводу смерти жены.

Дэвис кивнул. Он был рад, что эта необходимая часть разговора так быстро закончилась, и перешел к делу:

— Я ищу одного человека. Мне мало что о нем известно. Я хочу, чтобы вы раздобыли мне его имя и адрес.

Робби, опершись на руку, встал из-за стола. Мужчина его габаритов по тесной каморке его офиса прохаживаться, разумеется, не смог бы. Ну так он хоть постоит. Робби поинтересовался:

— Кого искать?

Дэвис достал из кармана небольшой блокнот. Он исписал несколько страниц, чтобы как-то упорядочить все известное об этом «одном человеке».

— Вероятно, — начал он, — его фамилия — Кэш или похожа по смыслу. Он вырос где-то в Нортвуде или его окрестностях — вероятно, проживал там восемнадцать лет тому назад, а кто-то из его родителей, а может, оба, живут там и сейчас. Не исключено, что он неоднократно совершал насильственные действия в отношении женщин, но я не могу сказать, заявлял ли на него кто-нибудь из них. Он человек состоятельный. Врач, адвокат, банкир или предприниматель — не знаю. И предпочитает европейские машины. По моим сведениям, шесть лет назад он жил в центре Чикаго. — Мур замолчал, прикидывая, может ли пригодиться эта деталь: — Примерно в это же время у него было одно свидание с Мартой Финн.

Робби охнул и понимающе покивал:

— Агентство «Золотой значок» наняло мою сотрудницу, чтобы по вашей просьбе делать фотографии сына Марты Финн. Миссис Финн по суду запретила Сэлли приближаться к их семье. У вас, насколько мне известно, тоже судебный запрет. Я читал об этом в газете.

— Это не страшно. Ее беспокоить не придется.

Большой Роб взглянул на окно. Он нюхом чуял, что ему придется всю жизнь жалеть, если он ввяжется в это дело; более того, он уже жалел, но спросил:

— Что вы еще знаете?

Дэвис перелистнул записи, сделанные после разговора с Джастином, и сообщил:

— Не исключено, что в детстве он любил играть с огнем или имел отношение к исчезновению домашних животных. Он наверняка очень умен. Возможно, значительно умнее нас с вами.

— Отлично, — откликнулся Робби. — Короче говоря, псих. И гений. Он что, какой-нибудь чокнутый ученый? — Он нервно хохотнул.

Дэвис открыл портфель и достал рисунок.

— И последнее. Вот как он выглядит. Или выглядел не так давно.

Большой Роб взял листок и положил на стол.

— Мне знаком этот портрет. Его нашли у убитого Филли. — Он заглянул Дэвису в глаза — ждал откровенного ответа.

— Это моя жена нашла его у меня в компьютере, распечатала и отправила вашему другу. Она думала, что это может быть как-то связано, — он запнулся, не зная, как сказать, — с ее делом. С тех пор его немного подкорректировали.

Большой Роб быстро поднес бумагу к глазам, загородив ею лицо от клиента. «Из-за этого портрета погиб Филли», — думал он. Справившись с эмоциями, опустил листок, пристально посмотрел на Дэвиса и назвал цену на свои услуги.

— А пока дайте мне, пожалуйста, наличные на текущие расходы.

— Непременно. — Дэвис достал из кармана купюры.

Робби вздохнул и взял их не пересчитывая.

65

Марте было стыдно, что она уже полторы недели не меняла постельное белье Джастина. Она показывала по четыре дома в день, особенно ее замучила одна клиентка. Это была молодая женщина, только что выскочившая замуж за пожилого врача, которая убедила мужа, что лучше иметь дом за городом с двориком, детской и просторной кухней, чем тесную квартиру в центре хотя бы и с видом на озеро. «Если он думает, что я стану заниматься воспитанием его детей в городе только для того, чтобы ему было удобней таскаться к любовнице на Золотой берег, то он сильно ошибается», — говорила она Марте. Она также доверительно сообщила, что уверена в существовании любовницы с Золотого берега, поскольку сама до недавнего времени была одной из них.

В комнате Джастина царил идеальный порядок. Не верилось, что здесь живет подросток. В конце каждого дня он расставлял книги на полках по алфавиту, смахивал пыль с клавиатуры компьютера, аккуратно выкладывал одежду, которую собирался надеть завтра. Усталым Марта его никогда не видела и искренне недоумевала: когда же ее сын успевает высыпаться? Ведь у него школа, самостоятельные занятия, ежедневная уборка и еще эта проклятая игра! Она читала статью о том, что тысячи детей, да и многие взрослые, проводят так много времени в виртуальном пространстве «Теневого мира», что их собственная, реальная жизнь становится им неинтересна или вовсе безразлична. По всей стране резко сократилось количество школьников, записывающихся в спортивные секции и команды, и многие преподаватели утверждали не без основания, что виновата в этом компьютерная игра. Это было похоже на правду: только в Нортвуде Марта лично знала три пары — целых три! — расставшихся из-за того, что один из супругов повстречал кого-то в «Теневом мире» и ушел к новой любви. Терри, по крайней мере, ушел от Марты к своей помощнице. В этом было что-то утешительно старомодное.

Однако не все были едины во мнении, что игра приносит детям только вред. Некоторые психологи утверждали, что подростки, экспериментирующие в «Теневом мире» с различными сценариями взрослой жизни, оказываются более подготовленными к учебе в колледже и стрессу, связанному с отъездом из дома. Говорили, что они более уверены в себе, менее склонны к рискованным предприятиям и имеют больше шансов найти свое место в профессиональной сфере. Сама Марта ни разу не открывала эту игру и относилась к подобным утверждениям скептически, но ей было легче верить им, чем пытаться запретить Джастину играть или отучать его от «Теневого мира».

Марта сняла с кровати грязное белье и встряхнула свежее, стараясь как можно ровнее заправить нижнюю простыню и аккуратно загнуть краешки верхней. Потом она разложила одеяло, накрыла постель покрывалом и положила сверху подушки, стараясь делать все так же аккуратно, как сын. Он никогда не жаловался, но Марта часто замечала, что он перезаправляет постель, если считает, что мать сделала это не идеально.

Она рассортировала выстиранные вещи и отнесла свои в главную спальню, где спала она. По сравнению с ее комнатой спальня Джастина казалась стерильным боксом. Двухнедельный запас его рубашек, джинсов и нижнего белья, перестиранный и высушенный за утро, занимал три круглые корзины, и она устроилась перед его раскрытым шкафом, чтобы правильно все разложить. Голубые джинсы надо было сложить и поместить стопочкой на вторую снизу полку, рубашки повесить на вешалки, только пластмассовые, ни в коем случае не металлические. Голубые носки должны были лежать отдельно от черных. Нижнее белье свернуто в рулон, а не сложено. Джастин не стал бы жаловаться или скандалить, но наверняка переделал бы все на свой вкус, если бы она что-то сделала не так.

На дне корзины для белья она заметила три выцветшие однодолларовые купюры. Наверное, она проверила не все карманы перед стиркой. Марта испугалась: что если она погубила какую-нибудь важную запись? Домашнее задание или телефон хорошенькой девочки?.. Честно говоря, ее беспокойство оказалось идеальным предлогом, чтобы порыться в его карманах. Она обнаружила еще две бумажки по одному доллару и одну пятерку и положила деньги на его комод. В пятых по счету джинсах она нащупала что-то интересное: кусок плотной бумаги размером с визитку, смятый и деформировавшийся в барабане стиральной машины. Она достала его. Имя ее поначалу не насторожило, мало ли Муров на свете, пока она не увидела приписку: «доктор медицины».

Марта не просто разгневалась. Она буквально пылала от ярости. Как этот Мур посмел приблизиться к нему? Давно ли они начали встречаться? Что еще этому ублюдку надо от ее сына? Она хотела позвонить адвокату, но знала, что тот станет с ней разговаривать только за свой обычный гонорар — 350 долларов в час. Она хотела обратиться в полицию, но понимала, что копы прежде всего спросят, проверила ли она все факты: «Вы говорили с сыном, мэм? Если у вашего сына в кармане визитка Дэвиса Мура, это еще не доказывает, что последний нарушал судебный запрет». Вот и поди попробуй им объяснить, что она не может спросить об этом Джастина. Она боится. Он уже четыре года не позволял себе в разговорах с ней никаких резкостей, но все равно он ее пугал. Мать знает своего сына, даже если он не унаследовал ее ДНК. Мать догадывается, на что способен ее сын. Каждый раз, когда он молча перестилал постель и по-своему складывал джинсы, Марта представляла себе, как в его мозгу, в его сердце копится напряжение, как оно давит изнутри на черепную коробку, на ребра, как свистит в ушах. Рано или поздно оно вырвется наружу.

Но до тех пор, пока Джастин оставался рядом, до тех пор, пока ее мальчик учился и играл под ее крышей, у нее на глазах, до тех пор, пока она интересовалась его друзьями и увлечениями, она могла направлять его, и контролировать, и защищать.

И надеяться на лучшее.

Марта переписала номер телефона и адрес электронной почты доктора Мура и положила карточку обратно в карман.

66

В самом центре Нортвуда, на перекрестке шести улиц, располагался круглый сквер, где стояли скамейки, а в середине возвышался памятник солдату. Его воздвигли после Первой мировой войны, но теперь воспринимали как памятник всем живущим в Нортвуде ветеранам различных военных конфликтов, включая недавние кампании в Азии и Африке. Парады в День поминовения павших, День ветеранов и День независимости всегда заканчивались здесь — это было и символично, и выгодно владельцам расположенных в центре заведений.

Большой Роб и Дэвис условились встретиться в этом сквере. Здесь никто не помешает: народу в этот погожий будний день было мало, к тому же рядом как раз был банк, где Дэвис мог снять со счета деньги, чтобы оплатить услуги детектива.

Большой Роб три недели пытался выйти на след загадочного «мистера Кэша». Он начал с телефонных справочников Нортвуда и Чикаго, затем расширил поиск и перешел к изучению онлайновых баз данных, заплатив за регистрацию на соответствующем сайте. Он проработал все профессиональные ассоциации: от барменов до фьючерсных брокеров — и нашел несколько человек по фамилии Кэш, но никто из них не подходил к описанию по одному или нескольким пунктам. Большой Роб позвонил приятелю из полиции и получил доступ к зарегистрированным в последнее время жалобам на сексуальное насилие; обошел всех торговцев дорогими машинами. Если фамилия парня была Кэш, то круг подозреваемых становился слишком узким, если «что-то похожее» — их становилось бесконечно много.

Прорыв случился, когда Большой Роб совсем этого не ждал.

Повезло так повезло! — сказал себе Большой Роб.

Он собрал номера журнала «Нортвуд Лайф» за несколько прошлых месяцев. Редакторы, очевидно, ставили своей задачей опубликовать материалы чуть ли не о каждом жителе города. В пятницу днем он бегло просматривал журналы, обсыпая их крошками печенья, как вдруг наткнулся на статью, сообщавшую о том, что Сэм Койн, выпускник школы Норвуд-Ист и сын жителей Нортвуда, Джеймса и Алисии Койн, удостоился звания партнера в юридической фирме «Гинсбург и Адамс». Имя ничего не говорило Робу, но когда он увидел фотографию Сэма Койна, то едва не прикусил язык. В журнале был помещен портрет, сделанный профессиональным фотографом. Красивый блондин в возрасте около тридцати лет. Костюм сидит идеально. Лицо удачливого адвоката оказалось почти точной копией того, что он повесил у себя над столом двадцать дней назад.

— Кэш, Кэш, Койн, — пробормотал Робби себе под нос. — Господи, да это точно он!

Взволнованный Робби вскочил из-за стола. Бывает, что дела решаются сами собой. И все-таки деньги клиента надо отработать — это был его принцип.

В пять часов он покрутился около стеклянных дверей с надписью «Гинсбург и Адамс», потом вошел в лифт вместе со стайкой секретарш. Возраст их варьировался от двадцати до пятидесяти пяти, ни одна не носила обручального кольца, и все они пребывали в радостном возбуждении, оттого что рабочий день окончен, и они направляются домой.

— Я только что заработал на пустом месте пятнадцать тысяч долларов, — объявил Робби на всю кабину, когда они проезжали двенадцатый этаж. — Хочу сегодня же потратить часть этих денег — угостить прекрасных дам.

Раздались одобрительные возгласы.

На следующий день он позвонил старому приятелю Филли по имени Тони Ди, владельцу ресторана «Моцарелла»:

— Тони, как насчет того, чтобы сделать мне одолжение? По старой памяти. Ради Фила Канеллы.

Тони Ди рассмеялся:

— Чего тебе надо-то?

— Ты хранишь старые книги, куда записывают желающих зарезервировать столик?

— Да, все до одной лежат со дня открытия ресторана.

— А информацию о кредитных картах, по которым у тебя расплачивались?

— Тоже. Бухгалтер говорит, эти бумаги надо выкинуть. Ты как думаешь?

— Конечно, надо. Но только после того, как я в них хорошенько покопаюсь.

Большой Роб сидел на скамейке в сквере, облизывал рожок с клубничным мороженым, а конверт подложил под левое бедро, чтобы его не унес прохладный осенний ветерок. Дэвис Мур появился минут через пять. У него в руках тоже был рожок с мороженым. Ванильным.

— Надо же, нам в голову пришла одна и та же идея! — усмехнулся Робби и помахал Дэвису тем, что осталось от рожка. Дэвис сел рядом, и сначала они не смотрели друг на друга и ничего не говорили, словно это была неделовая встреча и они оказались здесь совершенно случайно: двое мужчин решили полакомиться мороженым на свежем воздухе, пока не наступили холода. Все клиенты Большого Роба вели себя точно так же. Скрытно. Как настоящие параноики. Он предполагал, что эту манеру поведения они подсмотрели в телесериалах — для большинства людей это был единственный источник информации о том, как действуют люди в их положении. Робби никогда их за это не осуждал.

— Его зовут Сэм Койн, — сказал Большой Роб. — Койн. Кэш. Вы сказали, у него может быть фамилия наподобие Кэш, вот я и сложил головоломку.

На лице Дэвиса читалась растерянность.

— Как вы узнали, что это он?

Большой Роб залез в конверт, приготовленный для Мура, достал оттуда страничку с краткой информацией об объекте и прочел:

— Сэмюэль Койн. Вырос в Нортвуде. Родители по-прежнему живут здесь. Недавно стал партнером в юридической фирме «Гинсбург и Адамс». Ездит на взятой в долгосрочную аренду машине — БМВ, с наворотами, непременно черной. Соперники, равно как и коллеги, называют его не иначе как «беспощадным сукиным сыном». Сотрудницы компании говорят, что он трахается со всеми подряд и при этом отличается особой жестокостью. Досье на него нет. Шесть лет тому назад — это соответствует обозначенным вами временным рамкам — ужинал в одном из лучших ресторанов Нортвуда, «Моцарелла». Заказал дорогое вино.

— Он ужинал с Мартой Финн?

— Столик был заказан на двоих.

— Это ничего не доказывает.

— Вы правы, — сказал Большой Роб.

— У вас есть его фотография?

— Да, есть. — Большой Роб снова залез в конверт и достал оригинал фотографии, опубликованной в «Нортвуд Лайф». Он отдал за нее пятьдесят баксов молодому редактору, чтобы у Мура не создалось впечатления, что он берет с него пятнадцать штук за вырезку из местного журнала.

Дэвис вгляделся в фотографию и кивнул. Кончик вафельного рожка оцарапал ему горло, потому что он проглотил его, почти не жуя. Поморщившись, он сказал:

— Так и есть. Это он.

Повисла пауза. Робби это было знакомо: момент, когда дело превращается из проблемы детектива в проблему заказчика. Люди, обращавшиеся к нему за помощью, обычно не ожидали и — главное — не хотели услышать то, что он им сообщал. Исключение составляли разве что случаи с дележом наследства да те дела о разводах, когда клиент задавался целью отомстить супругу. Работа Робби заключалась в том, чтобы подтвердить плохую новость, а вот Дэвису Муру придется теперь решать, что делать с полученной информацией.

— Доктор Мур, — нарушил тишину Большой Роб, — простите, что спрашиваю — если не хотите, можете не отвечать, — но что вы собираетесь предпринять в отношении этого парня?

Дэвис взял конверт, начал перебирать лежащие в нем бумаги и произнес, не поднимая головы:

— Ничего. Возможно, ничего.

— Я спрашиваю об этом только из-за Рикки Вайса. Когда он решил, что тот, кого вы ищете — Джимми Спирс, он предположил, что вы собираетесь убить этого парня. По его словам, он потому и убил Филли. Потому что вас боялся.

— Убийца — Рикки, — проговорил Дэвис. — Не я.

— Да-да, я тоже так думаю. Но если когда-нибудь я окажусь в суде в качестве свидетеля по делу об убийстве, я хочу, чтобы у меня по крайней мере была возможность сказать, что я об этом спрашивал. Чтобы моя совесть была чиста. Относительно, конечно.

— Вы спросили, совесть ваша чиста. Теперь давайте пойдем в банк за вашим гонораром.

Они направились в Лейк-Шор-Банк. Пятнадцать лет тому назад Дэвис открыл здесь счет для того, чтобы финансировать расследование убийства Анны Кэт. Хотел иметь тайный фонд, о котором не знала бы Джеки, средства на дорожные расходы и вознаграждения. Он так и не закрыл этот счет и несколько раз намеревался рассказать о нем Джоан, но так этого и не сделал. Одно время он планировал использовать эти деньги, чтобы однажды преподнести ей сюрприз: дорогую поездку, новую машину или роскошное ювелирное украшение. На сегодняшний день на счете лежало более пятидесяти шести тысяч долларов.

Менеджеру потребовалось около получаса на то, чтобы заполнить все необходимые бланки и получить санкцию на выдачу столь солидного чека. Большой Роб и Дэвис молча ждали в кабинете персонального менеджера, занимающегося счетом Дэвиса. Им принесли кофе и тарелочку с печеньем. Стены кабинета не доходили до потолка, и Дэвис с Робом слышали шорох шагов в широких, покрытых плиткой коридорах и сдержанный полушепот работников и посетителей.

Когда, наконец, принесли чек — впервые в жизни так легко заработанный, — Робби сложил его и убрал под зеленую ветровку, в карман белой рубашки с короткими рукавами. Они вместе вышли на улицу. Солнце садилось, его лучи шли словно параллельно земле и били в глаза. Большой Роб надел темные очки и протянул Дэвису руку, прощаясь.

— Есть еще одна вещь, о которой я вам не рассказал, — сказал Робби, крепко сжав ладонь доктора Мура. — Вы прочтете об этом сами, когда просмотрите все документы, но я хочу сказать это вам лично. — Он положил левую руку Дэвису на плечо, наклонился к его уху. Однако шептать не стал: информация была не секретная, но очень уж личная. — Койн и ваша дочь учились в одном классе в Нортвуд-Ист.

Дэвис смотрел вслед детективу. Он не знал, что должен сейчас чувствовать, не понимал, отчего так ноет живот. У него в руках был конверт с именем и фотографией. Ему казалось раньше: вот он узнает правду, и это сделает его счастливым. Но теперь Дэвис ощущал тревогу, а вовсе не радость. Анну Кэт убил человек, которого она знала. Возможно, даже друг. Значит, последнее, что ей суждено было испытать, — не просто ужас и боль, но еще и предательство.

67

Прошло уже тринадцать недель с тех пор, как Джастин получил последнее сообщение об убийстве в «Теневом мире». Восемь смертей за четыре месяца, а затем тишина. Ни одного зарезанного или задушенного персонажа, найденного в аллее, или подсобном помещении бара, или в грязном номере мотеля на Линкольн-авеню. Джастин перестал играть еще два месяца назад, только заглядывал иногда проведать своего двойника и один раз зашел, чтобы отпраздновать день рождения виртуальной мамы.

Во вторник утром он надел в школу джинсы и черную майку, насыпал в миску сухой завтрак и начал перебирать сваленные в кучу на кухонном столе счета, журналы по обустройству дома и каталоги.

— Что ты ищешь? — спросила Марта.

— Газету, — буркнул Джастин.

— Рубрика «Скорость» где-то там, на столе.

Джастин продолжал рыться в кипах старых газет.

— Не. Мне нужна первая страница.

Марта вздохнула.

— Тебе не надо бы все это читать. Ты ведь такой впечатлительный. — Она открыла нижний шкафчик, в котором хранила большие кастрюли, и достала оттуда сложенные страницы «Трибьюн». — Но, наверное, я не смогу тебя от этого оградить. Радио, телевидение, интернет. И бог знает, что вы еще там в школе обсуждаете!

Джастин сел и разложил газету на столе. Заголовок гласил:

СМЕРТЬ НА ДАМЕН-АВЕНЮ

Полиция заявляет, что двадцатитрехлетняя женщина — первая жертва маньяка из Уикер-парка за последние полгода.

Джастин пробежал глазами статью. Ее нашли за французским рестораном. Задушена, с ножевыми ранениями. Изнасилована. Тело было оставлено под дождем. Никаких отпечатков, никаких образцов ДНК. Время смерти, предположительно, от двух до четырех утра. Джастин согласился с выводами полиции: похоже, и правда маньяк из Уикер-парка.

Далее в статье приводилась скудная информация о жертве. Родилась на севере штата. Училась в Чикаго в частном католическом университете Де Пол. Вечером ужинала с друзьями в ресторане, за которым ее нашли. Никто из друзей в качестве подозреваемых не рассматривается. Вот и все. Этот выпуск был электронным (его распечатывали дома сами подписчики), но у репортера все равно было не больше часа, на то чтобы подготовить и сдать материал.

В конце статьи — примечание редактора: «Репортаж подготовлен Сэлли Барвик».

— Уф!

Он накинул куртку и чмокнул на прощание маму.

— Доешь завтрак, у тебя же есть время, — сказала она.

— Мне сегодня надо быть пораньше, — ответил он, уже стоя в дверях, — лабораторку закончить до начала уроков.

Марта вздохнула. Она была уверена, что это неправда.

Джастин проехал три квартала, повернул направо там, где должен был поворачивать налево, и поехал по Стоун-авеню. В последние несколько дней он уже начал волноваться, что смотрит не на то окно. А что, если доктор Мур подал сигнал несколько дней или недель тому назад, а он почему-то его не заметил? Он остановился, проехав несколько домов по Стоун-авеню, и стал внимательно, одно за другим, разглядывать окна второго этажа — в большом доме в «стиле прерий» их было восемь. В крайнем правом углу, под выдающимся вперед навесом крыши располагалось окно, поделенное рамой на восемь квадратиков. В нижнем левом квадратике белел приклеенный скотчем лист бумаги. Шторы были задернуты.

Джастин надавил на педали и покатил вперед. Ну наконец-то! Ожидание вымотало его ужасно. Новостей не было ни от доктора Мура, ни из «Теневого мира», и жизнь его, казалось, остановилась.

Он высидел английский, алгебру, историю и первым выбежал в коридор основного здания, чтобы как можно раньше оказаться в классе информатики, которая шла у них четвертым уроком. Теперь главное вспомнить, на каком из компьютеров стоит рабочая версия игры.

«Теневой мир» стал таким популярным, что в Нортвуд-Исте (как и в сотнях других школ по всей стране) пришлось запретить учащимся играть во время занятий. Это отвлекало от учебы. Учителя старательно удаляли игру с жестких дисков, но желание детей играть было куда сильнее, чем желание педагогов их остановить, и Джастин почти всегда мог отыскать компьютер, до которого у учителей руки не дошли. Он сел на заднюю парту слева, проверил жесткий диск. Ничего. Переместился на соседнее место и попробовал снова. На сей раз он нашел папку в директории, обозначенной коротко «Истор.». Какой-нибудь учитель, которому на все наплевать и которой искать-то толком не умеет, конечно, ничего бы не нашел.

Уже пришли и расселись по местам почти все ученики. У них было задание: самостоятельно написать программу, поэтому миссис Биден (по общему мнению подростков, слишком старая, чтобы научить чему-то полезному в том, что касалось компьютеров) сделала несколько объявлений и, как всегда, попросила вести себя потише. Задание Джастина было уже готово, ну, почти готово, и он открыл соответствующий файл, чтобы одним кликом перейти к нему, если кто-то подойдет. Потом вошел в игру.

Время загрузилось по часам школьной администрации, программа проверила его расписание и пришла к выводу, что сейчас он должен быть на уроке. Четвертый урок длился час, потом был обед, еще час, плюс он подал заявку и получил разрешение провести следующий, свободный урок, в компьютерном классе. Итого в его распоряжении два с половиной часа. Он надеялся, что этого хватит.

Набирая на клавиатуре фразу, которую должен был произнести его двойник — в школе нельзя было пользоваться гарнитурой, иначе преподаватель раскусил бы его в два счета, — Джастин сказал виртуальной учительнице, что плохо себя чувствует, и она отпустила его к школьной медсестре. Его двойник выскользнул из школы через дверь за спортзалом и, срезая углы, побежал в центр Нортвуда лесом по грязной, заросшей жухлой травой тропе. На прошлой неделе выпал ранний снег, потом растаял, и теперь в игре, как и в жизни, под ногами хлюпало. Брать со стоянки велосипед было слишком рискованно. Его могли увидеть другие игроки. Он посмотрел по сторонам и убедился, что еще трое находятся сейчас в виртуальном пространстве, и он готов был поспорить, что их компьютерная «тень» тоже смылась с урока.

Через пятнадцать минут он уже сидел в поезде, идущем в город. За окном мелькали пригородные станции; входили и выходили немногочисленные пассажиры. Он сошел на станции «Северо-запад» и прошел мимо зала игровых автоматов на улице Вашингтон. Ему стало любопытно, каково это, играть в видео-игры, за которые платят монетками, но через компьютер. Как-нибудь в другой раз он это проверит.

Времени было мало, поэтому он взял такси и доехал до башни на восточной стороне Мичиган-авеню, в которой располагалась редакция газеты «Чикаго Трибьюн». Перед каменным зданием в готическом стиле сновали туда-сюда репортеры и другие сотрудники газеты: кто-то возвращался с задания, кто-то шел пообедать. Двери-вертушки, встроенные в каменный проем с искусной резьбой, заглатывали и выплевывали мужчин и женщин.

Стены высокого, в несколько этажей вестибюля были отделаны отполированным до зеркального блеска камнем. За мраморной стойкой в форме полумесяца сидел охранник и регистрировал посетителей. За ним виднелись два ряда лифтов, над которыми красовалась цитата из речи полковника Роберта Р. Маккормика, первого издателя газеты «Чикаго Трибьюн».

— Добрый день, я к Сэлли Барвик, — напечатал Джастин, отстояв небольшую очередь. — Она меня ждет. — Это была ложь.

— Ваше имя?

— Джастин Финн.

Охранник дотронулся до сенсорного экрана со списком сотрудников.

— Сэлли Барвик. Вам на четвертый этаж. Минуточку, я позвоню, спрошу, может ли она за вами спуститься. — Тут он услышал в наушниках телефонный звонок и жестом попросил Джастина отойти в сторону, чтобы заняться следующим посетителем. Если Сэлли в этот момент не в игре, охранник наверняка попросит Джастина зайти попозже. Так не пойдет.

Звякнул спустившийся на первый этаж лифт, шесть персонажей стали выходить, а довольно большая группа ринулась вперед, стремясь в него втиснуться. Виртуальный Джастин потихоньку присоединился к толпе и вошел в лифт; затылок охранника исчез за закрывшимися дверьми.

На четвертом этаже он быстро сориентировался в узких проходах между рабочими местами журналистов отдела новостей и нашел стол Сэлли. Ее персонаж усердно стучал по клавиатуре, работая над статьей.

— Сэлли?

Виртуальная Сэлли подняла глаза. Кажется, она его не узнала.

— Простите. Я сейчас очень занята. Зайдите, пожалуйста, позже, и мы поговорим. — Эго был автоматический ответ, заложенный в программу. Странно.

Если Сэлли нет в сети, ее персонаж должен быть светло-голубого цвета!

Когда человек выходил из игры, двойник переключался на автоматический режим и вяло выполнял его типичные функции. К примеру, если в «Теневом мире» человек работал на фабрике по производству ватных шариков, то в отсутствие игрока персонаж продолжал делать ватные шарики. Игрок мог оставить простые инструкции: сесть на поезд в пять пятнадцать, поужинать, сидя перед телевизором, лечь спать в одиннадцать, и до тех пор, пока игрок не возвращался, общение с его двойником было ограничено. Он даже делался светло-голубого цвета, чтобы остальные понимали, что контакт невозможен. Персонаж Сэлли выглядел абсолютно нормально, но, очевидно, настоящая Сэлли его не контролировала.

Джастин напечатал:

— Сэлли, ты собираешься на обед?

— Не могу вам сказать, — ответила виртуальная Сэлли. — Если хотите, можете оставить мне записку, я прочту ее, когда буду менее занята.

«Сэлли, хорошо», — напечатал Джастин. Он нашел на ее столе листок и карандаш и написал:

«Сэлли, я в «Билли Гоут». Пожалуйста, встреться со мной. Я буду там до 13 часов. Джастин».

Копия Сэлли заметила записку, но читать не стала. Вместо этого она продолжала печатать на воображаемую тему воображаемую статью, которую никто никогда не прочтет.

Джастин спустился на первый этаж и прошел мимо охранника, совершенно равнодушного к тому, что он десять минут назад упустил Джастина. Он наверняка не настоящий — управляется программой, подумал Джастин. Программа прощает многое. Настоящий игрок — никогда.

Он перешел улицу, спустился по цементным ступенькам на Лоуэр-Мичиган-авеню и вошел в кафе «Билли Гоут». Заказал гамбургер, чипсы и колу и нашел шаткий столик, из-за которого была видна дверь.

В реальности «Билли Гоут» был обыкновенной забегаловкой, ею он оставался и в «Теневом мире». Посередине зала торчала барная стойка в форме буквы Г; над ней висели телевизоры — сейчас показывали лучшие моменты вчерашнего баскетбольного матча «Чикаго Буллз». Стулья здесь были как в больнице: полые алюминиевые ножки, виниловые сиденья и спинки с покрытием под дерево. На полу исшарканный линолеум. По стенам висели фотографии в рамках, некоторые из них с автографами — это были звездные покровители кафе «Билли Гоут» в «Теневом мире». Звезды делились на три категории: люди, знаменитые в реальности, но почти не известные в «Теневом мире»; люди абсолютно неизвестные в реальном мире, но снискавшие популярность в мире виртуальном; люди, которые были знаменитостями в обоих мирах. Большинство представителей последней группы в игре были «реалистами» — это были крайне эгоистичные натуры, которым не хватало восхищения реальных людей, они нуждались в любви и внимании еще и персонажей параллельного мира. Правда, у некоторых из них были действительно интересные судьбы: например, один очень популярный телевизионный ведущий в «Теневом мире» отказался от карьеры журналиста и стал всемирно известным виолончелистом. Вот это действительно круто, думал Джастин.

Между тем в реальности он продолжал сидеть на своем месте, прозвенел звонок с урока, и ребята ринулись в столовую. Джастин потянулся. Едва ли кто-нибудь обратит внимание, что он никуда не уходит. В том, что кто-то из учащихся решил поработать за компьютером во время обеденного перерыва, не было ничего удивительного, и потом, мало кто из его одноклассников так тесно с ним общался, чтобы интересоваться его планами на обед. Оставшись один в кабинете, он снова погрузился в игру.

Он доел гамбургер и как раз собирался открыть большую пачку чипсов, когда вошла экранная Сэлли. Она остановилась на верхней ступеньке и оглянулась по сторонам. Увидев Джастина, она кивнула, хотя, похоже, не слишком рада была его видеть.

— Джастин, по-моему, тебе рановато сидеть вот так одному, днем, в баре.

— Сэлли, в реальности — наверное. В игре к этому относятся спокойней.

Она села и залезла двумя пальцами в пачку с чипсами.

— Что случилось? — Поблизости не было посторонних, можно и не называть друг друга по имени. — Ты печатаешь. Ты что, в школе? — Если она в гарнитуре, то слышит не его голос, поскольку напечатанные Джастином слова воспроизводит ее компьютер. А то, что говорит она, появляется на экране у Джастина в виде субтитров.

— Да, гадство! — сказал Джастин и попытался, не слишком изящно, сменить тему: — Зато я, наконец, поймал тебя на том, что ты «реалистка».

Сэлли замолчала, и Джастин уже подумал, что обидел ее, но она ответила:

— Нет ничего постыдного в том, чтобы быть «реалистом».

— Совершенно ничего, — согласился Джастин. — Я удивился, только и всего. Я думал, ты просто любитель криминальных историй, вроде меня, и потому стала в «Теневом мире» работать в газете.

— Так и есть, — сказала Барвик, — вот только сначала я устроилась в настоящую газету. Как ты узнал?

— Увидел сегодня в газете фамилию автора репортажа.

— А откуда ты знал, что я буду в игре в это время, до часу?

— Я подумал, вряд ли «реалист» сможет удержаться и не поиграть в обед.

— Ну да. Я всегда боюсь, что без меня программа позволит моему персонажу попасть под машину или свалиться на рельсы, поэтому стараюсь максимально его контролировать.

— Когда я видел тебя за рабочим столом, твой персонаж выглядел живым, но тебя при этом не было. Как это получилось?

Сэлли улыбнулась.

— Есть такая фишка в предыдущей версии «Теневого мира» — старая уловка «реалистов».

— Я не слишком хорошо разбираюсь в том, как играют «реалисты», — признался Джастин. — Ты просто заставляешь ее жить твоей жизнью, да?

— Что-то вроде того. Это лучшее, что я могу сделать, чтобы понять, как меня воспринимают окружающие. Для меня смысл игры именно в этом. Многие играют, чтобы создать идеализированный вариант себя, а я хочу, чтобы виртуальная Сэлли как можно больше походила на Сэлли настоящую. По-моему, это поможет мне разобраться, кто я на самом деле.

— Никогда не слышал, чтобы «реалист» приводил такие аргументы, — напечатал Джастин. — Здорово! Я тоже много об этом думаю: кто я, кем я себя считаю, кем считают меня другие.

Сэлли сказала:

— Интересуешься тайнами бытия? Наверное, это нормально для пятнадцатилетнего подростка. Я иногда забываю, каково мне было в этом возрасте. Когда пытаешься все для себя уяснить, понять, что известно взрослым и не известно тебе.

— Может, избавишь меня от этих хлопот и расскажешь, что же такое знают взрослые? — спросил виртуальный Джастин.

— Ни черта они не знают. А тебя, я вижу, увлекает философия. Это хорошо.

— Ну да. Это мама начала подсовывать мне разные книжки, когда я был маленьким, — написал Джастин.

— Мама? Зачем?

— Не знаю, — быстро набрал ответ Джастин. Он не хотел рассказывать о своем психоаналитике и постарался сменить тему разговора: — Все-таки забавно, что ты — «реалистка», учитывая то, что мы с тобой обсуждали.

— Что ты имеешь в виду?

— Маньяка из Уикер-парка. Я ведь с того самого дня, как мы стали общаться в «Теневом мире», говорил тебе, что он, возможно, «реалист», который воспроизводит в виртуальном пространстве те убийства, которые совершает наяву.

— И теперь ты думаешь, что я и есть маньяк?

Джастин был уверен, что она шутит.

— Нет, я так не думаю. Но почему моя версия кажется тебе такой невероятной, раз ты и сама «реалистка»?

— Потому что есть много других, куда более логичных версий, Джастин. Простейшее объяснение почти всегда самое верное.

— Знаю, «бритва Оккама».

— Что?

— Это принцип Уильяма из Оккама. Был в четырнадцатом веке такой монах-францисканец, философ. Он сформулировал принцип простоты: «Не следует умножать сущности без необходимости». — Наверное, он опять выглядит всезнайкой, подумал Джастин. В реальности такое часто случалось.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — сказала Сэлли. — Уф, как здесь жарко!

Температура в игре высвечивалась на экране, и персонажи должны были реагировать на нее как в жизни: раздеваться, больше пить, — иначе они быстро утомлялись. Если не обращать на это внимания, можно было довести своего двойника до потери сознания, и тогда его отвезли бы в больницу.

Джастину не хотелось терять время на такую ерунду, и он продолжил о своем:

— Почему ты считаешь более вероятным, что убийства в «Теневом мире», по крайней мере те из них, которые похожи по манере на убийства маньяка из Уикер-парка, совершает кто-то, кто просто его копирует, когда мы знаем, что четверть игроков составляют «реалисты», такие же, как ты? Почему надо сразу отказываться от версии, что этот игрок — маньяк и что он убивает и в том, и в другом мире?

— Потому что у нас нет никаких фактов, только твои безумные фантазии. И потом, Джастин, даже если бы это было правдой, как бы мы это доказали? Маньяк не оставляет никаких следов в реальном мире. В компьютерной сети он тем более самый настоящий фантом. Ни отпечатков пальцев, ни образцов крови. — Она замолчала, словно раздумывая, стоит ли об этом говорить, но все-таки добавила: — Есть еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Тела всех своих жертв он оставляет в определенной позе. Уже после того, как убивает. В «Теневом мире» этого нет.

— Некоторые жертвы все-таки лежали в определенной позе.

— Это не то. Реальный маньяк широко раздвигает ноги убитых и кладет руку жертвы на левую грудь. Всегда. Копы просили прессу не разглашать эту информацию, чтобы не появились подражатели.

Джастин продолжал стоять на своем:

— Вероятно, в игре он ведет себя немного по-другому. Но я уверен, этим стоит заняться. Если мы выясним, кто убивает девушек в «Теневом мире», это может вывести нас на реального убийцу.

Сэлли прикрыла рот рукой, но на экране Джастина не появилось значка, означающего смех. Зевнула, наверное.

— Да, думаю такое возможно, — сказала она. — Так ты за этим сюда приехал? Чтобы еще раз поспорить, потому что узнал, что я «реалистка»?

— Я же в школе, — напечатал Джастин. — Мне скучно.

— Еще бы, при твоих-то способностях!

— Мне скоро на урок. Пора на поезд.

— Да, у меня тоже обеденный перерыв заканчивается.

— Сэлли, ответь мне на один вопрос, пока не ушла. Если бы я по-настоящему приехал в город и оставил у тебя на столе записку, что жду тебя в кафе через дорогу, ты пришла бы на встречу? — Боже, она же решит, что он с ней флиртует! И сочтет это дерзостью — в его-то пятнадцать лет! Ну и пусть, будь что будет.

Виртуальная Сэлли протянула руку и дотронулась до его плеча.

— «Запрещено цензурой», конечно, пришла бы, — сказала она и перевернула пустую пачку из-под чипсов. — Не сидеть же девушке голодной.

68

Еще полтора месяца назад это сочетание слогов было бы для него пустым звуком и сразу вылетело бы из головы, но как только это имя прозвучало из уст доктора Мура, оно сразу показалось Джастину каким-то зловещим. Он пролистал лежавшие в конверте документы. Это имя было на каждой странице, жирным шрифтом — Сэм Койн.

В сознании Джастина оно мгновенно стало таким же грозным, и в то же время завораживающим, как имена Банди, Гейси или Спек.

Сэмюэл Нэтан Койн. Так его звали официально. Так он должен значиться в позорных списках.

— Что будем делать?

— Пока не знаю.

— Пойдемте в полицию. Мы объясним им, что произошло. Получим распоряжение судьи о получении образца его ДНК. Если его ДНК совпадет с моей, ему можно будет предъявить обвинение в убийстве Анны Кэт.

— Не думаю, что все так просто.

— Почему? Разве не таков был ваш первоначальный план?

— Во-первых, у нас недостаточно доказательств, чтобы судья выдал ордер. С того самого момента, как образец ДНК Койна покинул полицейский участок, доказательная база разрушилась. Тот факт, что его ДНК совпадает с твоей или даже с первоначальным образцом, если он у них еще сохранился, не является доказательством. И не забудь: создав тебя, то есть заручившись единственным подтверждением, что убийца и Койн — одно лицо, я нарушил закон. Любой хороший адвокат — а Койн может нанять целую армию хороших адвокатов — с удовольствием разыграет эту карту. Койн останется на свободе, а вот я, скорее всего, попаду за решетку лет на десять. Да еще и тебя сделают героем идиотских телешоу. Ты станешь знаменитым «клоном убийцы из Чикаго».

Джастин, не поднимая головы, смотрел на пачку бумаг и фотографий, потом сказал:

— Я бы смог с этим смириться. А вы? Вы могли бы сесть в тюрьму ради того, чтобы поймать убийцу?

Дэвиса передернуло от того, как небрежно мальчик говорит об этом. Словно он вызывал Дэвиса на дуэль. Он словно говорил: «Ты же не доставишь мне хлопот, правда? Ты же не струсишь?»

Сидя рядом с ним в машине, Дэвис понял, что боится Джастина Финна, мальчика, созданного из клетки чудовища. И в то же время он восхищался им. Его самообладанием. Умом. Внутренней силой. Общаясь с ним, постоянно забываешь, что перед тобой всего лишь пятнадцатилетний паренек.

— Было время, когда я сделал бы это с удовольствием — много лет тому назад, — сказал Дэвис, хотя совсем не был уверен, что это правда. — Но сейчас — сомневаюсь. Что будет с моей женой? Да и в любом случае из этого все равно ничего хорошего не выйдет.

Джастину стало жарко в куртке, и он приоткрыл окно. Старые деревья отбрасывали на машину кружевную тень. День был чудесный, хотя и немного прохладный, и на дорожке было больше народу, чем во время их прошлой встречи. И все же разговор был важнее, чем их безопасность.

— Я пытался узнать это имя — Сэм Койн — восемнадцать лет, — продолжал Дэвис. — Я делал невообразимые вещи. Мои поиски оказались причиной гибели Фила Канеллы и моей жены. И вот теперь, когда это имя мне известно, я чувствую себя совершенно беспомощным. Пока я не знал, кто убил мою дочь, я представлял себе жалкого психопата. Я воображал, как он страдает где-нибудь в тюрьме или лечебнице. Или как он гниет в земле. Как горит в аду. Как совершенное им зло обращается против него самого. Как он расплачивается за содеянное. Я мечтал, что судьба наказала его сама, без моего вмешательства. Знал бы ты, как мне мучительно сознавать, что он — партнер процветающей юридической фирмы! Что он живет в дорогой квартире на Золотом берегу. Что красивые женщины выстраиваются в очередь, чтобы с ним переспать.

Дэвис почувствовал, что к горлу подступают слезы, но в то же время его душа застыла в какой-то отстраненности и равнодушии, как в ночь убийства Анны Кэт. Он не плакал над ее бездыханным телом. Не заплакал он и теперь.

Джастин сказал:

— Доктор Мур, я прочитал труды многих философов. Некоторые, например Кьеркегор, пытаются осознать, кто мы, что отличает одного человека от другого. Другие пытаются понять, что есть Бог. Как Ансельм Кентерберийский или Блаженный Августин. Гоббс, Юм стараются отделить добро от зла: как поступать должно, как не должно и почему. И все они, каждый по-своему, стремятся ответить на вопрос: «Кто я и откуда взялся?» — Он сжал в руке конверт. — Как вы думаете, скольким из них довелось держать в руках ответ на этот вопрос?

Дэвис кашлянул. Спазм в горле помог ему скрыть изумление. Какая зрелость мысли! Дэвис ожидал от Джастина сочувствия, а тот прочел ему лекцию по метафизике.

— Да нет, Джастин. Это не весь ты. Ты не просто какой-то инструмент в руках исследователя. С моей стороны было жестоко производить тебя на свет. Надо было задуматься о последствиях, о том грузе, который навалится на твои плечи или плечи того, кто обо всем узнает, но я не отказываюсь от ответственности за это. В тебе нет ничего уникального или странного, ни с физической, ни с метафизической точки зрения. Ты просто подросток — такой же, как все, только очень умный. — Произнося все это, Дэвис и сам не знал, верит ли в то, что говорит. Последнее время с ним часто так бывало.

Джастин взмахнул конвертом:

— Очевидно, я подросток, способный совершать жуткие вещи.

— Мы все способны совершать ужасные вещи. Это заложено в каждом из нас. Первые пятнадцать лет твоей жизни подтверждают только одно: человек — это больше, чем набор хромосом.

Джастин высунул из окна руку с конвертом от Большого Роба и покачал рукой вверх-вниз, как вагоновожатый.

— Я не могу вот так взять и развеять это по ветру. Мне кажется, мы несем за это ответственность. Это наш долг.

На долю секунды Дэвис представил, что Джастин разжал руку, а ветер подхватил конверт и унес его подальше. Он желал, чтобы кто-нибудь другой нашел это досье на Сэма Койна стоимостью в пятнадцать тысяч долларов и захотел выяснить, кто он. Захотел, чтобы это стало долгом кого-то другого.

— Я готов выслушать твои предложения, — сказал он.

— Доктор Мур, я уверен, что выбор, любой выбор совершается кем-то за нас. Погода, время дня или ночи, наши сексуальные потребности, то, что нам нужно для выживания, коллективная воля остальных шести миллиардов жителей планеты Земля — все это определяет нашу судьбу. Может, это инструмент в руках Господа, может, нет. Но когда мы притворяемся, что проявляем свободу воли, когда мы совершаем то, что называется выбором, мы, на самом деле, просто смиряемся с тем, что предопределено. У смерча и то больше свободы выбора, чем у человека. — Джастин перегнулся через разделявший их подлокотник и произнес: — Я могу высказать предложения, а могу и промолчать. Как бы то ни было, все наши дальнейшие шаги неотвратимы.

69

Вот уже которую ночь Дэвис проводит в подвале, в своей голубой комнате. Один. Джоан заметила, что он стал там засиживаться как раз после ее предложения выкинуть оттуда все бумаги. В известном смысле его поведение предсказуемо. Дэвис стареет, его страшат перемены; он почувствовал, что комнате грозит разорение, и решил напоследок разобраться в своих бумагах. Она проходила психологию, когда училась на педиатра, и этих знаний было вполне достаточно, чтобы найти объяснение тому, что происходит. И все же что-то было не так. С ним что-то было не так.

Джоан старалась не обращать внимания на страшные мысли, посещавшие ее время от времени. Вряд ли он завел роман на стороне. Правда, он будто отсутствует — витает где-то в облаках. Раньше они проводили вместе каждую свободную минуту, а сейчас она сидит в гостиной с книжкой в руках, не в силах прочитать ни строчки, а Дэвис копается в подвале. Чем он там занимается? Работает над генеалогическим древом? Играет в «Солитер»? Или в «Теневой мир»? Дэвис Мур — геймер. Нет, это просто смешно! И все же, все же… Она недавно прочла в каком-то женском журнале, который выписывала клиника, что «Теневой мир» числится среди трех самых серьезных угроз браку, наряду с денежными проблемами и сексуальной неудовлетворенностью. С деньгами проблем точно не было — дела на работе шли успешно, а у Дэвиса деньги были даже до того, как он стал зарабатывать лекциями. Что до секса, Дэвис проявлял достаточную для своего возраста активность, и Джоан это вполне устраивало. Секс уж точно не был в их союзе темой для разногласий.

Джоан встала, пошла на кухню, налила себе чаю без кофеина и, нажав кнопку громкой связи, спросила у мужа, не хочет ли он чашечку. Он отказался — очень вежливо, со словами благодарности, — но не сказал, когда поднимется.

— Чем занимаешься? — спросила Джоан.

— Да так, всякой ерундой, — ответил он. — Скоро приду.

«Всякой ерундой». Глупо, конечно, но ей хотелось услышать совсем другое.

70

Еще одна улочка в виртуальном чикагском Нортсайде. Эта прорисована особенно тщательно, подумала Барвик. Она заставила свою копию подойти к одному из домов вплотную, чуть не упираясь в стену носом. Все кирпичики были разными, у каждого свой мелкий изъян. Известка кое-где облупилась, виднелись выцветшие остатки граффити. Скрипнула старая пожарная лестница, и на плечо закапала вода. Любопытно, неужели программисты так же постарались над каждой улицей каждого города в «Теневом мире»? Или только над этой? Может, она какая-то особенная?

Имя очередной жертвы было Виктория Персино. Девушку зарезали и оставили лежать на тротуаре. При ней нашли кошелек с тремястами долларов, на пальце — обручальное кольцо с бриллиантом. Еще одно убийство ради забавы. Или, если прав Джастин… — А вот и он, легок на помине.

— Ну, что скажешь, Джимми Олсон?[23] — спросила Сэлли в микрофон. — Думаешь, маньяк сегодня в сети?

Виртуальный Джастин взглянул на тело, но рассматривать внимательно, по своему обыкновению, не стал. Он его даже не сфотографировал.

— Сэлли, похоже, что да. — Он обошел вокруг трупа. По его молчанию она поняла, что он что-то обдумывает, и спокойно ждала, пока он поделится с ней своими соображениями.

— Я хотел бы кое-что с тобой обсудить. — Джастин обернулся и подошел ближе, словно опасаясь, что их могут услышать полицейские.

— Что именно?

— Сэлли, я надеюсь, ты не откажешь мне в услуге, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты кое-кого проверила.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Нужно собрать информацию на Сэма Койна. Попробуешь?

— Кто он такой?

— Адвокат в фирме «Гинсбург и Адамс». Обеспеченный человек. Живет в центре.

— Зачем тебе это нужно?

— Просто нужно и все. Узнай о нем как можно больше.

«Джастин, наверное, устал выслушивать от меня проповеди на тему своих сумасшедших гипотез, и теперь притворяется, что просьба не имеет никакого отношения к маньяку из Уикер-парка», — подумала Сэлли.

— Но к чему это? Ты что, узнал вдруг, что тебя усыновили, а этот парень — твой биологический отец или что-то в этом роде?

— Ну да, что-то в этом роде, — отозвался Джастин.

«Лгунишка», — подумала она.

— Так ты можешь это сделать?

— Ты же мой друг. Сделаю все, что возможно.

— Спасибо.

Копия Барвик показала пальцем на труп. Внешность девушки была прорисована вплоть до мельчайших деталей. Ни Сэлли, ни Джастин, ни кто бы то ни было еще из персонажей игры, которых ей приходилось встречать до сих пор, этим похвастаться не мог. Кожа девушки выглядела по-настоящему естественно — чуть ли не поры были видны.

— Могу поспорить, что эта девушка, Виктория, начала играть совсем недавно. У нее стоит последняя версия программы, создающей персонажи, — сказала Барвик. Она прочла в журнале для геймеров, что программистам приходится постоянно совершенствовать качество анимации, чтобы удерживать интерес сексуально озабоченных игроков. — Как думаешь, что с ней произошло?

— Может, развлекался кто-то. А может, и нет.

— Ну, рассказывай, Джастин. Тебе стало что-то известно?

Джастин решил до поры не посвящать Барвик в подробности и повторил:

— Сэм Койн, Сэлли. Просто проверь его, ладно?

71

Микки Педант закончил последнюю в своей карьере работу в Сиэтле. Он взорвал докторшу, ее мужа и двух сыновей, готовившихся поступать в колледж, когда они ехали на семейный ужин. Он лишь изредка позволял себе пользоваться бомбами в годы своей миссионерской деятельности, и все же в производстве взрывного устройства было что-то притягательное. Микки самостоятельно научился обращаться со всеми этими взрывчатыми веществами, таймерами и детонаторами, поэтому, завершая свой труд, он чувствовал удовлетворение подростка, склеившего своими руками модель самолета. Кроме того, бомба давала стопроцентный результат — уничтожала мгновенно и навсегда. Пистолеты и ножи оставляют раны — раны могут затянуться. А вот бомба разрывает все на куски — и жизни, и вещи. Это настоящее волшебство, настоящее таинство. Бомба заставляет все разлетаться на мелкие ошметки и осколки. Если бы знать, как спросить у бомбы, она, может, и подсказала бы, как склеить все обратно, но — и в этом есть особое изящество — бомба разрушает и себя вместе с объектом.

Микки понимал, что в Сиэтле могут пострадать и невинные люди — если, конечно, уместно называть «невинными» тех, кто ужинает в дорогих ресторанах, получает образование в университетах «Лиги плюща»[24] и финансирует клонирование. Моральных дилемм для Микки давно уже не существовало. Дело его было правое, и ради этого дела он сражался и побеждал — во многом благодаря жертвам среди тех, кто не принимал участия в «боевых действиях».

По некоторым опросам более пятидесяти пяти процентов американцев причисляли себя к противникам клонирования. Кое-какие разногласия еще оставались по вопросу использования клонирования в медицинских целях и тому подобное, но что касается репродуктивного клонирования, общественность однозначно давала конгрессу понять, что она не намерена с этим мириться. Ребята в Вашингтоне, разумеется, долго раскачивались, но было очень похоже, что в ближайшие несколько лет они все-таки примут акт Бакли-Райса.

Микки сидел на краешке двуспальной кровати в мотеле в Айдахо и чистил винтовку. Он мог бы еще многое совершить с помощью этой винтовки, коробки с проводами и остатков пластиковой взрывчатки С2, но ему уже пора на покой. Спина болела от непрерывных скитаний. Голова трещала от скрупулезного планирования. Всю свою жизнь ему приходилось идти на три шага впереди остальных, но он устал думать наперед. Он хотел для разнообразия поразмыслить о настоящем. Насладиться, наконец, солнечным днем, не думая о том, что должно произойти с наступлением сумерек. Спокойно водить машину, а не уходить от погони. Развести настоящий сад и заботливо ухаживать за лилиями, тюльпанами, овощами. Дать жизнь травке, и цветам, и плодам и смотреть, как они нежатся в солнечных лучах. Как они растут. Вот подходящее занятие, чтобы скрасить старость. Во славу могущества Бога-творца.

Он по привычке чистил оружие, но на сей раз с тем, чтобы еще до рассвета выбросить его в водохранилище Эрроу-рок; чуть позже он выкинет боеприпасы в реку Снейк где-нибудь у излучины. На этом все и закончится. Он вернется домой, в штат Огайо, и будет вести жизнь, полную молитв и размышлений, в своем доме, обращенном в церковь, а после и в монастырь. Если «Рука Господа» решит послать кого-то другого на передовую, чтобы сражаться до победного конца, так тому и быть. Сам он сражался отважно и умело и, как всякий солдат невидимого фронта, не оставил никаких следов — ни одна из жертв не могла бы навести на его след.

В ту ночь Микки молился о душах тех, кого он спас своими пулями или бомбами. Он чувствовал, что отвечает за них, и помнил имя каждого, кого освободил из плена грешного тела. Микки был их проводником: он помог им пересесть из машины, где они грешили, в другую машину, в которой они, возможно, спасутся.

72

Джастин открыл дверь в виртуальное кафе «Билли Гоут» и сразу увидел Сэлли. Она сидела за тем же столом, где они встречались в прошлый раз. Рядом с ней валялись две обертки из-под гамбургеров, третий она как раз доедала. Ну правильно, она ведь сказала: «Не сидеть же девушке голодной». Даже если она персонаж игры.

Джастин направил своего двойника вниз по ступенькам, подошел к столу и сел напротив. Джастин в реальном времени не забывал при этом следить, чтобы преподаватель не застукал его играющим в запрещенную игру в обеденный перерыв.

— Получил твое сообщение, — напечатал он.

— Я так и поняла, — ответила она.

— Ты нашла какую-нибудь информацию о Койне? Если нашла, то почему не отправила ее по электронке?

— Да ну! Электронная почта — скучная форма связи реального мира. Я же «реалистка», не забыл? Так я и играю. Ради этого я и играю. Этот мир для меня такой же реальный, как тот. Если мы договорились о чем-то в «Теневом мире», то и встречаться по этому поводу должны там же. И разговаривать.

— Ладно.

— Короче, новости грандиозные. Возможно, ты прав насчет этого Койна.

— В каком смысле прав? — написал Джастин. Он не припоминал, чтобы рассказывал Сэлли о том, почему его интересует Койн.

— Я проверила статистику «Теневого мира». Он играет, и очень серьезно.

Изо всех сил стараясь не выдать своего изумления и не привлечь внимания преподавательницы, Джастин напечатал:

— Я хотел, чтобы ты проверила его в реальном мире!

— Правда? А я решила, ты подозреваешь его в том, что он и есть сетевой убийца. Во время нашего последнего разговора — ну, ты помнишь — ты все уговаривал меня провести расследование в игровом пространстве.

— Да, но к Койну это не имеет никакого отношения.

— Вот тут ты не прав.

— Что ты имеешь в виду?

— Статистику. Я получила ее в компании «ТироСофт», создавшей игру.

— Как тебе это удалось?

— Они делятся демографической информацией с потенциальными рекламодателями. Я позвонила им и сказала, что работаю в «Трибьюн». Парень, с которым я беседовала, решил, что я из отдела маркетинга.

— Надеюсь, ты не стала упоминать Койна?

— Что же ты думаешь, я совсем на хитрости не способна? Я запросила статистику игроков-владельцев платиновых кредиток «Америкэн-экспресс», проживающих в центре Чикаго. Мне прислали файл.

— И что в нем было?

— Это просто «запрещено цензурой»! Они прислали табличку с фамилиями, адресами и примерным уровнем дохода игроков. Еще там приводится информация о том, как подолгу они играют и когда выходят в сеть. То есть тебе дают возможность направлять рассылки отдельным игрокам или группам непосредственно внутри игры. Жуткая вещь. Прямо хоть бросай играть.

— Ну же, рассказывай, что удалось выяснить?

— Сейчас. Итак, Койн играет в основном ночью или рано утром. Я сопоставила дни, когда он был в сети, с днями, когда совершались убийства девушек. Угадай, что оказалось? Семнадцать раз из двадцати трех он был в сети. И время — три утра, четыре утра. Всегда в темное время суток.

Джастин на несколько минут умолк, и его двойник начал механически кивать головой — такая функция существовала в программе для того, чтобы персонаж казался одушевленным, даже когда игрок не дотрагивается до клавиатуры. В конце концов Сэлли спросила:

— Джастин, так что?

— Я думаю. В этом файле от «ТироСофт» ничего не говорилось о том, чем он занимался и где был внутри игры?

— Нет. Это не разглашается. Если тебя не видел никто из игроков, тебя невозможно отследить. «ТироСофт» не фиксирует твои действия.

— То есть никто не может знать о том, что мы с тобой в данный момент встречаемся. Или о чем говорим. В игре эта информация не сохраняется.

— Нет, если только нас не видит или не слышит кто-нибудь из посетителей бара. Если они находятся на достаточно близком расстоянии от нас, могут даже записать…

— Ясно. Сэлли, ситуация такая. Похоже, мы нащупали что-то стоящее. Но не то, что ты думаешь.

— А что же?

— Мне кажется, Сэм Койн может оказаться маньяком из Уикер-парка. В реальной жизни.

«Прямо как в романе», — подумала Сэлли и сказала:

— Ты же вроде говорил, что это никак не связано с маньяком. — Ее копия на экране ухмыльнулась.

— Это и не было связано, правда. Я только сейчас подумал, что Койн может быть этим самым маньяком. Да и о том, что он убивает в игре ради забавы, я не подозревал — я вообще не знал, что он играет. Но теперь все сходится. Я хотел, чтобы ты нашла информацию о Сэме Койне только потому, что мне известно об одном его жутком поступке, который он совершил много лет назад. Но, если моя гипотеза о том, что маньяк из Уикер-парка — «реалист» в игре, верна, то все становится на свои места. Я думаю, что Койн все это время совершал убийства, причем как в реальности, так и в игре.

— Это невозможно! — возразила Барвик. — Койн не может быть «реалистом», для этого он слишком мало играет. Иногда он по нескольку недель не появляется в сети.

— Но ведь бывают разные «реалисты». То, что ты испытываешь потребность играть каждый день, вовсе не означает, что все такие же. Программа ведь позволяет персонажам существовать в неактивном режиме в течение определенного времени, так? Программе все равно, «реалист» ты или «фантазер». По-моему, игра нужна Койну, чтобы «спускать пар» — направлять свои нездоровые порывы на что-то помимо реального кровопролития. Однажды я попытался составить схему, чтобы показать, что убийства в «Теневом мире» учащаются каждый раз, когда наступает пауза между преступлениями реального маньяка.

— Да, но тебе ведь так и не удалось установить четкой зависимости.

— Она улавливалась не всегда…

— Тогда как ты можешь утверждать, что она вообще существует?

— …но теперь, когда у нас есть данные о том, какие из убийств в «Теневом мире» можно отнести на счет Койна — только совершенные в то время, когда он был в сети, — я внесу исправления. Если у меня все получится, схема может послужить доказательством. Или, по крайней мере, материалом для статьи в газете. Я имею в виду настоящую «Чикаго Трибьюн».

— «Запрещено цензурой», Джастин. Вопрос сложный. Одно дело — расследовать убийства, которые совершает выдуманный персонаж в компьютерной игре — и то мы не уверены, что их совершает именно этот персонаж, — и совсем другое — обвинять реального человека, к тому же преуспевающего адвоката, черт побери, в том, что он — серийный убийца.

— Хорошо. Тогда давай по порядку. Оставим в покое настоящего Сэма Койна. Займемся Сэмом Койном виртуальным. Все, как мы и говорили. Расследование внутри игры.

— И как мы будем это делать?

— Наверное, надо следить за его домом. Мы знаем, где он живет?

— Я знаю, где он живет в реальной жизни.

— Если он «реалист», то и в игре будет жить там же.

— А что если он «фантазер»?

— У Койна может быть одна и та же квартира и в реальном, и в виртуальном мире, даже если он из «фантазеров». А если окажется, что это не так, значит, моя теория в корне неверна. У тебя машина есть?

— Нет.

— В смысле — в игре?

— Раз нет в реальности, значит, и в игре нет.

— Это плохо, — напечатал Джастин. — Машина нам пригодится.

73

— Вы тоже должны в этом участвовать, — сказал Джастин, подробно изложив свой план.

— Нет, — возразил Дэвис. — Во-первых, я ни разу не играл в «Теневой мир». Во-вторых, нельзя, чтобы нас видели вместе. Даже внутри игры. Тем более, в дело замешан газетный репортер.

— Нельзя же быть таким параноиком! Черт! Да этот самый репортер сама нарушает судебный запрет. Ну же, соглашайтесь.

Предложение казалось Дэвису глупым. Как раз в этот момент он заметил белую машину. Она ненадолго остановилась метрах в пятистах от них, на перекрестке двух асфальтированных дорожек, и уехала.

— Может, я и параноик. Но судебное решение распространяется на все виды общения. Я не могу приближаться к тебе ни в игре, ни в реальной жизни, не могу разговаривать с тобой по телефону. — Джастин выразительно показал глазами на расстояние между водительским и пассажирским креслом. Дэвис сказал: — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. В компьютере остается след. Запись. Кроме того, ты не убедил меня, что Сэм Койн и есть маньяк из Уикер-парка. Не вижу смысла так рисковать.

— Именно поэтому я и собираюсь за ним проследить. Чтобы получить доказательства. Маньяк перестает убивать примерно в то же время, когда Сэм Койн начинает проводить больше времени в игре. И практически каждую ночь, когда он выходит в сеть, кто-то в «Теневом мире» погибает. Койн использует «Теневой мир» для того, чтобы выплеснуть накопившуюся агрессию.

— Это натяжка. Ты сам говорил, что связь между убийствами в реальности и в «Теневом мире» прослеживается не во всех случаях.

— Психология — не точная наука. И мы с вами, доктор Мур, знаем, на что он способен. Он жестокий убийца. Это факт, не требующий доказательств. Разве будет такой уж натяжкой предположить, что Анна Кэт — не единственная девушка, которую он убил?

«Тут он прав», — подумал Дэвис и сказал:

— Джастин, ты волен играть в свою игру так, как тебе хочется. Я просто не вижу смысла гоняться за Сэмом Койном по какой-то там виртуальной версии Чикаго. Судя по тому, что ты мне рассказал, даже если это он убивает в «Теневом мире», его действия не считаются незаконными, а значит, в полицию идти нам будет не с чем.

— Вы уже объясняли, что Койна нельзя осудить за убийство Анны Кэт, хотя мы оба уверены, что преступник именно он. Поэтому наш единственный шанс — доказать его причастность к другому преступлению. Сэлли Барвик — настоящий репортер «Чикаго Трибьюн». Если мне удастся убедить ее в том, что Койн — убийца, она поможет начать реальное расследование. — Он перевел дыхание и продолжил: — Игра — самый безопасный способ разузнать о жизни этого человека. Если кто-то поймает нас на слежке, или что-то пойдет не так, или мы окажемся не правы, в этом не будет ничего страшного. Это ведь игра, развлечение. Но для нас это шанс выяснить то, что нам нужно, что можно будет использовать в реальном мире.

— Нет, Джастин.

Джастин чувствовал внутренне сопротивление Дэвиса. Где взять слова, которые бы убедили доктора? Ведь им выпала поистине уникальная возможность!

— Послушайте, доктор Мур. Сэлли — совсем как вы. Она тоже считает, что я преувеличиваю, подозревая Сэма Койна в том, что он и есть маньяк. Но она при этом серьезно увлекается игрой. Она — «реалистка». Ее одинаково волнует то, что происходит в «Теневом мире», и события в мире реальном. Ее стремление поймать убийцу в виртуальности так же сильно, как желание остановить маньяка из Уикер-парка. Если мне удастся воспользоваться этим, чтобы заинтересовать ее личностью Сэма Койна, что в этом плохого?

— Не забывай, что совпадение — еще не доказательство, — ответил Дэвис. — Меня беспокоит, что ты просто одержим этой идеей. Жертвами маньяка становятся случайные прохожие. А Койн был знаком с Анной Кэт, учился с ней в одном классе. Анну Кэт задушили, а серийный убийца пользуется ножом. Я изучил все улики, попавшие в распоряжении следствия, и должен тебе сказать, что у того убийства гораздо меньше общего с преступлениями маньяка из Уикер-парка, чем тебе могло показаться.

Дэвис побарабанил пальцами по рулю. Джастин сидел, отвернувшись, он явно решил дать Дэвису выговориться и тогда уж опять начать его уговаривать.

— Послушай меня, — попытался привлечь его внимание Мур, — ты правильно рассуждаешь. Даже если он не маньяк из Уикер-парка, Койн наверняка не превратился за прошедшие пятнадцать лет в ангела. Чудовище, способное на такое зверское убийство, не может, однажды почуяв запах крови, не повторить его снова. Так что попробуй договориться с Сэлли Барвик. Может, что-нибудь и всплывет. Но будь осторожен.

— Хорошо-хорошо. — Джастин прочистил горло. Он был смущен. — По правде сказать, мне приятно, что вы за меня беспокоитесь.

Джастин не раз говорил что-то подобное, с тех пор как они возобновили знакомство. Дэвис уже научился понимать, что на деле скрывают намеки мальчика.

— Ты с отцом давно не общался?

Джастин пощелкал замком на дверце и ответил:

— Да месяца три уже. У них с Денизой есть дети, они ему гораздо дороже. Я живу за тысячу километров, он даже своим меня не считает.

— Этого не может быть.

— Он говорил это маме — не подумайте, что она старается очернить его в моих глазах. Это нестрашно. Папа прав. Он не имел никакого отношения к моему появлению на свет. Мне кажется, он тогда вообще не хотел ребенка. Не поймите меня неправильно, но у меня больше оснований считать отцом вас. Ведь это вы меня создали.

Дэвис со свистом втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы.

— Нет, Джастин. Я с тобой не соглашусь…

Джастин вспыхнул.

— Согласитесь вы с этим или нет, но это правда! Вы что думаете, я зол на вас за это? Да нет, черт возьми, нет! Если бы не вы, меня бы не было на свете! Подумайте сами, кого еще я мог бы считать отцом? Сэма Койна? — Он грустно усмехнулся собственной мрачной шутке. — Ни хрена себе родители: помешавшийся на мести доктор и хладнокровный убийца.

Дэвис ни за что бы не признался, но сам только что едва удержался, чтобы не отчитать Джастина за ругательства как самый настоящий папаша.

— Ну ладно, увидимся здесь же, на следующей неделе. Надеюсь, к тому времени нам удастся что-нибудь выяснить. — Джастин открыл дверь и вышел.

Дэвис следил в зеркало заднего вида, как Джастин удаляется. Звук мотора его велосипеда становился все тише — и вот уже слышалось лишь легкое жужжание, как будто кто-то водил электробритвой по хилой бороденке. Стекло было опущено. Без птичьего гомона в лесу было тихо, и до Дэвиса доносился хруст снега — кто-то гонял в футбол — и запах позднего пикника: углей, бургеров и овощей на раскаленной решетке. Он не был Джастину отцом. Существовал неписаный закон для врачей, занимающихся клонированием. На всех семинарах, где ему приходилось бывать, кто-нибудь неизменно касался этой темы. «Наша работа такова, что рано или поздно может возникнуть ощущение, что вы — Бог, — говорил один из таких докладчиков. — Не допускайте мысли об этом ни на секунду. Мы помогаем людям произвести на свет потомство, ощутить полноту жизни и быть счастливыми, но сами мы не создаем жизнь. Размножение — механизм, созданный природой, а клонирование — всего лишь новый эволюционный этап размножения человека. Мы в этом случае — лишь инструменты».

Все это, конечно, верно. И все же… Процесс, в результате которого на свет появился Джастин, ничем не отличался от создания других клонов. Но с того самого мгновения, как Дэвис взял в руки образец ДНК Сэма Койна и решился на подлог, он стал творцом. Зачатие Джастина произошло не в пробирке и не в утробе, а в сознании Дэвиса. Он существовал, потому что Дэвис так решил. Как же еще его можно назвать, если не Богом?

Правда, он не ощущал себя Богом. А если б и ощущал, то какую ответственность должен был бы нести перед своим творением? «Да есть ли она вообще, ответственность творца перед своим созданием? — размышлял Дэвис. — Судя по тому, как поступает Господь, если и есть, то не всегда». Как бы то ни было, он в ответе за Джастина — почти как отец за сына. Почти.

Он был в долгу и перед Анной Кэт, но в этот раз он ее подвел. Снова подвел. Ночами он спускался в голубую комнату и там, среди старых семейных архивов и скопившихся за восемнадцать лет бездушных фактов, сидел в тишине и ничего не делал. Обманывал сам себя. Разве сидеть на том же месте, где раньше он как одержимый исследовал все, что касалось ее смерти, равносильно выслеживанию убийцы? Нет, его поведение скорее напоминало молитвы Джеки: ее шепот звучал, как отрепетированная роль, она не верила в свои слова, но упорно их повторяла. Джастин и то делает больше, чем он, Дэвис, для того, чтобы поймать убийцу Анны Кэт — пусть он и сражается таким образом со своими собственными демонами. «Боже мой, — подумал Дэвис, — какие демоны могут преследовать пятнадцатилетнего мальчика?» И тут же ощутил муки совести. Он прижался затылком к подголовнику, прислушался к беззаботным голосам, доносящимся откуда-то из лесопарка, и подумал о самоубийстве. Представил тех, кто останавливается на обочине какой-нибудь пустынной дороги, такой, как эта, подсоединяет шланг к выхлопной трубе, просовывает другой конец в приоткрытое окно, а щель затыкает полотенцем. Он закрыл глаза и попытался на минуту отгородиться от всех посторонних мыслей, вообразить, каково им, совершенно отчаявшимся, в последние мгновения жизни, когда инстинкт самосохранения уступает соблазну погрузиться в вечный покой. Ему уже доводилось размышлять над этим, оставаясь наедине с собой. Если в машине, то обязательно шланг. Если в ванной, то бритва. Если в голубой комнате, то пистолет. Инструмент зависел от места, но последние слова оставались неизменными в его воображении.

— Прости меня, Джеки, — шептал он, — прости.

74

Открылась и закрылась задняя дверь, и Марта услышала глухой звук шагов на кухне. Он поднялся по ступенькам в спальню, и каждая ступенька стонала о том, что сын ей лжет.

Она поняла это, когда разводилась: если человек, которого ты любишь, обманул тебя, все, что он делает или говорит, — тоже ложь. До тех пор, пока он во всем не признается. Даже такая на первый взгляд невинная фраза: «Я хочу на завтрак мюсли с изюмом», — лжива, потому что она занимает место правды. Если все его слова и действия — вранье, то незначительная правда — просто часть прикрытия.

Прошло уже много лет, но Марта по сей день помнила, какой нормальной казалась ей жизнь с Терри в те месяцы, когда он уже вовсю крутил роман с этой расчудесной секретаршей с ее семьюдесятью тысячами долларов годового дохода. Она подозревала, что он ей изменяет, инстинктивно чувствовала это, и все же была счастлива. Сэлли Барвик тоже тогда ей лгала. Вся ее жизнь в то время была ложью, выдумкой, а она все равно вспоминает об этих годах с умилением, как о любимом романе. Так что ей нетрудно понять, чем привлекает людей игра «Теневой мир».

Как ни жаль, теперь она лишена этого счастья. Она стала взрослее и мудрее. И врет ей собственный сын… А все из-за доктора Дэвиса Мура. Она его прямо ненавидела! И от этого жизнь ее делалась невыносимой. Когда у мужа начался роман с Денизой Кин, Марта даже не подозревала о существовании этой шлюшки. Доктор Мур, напротив, словно дразнил ее, напоминая о себе, — недаром она нашла в кармане сына его визитку.

Сегодня все началось со звонка из фирмы: клиент в два тридцать прийти не сможет. Марта решила позвонить Саре и попросить привести в порядок прическу. Волосы очень отросли, она даже пыталась сама отстричь тупыми ножницами торчащие пряди. Она уже почти набрала номер, но вдруг передумала и решила проследить за сыном: чем он занят после школы?

Дорожка шла от похожего на зонтик навеса, где стояли велосипеды, мимо стадиона и через узкие ворота в школьной изгороди. Марта медленно отъехала метров на пятнадцать на своем «меркюри-сейбле» кремового цвета и стала наблюдать за детьми. Уже человек сто, если не больше, выехали на Коупс-стрит и отправились по своим делам. По радио передавали старую песенку о любви. Наверное, ее слушали еще Мартины родители. Она нервно подпевала, ловя себя на том, что бесхитростная история потерянной любви напомнила ей о последних днях ее брака.

Наконец появился ее сын, в куртке и с огромным рюкзаком, взял свой велосипед. Она поборола нервную дрожь, пристально наблюдая, куда он направится. Если он едет домой, то повернет налево, на Делавер. Он повернул направо. Может, он решил зайти в гости к приятелю. Но где тогда этот приятель, почему не с ним?

Марта тронула машину. Погоня с черепашьей скоростью — какая нелепость! Несколько раз, чтобы пропустить раздосадованных водителей, она прижималась к бортику тротуара и притворялась, что сбилась с пути или делала вид, что ищет что-то на полу под сиденьем. Она стояла перед светофором всего в трех машинах от сына и боялась, что он ее заметит. Джастин повернул налево, быстро пронесся между машинами, так что когда ей удалось миновать перекресток, он уже успел скрыться из виду.

Марта ехала по незнакомой местности, где не было жилых домов и старые деревья с толстыми стволами росли у самой обочины. Куда же он мог деться? Здесь были только офисы, магазинчики и закусочные. Она все сильнее подозревала, что Джастин направляется на встречу с Дэвисом Муром, но ей нужно было подтверждение — нужно было увидеть велосипед сына.

Она проехала мимо красно-белого знака, обозначающего въезд, и только метров через четыреста поняла: это лесопарк. Он свернул в лесопарк.

Марта, обычно строго следовавшая правилам дорожного движения, сделала неправильный разворот, поехала в обратную сторону и свернула на узкую асфальтированную дорожку, петлявшую по лесопарку. Зимой в четверг тут не могло быть много народу — разве что старшеклассники, которые круглый год использовали это место, чтобы покурить, выпить, пообжиматься или, чего она больше всего боялась, чтобы тайно встретиться с одним жутким доктором, которого обвинили в слежке за ребенком.

Марта затормозила. А что если Джастин приехал сюда не для того, чтобы встретиться с Дэвисом Муром? Вдруг Джастин заехал в лес, чтобы покурить, выпить или пообжиматься? Как же ей будет неловко, если он обнаружит, что она шпионит за ним и подглядывает за обычными для подростков проказами! Но тут она с отвращением вспомнила об экспериментах, исследованиях — или как он там их называл в своих письменных показаниях? — Дэвиса Мура и снова нажала на газ. Ну и пусть она попадет в неловкую ситуацию! На то она и мать!

В тупике стоял черный внедорожник. Марта, может, и не заметила бы его, но, поскольку дни становились короче, а вечера холоднее, Мур, очевидно, оставил двигатель включенным, чтобы печка работала. На горизонте уже сгущались сумерки, но она заметила завитки дыма из выхлопной трубы и красные габаритные огни. Рядом с автомобилем в холодной потускневшей траве лежал серебристый велосипед Джастина. Она разглядела седой затылок мужчины на водительском сиденье. Джастин повернулся к нему, его профиль и силуэт было несложно узнать.

Ее машина перекрывала единственный выезд, им некуда было от нее деться, но какой смысл приближаться? Она же не может вступить с ними в открытый конфликт — кто знает, какой будет реакция Джастина? Конечно, ей принесло бы огромное удовлетворение, если бы ставший настоящей знаменитостью Дэвис Мур, частый гость теледебатов, предстал перед судьей, а потом прятал бы лживое лицо от телекамер. Но она не смела вот так взять, подойти к машине и наорать на них обоих. Когда от нее ушел муж, она хоть что-то могла предпринять. Совещалась с адвокатом, ездила в суд на бракоразводный процесс. А что она может теперь? Ровно ничего. Ее сын ушел от нее, не выходя из дому.

Она отпустила тормоз и поехала прочь.

75

Джастин закрыл дверь своей спальни на ключ, набросил цепочку и угрюмо уставился на белые настенные панели. Он недовольно вздохнул. Эти взрослые! Постоянно обо всем беспокоятся. К чему? Он прекрасно справится и без них. Неужели им непонятно, что он послан на землю именно за этим? Именно его задача — думать, беспокоиться, действовать.

Доктор Мур ведет себя как придурок. Бедняга только вспомнил было, что это такое — жить нормальной жизнью, как вдруг в его дверь постучал Джастин. Но чего же доктор ждал? Все это было предрешено уже давным-давно. Все в этой жизни решено заранее.

Мать ему было жаль. Тяжело ей придется, когда все выплывет. Она не сделала ничего, чтобы так страдать. Ей просто хотелось сына, разумеется, такого, у которого не было бы особого призвания — но тут уж она была не вольна выбирать.

Не вставая с кровати, Джастин сунул руку в рюкзак и достал кожаный чехол на молнии. В магазинах их использовали для упаковки купюр, отправляющихся на хранение в банк, а подростки приспособили их под инструменты, ручки с карандашами или компакт-диски и КПК.

Или еще для чего-нибудь.

Мама была сегодня в парке. Он заметил ее машину в зеркало заднего вида. Значит, теперь ей известно, что он встречается с Муром. Это большая проблема. Не смертельная, но серьезная. Посылают ему эти проблемы или они появляются сами, опять-таки не имело значения.

Джастин расстегнул чехол и вытряхнул его содержимое на кровать. Мутные кристаллики в пластиковом пакетике. Зажигалка и ложка.

Он включил радио, подготовил шприц и ввел раствор в губку для мытья посуды. Губку он положил в пакет, чтобы потом от нее избавиться. Этот ритуал он совершал уже неделю. Пакетик, шприц и ложка выглядели так, как будто их уже давно используют, — они покрылись черными и белыми разводами. Он надел колпачок на иглу, сложил все, кроме губки, обратно в кожаный чехол и спрятал чехол за книгами на полке.

76

Еще одна ночь, проведенная в одиночестве в голубой комнате. Джоан была наверху. Читала. Она заметила как-то вскользь, что в последнее время несмотря на свою занятость в клинике прочитывает в среднем по три толстых книжки за неделю. Приходится ходить в библиотеку почти так же часто, как в супермаркет. Он понял ее намек, но притворился, что пропустил его мимо ушей.

В голубой комнате хранились папки, которые Дэвис ни разу толком не просматривал. И их было довольно много. Тогда он намеренно рассортировал все материалы, выбрал папки, содержавшие наиболее важную информацию, и занимался в первую очередь ими. Он отлично помнил коробку, которую забрал из полицейского участка спустя несколько месяцев после убийства Анны Кэт. Джеки сидела тогда в спальне со стаканом виски с содовой в одной руке и романом Дика Фрэнсиса в другой. Он отнес коробку в подвал, водрузил ее на столик в голубой комнате и стал доставать отчеты. Это были свидетельские показания друзей Анны Кэт. Просмотрев всего несколько из тридцати протоколов, Дэвис понял, что ему больно их читать. Детективы предупреждали его, что ни одна из девушек не знала ничего о той ночи, когда произошло убийство. В результате блокноты следователей пополнялись лишь слезными панегириками и рассказами, показывающими их привязанность к Анне Кэт. О том, каким она была хорошим другом. Какие у нее были блестящие перспективы. Как им будет грустно и как изменится их жизнь после ее гибели. Но теперь он хотел знать, не упоминал ли кто-нибудь из них о Сэме Койне, не содержится ли в показаниях друзей указаний на то, каким образом его дочь была связана с убийцей.

Он взял папку наугад. Дженис Метц. Имя незнакомое. Следователям Дженис сообщила, что была лучшей подругой Анны Кэт с восьмого класса, но в старших классах они были уже не так близки. «Мы продолжали хорошо относиться друг к другу, — записывал следователь за Дженис, — просто разошлись по разным компаниям». Дженис готова была многое порассказать об Анне Кэт, но, пролистывая протокол, Дэвис обнаружил, что ее готовность не вызывала особого энтузиазма у опрашивавшего ее следователя. Несколько раз он намекал, что пора закругляться, а она в ответ рассказывала очередной эпизод, демонстрирующий поразительную доброту Анны Кэт.

«Был у нас один мальчик, Марк, — так начиналось очередное воспоминание. — Анна Кэт ему ужасно нравилась. Он везде за ней ходил, как щеночек. Марк, он из таких, из очень умных, но вроде как робкий. Он этой осенью уезжает учиться в Стэнфорд. Вы ведь не станете то, что я вам рассказываю, в газетах печатать, да? — Следователь заверил ее, что не станет. — Так вот, в девятом классе Марк наконец-то решился пригласить Анну Кэт покататься на роликах, а она сказала ему, что хорошо к нему относится, но… Короче, бедняга был просто раздавлен. Но потом, уже после того, как она ему отказала, Анна Кэт стояла с ним в коридоре, ну не знаю, минут двадцать, наверное, расспрашивала про семью, про учебу и всякое такое. Он был членом дискуссионного клуба, и через месяц она сходила на одно из его… как это? — ну, в общем, на дебаты, а весной выдвинула его кандидатуру на должность президента класса. Вот так. Это, конечно, мелочи, но зато Марк понял, что не стоит стесняться того, что произошло. Что они вполне могут быть друзьями, понимаете? Хотя и не близкими друзьями. Это было круто. Я бы на ее месте побоялась, что парень начнет меня тайком преследовать. А Анна Кэт была не такая. Ей было неважно, в какой ты компании, считают тебя крутым или нет. Ей все нравились».

У Дэвиса защипало в носу, еще немного, и он бы заплакал. Он почувствовал гордость, и любовь, и горечь потери, но все же справился с собой. Он бегло просмотрел оставшуюся часть беседы, чтобы проверить, не встретится ли где-нибудь имя Койна, убедился, что его там нет, и взял из коробки следующую папку.

Билл Хилкевич. Этого Дэвис помнил. Он был одним из друзей Анны Кэт, именно друзей, а не ухажеров. Дэвису Билл нравился. Умный. Искренний. Вежливый. На похоронах Анны Кэт Билл выступал с речью, очень красноречивой, но не смог договорить до конца, потому что расплакался, и это было лучше любого красноречия.

«Были ребята, которые пытались Анну Кэт обидеть. Из-за ее отца, — рассказал Билл сержанту полиции. — Я не хочу сказать, что они могли ее убить, ничего такого, и вообще после покушения на мистера Мура это стало случаться гораздо реже, хотя и не прекратилось. Помню, классе в десятом мы на литературе читали «Франкенштейна», так вот, кто-то взял у Анны Кэт книжку и написал кое-что на титульном листе. Полное название романа — что-то вроде «Франкенштейн, или современный Прометей». Тот парень зачеркнул вторую часть названия и написал: «Дэвис Мур, доктор медицины».

Следователь прервал его и спросил, кто такой или что такое Прометей. «Прометей, — объяснил Билл, — это герой древнегреческих мифов. Тот, который собрал все беды человечества — ну, болезни и всякое такое — и сложил в специальный ящик. А потом Пандора этот ящик открыла, и жизнь человечества стала паршивой уже навечно. А еще он украл у богов огонь и отдал его смертным. Тот парень, написавший имя доктора Мура, ничего про Прометея не знал, просто повторял то, что слышал от родителей или еще от кого-то. Что, мол, клоны — это современные чудовища Франкенштейна. Это твердят противники клонирования. Глупо, конечно, но многие с ними соглашаются.

В нашей школе учатся два мальчика, не скрывающих, что они клоны. Говорят, в большом учебном заведении, таком, как наша школа, их должно быть не меньше тридцати, но семьи чаще всего держат это в секрете. И это неудивительно, потому что тем двум парням, клонам, сильно достается. И это несмотря на то, что один из них отличный спортсмен. Он новичок, но его уже взяли в школьную команду по футболу. Ходили слухи, что его донором был классный футболист одной университетской команды, хотя, возможно, это полная ерунда. Тем не менее, он точно скоро станет звездой футбольной команды, но на отношение к нему это не влияет. Многие ребята обходят его стороной, будто он какой-то больной. Он, помню, очень по этому поводу переживал. Но Анна Кэт всегда находит таких ребят — точнее, находила — и общалась с ними в школе или после уроков. Предлагала им поучаствовать в каком-нибудь мероприятии или приглашала на игру своей волейбольной команды. Знаете, что забавно? Она была такая девушка, которая умела попросить об одолжении: например, поработать в субботу утром на автомойке, причем совершенно безвозмездно, поскольку деньги пойдут на благотворительные цели. И тебе было даже приятно, что она попросила. Создавалось впечатление, что она сделала что-то для тебя, а не наоборот. Причем так бывало не только с ребятами, понимаете. Не только потому, что она была симпатичная. Девчонкам она тоже нравилась».

Следователь спросил, как звали того, кто сделал надпись в ее книжке про Франкенштейна. «А, этот. Его зовут Стивен Черч. Прошло несколько месяцев после того случая, и вот однажды мы играли в спортзале в софтбол. Команды были смешанные, из мальчиков и девочек. Стивен играл на первой базе, Анна Кэт отбила низкий мяч на игрока между второй и третьей базой. И вот она бежит, чтобы отбить следующий удар, явно слишком сильный, пересекает первую базу, снимает свой шлем, начинает им размахивать и хрясь! — ударяет парня шлемом прямо по затылку. Он свалился на пол, а Анна Кэт стала делать вид, что это случайность: прости, прости, все такое, — но кое-кто сообразил, в чем там дело. Она больше слова об этом не сказала, и Стивен больше никогда ничего такого не делал. Она всегда горой стояла за папу».

Дэвис улыбнулся и в который уже раз подумал, что это Анна Кэт за ним приглядывала, а не он за ней. Не удивительно, что он почувствовал себя таким беспомощным, когда искал убийцу дочери.

Где же он мог слышать это имя — Стивен Черч? Была такая Натали Черч, жутко противная тетка, время от времени появлявшаяся в пикетах у клиники и выкрикивавшая вслед пациентам всякую ерунду типа: «Хей, хей! Хо, хо! Генетика — это зло!» Стивен, наверное, ее сын. Если бы пятнадцать лет назад Дэвис наткнулся на эту историю, он проверил бы этого Черча как потенциального подозреваемого. У полиции, видимо, возникла такая же мысль, судя по тому, что на последней странице кто-то написал от руки: «Алиби Черча проверено. Был с родителями в Санкт-Питерсберге».

Сложа руки копы все-таки не сидели, подумал Дэвис. Он положил обратно в коробку запись беседы с Биллом и достал очередную папку.

Либби Карлайл. Либби он знал очень хорошо. Они с Анной Кэт играли в одной команде по волейболу. Либби много раз оставалась у них ночевать, здесь, в доме на Стоун-авеню. Он допоздна слышал из комнаты дочери взрывы хохота или — реже — шепот. Это они переговаривались с подружками по телефону.

Порой Анна Кэт и Либби могли как следует расшуметься, но Джеки их обычно не слышала — антидепрессанты в сочетании с алкоголем были лучше любой звукоизоляции. А Дэвис лежал в темноте и думал: может, ему, как ответственному родителю, следует постучаться в дверь комнаты дочери и сказать им, чтобы они угомонились? Велеть немедленно ложиться спать? Но он ни разу этого не сделал. Он слушал их смех и голоса, не разбирая, конечно, ни одного слова, поскольку спальня дочери была слишком далеко от его комнаты, но ему хватало того, что он слышал счастливые нотки в голосе дочки.

Показания Либби занимали несколько страниц, и он начал пролистывать их с конца. Он очень хорошо знал Либби и понимал, что эта девочка была хранительницей многих секретов его дочери, и поэтому ему казалось, что не стоит читать беседу с ней слишком внимательно — это было бы так же неприлично, как подслушивать. Но ведь она была близкой подругой Анны Кэт. Если Анна Кэт знала Сэма Койна, то Либби тоже должна была его знать.

Сначала Дэвис не заметил того, что искал. Наверное, потому, что высматривал фамилию «Койн». Он начал листать показания с начала, внимательнее вглядываясь в страницы.

Либби сказала: «В понедельник мы с Анной Кэт ходили в торговый центр. Во вторник она была дома, с мамой и папой. В среду мы поехали в Чикаго с Сэмом, Дэнни и его приятелем, который учится в Мэдисоне».

Вот оно. Единственное упоминание на сотню с лишним страниц. Верно ли, что речь идет о Сэме Койне? Скорее всего. Надо вспомнить, часто ли мальчиков называли именем Сэм тридцать пять лет тому назад. Нет, он не помнил. Он занимался тем, что помогал появляться на свет мальчикам, и не мог вспомнить, часто ли им давали имя Сэм. Следователь даже не попросил назвать фамилии. Как фамилия этого Сэма? Господи, Либби ведь назвала им убийцу, а им даже не пришло в голову спросить, как его фамилия! Что это за расследование? Так, времяпрепровождение. Впрочем, это для него не новость.

Дэвис задвинул оставшиеся папки в шкаф и отправился наверх, в комнату Анны Кэт. Многие годы здесь ничего не трогали. Не из сентиментальности, а просто потому, что Дэвису не хватало духу провести здесь целый день и упаковать вещи дочери. Джеки иногда заходила сюда и тихо сидела, по-своему оплакивая Анну Кэт. Когда они с Джоан поженились, она превратила эту комнату в спальню для гостей. Они это ни разу не обсуждали. Она все сделала сама, а он не возражал.

Но некоторые из вещей Анны Кэт здесь все-таки остались. На книжной полке стояли четыре школьных альбома, включая тот, который им прислали уже после ее смерти. В последнем все поля были исписаны словами скорби и восхищения, напыщенными прощальными обращениями — подросткам впервые пришлось столкнуться со смертью своей сверстницы. Еще там были цитаты из песен, много цитат, и нарисованные цветы, и даже портреты Анны Кэт, некоторые очень удачные.

Дэвис положил альбом на кровать, а сам встал на колени рядом и стал рассматривать ряд за рядом фотографии старшеклассников. Он без труда нашел среди них Сэма Койна: красивый, подтянутый, в новеньком галстуке с котом из мультика. Он был так похож на Джастина! Одно лицо, только стрижка другая. Мура пробрала дрожь. Это лицо было последнее, что видела его дочь — и это было лицо Джастина.

Койн был единственным старшеклассником по имени Сэм. В классе было три Дэнни и только один Сэм. Среди ребят на класс моложе обнаружились еще четыре Дэнни и один Сэм.

Дэвис стал рассеянно читать прощальные послания. Среди них были сентиментальные («Разлука — это все, что нам известно о рае и что нам нужно от ада»), были и жестокие («Хорошего тебе лета!»). Какая это загадочная вещь, дружба между подростками! Это сильное чувство. Простой знакомый может быть близок тебе, как возлюбленный. Каждое проявление равнодушия воспринимается как предательство. Смерть ровесника непостижима. В типографии оставили последние две страницы пустыми, но и здесь были надписи, неровные столбики слов покрывали белые листы, превращая их в лоскутное одеяло. Переворачивая толстые страницы альбома, Дэвис изучал надписи тех, кто не захотел ограничиваться одной строчкой. И вдруг он наткнулся на четверостишие — скорее всего строфу из песни — и застыл в изумлении:

Тебе уже нельзя сделать больно,

Тебе неважно, кто что скажет.

Над могилой все еще витает злость,

Но все равно, было весело.

Сэм

Он прочитал строки еще раз. И еще.

Признание? А почему бы и нет?

Почерк был аккуратным, но явно мальчишеским. Слова не придуманы впопыхах, а тщательно откуда-то переписаны. Строчки глубоко врезались в бумагу.

«Над могилой все еще витает злость,

Но все равно, было весело».

Эти слова вонзились в его сердце, и наружу хлынул фонтан ярости. Он хотел снова ранить ее, вновь насладиться ее болью. Он смеялся. Дразнил. Скучал, но лишь потому, что не мог больше ее мучить.

«Я уничтожу тебя, Койн, — поклялся Дэвис про себя, сжимая в руках обложку с крупной надписью большими буквами «АННА КЭТ МУР». — Я так давно потерял своего ребенка, что забыл, что я отец. Успокоился. Упустил тебя из виду. Я забыл, что ты с ней сделал. Забыл, что не должен оставлять последнее слово за тобой.

Я покажу тебе, какой бывает злость».

77

— У тебя ученические права при себе? — спросила виртуальная Барвик.

— Нет.

— О боже!

— Да не бойся ты, — проговорил Джастин в микрофон. — Это ведь игра. Ты помнишь об этом?

— Для тебя, может, и игра, — сказала Сэлли. — А для меня здесь все по-настоящему. Я жизнью рискую.

— Но мы же не умрем.

— Ты часом не забыл? Мы охотимся за серийным убийцей!

— Так ты уже веришь, что он — убийца?

— Я этого не говорила. Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду.

Голубая «тойота-камри» принадлежала виртуальной матери Джастина. В отличие от реальной, она не успела пересесть на «меркюри-сейбл», и цифровая версия ее машины выглядела старой из-за потрепанных ковриков и потертого руля. Сегодня вечером Джастин снова, в четвертый раз, взял без спросу ее машину, заехал за Сэлли, и они вместе отправились на свой пост напротив подземного гаража в доме Сэма Койна. Реальные Сэлли и Джастин, разумеется, сидели в пижамах в собственных спальнях.

— Я набрал двести пятьдесят тысяч очков в «Ультратон Гран-При», — успокоил он ее, — я хороший водитель.

— Может, тебе сегодня стоило остаться дома и поиграть в эти дурацкие гонки? Похоже, он опять не выйдет.

— Рано или поздно ему придется выйти.

Прошло уже десять недель с последнего убийства маньяка из Уикер-парка. По теории Джастина, подкрепленной исправленной схемой, очень скоро должно было состояться убийство либо на реальных, либо на виртуальных улицах Чикаго, поскольку Койну пора было избавиться от накопившейся агрессии. Набралось немало причин, заставивших Джастина и Сэлли рассчитывать, что это произойдет в игре. Сэлли надеялась, что это случится сегодня. Она устала.

Нет, конечно, ей нравилось проводить время с Джастином. Он был единственным мужчиной, с которым она общалась. Прочел книг больше, чем многие взрослые, и понимал их лучше, чем она. Умел спорить, не переходя на личности. В отличие от гордых собою интеллектуалов, мог поговорить и о кино, музыке и телевидении, а также подробно обсуждать с Сэлли то, что ее больше всего интересовало, — жизнь в «Теневом мире». Если бы он был не так молод, у них бы точно начался роман. Впрочем, если учесть, сколько времени они проводят вместе, в игре и в ее снах, роман, пожалуй, уже и начался.

— Если он не выйдет, — сказала Барвик, — не почувствует этой потребности, то нам скорее всего придется отказаться от твоей теории, Джастин. Мне бы этого не хотелось, но из-за наших ночных бдений я на работе просто засыпаю. Причем и здесь, и там.

Часы на приборной панели и на их компьютерах показывали 12.30.

— А мне, между прочим, приходится в школу таскаться, — проговорил Джастин таким тоном, словно слежка была целиком ее идеей. Сэлли вспомнила: когда ей было пятнадцать, она была убеждена, что ходить в школу в сто раз тяжелее и скучнее, чем на работу.

— Погоди-ка, — она толкнула его в бок. — Смотри, вон там!

Гараж находился под землей — это было что-то вроде тупика в лабиринте дорог, проложенных под центральным районом города, который называли иногда «Нижний Чикаго». Черный БМВ сверкнул в свете флуоресцентных ламп и выехал из-под гофрированных железных ворот на улицу. Виртуальный Джастин пригляделся к номеру машины.

— Это он! — шепнул Джастин.

В маленьком окошке на экране, в котором можно было посмотреть на себя со стороны, Сэлли увидела, как ее персонаж подался вперед, когда Джастин тронул автомобиль. Пропустив двенадцать машин, они поехали за Койном, следя за габаритными огнями его БМВ. По виртуальной Уэкер-драйв выехали на верхний уровень и двинулись на запад, в тот район, где раньше находились знаменитые скотобойни. Теперь здесь располагались картинные галереи, ночные клубы и многоквартирные дома; единственный магазин полуфабрикатов для ресторанов напоминал о прошлом этого района. У Барвик квартира была всего в нескольких кварталах к северо-западу.

— Кажется, я знаю, куда он направляется, — сказала Сэлли. — Но ты на всякий случай не упускай его из виду.

Койн припарковал свой «бумер» на Абердине. Джастин резко остановился и отъехал задним ходом на полтора квартала. Койн вышел из машины, нажал на брелок автосигнализации, фары мигнули, и машина закрылась.

— Гадство! — вскрикнул Джастин. — Тут негде припарковаться!

В своей спальне перед экраном компьютера Сэлли усмехнулась.

— Ничего. Не торопись.

— Мы же его потеряем! — воскликнул Джастин. — Сиди здесь, я пойду за ним.

Виртуальная Сэлли протянула руку и не дала ему отстегнуть ремень безопасности.

— Тебя туда не пустят.

— Куда «туда»? Ты знаешь, куда он направляется?

— В клуб «Джунгли», — ответила Барвик.

Когда полгода назад состоялось открытие этого клуба, в местных газетах появились громкие заголовки, наполовину издевательские, наполовину восторженные. «Новый клуб для любителей филея и грудинки» или что-то в этом роде — так назывались эти публикации. Сама Сэлли редко писала на такие темы, но и она опубликовала статью о клубе как в реальной, так и в виртуальной «Чикаго Трибьюн». Клуб назвали по ассоциации с одноименной книгой Элтона Синклера, рассказывающей о чудовищных порядках, царивших когда-то на чикагских скотобойнях. Новое воплощение «Джунглей» было, напротив, образцом хай-тек гламура. Три этажа, шесть танцполов, бар — почти сто метров, если составить рядком все барные стойки, — «Джунгли» стали самым модным местом в реальности и, конечно, в игре. Здесь можно было потанцевать, познакомиться, поглазеть на веселящихся знаменитостей.

— Мне запросто можно дать двадцать один, — запротестовал Джастин. — Уж в игре-то точно!

— Дело не в этом.

— А в чем?

— Ты одет так, словно собрался поиграть в софтбол, — сказала Сэлли и показала на майку и мешковатые шорты персонажа Джастина. — Мы с тобой говорили, что Койн, вероятно, знакомится с женщинами в ночных клубах и барах, а там требуется соблюдать дресс-код. Как ты думаешь, стала бы я иначе надевать на наши встречи облегающие платья? — Это фраза была типичным сигналом для флирта, но Джастин этого не понял, и Сэлли лишний раз убедилась, что он еще ребенок. — Ты остаешься здесь. Я пойду присмотрю за ним. — Она вышла из машины, стараясь уверенно двигаться в непривычных для нее туфлях на высоком каблуке. — Не глуши мотор и следи за выходом.

— Постой. Я должен пойти туда или хотя бы попытаться. Ты же сама сказала, это может быть опасно.

— Надеюсь, ты говоришь так не потому, что я девушка?

— Конечно, нет. Потому что ты «реалистка». Если что-то произойдет со мной — нестрашно, я просто начну новую игру. Мне нечего терять.

Сэлли улыбнулась:

— Ничего со мной не случится. Загляну в клуб и скоро вернусь. Ты не заметил, во что был одет его персонаж?

— На нем вроде было черное пальто, а под ним рубашка темного цвета с желтой полосой слева.

— Отлично, — похвалила Сэлли.

Ко входу в «Джунгли» вели несколько ступенек. На верхней стоял вышибала с забранными в конский хвост волосами и квадратной бородкой и загораживал стеклянную дверь, за которой колыхалась пурпурная занавесь. На тротуаре рядом с клубом топтались персонажи, которых по тем или иным причинам сочли недостойными появиться в таком заведении, в основном молодые люди в кроссовках или с еще какими-нибудь погрешностями в одежде. Сэлли догадалась, что скорее всего они не стали расходиться и пытать счастья в других барах, потому что их подружек вышибала пропустил внутрь, и они пошли веселиться, оставив «теневых» кавалеров мерзнуть на улице.

Виртуальная Барвик задержалась на минутку, чтобы посмотреть на свое отражение в окне галереи, знаменитой тем, что здесь выставляли картины никому не известных художников и пытались продать их по баснословно высоким ценам, надеясь в одночасье сделать их знаменитыми. Такая тактика сработала всего раз или два, но сейчас, как показалось Сэлли, галерея переживала не лучшие времена. А вот домовладельцу волноваться нечего. Помещения в этом районе, хотя он по-прежнему был пыльным и выглядел как промышленный, расхватывали как горячие пирожки. И глазом моргнуть не успеешь, как появится новая галерея. Судя по отражению в стекле, Сэлли выглядела отменно: узкое черное платье, красный шарф и маленькая красная сумочка. Ей было уже за тридцать, но, хотя «Теневой мир» отнимал очень много времени, она все же умудрялась ходить в спортклуб по три раза в неделю и следила за тем, чтобы ее копия в игре была такой же подтянутой, как она сама, и весила ровно столько же, до грамма. На этой неделе Сэлли загрузила на свой компьютер последнюю версию программы для создания персонажей. Разница была поразительной. Цвет кожи, мимика были точь-в-точь как у живого человека. Ее выпрямленные волосы выглядели настолько живыми, что можно было различить каждую прядь. Это, разумеется, было нарушением неписаных законов «реалистов», но она все же воспользовалась новым устройством, чтобы слегка изменить свое лицо: удлинить нос, расширить глаза, сделать чуть светлее цвет кожи. Поправки были совсем незначительными, но она была в восторге от нового самоощущения, которое давал ей этот образ, хотя и стыдилась того, что сделала. Такой «косметический ремонт» шел вразрез с правилами «реалистов», но соблазн был слишком велик. В тот вечер, когда они в первый раз отправились следить за домом Сэма, Джастин пробормотал смущенно, что она отлично выглядит, но Сэлли не поняла, относится комплимент к улучшенному качеству картинки или к подправленному лицу. Она пообещала себе, что сделает все, как было, но сомневалась, что сможет себя заставить.

Сэлли проскользнула мимо группки отверженных у обочины и поднялась по ступенькам. Вышибала открыл ей дверь и широко улыбнулся. «Смотришься на все сто, дорогая». Не тот ли это охранник, у которого она брала интервью для реальной газеты, и не узнал ли он ее? И то, и другое было маловероятно.

Внутри толпились клиенты, причем в самых неподходящих местах. Пробиться к гардеробу было так же трудно, как к бару. К счастью, копия Сэлли не хотела пить, а верхнюю одежду она оставила у Джастина в машине.

И минуты не прошло, как к ней подошел высокий мужчина азиатской внешности и пригласил на танец. Музыка гремела так, что она не сразу расслышала просьбу. Она отказалась и стала проталкиваться дальше, к самому сердцу «Джунглей».

Здесь, в центре клуба, высоко над головами посетителей крыша была стеклянной. Предполагалось, что клиенты смогут любоваться потрясающим видом звездного неба. Если небо не было затянуто тучами, несколько самых ярких звезд действительно можно было заметить, но обычно видны были только мигающие огоньки самолетов, делающих круг перед посадкой в аэропортах Мидуэй или О'Хэйр. В прошлом месяце, когда астрономы предупредили о скором начале звездных дождей, в клубе — в реальных «Джунглях» — устроили вечеринку по этому поводу. Через стеклянную крышу почти ничего не было видно, но завсегдатаи продолжали веселиться и очень скоро забыли, ради чего их сюда зазывали.

Последовало еще два приглашения на танец. Третьего горе-кавалера Барвик чуть не оттолкнула. Но, когда к ней подошел очередной персонаж и предложил присоединиться к нему во время следующей песни — да что они все, сговорились, что ли? — она ответила согласием. По танцполу и перемещаться удобнее, и осмотреться можно как следует. В центре зала, под стеклянной крышей, Сэлли наконец немного расслабилась. В реальной жизни она бы стеснялась, а в «Теневом мире» чувствовала себя свободно, двигаясь в такт музыке. Ритмичное перемещение пальцев по клавиатуре — тоже ведь своего рода танец, а то, как раскачивалась в ответ ее экранная копия, выглядело куда лучше, чем бестолковое топтание на реальном танцполе. Она пыталась объяснить семье, как прекрасно это ощущение уверенности и контроля над ситуацией. Они только пожимали плечами, смеялись и говорили, что никогда не поймут ее увлечения игрой, тем более в качестве «реалистки».

Она частенько ходила в клубы в «Теневом мире», но сегодня чувствовала себя хорошо как никогда. Движения ее двойника были такими плавными. Такими естественными. Она поменяла угол зрения и посмотрела на себя со стороны, как видели ее окружающие. Довольно привлекательно: бедра покачиваются, на глаза упала прядь волос, руки извиваются, словно она танцует под водой.

В основном окне она наблюдала партнера по танцу — разодетый, старается, даже слишком, танцует хорошо, но довольно однообразно, лицо привлекательное, голова бритая, водолазка в мелкий рубчик обтягивает широкие плечи. Он улыбался и смотрел на нее пустыми немигающими глазами. Сэлли провела в игре тысячи часов и прекрасно знала, что такой взгляд может означать только одно — похоть.

Ну конечно!

Вот почему она привлекает всеобщее внимание. Большинство этих парней пришли сюда, чтобы заняться виртуальным сексом, а она — образец новой программы. Все они просто хотели секса — получить удовольствие еще и от классной картинки. Эта мысль одновременно и льстила, и вызывала отвращение. Она оглянулась по сторонам и обнаружила, что ее разглядывают сотни глаз, и мужчины, и женщины, кто-то с вожделением, кто-то просто с любопытством. Она насчитала еще нескольких персонажей, воспользовавшихся новой программой. В «ТироСофт» утверждали, что через месяц обновленных персонажей будет до девяноста процентов.

Какую же она сделала глупость, что обновилась так рано! Она ведь пришла сюда, чтобы вести наблюдение, а не привлекать к себе внимание! Должна была быть незаметной, а не сексуальной. Теперь она торчит здесь, как прыщ на носу, правда, очень желанный прыщ.

А с другой стороны, может, это не так уж плохо.

Она подмигнула партнеру, покинула танцпол и начала обходить клуб по периметру. Заметив свободное местечко у бара, заказала себе водку с тоником и продолжила поиски. Чуть ли не каждые три метра ей приходилось останавливаться, чтобы отказаться от очередного приглашения потанцевать или потрахаться. Сэлли это начало раздражать, она отмахивалась от поклонников, как от докучливых мошек.

Вот он: темно-синяя рубашка с желтой полосой. Он стоял в двух шагах от бара и болтал с парочкой блондинок. Койн тоже успел воспользоваться новой программой, и ей стало любопытно, не схитрил ли он: может, он тоже постарался слегка улучшить внешность? Джастин не показывал ей фотографию реального Сэма Койна. А вдруг он, как многие «фантазеры», на самом деле маленький, толстый и лысый? Сэлли наблюдала за ним с безопасного расстояния. Новые предложения она просто игнорировала: стояла и пила коктейль мелкими глотками, чтобы надолго хватило.

Между тем Сэм не сводил глаз с одной из девиц. Другая блондинка отчаянно пыталась переключить его внимание на себя, но он явно заинтересовался ее подружкой. Они стояли слишком далеко, и Барвик не слышала, о чем они говорят. Кажется, самозабвенно флиртуют.

Койн поднял голову, посмотрел поверх голов своих спутниц и встретился глазами с Сэлли. Это был не какой-то мимолетный, а долгий и пристальный взгляд. Барвик замешкалась, не сразу отвела глаза, ей ничего больше не оставалось, кроме как изобразить равнодушие. Очевидно, равнодушие она сыграла не слишком убедительно.

Не прошло и минуты, как он, галантно извинившись, оставил блондинок. Они надули губки и отвернулись, а Сэм направился прямиком к Сэлли. Это было совсем не то, что ей было нужно, но уйти она не могла. А чего она вообще ожидала, направляясь в этот клуб? Только сейчас, когда было уже поздно, Сэлли поняла, что у нее не было никакого плана.

— Привет, я Сэм, — сказал он.

Сэлли отметила еще один плюс новой программы: губы двигались почти в идеальном соответствии с произносимым текстом. Теперь даже непристойные беседы в «Теневом мире» будут суперсексуальными, чего и добивались разработчики.

— Сэм, привет, — проговорила она. — Я Сэлли.

Если он «реалист» и хотя бы отчасти похож на самого себя в реальной жизни, то Сэм Койн, практикующий адвокат, по-настоящему завидный жених! Волнистые светлые волосы, широкая белозубая улыбка, плечи и бедра настоящего спортсмена. Койн, конечно, мог быть убийцей в «Теневом мире», но с каждой минутой Сэлли было все труднее верить в теорию Джастина. Она повидала многих игроков, но этот был просто необычайно хорош.

— Сэлли, хочешь потанцевать? — спросил он.

Хотела ли она потанцевать? А почему бы и нет?

Здесь же полно народу.

— Сэм, с удовольствием, — ответила она.

Койн был неплохим танцором, хотя, конечно, в игре все зависело от движений пальцев по клавиатуре — в реальных танцах требуются совсем иные навыки. Но и для виртуального танца необходимо чувство ритма, и оно у него было. Он перемещался по ее экрану, и Сэлли ловила себя на мысли, что смотрит на него так же, как весь вечер глядели на нее мужчины. Барвик не привлекал случайный секс ни в игре, ни в реальности, но этот мужчина — точнее, его персонаж — ее притягивал. В «Теневом мире» персонаж и есть реальный мужчина, и даже если он действительно был опасен, виртуальную Сэлли он возбуждал. И чувствовал это.

Когда мелодия закончилась, он наклонился и прошептал ей в самое ухо:

— Сэлли, не хочешь пройтись?

Она была опытным игроком и прекрасно знала, что значит на самом деле это предложение. Она испугалась. Сэлли чувствовала возбуждение, смешанное с испугом. Как же ей нужен был сейчас хоть какой-нибудь план!

Барвик отправилась в «Джунгли», чтобы следить за Койном, а не стать для него приманкой. Или очередной жертвой. Здесь, в «Теневом мире», у нее была жизнь — жизнь, которую она любила точно так же, как и ее отражение в другой вселенной, в реальности. Она никак не могла рискнуть всем этим ради бредовой идеи подростка-старшеклассника, которого она почти не знала. Она вынуждена была ответить Сэму Койну так же, как ответила бы в реальной жизни, если бы ей предложили быстрый, не имеющий продолжения секс.

— Сэм, нет, — сказала она. — Спасибо, нет.

Он пристально посмотрел ей в глаза и с минуту не отрывал взгляда. Вероятно, другие девушки в подобной ситуации меняли свое решение, подчиняясь гипнотической силе его зрачков. Она не сомневалась — многие сдавались.

— Что ж, ладно, Сэлли. В другой раз. — Он повернулся и направился к бару. Блондинки все еще ждали его. Он шепнул что-то на ухо одной из них, и она тут же вскочила и радостно пошла вместе с ним к гардеробу. Сэлли дождалась, пока они затеряются в толпе, и отправилась вслед за ними.

По дороге ей снова пришлось продираться сквозь толпы сексуально озабоченных придурков. «Нет. Нет. Спасибо, нет. Господи, нет!» — отвечала она на каждом шагу плохо прорисованным персонажам. Но вот наконец долгожданная прохлада. Она вышла на улицу. Здесь только что пошел снег. Барвик оторвалась от экрана компьютера и взглянула в окно: там медленно кружились снежинки. Она снова поразилась мастерству разработчиков «Теневого мира» — надо же было создать такую точную и мгновенно реагирующую на изменения программу!

Заведение должно было вот-вот закрыться, вышибала уже ушел. Кучка несчастных парней куда-то подевалась. Улица хорошо просматривалась в обе стороны, но ни блондинки, ни Койна видно не было. Сэлли пошла в направлении «камри». Она вертела головой во все стороны, и вдруг почувствовала чью-то руку у себя на запястье. Это был Джастин. Он вышел из машины.

— Сэлли, они вон в том здании! — сказал Джастин. — Где рельсы, видишь?

Барвик посмотрела в ту сторону и увидела большой гараж из гофрированных листов, принадлежащий частной компании по вывозу мусора.

— Черт, ты уверен?

— Возможно, он решил опробовать новый метод, — сказал Джастин, оглядываясь через плечо на Сэлли, едва поспевавшую за ним на высоких каблуках. — А может, он уже много раз поступал так в реальности. Мы же предполагали, что он выкидывает тела в мусор, потому их и не находят. Никто ведь не знает точное число его жертв.

Барвик не могла поверить.

— Секс рядом с мусоровозом — такая причуда возможна только в игре, потому что вони не чувствуешь, — возразила она. — И вообще, я сомневаюсь, что этот парень — «реалист».

— Почему? — спросил Джастин.

— Очень уж хорош собой.

Джастин улыбнулся перед компьютером в своей спальне.

Дверь в гигантский ангар была открыта, и Джастин с Сэлли прошмыгнули внутрь. Ряды синих грузовиков стояли наготове — всего через несколько часов должна была начаться смена. Высоко под стропилами горели несколько ламп. Откуда-то из глубины эхо доносило тяжелое дыхание и смех мужчины и женщины. Барвик поднесла палец к губам, и Джастин понял, что это означало: если мы слышим их, значит, и они могут нас услышать.

Осторожно ступая, они проходили ряд за рядом, и звуки, которые издавали Койн с блондинкой, становились все более отчетливыми, но было неясно, то ли они раздаются в двух шагах от них, то ли в нескольких метрах. Металлические стены и крыша создавали такую акустику, что трудно было понять, где находится источник звука, да еще наушники искажали направление сигнала.

И вдруг они услышали пронзительный вопль блондинки.

— Они там! — шепнул Джастин и ринулся в ряды машин до того, как Сэлли уловила, откуда раздался крик. Она скинула туфли и пошла на звук. Крики становились все более громкими и злобными:

— Сукин сын! Сволочь! Чертов псих!

Хорошо хоть, что она не из «реалистов». Если бы блондинка была из них, то кричала бы от страха. Как по-настоящему. А она вроде бы орет с досады.

Через десять секунд Сэлли натолкнулась на спину Джастина. Он стоял как вкопанный между двумя мусоровозами. Он был выше ее сантиметров на пятнадцать, поэтому она ничего не видела из-за его спины.

— Я ничего не вижу, — прошептал Джастин в отчаянии. — Я будто слепой. Совсем ничего не вижу.

Сэлли не сразу догадалась, что он имеет в виду. Ну конечно, именно в этот момент его компьютер завис, или программа дала сбой, или еще что-то в этом роде. Он обернулся.

— Тебя я вижу. А их нет.

Только тут она поняла, в чем дело. То, что происходило, было настолько ужасным или порнографическим (или ужасным и порнографическим), что на компьютере Джастина сработала цензура.

— Отвернись и встань у меня за спиной. — Она оттолкнула Джастина и встала на его место. Честное слово, сейчас она была бы рада, если бы на ее компьютере тоже стояла цензура. Пусть даже блондинка не «реалистка», все равно не слишком хочется видеть, что с ней сделал Койн.

Сэлли подалась вперед, и тут на ее лицо обрушился удар. Индикатор боли на ее экране мгновенно налился красным цветом. Она закричала и упала навзничь. Над ней стоял Сэм Койн с лопатой в руках. Брюки у него были застегнуты, но концы ремня болтались. Он смотрел на нее и зло улыбался.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он спокойно и сдержанно, но прозвучало это холодно и жутко. — Если тебе так сильно хотелось пойти со мной, Сэлли, надо было просто ответить «да», когда я тебя спрашивал.

Барвик попыталась отползти, но ее персонаж не реагировал на команды — был поврежден.

— Сэм, не подходи ко мне, — проговорила Сэлли.

Теперь она увидела обнаженное, безжизненное тело блондинки, лежащее в огромной красной луже. В каком-нибудь чикагском доме молодая женщина выключит компьютер, пойдет в соседнюю комнату и станет смотреть телевизор в дурном настроении: ей предстоит начать игру с начала.

Койн достал из глубокого кармана пропитанное кровью полотенце. Полотенце упало на землю, и в руках у него остался нож с длинным лезвием и черной ручкой.

— Сэлли, обычно я предпочитаю сначала познакомиться с девчонкой поближе, — он демонстративно сжал свободной рукой свои гениталии. — Не довелось, жаль.

Барвик попыталась встать, но смогла только немного приподняться, опираясь на руку, и снова упала. Койн выбросил вперед руку с ножом, остановился, приблизился на шаг, и снова выпад, и снова маленький шаг. Он с ней играл. Когда же он подошел настолько близко, что коснулся носком ботинка ее голой ступни, Сэлли закричала.

И это был не какой-нибудь там искусственный визг блондинистой «фантазерки», которой и терять-то нечего. Это был настоящий, громкий, отчаянный вопль, эхом разнесшийся по старому ангару. Койн замер в изумлении, но не только от крика Сэлли: он услышал звук чьих-то шагов.

В следующую секунду Койн оказался на цементном полу, нож отлетел в сторону, как диск для игры в шаффлборд.[25] Джастин сидел на Койне верхом и изо всех сил молотил кулаками — правда, он либо промахивался, либо натыкался на выставленную руку, а несколько раз ударил по цементному полу, ободрав до крови костяшки пальцев. Сэлли опять постаралась приподняться, оглядываясь в поисках ножа. Наконец она заметила его. Нож был далеко, под грузовиком — он улетел за три ряда от Джастина, метров на тридцать. Койн тем временем подмял под себя Джастина и наносил боксерские удары. Джастин ничего не мог поделать, лишь закрывал лицо руками.

— Джастин!

— Я ничего не вижу! — только и смог выкрикнуть он едва дыша.

Черт! Койн наверняка решил, что парень не видит, потому что кровь заливает ему глаза. Но Сэлли-то знала: пока в поле зрения Джастина находится голое тело блондинки, экран его компьютера будет затемнен из-за цензуры.

Почувствовав слабость противника, Койн отступил на два шага назад и потянулся за лопатой, валявшейся у колеса грузовика. Копия Барвик уже немного пришла в себя и смогла подняться на ноги. Шатаясь, она двинулась в обход Джастина, проверяя, как отреагирует Койн. Он не обратил на нее никакого внимания — был слишком занят Джастином. Парень был на двадцать лет моложе его и запросто мог бы одержать верх в честном бою. Койну нужно было оружие. Джастин старался ориентироваться на дыхание соперника, пытаясь не выдать своей слабости.

— Сэлли, помоги! — взмолился он.

Койн медленно опустился на колено, стараясь нащупать лопату. Сэлли пробралась к трупу блондинки. Джастин видел на Сэме длинное черное пальто, когда тот вышел из машины и направился в «Джунгли». Оно должно быть где-то здесь! Но рядом с телом не было никакой одежды. Наверное, Койн испачкал пальто кровью и выкинул его в кузов какой-нибудь машины. Она продолжала искать. Послышался звук удара — Койн двинул Джастина в бок. Хрустнула кость, она надеялась, что это только рука. Мусоровоз, заполненный не вывезенными еще отходами, был накрыт брезентом — таким же голубым, как сама машина, поэтому Сэлли его сначала не заметила. Она подпрыгнула и потянула за край, но брезент выскользнул из рук. Попробовала еще раз, ей удалось ухватиться получше, но брезент застрял.

— Помоги! — крикнул Джастин, когда Койн вновь нанес ему удар лопатой.

Она подпрыгнула еще раз, уцепила пальцем металлическое кольцо и потянула изо всех сил. Брезент поддался, пополз вниз и увлек за собой целую кучу испорченного мяса и фруктов. Пот лил с Сэлли градом. Она подтащила брезент к безжизненному телу блондинки и прикрыла им ее наготу.

— Джастин! Смотри!

Монитор Джастина мигнул и ожил в тот самый момент, когда лопата была уже в нескольких сантиметрах от его головы. Подчиняясь уверенным пальцам Джастина, порхавшим над клавиатурой, его персонаж уклонился от удара и откатился в сторону, так что лезвие лопаты со звоном ударилось о цементный пол. Он вскочил и увидел, что Сэлли показывает куда-то вбок от Койна. Тот пока не мог прийти в себя — отдача от удара была слишком сильной.

На что она там, черт побери, показывает?

Джастин кинул взгляд на Койна и, убедившись, что того по-прежнему интересует он, а не Сэлли, бросился туда, куда она показывала. Койн ринулся за ним, пробираясь между машинами.

— Под грузовиком! — крикнула Сэлли.

Да о чем же она, в конце концов? Почему нельзя сказать по-человечески? Грузовики были поставлены вплотную, свернуть некуда, а Джастину никак не удавалось оторваться от своего преследователя. Койн догонял его. Мальчик слышал тяжелое дыхание у себя за спиной, совсем рядом. Койн замахнулся лопатой, она просвистела у самого уха Джастина.

— Под грузовиком! Давай!

Джастин нырнул под грузовик, попал животом в какую-то жирную грязь и заскользил. Лезвие лопаты опустилась в сантиметре от его ступни.

— Ах ты ублюдок! — заорал Койн.

Ублюдок, значит? А вот это уже личное оскорбление. Придурок долбаный.

Он пополз от Койна, пользуясь грузовиками как прикрытием. Койн застыл на месте: Джастин не видел его ног между колесами, хотя по идее тот должен был пытаться отрезать противнику путь к выходу. Он отполз немного назад и сменил направление. Койн уловил движение, и его шаги стали приближаться. Проклятие! Надо пробираться назад, туда, где Сэлли.

— Где же ты, маленький «запрещено цензурой»? — вопил Койн.

Его это, похоже, забавляло. Он размахивал лопатой и хохотал. Сэлли и Джастин не нарушили его планы, они просто немного усложнили условия игры. Сделали ее более захватывающей. Джастину пришло в голову, что энергия, которую потратит Сэм на них с Сэлли, может спасти жизнь какой-нибудь девушки из реального мира. Ему очень хотелось верить, что все это не напрасно.

Тут только он понял, о чем кричала Сэлли. Под грузовиками.

Справа, чуть подальше, сверкнуло лезвие ножа. Прекрасно. Теперь он точно выберется.

— А ты попробуй, достань меня отсюда! — выкрикнул Джастин, пробираясь к оружию.

Койн усмехнулся.

— Я подумаю. А может, лучше загнать тебя в угол, чтобы некуда было деваться? А потом вернуться к твоей подружке?

Джастин взял нож в правую руку и полз до тех пор, пока не оказался в нескольких сантиметрах от прохода, где стоял Койн. Увидев пустую канистру из-под бензина, Джастин изо всей силы пнул ее. Звук получился громкий, Койн побежал в его сторону.

— Попался! — Он сунул лопату под грузовик. Джастин поймал ее левой рукой, поранив ладонь, и потянул на себя. Койн не отпускал, стараясь вырвать. Джастин не уступал, тогда Койн засунул лопату поглубже под грузовик, и его руки оказались близко от Джастина. Тот резко полоснул по ним ножом.

— «Запрещено цензурой»! — вскрикнул Койн.

Когда Джастин неожиданно ранил Койна, игра смоделировала непроизвольное движение — реакцию на боль. Койн выпустил лопату и отпрянул. Джастин вылез из-под машины и снова кинулся на Койна. Сэм сидел на полу. Теперь пришла его очередь защищаться. Он перекатился на спину и постарался попасть ногой Джастину по рукам. Джастин увернулся и нанес Койну несколько ударов в бедро. Раздался голос Барвик:

— Джастин, что происходит?

Он будто очнулся. Черт с ним, с Койном. Главное — защитить ее. Это она рискует по-настоящему — своей виртуальной жизнью. Теперь Джастин снова был уверен в себе. Он схватил лопату и побежал между грузовиками на ее голос.

— Пошел ты на хрен, понял, Койн! — крикнул он через плечо, чтобы этот чокнутый знал, что им известна его фамилия. — К черту! К дьяволу!

Барвик придерживала голубой брезент, из-под которого уже начала вытекать кровь. Услышав шаги Джастина, она вздрогнула и подняла глаза. Он опустился перед ней на колени, взял ее руки в свои. Она повернула к свету его левую ладонь и уставилась на открытую рану.

— Нам надо в больницу, — сказала Сэлли.

Джастин встряхнул рукой.

— Да не-е, я в порядке. Это же всего лишь игра.

— Нет, из-за меня надо. Пока ты ничего не видел, он треснул меня по голове этой штуковиной. — Она показала на лопату в его руке. Потом приподняла волосы, и Джастин увидел огромный синяк.

— Ладно, — сказал он. — Пора выбираться отсюда. Как можно скорее. Я потерял его из виду, но он может попытаться помешать нам. — Он протянул ей нож. — Размахивай им, ладно? Главное, чтобы вид был угрожающий.

Откровенно говоря, она готова была пырнуть этим ножом самого Джастина. Он, конечно, спас ей жизнь, бросившись на Койна вслепую. Но ведь ее жизни ничего бы и не угрожало, если б не его безумные идеи! О чем она только думала? А ведь они еще не выбрались. Она прижала к синяку рукоятку ножа, и индикатор боли на ее экране опять зашкалило. Наверное, у нее сотрясение мозга.

Сэлли почти висела на плече Джастина и старательно размахивала ножом. Они выбрались из гаража той же дорогой, что и вошли. Оба промолчали о том, что чувствуют одновременно и облегчение, и беспокойство из-за того, что на обратном пути так и не встретили Койна.

78

Джоан, лежа без сна в темной спальне, услышала наконец шаги Дэвиса. А ведь уже за полночь. Он тяжело опустился на левую половину кровати. Он вздыхал, что-то бормоча и постанывая, и она сразу поняла, что муж пришел не потому, что хотел спать. Ему нужно было убежище, где он мог спрятаться от усталости, от тяжких мыслей, все это время державших его в напряжении и делавших таким несчастным. И хотя это убежище находилось так близко от нее — на этой кровати они занимались любовью и до, и после свадьбы, — она была убеждена, что он мучается, потому что считает их брак ошибкой.

И все же она положила руку на грудь мужа и спросила:

— Что с тобой?

— Я должен рассказать тебе кое-что.

Господи боже, что еще?

— Я не говорил тебе, потому что боялся твоей реакции. Я знаю, ты считаешь, что все это в прошлом.

Она еще не понимала, о чем он, но почувствовала: все очень плохо. Плохо для нее. Плохо для них.

— Я знаю, кто это сделал, — с усилием произнес Дэвис. — Я знаю, кто ее убил.

— Что ты такое говоришь?

— Сэм Койн. Это мальчик из ее класса. Он убил Анну Кэт.

В комнате было полутемно: тяжелые красные шторы почти не пропускали свет фонарей и луны, — и она смутно различала его лицо, только светились седые волосы.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— В Чикаго. Он адвокат. «Гинсбург и Адамс».

— Не может быть. Ты ошибаешься.

— Нет.

— Милый, ты уверен? Откуда тебе это известно?

Дэвис глубоко вдохнул и начал:

— Ко мне приходил Джастин. — Он поднял руку, предупреждая ответные реплики. — Я не звонил ему. Даже не видел его несколько лет. Он сам пришел ко мне несколько месяцев тому назад. Осенью.

И он обо всем рассказал, постоянно прерываясь и возвращаясь к предыдущим событиям, когда требовалось объяснение.

Наконец он закончил:

— Джоан, я не знаю, что теперь делать.

Она подвинулась поближе:

— Ты можешь заявить в полицию?

— Если задача в том, чтобы меня посадили в тюрьму за подлог и преступное использование генетического материала, то могу.

— Знаешь, — сказала она, тихонько вздыхая (ей очень хотелось его убедить), наверное, тебе покажется странным то, что я скажу, но можно вообще ничего не делать. Просто забыть. Столько жизней покалечено и даже загублено с тех пор, как тобою овладела идея отомстить! Я помогала тебе и не отказываюсь от ответственности. Но если ты не можешь достать этого парня так, чтобы при этом не пострадал кто-нибудь еще — а это не только ты и я, это еще и Джастин, и Марта Финн, — тогда, возможно, настала пора остановиться.

— Да, доктор Бертон, это все верно. Вот только боюсь, я больше не контролирую ситуацию.

— Что ты имеешь в виду?

— Джастин. Он зациклился на Койне. По-моему, он что-то задумал.

Джоан приподнялась на локте:

— Думаешь, он может его убить?

— Не знаю. Он уверен, что Койн и есть маньяк из Уикер-парка, и пытается это доказать.

— Боже! А ты тоже думаешь, что Койн — серийный убийца?

Дэвис нахмурился:

— Сложный вопрос. Способен ли он на такое? Конечно. Он доказал это. Джастин начал собирать информацию о маньяке из Уикер-парка еще до того, как узнал, что он — клон, причем клон Сэма Койна. Он играет в эту игру, как ее…

— «Теневой мир».

— Вот именно. И хочет доказать, что Койн — серийный убийца, используя события, улики, добытые в игре. Как многие увлеченные геймеры, он говорит о том, что происходит в игре, так, словно это случается на самом деле. А потом сам же опровергает себя, говоря что-нибудь вроде: «Ну, вы же понимаете, это всего лишь игра…»

— Но ты думаешь, что он не видит разницы между игрой и реальностью.

— Нет, по-моему. Мне кажется, он воспринимает реальную жизнь как соревнование. Как будто жизнь — это ребус, который нужно разгадать. Как будто у жизни есть конкретная цель. Есть победители и проигравшие. Есть некая задача. Он вбил себе в голову, что его задача — наказать Сэма Койна за то, что он убил Анну Кэт.

Джоан прошептала:

— А откуда ты знаешь, что он не прав?

— В каком смысле?

— Может, у каждого из нас действительно есть свое предназначение, и мы должны посвятить свою жизнь тому, чтобы понять, в чем оно заключается? Нет, правда, Дэвис. Ведь Джастин действительно был создан с определенной целью. Вполне конкретной целью. И знаешь, он совершенно правильно понял свою задачу.

Дэвис приподнялся:

— Я создавал Джастина не для того, чтобы он нашел убийцу Анны Кэт. На меня вообще нашло какое-то затмение, я не должен был этого делать. Вопрос в том, что мне делать теперь? С сознанием того, что монстр, отнявший у меня дочь, живет и процветает, и даже дорос до партнерства в известной юридической фирме? Как я могу смириться с этим? И что мне делать с Джастином? Ведь я за него в ответе.

Джоан погладила мужа по спине. Спина была мокрой от пота. Она поднялась, взяла из шкафа полотенце и чистую футболку, сняла с мужа влажную и протерла его полотенцем, как сестра милосердия.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — Только пообещай мне, что, когда эта история закончится, не важно как, мы не станем больше ничего друг от друга скрывать, и ты будешь безраздельно мой, только мой.

Он улыбнулся в темноте.

— Я никогда никому этого не обещал, — сказал он. — Но тебе обещаю.

79

Когда «фантазер» заболевает или получает травму, ему, как правило, позволяют умереть. В «Теневом мире», как и в реальном, в больницах веселого мало. Никому не охота терпеть боль и ждать осмотра, когда можно просто начать все с начала. И только два сорта игроков обращались в виртуальные больницы, потому что им было что терять: игроки, добившиеся в игре огромного успеха, славы или богатства, и «реалисты». К счастью, это означало, что очереди в травмопункт были здесь короче, чем в действительности.

Сидя за компьютером в своей комнате, Джастин забеспокоился, что мать может услышать, как он говорит в микрофон. Время близилось к рассвету, и она — его настоящая мама — скорее всего, спит уже не так крепко. Она терпеливо относится к его увлечению, но непременно взорвется, если узнает, что вместо того чтобы спать, он всю ночь разъезжал по виртуальному городу на машине в компании тридцатипятилетней женщины и дрался с серийным убийцей. И он начал печатать реплики своего персонажа.

Виртуальная Сэлли сидела на смотровом столе. Ее зачем-то переодели в зеленую больничную робу. Врач, Хана Райт, проделала какие-то манипуляции — выглядело это не слишком убедительно. Джастин сразу понял, что она «фантазерка», представляющая себя врачом. Затем она сообщила Сэлли, что та скоро поправится.

— Сэлли, у вас сотрясение мозга, — сказала доктор Райт. — Но нетяжелое. С позвоночником тоже все нормально. При болях принимайте ацетоминофен. Аспирин и ибупрофен применять не следует. Договорились?

— Доктор Райт, конечно.

«Теневой» доктор села на оранжевый пластиковый стул, посмотрела на Сэлли снизу вверх, слегка склонив голову вправо, и спросила:

— Сэлли, с вами может кто-нибудь посидеть некоторое время? На случай, если вам вдруг станет плохо?

Виртуальный Джастин сделал шаг в сторону стола:

— Ну да, конечно. Мне-то через несколько часов в школу идти, но мой персонаж вполне может остаться с ней. А я бы время от времени проверял, что и как.

«Господи, он так и не понял, что значит быть «реалистом», — подумала Сэлли.

— Хорошо, — сказала доктор Райт. — Уверена, с ней все будет в порядке. Я бы хотела, чтобы вы посидели здесь еще полчаса, чтобы убедиться, что не будет никаких отеков или потери ориентации.

— Спасибо, доктор, — поблагодарила Сэлли.

Доктор Райт вышла из кабинета и направилась к другим пациентам.

Джастин — реальный Джастин — страшно устал. У него не было сил, хотелось выключить компьютер и прилечь на часок перед школой. Но он знал, что если сейчас с Сэлли останется его персонаж, он не сможет следить за ее «отеками и ориентацией».

— Ты можешь идти, — сказала Барвик.

— Не хочу, — напечатал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответила она. — Персонажи быстро выздоравливают.

— Да, но все ли они учли? Все ли просчитали в процентном отношении? Вдруг ты сейчас брякнешься со стола и умрешь от аневризмы или чего-нибудь такого.

— Вот спасибо!

Индикатор на экране Джастина показывал, что его состояние тоже близко к критическому, и он пододвинул себе оранжевый стул. Если уж его персонажу не суждено сегодня поспать, надо хоть отдохнуть.

Виртуальная Сэлли сидела на смотровом столе, подложив ладони под бедра. Синяк уже проходил — это программа дает понять, что травма не слишком серьезная.

— Можно тебя спросить? — написал Джастин.

— Конечно.

— Почему эта жизнь так важна для тебя? Я сам играю в эту игру, мне очень нравится. Зачем нужно было ехать в больницу? Если твоя виртуальная жизнь — точная копия реальной, почему же ты не можешь просто начать все с начала, если с тобой что-то случается? Ты ведь при этом ни дня не потеряешь.

В ответ Сэлли сказала:

— Попробую объяснить — это как в дзен-буддизме. Цель «реалиста» — вести две параллельные жизни, в сети и в реальности. Обе жизни одинаково важны. Некоторые «реалисты» воспринимают своего виртуального двойника как «ин», а себя как «янь», пытаясь реализовывать все свои негативные импульсы через воображаемого персонажа, чтобы стать лучше в реальности. Другие, и я в том числе, пытаются вести абсолютно одинаковые жизни. Если я умру в «Теневом мире», я буду чувствовать боль, как от потери реального человека. А если умру, я надеюсь, мой персонаж будет продолжать жить моей жизнью без меня.

— Жить без тебя? Да что ты такое говоришь?

— Если не входить в игру два месяца подряд, «Теневой мир» аннулирует твой счет. Твой герой исчезает, и, если ты в свое время не задействовал специальную функцию, твое место занимает другой игрок со своим персонажем. Но настоящий «реалист» знает, как обмануть программу, и его персонаж, хотя им никто не управляет, может существовать месяцы, а то и годы после смерти своего создателя. Присмотрись, и ты увидишь таких персонажей в игровом пространстве. У них всегда печальный вид. Скорбный.

— То есть вы с персонажем как близнецы, да? — спросил Джастин. — Близнецы с одним сознанием на двоих.

Сэлли кивнула:

— Это ты хорошо сказал.

Джастин встал и прошелся до двери. Медсестры провожали встревоженных персонажей из одной смотровой в другую, давали им лекарства… Игроки, чьи двойники сейчас находятся здесь, в больнице, сидят перед мониторами и тихо молятся, чтобы болезнь или травма оказались не слишком серьезными. «Ин и янь. Что, если Койн как раз из таких «реалистов»? — подумал Джастин и обернулся к Сэлли:

— Что, если он пытается… изгнать маньяка из реального мира и переместить его в мир виртуальный? Может быть, он хочет избавиться от ужасного наваждения, направив его разрушительную силу в игру, где нельзя навредить живым людям?

— Господи боже мой. Я так не думаю, — ответила Барвик.

— Но почему? — с раздражением спросил виртуальный Джастин. — Стоит мне что-то предположить, ты тут же это отметаешь. Ты же должна признать: кое-какие из моих безумных теорий оказались правдой. Разве не может быть, что настоящий Сэм Койн пытается остановиться и использует игру, чтобы избавиться от болезни, заставляющей его убивать женщин?

— Я в этом сомневаюсь, потому что настоящий Сэм Койн, кажется, стоит у меня под окнами.

80

Окно во второй спальне было приоткрыто даже зимой: из-за неполадок в системе отопления в этой части дома всегда было жарко, а в остальных комнатах холодно, — и Барвик услышала, как он перемахнул через железный забор и оказался в крохотном запущенном садике у черного хода. В толстовке и черных джинсах, он, прижимаясь к стеклам, чтобы заглянуть в окна первого этажа, выглядел на белом, недавно выпавшем снегу, как пантера. Если он и был хищником, то не выслеживал добычу, а скорее подглядывал за ней.

Она не сомневалась в том, что это действительно Сэм Койн. Она узнала его, когда на лицо упал свет фонаря. Может, он и правда «реалист»? Персонаж был удивительно похож на него.

Не выходя из сети, она набрала 911. Надо было еще придумать, чем защищаться. Она продиктовала оператору службы спасения свой адрес и схватила лежавшую под кроватью биту — единственное, что попалось под руку.

— Как ему удалось выяснить, где ты живешь? — спросил Джастин. — Сэлли вновь слышала голос Джастина, а не компьютера — он снова надел гарнитуру.

— Откуда мне знать! — Барвик стояла у компьютера и шептала в микрофон, пытаясь сообразить, куда делся Койн. — Может, кто-то в клубе узнал меня: я же делала репортаж о его открытии.

— Думаешь?

Сэлли не отдавала никаких команд: ее копия оглянулась по сторонам, а потом посмотрела на руки. Наблюдая за ее действиями на экране, Сэлли аж подпрыгнула, догадавшись, в чем дело.

— Вот черт! — сказала она в микрофон. — Моя сумочка! Я оставила ее в гараже! А в ней удостоверение личности, такое же, как в реальности. Черт!

— У тебя есть, чем защищаться? Ружье или бита? Пойди, возьми.

— Знаешь, хоть ты у нас и великий мыслитель, я и без тебя догадалась. Может, мне спрятаться?

— Нет! — крикнул Джастин. — Если ты отойдешь от компьютера, как же я узнаю, что с тобой ничего не случилось?

— Для меня это сейчас не самое главное, Джастин.

Она сняла гарнитуру и стала переходить от окна к окну, следя за мужчиной, обходившим ее дом. Если он действительно тот самый маньяк из Уикер-парка, знаменитый тем, что никогда не оставляет на месте преступления никаких следов, то сегодня он явно решил устроить себе выходной: отпечатки его ботинок огибали дом. Остается надеяться, что он пришел не для того, чтобы ее убить.

— Что происходит? — спрашивал Джастин каждые несколько минут.

Услышав с другого конца комнаты его голос в оставшихся на столе наушниках, она подбежала, схватила гарнитуру и прошептала:

— Он обходит вокруг дома.

— То есть пытается решить, как лучше войти?

— Не знаю. Он ведь мог просто разбить окно и влезть.

— Может, не хочет лишнего шума?

— Бред какой-то! — В ее голосе зазвучали нотки страха.

Джастин никак не мог до конца осознать ситуацию, такой она была странной: их виртуальные двойники спокойно сидят в смотровой больницы и ведут разговор о реально нависшей опасности, обсуждают, как поступить.

— Не паникуй, — сказал он Сэлли.

— Тебе легко говорить!

— Не подпускай его к себе. Мы сегодня уже одержали над ним верх. Сейчас преимущество на твоей стороне. Ты у себя дома. Ему есть что терять. Полиция уже в пути…

Тук. Тук. Тук.

— Ты что, смеешься?

— В смысле?

— Он стучится ко мне в дом.

— Может, это не он, а полиция.

— Ты когда-нибудь вызывал полицию?

— Нет.

— Они не приезжают так быстро. — Она бросила на стол гарнитуру и поднесла биту к плечу. Мысли лихорадочно метались: «Как он там говорил? Не умножать сущности без необходимости? Простое объяснение — самое верное? Что ж, вот простейшее объяснение этого стука: опасный сумасшедший, который только что шастал по моему двору, просит впустить его, чтобы ему было проще меня убить».

Она вымоталась до предела. Последние четыре часа были такими напряженными и тянулись бесконечно. Она была не столько напугана, сколько устала бояться. Если быть с собой до конца откровенной, она больше испугалась Койна, когда он напал на нее в «Теневом мире». Виртуальность и реальность словно поменялись местами.

Сэлли решила спуститься на первый этаж. Она позволила Джастину втянуть себя во все это ради статьи в «Трибьюн», и вот теперь герой будущей статьи стоял у нее под дверью. Не исключено, что этот самый герой хочет ее убить, но она все равно задаст Сэму Койну несколько вопросов.

Тук. Тук. Тук.

— Я вызвала полицию! — крикнула Сэлли еще с лестницы.

Пауза.

— Мне нужно с вами поговорить, — откликнулся Койн из-за двери.

— Я знаю, кто ты.

Снова пауза.

— Я понял. Именно поэтому нам нужно поговорить. Отмените вызов.

— И что я должна им сказать?

— Что ошиблись.

— Звонок в службу спасения отменить нельзя, — сказала она. — Я назвала им твое имя. — Это была неправда. Она сама не знала почему, но имени не сообщила.

— Ты репортер. Работаешь в «Чикаго Трибьюн», — перешел он на ты.

— А ты убийца. Приятно познакомиться, придурок!

Он замолчал. Надолго. Ей даже на мгновение показалось, что он ушел. Или направился к черному ходу.

— Откуда тот мальчик знал, как меня зовут? — спросил он наконец.

Сэлли ответила:

— Вот именно. Он знает, кто ты. И знает, что ты сейчас здесь. Мы с ним сидим в кабинете виртуальной больницы. Я сообщаю ему все, что происходит.

Задергалась дверная ручка.

— Прошу, давай поговорим, всего несколько минут.

— Ни за что! Я видела, что ты сделал с той девушкой в гараже.

— Но… это же просто игра, — сказал он. — Сэлли. Мисс Барвик. Я ведь играл. Мы все играли.

Она сделала еще один шаг к двери. Дверь у нее была тяжелая и крепкая, и это внушало надежду. А вдруг он достаточно смелый и отчаянный, чтобы попытаться вломиться в окно? Правда, оно в полутора метрах от земли, так что ему будет нелегко залезть. И потом, она успеет пару раз ударить его битой по пальцам, когда он начнет подтягиваться.

— Это извращение, — сказала она. — И я тебе не верю.

— Не веришь? — Сэм, казалось, был озадачен. — Черт, вы видели… — Тут он что-то вспомнил: — Ты ведь «реалистка», так? Я проверил. Ты журналист и в виртуальной, и в реальной газете.

«Проверил? Как он мог так быстро это проверить? Да еще посреди ночи?» — мелькнуло у нее в голове.

— Я понимаю, для тебя это было страшно. Там, в гараже. Но я же тогда не знал. Если бы я знал, что ты — «реалистка», не стал бы так рьяно нападать.

«Рьяно нападать? Господи Иисусе!»

— Зачем ты это сделал?

— Убил ту блондинку?

«Просто поразительно!»

— Да.

— Не знаю… — произнес Сэм после паузы. — Это же игра. Послушай, я хочу с тобой поговорить, потому что… ну, потому что я — адвокат.

— И что с того?

— А ты собиралась написать обо мне статью, верно? В «Теневом мире» или в реальности, или и там, и там? Что бы ты ни написала, в статье будет содержаться информация, скажем так, компрометирующая.

«Да неужели?»

— Сколько девушек ты убил?

Он вздохнул, и это прозвучало странно и пугающе. Печальный вздох серийного убийцы.

— Я не собираюсь давать интервью, мисс Барвик. Если только ты не гарантируешь мне, что информация о сегодняшнем инциденте не попадет в прессу.

Барвик прижалась правым ухом к двери.

«Где же чертовы копы?»

— Я ничего не могу гарантировать, мистер Койн.

— Тогда ты должна хотя бы позволить мне изложить свою версию случившегося, — проговорил Койн. Он стоял за дверью всего в нескольких сантиметрах от нее.

Сэлли задумалась над его предложением. Интервью с маньяком из Уикер-парка. Оно поможет разоблачить убийцу. Поймать его. Как только приедет полиция, возможность исчезнет. Она проверила цепочку на двери. Взялась за ручку. Вот что значит рисковать жизнью ради карьеры! Она повернула ручку и приоткрыла дверь сантиметров на пятнадцать — насколько хватало цепочки. Койн навалился на дверь: он явно ожидал, что его впустят внутрь. Он схватился пальцами за косяк и приник к нему лицом.

— Мисс Барвик?

Наконец-то она может заглянуть ему в глаза!

И в тот самый момент, когда раздался громкий звук сирены и заплясали по дому синие и красные огоньки полицейской машины, затормозившей у тротуара, она получила ответ на вопрос, который мучил ее вот уже тринадцать лет.

81

Сэлли не отзывалась уже пять минут, и Джастин вызвал полицию, позвонив им со своего мобильника. Оператор сообщил, что машина уже едет по адресу. Джастин быстро нашел в компьютерном телефонном справочнике ее домашний номер и позвонил. Никто не ответил. Он надиктовал срывающимся голосом сообщение.

Через полчаса, хотя Сэлли и не вернулась в игру, виртуальный Джастин забрал ее из больницы и отвез домой. Он периодически заговаривал с ней, чтобы проверить, не вернулась ли в сеть настоящая Сэлли. Персонаж продолжал откликаться, но никакого тепла к собеседнику не проявлял. Экранная Сэлли вежливо, но формально поблагодарила Джастина за помощь и открыла дверь своим ключом.

Джастин рванул домой, встречая в столь ранний час лишь редких пассажиров метро, и успел домой до рассвета. Виртуальной матери он выдал нелепую историю, что решил пробежаться перед школой, затем вышел из игры и нырнул под одеяло в собственной реальной спальне. Еще немного, и надо будет вставать. Он снял под одеялом толстовку и штаны и отодвинул их ногами на край кровати.

В коридоре зазвонил телефон. Мать успела подойти на четвертый звонок и через секунду постучалась к нему в комнату.

— Джастин? — позвала Марта.

— М-м? — Он старательно изображал, что его разбудили.

— Это тебя. Какая-то девушка.

«Неужели Сэлли решилась позвонить мне домой? — подумал Джастин. — А вдруг ее номер высветился на определителе? Вдруг мать узнала бы ее по голосу, несмотря на то, что прошло уже много лет?» Он вылез из кровати, щелкнул замком и открыл дверь ровно настолько, чтобы высунуть руку. Схватил трубку и тут же закрыл за собой дверь.

— Сэлли, — шепнул он, хотя это было рискованно, поскольку мать могла взять параллельную трубку.

Тишина.

— Ты в порядке? Что произошло? Где Койн?

Никакого ответа.

Джастину вдруг пришло в голову, что на другом конце провода может быть вовсе не Сэлли. Это может быть Койн. Но откуда он мог узнать, кто Джастин такой и найти его номер?

Джастин и Сэлли никогда не общались в реальном мире, только в его детстве.

— Сэлли, с тобой все в порядке? — снова спросил он.

— Все нормально, — ответила наконец Сэлли. — Приехала полиция. Его нет.

— Слава богу!

Они замолчали. Хотя они и были близкими друзьями в «Теневом мире», в реальности они были совершенно чужими людьми.

— Ну ладно, — проговорила Сэлли.

— Ладно, — откликнулся Джастин. — Увидимся в игре. После школы. Тогда и поговорим. Ты мне все расскажешь.

— Договорились. — Сэлли повесила было трубку и вдруг сказала: — Джастин, подожди…

— Что?

Снова долгая пауза. Она вздохнула.

— Ничего… — Джастину показалось, что она плачет. — С днем рождения.

Джастину шестнадцать

82

Эти камни привезли в Америку морем из Египта и здесь, в помещении Чикагского музея естественной истории Филда, воссоздали древнюю гробницу. Это было сделано очень много лет назад — тогда еще можно было откалывать подобные номера, подумал Дэвис. Посетителям приходилось брести по узким извилистым коридорам от одного небольшого зала к другому. Там, на металлических полках, были выставлены подлинные древности, а также их копии. Но главное, чем привлекала эта экспозиция, — двадцать три мумии, наглядно доказывавшие, что человеку не суждено найти вечный покой даже в могиле.

Сэлли Барвик назначила ему встречу именно здесь, в темной комнате с двумя старинными погребальными урнами и воссозданными на стенах иероглифами. Ей здесь было комфортно. Это было одно из тех мест в реальном мире, где она пряталась, если не имела возможности сбежать в виртуальность. К тому же предстоящий разговор важно было сохранить в тайне.

Она торопилась на встречу и нацепила неглаженое платье. Материя некрасиво топорщилась, образуя складки и перегибы, похожие на ледниковые гряды. Барвик спросила:

— Джастин все знает, да? Он знает, что он клон Сэма Койна, а не Эрика Лундквиста?

— Да, — ответил Дэвис. — Как вы догадались?

Она могла бы ответить, что ей обо всем рассказали глаза. У Сэма Койна были глаза того мальчика, которого она когда-то фотографировала. Те самые глаза, которые очаровывали ее в сладких снах. Но она промолчала.

— Что сделал Койн? — спросила она.

Дэвис присел на небольшую скамеечку, и она села рядом с ним.

— Он убил мою дочь.

Ужас поднялся холодной волной от живота к голове и разошелся к рукам и ногам. Она вновь почувствовала себя детективом, ощутила лихорадку, которая охватывает, когда развязка уже близка. Это дело оставалось нераскрытым вот уже тринадцать лет, с тех самых пор, как она листала плотные страницы фотоальбома в гостиной миссис Лундквист.

— Вы клонировали его из материала с места преступления? — Она спрашивала, зная, что ответ на этот вопрос ляжет тяжелым грузом на ее плечи. Она не представляла себе, что станет делать с полученной информацией. — Почему вы не обратились с этим в полицию? Или в газеты?

— Дайте подумать, — промолвил Дэвис печально. — Может, потому, что мои действия были незаконны и меня бы тут же посадили в тюрьму? Или потому, что доказательства вряд ли признали бы законными? Или потому, что Койн все равно остался бы на свободе? — Он был в смятении — до разоблачения только шаг. В висках ворочалась боль. Сэлли Барвик была с ним очень мила и на удивление спокойна, учитывая, какую сенсационную новость только что узнала. И все равно он чувствовал себя, как на допросе.

— Почему Джастин считает Койна маньяком из Уикер-парка?

— Честно говоря, не знаю. Я никогда не разделял его… э-э, энтузиазма по поводу этой теории. Мне кажется, Джастин упорно пытается установить связь между всеми явлениями окружающей жизни. Он не верит в существование совпадений. Не может принять мысль о случайности событий в нашем мире.

— Я тоже считала идеи Джастина полным бредом, — сказала Сэлли. — До вчерашней ночи.

— Что же произошло?

— Я видела, как Койн убил девушку. Буквально изрезал. Всю кровь выпустил.

— Что? Где? — вскинулся он, но сразу одумался. — А-а, в «Теневом мире». Но это ведь не одно и то же, правда?

Барвик не хотелось пускаться в объяснение принципов игры, рассказывать о «реалистах» и «фантазерах», поэтому она добавила:

— Да, но он еще и пришел ко мне домой. В реальности. Он приходил, чтобы убить меня.

— Боже правый! И что же произошло?

— Я вызвала полицию.

Дэвис разволновался. На его лицо лег отсвет надежды.

— И что, его задержали? Он арестован?

Барвик помотала головой:

— Нет. Он сказал копам, что произошло недоразумение. Что он играл, а ко мне пришел, чтобы объяснить то, чему я стала свидетелем на экране. У них не было оснований его задерживать.

— Проклятие! — прошептал Дэвис. — Он же придет к вам снова. Вы позаботились о безопасности?

— Я подала заявление, чтобы ему запретили ко мне приближаться.

— Это не спасет.

Она это прекрасно понимала. Тот факт, что они оба виделись с Джастином (хотя Сэлли делала это только в «Теневом мире»), доказывал, как мало значит судебный запрет.

— Я хочу рассказать все в полиции, — сказала Сэлли. — По-моему, Джастин прав. Койн действительно может быть тем самым маньяком.

— Вас засмеют.

Двое посетителей остановились перед экспонатами. Дэвис и Сэлли замолчали. В повисшей тишине пришедшим стало неловко, они посмотрели на урны и поспешили удалиться.

— А как вам такой вариант? Я пишу статью о вас. Скажем, для воскресного приложения «Трибьюн». Мы его разоблачим. Общественность потребует расследования. Койну не удастся выскользнуть, если за него возьмутся по-настоящему.

Дэвис грустно усмехнулся.

— Мне тоже не удастся. Меня посадят за решетку до конца моих дней.

— Я постараюсь написать так, чтобы вы вызывали только сочувствие.

И снова Дэвис задал себе вопрос: чем он готов пожертвовать ради поимки убийцы Анны Кэт?

— Дело не только во мне. Это искалечит жизнь еще одного человека.

— Джастина, — поняла Сэлли.

Он кивнул.

— Людям, тем более детям, и так нелегко приходится, когда окружающие узнают, что они клоны, — сказал Дэвис. — Если станет известно, что Джастин — клон убийцы, нормальной жизни у него не будет никогда.

Сэлли задумалась: Койн знает, где она работает. Где живет. Пока этот человек на свободе, она не сможет спокойно спать у себя дома. Офис фирмы «Гинсбург и Адамс» находится всего в трех кварталах от редакции «Чикаго Трибьюн». Она сознавала, что отныне ей суждено жить в вечном страхе.

— Каково бы ни было мое отношение к Джастину, я не могу оставить все, как есть. Койна необходимо разоблачить. Маньяка из Уикер-парка надо поймать. Он убил десятки человек. Он не остановится.

— Я не могу указывать вам, как поступать, — проговорил Дэвис. — Койн убийца, даже если и не маньяк из Уикер-парка.

Барвик подняла глаза и посмотрела на иероглифы, выбитые в стене над дверным проемом. Знать бы, что там написано. Она подумала о сыне фараона, ныне почти забытом, похороненном в этой гробнице. Его откопали, перевезли и выставили на всеобщее обозрение в городе Нового Света, о существовании которого люди узнали лишь тысячу лет спустя после его смерти. Каким был этот человек? Каким он был другом? Сыном? Отцом? Волнует ли это кого-нибудь? Все эти туристы, проходящие мимо, задумываются ли они над тем, что он был за человек? А если нет, какой тогда смысл в этом памятнике? Какой смысл хранить напоминание о жизни, которая ни для кого ничего не значит?

83

«Чудом разве что», — это был универсальный ответ Стивена Мэлика на вопросы сочувствующих ему друзей и коллег о том, как он держится, как справляется и не грозит ли ему лишиться редакторского кресла в «Трибьюн». Мэлик так давно пользовался этим ответом, что тот перестал соответствовать действительности. Чудо не может продолжаться вечно. Тем более что судьба Мэлика, казалось, была уже решена: все считали, что дни его на посту редактора «Трибьюн» сочтены. На сайте, посвященном сплетням в журналистском сообществе, была отдельная страничка под названием «Внимание, Мэлик». Несколько раз в неделю там появлялись новые цитаты, содержащие анонимные жалобы журналистов на главного редактора или слухи о его преемнике. Неназванные источники утверждали, что видели, как владелец газеты обхаживает возможных кандидатов на место редактора в дорогих ресторанах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Майами.

Но Стивен по-прежнему оставался на своем посту. Оставался вопреки всем доводам здравого смысла. Он и сам уже приготовился уйти. Отрепетировал прощальную речь перед коллективом редакции, решил, что будет великодушен и полон достоинства и не скажет ни одного дурного слова в адрес тех, кто сначала нанял его на работу, а затем стал плести против него интриги. Они с женой уже обсудили: когда он уйдет на пенсию, они переедут на север, в Висконсин или, может, на Верхний полуостров, омываемый водами озер Мичиган, Гурон и Верхнее. Поселятся в каком-нибудь городке, где выходят только еженедельные газеты, потому что видеть каждый день на своем пороге свежий номер ему будет больно. Ведь когда-то он так любил свое дело.

Был солнечный весенний день, и Мэлик как раз предавался подобным мыслям, когда заметил, что за стеклянной стеной его кабинета маячит Сэлли Барвик. Он жестом пригласил ее войти и попросил закрыть за собой дверь.

— Стивен, я от тебя кое-что скрывала, — начала она. — От тебя и от всех остальных.

Он решил, что она собирается рассказать ему о своем увлечении игрой. Теперь, когда он уже почти не был ее начальником, его это меньше всего волновало.

— И что же это?

— Я уже несколько месяцев работаю над одним материалом. Никого в это дело не посвящала. И вот чуть из-за него не погибла.

Надо же, совсем не то, что он думал!

— Ты говоришь об адвокате? Об этом чокнутом, который за тобой следил?

Она решила уточнить формулировку:

— Вообще-то это я следила за ним. Поначалу, во всяком случае.

— Что? Ты следила за этим Койном? Тем самым, которому теперь запрещено к тебе приближаться?

— Ну да.

— Объясни, что все это значит.

Сэлли поерзала на стуле и поняла, что села именно на тот, который больше всего ненавидит — самый неудобный стул во всем здании по адресу Норт-Мичиган-авеню, 400. Почему именно на этот? В кабинете ведь было целых три свободных стула.

— Сэм Койн напал на меня потому, что я пыталась доказать, что он — маньяк из Уикер-парка, — произнесла она.

— Господи, Барвик! — Мэлик хохотнул. — Это шутка?

— Я серьезно.

Мэлик враз забыл обо всех своих неприятностях.

Сэлли начала излагать суть дела, стараясь говорить ровным голосом, чтобы ложь звучала точно так же, как правда:

— Примерно полгода назад я получила анонимную информацию. Звонивший сообщил, что мне следует заняться Сэмом Койном. Он не объяснил почему. Я поискала информацию о Койне и не обнаружила ничего интересного, кроме того, что он увлеченный геймер. Как и я.

— «Теневой мир»?

— Да. Я не стала о нем писать, мужчина позвонил еще раз. Он сказал, что стоит проверить Сэма Койна в игре. Я так и сделала.

— Ты занималась расследованием внутри игры? Как такое возможно?

— Так же, как здесь. В «Теневом мире» есть такие же источники информации и документы, такие же улицы и переулки.

— И что же ты выяснила?

— Что Койн — убийца.

— В игре?

— Да. Он убивает других персонажей, только женщин. Причем способ убийства поразительно совпадает с манерой маньяка из Уикер-парка.

У Мэлика возникло дурное предчувствие — так обычно бывало, когда ему предстояло кого-то уволить.

— Он, конечно, ненормальный, но закон-то не нарушал.

— Да, но потом я сопоставила время, когда Койн совершал убийства в игре, со временем, когда убивал маньяк из Уикер-парка.

— И что?

— Когда Койн убивает в «Теневом мире», на улицах реального Чикаго все спокойно. — Строго говоря, это было не совсем так, но Сэлли не хотелось углубляться в объяснение нестыковок в схеме, составленной Джастином.

— Это ничего не доказывает.

— Согласна. Тогда я позвонила знакомому копу из убойного отдела, который входит в группу по поимке маньяка, и упомянула в разговоре имя Койна.

— И что?

— За Койном стали вести наблюдение. Он будто почувствовал это — убийства надолго прекратились.

— То есть у тебя по-прежнему нет никаких фактов.

— Я стала названивать знакомому каждый день, пока он не сказал мне — неофициально, разумеется, — что личностью Койна занимаются в связи с расследованием убийств маньяка из Уикер-парка.

— И много таких личностей, которыми они занимаются?

— Боже, Стивен, откуда я знаю! Но имя одного из их подозреваемых совпало с тем, на которое вывело независимое журналистское расследование сотрудника ведущей городской газеты.

— Чего ты хочешь?

— А ты как думаешь? Хочу написать об этом.

— О чем, Сэл? — Он начертил в воздухе прямоугольник, изображая передовицу. — «Репортер заявляет, что ее личный враг — печально известный серийный убийца»?

— Какое счастье, что ты не занимаешься заголовками! — сказала она по-дружески насмешливо. — Я обвиняю его не потому, что он на меня напал. Он напал, потому что я могла обвинить его. Я хочу написать статью о том, что Сэм Койн — главный подозреваемый в деле о маньяке.

«Нет, это какая-то шутка», — подумал Малик и сказал:

— Ты знаешь, мне проблем и без того хватает. Откуда такая уверенность, что я готов плюс ко всему повесить на себя иск о клевете от фирмы «Гинсбург и Адамс»?

— Это будет клеветой только в том случае, если я не права насчет Койна. А я права.

— То есть ты полагаешь, что он не подаст на нас в суд?

— Нет, наверняка подаст. Но зато потом, в ходе рассмотрения гражданского иска, за которым будет следить вся общественность, а также громкого полицейского расследования выяснится, что убийца — именно он. «Трибьюн» достанутся все лавры за поимку одного из самых опасных серийных убийц в истории Америки, ну, и как следствие — ты сохранишь работу.

— Дорогая моя, если я отмочу такое, меня вышвырнут из кабинета еще до того, как ты успеешь клубничку в йогурт добавить за завтраком.

— Да, я понимаю, это риск. Но риск в журналистике приносит награды, — сказала Сэлли и добавила: — И сохраняет рабочие места.

— Тогда я стану первым редактором, за которым закрепят этот пост посмертно, — заявил Мэлик. — Если меня не убьют адвокаты «Чикаго Трибьюн» и не перережет горло этот твой маньяк, меня застрелит собственная жена. Мы — газета, а не арена для личной вендетты.

— И потому мы должны сидеть сложа руки, пока убийца разгуливает на свободе?

— Какой убийца, Сэлли? Я тебя прямо не узнаю. Предъяви мне доказательства. Сделай так, чтобы я поверил, что этот парень действительно тот, кем ты его считаешь, а не просто какой-то придурок с нездоровой психикой.

— Именно это я и пытаюсь сделать. Но он хитер. Он убил уже человек двадцать и ни разу не оставил никаких улик. Его надо вывести на чистую воду. Или выманить информацию у кого-нибудь, кто с ним хорошо знаком и может знать правду.

— Вот и отлично. Пусть это будет какой-нибудь другой источник, не анонимный.

Сэлли набрала в легкие затхлого воздуха, наплывающего из ленивого кондиционера, и заявила:

— Койн пытался проникнуть в мой дом, Стивен. Когда я была в нем. Есть только одна причина, по которой он решился на это: он подозревает, что я все знаю.

— Сэлли, я верю, что чутье тебя не подводит, — ответил Мэлик. — Принеси мне настоящий материал, и я охотно его опубликую. Но печатать недоказанные гипотезы, а потом сидеть и сжимать кулаки за то, чтобы они оказались верными, — на это я пойти не могу.

В обед, сидя за рабочим столом, Сэлли встретилась с Джастином в виртуальном кафе «Билли Гоут».

— Попробовать все равно стоило, — пояснила Сэлли. Она не говорила мальчику, что узнала тайну его происхождения. «Создать человека из клеток Сэма Койна! Черенкование какое-то», — подумала Сэлли как-то, переживая очередной приступ цинизма. Джастин пришел бы в ужас, если бы узнал, что ей все известно. Она описала Джастину все подробности встречи с реальным Койном, умолчав лишь о главном своем открытии. Теперь, после ее столкновения с Сэмом лицом к лицу, мальчика не удивляло, что она изменила свое отношение к его теории.

— Ну да, — откликнулся Джастин.

— Надо каким-то образом поймать Койна с поличным. Только на сей раз в реальности. Другого выхода нет.

— Я скоро школу заканчиваю, — сказал Джастин. — У меня будет больше времени. Тогда попробуем выследить его по-настоящему. К тому же я летом получу права.

— Ты в выпускном классе? Я и не знала. Поздравляю. И куда пойдешь в следующем году?

— Никуда. Хочу отдохнуть. Оценки и результаты SAT[26] у меня такие, что могу пойти куда угодно. Но мне еще рано в колледж.

— Чем займешься?

— Буду читать то, что мне хочется, а не то, что в школе задают. Может, съезжу навестить папу.

Сэлли напряглась, вспоминая их ночные разговоры по компьютеру, когда они сидели в машине перед виртуальным домом Джастина, и спросила:

— Это, кажется, в Нью-Мексико, правильно?

— Да. Будет время подумать над тем, кто я. Кем я должен быть. Что я должен совершить. Мне это важно. А все остальное — школа, в частности — только отвлекает.

— Так что ты вроде как будешь искать себя? — Она не сдержалась и хмыкнула.

— В общем да.

— Знаешь, Джастин, не думаю, что мы существуем потому, что должны что-то совершить. Мы должны просто существовать, и все.

— Может, ты и не должна, — отрезал он.

Барвик не поняла: то ли он хотел ее оскорбить, то ли случайно позволил выплеснуться юношескому эгоцентризму. И решила, что верно все-таки второе предположение.

Оставшись один в своем кабинете, Мэлик отодвинул в сторону все материалы и задания, которые должен был проверить, и стал искать информацию о Сэмюэле Койне, сотруднике «Гинсбург и Адамс». Он нашел фотографии мужчины в смокинге на благотворительных ужинах, а также официальные протесты по различным делам от его клиентов в архиве деловых новостей. Красивый, засранец. Совсем не похож на убийцу, но это не означает, что он им не являлся.

Маньяк из Уикер-парка. Неужели она права?

84

Марта была дома одна. Она открыла бутылку дорогого каберне, которую устала приберегать на потом. Наполнила бокал до краев, поставила на кухонный стол и вгляделась в вино, словно в рубиновый магический шар. Не найдя в нем ответа на свои вопросы, она взяла бокал за ножку, сделала маленький глоток, чтобы почувствовать букет, и прикрыла глаза.

Джастина не было. Уже третий раз за неделю. Иногда он не приходил домой ночевать. Что-то она знала, о чем-то подозревала, чего-то боялась — и почти ни о чем не могла с ним поговорить.

Шел десятый час. Где сейчас ее сын? Машины у него нет, велосипед стоит во дворе, но его друзья — немногие, кого он так называл, — старше его и почти все ездят на собственных машинах, быстрых и небезопасных. К тому же за неприятностями далеко ездить не надо — всего в шести кварталах от них находится дом Дэвиса Мура.

У нее начали пропадать вещи. Драгоценности и деньги из спальни. Столовое серебро, которым они никогда не пользовались. Бензин из машины. Старые полуразвалившиеся коробки с чердака, в которых хранились хрустальные вазы и не слишком ценные декоративные безделушки. Она диву давалась, когда он успевает это брать, доказательств у нее не было. Марта даже не была до конца уверена, что вещи берет сын, и потому не устраивала сцен. А может, была уверена, но боялась. Боялась того, что он может сделать. Что он может сделать с ней, если она станет его обвинять.

Пока он бывал в школе или гулял бог знает где по ночам, его комната всегда была заперта на ключ. Когда они с Терри въехали в этот дом, еще до того, как родился Джастин, прежняя хозяйка вручила им связку ключей. Старый параноик, который построил этот дом, вставил дешевые замки во все дверные ручки, объяснила она. Финны никогда не пользовались этими ключами, но держали их в ящике на кухне на тот случай, если кто-то нечаянно захлопнет дверь и не сможет попасть к себе в комнату. Месяца четыре тому назад Джастин забрал ключи от своей комнаты и стал запирать дверь.

Каждый вечер, когда он уходил из дому, Марта проходила мимо его комнаты, направляясь в свою, и проверяла: вдруг он забыл закрыть дверь на замок? Она говорила себе, что даже если в один прекрасный день она окажется открыта, она ни за что не войдет туда, но ей ни разу не представилось случая испытать свою стойкость.

Марта несколько раз просила у сына позволения убраться в его комнате. В ответ Джастин добавил несколько пунктов в собственный список домашних обязанностей. Он каждую — или почти каждую — неделю менял постельное белье. Каждые две недели мыл окна. Вытирал пыль. Однажды даже снял занавески и положил в коридор, чтобы потом отнести в химчистку. Все это, чтобы доказать: ей не придется больше заходить в его комнату. Никогда.

Сегодня вечером ручка поддалась. Марта даже не вспомнила о данном себе самой обещании. Она вошла.

Кровать была не застелена. Все ящики открыты. Из шкафа вываливалось грязное белье. Воздух был какой-то кислый, и к нему примешивалась вонь, от которой у нее защипало в носу. Запах становился сильнее по мере того, как она приближалась к кровати. Ведро было переполнено, куча мусора накрывала его как снежная шапка. Хлопья пыли лежали по всей комнате. Марта ступала медленно и осторожно, как будто пробиралась по затопленному сточными водами подвалу к щитку с пробками.

А ведь она заглядывала в его комнату из коридора всего месяц назад — подобный визуальный контроль он допускал, лишь бы от нее отвязаться. Все выглядело безупречно. Господи, как можно было настолько загадить комнату за такое непродолжительное время!

Она хотела открыть окно, но передумала. Решила не оставлять следов своего присутствия. Вот сейчас найду это и сразу уйду, сказала она себе. Она сама не понимала, что за таинственное это искала — что угодно, но что-то ужасное.

Если бы Марта была не такой доверчивой — видит Бог, жизнь не раз наказывала ее за это, — она бы заметила, что тут попахивает инсценировкой. Незапертая дверь. Неубранная комната. То, с какой легкостью ей удалось обнаружить это прямо на прикроватном столике в открытом футляре. Прозрачные желтые кристаллики просыпались из пакетика на черную поверхность стола. Они были похожи на леденцы. Какие-то самодельные приспособления — Марта могла только догадываться, как именно сын их использует, да еще вместе с ложкой и зажигалкой. Но пользовался он ими точно не раз и не два. Она ничего не тронула.

Марта прикрыла за собой дверь и оставила ее незапертой, ушла в свою комнату и расплакалась.

85

Поступив на службу в полицию, Эмброуз дольше всего не мог привыкнуть к тому, что размышления о насилии, как ни странно, отлично сочетаются с едой. Отвратительные подробности дел, которые он вел, не покидали его, даже когда он ел.

Как всегда по утрам, Эмброуз разглядывал стену с фотографиями и материалами, раздумывал над делом маньяка из Уикер-парка и жевал купленный с лотка бутерброд с яйцом и сосиской. Он был расстроен. Расстроен потому, что с тех пор, как получил наводку на подозреваемого М., Подсвечника, не узнал о нем почти ничего нового. В его группе было не так много людей, чтобы он мог по собственной прихоти организовать круглосуточное наблюдение за подозреваемым, а коллеги не разделяли его энтузиазма относительно Подсвечника. Да и парень оказался не последним человеком в городе. Не то чтобы он был знаменитостью, но его частенько приглашали на благотворительные аукционы и балы. У него, несомненно, было много влиятельных друзей, возможно, даже в высших финансовых кругах. Эти люди могли сильно усложнить жизнь Тедди Эмброузу, если бы Подсвечник узнал, что за ним следят.

Я мог бы и сам это сделать, думал Эмброуз. Я мог бы выследить его без посторонней помощи. Ему вспомнился фильм Клинта Иствуда «Грязный Гарри». Про полицейского, который позволял себе действовать не по правилам, потому что чутье никогда его не подводило. А он чем хуже? Делать в свободное от работы время буквально нечего. Дети приезжают погостить не так уж часто. Пора сдвинуть это дело с мертвой точки. В следующий раз, когда найдут очередную жертву, напуганные жители Чикаго не станут мириться с тем, что ответственный за поимку маньяка только и умеет, что пресс-конференции давать да плечами пожимать. Нет, он этого не допустит, он сам пойдет по следу! Сам распутает это дело. Какой-нибудь журналист, может быть, даже напишет об этом книгу. «Подсвечник» — неплохое название для документального криминального романа. Чем дольше Эмброуз раздумывал, тем больше ему нравилась эта мысль.

Сквозь стеклянную дверь своего кабинета он видел: в участке кипит работа. Кто-то говорил по телефону. Кто-то торопился на выезд. Эмброуз выключил звонок телефона, чтобы ему не мешали сосредоточиться. Сейчас на аппарате бешено мигала красная лампочка. Детектив Дюпри ринулся к выходу, но на полпути сменил направление, подбежал к кабинету Эмброуза, распахнул дверь и выкрикнул, задыхаясь от волнения:

— Лейтенант! У нас есть свидетель!

86

Мэлик обычно проводил большую часть дня в комнате для совещаний, где встречался с менеджерами, редакторами отделов, журналистами. Серая краска на стенах, скрип стульев под собеседниками, запах пота, неизбежный в комнате без кондиционера, — от всего этого его клонило в сон. Так было всегда, но только не сегодня.

— Я видел репортаж по телевизору, — сказал Мэлик, обращаясь к трем корреспондентам, писавшим о маньяке из Уикер-парка, — но все равно, рассказывайте.

Сэлли начала:

— Пять утра. Женщина гуляет с собакой по Дивижн-стрит, недалеко от автострады. Видит мужчину в толстовке с капюшоном, склонившегося над чьим-то телом. Она сказала, что он «застыл над ним в нерешительности». В руке у него было полотенце…

— Шел дождь, да?

Ему ответила Лин Белингем:

— Чуть раньше прошел ливень, а к тому моменту, как женщина пошла гулять с собакой, дождь почти перестал.

— Что еще?

— Мужчина в толстовке слышит ее шаги, бросает на нее беглый взгляд и убегает. Она берет собаку на поводок. Бежит к телу. Видит труп девушки. Звонит по мобильнику в полицию. На теле — ножевые ранения, следы удушения и сексуального насилия. Тело лежало в особой позе. Все признаки налицо.

— Личность жертвы?

— Очевидно, проститутка. Если даже копам известно ее имя, они его не разглашают.

— Улики есть?

— Да, кровь, помимо крови потерпевшей, и еще сперма. В полиции считают, женщина с собакой вспугнула его и не дала уничтожить следы. Да и дождь вовремя прекратился.

— Бог ты мой! А что с подозреваемым?

— Свидетельница не успела его рассмотреть. Сказала только, что он — белый. Но потом выступил Эмброуз и заявил, что они проведут анализ ДНК, сверят результаты со своей базой данных. Подозреваемого надеются определить к концу недели. Представьте, лейтенант сам вышел к журналистам и пообещал!

— Так, хорошо. Мне нужно мнение полиции, слово в слово, затем интервью со свидетельницей и статья о Тедди Эмброузе. Он занимался делом о маньяке с самого первого дня. Еще нужны хорошие фотографии полицейских, осматривающих место происшествия. Только не такие нечеткие и размазанные, как в прошлый раз.

Роли были распределены. Задания получены. Репортеры разошлись. Сэлли осталась.

— Что? — спросил Мэлик.

Она встала, закрыла дверь и произнесла:

— Еще немного, и мы упустим шанс.

— Какой шанс?

— На эксклюзивный материал.

— Выкладывай.

— Сам подумай, зачем Эмброузу публично заявлять, что через три дня у них будет подозреваемый?

Мэлик повернул стул, сел на него верхом, положив руки на спинку, и ответил:

— Потому что он слишком давно занимается этим делом — ожидания завышенные. Кроме того, логично предположить, что этого парня и раньше арестовывали по подозрению в совершении уголовных преступлений и что образец его ДНК есть у них в базе данных.

— Нет, — сказала Барвик. — Он решился на такое заявление потому, что подозреваемый у них уже есть, и им осталось только дождаться результатов анализа ДНК, чтобы убедиться, что это он.

Мэлик все понял:

— Тот тип, который за тобой следил.

— Вот именно!

— Это поспешный вывод. На Эмброуза давят, требуют назвать подозреваемого. После такого заявления его на пару дней оставят в покое, а наседать будут на команду детективов, его подчиненных. Обычные политические игры. Эмброуз поставил на то, что этот мерзавец окажется в их базе данных, вот и все.

Сэлли запустила руку в волосы и нетерпеливо произнесла:

— Стивен, хочешь, я скажу тебе, как все будет? В пятницу или, может, в четверг — вряд ли полиция допустит, чтобы о таком выдающемся успехе написали всего лишь в субботних газетах, — они заявят, что подозреваемым в недавнем убийстве является Сэм Койн. Они не станут упоминать маньяка из Уикер-парка, но всем и так будет ясно, что речь идет именно о нем, поскольку полиция обычно не устраивает пресс-конференции по поводу убийства проституток. Если он не успел бежать из страны, его задержат, но обвинений не предъявят, поскольку в их базе данных нет ДНК Койна. Его ни разу в жизни не арестовывали. Я проверяла. Они возьмут кровь Койна на анализ и, когда его ДНК совпадет с ДНК убийцы, попытаются установить его причастность к остальным убийствам.

— Может, и так.

— Но мы-то уже сейчас знаем, что это Койн. И мы — единственные, кто это знает. Надо дать статью в завтрашний номер. А иначе, если мы дождемся заявления полиции, «Трибьюн» достанется всего лишь роль подпевалы в общем хоре.

Несколько недель назад Мэлик изменил свое мнение о Сэлли Барвик и понял, что она может стать не просто хорошим, а отличным журналистом. Теперь он вновь пересматривал свою позицию. Сэлли могла стать великим журналистом. Великий журналист всегда решителен и честолюбив, всегда готов на отчаянный риск. Сэлли обладала этими качествами, а он нет. Именно поэтому сам Мэлик был всего лишь неплохим журналистом и со дня на день ждал, что его вытряхнут из редакторского кресла.

— Допустим, я дам согласие напечатать твой материал. О чем он будет?

— О том, что журналисты «Трибьюн» вели собственное расследование по делу маньяка из Уикер-парка, в ходе которого вышли на Сэма Койна. Что анализ его поведения в игре позволил обнаружить сходство между реальными и виртуальными убийствами. Что источник в полиции подтвердил: с некоторых пор Койн фигурирует в списке подозреваемых, и, когда они получат результаты анализа ДНК, версия о причастности Койна, по всей вероятности, подтвердится.

— Ты же вроде сказала, что у них нет ДНК Койна.

Она пожала плечами:

— Они вызовут его повесткой в суд, потребуют сдать кровь на анализ. Если он откажется, они убедятся, что находятся на правильном пути. И потом, есть куча других способов получить образец ДНК человека. Кофейная чашка, расческа. Вот увидишь, все сойдется. Просто я хочу написать об этом первой.

— Насколько надежный у тебя источник? — спросил Мэлик, внимательно наблюдая за Сэлли. Она сложила руки крест-накрест на груди и склонила голову. Он попытался вспомнить, чему их учили на семинаре по невербальным средствам коммуникации. Что же может означать ее поза?

Барвик подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:

— Надежный. Но анонимный. Я даже не могу сказать, какую должность он занимает.

— Но мне ты ведь можешь сказать?

— Нет.

— Не расскажешь — не пущу материал в печать.

— Стивен, не обижайся, но на тебя и так сейчас давят со всех сторон. Я готова сесть в тюрьму, чтобы защитить этот источник, но я не хочу, чтобы тебе пришлось делать такой же выбор.

— Сэлли, это же моя работа!

— Это наверняка Койн. Поверь мне. Когда анализ крови это подтвердит, никто не станет задавать вопросы об источнике.

Мэлик задумался. Она предлагает сенсацию года. Все программы новостей, все телеграфные агентства, все газеты страны будут начинать репортажи со слов: «Как сообщает сегодняшний номер газеты «Чикаго Трибьюн»…» Если окажется, что Барвик неправа… что ж, намного хуже ему уже не станет. Если же она права, тогда неважно, что будет с ним. Черт, да через пять минут после ареста он может подняться на этаж к начальству и сообщить им, что увольняется! Он уже будет легендой журналистики.

— Насколько ты уверена в своей правоте?

— Я уверена, — сказала Сэлли. — Мне ведь есть что терять, Стивен, больше, чем кому-либо. А приобрести мы можем очень и очень многое, мы оба.

Мэлик встал и подошел к телефону. Он нажал три кнопки.

— Дон. Собери журналистов. Всех. Немедленно.

87

Бесконечный жаркий день в полицейском участке. Три раза доставляли упаковки с бутербродами, потому что никто не отлучался поесть — не было времени. Ребята висят на телефонах. Дюжина офицеров внесет сверхурочные в ведомости по оплате, но никто из начальства не жалуется. Эмброуз решил, что не встанет из-за стола, пока ему не принесут из лаборатории толстую папку с разноцветными каракулями. Потом он планировал пойти домой отдохнуть, пока специалисты будут загружать эту информацию в компьютер и искать совпадения с другими такими же каракулями в их базе данных. Не найдут в базе данных соответствующей ДНК, перейдут к проверке трех основных подозреваемых — Мясника, Бейкера и Подсвечника. Эмброуз был уверен: пройдет всего несколько часов, и окажется, что интуиция его не подвела.

Сегодня установили наблюдение за всеми тремя и еще за двумя мужчинами, которые казались подозрительными отдельным детективам из его команды. Эмброуз чуть ли не надеялся, что, как только станет известно об имеющемся у них образце ДНК и предстоящем анализе, Подсвечник попытается скрыться. Хотя это было маловероятно. Эта хитрая сволочь наверняка и с места не сдвинется — мол, давайте, попробуйте меня арестовать.

Чьи-то шаги. Гул в комнате детективов становится громче.

— Лейтенант, — позвал его детектив Розас. — Новости по пятому каналу.

Эмброуз выскочил из кабинета. Человек шесть сотрудников стояли на коленях или сидели прямо на полу перед маленьким переносным телевизором. Еще человек двенадцать расположились поблизости и слушали. Эмброуз протиснулся поближе к экрану. Ведущая новостей говорила:

— В завтрашнем номере «Чикаго Трибьюн» опубликует статью о том, что полиция определилась с подозреваемым по делу о маньяке из Уикер-парка и планирует провести задержание в течение ближайших сорока восьми часов. Подробности у Джулии Беккер.

На экране появилась женщина, симпатичная и серьезная. Она стояла на Дивижн-стрит, неподалеку от места, где была найдена последняя жертва, с микрофоном в руке:

— Да, Диана, в завтрашнем номере «Трибьюн» на первой странице будет представлен эксклюзивный материал о результатах длительного журналистского расследования по делу о маньяке из Уикер-парка. Данное расследование, как утверждают представители газеты, вывело их на подозреваемого. Поскольку полиция планирует произвести арест этого человека в ближайшее время, было принято решение напечатать материал уже завтра, хотя расследование нельзя пока считать законченным.

«Трибьюн» утверждает, что подозреваемый — житель Чикаго, Сэмюэль Нэтан Койн. Койн является партнером в процветающей юридической фирме «Гинсбург и Адамс», офис которой расположен на Мичиган-авеню. Представители фирмы, а также сам Койн данную информацию никак не комментируют. Нам не удалось дозвониться в комиссариат полиции, однако это может быть связано с тем, что информация о предстоящей публикации поступила буквально только что. Повторяем, что никаких арестов по данному делу пока не было.

В комнате тут же начали трезвонить телефоны. Наименее опытные полицейские кинулись отвечать на звонки.

Кто-то в студии подал ведущей знак, и она сказала:

— Джулия, напомните нам о событиях, которые сдвинули дело маньяка из Уикер-парка с мертвой точки.

— Диана, сегодня рано утром свидетельница, вышедшая на прогулку с собакой, обнаружила тело убитой Дайдры Торсон, жительницы Чикаго. По словам полиции, свидетельница также видела некоего человека, скрывшегося с места преступления. Если раньше маньяк из Уикер-парка не оставлял никаких следов, то в этот раз были обнаружены следы крови, отличающейся от крови жертвы, а также сперма — этого будет достаточно, чтобы провести анализ ДНК. В полиции считают, что свидетельница спугнула убийцу, и он не успел замести следы.

— Джулия, а почему полиция так уверена, что эта девушка стала жертвой именно серийного убийцы?

— Хороший вопрос, Диана. Полицейские отказались раскрывать детали, однако, судя по выступлениям на утренней пресс-конференции, уверенность, что это именно тот, кого они искали, достаточно высока. Опираясь на анонимный источник в полиции, «Трибьюн» утверждает, что, если анализ ДНК позволит установить причастность Койна к убийству Торсон, его арестуют только на этом основании. Вероятно, в дальнейшем детективы попытаются найти доказательства того, что Койн связан также с произошедшими за последние шесть лет убийствами двадцати молодых женщин.

Ведущая сказала еще несколько слов, а затем пустили запись выступления Эмброуза на пресс-конференции. Лейтенант нажал на кнопку и не отпускал, пока звук не пропал совсем. Руки сжались в кулаки, на бледном лице начал проступать румянец. Он повернулся к своим сотрудникам.

— Я хочу знать две вещи, — прорычал он. — Первое: кто из вас, идиотов, общается с этой чертовой газетой?

Присутствующие начали подозрительно коситься друг на друга. Кое-кто опустил голову. В мгновение ока атмосфера в участке превратилась из праздничной в напряженную.

Эмброуз окинул всех сердитым взглядом.

— И второй вопрос: кто, вашу мать, такой этот Сэмюэль Койн?

88

Телефон надрывался уже несколько часов подряд, но Сэм не отвечал. Он играл: сидел, облокотившись на столик, представлявший собой прикрученную к алюминиевым ножкам доску для серфинга, в виртуальном баре «Каймановы острова», оформленном в тропическом стиле, и угощал выпивкой трех женщин, одновременно изучая их и выбирая.

Их звали Алиса, Эмми-Лу и Робби. У Робби были рыжие волосы. Она, очевидно, создавала свой персонаж с помощью новой программы — картинка была великолепная. Когда она поворачивала голову, пряди густых волос колыхались, как настоящие. Ресницы походили на веер, белые зубы сверкали между сочными губами. Девушки оживленно болтали, но Сэм не давал себе труда прислушиваться.

Девушки постоянно переводили разговор на темы из реального мира, и это сильно портило Сэму настроение. Он терпеть не мог, когда «Теневой мир» воспринимали как чат. То, что происходит в реальности, здесь не имеет значения. Когда играешь, надо забывать, как зовут президента, какие акции растут на бирже, какая бейсбольная команда вышла на первое место в финале. Здесь у нас свой президент. Своя фондовая биржа. Свои бейсбольные команды. Когда же они наконец перейдут к новостям виртуального пространства?

— Робби, Алиса, вы смотрели новости? — возбужденно спросила Эмми-Лу. — Думаю, завтра его уже арестуют. Или даже сегодня.

— Эмми-Лу, ты не представляешь, какое я испытала облегчение, — отозвалась Робби. — С семнадцати лет я ни на секунду о нем не забывала и жила в постоянном страхе…

— Удивительно, что они вот так взяли и назвали его имя по телевизору, — заметила Алиса. — Я бы на его месте тут же смылась куда-нибудь в Мексику.

— Алиса, я уверена, полицейские окружили дом, где он живет, — сказала Робби. — Собственно говоря, его, возможно, задержали сразу после выпуска новостей.

Сэм отчаянно скучал и только поэтому спросил:

— Робби, о ком это вы говорите?

Алиса засмеялась:

— Сэм, ты что, весь день из игры не вылезал? Какой ты дурашка! О маньяке из Уикер-парка. Полиция знает, кто он. Его вот-вот должны арестовать.

— Кстати, его тоже зовут Сэм, — добавила Эмми-Лу. — Сэм Койн. — Она хихикнула. — Надо было спросить, как твоя фамилия — на всякий случай, — но я не думаю, что серийный убийца стал бы терять время на компьютерные игры, когда в его дверь того гляди постучится полиция.

Какого черта?

Тук. Тук. Тук.

Не может быть.

Из-за двери раздался голос:

— Мистер Койн? Откройте, полиция.

Сэм выскочил из-за компьютера и тут же набрал домашний телефон Боба Гинсбурга.

— Я несколько часов пытаюсь до тебя дозвониться! — заорал в трубку Боб.

— Они у меня под дверью, Боб! Господи боже!

— Мистер Койн? — донеслось из-за двери. — С нами комендант здания. Он откроет своим ключом. Пожалуйста, лягте на пол и положите руки за голову, чтобы мы их видели.

— Сэм, в чем дело? — надрывался Боб.

— Не знаю! Боже! Пришли ко мне кого-нибудь, Боб!

— Куда тебя повезут?

— Понятия не имею.

Щелкнул дверной замок. Дверь распахнулась и ударилась о стену.

— Лежать! Лежать! На пол, быстро! На пол!

В «Теневом мире» Алиса, Эмми-Лу и Робби продолжали обсуждать потрясающие новости, а их виртуальный собеседник, двойник Сэма, время от времени молча поднимал кружку пива и подносил ее к губам. Программа повторяла это действие автоматически.

89

Сэлли не могла признаться в этом никому из сотрудников газеты, но она нервничала. Очень нервничала. Те, кто был на ее стороне, подходили, спрашивали, не боится ли она. Она только отрицательно мотала головой и смеялась. На знаменитой страничке в интернете, «Внимание, Мэлик», высказывались предположения, что, назвав имя Сэма Койна, никому не известная журналистка Сэлли Барвик не только загубила свою карьеру, но, возможно, подставила под удар кое-кого из руководства. Не успев переварить потрясающую новость, коллеги Барвик устроили тотализатор: против нее ставили два к одному.

Сэм Койн согласился сдать кровь на анализ.

Сразу после того как новости о предстоящей публикации прозвучали по телевидению, Барвик вызвали в полицию для дачи объяснений. В присутствии адвоката «Трибьюн» она отказалась назвать свой источник в полиции, но рассказала, что именно будет написано в статье. В частности, упомянула о том, как Койн нападал на женщин в «Теневом мире», о взаимосвязи между убийствами, которые Койн совершал в игре, а серийный убийца в реальности, а также о неудавшемся нападении Койна на ее дом. Сэлли была еще в участке, когда туда доставили Койна в сопровождении четырех полицейских, без наручников и с тремя адвокатами (в том числе Бобом Гинсбургом, как отметил адвокат «Трибьюн»). Она спряталась за автоматом с кока-колой и сидела там до тех пор, пока вся группа не скрылась в комнате для допросов.

Койна допрашивали три часа и отпустили, поскольку он согласился сдать кровь на анализ. Узнав об этом, Сэлли почувствовала, как все внутри у нее скручивается, словно отжимают мокрое полотенце. Она-то была уверена, что его адвокаты станут препятствовать любым действиям, на основании которых ему могут предъявить обвинение. И вот теперь, на следующий день, в два часа, выясняется, что, возможно — и даже скорее всего, — в ближайшее время появятся доказательства, что она была неправа насчет Койна. Поистине в истории журналистики еще не бывало настолько стремительного крушения блестящей карьеры!

Мэлика никто из сотрудников редакции сегодня не видел. «Ну теперь с ним покончено, — шептались люди в коридорах. — Эта история с Сэмом Койном станет последней каплей. О чем он вообще думал? И о чем только думала Барвик? Конечно, все знают, что она немного не в себе — никакой личной жизни, только работа и эта дурацкая компьютерная игра, но такой глупости — фактически самоубийства — даже от нее никто не ожидал. Может, ее кто-то подставил? Слил заведомо неверную информацию? Один из тех, кто точил зуб на Койна?.. Не исключено также, что ее просто использовала какая-нибудь контора, проигравшая судебный процесс по вине адвокатов из фирмы «Гинсбург и Адамс». Надо поднять все дела с участием Койна за последние несколько месяцев. Особенно внимательно посмотреть те, в которых «Гинсбург и Адамс» выступали на стороне истца; начать с самых громких решений и изучить их все до одного. Нам это понадобится, когда анализ крови докажет невиновность Койна и надо будет печатать опровержение. Новый главный редактор наверняка оценит наши труды и предусмотрительность. Черт возьми, новым редактором могут назначить даже кого-нибудь из нас…»

Слухи распространялись настолько быстро, что одна компания из штата Айова, занимающаяся сбытом сельскохозяйственной продукции, которая в прошлом году проиграла судебный процесс и выплатила сто миллионов долларов своему конкуренту (интересы конкурента представлял не кто иной, как Сэм Койн), поспешила сообщить прессе, что они не имеют никакого отношения к обвинениям в адрес Сэма Койна. Хотя их никто об этом не просил.

Были и другие слухи. Сайты в интернете пестрели неподтвержденными сообщениями из анонимных источников о сексуальной распущенности Сэма Койна и его пристрастии к извращениям.

Сэлли позвонила Джастину — не в игре, а в реальности. Свободную руку она держала на рычаге на случай, если к телефону подойдет его мать. Он подошел сам.

— Так захотелось с кем-то поговорить! — вполголоса сказала она. — У меня дурное предчувствие.

— Все будет нормально.

— Мне начинает казаться, что мы были неправы.

— Мы правы.

— Но что, если он не убивал Дайдру Торсон? Если это какой-нибудь подражатель, и Койн спокойно сдал кровь, так как знает, что это сделал не он?

— Если образцы крови не совпадут, это докажет только, что он не совершил последнего убийства.

— Да, но моей карьере придет конец. И мне вчинят судебный иск на триллион долларов. Может быть, даже посадят за неуважение к органам правопорядка или что-нибудь в этом роде, потому что у меня на самом-то деле нет никакого источника в полиции. А если сказать им об этом, мне не поверят.

— Ты беспокоишься о том, чего еще не произошло.

— Но произойдет, Джастин. Разве ты не понимаешь ситуации? Он согласился сдать кровь. Зачем ему так поступать, если он знает, что виновен?

— По многим причинам. Может, у него раздвоение личности, и он не помнит, что совершил.

— Да ладно тебе!

— Или, может, он собирается оспаривать доказательства. В отношении ДНК на это мало кто решался, но я читал о многих процессах, к примеру, о суде над О. Джеем,[27] когда обвиняемые в убийстве выходили сухими из воды, потому что доказывали несостоятельность улик. Или не стопроцентную точность исследования. Вот увидишь, его адвокат скажет в суде: «Разве мой клиент стал бы сдавать кровь, если бы знал, что на основании анализа ему могут быть предъявлены обвинения?» Правда, присяжных теперь не так-то просто на этом провести, но, если ему больше не на что надеяться, он может и попытаться.

— Господи, как мне плохо! — Сэлли пробежалась пальцами по клавиатуре, проверяя, не появились ли у телеграфных агентств какие-нибудь новости.

В этот момент по дальней части комнаты прошел шепоток, люди вставали со своих мест. Вошел Стивен Мэлик. Вид у него был решительный. Десятки глаз впились в его лицо, пытаясь понять, какие новости оно скрывает. Любопытство журналистов было возбуждено настолько, что они, казалось, вот-вот начнут его ощупывать, как страницы с брайлевской печатью. Проходя мимо рабочего места Сэлли, он не остановился, но пощелкал пальцами у нее перед носом.

Она положила трубку и последовала за ним в его кабинет. По редакции «Трибьюн» тут же пополз новый слух: все были уверены, что Мэлика уволили и Сэлли уходит вместе с ним. Достигнув десятого этажа, слух успел обрасти подробностями: Мэлика якобы уже выдворила из офиса вооруженная охрана.

Но тут выяснилась правда. Ее передавали из уст в уста тоже шепотом.

— Тебя уволили? — спросила Сэлли у Стивена в кабинете.

— Начали именно с этого, — ответил он хриплым, усталым, полным разочарования голосом. — Стали говорить, что я повел себя безответственно. Что принцип нашего издания — «сдержанность и противовесы», он должен был подсказать мне, что материал о Койне пускать в печать преждевременно. Я нарушил этот принцип и тем самым предал их доверие, или предал доверенное мне дело, или доверился предателю. В общем, что-то там про доверие и предательство.

Сэлли не перебивала его, только умоляла глазами продолжать: так что же, увольняют ее или нет?

— Потом они сказали, что вся эта история с Койном — лишь одно из звеньев в цепи печальных событий. Они крайне разочарованы и хотели дать мне шанс, но теперь их терпение лопнуло. В этом нет ничего личного, и можно обсудить финансовую сторону моего контракта, а если у меня есть какие-то накопления, пусть даже скромные, плюс пенсия, плюс индивидуальный пенсионный счет и тому подобное, это даст мне возможность уйти на покой и жить с комфортом. Ведь в моем возрасте да еще после такого скандала мне трудно будет куда-нибудь устроиться, даже если они постараются дать максимально мягкую формулировку в официальном сообщении. Кроме того, мне посоветовали срочно искать адвокатов, поскольку гражданский иск неизбежен.

— Боже мой, Стивен, мне так жаль! — воскликнула Сэлли. В носу защекотало, она чувствовала, что вот-вот разрыдается.

— А потом они взялись за тебя. Мол, тебе, конечно, тоже достанется, но ты все-таки молодая и такая талантливая и в конечном итоге сумеешь выкарабкаться. К примеру, напишешь книгу-исповедь или что-нибудь в этом роде.

— Значит, нам обоим крышка, — сказала она.

Ей, как ни странно, даже слегка полегчало.

— А вот и нет!

— Как это?

— А вот так. Пока они вещали, появились свежие новости. ДНК Койна совпала с ДНК убийцы.

— Господи, значит, это все-таки был он? — прошептала она, понимая, что теперь точно разревется.

— Это был он! — Мэлик рассмеялся. — Ты бы видела лица этих сукиных детей! Если бы не коричневые кресла, клянусь, они не смогли бы скрыть, что обделались.

— Боже мой! — Сэлли кинулась к нему и крепко обняла. — Я так за тебя рада! За себя тоже рада, но за тебя больше.

— Барвик, — сказал он, отстраняя ее от себя, чтобы взглянуть ей в глаза, — я должен спросить… Почему же ты так удивлена?

90

Дэвис давно заметил, что люди, живущие на Среднем Западе, так привыкли жаловаться на погоду, что делают это, даже если погода хорошая. Опустится в августе температура до плюс двадцати двух — двадцати пяти, да еще вечерами легкий ветерок подует — и готово: все говорят, что стало холодно, и таскают с собой куртки. Если три дня подряд солнечно — начинают переживать за свои лужайки. Если февраль выдался теплым, значит, летом некуда будет деться от жары и духоты.

А вот плохую погоду они всегда воспринимают с оптимизмом. Даже если в день свадьбы небо затянуто тучами, то в церкви кто-нибудь из гостей непременно скажет с умным видом, что прямой солнечный свет будет проходить сквозь облака, как сквозь фильтр, и от этого на лицах не будет теней и фотографии получатся просто великолепно.

День выпуска в школе Нортвуд-Ист выдался дождливым. С самого утра мелкая изморось сыпалась с неба, периодически сменяясь ливнем — люди тут же бросались врассыпную, словно их настигали не капли воды, а пули. Церемонию перенесли в спортивный зал, где не хватало ни мест, ни свежего воздуха для учащихся, их родителей и прочих родственников. Преподаватели в этом году пообещали не затягивать церемонию. Однако никто не знал, как этого добиться. Директор, представитель выпускного класса и почетный гость школы — выпускник Нортвуд-Ист, который когда-то играл на Бродвее, а ныне снимался в целом ряде умирающих комедийных сериалов, — все решили для себя: пусть оргкомитет пытается экономить время, но, разумеется, не на их речах.

Полгода назад учителя считали, что у Джастина есть шанс побороться с Мэри Сибом за право выступить в день выпуска. Шанс небольшой: Мэри Сибом отличалась прилежанием и усидчивостью, ее уже приняли в Гарвард, а Джастиново прилежание даже в интересующих его предметах было отнюдь не постоянным. И все же он был вундеркинд и, безусловно, самый одаренный ученик школы. Поэтому, когда начался последний семестр, в учительской раздавались голоса, что Джастин может получить это почетное право, если сдаст на все пятерки экзамены АР[28] и если Мэри Сибом срежется на высшей математике (этим опасением она поделилась со своим консультантом, миссис Сайкс, — известной болтушкой).

Но вышло все по-другому. Мэри Сибом сдала высшую математику с той же легкостью, что и остальные предметы, а Джастин, вдруг резко охладевший к учебе, скатился до троек и четверок с минусом. Это все наркотики, говорили преподаватели. Им уже не раз приходилось видеть подобное.

По оценкам Джастин сполз на пятнадцатое место в классе, однако и с этими результатами вполне мог поступить в отличный частный университет. Но он вообще никуда не стал подавать документы. «Я решил годик отдохнуть», — сообщил Джастин одному из учителей. Это все плохо кончится — таково было единодушное мнение в школе.

В то утро Дэвис сказал Джоан, что хотел бы посетить церемонию.

— Я пойду с тобой, — заявила Джоан.

И теперь они наблюдали за происходящим из-за открытых дверей в спортзал вместе со скучающими отчимами и заядлыми курильщиками. Мало кто узнал Дэвиса, а те, кто узнавал, давно забыли о неприятной истории с ним и сыном Марты Финн. «Мы пришли, чтобы поздравить мальчика Нэда и Эллы», — сказал Дэвис одной паре, своим бывшим пациентам: они единственные спросили, что он здесь делает. Слава богу, они не стали интересоваться, кто такие Нэд и Элла.

Ученики в синих мантиях и академических шапочках сидели в алфавитном порядке на складных стульях. Родители теснились на трибунах. У них над головами красовались растяжки, оставшиеся после спортивных соревнований. Они висели неподвижно, и только временами, когда из вентиляционного отверстия вырывалась струя воздуха, отгибался краешек, похожий на плавник дельфина. Стоило кому-то кашлянуть или чихнуть, эхо разносилось по всему залу. Между южным выходом и запасным спортзалом — комнатой для борьбы, как ее еще называли, — выстроились огромные очереди в туалет. Родители посообразительней пользовались удобствами в раздевалках.

— Сегодня для всех нас особенный день! — Этими банальными словами Мэри Сибом начала свою речь. — Сегодня наш последний день в школе. Для кого-то на этом заканчивается научная карьера. Для кого-то — карьера спортивная. И для всех нас начинается свобода. Восемнадцать лет мы были людьми, у которых не было права выбора. Конечно, мы могли принимать незначительные решения: в какой цвет выкрасить свою комнату, на каком инструменте играть в школьном оркестре, попробовать себя в качестве болельщицы или танцовщицы в группе поддержки, участвовать в викторинах или школьных дискуссиях, выдвинуть свою кандидатуру в школьный совет или нет, выбрать уроки токарного мастерства вместо столярного. Но когда дело касалось действительно важного в нашей жизни, у нас выбора не было. И вот сегодня это изменится.

В этом зале присутствует тысяча сто двенадцать выпускников — и столько же разных судеб. Каждый из нас способен изменить этот мир. Каждый может быть услышанным. Каждый может помочь ближнему, а может нанести ему вред. Может многого добиться или остаться никому не известным. Может быть великодушным, отважным, неудержимым, сильным, милосердным, заботливым, жестоким, бессердечным, артистичным, творческим, плодовитым, неразборчивым в связях — раздалось дружное гиканье, — благодетельным, устрашающим, любящим, предусмотрительным, робким, ведущим за собой, правдивым, справедливым, щедрым, законопослушным, добрым. Никогда у нас не будет больше возможностей для выбора, а значит, и большей свободы, чем теперь. С каждым днем, начиная с нынешнего и до дня нашей смерти, возможностей выбирать будет становиться все меньше и меньше. А потому призываю вас, сегодняшние выпускники Нортвуд-Ист, мои друзья, мои одноклассники: выбирайте с умом!

Мэри продолжала говорить. Дэвис взглянул на часы. Семь минут. Десять минут. Влажная одежда прилипла к телу. Мужчина, стоявший позади него, часто дышал, издавая носом легкий свист. Дэвис чуть продвинулся вперед. Очередь в мужскую уборную выросла теперь человек на двенадцать, а Мэри, похоже, так и не собиралась закругляться. Дэвис и сам стал подумывать, что неплохо бы сходить в туалет. Он даже готов был взять Джоан за руку и предложить ей уйти.

Из зала в фойе вышла Марта Финн. Люди расступались, давая ей пройти. Широко распахнутые глаза, кожа натянута на худом, искаженном злостью лице. Она выглядела сильно постаревшей. Дэвис не мог вспомнить, сколько лет прошло с их последней встречи; но ведь не так уж много? Ей надо показаться врачу. Нездоровую бледность ее лица одной лишь яростью не объяснишь.

— Доктор Мур, — прошептала она сквозь зубы. Глазами она указала ему на стеклянные двери, ведущие на улицу. Он кивнул и пошел за ней, но прежде коснулся руки Джоан: ей лучше остаться, он скоро придет, все будет хорошо.

Они оказались на улице, под узким навесом. В нескольких метрах от них стучал по бетону дождь. Марта обхватила себя руками, поежилась и заявила:

— Я знаю, что вы видитесь с моим сыном. — Она произносила слова с безапелляционностью человека, принявшего какое-то решение. Именно оно давало ей силы говорить и в то же время препятствовало гневу вырваться наружу.

— Он приходил ко мне, — признал Дэвис. — Это было после того, как вы сообщили ему, что он — клон. Мы поговорили.

— Он изменился с тех пор, как вы стали встречаться. Вы знали, что он употребляет наркотики?

Дэвис вздрогнул:

— Наркотики? Бред! Быть этого не может.

Марта осталась при своем мнении:

— Это вы давали ему наркотики?

— Конечно же, нет.

— Вы пытались его остановить?

— Миссис Финн, уверяю вас, я понятия не имею, о чем вы говорите. Джастин не употребляет наркотики, — сказал он и тут же засомневался. Она говорила так убежденно. Может, поймала с поличным? Так ли уж хорошо он знает Джастина, чтобы быть уверенным? Сколько времени они проводили вместе? «Заметил бы я, если бы Джастин подсел на наркотики? — спросил он себя. — Да, да. Разумеется, заметил бы».

— Я не знаю, что делать, — всхлипнула она. — Я так напугана. Я боюсь его. Боюсь того, что он может сделать. Сам с собой. Со мной. Еще с кем-нибудь. — Она посмотрела Дэвису в глаза. — И я ничего не могу сделать, даже сказать. Как получилось, что он чувствует себя совершенно уверенно, а я так сомневаюсь в своих силах?

Дэвис пытался повиниться: ему очень жаль, неправильно было встречаться с Джастином у нее за спиной. Он не искал оправданий. Не стал объяснять, зачем они с Джастином виделись. Что у них были за секреты. К его большому изумлению, она приняла его извинения, кивнула и скрылась в фойе, направляясь обратно в зал.

— Она странно выглядит, — заметила Джоан, когда он вернулся. — Чего она хотела?

— Признания вины. Пойдем отсюда, Джоан.

— Ты в порядке? — спросила она.

Дэвис едва заметно качнул головой, ничего не объясняя.

Выйдя из толпы, они надели куртки. К ним подошла девчушка с льняными волосами, лет пяти, в розовом платьице.

— Простите, — обратилась она к ним.

— Да?

— Один мальчик попросил отдать вам это. — Она протянула Дэвису программку церемонии.

— Какой мальчик? — спросила Джоан. Девочка пожала плечами.

Дэвис развернул сложенный пополам буклет. Там было написано:

«Сент-Пол-роуд, 415. 11:00. Сегодня».

91

— Спасибо, что пришли, — сказал Джастин. — Заодно и отпразднуем. — Он раскинул руки. — Поздравляю! Мы все-таки сцапали мерзавца.

Вокруг, бросив прямо на мокрый песок одеяла, лежали, обнявшись, парочки. Приглушенные вскрики вперемешку со звуками музыки подсказывали, что вечеринка по случаю окончания школы, начавшись на Сент-Пол-роуд, 415, переместилась на пляж.

— Разве мне есть что праздновать, Джастин? — поинтересовался Дэвис.

— Ну конечно. Койна арестовали и, если верить газетам, уже признали виновным. Цитирую: «Суд, вероятно, будет простой формальностью».

— А как же твоя теория?

— В каком смысле? — Джастин улыбался, как комик, который ждет, пока до аудитории дойдет его шутка.

— Ты же говорил: пока Койн убивает в «Теневом мире», он не чувствует потребности убивать в реальности. Разве Койн не совершил убийство в игре совсем недавно? В тот вечер, когда он напал на Сэлли?

— Ну, это же не точная наука, — усмехнулся Джастин.

— Ерунда. Вся твоя теория о маньяке в реальности — убийце в «Теневом мире» — ерунда. — Он отвернулся и вдавил ботинок во влажный песок. Остался четкий отпечаток, был виден каждый бугорок и каждая впадина его подошвы. — Я знаю, что это сделал ты, — будто нехотя сказал Дэвис, понимая, что обвинение уже нельзя взять назад. Теперь между ними все изменится.

Дэвис готов был признать, что у него нет никаких доказательств. Более того, пока эта мысль не пришла ему в голову, он даже представить себе не мог, что Джастин на такое способен. Конечно, он читал отчеты о психическом развитии Джастина и волновался когда-то, узнав об исчезавших в окрестностях дома Финнов домашних животных. Они с Джоан постоянно спорили: повторит ли Джастин судьбу донора? И все же такой вариант развития событий казался им маловероятным. В глубине души Дэвис никогда не допускал даже мысли о том, что их самые черные страхи станут реальностью.

И вот правда обрушилась на него, и он уже начал с ней смиряться. Сомнения овладели им, едва он услышал от Марты Финн, что Джастин употребляет наркотики. Матери чувствуют своих сыновей. Джастин не принимал наркотики, но с ним действительно творилось неладное.

С того самого дня, когда Джастин постучал в его дверь, их объединяли не факты и доказательства, а некие априорные истины. Одна из них: Сэм Койн убил Анну Кэт, дочь Дэвиса. Наверняка было правдой и то, что он убивал других девушек. Целый год они с Джастином хранили эту страшную тайну. Ею ни с кем нельзя было поделиться, и Дэвис воспринимал это как кару. Кару за то, что он так эгоистичен. За то, что он плохой муж и посредственный отец. Когда-то идея найти и разоблачить убийцу Анны Кэт стала его религией; но прошло время, и он сделался безропотным, как монах, и молчаливое знание правды было ему единственной наградой. У них с Анной Кэт остался один, последний секрет — лицо и имя ее убийцы.

Но он не учел, что есть еще и Джастин, который подобно евангелисту стремится донести до людей правду любой ценой.

— Я хотел обо всем вам рассказать, — проговорил Джастин.

— Не лги! — отмахнулся Дэвис.

— Нет, серьезно. Мне казалось, что вам будет легче, если я ничего не скажу. Но все равно собирался. Потому что мы еще не закончили.

— Нет, Джастин, нет. Все кончено. Остался только один вопрос: как теперь все исправить.

Джастин рассмеялся и помотал головой:

— А вам кажется, что надо что-то исправлять? Человек, который убил вашу дочь, сядет в тюрьму, возможно, до конца своих дней. Не за убийство Анны Кэт, но все же…

— За убийство, которого он не совершал.

Джастин вскарабкался на дюну и посмотрел на озеро. В темноте оно лишь угадывалось по белым барашкам волн.

— Помните, мы говорили о том, что одно сознание может существовать одновременно в двух телах? — произнес он с высоты. — Я чувствовал его. Когда я убивал ту девушку, я чувствовал Койна. Я понимал его. Понимал, почему он ощущал потребность делать это. Почему маньяк из Уикер-парка вновь и вновь выходит на охоту. Я осознал, каково это — не иметь возможности справиться с собственными желаниями, быть куклой в руках у неведомой силы. Мне было жаль девушку. Правда. Но когда я начал, я испытал что-то вроде азарта. Остановиться было невозможно, так же, как… как перед оргазмом.

Дэвиса затошнило. Он согнулся над высокой травой.

— Простите, — сказал Джастин. — Понимаю, вам тяжело это слышать. Но разве вы не хотели бы узнать, как все было? Мне не известно, почему Койн выбрал именно Анну Кэт, но как только он это сделал, назад пути не было — она должна была умереть. Это было неизбежно, как… как удар молнии. И ни он, ни она не могли противиться неизбежному. Я думал, вас это утешит.

Дэвис ничего подобного даже вообразить не мог.

— Мы должны пойти в полицию, — с трудом выдавил он.

Джастин сбежал с дюны.

— Что, сейчас? И что мы получим в итоге? Койна выпустят, и он снова пойдет убивать. Посадят вас, возможно, пожизненно. Разве это справедливо? По отношению к вам? К Анне Кэт? К вашей жене? К родителям тех дочерей, которых Койн убил или убьет в будущем, если вновь окажется на свободе? Я ведь объясняю. Я почувствовал это: он не остановится.

— А как же справедливость в отношении Дайдры Торсон?

Джастин с шумом втянул носом воздух.

— Вот именно поэтому я и говорю, что мы не закончили. — Его глаза блестели, словно в них переливались слезы. — Доктор Мур, я знаю, что Сэм Койн не перестанет убивать, потому что теперь, когда я убил сам, я тоже не смогу остановиться. — Джастин взял в руку комок слежавшегося песка и принялся крошить его. Он начал объяснять, что задумал, и к тому моменту, когда мальчик закончил говорить, Дэвис не сомневался: именно так все и будет.

Джастину семнадцать

92

Барвик считала, что писать надо только правду, но вся правда никому не известна. Так учил ее еще Большой Роб, и это правило было применимо не только к детективным расследованиям, но и к журналистике. Оба этих занятия предполагают необходимость фиксировать только те факты, которые помогают разобраться в ситуации, и оставлять за кадром то, что затемняет общую картину. Она отлично помнила беседу с военным корреспондентом, только что вернувшимся с войны, отгремевшей не так давно на Востоке: «Я мог бы каждый день присылать по статье, рисуя радужные картины возрождающейся жизни, — сказал он тогда. — Действительно, открывались школы, принимали больных восстановленные госпитали, люди возвращались в свои дома. К управлению страной впервые были допущены женщины, экономика набирала обороты, у людей появилась твердая вера в светлое будущее страны. И в моих статьях не было бы ни слова лжи. Но, на мой взгляд, смотреть следовало глубже, поэтому мое служение правде заключалось в том, что я писал о взорванных автомобилях, терактах и убийствах, коррумпированных политиках и продолжающихся религиозных конфликтах. Такова была реальность, и мой долг состоял в том, чтобы рассказать об этом, пусть даже поступившись менее значительной правдой. Черт побери, да на том пятачке, что выделяют под колонку, не расскажешь всей правды даже о потерявшемся котенке!»

В ресторанчике, расположившемся у реки Огайо, сидя на широкой террасе из красноватых досок за бутербродами и бокалом белого вина, Сэлли отвечала на вопросы робкой молодой журналистки из «Цинциннати Инквайер». Только что вышедшая книга Сэлли, «Маньяк из Уикер-парка: разоблачение самого страшного серийного убийцы Америки», лежала посередине стола между тарелками.

— Как вы думаете, почему Сэм Койн убивал? — спросила журналистка. Ее звали Эллис.

— Трудно сказать, — ответила Барвик. — Мне кажется, временами им овладевало непреодолимое желание, с которым он был не в силах совладать, но при этом действовал на редкость осознанно. Он не жалел времени на то, чтобы придать телу нужную позу и уничтожить следы преступления, а меня преследовал только потому, что я грозила ему разоблачением. Он стал убийцей не от отчаяния. Он был в отчаянии оттого, что слишком многое мог потерять, если бы его поймали.

— И это самое захватывающее в вашей книге, — сказала Эллис. — Койн вел столько параллельных жизней! Уважаемый юрист, преданный сын, эротоман — это только те ипостаси, которые он не скрывал от людских глаз…

— Совершенно верно.

— …но помимо этого он был насильником, убийцей, и все это Койн воспроизводил в «Теневом мире».

— Именно об этом мне было интереснее всего писать, — объяснила Сэлли. — Я сама играю в «Теневой мир», и я «реалистка», поэтому как никто понимаю, каково это — вести несколько жизней.

Эллис улыбнулась:

— А что, скажите, представляют собой ваши другие жизни?

— Ну, в одной из них, например, у меня есть парень, — пошутила Сэлли, имея в виду приходившего к ней во сне Эрика Лундквиста и рано повзрослевшего виртуального Джастина. — Если серьезно, цель «реалиста» — не иметь никаких секретов. Хотя бы от себя.

Эллис приподняла брови и попросила:

— Так может быть, в ходе рекламной компании книги вы раскроете личность вашего загадочного героя — Кондуктора? Может, даже в этом интервью? — добавила она с надеждой.

«Кондуктором» Сэлли называла в книге свой «полицейский источник», якобы потому, что тот всегда назначал ей встречу в автобусе для туристов, курсировавшем по центру города.

— Нет, нет, — ответила Сэлли и взяла бокал с вином. — Я обещала, что никогда этого не сделаю.

Барвик подозревала: многие полицейские догадываются, что «Кондуктор» — это выдумка. Правда, они никогда об этом не расскажут, потому что тогда придется признать, что Сэм Койн не был в числе подозреваемых. И Эмброуз, и начальник полиции, и мэр предпочитали молчать, чтобы общественность продолжала считать, что и без разоблачающей статьи Койна вот-вот должны были арестовать. Нежелание Барвик называть имя своего несуществующего источника оказалось на руку городским властям.

О Джастине Финне в книге не упоминалось.

До того как отправиться погостить к отцу, он в последний раз встретился с Сэлли в «Теневом мире», и они договорились хранить тайны друг друга.

— Тебе не тяжело будет жить с этим? Не напрягает, что все так вышло? — спросил виртуальный Джастин. Они сидели на короткой изгороди вдоль пляжа на Норт-авеню и смотрели, как несколько персонажей, молодых и подтянутых, играют в волейбол.

Сэлли сказала:

— Иногда приходится лгать, чтобы сберечь правду. Это как рубить зараженные деревья, чтобы спасти лес, или отстреливать больного оленя, чтобы спасти все стадо. Сэм Койн убил Дайдру Торсон. Он — маньяк из Уикер-парка. И это правда. Если бы узнали о тебе, это запутало бы следствие, и правда выглядела бы уже не такой очевидной. Адвокаты Койна воспользовались бы этим фактом на суде: если такой ДНК обладают два человека, это ставит под сомнение вину их подзащитного. — Она наблюдала за купающимися персонажами, отмечая, как реалистично они качаются на волнах. — Но мы с тобой знаем, что только один из этих двух людей настоящий убийца.

Виртуальный Джастин кивнул.

Они встали и собрались уходить, но замешкались на мгновение. Сэлли притянула его к себе — лицо персонажа Джастина было так близко, что заняло весь экран. Они неуклюже поцеловались — похоже, он никогда раньше не целовал девушку в «Теневом мире» — и разошлись в разные стороны: Джастин в сторону пригорода, Сэлли обратно в город.

Приветливое солнце Цинциннати выглянуло из-за белого облачка. Темные щеки Сэлли тут же стали горячими. Ресторанчик постепенно заполнялся посетителями, заглянувшими пропустить по стаканчику после работы, гул нарастал, из-за барной стойки то и дело выносили подносы с выпивкой и закуской.

— Простите, что задаю вам такой вопрос, — извинилась Эллис. — Я сама не играю. А что делает в данный момент виртуальная Сэлли Барвик? Сидит и беседует с моей компьютерной версией? В виртуальной копии этого ресторана?

— Она действительно находится в виртуальном Цинциннати, — ответила Сэлли, — и занимается продвижением книги о Сэме Койне: «Убийца из виртуального Чикаго».

Щурясь в лучах яркого солнца, Барвик вдруг позавидовала своей экранной копии: в ее опусе было куда меньше вымысла, чем в книжке реальной Сэлли.

93

Десятки лет на этот тонкий золотистый ковер проливали спиртное, коку, кофе, и теперь он был фисташкового цвета шести разных оттенков. В комнате стоял отвратительный запах. Поскольку этот номер (равно как и все остальные в мотеле «Лоренс энд Лейк-Шор Мейфлауэр») снимали тайные любовники, вряд ли здесь когда-нибудь открывали окна или раздвигали тяжелые шторы. Кто знает, почему Джастин выбрал именно это место? В сотне других они точно так же остались бы неузнанными, и случайные свидетели не стали бы изумляться или поднимать шум из-за того, что подросток снял комнату в мотеле, а через час к нему присоединился мужчина средних лет.

На маленьком круглом столике — настоящий натюрморт: открытая пачка сигарет, зажигалка, резиновый жгут и пустой шприц, — все это аккуратно разложено вокруг обрезанной банки из-под колы, перевернутой закоптившимся дном кверху. Джастин лежал на кровати, накрывшись пододеяльником, и смотрел по телевизору старый комедийный сериал. У одного из героев была любимая фраза: «Ай-да Джимми!», которую он произносил по-южному пронзительно, так, что у Дэвиса каждый раз вибрировали барабанные перепонки, и он подергивался, как от щекотки.

— Прощальная вечеринка? — спросил Дэвис, кивнув в сторону шприца. Он не стал к нему прикасаться и вообще старался запомнить предметы в комнате, до которых дотрагивался. Он, конечно, все протрет, когда закончит, но это не значит, что можно вести себя беспечно.

Джастин повернулся на левый бок и натянул пододеяльник до подбородка. Вид у него был взъерошенный, словно его неожиданно разбудили.

— Полиция скажет матери, что это была передозировка. Комнату в доме отца я сделал похожей на наркоманский притон. Она решит, что я убежал из-за наркотиков. Так будет лучше для нее. И для вас.

Дэвис вздохнул:

— Ты, надо понимать, пользовался этой дымовой завесой и в прошлом году? Марта сказала мне на выпускной церемонии, что ты употребляешь наркотики. Она считала, что это я тебе их поставляю. А ты на самом деле никаких наркотиков не покупал?

— Отчего же, покупал, — отозвался Джастин, — и рассыпал их по всей комнате. Только никогда не пробовал. То есть попробовал однажды, но у меня не было времени на это дерьмо. Мне столько всего надо было успеть сделать! А времени в обрез.

Дэвис поставил на край кровати синюю спортивную сумку и начал разгружать ее: пакеты из толстого пластика, заполненные прозрачной жидкостью; резиновые трубки; металлическая стойка, напоминающая небольшую вешалку на тяжелой подставке с несколькими крючками сверху и рычажками снизу.

— И это все? — спросил Джастин, приподнимаясь. Он специально задал этот глупый вопрос. Знал, что Дэвис ему обрадуется, обрадуется возможности поговорить, потому что последние дни им было все трудней разговаривать, а сегодня тем более.

Дэвис собрал нехитрое устройство. Повесил пакеты на крючки, от них шли резиновые трубки с клапанами, в свою очередь соединявшимися с рычагами. Все трубки сходились в одно крепление, которое заканчивалось иглой для внутривенных инъекций. Эту иглу нужно было ввести в вену на правой руке. Потом Дэвис прикрепит к левой кисти Джастина пластиковый ремешок, соединенный с проводом. Левой рукой Джастин запустит процесс, нажав на желтый рычаг, — в организм начнет поступать физраствор. Затем, когда он будет готов, нажмет зеленый рычаг, и в вену попадет тиопентал. Через несколько минут после этого он впадет в глубокую кому. Рука свесится с кровати, потянет за шнур, и тогда опустится последний, красный рычаг, и откроется клапан в трубке со смертельной дозой хлористого калия — именно так будет казнен Сэм Койн в тюрьме штата Иллинойс по истечении срока подачи апелляции.

Судебный процесс длился долго, но результат его был предрешен. Улики против Койна были железные, особенно в том, что касалось убийства Дайдры Торсон. Прокурор предъявил ему обвинение еще по четырем делам, числившимся за маньяком из Уикер-парка, на основании сходства обстоятельств преступления. Кроме того, по прошествии стольких лет Койн был не в состоянии подтвердить свое алиби. Десятки женщин засвидетельствовали, что секс ассоциировался у Койна с жестокостью и насилием. Были и такие, которые после его ареста явились в полицию и заявили, что он пытался их изнасиловать. Одной из них была Марта Финн.

Защита пыталась поставить под сомнение основное доказательство — совпавшие образцы ДНК, настаивая на том, что их клиент не был той ночью в районе Норт и Кеннеди. Он был в своей квартире один и играл в видеоигру, и в статистике «Теневого мира» было зафиксировано, что он действительно был в этот период времени в сети. Обвинение сочло это заранее обдуманным умыслом. Попыткой обеспечить себе алиби до момента совершения преступления.

«ДНК не лжет», — говорили они.

Когда лейтенант Эмброуз занял место для дачи свидетельских показаний, защита забросала его вопросами об Арманде Гутьеросе, первом подозреваемом в деле маньяка из Уикер-парка. Кроме того, ему задали вопрос о подозреваемом М., Подсвечнике, удачливом брокере по имени Фрэнсис Стасио:

— Скажите, лейтенант, правда ли, что до того самого момента, как ваши люди ворвались в квартиру Сэма Койна и привезли его в участок Пятого района, вы искренне полагали, что убийцей является Фрэнсис Стасио?

Эмброуз вынужден был признать, что, пока не произошло убийство Дайдры Торсон, Стасио действительно был его главным подозреваемым. Лейтенанта не спросили, что заставило его изменить свое мнение.

— А правда ли, что мистер Стасио покинул страну сразу после ареста мистера Койна?

Эмброуз ответил, что мистер Стасио волен уезжать когда угодно и куда угодно.

Сэлли Барвик тоже была приглашена в качестве свидетеля.

— Мисс Барвик, правда ли, что у вас был личный конфликт с подзащитным? Что вы отказались назвать свой источник в полиции? Что вы получили аванс в несколько сотен тысяч долларов за книгу о маньяке из Уикер-парка?

Сэлли ответила утвердительно на все эти вопросы, но судья не стал принуждать ее разглашать имя источника. В кабинете судьи сторона обвинения указала на то, что, поскольку анализ ДНК подтвердил правоту мисс Барвик, личность человека, который предоставил ей эту информацию, уже не важна.

Адвокаты Койна — их было пятеро — представили подробную информацию о более чем десяти убийствах, совершенных в Чикаго, Ороре, Милуоки и Мэдисоне уже после ареста Койна и отказа выпустить его под залог. Судья также позволил выступить эксперту, подтвердившему своими показаниями факт совершения шести убийств в окрестностях Сиэтла в то время, когда Койн находился под стражей.

— Возможно, серийный убийца переехал в Сиэтл, — сказал один из адвокатов Койна в своем заключительном слове. — Возможно, он воспользовался арестом моего подзащитного, чтобы покинуть страну. Возможно, он по-прежнему в Чикаго. Этого я не знаю наверняка. Я знаю только одно: у вас есть все основания сомневаться в том, что Сэм Койн является маньяком из Уикер-парка.

Обвинение заявило, что последние убийства не следует принимать во внимание, поскольку они могли быть совершены подражателями. Как только мы раскрыли все подробности этого дела, объяснял Тед Эмброуз, в частности то, в какой позе убийца оставлял свои жертвы, схожесть обстоятельств преступления утратила всякое значение.

Когда присяжные удалились на обсуждение, обвинение предложило неожиданную сделку. Если Койн признает себя виновным в убийстве Дайдры Торсон — а по этому убийству они располагают неопровержимыми доказательствами, — все остальные обвинения и требование смертного приговора будут сняты. Адвокаты Сэма умоляли его принять эти условия. Они и так и эдак пытались подступиться к основной улике, ДНК, пытались запутать присяжных разговорами о вероятности и статистике, но сами не верили в убедительность своих аргументов. С каждым годом уговорить присяжных не верить экспертам, когда подтверждалось совпадение ДНК, становилось все трудней. Генетическая терапия приводила к чудесным исцелениям, списки футбольных команд пополнялись за счет клонирования спортивных звезд — теперь люди разбирались, что к чему. ДНК не лжет.

— Но в этот раз ДНК действительно лжет, — настаивал Сэм во время пресс-конференции в зале суда. — Меня там не было. Я не убивал Дайдру Торсон. Я вообще никого не убивал.

Наблюдатели и эксперты в телепередачах сходились во мнении, что высказывания Койна звучат искренне. И тем не менее, через шесть дней присяжные признали Койна виновным в четырех убийствах первой степени и приговорили к смертной казни посредством инъекции отравляющего вещества.

В номере мотеля Джастин откинул пододеяльник и сел, скрестив ноги. Он был без майки, джинсы расстегнуты, видна резинка от белых трусов с фирменным логотипом. Он стал рассматривать агрегат, который собирал Дэвис.

— Желтый, зеленый, красный — умри, несчастный, — пробормотал он.

Дэвис убрал с прикроватной тумбочки телефон, электронный будильник и тяжелую лампу. Боковым зрением он видел Джастина, видел его расслабленную позу, равнодушное выражение лица и пытался осмыслить, что творится у мальчика в душе. Прошлой ночью, лежа в кровати рядом со спящей Джоан, и в машине по дороге сюда Дэвис репетировал, как станет отговаривать Джастина. И знал, что Джастин настоит на своем. Но самое ужасное было другое: хотя Дэвис и не желал такой судьбы для Джастина, он хотел, чтобы сам Джастин желал ее для себя.

Дэвис сидел на жестком матраце спиной к Джастину.

— Если ты хочешь, чтобы все выглядело как передозировка, может, проще уколоться? — обратился он к мальчику.

— Умереть от передозировки — это примерно то же самое, что пытаться убить себя молотком. Это трудно. — Джастин рассмеялся, и Дэвис даже на расстоянии почувствовал его несвежее дыхание. — Вы так и не поняли, зачем мне это нужно, и все равно пришли. Вы весь в этом. Преданный. Надежный. Совсем как настоящий отец. Все именно так, как я хотел.

— А я так не хочу, — сказал Дэвис. — Объясни мне, зачем тебе это надо. Убеди, что действительно этого хочешь.

Джастин положил руку Дэвису на плечо и чуть толкнул его. Дэвис покачнулся и уперся локтем в матрац. Теперь он неуклюже полулежал головой к подножью и лицом к Джастину. Эта поза казалась Дэвису какой-то легкомысленной для такого случая. Казнь все-таки должна проходить в официальной обстановке: официоз подчеркивает необратимость происходящего.

— Я не хочу покончить жизнь самоубийством, — сказал Джастин. — Несправедливо, когда злодей уходит из жизни на собственных условиях. За Дайдру Торсон кто-то должен отомстить. Так же, как и за Анну Кэт.

— Но, Джастин, ведь ты и разработал свои условия, — возразил Дэвис, пренебрегая возможностью сказать Джастину, что он — не злодей. — Я пришел, потому что ты меня об этом попросил. Да, ты стал мне отвратителен, но стоит тебе передумать, я заберу все это и уйду. — Дэвис говорил совершенно искренне. Вот только он не представлял, что будет делать дальше.

— Я придумал, как все должно произойти, — подтвердил Джастин. — И мне нужно, чтобы это сделали вы, потому что вы хотите моей смерти.

— Это неправда.

— Нет, правда. — Джастин взял в руку иглу, соединенную с машиной смерти, которую только что собрал Дэвис, снял с нее защитный колпачок, но остановился, прежде чем проткнуть кожу. — Мы поймали Койна. Он умрет от укола, пусть даже это будет нескоро. Но вы злитесь, и вам больно от того, какими методами мне пришлось воспользоваться, чтобы поймать его. Вы-то ни за что не прибегли бы к таким мерам. И теперь я стал для вас обузой. Мое существование — не только доказательство преступления Койна, это еще и доказательство вашего преступления, совершенного семнадцать лет назад. Есть только один способ забыть все, забыть боль последних двадцати лет — прекратить мое существование. И единственный способ восстановить справедливость в отношении Дайдры Торсон — убить меня. Меня должен убить тот, кто желает моей смерти.

— Не обязательно для этого умирать. Достаточно сесть в тюрьму.

— Разве Анна Кэт была бы по-настоящему отомщена, если бы Койн получил от тридцати пяти до пожизненного? — Дэвис не ответил. — Лет через десять власти штата все равно прикажут вогнать мне в вену иглу, только тогда это будет более унизительно, гораздо более мучительно и принесет еще больше стыда и страданий моей матери. Не говоря уже о том, что вас тоже посадят. Это неправильно. — Он дотронулся пальцем до металлического скелета и несущих отраву пластиковых органов. — Запускайте процесс, и тогда все получат то, чего хотят. Все получат по заслугам.

— Только не я, — возразил Дэвис и опустил ноги на пол.

— Можете не торопиться, — сказал Джастин.

У Дэвиса вырвался тихий смешок.

Они беседовали еще около часа. О книгах. О философии. О химических веществах в пластиковых пакетах и о том, как они действуют. О том, сколько времени пройдет с того мгновения, как Джастин заснет, и до того, когда остановится сердце, и от остановки сердца до смерти.

— Если проведут вскрытие, все обнаружится, — предупредил Дэвис Джастина. Это подавала тихий голос совесть, заставляя его делать вид, что ему не все равно. — Сразу поймут, что это не героин.

— Это вряд ли, — отозвался Джастин. — У коронера округа Кук не хватает сотрудников. Они очень редко проводят вскрытия; потрошат примерно один из десяти трупов. Причину смерти почти сразу объявляют на месте происшествия. Я читал об этом в журнале «Тайм». Так что если все выглядит, как передозировка, и пахнет, как передозировка… — с этими словами он дотянулся до рюкзака, лежавшего у кровати и достал оттуда пакетик с белым порошком и перочинный нож. Открыл нож и надрезал пакетик; часть содержимого просыпалась на синтетическое покрывало в цветочек.

— Я, кажется, впервые в жизни вижу героин, — сказал Дэвис. Это прозвучало как признание. — Думал, что видел, но оказывается, нет. Такой, по крайней мере. Нам его показывали в медицинской школе, но он был не такой белый.

Джастин провел по порошку пальцами, разделив его на несколько узеньких дорожек.

— Чистота девяносто восемь процентов. Убивает наповал.

— Где ты его достал?

— Есть места. Этого вам тоже, пожалуй, не следует знать, — сказал Джастин. — Пожалуйста, дайте мне то, что я там приготовил.

Дэвис залез в свою сумку и достал пару резиновых перчаток. Потом взял со стола ложку, зажигалку, резиновый жгут, половинку жестяной банки, шприц, выпотрошенный сигаретный фильтр и передал Джастину. Джастин бросил все это на вскрытый пакет с героином и несколько раз подпрыгнул на матраце, чтобы картина выглядела более естественно. Он глотнул воды, а оставшуюся часть пролил на кровать и на пол. Потом зашвырнул в угол пластиковую чашку. Порошка было, конечно, не настолько много, чтобы поднялось облако, но Дэвис помахал рукой у себя перед носом и пожалел, что не захватил хирургическую маску.

— Давайте начнем. — Джастин лег головой на подушку и вытянул руки.

Трубки и клапаны, физраствор и яд — все это соединит с сердцем Джастина узенькая иголка в голубой вене. Дэвис затянул приготовленный Джастином жгут повыше локтя, протер вздувшуюся вену ватой, смоченной спиртом. Он смотрел на молодую бледную кожу мальчика и думал: неужели кто-то поверит, что он — наркоман? Что он умер от передозировки? Может, и поверят, когда попробуют белый порошок и поймут, насколько велика концентрация зелья. Погибший этого не знал, решат они. А вдруг их смутит тот факт, что подросток ухитрился достать такой чистый героин? Впрочем, кто-то же продал его Джастину. И все же Дэвис был уверен, что любой полицейский, если он способен рассуждать здраво, сразу поймет, что это инсценировка. Но теперь уже поздно. Ничего не остается, кроме как довести дело до конца. Он вспомнил, как Джастин ему когда-то сказал: «Свобода воли — это иллюзия». Сейчас он понял, что сделал свой выбор двадцать лет назад, в ту минуту, когда взял в руки образец ДНК Сэма Койна.

— Что ж, давай начнем.

— Так будет правильно, — еще раз повторил Джастин, и Дэвис смутился: получается, что мальчику приходится его утешать!

Вот так. Без хвалебных речей. Без прощания. Без сантиментов. Без многозначительных взглядов. Без слов признательности, понимания или любви. Без отеческих напутствий. Без признания долга. Без распределения ролей. Дэвис ввел иглу в правую руку Джастина и прикрепил к его левой кисти пластиковый ремешок. Джастин протянул руку к трубке и нажал желтый рычаг. Физраствор начал капать.

— Что теперь?

— Теперь, когда будешь готов, нажми зеленый рычаг. Левую руку держи у края кровати. Когда ты уснешь, рука упадет и нажмет на красный рычаг. И все. Главное, не урони руку раньше времени.

— А что случится, если рука упадет раньше, чем надо?

— Процесс будет гораздо болезненнее, — сказал Дэвис ровным голосом, каким он привык обращаться к больным. — Не волнуйся об этом. Я за тобой прослежу. Тиопентал можешь пустить, когда захочешь.

— Не-ет, — сказал Джастин. — Это должны сделать вы.

— Джастин…

— Вы должны. Нажмите зеленый.

— Я не хочу убивать тебя.

— Вы должны это сделать!

— Нет, не должен.

— Если вы этого не сделаете, тогда я все остановлю. — Джастин поднял руку, словно собирался освободиться от иглы.

— Что ж, давай, — сказал Дэвис. — Давай, останавливай. Ты прочитал много книжек, Джастин, осмыслил много абстрактных идей, но ты не прав, если думаешь, что твой поступок приведет в равновесие некие космические весы. У женщины, которую ты убил, есть семья — мать, отец, братья и сестры, — и они никогда не узнают, как умерла их девочка. Они никогда не смогут заглянуть в глаза человеку, который забрал ее жизнь, чтобы понять, почему это произошло. Если ты хочешь для них справедливости, ты должен признаться в том, что сделал — что мы сделали. Рассказать открыто всю эту мерзкую историю, чтобы они рты раскрыли от изумления и поразились нашей изощренности. И вот когда нас обоих посадят за решетку, это будет похоже на возмездие.

Дэвис поднялся, пищевод жгло, как от изжоги. Джастин пристально смотрел на него, но, видимо, не собирался отвечать. Дэвис бросился в туалет и встал на колени перед унитазом. Он не был уверен, что его стошнит, но вид липкого, грязного линолеума спровоцировал рвотный рефлекс, и он выкашлял из себя примерно ложку желудочного сока. Присел на минуту, потом, оттягивая момент возвращения в комнату, протер мокрым полотенцем пол и ободок унитаза. Ему пришло в голову, что эти попытки уничтожить следы своего присутствия могут только привлечь внимание — островки чистоты в такой грязной комнате должны выглядеть подозрительно. Он спустил воду. Вдруг Джастин уже нажал зеленый рычаг, пока его не было в комнате? «Хочу ли я этого?» — задал себе вопрос Дэвис, но не смог ответить и вернулся в комнату.

Джастин не спал. Он лежал и смотрел в потолок.

— Они не могут, а вы можете, — сказал он.

— Что? — спросил Дэвис, занимая прежнее место у кровати Джастина.

— Посмотреть в глаза человеку, который убил вашу дочь, и попытаться понять, почему это произошло.

— Это бред.

— Нет, не бред. — Джастин приподнял голову и неловко повернул ее, чтобы видеть Дэвиса. — Доктор Мур, когда я убивал ту женщину, я был им. Я чувствовал то, что чувствовал Койн, когда сжимал горло Анны Кэт, отнимая у нее жизнь. Я чувствовал себя таким могущественным! Я даже представить себе ничего подобного не мог! Я не получал такого наслаждения ни от наркотика, ни от книги. Это было ничуть не абстрактно. И мне было хорошо. Я ощущал себя непобедимым. И не было никакого чувства раскаяния. Не было грусти или жалости. Ни к ней, ни к людям, которых она любила и которых покинула навсегда. Единственное, что отличает меня от Койна: я знаю, это плохо, когда люди не вызывают у тебя никаких чувств, но едва ли это — существенно. Родители Дайдры Торсон не смогут заглянуть в глаза человеку, который убил их дочь, а вы можете. Мои глаза — глаза убийцы Анны Кэт. И теперь они видели то же, что видел он. Сколько раз за последние двадцать лет вы мечтали увидеть эти глаза — не в зале суда, не за стеклом тюремной комнаты свиданий, а вот так, совсем близко, только для того, чтобы хотя бы раз показать убийце, что и он может быть беззащитным? — Джастин подождал ответа, но Дэвис молчал. На его лице невозможно было прочесть ничего, кроме печали. Они взглянули друг на друга, не шевелясь, не произнося ни слова, казалось, даже не дыша.

И тут Джастин ощутил, как по правой руке разливается тепло.

Оно пошло от иглы, попало под кожу и стало жечь изнутри, от плеча до кончиков пальцев. Джастин медленно повернулся, чтобы посмотреть на свою руку — ощущение было такое, будто она вся в огне. Он не мог ею пошевелить. Рука превратилась в тлеющую головешку, приставленную к его телу. Макушка онемела. Светлые волосы как будто встали дыбом, все до единого, даже фолликулы зачесались. Он с трудом вдохнул, но воздух, казалось, не попал в легкие. Он снова повернулся, на сей раз чтобы посмотреть на конструкцию около кровати.

Зеленый рычаг был опущен. Дэвис нажал его, пока Джастин говорил.

На лице Джастина отразилось смятение. Теперь он уже ничего не мог изменить. Его полусогнутая левая рука висела над краем кровати, и, если он сможет удержать ее на весу, не уронить и не нажать на красный рычаг, он выживет.

Но он знал, что не сможет.

Дэвис заметил это выражение на лице Джастина — осознание того, что случилось непоправимое. Несмотря на то, что тиопентал ослабил напряжение мышц щек и кожи вокруг глаз, непроизвольная гримаса ужаса все равно просматривалась. Неимоверным усилием воли Джастин заставил себя повернуть голову к Дэвису и, встретившись с ним глазами, скривил рот в безумной эйфорической улыбке, показывая, что беспомощность для него — как наркотик, как процесс убийства — неповторимый кайф.

Когда Джастин умер, Дэвис убрал все, что принес с собой, в синюю спортивную сумку, вычеркнул соответствующие пункты в списке, составленном заранее на отдельном листочке бумаги. Листок он сложил вчетверо и засунул его в карман рубашки, чтобы не забыть потом уничтожить. Он протер стулья, стол, дверные ручки и даже кисть Джастина, до которой дотрагивался на секунду, чтобы взглянуть на его вены. Это было еще до того, как он натянул перчатки.

Он надел бейсболку и темные очки — не слишком хорошая маскировка, но вместе с кремом для загара, которым он натер лицо, это было хоть что-то. Приехав домой, он уничтожит все, что на нем было надето: одежду, бейсболку, даже ботинки, — на случай, если кто-то станет анализировать фрагменты ткани, которые он мог оставить в комнате. Конечно, что-то после него осталось — волоски, кусочки кожи, капли рвоты в туалете, но он надеялся, что все это затеряется среди следов, оставленных другими постояльцами. Никакой антисептик так не поможет замести следы в номере, как ленивый уборщик. Да и кто знает, может, Джастин был прав? Может, полицейские не слишком внимательно присматриваются к месту происшествия, если причина смерти настолько очевидна? Он очень на это надеялся. Тогда, в Нортвуде, двадцать лет тому назад, они не слишком внимательно осмотрели место гибели девушки того же возраста, что Джастин.

Никто не заметил, как Дэвис спустился по лестнице со второго этажа, никто не выглянул из-за тяжелых занавесок или из-за дверей цвета морской волны. Он снял резиновые перчатки и бросил их в сумку. Машина ждала его в нескольких кварталах отсюда, в гараже, оборудованном автоматами для парковки.

Когда Дэвис мысленно возвращался к занятиям в анатомическом театре, он вспоминал, что вид трупа его как будто даже успокаивал. В его безжизненности он находил подтверждение тому, что мы — не просто набор органов, тканей и крови. Не просто клетки, сложившиеся в уникальную комбинацию. Ему казалось очевидным: раз в трупе отсутствует нечто, что делает человека человеком, значит по законам сохранения энергии это «нечто» должно переходить куда-то еще. Такой была его вера в высшие силы, вера самая искренняя.

Однако сегодня, пока он смотрел на тело только что умершего Джастина, старое правило не помогло. Джастин лежал совсем как живой. Левая рука почти касалась пола, голова немного склонилась вбок, в уголке рта собралась слюна. Находился ли Джастин еще внутри своей телесной оболочки, или его вообще никогда там не было, он не знал.

Джастин обещал, что, забрав его жизнь, Дэвис испытает радость, но этого не произошло. Даже сейчас его больше угнетало то, что он создал Джастина, чем волновало то, что он его убил. Но ведь это странно! Неправильно!.. Или создание и уничтожение Джастина были началом и концом одного процесса, просто уничтожать всегда легче?..

И все же кое-что он почувствовал, а Джастин говорил ему, что возможность испытывать чувства — уже хороший знак.

Да, чувство пришло. Чувство облегчения.

94

На крыльце дома Гарольда Деверо висел белый плакат с надписью черными буквами: «Солдаты Христа — Рука Господа: совместный пикник». Человек шесть мужчин и женщин сидели на стульях или подпирали деревянную стенку, используя плакат как козырек от полуденного солнца. Поблизости играли дети — кто на качелях, кто у старого сарая, кто в доме. Взрослые порой перешагивали через детвору и ласково трепали по макушке. В руках гости держали одноразовые тарелки с ломтиками арбуза, хот-догами и салатами. Под раскидистым дубом играла группа — гитара, бас-гитара, клавишные и ударные. Любительский панк-рок музыкантов еще не мог заинтересовать детей и уже не мог заинтересовать взрослых. Тексты песен, крайне политизированные, антиправительственные, антииммигрантские, выражали радикально-консервативные взгляды, и в них, разумеется, осуждалось клонирование. Внимания на музыкантов почти никто не обращал.

На заднем дворе за белым столиком сидел мужчина в пасторском воротничке и о чем-то говорил. Он бешено жестикулировал — руки так и летали в воздухе, — пытаясь донести до слушателя какую-то мысль. Это был преподобный Гарнер Макгилл, основатель и глава «Солдат Христа» — организации, насчитывавшей, как он утверждал, двести пятьдесят тысяч членов по всей стране. Правда, чтобы считаться членом этой организации, требовалось всего лишь подписаться на бесплатный бюллетень, выходивший шесть раз в год. Около пятидесяти наиболее преданных «солдат» приехали, чтобы провести выходные вместе с довольно малочисленной и менее известной организацией «Рука Господа». Организатором и вдохновителем этой встречи был Гарольд. Он говорил всем, что встреча нужна, во-первых, чтобы познакомиться, а во-вторых, чтобы обсудить совместную стратегию. На самом же деле, причина была в другом. Его беспокоило, что с уходом Микки на покой ребята из «Руки Господа» совсем растерялись и не знали, куда им двигаться. Такое совместное мероприятие могло оживить их и в то же время повлиять на «Солдат Христа», сделав их взгляды более радикальными; словом, могло принести пользу обеим организациям.

«Солдаты Христа» были самой известной в стране религиозной организацией, выступающей против клонирования. Преподобного Макгилла знали и презирали во всех клиниках по искусственному оплодотворению. У него были друзья в конгрессе, при прошлом президенте он даже как-то раз гостил в Белом доме. Его проповеди были популярны: могли целый месяц собирать под тентом новых «возрожденцев»[29] или неделю идти с аншлагами в баскетбольных залах. В последнее время он все чаще предпочитал второй вариант.

А вот «Рука Господа» оставалась в тени. Ее члены ограничивались рассылкой сообщений о деятельности особенно гнусных, по их мнению, клиник и лабораторий, а также листовок с информацией о проходивших в конгрессе слушаниях по поводу запрещающих клонирование законов. Их церковь в Огайо насчитывала сорок последователей, а в списках рассылки числилось около пяти тысяч человек. Так как от имени «Руки Господа» распространялись письма с угрозами, правительство включило организацию в список подозреваемых в терроризме. Члены организации официально отрицали свою причастность к террору, и федералы не стали настаивать на предъявлении обвинения. Пятеро из тринадцати основателей присутствовали сегодня на пикнике; некоторые скончались, остальные вели какую-то вполне легальную деятельность. О том, чем занимались на самом деле, они не распространялись. Особенно на публике.

Ферма Гарольда Деверо — другое дело.

— Сколько человек из этого списка на его счету? — спросил преподобный Макгилл у сидевшего напротив него Гарольда. — Хотелось бы знать правду. Я всегда считал, что Байрон Бонавита — фигура во многом мифическая. К нам он отношения не имеет, и я не встречал никого, кто знал бы его лично. Мне кажется, федералам известно, что этого человека давно нет в живых, но они продолжают приписывать новые убийства ему, потому что одно дело, когда не можешь поймать преступника, и совсем другое, когда даже имени его не знаешь. Это уже позор.

У Макгилла был высокий голос и тягучие интонации жителя Джорджии, но при этом смеялся он громким басом.

На Гарольде была шелковая рубашка кремового цвета с широким воротом. Он вытер руки о ткань, выбрав место на бедрах, где пятна от пота и песка будут не так заметны. Он слушал Макгилла и при этом медленно оглядывал двор. Гости разбились на группки по четыре-пять человек, сидели на стульях, на пеньках — кто на чем. Большинство из них посещали его сайт, он общался с ними в чатах и на виртуальных встречах противников клонирования в «Теневом мире». Но в лицо он знал очень немногих.

Микки Педант запустил пальцы в мульчу, которой были засыпаны корни высокой травы рядом с домом Гарольда. В молодости садоводство его совсем не увлекало, но годы странствий, когда за окном мелькали зеленые поля и орошаемые пастбища, ухоженные сады с клумбами и растениями в кадках, изменили его: он стал мечтать о посадках, удобрениях, нежных ростках. Начал смотреть в номерах мотелей шоу по садоводству, читать о кустарниках, цветах, деревьях, декоративных травах и специальной земле. Теперь, когда Микки отошел от дел, он проводил большую часть времени в саду у церкви «Руки Господа»: ухаживал за лужайкой, клумбой с тюльпанами и небольшой грядкой с овощами. Соратники считали: уж кто-кто, а он свой отдых заслужил, — с удовольствием ели свежие овощи и радовались, что трудами Микки их двор стал выглядеть куда более респектабельно.

Этот день в гостях у Гарольда Микки решил посвятить изучению сада: он пытался понять, какими удобрениями пользуется хозяин, чтобы трава выглядела такой свежей даже в жаркую погоду. Спрашивать Гарольда смысла нет, — тот все равно не знает. Тут явно приложил руку ландшафтный архитектор, а наняла его симпатичная жена Гарольда. Микки копался в земле еще и для того, чтобы выглядеть занятым. Иначе, не дай бог, начнут тут всякие приставать с расспросами о его работе. Долгие годы, болтаясь в машине по всей стране, он мечтал о саде, но вовсе не об общении. Он был странствующим монахом, всегда одиноким пред лицом Всевышнего, и искренне верил, что люди только мешают духовному служению.

— Эй, Микки! — крикнул Гарольд. — Подойди сюда, я хочу тебя кое с кем познакомить!

Микки вздохнул, медленно выпрямился и оглянулся посмотреть, что за пытку припас для него Гарольд. Толстую бабульку-баптистку из Арканзаса, которая испекла ему печенье с глазурью в форме распятия? Какого-нибудь подростка, мечтающего вступить в ряды их организации и подписываться «HoG», — из тех, что готовы расплакаться, если мамочка отругает, но при этом вбили себе в голову, что их призвание — казнить гинекологов? Или, может, родителей-евангелистов, которые хотят, чтобы он прикоснулся к их икающему малышу. С тех пор, как он приехал сюда вчера вечером, он успел столкнуться и с теми, и с другими, и с третьими. Так много народу знает его в лицо — просто чудо, что его до сих пор не поймали и не приговорили к смертной казни!

Подойдя поближе, он увидел Гарнера Макгилла. Он знал его, хотя никогда не встречался лично. Макгилл был эдаким генералиссимусом противников клонирования — он пел дифирамбы «Руке Господа», но сам всегда стоял в стороне; называл себя «солдатом», но не решался объяснить четверти миллиона своих сторонников, что требуется от настоящих бойцов Всевышнего. На встречах в Огайо Микки часто повторял: «В речах преподобного Макгилла вы не услышите ни слова о том, что зло нельзя победить с помощью мегафонов и петиций. Врагов Господа можно одолеть, лишь приставив к их виску пистолет, и Макгилл прекрасно об этом знает, однако он-то никогда не возьмется за оружие».

— Вы знакомы? — спросил Гарольд. — Преподобный Макгилл. Микки Фэннинг.

Они пожали друг другу руки.

— Я рад. Я просто счастлив познакомиться с вами, — заявил Макгилл. — Мистер Фэннинг, слов не хватит, чтоб описать всю важность вашего вклада в наше праведное дело. Господь улыбается, гляди на ваши деяния, Он гордится вашими жертвами ради веры.

Микки кивнул — сколько слов!

— Благодарю, — только и произнес он и сел так, чтобы на скамейке никому больше не хватило места.

— Мы тут как раз говорили о списке, — пригласил его к беседе Гарольд.

— М-м, — промычал Микки. Он взял двумя пальцами картофельный чипс и окунул глубоко в плошку с соусом, чуть не засунув туда грязные пальцы.

— Преподобный Макгилл интересуется — да и сам я не прочь узнать, — сколько из тех, кто в нашем списке, на твоем счету?

Микки пожал плечами:

— Многие. Почти все, скорее всего.

— Почти все? — изумился Макгилл. — Сомневаюсь.

— У тебя копия списка найдется? — спросил Микки.

Копия нашлась. Она лежала у Гарольда в кармане. Он развернул шесть скрепленных страниц и положил на середину стола. Восемь или девять «Солдат Христа» окружили стол и склонились, стараясь получше рассмотреть страшный список. Они все, конечно, видели его в интернете, но сейчас появился шанс взглянуть на список по-другому, в компании с тремя легендами движения против клонирования: преподобным Макгиллом, Гарольдом Деверо и Микки Фэннингом. Все они слышали истории о том, как Микки предан делу, как хладнокровен; о том, как он сам себе сделал обрезание опасной бритвой, а из обезболивающих у него был только аспирин; о том, что он убил десятки докторов и ученых. Знать бы еще, каким из этих баек верить и стоит ли верить вообще?

У Микки за ухом торчал карандаш — он копался им у Гарольда саду. Он обтер землю с грифеля о поля первой страницы и начал ставить галочки напротив имен.

Головы зрителей склонились к самому столу, а Микки методично отмечал имена докторов — одни были мертвы, другие оставили практику. Доктор Андреа Али, доктор Джим Баджио, доктор Филипп Байнер, доктор Томас Варри… Иногда он отмечал восемь, а то и девять имен подряд, потом пропускал всего одно и снова начинал водить грифелем по бумаге. Не в силах удержаться, долговязый парнишка с бородкой, лет двадцати, не больше, несколько раз шептал еле слышно: «Ух-ты, во чувак!»

Так Микки добрался до последней страницы. Пометил восемьдесят семь имен, не проронив ни слова. Закончив, он собрал листки в стопку и подвинул ее на середину стола. «Солдаты Христа» возбужденно зашептались. Микки хлопнул себя по шее и поднес ладонь к глазам. Три насосавшихся крови комара. Убил одним ударом.

— Дай-ка я посмотрю, — сказал Гарольд, протянув руку к списку и скептически хмыкнув. Он перевернул страницу. — Вот. Что насчет этого скажешь? Ты пометил Джона Куца. Джон Куц умер от сердечного приступа.

— От отравления никотином, — поправил Микки. — Я подсыпал его в молотый кофе, который он пил. Парень выкуривал по пачке в день. Вот и не заметил во вкусе ничего странного.

Гарольд наклонил голову, показывая, что краткая речь Микки произвела на него впечатление, но продолжал так же внимательно изучать список.

— Джеффри Гэхала. Он ведь погиб в походе. Это был несчастный случай.

— В походе, да. Но и тут никаких случайностей.

«Солдаты» засвистели и захлопали. Преподобный Макгилл поднял голову:

— Даже не знаю, верить ли вам, мистер Фэннинг. Какой смысл убивать всех этих докторов и обставлять все, как несчастный случай? Разве такие действия могли способствовать устрашению или прекращению их деятельности?

Микки положил обе ладони на стол и сидел, пристально глядя на грязные пальцы.

— А кто сказал, что главное — это устрашить врачей и заставить их прекратить работу? — тихо произнес он.

— Но ведь очевидно: если забираешь человеческую жизнь, как это делали вы, такой поступок должен быть оправдан великим благом, — ответствовал Макгилл. — Не поймите меня превратно, Микки, вы очень много сделали для нашего движения своими публичными демонстрациями протеста, но объясните, зачем нужны смерти, если они не открывают людям глаза на то, что клонирование суть богомерзкое занятие? В чем же тогда великое благо?

Микки поднял глаза, однако посмотрел не на святого отца, а на Гарольда:

— Иногда мертвый доктор — это и есть великое благо. Эти мужчины и женщины оскорбляли Всевышнего — теперь они мертвы. Чего же еще желать?

Последователи Макгилла повернулись к нему в ожидании ответа, но в этот момент Гарольд обнаружил еще одно имя, которое его заинтересовало.

— А вот еще. Дэвис Мур. Он уже не практикует, но по-прежнему ковыляет в рядах сторонников клонирования. Я его в новостях видел меньше месяца назад.

— Ты сам включил его в список. Я уверен: он отошел от дел благодаря моим усилиям. Можешь считать это половиной победы.

— Справедливо, — отозвался Гарольд. — Но ведь он еще много лет держался, после того как ты его подстрелил. Посмотри мне в глаза и скажи, разве эту отставку можно считать твоей заслугой? Серьезно. Может, у него были другие причины перестать работать врачом.

Микки выпятил нижнюю челюсть и улыбнулся — у преподобного Макгилла от этой улыбки пошли по спине мурашки.

— Бывает, что с некоторыми приходится чуть дольше повозиться, — признал Микки. — Одно скажу: я не только прострелил доктору Муру плечо. — Никто не отреагировал, так что Микки продолжил: — Что-то делаешь намеренно, что-то случайно, но все, что ты делаешь, имеет порой последствия, на которые и не рассчитываешь.

Гарольд, мужчина крупный, откинулся назад так резко, что чуть не упал. Ему пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на скамейке.

— Микки, о чем это ты? — спросил он.

Не поднимая головы, Микки заговорил:

— Честно сказать, я не думаю, что об этом следует распространяться в присутствии святого отца — ему это не понравится.

В рядах «солдат» раздался ропот. Теперь из-за Макгилла они не смогут дослушать до конца увлекательную историю! А они так рассчитывали, что знаменитый Микки Фэннинг расскажет что-нибудь о своих подвигах. Святой отец явно проигрывал состязание в популярности — и это у собственной паствы! Надо было срочно спасать ситуацию.

— Микки, вы же среди друзей. Уверяю вас, что бы вы ни рассказали, меня это не шокирует, — сказал преподобный Макгилл. — «Солдаты Христа» всегда горячо поддерживали вас во всех начинаниях. Конечно, нам приходится немного, как бы это выразиться, маскироваться, чтобы не растерять сторонников в Вашингтоне да и среди простых американцев из Пеории.[30] Но мы понимаем: на войне как на войне. К какой бы тактике вы ни прибегали в своих благородных делах, это было оправдано. По-моему, вы, как никто, заслуживаете только всеобщего уважения.

«Солдаты» забубнили на разные голоса, соглашаясь с Макгиллом. Бородатый парень похлопал Микки по плечу — Микки это было неприятно. Гарольд порадовался, что преподобный Макгилл наконец-то рассуждает более радикально и здраво.

— Двадцать лет тому назад я стрелял в Дэвиса Мура с расстояния в шестьдесят метров, — сообщил Микки. — Промахнулся сантиметров на пять, и он выжил. Примерно год спустя я проезжал через Чикаго, возвращаясь после очередной работы, и решил сделать еще одну попытку. Была жутко холодная зима. У меня не было времени на то, чтобы принять все необходимые меры предосторожности и организовать… э-э… ликвидацию, и тогда я решил пойти другим путем. В тот вечер я не мог этого знать, но, как выяснилось впоследствии, моя тактика дала отличные результаты.

Дочь Мура работала в магазине одежды. Я зашел туда за два часа до закрытия и спрятался в одной из примерочных. Сидя там, на листке бумаги я написал, вернее нарисовал, ей послание. — Микки достал из кармана пожелтевший листок с потрепанными краями, сложенный вчетверо. Он аккуратно развернул его, словно это была хрупкая страничка древнего манускрипта. — Вот оно.

Святой отец поправил очки, стремясь получше рассмотреть рисунок. Красными и черными чернилами нарисовано сердце — изображение было грубоватое, но анатомически верное. Вокруг сердца обвивалась змея. Еще там было две руки (одна указывала в небеса) и монограмма «HoG». Чуть ниже — имена шести докторов. Написаны черным и зачеркнуты красным. Седьмым в списке было имя доктора Дэвиса Мура, и оно не было перечеркнуто. И в самом низу — прописными печатными буквами стих из Библии, хорошо знакомый всем, столпившимся вокруг стола:

«И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ БОГ: ВОТ, АДАМ СТАЛ КАК ОДИН ИЗ НАС, ЗНАЯ ДОБРО И ЗЛО; И ТЕПЕРЬ КАК БЫ НЕ ПРОСТЕР ОН РУКИ СВОЕЙ И НЕ ВЗЯЛ ТАКЖЕ ОТ ДЕРЕВА ЖИЗНИ, И НЕ ВКУСИЛ, И НЕ СТАЛ ЖИТЬ ВЕЧНО».

Все слова были написаны черными чернилами, и только «не стал жить» красными.

Микки продолжил:

— Я собирался отдать это дочери Мура, Анне, ближе к закрытию, когда в магазине будет меньше посетителей…

— Анна Кэт, — поправил Гарольд. — Ее звали Анна Кэт.

Последовала пауза. Преподобный Макгилл с громким чмоканьем отхлебнул рутбира,[31] а Микки зло посмотрел на Гарольда Деверо. Гарольд прищурился — он и не думал извиняться за то, что перебил Микки. Тот посопел и продолжил рассказывать:

— Пока я это писал, Анна — Анна Кэтрин — пробралась в соседнюю примерочную вместе с каким-то мальчишкой, вероятно, своим сверстником. Лет шестнадцати-семнадцати. Лица его я не видел. Они не догадывались, что я от них в двух шагах. Послышались сдавленные смешки, парочка шикала друг на друга. Потом я увидел, как на пол упала одежда, и подобрал под себя ноги, чтобы они меня не заметили. Я сидел тихо-тихо, а тот парень между тем начал трахать дочку Мура. Их тела соприкасались с резким звуком. Время от времени они с грохотом стукались о стену, я слышал громкие шлепки — это он хлопал ее, тискал, — а она отвечала сдавленным, возбужденным урчанием. Они были так молоды и уже так ненавидели самих себя — мне стоило больших усилий сдержать рвоту.

Насытившись друг другом, они оделись, и парень первым вышел из кабинки. Она, я помню, шепотом сказала ему: «Пока!», а он не ответил. Минуты через две она вернулась в торговый зал. У меня создалось впечатление, что эти свидания — их маленькая грязная тайна.

Я подождал еще полчаса, затем надел перчатки. Мне было важно, чтобы в магазине осталось как можно меньше покупателей, а тут как раз сделалось совсем тихо. Вскоре я понял почему. На улице разыгралась метель, и Анна Кэт решила закрыть магазин пораньше. Отправила всех покупателей по домам. Мы с ней оказались вдвоем. Как вы понимаете, я напугал ее, когда вышел из примерочной. Больше всего ее беспокоило то, что я слышал, как она развлекалась. Я подошел к ней совсем близко, она отступила на шаг, наткнулась на прилавок. Мои губы оказались в нескольких сантиметрах от ее уха. Я протянул ей послание и сказал: «Передай своему отцу, что он может быть чист перед законом, но он ответит перед «Рукой Господа». Положил листок на прилавок и направился к двери. Все это не заняло и минуты.

Но я не учел, что входная дверь заперта.

Не успел я сообразить, что ручка не поворачивается, как она со всей силы ударила меня под колени. Я упал. Она заорала: «Это ты стрелял в моего отца! Ах ты, сукин сын!» Я поднялся на ноги и наотмашь ударил ее по щеке. Она свалилась, а я рванул к двери. И тут она выкрикнула: «Я знаю, как ты выглядишь, подонок!» — и потянулась за телефоном. Она не успела набрать три цифры — я выбил трубку у нее из рук. Заломил одну руку, схватил за шею и повалил на пол посреди пятачка перед кассами. Ее рука хрустнула. От страха она не могла кричать, только расплакалась. Я опустился рядом с ней на колени, чтобы нас не было видно с улицы, но за окном мела такая вьюга, что на улице ни одного прохожего не было. Какое-то время мы возились на полу. Я крепко держал ее за горло, чтобы не вырвалась. Вот теперь она точно успела меня рассмотреть: если бы федералы показали ей портрет Байрона Бонавиты, она наверняка сказала бы им, что я — не он. Мое идеальное прикрытие рассыпалось бы в пух и прах. На кону была вся деятельность «Руки Господа». Я посмотрел ей в глаза и увидел больше ярости, чем страха. Вот, преподобный Макгилл, мы и подошли к вопросу о непредвиденных последствиях и о великом благе. Я сделал выбор, точнее сказать, принял единственно правильное решение: я сжал ее горло так, чтобы она не могла дышать, и подержал так несколько минут.

Когда она испустила дух, я разорвал у нее на груди блузку. Решил имитировать изнасилование. К счастью, парнишка сделал за меня почти всю работу. На груди, там, где он слишком сильно ее тискал, виднелись ссадины. Я надрезал джинсы — на бедрах и заднице остались синяки, оттого что он ее шлепал и щипал. Я еще раз проверил, мертва ли она, забрал с прилавка свою записку и вышел на улицу. Пошел прочь, а пурга заметала мои следы.

Микки замолчал. Из-за угла дома Гарольда выбежали трое детишек. Один догонял, стреляя из разноцветного водяного пистолета; на пистолет игрушка была совсем не похожа, зато стреляла метров на шесть. У стола стояла такая тишина, что слышно было, как струя вылетает из маленького отверстия в дуле.

— Ребенок, — проговорил, наконец, преподобный Макгилл. — Боже мой, совсем ребенок!

— Непредвиденные последствия. Великое благо, — отозвался Микки. — Мур, очевидно, как одержимый начал искать убийцу дочери. Немного времени спустя его жена покончила с собой, наглотавшись таблеток. По нелепой случайности погиб и еще один человек — не то в Оклахоме, не то в Небраске, — и Мур был в этом замешан. Вся жизнь его летела под откос. В конце концов он сдался. Отошел от дел.

Это, святой отец, тоже часть моей работы. О ней вы не желаете знать. Сжимая той ночью горло девочки, я мог отступить. И тогда мое служение общему делу — а оно продолжалось двадцать лет — закончилось бы, не успев начаться. И некому было бы запугивать сторонников клонирования и всех этих любителей экспериментировать, этих Франкенштейнов и Менгеле[32] современной науки. И вы не сидели бы здесь и не готовили речь в ожидании скорой победы, которую вы сможете присвоить себе, объявив о ней по кабельному телевидению.

Двадцать лет… Да, за эти годы от моей руки, бывало, гибли так называемые невинные люди. Они путались у меня под ногами. Косвенный ущерб, как называют это военные. Но никогда больше Господь не просил меня о решении, подобном тому, что я принял снежной ночью в Чикаго. Я думаю, тогда он испытывал меня, как испытывал Авраама. Только моей руки он не отвел, ибо знал, чему суждено случиться после смерти этой девочки. Для Него, Всеведущего, не существовало непредвиденных последствий — одно только великое благо.

На вашем лице читался ужас, когда я рассказывал, как умерла Анна Кэтрин Мур. И правильно. Это действительно было ужасно. Она была хорошенькая, юная: вся жизнь впереди, мечты, планы. И были люди, которые ее любили. Я все это уничтожил вот этими самыми руками. Сразу скажу, мне это не доставило радости. Тот парень, с которым она занималась сексом в кабинке, получал удовольствие, делая ей больно, я — нет. Убивая докторов из списка Гарольда Деверо, я тоже не получал удовольствия. Я убивал, потому что к этому призвал меня Господь, и каждый раз, хотя я выполнял священную миссию, сознавал, что совершаю грех. Я полностью готов к тому, что за грехи мои попаду в ад, и не уповаю на безграничную Божью милость. Если я обречен на адское пламя, приму эту долю не ропща, ибо это великая честь — делать, как Он велит, даже если Он уготовил для тебя вечные страдания и неизбывный позор.

Что же касается вас, преподобный Макгилл, вы радовались моим делам и сейчас не чувствуете себя грешником, потому что не вы нажимали на курок, не вы подкладывали бомбы, не под вашими руками хрустнула гортань дочки Мура. Но ведь это Всевышний повелел нам ступить на этот путь. — Микки схватил список правой рукой и смял его. — Не по своей воле я убил доктора Али, доктора Денби или доктора Фридмана — я лишь исполнял Его волю, так же, как и вы. Я посвятил этому всю свою жизнь. Я принес жертву во имя человечества и во славу Его. Мне неведомо, почему Господь избрал меня для этой роли — вполне возможно, что Он не посылает праведных в ад ради высшего блага, а избирает грешников, вроде меня, и велит им грешить ради Него.

Понимаете, Господь выражает себя через парадоксы. Вы знаете, что такое парадокс, преподобный Макгилл? Это когда какое-то явление и его противоположность существуют, по воле Бога, в неразрывном единстве. Я считаю, что сегодняшние святые и мученики — живые примеры таких парадоксов. В войне, в которой мы с вами участвуем, войне против атеизма современного общества, святые не те, что будут восседать по правую руку от Господа. Истинные святые, истинные мученики сгинут в преисподней. Ведь ради спасения ближнего им пришлось пожертвовать не только жизнью, но и бессмертной душой.

Когда Микки произносил последние фразы своей речи, вокруг столика собрались уже все взрослые участники пикника — человек шестьдесят, — и даже те, кто подошел позже и не мог уловить смысл размеренных, мрачных сентенций Микки, понимали, что происходит что-то очень значительное. Самые ярые болтуны потрясенно молчали, а любопытные, пытавшиеся задавать вопросы, мгновенно закрывали рот под гневными взглядами остальных. Гарольд Деверо не поднимал глаз от стола, будто пытаясь прочесть на отполированном дереве ему одному видимые знаки. Чуть поодаль играли дети. Они сидели на траве и выкрикивали: «Утка, утка, утка, утка, ГУСЬ!» Микки Педант умолк: он сказал все, что хотел. Теперь из него никто больше слова не вытянет.

Преподобный Макгилл не мог позволить себе заплакать прилюдно — он закрыл руками лицо и крепко прижал пальцы к глазам, чтобы не выпустить просившиеся наружу слезы.

95

В старом подвале, в голубой комнате, две стены уже были заставлены картонными коробками от пола до потолка. Конверты, папки, бумаги, пленки, диски. Показания свидетелей, отчеты полиции, результаты вскрытия, фотографии с места происшествия. Много чего еще предстояло упаковать. Джоан в подвернутых голубых джинсах и белой рубашке с короткими рукавами оглядывала эти кипы и никак не могла понять, как все это умещалось в крохотной комнатке. Двадцать лет раздумий и ожиданий, отчаяния и молитв были собраны здесь — и Дэвис решился все это выкинуть.

— Все, конец, — сказал он ей в тот вечер, когда Сэма Койна последний раз провели по тюремному коридору в оранжевой робе и цепях на лодыжках и запястьях. — Пора от всего этого избавиться.

Джоан подошла к креслу, в котором он сидел, и уселась к нему на колени.

— Ты правда хочешь все это выбросить?

Он прижал ее к себе, обхватив обеими руками, — это были покрытые пигментными пятнами руки пожилого человека.

— Да, все, — сказал он. — Все до последней странички, последней карточки. Все безумные гипотезы, которые я записывал в блокноты, все компьютерные портреты. Каждую скрепку, каждую скобочку. Все в одну кучу. И пусть кто-нибудь это увезет.

— И сожжет?

— Да! И сожжет!

Они возьмутся за дело вместе и все упакуют. На это уйдут, пожалуй, все выходные. Правда, выходные теперь ничем не отличаются от будних дней и не будут отличаться даже тогда, когда все дурные воспоминания превратятся в золу и пепел и муж станет принадлежать только ей, ей одной. Она тоже выйдет на пенсию. Осенью. После того как все ее пациенты найдут новых врачей. Когда тебе сорок девять, каждый месяц пролетает быстрее, чем предыдущий, а все равно кажется, что до осени еще далеко-далеко; так, когда тебе десять, а на дворе Рождество, трудно представить, что когда-нибудь наступит лето. Джоан коротала время, придумывая, во что можно будет превратить эту комнату, избавившись от бумажных россыпей.

— Можно в студию. Будем вместе учиться рисовать, — говорила она.

— Хорошая мысль, — отвечал он.

— Или будем заниматься в ней спортом.

— Мы же много гуляем.

— Да, но зимой…

— Тоже верно.

— А еще можно купить бильярдный стол.

Он засмеялся:

— Что-то я не помню, чтобы ты играла!

— Ты мог бы меня научить.

— У меня когда-то неплохо получалось…

— Ты рассказывал.

— …еще в медицинской школе.

— Вот и докажешь, что не хвастал.

Он велел ей выкинуть даже семейный архив: целую тонну бумаги, картона и старых фотографий, соединявших его с Уиллом Денни, и Анной Кэт, и всеми прочими родственниками, составлявшими его генеалогическое древо.

— Позвони в общество любителей истории, или в библиотеку «Ньюберри», или мормонам. Может, им на что-то сгодится. Меня это больше не интересует.

Джоан была в полном восторге. Последние несколько месяцев она не раз говорила, что судебный процесс стал настоящим испытанием, причем не только для подзащитного, но и для всех участников. Детективы, дававшие показания, старели буквально на глазах. Прокурор штата потерял больше десяти килограммов веса, и в прессе начали появляться ехидные высказывания: мол, жители штата Иллинойс, известные любители мяса, могут и не выбрать такого худого и хилого губернатором. Джоан тошнило по утрам — ну будто она была беременна и страдала от токсикоза! — а когда процесс завершился, родились, а точнее, возродились сразу две жизни: ее и мужа.

Она набила коробку до отказа и с трудом закрыла ее крышкой. Не страшно, аккуратность в этом деле не главное. Все эти коробки приготовлены для крепких парней, нанятых специально, чтобы увезти это барахло на свалку в ближайший понедельник. Какой это будет чудесный день! В этой комнате не останется мучительных воспоминаний, у нее появится будущее.

Джоан собрала еще одну коробку, укрепила ее дно скотчем и протянула руку к ящику, чтобы вытряхнуть в коробку его содержимое. Это были какие-то старые документы, очевидно, хранившиеся еще со времени убийства Анны Кэт, пожелтевшие и рваные сверху или по краям, вылезавшим из стопок. Странички обтрепались, загибаясь каждый раз, когда ящик открывали или закрывали. Между папками валялись старые диски с данными, записанными в таких древних форматах, что едва ли удалось бы отыскать компьютер, на котором их можно было прочитать. Она выкинула их туда же, в коробку — диски шлепались друг на друга с глухим стуком.

Из самого дальнего угла ящика Джоан достала коричневую папку, перетянутую потемневшей от времени резинкой. Содержимое папки казалось нетронутым. Не удивлюсь, если Дэвис этого вообще не читал, подумала она. Это были показания друзей Анны Кэт, собранные полицией сразу после ее убийства. Каждая беседа на нескольких листах с черной скрепкой в углу, как школьное сочинение. Джоан стала просматривать их и поняла, почему Дэвис скорее всего сразу отложил их в сторону. В них было столько эмоций, столько горя, сентиментальных воспоминаний и лирических отступлений! Одна девочка рассказывала, с каким удовольствием Анна Кэт ходила с ней по магазинам, другая — как она шутила, какой бескорыстной была в отношениях с подругами. Вряд ли эти рассказы могли помочь следствию. И Дэвису, конечно, нелегко было такое читать.

Особенно вот это.

Листочки бросились ей в глаза потому, что к ним была прикреплена записка, кое-как державшаяся на высохшей клейкой ленте. Она была, очевидно, написана кем-то из детективов и адресована коллеге:

«Кен, у парнишки есть алиби. В момент гибели девочки он был с родителями. Ты пока не говори ничего Мурам. Не стоит их лишний раз волновать. Вот будет подозреваемый, тогда и поговорим.

Майк».

Джоан огляделась по сторонам. Дэвиса не было: ему что-то понадобилось наверху.

— Милый, ты это видел? — крикнула она.

— Что? — Его голос доносился с верхней площадки лестницы.

— Да тут, одну вещь, — проговорила она, рассеянно перевернула первую страницу и… Джоан вздрогнула, холодный пот проступил на лбу — ее мгновенно охватило дурное предчувствие, когда она поняла, что именно держит в руках. Это была запись беседы с семнадцатилетним Сэмом Койном.

— Я скоро спущусь! — крикнул Дэвис. Джоан начала читать, сначала медленно, а после уже не могла остановиться.

М.Л.: Несколько человек видели тебя в магазине «Гэп» в тот вечер, когда Анна Кэтрин была убита.

С.К.: Ну да, я был там.

М.Л.: У вас был роман?

С.К.: Понимаете, мы не то чтобы встречались. Так, дурачились. Только секс, ничего больше. В общем, ничего особенного.

М.Л.: В тот день ты вступал с ней в половой контакт?

С.К.: Ага. В примерочной.

М.Л.: И что было потом?

С.К.: Ушел домой.

Следующая страница:

С.К.: У нее были странные пристрастия в сексе. Ну, и у меня тоже. Нам было весело вместе. Но мы хранили все в тайне.

М.Л.: Почему?

С.К.: Не знаю. Мы не были… официальной «парой». Я встречаюсь с другими девчонками. У нее был парень, Дэн. Он был как бы ее парень, но вообще-то она не была в него влюблена. В ней была любовь к риску, к опасности, а он этого не понимал. Короче, мы не хотели, чтобы про нас болтали. Все знали, что я много с кем встречаюсь, да и она стеснялась отношений со мной.

М.Л.: Стеснялась?

С.К.: Ну да. По-моему, ей хотелось быть девушкой, которая не стала бы встречаться с таким парнем, как я. Но она-то хотела быть со мной. Мы постоянно этим занимались: в школе, у нее дома, у меня дома, на работе. Чем больше риска, тем лучше. Но она не желала, чтобы об этом кто-нибудь знал.

И еще одна страница:

М.Л.: В тот вечер в магазине ты видел еще кого-нибудь?

С.К.: Там народу много было.

М.Л.: В смысле кого-нибудь подозрительного?

С.К.: Не-а.

М.Л.: Кого-нибудь, кому в таком магазине делать нечего?

С.К.: Не очень понимаю, что вы имеете в виду, но, наверное, нет.

Джоан закрыла папку. Она представила себе, как выглядел бы Дэвис, если бы прочел это. Его глаза. Его слезы. Сознание собственной слепоты. Звонок в полицию. Вы с самого начала знали, что это было не изнасилование. И не сказали мне! Те детективы, что работали тогда, давно вышли на пенсию.

Что ж, распаковываем коробки. Перетряхиваем каждую бумажку и заново складываем все в ящики. Покупаем новый компьютер, более мощный и быстрый. И снова ночные бдения. И снова изучение доказательств — уже совсем другими глазами. Теперь он все понял, он поумнел. Как же он раньше этого не заметил! Что еще он мог упустить? Чувство вины. Бессонница. Новая страсть. И ярость. И одержимость. Вновь жизнь, посвященная поискам убийцы — без имени, без лица. Убийце, все еще гуляющему на свободе. Убийце, который, смеясь, сегодня, двадцать лет спустя, наслаждается воспоминаниями о том дне, когда убил маленькую дочку Дэвиса Мура. Жажда мести. Холод в душе. И Джастин. Бедный Джастин! Он пострадал зря. Мальчик, который не должен был появиться на свет. Вся его жизнь была страдание — до того самого дня, когда он умер от передозировки. Как теперь с этим смириться? Ответственность. Вина. И не только из-за Джастина. Еще и из-за Джеки. Его первой жены. Она сошла с ума. Но разве не одержимость мужа подтолкнула ее к этому? Одержимость и эта чертова секретность, к которой и Джоан когда-то была причастна? Разве не в этом причина смерти Джеки? Может, и Джоан отчасти виновата в ее самоубийстве? Не она ли прикрывала Дэвиса? Помогала ему во всем? Любила его? Полетела с ним в Брикстон? А Фил Канелла? Нелепая, напрасная гибель! И все это из-за одного непрочитанного допроса…

Дэвис спускается. Дэвис спускается.

Джоан спрятала показания Сэма Койна в середину стопки и кинула все это в коробку. Койн ведь все равно убийца. Пусть даже он не убивал Анну Кэт. Он ведь убил Дайдру Торсон и тех, других девушек. Сверху она положила еще какие-то бумаги, даже не заглянув в них, — словно торт глазурью, покрывая показания свидетелей.

В дверях появился Дэвис. В руках у него было два стакана со светлой мутноватой жидкостью и дольками лимона на дне и стенках.

— Так что я не видел?

— Здесь ты наверняка видел все, — ответила Джоан.

Она взяла лимонад. Он улыбнулся ей. И вздохнул.

— Какой же здесь бардак, — сказал Дэвис.

А жена, нежно его любившая, старательно заклеивала коробки коричневым скотчем, чтобы навсегда похоронить то, что в них лежало.

Примечания

1

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) — американский архитектор немецкого происхождения, один из основоположников «интернационального стиля», для которого характерны строгие геометрические формы. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Матф. 19:17.

3

В английском языке слово «hog» означает кабан. Это же сочетание букв, но в другом написании, расшифровывается как «hand of God» — «рука Господа».

4

Шоссе с мистическим номером 666 (недавно номер был изменен) проходит по территории Юты, Нью-Мексико и Колорадо.

5

Быт. 22:17, 18.

6

Блугрэсс — традиционная музыка шотландско-ирландского происхождения, распространенная на юге США и ставшая популярной в начале 50-х гг. XX в. В блугрэссе используются струнные инструменты горцев: мандолина, банджо и упрощенная скрипка.

7

Доктор Кто — герой научно-фантастического сериала телекомпании Би-би-си, который перемещался в пространстве с помощью своеобразной машины времени Тардис. Она выглядела снаружи как обычная голубая полицейская будка, но внутри была гораздо просторнее, поэтому сейчас выражение «Тардис д-ра Кто» используется для описания помещений, которые внутри просторнее, чем кажутся снаружи.

8

Имеется в виду так называемый акт RICO, принятый в 1970 году с целью борьбы с организованной преступностью.

9

Призрак-двойник живущего человека (нем.).

10

Имеются в виду корреспонденты газеты «Вашингтон пост» Роберт Вудворд и Карл Бернстайн, чье журналистское расследование привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Р. Никсона.

11

«Алтимо» — магазин женского белья.

12

«Бриолин» — знаменитый бродвейский мюзикл о школьниках-подростках в Америке 1950-х гг. В 1978 г. на его основе снят фильм.

13

Специальным жюри сильнейшие команды отбираются для участия в розыгрыше популярных ежегодных призов на «Кубок Розы» (Пасадена, штат Калифорния), «Апельсиновый Кубок» (Майами, штат Флорида), «Сахарный Кубок» (Нью-Орлеан, штат Луизиана), «Хлопковый Кубок» (Даллас, штат Техас). По итогам сезона (сентябрь-январь) лучшему игроку вручается Мемориальный Кубок Хайсмана.

14

В переводе с языка индейцев потаватоми — «верный друг» или «достойный друг». Употребленное иронически обращение стало популярным после выхода в свет фильма «Одинокий рейнджер», первого в Америке сериала. У главного героя есть помощник, индеец по кличке Тонто, который уважительно называет рейнджера «Кемосабе».

15

Экзамен в рамках «Аmerican Advanced Placement System» (экзамен «углубленного уровня»). Дает преимущество при поступлении в колледж. В США сдается в среднем пятью-семью процентами учеников.

16

Имеются в виду популярные ток-шоу Опры Уинфри, Дженни Джоунс и Рикки Лейка.

17

Небоскребы в Чикаго, штат Иллинойс: «Джон Хэнкок-Центр» — офисно-жилое здание, 100 этажей, высота 343 м.; «Сирс-Тауэр» — самое высокое здание в США (до 1998 г. — в мире), 110 этажей, высота 443 м.

18

Лакросс — канадская национальная игра индейского происхождения, распространенная и на востоке США. В игре участвуют две команды: игроки при помощи палки с сетью на конце должны поймать тяжелый резиновый мяч и забросить его в ворота соперника.

19

Быт. 3:22.

20

Подключаемая программа — вспомогательная программа, выполняющая дополнительные функции в главной прикладной программе.

21

Мишель Поль Фуко (1926–1984) — французский философ, историк культуры и науки. Представитель структурализма, создатель концепции «археологии знания».

22

В переводе с английского — наличные. «Койн» в переводе означает «монетка».

23

Джимми Олсон — герой комиксов. Репортер, который дружит с суперменом и поэтому первым получает сообщения о происшествиях.

24

Объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений северо-востока США.

25

Шаффлборд — настольная игра, популярная в пабах; монеты или металлические диски щелчком передвигают по разделенной на девять клеток доске.

26

Тест на проверку академических способностей. Необходим при поступлении в вузы США и Канады.

27

Имеется в виду суд над бывшей звездой футбола О.Джей Симпсоном по обвинению в убийстве жены и ее любовника. После судебного разбирательства, за которым следила вся страна, он был признан невиновным.

28

АР (Advanced Placement) — экзамены, которые сдаются в конце учебы в школе и позволяют не сдавать некоторые предметы в выбранном университете или даже быть принятым сразу на второй курс. Экзамены АР были разработаны в 1955 году и на сегодняшний день сдаются по 31 предмету.

29

Имеется в виду движение Духовного возрождения, молитвенные собрания которого проводятся на просторной лужайке под брезентовым тентом.

30

Пеория — город в центральной части штата Иллинойс. Одно время г. Пеория считался настолько типичным американским городом, что, когда политики решали, насколько популярным будет тот или иной политический шаг, они часто задавали вопрос: «А пройдет ли это в Пеории?»

31

Рутбир — сладкий газированный напиток, ароматизированный мускатным маслом, анисом, экстрактом американского лавра и др.

32

Йозеф Менгеле — нацистский преступник, печально известный своими медицинскими экспериментами над заключенными Аушвица.

Content

Кевин Гилфойл
Театр теней

Часть первая

Смерть Анны Кэт

Анне Кэт шестнадцать

1

2

3

4

5

6

7

8

Дэвису сорок один

9

10

11

12

13

Джастину один год

14

15

Джастину три года

16

17

18

19

Джастину пять лет

20

21

22

23

24

25

Джастину семь лет

26

27

28

29

30

31

32

Джастину восемь лет

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Джастину девять лет

44

45

46

47

48

49

50

51

Часть вторая

Джастину четырнадцать

52

53

54

55

56

57

Джастину пятнадцать

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

Джастину шестнадцать

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

Джастину семнадцать

92

93

94

95

Примечания