Специальный парижский выпуск

Патриция Мойес

Глава 1

— Не стану я этого делать! — кричал Патрик Уэлш. — Это неприлично, отвратительно! Если под такое уродство вы дадите двойной разворот, я ухожу.

Он суетливо метался по комнате и даже попробовал вырвать клок волос из своей все еще буйной шевелюры.

Но Марджори Френч твердо стояла на своем.

— Нет, это модная линия и модная длина, Патрик, — сказала она, разглядывая фотографию. — Эта модель будет производить потрясающий эффект и станет главным событием номера. Конечно, ее не назовешь в привычном смысле слова красивой…

— Красивой! — заорал Патрик, воздевая вверх свои огромные ручищи. — Кто сказал, что мне нужны красивенькие картинки? Но я хочу, чтобы в модели была хоть какая-то форма… — Он вдруг понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Марджори, милая, послушайте, вы прелестная женщина и к тому же начальство. Пожалейте хоть немного беднягу художественного редактора. Не могу я всадить на двойной разворот этот… этот пудинг на ходулях.

Наступило напряженное молчание, в соседней комнате Тереза Мастере устало улыбнулась.

— «Тетушка» невозможен. По-моему, мы проторчим тут всю ночь. — Она закурила сигарету и присела на стол, покачивая красивыми ногами.

— Я-то уж, конечно, до утра застряну, — резко сказала Элен Пэнкхерст. — Как всегда. Вы закончите работу, а моя только начнется. — Она громко высморкалась и надела большие очки в оправе из искусственных бриллиантов. — Будь добра, слезь со стола, Тереза. Ты села прямо на подписи.

Дверь в смежную комнату отворилась, и отчетливый голос сказал:

— Мисс Мастере, не зайдете ли вы на минутку к главному редактору?

— С удовольствием, мисс Филд, — ответила Тереза. — Ну вот иду на бой.

Она скрылась за дверью.

— Тереза, дорогая, — донесся спокойный и твердый голос Марджори френч, — Патрику не нравятся материалы Монье. Я хотела бы знать ваше мнение…

Дверь за Терезой закрылась.

Элен Пэнкхерст взглянула на часы. Половина двенадцатого, а еще нет ни одного листа макета.

На освещенной фонарями улице швейцар ресторана «Оранжери», казавшийся совсем маленьким под большим черным зонтом, ловил такси. Усталый, продрогший человек в потертом пальто сидел возле корзины оранжерейных роз. Мостовая поблескивала под январским дождем, как черный атлас.

Половина двенадцатого, вся ночь впереди. Лишь одно окно светилось над рестораном, прямо напротив Элен.

Но здесь в особняке, где размещается редакция популярного журнала «Стиль», все комнаты освещены, и жизнь кипит. В эту ночь редакция готовила специальный выпуск с материалами парижской коллекции мод — событие, из-за которого два раза в год часть сотрудников не расходится до рассвета. Всю ночь в редакции идет работа и не смолкают споры, чтобы в заранее назначенный день читатели смогли насладиться полученными из Парижа репродукциями и указаниями законодателей моды, с которыми их познакомит самый элегантный из модных журналов.

Но читатели в отличие от Элен не поймут, какие огромные усилия требуются, чтобы выпустить шестнадцатистраничное издание журнала на две недели раньше срока. Они и знать не знают, что изумительные репродукции, безупречная цветная печать и красивый набор являются результатом кропотливой длительной работы. «И не досадно ли, — думала Элен, — что самые ответственные в году выпуски создаются наспех среди нескончаемых перепалок, когда нет времени что-нибудь изменить и исправить».

Еще сегодня днем представители «Стиля», сидя в неудобных позолоченных креслах, присутствовали на заключительном показе. Лишь в шесть вечера в последний раз щелкнула камера Майкла Хили, снимавшего Веронику Спенс. Тоненькая и изящная, в шифоновом вечернем платье от Монье, она красовалась на верхней площадке Эйфелевой башни. Только в девять часов усталые Тереза и Майкл, сопровождаемые невозмутимой, энергичной Рэчел Филд — личным секретарем главного редактора «Стиля», — выходили из самолета в лондонском аэропорту. Только в половине одиннадцатого еще влажные фотографии были положены на стол Патрика Уэлша.

А сейчас половина двенадцатого, и в кабинете главного редактора, как всегда, бушует спор, а спорщики, как обычно, выходят из себя, кричат. Какие фото напечатать, какие дать заголовки? Что будет гвоздем номера? В чем выразились новые тенденции моды, а что является лишь неудачным экспериментом?

Привлекательная, белокурая Тереза Мастере окончила один из лучших в стране частных пансионов, почему и осталась недоучкой. Но веяния моды она чувствует как бы кончиками своих удлиненных пальцев, так художник чувствует цвет, а скульптор — форму и материал. Тереза знает все ответы на вопросы, но ей трудно их сформулировать. Патрик Уэлш знает, как эффектнее расположить на полосе материал. А отвечает за все главный редактор Марджори Френч. Они еще не один час проспорят.

Тем временем Элен должна сидеть и ждать, когда ей передадут законченный макет журнала. Лишь после этого она напишет заголовки и разместит их там, где Патрик оставил место. Потом ей предстоит из бессвязных заметок Терезы вывести точку зрения «Стиля» на новый силуэт, предложенный Монье. И на перспективы отделки зубчатой каймой… К семи часам утра вся эта лихорадочная ночная неразбериха должна оформиться в аккуратно отпечатанные заголовки — каждый с фотографией и текстом. Курьеру только останется отнести их в типографию. Слава богу еще, что все это обрушивается на Элен только дважды в год.

Она высморкалась и, наливая себе чай из старенького красного термоса, с раздражением обнаружила, что там, осталось не больше чем полчашки. По внутреннему телефону она набрала номер фотолаборатории.

— Алло, — ответил мрачный голос.

— Эрни, это мисс Пэнкхерст. Пожалуйста, зайдите. И побыстрее! — резко сказала Элен и повесила трубку.

Через две минуты явился угрюмый взъерошенный Эрни и унес термос.

У Элен болела голова; она подумала, что ко всем волнениям и неприятностям этой ночи ей не хватает только простуды.

Она чувствовала себя сейчас много старше своих тридцати четырех лет, и ей очень хотелось лечь в постель. Но вместо этого Элен допила чай и принялась расшифровывать не слишком грамотные, но колоритные записи Терезы: «Шляпы как тарелки. Оч, важно… Цвета боя быков… Классическое свободное пальто, искромсанное снизу ножницами…»

Все это звучало живо и выразительно, и Элен было досадно, что нельзя напечатать эти заметки в первозданном виде. Она принялась переводить их на язык «Стиля»: «Демонстрируются шляпы, похожие на летающие блюдца… Цветовая гамма от глубокого черного — цвет мантильи — до ярко-красного, как костюм пикадора, оттеняется живым блеском золота… Пальто с оригинальной линией «под оборванца»…»

Она снова высморкалась и пожалела, что не захватила с собой аспирина. Было около полуночи.

В соседнем кабинете Тереза и Патрик ползали среди разбросанных в беспорядке фотографий и листов макета по устилавшему пол фиолетовому ковру.

— Отрежьте шляпу! — гремел Патрик.

— Ни за что, — отвечала Тереза. — В этом году самое главное — шляпа.

— Ладно, — злился Патрик, — будь по-вашему. Можете лепить свою корзинищу хоть на весь разворот.

Дверь, ведущая в художественную редакцию, тихо отворилась, вошел Майкл Хили — высокий, худощавый, элегантный. Его длинное лицо осунулось от усталости, волосы были взлохмачены, пиджак он снял.

— Я, конечно, всего лишь фотограф, — сказал он язвительно. — Но не сообщите ли вы мне, черт побери, что вы собираетесь сделать с этой фотографией? Я сниму свою подпись.

— Постойте, Майкл, — Марджори Френч откинулась в кресле. — Давайте-ка подумаем. Вы считаете, что если эту фотографию подрезать, она пропадет? Я согласна с вами.

— Спасибо, Марджори.

— Сделаем так: это фото не тронем. Шляпу дадим крупным планом на всю полосу. А шифоновый туалет от Монье вообще уберем. Вы будете очень огорчаться, Тереза?

Тереза задумалась.

— Пожалуй, нет, — сказала она наконец.

— Марджори, милая, вы гений! — Патрик встал с пола и гаркнул:

— Дональд!

Из дверей художественной редакции пулей выскочил темноволосый молодой человек.

— Возьми весь этот сор, шотландская твоя душа, и поскорей сожги! — весело крикнул Патрик, сгребая с пола кучу бумаг. — И побыстрее увеличивай Диора, мы его подклеим….

Он исчез в своем кабинете. Марджори Френч улыбнулась так весело и молодо — трудно было поверить, что ей уже под шестьдесят.

— Теперь можно передохнуть, — сказала она. — Я, пожалуй, пойду в комнату отдыха.

Она встала, очень прямая, подтянутая, ни один волосок не выбивался из ее подсиненной прически.

— Майкл, вы отпустили Эрни? В фотолаборатории, наверное, все сделано.

— Он уже десять минут как смылся.

Когда дверь за Марджори закрылась, Майкл сказал:

— Надеюсь, она здорова. Никогда еще не видел ее в таком…

Тереза зевнула и потянулась.

— Она же не сверхчеловек, мой милый, хотя многим почему-то именно так кажется. Она устает, как все мы, просто виду не показывает. Как ни печально, Марджори очень зависит теперь от Элен…

Громкий стук машинки напомнил Терезе и Майклу, что они забыли о присутствии в кабинете третьего лица: Рэчел Филд. Тереза слышала, что секретаршу главного редактора считают строгой и придирчивой, но сама она не знала Рэчел с этой стороны. Ее положение в редакции — Тереза возглавляла отдел мод — ограждало ее от знакомства с неприятными чертами характера секретарши.

Что касается Рэчел, то она относилась к мисс Мастере со скрытой неприязнью. Вот мисс Френч — это начальница, сотрудничеством с которой можно гордиться. Добрая, иногда даже слишком добрая, по мнению Рэчел, но решительная, знающая и с должным уважением относится к тому образцовому порядку в бумагах и делах, который навела здесь Рэчел Филд. А мисс Мастере… рассеянная, безответственная, избалованная. И еще смеет обсуждать мисс Френч. Рэчел со злостью ударила по клавишам машинки.

— А знаешь, — заметил Майкл, — я, пожалуй, тисну новый отпечаток шляпы. Этот темноват. — Он поднял снимок с пола. — Удивительно все-таки сложена эта Вероника. Я мог бы кое-что сделать из нее.

— Не сомневаюсь, — со смешком ответила Тереза.

— Вовсе не то, что ты думаешь.

И, поцеловав ее, Майкл вышел. В художественном отделе он прошел мимо Патрика Уэлша и Дональда Маккея, окруженных фестонами снимков, и укрылся в своих владениях — в уютной полутьме фотолаборатории.

Часы показывали полпервого ночи.

***

Марджори Френч лежала на кушетке в комнате отдыха, пытаясь побороть усталость. Она чувствовала себя старой и больной. Много лет, гораздо больше, чем ей бы хотелось, участвовала она в этих ночных авралах и даже любила их. Еще в прошлом году она могла с легкостью загонять всю редакцию до полного изнеможения — сил у нее хватало. А нынешняя усталость пугала ее. Спасибо еще Терезе и Элен. Бедная Элен! У нее ясная голова и хороший литературный стиль, но чувство моды отсутствует начисто. Что поделаешь — не часто встречаются люди, в которых, как в самой Марджори, сочетаются все эти качества.

Марджори была достаточно умна, чтобы, не впадая в тщеславие, оценить свои достоинства. И оттого еще сильнее беспокоилась: кого назначить своей преемницей? Ей ведь вскоре придется уйти. Кто займет ее место — Тереза или Элен? На первый взгляд из Терезы никогда не выйдет главный редактор. Ей не хватает усидчивости, такта, чувства ответственности, порой она ленится — и все же в ней есть то, что более всего нужно журналу и без чего он погибнет.

Элен, казалось бы, подходит больше, но она не может угадать, что будет гвоздем сезона. И еще одно: Марджори знает, что Элен предана журналу и будет спокойно работать и под руководством Терезы. А вот Тереза ясно дала понять: если редактором будет Элен, она тут не останется.

Марджори закрыла глаза и, как велел ей доктор, расслабилась. Но, услышав где-то совсем рядом торопливый стук машинки, подняла голову. Конечно, это не мисс Филд — она слишком далеко. Печатают в соседней комнате, у Олуэн.

Марджори сердито поднялась с кушетки и вышла в коридор. Так и есть: в комнате Олуэн горит свет.

Олуэн Пайпер, редактор отдела искусств, выглядела весьма эксцентрично. Некрасивая, в ярко-оранжевом вечернем платье, которое ей вовсе не шло, и в больших роговых очках, она с усердием стучала на машинке. Чтобы чувствовать себя удобнее, она даже разулась. На полу валялись парчовые туфли, а рядом с ними небрежно сброшенная белая мохеровая шаль.

Олуэя не слышала, как отворилась дверь. Лишь когда Марджори строго ее окликнула, девушка удивленно подняла глаза.

— Что вы здесь делаете, Олуэн, в такое время?

— Извините, мисс Френч, я не хотела… — смутилась Олуэн.

— Некоторым из нас пришлось остаться допоздна, так как готовится парижский выпуск, — сказала Марджори. — Но вы едва ли так уж перегружены работой.

Олуэн покраснела.

— Нет, нет… конечно, нет. Я только… ну… Я сейчас видела премьеру «Люцифера»… И я в таком восторге!.. — Олуэн сняла очки. Ее смущение прошло, и она сияла от возбуждения. — Это огромное событие в истории английского театра, мисс Френч. Я просто должна была все записать, под свежим впечатлением…

— Апрельский номер уже распланирован.

— Мисс Френч, я знаю, но Джона Хартли непременно нужно снять в этом замечательном гриме. Я видела его после спектакля, и он обещал рассказать, как он — актер антибрехтовской школы — понимает пьесу.

— Вы молодчина, Олуэн. Поздравляю, — Марджори постаралась, чтобы голос ее прозвучал тепло и дружелюбно. — Мы дадим ваш материал в апрельском номере. Но, право, вам пора домой. Не нужно переутомляться.

— О, что вы, я люблю работать по ночам…

Марджори Френч взглянула на взволнованное молодое лицо, на безнадежно безвкусное, закапанное чернилами платье, на неуклюжие ноги-тумбы — и как бы узнала себя в свои двадцать два года, нескладную выпускницу Кембриджа, окончившую курс с отличием и страстно увлеченную вечными проблемами искусства.

Но отражение в стенном зеркале глядело на нее с безжалостной насмешкой: элегантная, затянутая в корсет дама с подсиненными волосами…

— Мода — это тоже искусство, — сказала она вслух.

— Конечно, мисс Френч, — вежливо согласилась Олуэн.

Марджори попрощалась и быстрыми шагами направилась в свой кабинет.

Половина второго. Страсти мало-помалу улеглись, и все почувствовали, как они устали. Не без едких замечаний были наконец одобрены последние листы макета, и фотостат закрыли чехлом до утра. Дональд Маккей вытер лоб и натянул пиджак. Патрик Уэлш мог теперь со спокойной совестью глотнуть ирландского виски из спрятанной в нижнем ящике стола фляжки, после чего тихонько засвистел себе под нос. Патрик был доволен вечером, он от души наслаждался этими темпераментными поединками, из которых почти всегда выходил победителем.

В комнате отдыха Тереза Мастере пудрила свой изящный носик. Майкл Хили, расчесав прямые светлые волосы, с огорчением заметил, что красная гвоздика у него в петлице завяла. Марджори Френч поправила шляпу и попросила Рэчел Филд вызвать по телефону такси. Затем, чувствуя себя немного виноватой, она вошла в кабинет Элен.

Та сидела за машинкой. Ее стол был завален грудой бумаг и листов макета. Темные волосы Элен растрепались, росинки пота на остром, немного длинноватом носу блестели почти так же ярко, как искусственные камешки в оправе ее очков.

— Мне очень не хочется оставлять вас одну, дорогая Элен, — начала Марджори. — Может быть, мне остаться и помочь вам?

— Нет, спасибо, Марджори, — суховато отказалась Элен. — Когда вы все уйдете, я смогу наконец спокойно поработать.

— Ну ладно, — согласилась Марджори, — но завтра вы непременно должны взять выходной.

— Боюсь, что не смогу. Завтра надо представлять апрельские модели. Я приму ванну, позавтракаю и вернусь.

Марджори неохотно удалилась. Элен вставила в машинку чистый лист бумаги и написала: «В Париже утверждают, что весной будут в моде отрепья и лохмотья…»

В этот момент появился Годфри Горинг, директор издательства «Стиль». Ему едва перевалило за пятьдесят, и его респектабельная внешность — седые волосы и внушительная осанка — давала верное представление о роде его занятий: деловой человек с головы до ног. Несколько лет назад, когда журнал испытывал серьезные затруднения, Горинг сумел вытащить «Стиль» из беды. И удалось ему это потому, что он ни в чем не мешал своим сотрудникам. Гордясь тем, что у него в журнале работают крупнейшие специалисты эфемерного искусства моды, он предоставлял им полную свободу действий. Мирился с их горячими темпераментами, выходками и терпимо относился к самым сумасбродным идеям. Успех или неудачу этих идей он оценивал просто: в зависимости от заказов, поступающих от владельцев крупных фирм готового платья, модели которых продаются по самым высоким ценам. Лишь когда доходы начинали падать, он позволял себе давать осторожные рекомендации своим редакторам.

К счастью, делать это приходилось редко. И тем не менее без его незаметного руководства журнал мог снова оказаться в прежнем неустойчивом положении. Из всех его подчиненных лишь Марджори Френч понимала это. И она была, как часто подчеркивал Горинг, самым ценным достоянием «Стиля». Марджори точно и безошибочно предугадывала направление моды, и в то же время Горинг смог спокойно доверить ей административные и финансовые дела компании, когда год назад летал в Америку. Годфри Горинг был очень высокого мнения о Марджори.

Ценил он также бескорыстную преданность делу других сотрудников, способных на такие вот ночные авралы. Этой ночью ему захотелось как-то их вознаградить.

В ресторане «Оранжери» только что закончился деловой ужин, который был дан Хорэсу Барри — владельцу фирмы готового платья «Барри-мода». Горингу удалось запродать ему под многокрасочную рекламу несколько страниц в ближайших номерах. За кофе к ним присоединился Николас Найт — одаренный молодой художник-модельер, про которого говорили, что он вскоре войдет в Большую Десятку законодателей моды. Салон, ателье и квартира Найта были расположены над рестораном «Оранжери», как раз напротив редакции «Стиля».

В половине второго, когда ресторан уже закрывался, Годфри предложил своим собеседникам поехать к нему домой пропустить по последнему стаканчику на сон грядущий. Стоя на залитой дождем мостовой, он заметил, что окна редакции все еще светятся. В эту минуту парадная дверь отворилась, и на улицу вышел Дональд Маккей. Поеживаясь, он приподнял воротник плаща. Горинг сразу узнал его.

— Ну как там дела?

— Все в порядке, сэр. Мы только что закончили. Кроме, конечно, мисс Пзнкхерст.

— А, прекрасно. Доброй ночи, Маккей.

Дональд поспешил прочь, а Годфри вернулся к своей машине. Именно в этот момент ему захотелось пригласить к себе всех оставшихся сотрудников.

Дональд уже захлопнул входную дверь, но у Горинга был свой ключ. Он вошел в парадное, потом в лифт и поднялся на четвертый этаж.

Он появился как раз вовремя: мисс Филд только что сообщила Марджори, что вызвать такси не удается.

— Дорогие мои труженики! — начал он. — Сейчас вы все поедете на моей машине ко мне, на Бромптон-сквер. Мы выпьем шампанского, а затем Баркер развезет вас по домам. Никаких возражений!

Он обвел глазами комнату и прикинул в уме: Барри с Найтом уже поехали к нему домой в машине Найта, значит, кроме него самого — раз, два, три, четыре, пять человек… Пять? — как всегда, он не заметил мисс Филд.

— И мисс Филд, конечно, тоже едет с нами. Вы согласны, мисс Филд? Я себе представляю, сколько вам пришлось поработать, наша незаметная героиня!

— Большое спасибо, мистер Горинг, но я, пожалуй, откажусь. Мне нужно домой. Ведь я приехала сюда прямо с парижского самолета. Мой чемодан еще здесь…

— Господи, подумаешь, — перебила Тереза. — Наши с Майклом вещи тоже здесь. Я и забыла о них. Они там, в темной комнате, да, милый?

Годфри Горинг нахмурился.

— Мы-то все поместимся, но боюсь, для багажа уже не найдется, места, — сказал он. — А почему бы вам не оставить здесь чемоданы до завтра? Это, куда удобнее. Ну пойдемте! И вы тоже, мисс Филд. Я настаиваю, Я просто требую.

Несколько минут спустя все шестеро разместились в темно-сером «бентли», который урчал у входа. Годфри включил скорость, и машина двинулась по мокрой улице. Но перед этим Годфри выручил продавца роз — взял три последних букета и преподнес их Марджори, Терезе и Рэчел.

В «Оранжери» усталые официанты опускали жалюзи, подсчитывали чаевые. Олуэн Пайпер, оторвавшись от машинки, взглянула на часы и с удивлением увидела, что уже десять минут третьего. Взяв большой словарь, она с радостью убедилась, что правильно употребила два слова, в значении которых сомневалась. Театральному критику постоянно приходится выкапывать слова, которые не слишком часто употребляются другими авторами.

А в противоположном конце коридора Элен Пэнкхерст закончила введение к материалам парижской коллекции. Она слышала голос Годфри Горинга и обрадовалась, что он и остальные укатили и оставили ее в покое. Теперь можно взяться за подписи.

«Монье берет полосу шелка цвета баклажана, добавляет крошечные бриллианты, взбивает все это в легчайшую, похожую на меренгу шляпку…»

Она чихнула, снова высморкалась и вдруг почувствовала, что озябла, хотя в комнате было тепло. Она встала, чтобы включить электрокамин, и, наткнувшись на что-то, с досадой увидела, что это чемодан. Не новый, но из хорошей кожи, с потускневшими золотыми инициалами «Р. Ф.» на крышке. Один из замочков расстегнулся, и из-под крышки высовывался кусок оберточной бумаги. Элен хотела защелкнуть замок, но расстегнулся и второй. Крышка отскочила, и несколько предметов выпало на пол. Элен слишком устала и слишком спешила, чтобы закрывать этот набитый чемодан.

Спустя некоторое время Элен прервала работу, подыскивая синоним к слову «белый», и вдруг вспомнила, что Эрни так и не принес ей термос. Тогда она прошла по коридору в темную комнату. В кладовке ее внимание привлекли еще два чемодана, почему-то стоявшие под водопроводной раковиной. Один был из добротной свиной кожи с инициалами «М. X.». Второй — белый с большой пунцовой наклейкой, на которой было нацарапано: «Тереза Мастере. Отель «Крильон». Париж». Элен не знала, как ей быть: в одном из этих чемоданов наверняка лежала вещь, которую ей не терпелось получить. Она тронула замок. Чемодан не был заперт. Элен открыла его, нашла то, что ей было нужно, и опять закрыла. Затем, забыв про термос, вернулась к себе.

Вскоре она услышала шаги в коридоре и почти не удивилась, увидев направлявшуюся к лифту Олуэн Пайпер.

— Доброй ночи, Элен! — крикнула Олуэн. — До завтра. Элен не ответила. Она была занята обманчиво-простеньким «маленьким» черным платьем от Монье из шелка с мохером. Чуть позже она услышала, как стукнула дверь лифта, и мысленно отметила, что Олуэн наконец ушла. Несколько часов спустя, когда ей оставалось придумать еще кучу подписей, Элен вдруг сильно захотелось чаю, и она опять отправилась искать свой термос. Держа в руках пачку заметок и читая их на ходу, она дошла до темной комнаты, где обнаружила термос, стоявший рядом с чайником, и, значит, уже полный. Снова уткнувшись в заметки, она возвратилась в кабинет, поставила термос на стол и налила себе чашку чаю.

Вставив чистый лист в машинку, Элен принялась печатать. На минуту задумалась над словом и, не сводя глаз с текста, протянула руку к чашке, и жадно выпила. Это было в половине пятого.

Молодой курьер из типографии «Пикчюрал Принтерз Лимитед» был вне себя. Утро выдалось скверное, хмурое, моросил мелкий дождик, а он с семи часов, как ему было ведено, торчал возле дверей редакции. Прошло уже минут пятнадцать, а входные двери все не открываются, в вестибюле темно и пусто. Он снова нажал кнопку звонка. Непохоже, что наверху никого нет, — одно из окон на четвертом этаже светится. Посыльный скорей удивлялся, чем злился. Он уже два года обслуживал «Стиль», и каждый раз все шло точно по расписанию. В Сиденхэме ждали наборщики, и если материал задержится в редакции, его просто не успеют напечатать. Восемь часов — крайний срок. Зная, как забиты в этот час улицы машинами, он чувствовал, что не успеет.

— Небось заснула, чертова баба, — бормотал он под нос. Посыльный знал, что Элф, швейцар, приходит лишь к восьми, чтобы впустить в помещение орду оживленных уборщиц. — Что же делать?

Он вышел на мостовую и оглушительно свистнул. Никто не шелохнулся, только вынырнул продрогший и, как видно, заскучавший полисмен.

— Что случилось, приятель? — спросил он дружелюбно.

— Я ровно в семь должен забрать отсюда срочный материал, а они там заснули.

— Ну из-за этого все же не стоит будить весь квартал, — благодушно сказал полисмен. — Знаешь что, тут во дворе есть телефонная будка. Поди да позвони — они и проснутся. А я посторожу твой мотоцикл.

— Спасибо, друг! — И курьер торопливо нырнул в подворотню. Вскоре полисмен услышал настойчивые звонки внутри здания. Это продолжалось минуты две. Затем вернулся огорченный курьер.

— Боюсь, сынок, я не смогу тебе помочь. — Полицейский, как видно, и впрямь ему сочувствовал:

— Подожди пока кто-нибудь придет с ключом.

Он усмехнулся и двинулся дальше в поисках беспорядков и преступлений. В половине восьмого курьер позвонил в Сиденхэм, и его обругал старший наборщик. Можно подумать, что это он во всем виноват!

…Без десяти восемь, когда улица проснулась, зашевелилась и потянулась за бутылками с молоком, приплелся Элф, ворчливо жалуясь на плохую погоду и ревматизм.

— Ты не волнуйся, — ободрил он парня. — Сейчас поднимусь наверх, посмотрю, в чем там дело. А ты войди пока что, обогрейся. Старик отпер дверь и вошел в лифт.

— Я мигом, — сказал он.

В самом деле, минуты через полторы лифт снова был уже внизу. Элф выскочил оттуда испуганный, бледный. Он схватил курьера за руку.

— Полицию! Доктора!.. Быстро!

— Что там стряслось?

— Мисс… Мисс Пэнкхерст… С ней что-то страшное… Мне кажется, она… мертвая…

— А где мой пакет?

— Какой еще, к черту, пакет! — Элф немного пришел в себя. — Зови полицейского, парень! Говорю тебе, она умерла.

Глава 2

«Париж. Отель „Крильон“

Понедельник.

Дорогая тетя Эмми!

Еле нашла время черкнуть Вам несколько строк. Мне никогда еще не приходилось столько работать. Когда-то мне казалось, что быть манекенщицей легко — знай красуйся себе в роскошных туалетах! Мы почти весь день провели на самом верху Эйфелевой башни (хорошо еще, что я не боюсь высоты), а прямо оттуда — в студию, где черт те что творилось. Я так устала, что едва держалась на ногах. Но какие платья! Мне очень повезло, что я работаю для «Стиля», — у них все такие симпатичные. Мисс Мастере я нисколько не боюсь, а Майкл Хили просто душенька. Вы помните, как я дрожала при мысли, что мне придется с ним работать. Мисс Филд тоже очень добра ко мне. Я ее сначала побаивалась, но она молодец, такая энергичная — без нее мы бы ни за что не получили модели из салонов — она просто отвоевала их.

Мне бы хотелось побыть тут хоть немножко и посмотреть Париж, но завтра вечером мы улетаем домой, а в среду утром я опять буду занята в «Стиле».

Крепко целую Вас и обнимаю, дорогая тетя Эмми! Большой привет дяде Генри. Можно будет забежать к вам, когда я вернусь?

Ронни».

Это письмо Эмми Тиббет читала с улыбкой. Она очень любила свою племянницу и крестницу — дочь сестры. На ее глазах Вероника из неуклюжей школьницы превратилась в ослепительную красавицу. И это она, Эмми, поддержала девочку, когда в семнадцать лет та заявила, что ей до смерти хочется стать манекенщицей.

Старшая сестра Эмми — Джейн вышла замуж за фермера Билла Спенса и жила в тихой девонширской деревушке, где главным событием года была приходская выставка цветов. Естественно, что родители Вероники были просто ошарашены затеей дочери. Они тут же обратились к Эмми с просьбой «вразумить девчонку».

Но Эмми их не поддержала. Она рассуждала практически.

— Послушай, Джейн, — сказала она сестре. — Давай смотреть правде в лицо. Способности у Ронни средние. Что ее ожидает? Окончит курсы секретарши, как миллионы других, будет томиться в какой-нибудь пыльной конторе.

— Но быть манекенщицей…

— Быть манекенщицей, — с лукавой улыбкой перебила ее сестра, — это весьма уважаемое занятие. Надеюсь, ты не думаешь, что она будет позировать голая?

Джейн покраснела.

— Н… нет. Ну, как хотите… Тебе виднее, Эмми.

Так началась карьера Вероники Спенс. Через полгода ее записная книжка была сплошь заполнена заказами. А в девятнадцать лет, то есть сейчас, она удостоилась высокой чести быть посланной в Париж и демонстрировать туалеты для «Стиля». Полгода назад она переехала в маленькую квартирку на Виктория-гров, где поселилась с другой манекенщицей, избалованной и непоседливой, как котенок, зеленоглазой и черноволосой Нэнси Блейк.

А у Вероники волосы золотистые, нежная кожа, так и не потерявшая деревенского загара, всегда широко открытые светло-карие глаза. Этакая сельская красавица, простая и безыскусственная, глядя на которую вспоминаешь запах сена, жимолости, свежеиспеченного хлеба. Как раз такую модель ищут фотографы. В девятнадцать лет Вероника зарабатывала почти вдвое больше своего знаменитого дядюшки — Генри Тиббета, старшего инспектора Скотланд-Ярда.

Но, несмотря на это. Вероника оставалась простой, восторженной и неиспорченной. Девушка никогда не забывала, что, если бы не тетя Эмми, ее жизнь была бы совсем не такой интересной. Поэтому даже среди столпотворения парижского показа мод она выкроила время, чтобы написать любимой тетке.

Эмми снова перечитала письмо племянницы. Возвращаются они во вторник. Сегодня среда, значит, Вероника уже дома…

Но тут раздался телефонный звонок. Это, конечно, Вероника. Как странно, почему она звонит утром, в самый разгар работы?

— Тетя Эмми! Ой, я так рада, что вас застала. Вы представляете, какой ужас! Дядя Генри уже здесь, и все просто с ума посходили. Ее только что отсюда унесли.

— Кого ее? О чем ты, Ронни?

— А вы еще не читали в «Стэндарде»? Здесь сейчас полно полицейских и репортеров….

— Вероника, что ты болтаешь! Хоть объясни, откуда ты звонишь.

— Конечно, из редакции. То есть из автомата с улицы. Дядя Генри сказал, что я могу вам позвонить…

— Дядя Генри? А как он оказался там, в редакции?

— Но ведь ее убили.

— Убили? Кого?

— Мисс Пэнкхерст, заместительницу главного редактора. Говорят, ее отравили, и, кажется, Тетушка (так мы зовем Уэлша) что-то знает, но не хочет сказать дяде… то есть для Тетушки-то он не дядя…

— Послушай, Ронни, возьми-ка ты лучше такси и приезжай сюда, а то у меня голова идет кругом.

— По-вашему, я несу чушь? Видели бы вы, что тут творится! Ладно, тетечка, я у вас буду минут через десять…

Старший инспектор Генри Тиббет прибыл в редакцию «Стиля» в начале десятого. К этому времени на улице уже скопилась толпа, и несколько вежливых молодых констеблей уговаривали собравшихся разойтись. В остальном все выглядело вполне спокойно.

Войдя в старинный — восемнадцатого века — холл, Генри натолкнулся на охранявшего помещение сержанта.

— Рад вас видеть, сэр, — с чувством произнес сержант. — Нам здесь здорово достанется, уж это точно.

— Что вы имеете в виду?

— Женщины, — мрачно пояснил сержант. — Манекенщицы и прочие. Реву не оберешься.

— Я что-то никого не вижу. Куда вы их дели?

— Слава богу, они еще не приходили, — сказал сержант. — Тут пока только несколько уборщиц и швейцар, который нашел тело, сэр.

— А когда же придут все другие?

— Вообще-то, должны в девять тридцать. Но швейцар говорит, что сегодня кое-кто может опоздать.

— Почему?

— Они работали ночью, как я понял.

В это время возле входных дверей началась какая-то возня. Генри обернулся и увидел дюжего констебля, боровшегося с парнем в кожаной куртке. Сержант вздохнул.

— Видали? — И крикнул юноше в куртке:

— Сколько раз тебе говорить — марш отсюда!

— А пакет! — кричал парень. — Гоните пакет! Это же парижский. Он к восьми часам нужен.

— Вот псих, — флегматично заметил сержант. — Пока еще только один. А там подойдут и другие.

— Подождите минутку, — остановил его Генри и обратился к посыльному:

— Если я верно понял, вы должны были взять у них парижский репортаж и к восьми утра отнести в типографию?

— Да, сэр, — оживился посыльный. — Это очень срочно. Вы не можете добыть его для меня?

— Срочно-то срочно, — сказал Генри, — да здесь, видите ли, случилось несчастье. Умер человек. Лучше позвоните в типографию, предупредите их. А я постараюсь сделать что возможно.

— Спасибо, сэр! Вы сразу увидите наш пакет. Он должен быть в кабинете редактора, и на нем надпись: «В типографию».

Курьер продолжал еще что-то кричать и тогда, когда Генри с сержантом вошли в лифт.

— Ну а теперь, — сказал Генри, — введите меня в курс дела.

Рядом с огромным сержантом он выглядел малорослым и неказистым. Ничем не примечательный немолодой мужчина лет за сорок, голубоглазый, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. Манеры скромные, голос тихий. Он казался нерешительным и робким. Но внешность эта была так же обманчива, как обманчиво простенькими кажутся «маленькие» черные платья от Монье.

Сержант, прекрасно зная, что обязан доложить обо всем четко и подробно, стал рассказывать, тщательно подбирая слова.

— Хатчинс, дежурный по этому кварталу, позвонил нам в участок в семь пятьдесят шесть, — начал он. — Тот парнишка выбежал из здания и чуть его с ног не сбил. Хатчинс с ним и раньше разговаривал — примерно в четверть восьмого, когда этот парень чуть не перебудил весь квартал. Теперь ясно, что дама, которая должна была отдать ему его драгоценный пакет, была уже мертва. Хатчинс тогда взялся покараулить его мотоцикл, пока курьер звонил в редакцию по телефону. Но никто, конечно, не ответил, и только позже, без десяти восемь, Элфред Сэмсон, швейцар, вошел в здание и поднялся посмотреть, в чем там дело. Он-то и увидел первым, что эта дама умерла. Цианистое отравление. Это уж точно. Сейчас ее осматривает доктор. Но я помню тот прошлогодний случай — это циан, точно вам говорю.

— А кем она у них работает…, работала? Сержант заглянул в свой блокнот.

— Мисс Элен Пэнкхерст, заместитель главного редактора. Вот почти все, что мне удалось выяснить, пока не нагрянули уборщицы. Наверх я их, конечно, не пустил, а задержал в приемной на случай, если вы захотите с ними потолковать.

— Что еще вы сделали?

— Позвонил главному редактору — мисс Марджори Френч. Она сейчас будет здесь.

— Разумно, — одобрил Генри. — А что вам известно о родных погибшей?

— Пока ничего. Может быть, что-нибудь знает мисс Френч. Я решил не трогать сумочку умершей и в столе ничего не смотрел.

Лифт мягко остановился на четвертом этаже. Генри вышел и огляделся.

«Стиль» размещался в старинном доме. Было заметно, что эту старину, несмотря на требования времени, бережно охраняют и поддерживают. На дверях — обрамленные позолоченными рамками, со вкусом сделанные таблички: «Мисс Элен Пэнкхерст, заместитель главного редактора», «Мисс Тереза Мастере, редактор отдела мод». В конце коридора еще одна дверь с надписью: «Мисс Марджори Френч, главный редактор». А на противоположной двери простая деревянная дощечка с одним словом: «Моды». И два объявления, прикрепленные лейкопластырем: «Посыльные и манекенщицы на примерку — сюда». И на втором: «Входите сразу. Если будете стучать, вас не услышат».

Сержант осторожно кашлянул.

— Она здесь, сэр. В своем кабинете.

— Расскажите-ка мне хоть немного, что это за ночная работа? — попросил Генри. — Эта мисс Пэнкхерст, очевидно, тоже участвовала в ней?

— Я мало что разузнал, сэр, — ответил сержант. — Вы лучше у самой мисс Френч спросите. Швейцар мне только объяснил, что все должны были работать допоздна, потому что готовился какой-то специальный выпуск. Он не знает точно, кто тут оставался, но говорит, что этими делами занимается всегда начальство, самая верхушка. А эта бедная леди должна была все написать. Поэтому она в таких случаях оставалась здесь на ночь и в семь часов утра вручала материал нашему приятелю — курьеру. Остальные уходили раньше. Это все, что я могу вам сообщить.

— Ну что ж, — сказал Генри, — давайте на нее взглянем.

Он открыл дверь кабинета.

Если входишь в комнату, где лежит труп, то вряд ли станешь обращать внимание на что-нибудь другое. И все же первое, что заметил инспектор, была вовсе не Элен, а царивший в кабинете беспорядок. Оба стола завалены грудами бумаг. Как будто какой-то сумасшедший разбросал их по комнате нарочно. И уж совершенно неожиданным было то, что творилось около стола Элен. Пол устлан женским бельем вперемешку с чулками, блузками, свитерами, бусами, головными щетками, которые вывалились, надо полагать, из пустого чемодана, стоящего посреди этого хаоса. Коробочка пудры открылась и усыпала всю комнату тонкой розовой пыльцой. Воздух был насыщен тяжелым, густым ароматом, исходившим от валявшегося на полу разбитого флакона духов с парижской этикеткой. Если добавить, что, кроме центрального отопления, в комнате горел еще и электрокамин, легко представить себе, как там было душно. Генри почувствовал, что его мутит.

А среди всего этого хаоса, уткнувшись лицом в клавиши машинки, сидела мертвая Элен. Генри увидел, что она была привлекательной женщиной. Темные волосы изящно уложены, стройная фигура. Одета в очень простую серую юбку и пушистый белый свитер. Даже сейчас во всем ее облике оставалась таинственная печать элегантности, которую в какой-то мере придавала всем сотрудникам работа в журнале «Стиль». Темно-серые замшевые туфли были мягки, как перчатки. Одна туфля валялась под столом рядом с такой же темно-серой сумкой. На столе лежали очки в усыпанной искусственными бриллиантами оправе. Левая рука Элен все еще покоилась на клавишах машинки, правой она продолжала сжимать обломок разбитой чашки — синей с белым. Подсохшая лужица чая темнела на пестрой циновке, а старый красный термос скромно стоял в дальнем конце стола.

— Здорово здесь воняет, верно? — поморщился сержант. — Я думаю, доктор радехонек был поскорее отсюда выбраться. Он, наверное, ждет вас в соседней комнате.

Генри рассеянно кивнул. Он смотрел на руки умершей, так не соответствовавшие ее элегантной внешности. Крепкие, с подстриженными ногтями, без лака. Рабочие руки… Обручального кольца не было, Затем он осмотрел машинку: клавиши тоже покрыты тончайшим слоем розовой пудры. А на вставленном в каретку листе напечатано: «Чернильно-синие розы, разбросанные по белому муслину, придают…» Здесь текст обрывался. Похоже, что тому парнишке долго еще придется ждать парижских материалов… Генри очень осторожно вынул из термоса пробку, предварительно обернув ее чистым носовым платком. Понюхав содержимое термоса, он убедился, что еще теплый чай сильно отдает горьким миндалем.

— Сомнений нет, — заключил он, — в термосе циан. Чай нужно послать на экспертизу, но я и так слышу, — он заткнул термос пробкой. — Фотографы и дактилоскописты уже все обработали?

— Да, сэр.

— Тогда пусть ее унесут. Но смотрите у меня: больше ничего не трогать. Я повидаюсь с доктором.

— Он там, сэр, в кабинете главного редактора, — сержант указал на дверь, ведущую в смежную комнату.

— Когда начнут подходить сотрудники, задержите их внизу, пока мы тут не оглядимся.

Соседняя комната резко отличалась от кабинета Элен. Она была значительно больше и просторнее. На стенах картины, и среди них литография раннего Пикассо. Все здесь выглядело отменно аккуратным, вплоть до старательно отточенных карандашей и ровного ряда разноцветных шариковых ручек на обитом кожей столе. Таким и должен быть кабинет главного редактора. В то же время во всем ощущалось, что хозяйка кабинета — женщина.

Полицейский доктор, крупный мужчина с печальной физиономией озадаченной ищейки, сидел за столом.

— А, это вы, — протянул он разочарованно, будто никак не ожидал встретить здесь Генри. — Что ж, прекрасно. Мне ведь скоро нужно уходить — дела!

— Заключение готово?

— Да. Цианистое отравление. По всей видимости, яд положен в чай.

— Странно все же, что она не почувствовала запаха. Я уж думаю, не самоубийство ли?

Доктор покачал головой.

— У нее был сильный насморк. Едва ли она могла чувствовать хоть какой-нибудь запах или вкус. Похоже, что ее знобило. Иначе, зачем бы ей понадобилось включать электрокамин?

— Когда примерно наступила смерть?

— До вскрытия я не могу ответить точно. Что-нибудь между тремя и шестью часами утра. Можно ее увезти?

— Я уже приказал сержанту.

Доктор сморщил свою грустную физиономию в какое-то подобие улыбки, встал и направился к дверям. На пороге он столкнулся с сержантом.

— Простите, что беспокою вас, сэр, — сказал сержант, — мисс Френч пришла.

— Попросите ее сюда, — приказал Генри.

Глава 3

Инспектор не совсем ясно представлял себе, каким он ожидает увидеть главного редактора. Но в тот момент, когда вошла Марджори Френч, он понял, что она идеально подходит для этой роли. Все было как надо: безупречно сшитый костюм, большой гриб фетровой шляпы, слегка подсиненные седые волосы. И тонкие нервные руки, украшенные перстнем с огромным топазом, надетым на тот палец, где замужние женщины носят обручальное кольцо.

Трудно поверить, что эта пожилая женщина работала до поздней ночи. Еще труднее представить себе, что менее часа назад ее разбудили, чтобы сообщить ей об ужасном, неожиданном несчастье.

— Доброе утро, инспектор Тиббет, — быстро проговорила Марджори. — Какое страшное событие… Расскажите мне, пожалуйста, все подробно. Я постараюсь помочь чем могу. Сержант кое о чем уже сообщил мне, но ваше присутствие заставляет предположить, что смерть бедной Элен не была естественной.

Она села за стол и раскрыла массивный кожаный портсигар.

— Вы курите, инспектор? Будьте добры, присядьте.

Генри поблагодарил ее, с трудом поборов ощущение, будто это его пригласили для беседы. Опустившись в кресло, он внимательно взглянул на Марджори Френч. Ее руки слегка дрожали. Заметил он также и темные круги под глазами, которые не удалось полностью скрыть даже с помощью косметики. Пожалуй, Марджори слишком хорошо играла свою роль.

— Мисс Френч, боюсь, что ваша заместительница была убита.

— Вы в этом уверены? — невозмутимо спросила Марджори. — Значит, вы исключаете возможность самоубийства?

— А вы считаете, что у нее были причины?

— Я не сплетница, — медленно проговорила Марджори, — и никогда не лезу в частные дела моих сотрудников. Но порой не видеть что-то невозможно. Я считаю своим долгом сообщить вам — в последнее время я очень тревожилась за Элен. — Марджори замолчала. У Генри создалось впечатление, что ей крайне неприятно говорить на эту тему. Тщательно подбирая слова, она продолжила:

— Там, где мужчины и женщины работают вместе, время от времени неизбежно возникают какие-то привязанности. Мы не исключение. Наоборот, у нас все это даже чаще бывает, потому что служащие у нас мужчины — артистические, увлекающиеся натуры. А женщины, как правило, очень привлекательны. Вот и у Элен был довольно бурный роман с одним из наших фотографов. Его имя Майкл Хили…

— Но почему это могло заставить ее покончить с собой?

— Вероятно, потому, что дело обернулось скверно. Майкл по природе — волокита, не думаю, чтобы и в этом случае он затевал что-нибудь более серьезное, чем легкий флирт. Я сама была крайне удивлена, когда до меня дошли слухи об их романе. Элен — натура страстная и сильная. Последнее время она была просто сама не своя. Говорят, из-за того, что Майкл решил с ней порвать. Между нами говоря, я собиралась послать Майкла на несколько месяцев в Америку. Конечно, это вряд ли разрядило бы атмосферу в редакции…

— А в чем у вас тут дело, мисс Френч?

Марджори немного помолчала. Затем взяла сигарету и, сделав глубокую затяжку, наконец выдавила из себя:

— Видите ли, Майкл Хили — муж Терезы Мастере, нашего редактора отдела мод.

— Вот как? Надо полагать, мисс Мастере и мисс Пэнкхерст не очень-то жаловали друг друга?

— Наоборот. Они были очень дружны.

— Довольно странно… Но почему вы в таком случае считаете, что неприятная атмосфера в редакции не разрядилась бы и после отъезда мистера Хили?

Марджори сосредоточенно разглядывала свои ногти, покрытые ярко-розовым лаком. Казалось, она поняла, что сделала ошибку, и соображала, как ее исправить. Наконец она придумала:

— Я неправильно выразилась. Я хотела сказать, что Элен не сразу удалось бы побороть свое увлечение. Думаю, что в первые недели ей было бы даже хуже, чем прежде.

— Ну что же, — сказал Генри, — все это очень интересно, однако версию о самоубийстве мне придется по некоторым причинам отклонить.

— Почему же она умерла? Как это случилось?

— Ее отравили. Кто-то подлил ей цианистый калий в чай.

— Понятно, — задумчиво протянула Марджори. Похоже, это сообщение не потрясло ее. — Бедная Элен… А может быть, она сама отравилась?

— Может быть, да только вряд ли, — сказал Генри. — Во-первых, она не оставила записки. Во-вторых, уж очень неподходящий выбрала она для этого момент — в самый разгар работы. В-третьих, кто-то явно обыскивал ее кабинет: перерыты не только бумаги, но и личные вещи мисс Пэнкхерст.

— Личные вещи? — Марджори удивленно подняла глаза. — Что вы имеете в виду, инспектор?

— Если хотите, можете зайти и убедиться. Кстати, вы смогли бы объяснить кое-что…

Марджори встала и направилась к двери, ведущей в кабинет Элен.

— Она еще там?

— Нет.

Генри заметил: мысль о том, что она может увидеть тело Элен, не вызвала у Марджори ни испуга, ни боли. Она просто задала вопрос. Открыв дверь, она немного постояла на пороге. Затем с легкой улыбкой обернулась к Генри.

— Мне кажется, я могу кое-что объяснить: прежде всего я готова согласиться с вами, что Элен была убита…

— Почему вы так решили?

— Потому что она не доделала работу, — Марджори указала на раскиданные в беспорядке бумаги. — Элен никогда бы не бросила парижский выпуск, не закончив. Если бы ее кабинет был в идеальном порядке, подписи к фотографиям и листы макета аккуратно вложены в конверт вместе с отпечатанными на машинке указаниями для наборщиков, я бы могла подумать, что Элен покончила с собой. — Помолчав, Марджори взглянула на лист бумаги, все еще торчавший из машинки. — Кстати говоря, инспектор, теперь мне придется самой подготовить все для типографии, и по возможности быстрей.

— Понятно, — сказал Генри. — Я постараюсь вас не задерживать. Прошу вас, продолжайте: что еще вы можете, сообщить?

— Еще я могу сообщить, что ее кабинет никто и не думал обыскивать. Элен всегда работала среди такого хаоса, особенно когда спешила. Затем она педантично убирала все, — и, указав на разбросанные по столу кипы бумаг, Марджори добавила:

— Здесь ведь собраны материалы всего шестнадцатистраничного номера.

— Ну а чемодан?

— Чемодан не ее, а моей секретарши, мисс Филд. Она только вчера вернулась из Парижа.

— Почему же она вечером не увезла его домой?

— Из-за мистера Горинга.

— Кто это мистер Горинг?

— Может быть, мы вернемся ко мне в кабинет?

Что-то в голосе Марджори заставило инспектора взглянуть на нее повнимательнее. Он заметил, что она побледнела и оперлась рукой о стол, чтобы не упасть.

— Извините, инспектор, здесь слишком жарко.

— Да, конечно, — согласился Генри. — Давайте вернемся.

Марджори уверенно прошла в свой кабинет. Она уже овладела собой.

— Мистер Горинг, — объяснила она Генри, — наш директор. Кстати, он скоро здесь будет. Я сразу же позвонила ему.

— Буду рад с ним встретиться. Но какое отношение он имеет к чемодану секретарши?

Марджори коротко и точно рассказала, как Годфри Горинг появился ночью в редакции и пригласил к себе всех сотрудников.

— Кроме мисс Пэнкхерст?

— Ей ведь нужно было подготовить номер.

— Значит, вы все поехали к мистеру Горингу и у него…

— У него сидели приятели — Николас Найт, художник-модельер, и владелец крупной фирмы Горас Барри. Мы выпили по бокалу шампанского, а затем шофер мистера Горинга развез нас по домам.

— Вас всех?

— Всех, кроме Николаса Найта и мистера Барри. У Найта — своя машина… Да, он еще подбросил домой мисс Филд, так как им было по пути. Они втроем уехали немного раньше нас. Баркер, шофер, сначала доставил Терезу и Майкла в Челси, а затем меня на Слоун-стрит. После этого он должен был отвезти мистера Уэлша в Айлингтон.

— Который был час, вы не помните?

— Без десяти три, — не задумываясь, ответила Марджори. — Войдя в дом, я сразу посмотрела на часы.

Генри задумался на минуту, потом сказал:

— Боюсь, что мне придется задать вам еще много вопросов, мисс Френч. Прежде всего, можете ли вы сообщить какие-нибудь подробности о личной жизни мисс Пэнкхерст: кто были ее близкие, где она жила и так далее. Мы еще не успели сообщить ее родным.

— Насколько мне известно, семьи у нее нет. — Марджори снова закурила. — Ее родители умерли. Кажется, где-то в Австралии у нее есть замужняя сестра. Жила Элен в Кенсингтоне, в одной квартире с Олуэн Пайпер, тоже нашей сотрудницей, редактором отдела искусств. Элен проработала в журнале десять лет. Она поступила к нам секретаршей и сумела выдвинуться. Работником она была отличным, я бы сказала… более деловитым, чем некоторые другие.

— У нее были враги среди сотрудников?

— О нет! Ее побаивались — она строгая. Элен очень хорошо писала, но не обладала чувством моды. Впрочем, это вам уже неинтересно.

— Что еще, кроме романа с Майклом Хили, вам известно о ее личной жизни?

— Личной жизни у нее не было, — решительно и быстро ответила Марджори, — Элен была целиком поглощена работой и связана только с теми, кто работал здесь. — Марджори на мгновение запнулась. — Я отдаю себе отчет, инспектор, что означают мои слова. Если Элен была убита, это сделал один из нас. Но кто и почему — не могу понять.

— Подумаем сначала — как она была убита, — сказал Генри. — Может ли кто-нибудь в редакции достать циан?

— Боюсь, что это совсем несложно. Циан всегда есть у нас в кладовой. Его используют для осветления фотоотпечатков. Майкл может вам подробнее рассказать…

— Выходит, взять его скорее всего мог кто-то из работающих в фотостудии?

— Не обязательно. Все мы заглядываем и в фотостудию, и в темную комнату. У нас такой порядок: каждого нового служащего мы обязательно предупреждаем относительно циана и показываем, где он хранится и как выглядит бутылка, — специально, чтобы предотвратить несчастный случай.

— Разве яд у вас не заперт?

— Обычно его запирают. Но иногда мы нарушаем правила. В таких случаях, как вчера, например. Майкл как раз делал отпечатки, и я припоминаю, что шкаф был открыт. К слову сказать, этот шкаф находится в той самой комнате, где мы завариваем чай, и в течение вечера мы все заглядывали в эту комнату. Все, кроме мисс Филд да еще самой Элен. Они, по-моему, ни разу не выходили. Что касается остальных, любой из них мог преспокойно налить в термос яд.

— Благодарю вас, мисс Френч, — сказал Генри. Он был очарован ясностью ума этой женщины и четкостью ее ответов. Она все предугадывала, заранее предвидя любой поворот. Такая могла стать либо бесценным союзником, либо очень опасным противником. Кто же она? И как бы в ответ на эту мысль Марджори сказала:

— Я хочу помочь вам, инспектор. Я отдаю своих сотрудников в ваше распоряжение. Ведь вы, я полагаю, захотите поговорить со всеми, кто был здесь прошлой ночью?

— Да, разумеется, — Генри заглянул в записную книжку. — Давайте проверим, все ли у меня записаны. Вы, Тереза Мастере, Майкл Хили и Патрик Уэлш. Ах да, ваша секретарша, мисс Филд. Есть еще кто-нибудь?

— Дональд Маккей тоже был здесь. Он помощник Патрика, нашего художественного редактора. Дональд ушел немного раньше нас. И Эрни был тут чуть ли не до полуночи… Эрнест Дженкинс, лаборант. Он работает в темной комнате. Да, я еще забыла Олуэн…

— Олуэн — это мисс Пайпер? Та девушка, вместе с которой мисс Пэнкхерст снимала квартиру?

— Да, да. Она пришла после спектакля написать рецензию.

— А вы не знаете, когда она ушла?

— Представления не имею. Она была у себя в кабинете около половины первого. Я велела ей отправляться домой. Но одному богу известно, сколько она там еще просидела. — Помолчав, Марджори закончила:

— Пожалуй, это все.

— Не считая мистера Горинга.

— Годфри? Но постойте, как же он…

— Я полагаю, он вполне мог заглянуть в темную комнату, прежде чем зашел в ваш кабинет?

— Да, возможно… но…

В этот момент в коридоре поднялся ужасный шум: драка, свалка, раскатистый окрик сержанта: «Сэр, я запрещаю вам!..» Но все это перекрыл громовой бас:

— Прочь с дороги, ничтожество! Только посмейте не впустить меня в мой собственный кабинет!

— Но старший инспектор велел…

— К чертям старшего инспектора! Если вы сейчас же не отойдете от двери, я вам кости переломаю!

Марджори Френч улыбнулась и спокойно заметила:

— Патрик пришел.

— Слышу, — и Генри улыбнулся. — Взгляну-ка я, пожалуй, в чем там дело. Сдается мне, сержант нуждается в подкреплении.

Сержант и впрямь нуждался в подкреплении. Раскинув руки, как распятый, он загораживал дверь с надписью «Вход строго воспрещен» от наседавшего на него верзилы в твидовом костюме. Буян сразу заметил Генри.

— А вы откуда взялись, черт вас возьми? — накинулся он на него. — Кто вы такой?

— Старший инспектор Тиббет, — отрекомендовался Генри. — А вы, я полагаю, Патрик Уэлш?

— Правильно, черт возьми, полагаете, — ответил Патрик. — Будьте так любезны, прикажите вашему остолопу, чтобы он отошел от двери и впустил меня в мой кабинет!

— Вот этого-то я и не сделаю, — невозмутимо ответил Генри. И после небольшой, но напряженной паузы сказал:

— Дело в том, что здесь произошло убийство. Будьте добры, пройдемте вместе со мной в кабинет мисс Френч.

— Убийство? — Вся ярость Патрика мгновенно испарилась. Он затих, его длинные руки безвольно повисли. — Почему же мне никто не сказал? Кого убили?

— Элен Пэнкхерст была отравлена сегодня ночью, — сообщил Генри. — Уже после того, как все вы ушли.

Патрик сник и неожиданно заплакал. Уткнувшись лицом в стену, он застонал:

— Элен, милая… Элен, моя красавица… Этого не может быть… Элен…

— Патрик! — Голос Марджори Френч стал острым, как бритва. Патрик сразу замолчал, и Марджори мягко сказала:

— Возьми себя в руки, Патрик. Иди ко мне в кабинет.

Уэлш послушно, как ягненок, пошел за ней следом.

— Если я вам понадоблюсь, инспектор, — сказала Марджори, вновь появившись на пороге, — я буду в кабинете мистера Горинга — этажом выше.

Когда Марджори поднялась наверх, оставив после себя легкий запах дорогих духов. Генри вошел в ее кабинет и закрыл дверь.

Патрик Уэлш уже овладел собой. Вспышка угасла. Он сидел неподвижно и даже глаз не поднял, когда в комнату вошел инспектор. Генри кашлянул.

— Мистер Уэлш, я попрошу вас, — начал он официальным тоном, — сообщить мне все, что вам известно.

Патрик медленно отошел от окна. Он тяжело опустился на стул и провел рукой по лицу.

— Извините меня, инспектор.

— Я вижу, это было для вас большим ударом.

— Да… да…

— Расскажите, что здесь происходило прошлой ночью. — Прошлой ночью? О, мы тут все передрались!

— Передрались?

— Да. Марджори считала, что мы должны поместить не меньше трех платьев. Но я не мог позволить, чтобы…

Генри вздохнул.

— И это вы называете дракой — чисто профессиональные споры?

Патрик удивился:

— А из-за чего еще нам драться?

— М-да… Когда вы в последний раз видели мисс Пэнкхерст?

— Днем во время ленча. Я пригласил ее позавтракать. Должен же был кто-то позаботиться о бедняжке.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего! — снова окрысился Патрик. — Я никому не позволю лезть в чужие дела и болтать гадости про Элен. Особенно теперь, когда ее нет в живых.

— Элен нравилась вам?

— Я любил ее, — просто ответил Патрик.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто плохо к ней относился?

— Нет. Ее все любили.

— Включая Майкла Хили и Терезу Мастере? — мягко спросил Генри.

Патрик так и подскочил.

— Что вам тут наболтали? — крикнул он. — Что вам надули в уши?.. Сплетники, подлецы. Все это ложь… вранье. Сдохнуть мне на этом месте, если я говорю неправду!

— Мистер Уэлш, о чем вы говорите? — с притворным удивлением воскликнул Генри. — Я просто спросил у вас, хорошо ли относились к Элен Тереза Мастере и Майкл Хили, — вот и все.

— Нет, это вовсе не все! — крикнул Патрик. — И больше я не пророню ни слова.

— Отлично, — согласился Генри, — потолкуем о чем-нибудь другом. Например, о цианистом калии. Где он хранится?

— В шкафу с химикалиями. В темной комнате.

— Вы мне его покажете?

— Пошли.

Одна из дверей кабинета Марджори вела прямо в художественную редакцию. Эта большая светлая комната была сплошь уставлена чертежными столами, а стены ее украшали увеличенные фотографии и вырезки из журналов.

— Все эти помещения сообщаются между собой, — объяснил Патрик, — и все они выходят в коридор. — Он приоткрыл еще одну дверь в дальнем конце художественной редакции и объявил:

— Темная комната.

Патрик зажег лампочку, и при ее тусклом свете Генри увидел маленькую комнатушку, стены которой были тесно уставлены шкафами. В комнатке было три двери. Одна из них, тщательно завешенная портьерой, по-видимому, вела в фотолабораторию. Какие-то отпечатки еще плавали в раковине у стены, а на полу под раковиной поблескивал электрический чайник. Патрик обвел комнату рукой:

— Это кладовка. Здесь у нас все хранится — бумага, химикалии и прочее. Не спрашивайте меня, где стоит циан, — я не имею об этом ни малейшего представления.

Но Генри не потребовалось много времени, чтобы обнаружить яд. Все шкафы были отперты, но только один был заполнен темно-коричневыми пузырьками и туго набитыми бумажными мешочками. Он сразу же заметил бутылочку, на этикетке которой было написано красными буквами:

«Цианистый калий. Яд». Бутылочка была пуста.

— Я возьму ее, — сказал Генри, — нужно исследовать отпечатки пальцев.

Патрик пожал плечами.

— Поскольку она пустая, у меня нет возражений. Надеюсь, у нас есть еще циан.

Генри заметил в углу два чемодана.

— Чьи это?

— Терезы и Майкла, — сказал Патрик. — Вчера вечером они вернулись из Парижа.

Патрик явно потерял интерес к разговору и с внезапно вспыхнувшим раздражением произнес:

— Ну, у меня дел по горло. Когда наконец можно будет приступить к работе?

— Очень скоро, — отозвался Генри. — Только вернемся на минутку в кабинет мисс Френч. — И уже там спросил:

— Вы смогли бы узнать термос мисс Пэнкхерст?

— Еще бы, кто его не знает? Элен не расставалась с этой посудиной, особенно Когда работала по ночам.

— А не могла она вчера оставить термос без присмотра?

— Вчера он весь вечер торчал в темной комнате, — тотчас же ответил Патрик. — Я думаю, Эрни заварил для Элен свежий чай и забыл отнести. — Он грустно улыбнулся. — Нас всех можно заподозрить, все мы шлялись туда то и дело, и любой из нас мог налить в чай цианистый калий. — Он помолчал. — И, пожалуйста, не обижайте меня вопросом: «А откуда вы узнали, мистер Уэлш, что ее отравили добавленным в чай цианом?» Ведь, по существу, вы сами мне это сказали.

— Вполне согласен. Ну а теперь расскажите о том, как вы ездили вчера к мистеру Горингу. Патрик фыркнул.

— О чем там рассказывать? Дурацкая затея. Если бы я мог, я бы сразу удрал. Не такое уж удовольствие глоточками отхлебывать шампанское в обществе женоподобных юношей и скороспелых богачей.

— Кого вы имеете в виду?

— Николаев Найта и Гораса Барри, — пренебрежительно ответил Патрик. — Не знаю даже, кого из них я презираю сильней. Ради великого бога рекламы, Годфри, возможно, обязан быть с ними вежливым. Но почему мы все должны…

— Расскажите мне, что там у вас случилось.

— А я уже все рассказал — ничего особенного. Мы выпили по бокалу и немного поболтали, тщательно обходя опасные темы. Потом мне все это осточертело, Майклу тоже. И мы выдали этим пройдохам — Найту и Барри — несколько теплых слов. Вы не представляете себе, инспектор, каким я иногда бываю грубияном.

— Отчего же, очень даже представляю.

— Как бы там ни было, вскоре они отчалили и прихватили с собой Рэчел Филд. Остальные…

— Расскажите лучше об «опасных темах».

— Будь я проклят, если расскажу о них, — снова рассердился Патрик. — Почему, вместо того чтобы искать убийцу, вы суете нос в чужие дела?

Генри вздохнул.

— Ладно, поговорим позже, когда вы успокоитесь.

— Из всех, кто работает в этом сумасшедшем доме, — загремел Патрик, — я самый спокойный, — и, хлопнув дверью, он удалился в художественную редакцию.

С любопытством проводив его взглядом. Генри отправился на пятый этаж.

В отличие от редакции «Стиля» эта часть здания выглядела более деловито. Табличка на двери, перед которой стоял Генри (дверь вела в комнату, находившуюся над кабинетом Элен), сообщала: «Директор-распорядитель». А на двери комнаты, соответствующей кабинету Марджори, было написано: «Нет входа». Генри догадался, что это и есть обитель Горинга.

Он постучал и, не дожидаясь ответа, сразу вошел. Годфри Горинг и Марджори Френч стояли у окна, спиной к дверям. Когда они поспешно обернулись к Генри, он увидел на их лицах то выражение, какое бывает у людей, застигнутых врасплох: тревогу — много ли удалось вошедшему подслушать? Заметно было также, что Марджори очень огорчена.

Но это было лишь мимолетное впечатление. Оба они мгновенно обрели обычное спокойствие.

Горинг протянул руку.

— Дорогой инспектор… — он, казалось, был сильно расстроен, но, как видавший виды деловой человек, умел скрывать свои чувства. — Марджори рассказала мне всю эту ужасную историю. Я понимаю, что мы… — он запнулся, — что вы должны беспрепятственно проводить расследование. И все же я вынужден просить вас дать нам возможность как можно скорее приступить к работе.

— Я как раз собирался поговорить с вами об этом, — ответил Генри. — Боюсь, что кабинет мисс Пэнкхерст придется на время закрыть. Но если мисс Френч спустится туда со мной, она может забрать все нужные бумаги. Я должен также опечатать и кладовую. Когда все это будет сделано, сотрудники смогут приступить к своим обязанностям. Мисс Френч любезно обещала и мне предоставить убежище, где бы я мог беседовать…

Горинг кивнул.

— Очень приятно иметь дело с таким деловым человеком, — сказал он с принужденной улыбкой.

— Вы здесь пробудете еще часок? — спросил Генри. — Мне бы очень хотелось потолковать с вами.

— Не беспокоитесь, инспектор, я не убегу, — в голосе Горинга не было ни враждебности, ни иронии.

— Вот и отлично, — бодро сказал Генри. — Значит, мы еще увидимся. Идемте вниз, мисс Френч?

В кабинете Элен было так же душно и тяжко, как раньше. Но на этот раз Марджори не выказала признаков слабости. Она быстро и со знанием дела разобрала огромные кипы бумаг.

— У нас есть пустой кабинетик за отделом мод, — сказала Марджори. — Там вы сможете устроить свою штаб-квартиру.

Комната, в которую она отвела Генри, была маленькой и мрачной, с крошечным окном, выходящим на грязный двор. Полы покрыты дешевым линолеумом.

— Здесь неказисто, но удобно, — коротко сказала Марджори. — Всех, кто вам понадобится, можно вызвать по телефону. На столе есть список номеров внутреннего коммутатора. Если я буду нужна вам, я у себя. — И прежде чем Генри смог поблагодарить ее, она исчезла.

Он сел за стол, раскрыл записную книжку и стал изучать свои записи. Затем позвонил сержанту, распорядился освободить из заточения сотрудников редакции и попросил прислать к себе Эрни Дженкинса.

— Его, кажется, еще нет. А остальных, стало быть, можно выпустить? — проворчал сержант. — Ну, ну. Такого вы еще не видывали, сэр.

Вскоре Генри услышал гул голосов, докатившийся до него, подобно волне прилива. Пронзительные, возбужденные женские голоса — писк, восклицания, хихиканье. На площадке четвертого этажа шум достиг апогея, затем волна прибоя разделилась на потоки, хлынувшие по отделам. Самый шумный из них бурлил возле отдела мод. Эрнест Дженкинс все еще не появлялся, и Генри высунулся в коридор. Первая, кого он увидел, была племянница его жены — Вероника Спенс. Она входила в дверь отдела мод вместе со стройной, хорошенькой девушкой в сером фланелевом костюме. Обе громко, возбужденно щебетали.

— Вероника! — окликнул Генри.

Девушка обернулась.

— Дядя Генри! — воскликнула она. — Так это правда, слышишь, Бетти, значит, правда, если дядя Генри здесь! — она бросилась ему на шею. — Господи, я так перепугалась, когда нас заперли внизу. Как я рада, что ты здесь!

Генри решительно стряхнул руки племянницы. Коридор заполнила толпа самых элегантных женщин, каких ему когда-либо приходилось видеть. Они говорили все одновременно:

— Мало ли, что хочет Тетушка. Макеты…

— Подумать только — Элен! А я всегда…

— Эти полицейские и за людей нас не считают… Как нужно одеться для допроса? Мне кажется, хорошо одетый подозреваемый привлекает к себе…

— Сегодня Днем мне нужны только ярко-красный «ягуар» и две овчарки…

— Кто же будет делать номер? Мы с Элен должны были…

— Ах, дорогая, я не позволю зарубить норку. Я прямо заявила Тетушке…

Генри спросил у племянницы резче, чем собирался:

— Что ты здесь делаешь, Ронни?

— Как что? Работаю, — ответила она. — Сперва пересъемка для миссис Мастере. Потом — хлопчатобумажные платья для Бет. Это Бет Конноли, редактор отдела «Стиль молодых».

— Здравствуйте, мистер Тиббет! — Бет Конноли сморщила носик. — Боюсь, что вы попали к нам в неудачный день. Сегодня у нас сущее столпотворение. — Бет пленительно улыбнулась, и у Генри сразу испортилось настроение. Дьявольски трудно, наверно, вести расследование, когда имеешь дело с такими очаровательными, но легкомысленными созданиями. В этот момент Бет Конноли, повернувшись к высокой блондинке, принялась отдавать распоряжения:

— Мэрилин, сейчас же позвоните фирме «Барри-мода» и отмените заказ на белые кружева. Достаньте побольше золотых браслетов и несколько ниток речного жемчуга. Для Вероники нужны синие лакированные туфли. Сообщите в студию, что мы начнем после полудня. И чтобы к этому времени все манекенщицы были на месте! — Тут она снова обернулась к Генри:

— Извините, мне нужно было распорядиться перед сеансом.

Генри устыдился своего поспешного суждения. Похоже, что эта девушка настоящий специалист в своем деле. И отнюдь не легкомысленное существо, как ему подумалось вначале. Он спросил:

— Могу я забрать на несколько минут Веронику?

— Пожалуйста. Она мне не понадобится до полудня. — И, улыбнувшись, Бет удалилась в отдел мод.

В убогом кабинетике Генри и его племянница сели друг против друга за стол.

— Дядя Генри, это правда? Ее убили?

— Боюсь, что да.

— Убийство? У нас в «Стиле»? — Глаза у девушки стали огромными, как блюдца.

— Нам еще ничего не удалось установить окончательно, — сдержанно заметил Генри. — Кстати, Ронни, ты могла бы мне помочь… Ты всех тут знаешь?

— Нет, не всех. Я знаю только Бет, мисс Мастере, ну и Майкла.

— Майкла Хили, фотографа?

— Ага. Мы все вместе были в Париже… Да и еще, конечно. Тетушку. Но его все знают.

— Тетушка? Кто это?

— Патрик Уэлш, художественный редактор. Он душенька. Все величают его Тетушкой… конечно, за глаза. Он так орет на всех, — добавила Вероника.

— Успел в этом убедиться, — с чувством отозвался Генри и поглядел в свои записи:

— А знаешь ты его помощника, Дональда Маккея?

К удивлению Генри, Вероника покраснела.

— Да, — ответила она смущенно и принялась сосредоточенно разглядывать острые носы своих туфель.

Зазвонил телефон, и Генри поднял трубку.

— Эрнест Дженкинс пришел, — усталым голосом доложил сержант.

— Пришлите его ко мне, — приказал Генри. И, повесив трубку, обратился к Веронике:

— Мне надо срочно поговорить с этим малым. Увидимся позже. Ты идешь в студию к двенадцати?

— Нет, к половине двенадцатого. Мне еще нужно успеть положить грим.

— По-моему, на тебе и так уже достаточно грима, — сухо заметил Генри.

Вероника снисходительно улыбнулась.

— В Париже все девушки были с мертвенно-белыми лицами, а глаза подведены черным. Губная помада коричневая, а контуры губ тоже черные. Я привезла с собой немного этой помады.

— Если ты думаешь, что это сделает тебя более привлекательной… — брюзгливо начал Генри, но спохватился и решил не продолжать. Впрочем, продолжать и не пришлось — за дверью снова разразился скандал. Сперва кто-то постучал в кабинет. Не успел Генри сказать: «Войдите!», как прогремел рев Патрика:

— Олуэн! Что вы затеяли, черт вас возьми? Звучный низкий женский голос ответил:

— Я собираюсь повидать инспектора и рассказать ему…

— Будь я проклят, если вы ему хоть что-нибудь расскажете.

— Войдите! — крикнул Генри.

Дверь приоткрылась, но ее тут же захлопнули.

— Пустите меня, нахал! — Голос женщины стал тонким, в нем слышались слезы. — Пустите, говорю вам. Я все равно войду.

— Что вы делаете, идиотка! Поймите…

— Ой, больно!

Дверь снова приоткрылась и захлопнулась. Спор тем временем привлек всеобщее внимание, распахнулись все двери, в коридоре громко зазвучали голоса — сердитые, возбужденные, успокаивающие.

— Кажется, — заметил Генри, — мне пора выяснить, что там творится. Посиди-ка здесь.

Он взялся за ручку и изо всех сил толкнул дверь. С помощью Олуэн ему удалось пересилить Патрика. Дверь распахнулась, и Олуэн Пайпер буквально упала к его ногам. За ней виднелся разъяренный Патрик, позади мелькали чьи-то лица, раздавались голоса. В их смутном гуле Генри различил сопрано с аристократическими модуляциями:

— Она спятила! Остановите ее. Тетушка! Я не могу… Другой голос, который он смог различить, принадлежал молодому мужчине, судя по выговору, жителю предместья.

— Сержант велел мне прийти, велел прийти, говорю вам…

— Что здесь происходит? — грозно спросил Генри.

— Эта сумасшедшая девчонка решила сделать из себя посмешище, а я хочу ей помешать. Вот и все! — буркнул Патрик.

— А я хочу, чтобы вы не вмешивались в чужие дела, — сказал Генри, помогая Олуэн подняться. — Вы, вероятно, мисс Пайпер, редактор отдела искусств?

— Да, — ответила она с вызовом.

Генри всмотрелся в нее внимательнее: серьезное молодое лицо, слегка съехавшие в драке набок очки, коренастая фигура и полное отсутствие шика. Он заметил также, что Олуэн плакала и вот-вот заплачет опять.

— Вы должны позволить мне поговорить с вами, инспектор, — взмолилась Олуэн, хватая его за руку.

— Олуэн! — не унимался Патрик. — Я вас предупреждаю! Если вы… хоть одно слово…

— Мистер Уэлш! — повернулся к нему Генри. — Вы ведь даже еще не знаете, что хочет сообщить мне мисс Пайпер.

— Знаю — целый ворох идиотского вранья.

— Ничего подобного! — крикнула Олуэн. — Это вовсе не вранье!

— Я должен выслушать мисс Пайпер, — решительно заявил Генри. — Мистер Уэлш, если вы не удалитесь, мне придется позвать своих людей и вывести вас силой. Эрнест Дженкинс здесь?

— Вот он я, — певуче отозвался парень из предместья. — Сержант велел мне…

— Знаю, знаю. Мне очень жаль, но вам придется подождать. Побудьте в темной комнате, пока я вас не вызову. Всех остальных попрошу РАЗОЙТИСЬ!

Патрик немного помедлил, пристально вглядываясь в лицо инспектора. Он угрожающе наклонил голову, словно и впрямь хотел броситься на Генри с кулаками. Затем, поборов себя, Патрик поднял голову:

— Я вас предупредил, теперь не жалуйтесь! С этими словами он резко повернулся и ушел. Разошлись по своим комнатам и остальные, молчаливо, покорно. Генри вернулся к себе.

— Ронни? — окликнул он.

Но его племянницы там уже не было.

Глава 4

Олуэн Пайпер села и залилась слезами. Генри стало жаль девушку, он предложил ей носовой платок. Но та решительно покачала темноволосой головой и из довольно потрепанной сумки достала свой платочек.

— Ну как вы, успокоились? Можете разговаривать?

— Да, — не очень уверенно ответила Олуэн.

— Для вас это, должно быть, страшный удар. Вы ведь снимали квартиру вместе с мисс Пэнкхерст?

Олуэн молча кивнула.

— Вы ладили с ней?

— Да. Во всяком случае, до тех пор, пока Майкл… — запинаясь, выговорила Олуэн и снова заплакала.

— Почему вы так стремились повидать меня? Что вы хотели мне рассказать?

Не услышав в ответ ничего, кроме всхлипываний и рыданий. Генри добавил:

— Послушайте, мисс Пайпер, я уже все знаю о романе Майкла Хили и Элен.

Для Олуэн это известие оказалось полнейшей неожиданностью. Она тотчас перестала плакать и глянула на Генри, широко раскрыв глаза:

— Все знаете? Откуда?

— Неважно… Не знаю я лишь одного — имеет ли это какое-либо отношение к ее гибели?

— Конечно, да! — не задумываясь, выпалила Олуэн. — Он погубил ее! Он ее просто убил! Элен была в отчаянии. Я слышала, как она говорила, что покончит с собой…

— Ваша подруга Элен и не собиралась кончать с собой, — сказал Генри. — Она была убита.

— Убита? — запинаясь, повторила Олуэн. — О нет, нет… этого не может быть. Кто мог ее убить?

— Это я и хочу узнать… А теперь, будьте добры, расскажите мне все, что вам известно об Элен и Майкле Хили.

— Это началось месяцев шесть назад. Элен вдруг стала уходить по вечерам, а куда — не говорила. Раньше она так не делала. Я не сразу обратила на это внимание, ведь по роду своей работы я вечерами обычно в театре. Но дальше больше… Я… я очень переживала. Я ведь просто обожала Элен, мы так дружили.

— Она намного старше вас, не так ли?

— Да, больше чем на десять лет. Но это не имело значения. Она была удивительным человеком… Пока не началось все это.

— Когда она познакомилась с Майклом Хили?

— Самое смешное, что она знала Майкла и Терезу очень давно — гораздо раньше, чем меня. И сперва, когда я ее спрашивала, где она пропадает вечерами, Элен отвечала, что ужинает у них. Мне было немного обидно, я чувствовала себя одинокой, брошенной, но ни о чем, таком я не подозревала. Только злилась, что эта парочка так завладела Элен. Потом однажды вечером, когда предполагалось, что Элен у них, я встретила в театре Терезу. Тогда я поняла, что Элен где-то с Майклом, — Олуэн шмыгнула носом. — Когда она вернулась домой, я спросила ее как бы между прочим: «Ну как там Тереза?» Элен ответила: «Да ничего, мы втроем отлично поболтали». Это было ужасно: я поняла, как давно она меня обманывает.

— Знала ли миссис Хили… э… мисс Мастере о том, что происходит?

— Я… не уверена. Иногда мне казалось, не может не знать, а иногда, когда я видела, как они дружелюбно говорят друг с другом, я не могла себе представить… — Олуэн замолчала и снова высморкалась. — Вы не знаете, инспектор, какая Элен замечательная. Если она не оставила записки, то это, верно, потому, что не хотела огорчать Терезу.

— Я чувствую, мисс Пайпер, — сказал Генри, — что все слухи об Элен и Майкле, которые витают по редакции, исходят от вас. Олуэн и не пыталась этого отрицать.

— А чего ради мне молчать? Я считала, что Тереза должна обо всем узнать и положить этим встречам конец. Но не могла же я прямо подойти к ней и все выложить? Мне кажется, она так и осталась в неведении. Впрочем, теперь это уже неважно… Если бы вы знали, как это было ужасно.

— Что именно?

— Видеть Элен в таком отчаянии. Весь последний месяц она так страдала! Майкл к ней охладел, я сразу поняла.

Генри отметил, что Олуэн отбросила его предположение об убийстве, как совершенно невозможное. Он поймал себя на том, что и сам стал раздумывать: а не самоубийство ли это? Но даже если самоубийство, случаи вовсе не такой простой, каким он кажется на первый взгляд.

А Олуэн снова завела:

— Я еще не рассказала вам самого худшего. Доктор все равно это обнаружит…

— Элен была беременна?

Олуэн кивнула с несчастным видом.

— Еще кто-нибудь знает об этом?

— Да, она рассказывала одному человеку. Не Майклу, кому-то другому. То есть Майклу, я полагаю, она тоже сказала. Но не ему одному. А мне она так и не сказала ничего! — в отчаянии крикнула Олуэн.

— Тогда откуда же вы это знаете?

— Вчера Элен рано ушла из редакции, — начала объяснять Олуэн, — сразу же после ленча. Ей ведь предстояло работать всю ночь. Я забежала домой переодеться перед театром, а она с кем-то разговаривала по телефону. И я услышала: «Доктор говорит, что это точно. Не знаю, что делать. Он никогда ее не оставит — вы это знаете не хуже, чем я. Я бы хотела умереть!» Потом она услышала, что я пришла, и быстро повесила трубку. Я стала спрашивать, все ли у нее в порядке, но она лишь улыбнулась и сказала: «Все хорошо, только вот насморк совсем замучил». Потом ушла в редакцию, а сегодня прихожу, и говорят…

Увидев, что она вот-вот снова заплачет, Генри поспешно спросил:

— Когда вы видели ее в последний раз? Ведь вы заходили в редакцию вечером?

— Заходила. Я видела ее мельком: попрощалась с ней, когда шла к лифту. Ее дверь была приоткрыта. Но я не стала ей мешать. Никто не смел беспокоить ее во время работы.

— В котором часу это было?

— Честное слово, не знаю… Что-то поздно. Наверно, после трех. Все остальные уже испарились.

— Стало быть, после трех Элен еще была жива… А вы не заметили, термос стоял в ее комнате?

— Нет, его не было. Я даже подумала, куда он делся? Ведь когда Элен сидит с ночной работой, термос всегда перед ней на столе.

— Как вы добрались до дому в такое позднее время?

— Пешком.

— Вы шли пешком до Кенсингтона под таким дождем? Мне хотелось собраться с мыслями, — просто ответила Олуэн. — В театре я почти забыла об Элен. А когда я ее увидела, все снова ожило. Я шла и думала, чем ей помочь…

— Мисс Пайпер, а как вы попали в редакцию после спектакля? Разве парадные двери не были уже заперты?

— О, у меня есть свой ключ. — Олуэн пошарила в сумке и достала большой блестящий ключ. — Вот он. Я ведь часто бываю здесь в неурочное время.

— А у кого еще есть такие ключи?

Олуэн подумала.

— У мисс Френч, у Терезы, Патрика и мисс Филд. И у Элен был свой.

— Ну что ж, — заключил Генри, — спасибо, что вы мне все это рассказали. Но больше пока никому не рассказывайте. Идет? — Он ободряюще ей улыбнулся:

— Представляю себе, как вам тяжело.

— Со мной все будет в порядке.

Она встала. Генри бросилось в глаза, как сочеталась в ней ранимость юности и твердость волевой натуры. Такая девушка способна не только глубоко чувствовать, в ней ощущается и душевная сила.

— Можно будет как-нибудь взглянуть на вашу квартиру? — спросил он. — Ну, скажем, нынче вечером?

— Я буду дома от пяти и до театра.

Олуэн записала твердым аккуратным почерком номер своего телефона и вышла. Генри вызвал к себе Эрнеста Дженкинса. Последний оказался долговязым, щуплым юношей с резкими и комичными чертами лица. Он весело подтвердил: да, он один из лаборантов «Стиля». Да, именно он дежурил вчера вечером и помогал Майклу Хили.

— Не скажу, чтоб у меня, было много работы. Мистер Хили любит сам печатать свои снимки и даже не пускает никого к себе в лабораторию.

Эрни также подтвердил, что в половине двенадцатого он заварил в термосе чай для Элен. Но в кабинет к ней его не отнес. Майкл Хили рассердился, что из-за какого-то чая Эрни бросил отпечаток, который нужно было ослабить, и велел ему снова взяться за работу.

Слово «ослабить» прозвучало для Генри как удар колокола.

— Что значит «ослабить»?

— Сделать фотографию светлей, — пояснил Эрни, — Для этого вы используете циан?

— Ага…

— Сколько же еще его оставалось?

— Больше полбутылки, — без колебания ответил Эрни.

— А каким образом вы достаете из шкафа циан?

— Ключи обычно у Фреда — старшего лаборанта. Он выдает нам под расписку то, что мы просим. Но вчера готовили парижский выпуск, понимаете…

— И у кого же были ключи?

— У мистера Хили. Это значит, что все шкафы были открыты, а я просто брал, что нужно.

— И, уходя, он не запер их?

— Не знаю… он отослал меня домой часов в двенадцать, а сам еще оставался.

— Как вы выбрались из здания? У вас есть ключ?

— У меня? Откуда, черт возьми? А выбраться проще простого: изнутри эти замки открываются, а потом надо просто захлопнуть дверь.

— Спасибо, Эрни. Пока все. Но вы мне можете еще понадобиться.

— Я буду в лаборатории, начальник, — беззаботно бросил Эрни и исчез. Оставшись один, Генри попытался собраться с мыслями. Это удалось ему не сразу. Генри вынужден был признаться себе, что в такой атмосфере бурных страстей и пылких темпераментов ему не всегда удается вести расследование по намеченному пути. На чем-то нужно было сосредоточиться. Он позвонил сержанту и попросил принести сумочку умершей. Сержант сообщил, что сумочку тщательно исследовали, но так же, как и на термосе, не обнаружили на ней ничьих отпечатков пальцев, кроме самой владелицы. А на бутылочке с цианистым калием и вовсе не было отпечатков.

Содержимое сумочки тоже не представляло собой ничего интересного. Позолоченная пудреница, дорогая губная помада, два грязных носовых платка и два чистых, расческа, авторучка и три ключа на кольце — один в точности такой, как тот, который инспектор видел у Олуэн. В кошельке свиной кожи восемь фунтов и немного мелочи. Там же корешки нескольких театральных билетов, квитанция на пару туфель, несколько визитных карточек и неиспользованный обратный билет Хиндхерст (графство Сур-рей) — Лондон. А в маленькой коробочке слоновой кости хранились красивые визитные карточки самой Элен — такие же, как та, что на двери ее кабинета. Была еще маленькая записная книжка-календарик. Генри обрадовался было, но, к его разочарованию, в книжечке были указаны лишь деловые встречи. Две записи все же привлекли его внимание. Одна, сделанная месяц назад, а другая лишь вчера. Каждая запись состояла из одного слова: «Доктор». Генри снова взглянул на железнодорожный билет. Дата совпадала с днем первого визита к доктору — в субботу. Это была уже какая-то ниточка, но, если вспомнить, что ему сказала Олуэн, все, к сожалению, понятно и так. Генри вздохнул, снова сложил вещи в сумочку и послал за Терезой Мастере.

Тереза вошла спокойно, и как только она произнесла: «Здравствуйте, инспектор», — Генри тотчас узнал тот надменный, аристократический голос, который слышал ранее в коридоре.

С первого же взгляда Генри понял: Тереза и в самом деле обладает тем, что Марджори Френч определила как «чувство моды». Он не сразу сообразил, что Тереза не так уж красива. Она выглядела необыкновенно эффектно. Высокая, с фигурой манекенщицы, в прямом платье из алого джерси, казавшемся совсем простеньким, но на самом деле очень хорошо скроенном и сшитом. На шее десяток золотых цепочек разной толщины, на худощавом запястье столько же золотых браслетов. Ее крашеные светлые волосы изящно причесаны, грим безупречен.

Она села, скрестив красивые ноги.

— Можно закурить, инспектор?

– Прошу вас.

Из огромной сумки крокодиловой кожи Тереза извлекла золотой портсигар. Изысканная, очень «породистая», с нервными, немного порывистыми движениями, она напоминала ему норовистую скаковую лошадку чистых кровей.

И Генри осторожно перевел ее через первые препятствия. О предыдущем вечере она рассказала то, что он уже знал. Готовили парижский выпуск, затем появился Горинг, пригласил всех к себе выпить шампанского, после чего их всех доставили домой. Тереза не отрицала, что в течение вечера несколько раз заходила в лабораторию к Майклу. Термос она видела, он стоял в кладовой.

— Между прочим, инспектор, — добавила она, — мы с Майклом можем забрать наши чемоданы?

— Да, пожалуйста, — Генри глубоко вздохнул, прежде чем отважился затронуть щекотливую тему. — Вы и ваш муж были очень дружны с мисс Пэнкхерст?

— Да. Мы оба с ней дружили, — ответила она без колебаний. Затем добавила:

— Особенно, конечно, Майкл. — Тереза задумалась на минутку. — Не знаю, что вам тут рассказывала Олуэн Пайпер… — Генри предпочел промолчать, и Тереза быстро продолжала:

— Относительно Элен в Майкла тут ходили разные глупые слухи. Что-то, может быть, дошло и до вас. Но это неправда! Или почти неправда. Я ведь дурочка, это всякий скажет. А Элен такая умная и образованная. У нее было много общего с Майклом. Они часто ужинали вместе. Ходили в театры и на концерты. Может быть, между ними и был небольшой флирт… Только это совершенно неважно. В маленьких мирках, таких, как наш, вечно все преувеличивают. Мой брак вполне счастливый. И Элен всегда была моим другом. — Она говорила короткими отрывистыми фразами. Паузы между ними походили на восклицательные знаки.

— Если вы ее так близко знали, не могли бы вы рассказать мне подробнее о ее личной жизни, друзьях…

Терезу эта просьба слегка озадачила.

— По-моему, вне стен редакции у Элен не было друзей. Тетушка, то есть мистер Уэлш, ее давний поклонник, он очень комично за ней ухаживал. Ну и еще, конечно, Олуэн, она боготворила ее как школьница.

— Мне кажется, — они не так уж подходили друг к другу, чтобы снимать вместе одну квартиру.

— Вы правы. Но у Элен добрая душа… Олуэн поступила к нам всего год назад. Прямо с университетской скамьи. Ей негде было жить. Она ютилась в какой-то кошмарной гостинице и никого не знала в Лондоне. Как раз в то время вышла замуж сестра Элен и уехала в Австралию, Вот Элен и пожалела Олуэн, уступила ей комнату. Сначала на время, пока Олуэн себе что-нибудь не подыщет. Потом Олуэн упросила Элен разрешить ей остаться. Сердце у Элен доброе, к тому же ей, конечно, трудновато было платить одной за всю квартиру. Так и вышло…

— Не приходило ли вам в голову, мисс Мастере, — внезапно спросил Генри, — что Элен могла покончить с собой?

Наступило гробовое молчание. Было совершенно ясно, что вопрос застал Терезу врасплох. Генри показалось, что ее колебания вызваны стремлением найти ответ недипломатичнее, а не желанием точней ответить на вопрос.

Наконец она решилась:

— Откровенно говоря, такой мысли у меня не было. Ведь все так уверены, что ее… — Тереза запнулась. — Но, когда вы спросили… Мне кажется, что это могло быть. Люди ведь иногда кончают с собой по самым неожиданным причинам, верно? Если вы считаете, что она…

— Нет, нет, я ничего не утверждаю. Я слышал, что в последнее время она была очень нервна и расстроена. Вы ничего такого не замечали?

— Мне кажется, она просто переутомилась…

— А не могло так случиться, — настойчиво продолжал Генри, — что ее дружба с вашим мужем стала более тесной, чем вам кажется, и это как-то беспокоило, угнетало ее?

— Что ж, вполне возможно, — согласилась Тереза. Она, кажется, вздохнула с облегчением, что-то наконец решив. — Конечно, Майкл тут ни при чем. Откуда он мог знать? Элен такая сдержанная… Она действительно была встревожена… Да, вот теперь после ваших слов я поняла, что именно так все и было.

Генри взглянул на нее чуть скептически. Уже не в первый раз за это утро у него возникло ощущение, что существует некий заговор, цель которого скрыть от него какие-то щекотливые обстоятельства. Патрик выдал себя сразу: он не умел хитрить. Марджори Френч проделала все более тонко. Тереза Мастере не умела импровизировать, когда ее застигали врасплох. Теперь предстояло решить, кого из троих легче заставить сказать правду… Но Генри предпочел не торопить события. Ему еще предстоял разговор с Майклом Хили.

***

Эмми озабоченно взглянула на свою красотку племянницу.

— Мне не нравится, Ронни, что ты в этом замешана.

— А дядя Генри говорит, что я могу помочь.

— Зря он это, — рассердилась Эмми. — Ты должна держаться подальше от таких дел. Пусть убийствами занимается Генри — это его обязанность.

— Но неужели вы не понимаете, тетя? Все знают, кто такой дядя Генри. Тот, кому нужно что-то скрыть, будет с ним настороже и ни за что себя не выдаст. А я кто? Просто букашка! Кому придет в голову осторожничать со мной? Вот я и смогу узнать множество вещей, которые от него скроют.

— Ну вряд ли. Теперь все уже, наверное, знают, что Генри твой дядя.

— Никто не знает. Только Бет. А она обещала никому не говорить ни слова. Бет просто ангел.

— Может быть, и ангел, но болтливый… Я не хочу, чтобы ты играла в детективы. Никакой романтики в этом нет — это грязь и мерзость. Лезть в эти дела опасно. Представляю себе, что скажет твоя мать.

— Притворится, что она в ужасе, а сама будет с нетерпением ждать свежих новостей, — с жестокой прямотой отрезала Вероника. Она взглянула на часы. — О, я должна бежать. Мой сеанс в двенадцать. Я загляну сегодня вечером и сообщу дяде Генри все, что мне удастся выяснить.

— Мы, конечно, будем счастливы тебя видеть, дорогая, но…

— Представляете себе заголовки? — весело спросила Вероника. — «Манекенщица раскрывает загадочное убийство» или: «Без нее мы попали бы в тупик!» — заявил старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда». Ну пока!

***

К тому времени, когда инспектор закончил беседу со швейцаром Элфом Сэмсоном, из которой не узнал ничего нового, часы в редакции показывали десять минут первого. Генри набрал номер студии, и Эрни предупредил, что у мистера Хили сейчас сеанс и его нельзя беспокоить.

— Ну хорошо, — миролюбиво согласился Тиббет. — Я сам зайду к вам в студию.

— Но мистер Хили будет недоволен… — не сдавался Эрни.

Студия помещалась в огромном, как амбар, зале с высоченным потолком. В зале было темно, только небольшая площадка возле стены залита ярким светом. Там, на фоне экрана, обтянутого мятой серебряной бумагой, стояла девушка, в которой Генри не без труда узнал свою племянницу Веронику. Ее загорелое лицо было покрыто толстым слоем белого грима, а глаза резко и отчетливо подведены темно-коричневым карандашом. И, как она и грозилась, такой же темно-коричневой краской были намазаны губы. На ней было длинное черное платье, множество бриллиантов, и выглядела она на добрых десять лет старше. Но, что самое ужасное, в правой руке она держала тонкую цепочку, прикрепленную к ошейнику живого гепарда, большого и опасного на вид. Хищник явно пребывал в скверном расположении духа.

Лицом к Веронике стоял высокий, худощавый человек без пиджака. Он сосредоточенно наклонился к укрепленной на треноге фотокамере. В полутьме Генри разглядел еще две женские фигуры. Он узнал Бет Конноли и Терезу Мастере.

Не поднимая головы, худощавый мужчина спросил:

— Какое расстояние, Эрни?

Эрни вынырнул из темноты, держа в руках складной метр. Опасливо приблизившись к Веронике и гепарду, он ткнул метром чуть не в нос девушке.

— Метр пятьдесят шесть.

— А до гепарда?

Эрни осторожно вытянул руку и дотронулся метром до звериного носа. Гепарду это не понравилось. Он присел и зарычал. Эрни как лягушка отпрыгнул в тень, Тереза вскрикнула. Лишь Вероника и бровью не повела. Раздосадованный фотограф поднял голову и увидел Генри.

— А, вот и вы наконец! — сердито бросил он. — Ради бога, сделайте что-нибудь с вашим зверем!

— Но это же не мой… Фотограф не стал слушать.

— Эрни! — рявкнул он. — Заставьте чертову зверюгу подойти к камере.

— Боязно, мистер Хили, — жалобно донеслось из темноты.

— Встань, миленький! Ну-ну! — ласково попросила Вероника. Не меняя позы, она носком атласной туфельки легонько ткнула зверя в бок. Гепард перевернулся на спину и замурлыкал как кошка.

***

— Великолепно! — крикнул Майкл. — Стойте так. Чуть улыбнуться. Голову немного влево… Вот так! Хорошо! Потрясающе! Ну-ка ткните его еще разок! — Камера щелкала, как телетайп.

Вероника снова вытянула ногу и коснулась носком гепарда. На этот раз зверь, видимо, устал. К тому же ему было жарко из-за направленных на него прожекторов, и он затих.

— Оставьте этого лентяя в покое, — сказал Майкл. — Сейчас, пока все тихо, я хотя бы могу перезарядить аппарат. Там должно быть несколько отличных снимков. — Он снова обернулся к Генри. — В следующей серии ваш зверь должен стоять. Умеет он стоять на задних лапах?

Появление запыхавшегося краснолицего человечка в вельветовых брюках и в грязном зеленом свитере избавило Генри от необходимости отвечать на этот вопрос. В руках у вошедшего был старый рюкзак.

— Ну как моя Красотка? — Он хлопнулся на колени около гепарда, который громко засопел. — Надеюсь, девочка вела себя пристойно? В последнее время она что-то капризничала. Запор был, потеряла аппетит… — Он извлек из рюкзака непривлекательного вида кость. — Кто хочет косточку? Кто косточку скушает? — Гепард сморщил нос, лениво потянулся, потом сел и начал громко глодать кость. — Ну вот! — гордо произнес краснолицый. — Вы не поверите, внизу стоит полисмен. Наверное, Красотку провели черным ходом. А я сунулся через парадный — не пускают. Никак не мог этому «бобби» втолковать, что я ищу своего гепарда, которого тут фотографируют.

Генри, представив себе его объяснение с сержантом, не мог удержаться от улыбки. Но упоминание о черном ходе заинтересовало его, и он заметил себе: это надо выяснить.

— Она была просто золотко, — похвалила Вероника Красотку. — Да, миленькая? — И наклонилась, чтобы пощекотать гепардиху за ухом.

— Я очень рад, — оживился владелец Красотки. — Но на вашем месте я бы этого не делал, мисс!

Вернулся Эрни с перезаряженной камерой.

— Добро! — кивнул Майкл. — Начнем… Вероника, передвиньтесь-ка чуточку вправо!

— Вам придется переносить меня, — весело отозвалась Вероника и засеменила в сторону маленькими шажками. Генри увидел: черное платье потому так плотно облегает ее, что стянуто на спине большими скрепками. Из-за них-то Вероника и не могла свободно двигаться.

— Хорошо! — крикнул Майкл. — Теперь мне нужно, чтобы гепард стоял на задних лапах, как геральдический зверь, и глядел влево.

— Можно попробовать, — с сомнением согласился зеленый свитер.

Генри придерживал шаткую стремянку, зеленый свитер, взгромоздившись на верхнюю ступеньку, протягивал Красотке кость. Тереза держала продернутую сквозь шлейф платья нитку и по указанию Майкла время от времени тянула за нее. Эрни, стоя на стуле, выставил перед собой экран, обтянутый серебряной бумагой, и подсвечивал бледное лицо Вероники.

Это была странная и смешная сцена. Но камера видела и фиксировала только великолепного зверя, взвившегося на дыбы, гордую, бледную красавицу, в плотно облегающем ее платье с завернувшимся от ветра шлейфом, и серебристое, как лунный свет, сияние.

Таков был один из лучших снимков года.

Когда все закончили и Вероника вместе с Бет и Терезой скрылась в костюмерной. Генри подошел к фотографу.

— Не сможете ли уделить мне минутку, мистер Хили?

— Если вы по поводу гепарда, — сказал Майкл и отер лоб платком, — то обратитесь к мисс Филд. Это она им занимается.

— Гепарда я вижу впервые. Я из Скотланд-Ярда.

— Так, значит, вы насчет Элен, — не удивился Майкл. — Но сейчас нам, поговорить не удастся — сеанс в самом разгаре.

— Нам достаточно пяти минут, — не сдавался Генри. Майкл внимательно разглядывал кончик сигареты.

— Это официальный допрос?

— С одной стороны — да, поскольку все, что вы мне расскажете, я могу использовать так, как найду нужным. Но в то же время и неофициальный, поскольку протокола никто не ведет и вам не нужно подписывать свои показания.

— Ясно. Что же вам рассказать? Элен была удивительный человек, — медленно начал Майкл. — На вид она казалась решительной, сильной. А на самом деле была ранима как девочка-школьница. Очень глубоко переживала все. Ее легко было обидеть, даже не желая того. Она не стала бы кричать, и плакать, и швыряться всем, что под руку попадет, как делает Тереза. Все чувства были наглухо закупорены в ней и редко прорывались наружу. До вас уже, наверно, дошли слухи относительно меня и Элен. Они сильно преувеличены. Мы были добрыми друзьями, не больше.

— Но вы, конечно, знали, — тихо сказал Генри, — что она беременна?

Майкл Хили был потрясен. Он вскочил, как ошпаренный, уронив сигарету.

— Это… это невозможно! — вскрикнул он. — Это ложь! Не могло этого быть!

— Было, — сказал Генри.

— Боже мой! — прошептал Майкл и побледнел. — Не могу поверить… Хотя да… возможно. Мне и в голову не приходило. Какой ужас!

— Как видите, — заметил Генри, — вы не сможете убедить меня, что ваши отношения не зашли далеко…

Майкл, казалось, его не слышал. Он снова сел и задумался, медленно покачивая головой и как бы пытаясь усвоить то, что он сейчас услышал.

— Я вижу, она не сказала вам? — продолжал Генри.

— Мне? Конечно, нет… то есть… в общем, нет. Бедная Элен!

— И вы теперь не станете отрицать, что были ее любовником? Майкл жалко улыбнулся и сказал:

— Похоже, в этом нет смысла?

— Наконец-то мы хоть что-то выяснили, — заметил Генри. — Теперь скажите, верно ли, что в последнее время вы охладели к ней и хотели порвать…

— Там нечего было рвать.

— Послушайте, мистер Хили, после того, как вы только что признали…

— Я думаю, она относилась к этому серьезнее, чем я, — беспомощно промямлил Майкл.

Генри не стал углубляться в подробности.

— Расскажите мне о циане и о ключах от шкафов в темной комнате. Вы вчера их взяли на свою ответственность, верно?

— Да, — ответил Майкл.

— И вы ушли домой, оставив шкафы незапертыми? Довольно легкомысленно, не правда ли?

— Дорогой инспектор, — с легкой иронией ответил Майкл. — Если бы вам приходилось делать этот выпуск… Генри не стал спорить.

— Когда вы в последний раз видели бутылочку с цианом? — спросил он.

— Примерно около полуночи я велел Эрни ослабить отпечаток. Наверное, тогда Эрни и брал бутылку.

— А сами вы когда ее видели?

— Сам я ее не видел.

— И не знаете, сколько циана там было?

— Понятия не имею, — Майкл бросил окурок и встал. — Пора работать, — произнес он с явным облегчением.

Генри повернулся и увидел выходившую из костюмерной Веронику. Происшедшая с ней перемена была поразительной. Претенциозный белый грим исчез, и в своем полосатом ситцевом платьице она снова стала простодушной и милой молоденькой деревенской красоткой.

Проходя мимо Генри, Вероника слегка подтолкнула его, прошептав:

— Увидимся вечером, — и заняла свое место на освещенной площадке.

— Почему, черт подери, весь день льет дождь? — жаловался Майкл. — Это надо бы снимать на воздухе, на фоне пруда с утками. Бет, вы не можете достать теленка и калитку? — Бет мягко, но решительно отказалась. — Но мне необходимо какое-нибудь животное. Может быть, котенок? Это мысль — пусть мне сейчас же его привезут: совсем маленького — слышите, Бет, — пушистого и предпочтительно серого. Рассыплем по полу цветы, а среди них будет лежать Вероника, держа в руках котенка. Ну как?

Вернувшись в свою комнату. Генри услышал звонок и взял трубку.

— Инспектор Тиббет? Это Годфри Горинг. Как подвигается работа?

— Медленно, но верно.

— Вот и отлично. А я хотел вам предложить позавтракать со мной в «Оранжери» — это через дорогу. Там мы смогли бы спокойно поговорить.

— Спасибо, — согласился Генри. — Буду рад.

— Встретимся минут через десять, — сказал Горинг и повесил трубку. Но тут же телефон зазвенел снова. На этот раз звонил угрюмый полицейский врач.

— У меня есть кое-какие новости для вас, Тиббет, — сообщил он уныло.

— Знаю, что есть, — не удивился Генри.

— Это несомненно отравление цианом. И так же точно установлено, что яд добавлен в чай. Время смерти — от 4-х до 5.30 утра. Покойной было около тридцати трех лет, она достаточно упитанная и…

— Не тяните, док, — перебил Генри. — Я уже знаю.

— О чем именно?

— Она была беременна.

— Беременна? Как это, черт возьми, беременна? — с неожиданным одушевлением вскрикнул флегматик доктор. Генри оторопел.

— А что?.. Она разве не…

Доктор рассмеялся, чего, наверно, уже год не делал.

— Какое там беременна, мой милый Тиббет, она была девственницей! Так-то!

Доктор снова хмыкнул, повесил трубку, а изумленный Генри долго не мог опомниться.

Глава 5

Потраченного на обивку ресторана «Оранжери» плюша хватило бы, наверное, еще на десять лондонских ресторанов. Но при всей своей старомодности заведение это славилось известными на весь мир кухней и винным погребом. Зато и цены тут были совершенно недоступные для тех, у кого нет текущего счета в банке.

Стоя в вестибюле. Генри чувствовал себя как неприкаянный. Он разглядывал роскошное убранство: красивые бархатные шторы, перехваченные позолоченными лапками; блестящие листья на маленьких апельсиновых деревьях, в разгар английской зимы почему-то густо увешанных золотистыми плодами. Только потом он догадался, что каждый апельсин прикреплен к ветке тонкой проволочкой.

И пахло здесь дорогими духами и дымом сигар, и голоса посетителей звучали негромко и с достоинством.

Как обычно во время ленча, здесь в основном собрались мужчины средних лет, хорошо одетые, самоуверенные. Под прикрытием легкой застольной беседы тут заключались весьма и весьма серьезные сделки. Актеры и продюсеры договаривались относительно контрактов и процентов, а дошлые рекламные агенты хитроумно внушали своим клиентам-фабрикантам, какие выгоды сулит им дорогостоящая рекламная компания.

Темноволосый, безупречно одетый метрдотель неслышно возник рядом с Генри.

— Вы заказывали столик, сэр? — спросил он с безукоризненной вежливостью, но Генри сразу уловил легкую холодность к пришельцу, который не является постоянным клиентом и чье финансовое положение представляется сомнительным.

— Я завтракаю с мистером Горингом, — ответил Генри. В обращении метрдотеля что-то мгновенно, хотя и неуловимо, переменилось.

— О, конечно, сэр! Мистер Горинг уже здесь. Вы знаете его столик? Я покажу вам. Прошу вас сюда, сэр!

Генри последовал за метрдотелем в освещенный матовыми светильниками зал, где глаз посетителя радовали оранжерейные цветы, копченая лососина и всевозможные экзотические фрукты. Трудно было вообразить себе, что дневной свет когда-нибудь проникает в этот храм гастрономии.

Годфри Горинг сидел за уединенным столиком в углу и просматривал «Тайме» Увидев Генри, он улыбнулся.

— Мой дорогой Тиббет, как я рад. Садитесь же. Что будете пить? Но Генри отказался от аперитива.

— Вы правы, — одобрил Горинг, — я их и сам не пью. Но немного вина вы, надеюсь, выпьете?

Генри согласился. Затем последовало серьезное обсуждение меню и карточки вин, в чем Горинг проявил незаурядные познания. Генри был удивлен, увидев, что сам Горинг, который небрежно буркнул официанту: «Мне, как обычно», — довольствуется холодным цыпленком с салатом и бутылкой виши.

Инспектор был знаком с протоколом деловых завтраков и не удивлялся тому, что пока не подали кофе, Горинг избегает интересующей их темы.

Наконец, когда официант принес кофе, налил его и удалился, Горинг приступил к делу:

— Объясните мне, чем я могу помочь в этой ужасной истории с Элен Пэнкхерст?

— Я сейчас пытаюсь разобраться в обстановке, — сказал Генри. — Все было бы гораздо проще, если бы я знал покойную лично. Беседуя с ее друзьями и коллегами, я надеюсь понять, что за человек была мисс Пэнкхерст — ее характер, интересы, образ жизни… Начинать приходится с этого.

Горинг кивнул.

— Я и сам начал бы с того же. — Это прозвучало как величайшая похвала. — Элен была одной из моих служащих. Так что я могу охарактеризовать ее лишь с профессиональной точки зрения.

— А вы не знали ее лично? — спросил Генри.

— Хороший начальник, — ответил Горинг, — должен интересоваться жизнью своих ближайших помощников. Но об Элен я могу лишь сказать, что она целиком была поглощена работой. Это огромная потеря для компании. Не представляю, кем мы сможем ее заменить.

— Расскажите о ней подробнее.

— Элен поступила к нам секретаршей примерно лет десять назад, — медленно начал Горинг. — Оказалась очень способной, и два года спустя Марджори Френч предложила перевести ее в редакторы, а впоследствии сделала своим заместителем. Будь Элен жива, она вскоре стала бы главным редактором. Теперь, наверное, Тереза Мастере займет этот пост, когда Марджори уйдет на покой. Не думайте, я ничего не имею против Терезы. Наоборот, я к ней прекрасно отношусь. Но как бы ни рекомендовала ее Марджори, я не считаю, что Тереза сможет возглавлять журнал. Но, — спохватился вдруг он, — извините, инспектор. Вам, наверное, неинтересно слушать о редакционных делах.

— Нет, нет, — ответил Генри, — все это очень интересно. Значит, мисс Френч собирается вскоре уйти на покой?

— Очень прошу вас сохранить это в строжайшей тайне, Тиббет. Марджори тяжело больна. Она не хочет в этом признаваться, но врачи велели ей бросить работу. Вопрос о том, кто заменит ее, очень меня беспокоит. Успех журнала почти полностью зависит от редактора. Я не хотел бы приглашать кого-нибудь со стороны. А среди сотрудников было две кандидатуры — Тереза и Элен. Я, как вы знаете, был за Элен, и ее смерть для меня.» — он запнулся, — большая личная трагедия.

— Мне рассказывали, — осторожно подбирая слова, начал Генри, — что последнее время у нее были какие-то переживания, связанные с одним из сотрудников журнала.

Лицо Гориига стало жестким.

— Меня это не касается. Меня интересовали только ее деловые качества.

— Но все же, собираясь назначить кого-то на столь ответственный пост…

— Да, Марджори мне об этом говорила, — отозвался Горинг. — Она считала, что неурядицы в личной жизни могут отразиться на редакционных делах. Но мне удалось убедить ее, что это не так важно. Увы, я видно, был не прав. Хотя…

Тут разговор был прерван из-за появления невысокого, но стройного молодого человека. Костюм его был сшит чуть-чуть слишком шикарно, а волосы были чуть-чуть слишком длинны. Он торопливо приближался к ним странной подпрыгивающей походкой и кричал высоким голосом:

— Годфри, дорогой! Что это значит? Я только что… — увидев Генри, он осекся.

— Здравствуйте, Николас, — произнес Горинг не очень приветливым тоном.

— Я только что раскрыл газету, милый мой, и потрясен! Буквально потрясен!

— Инспектор, — Горинг выговорил это слово негромко, но очень отчетливо, — могу я представить вам мистера Найта? Николас, это старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда.

Молодой человек, как подкошенный, рухнул на стул.

— О!.. — сказал он, побледнев. — О да, конечно… Рад познакомиться с вами.

— Мистер Найт, — сказал Горинг, — один из самых наших талантливых молодых художников-модельеров.

— Я о вас слышал, мистер Найт, — сказал Генри.

— Обо мне?.. Как это?.. То есть… правда? Я надеюсь, слышали что-то хорошее? — добавил он с жалобной нервной улыбкой.

— Вы вчера были у мистера Горинга, верно? — спросил Генри.

— Я?.. То есть… ну да, конечно. Очень, очень мило вы все это устроили, Годфри. И подумать только, что… мм-да. Должен с вами попрощаться… Работы сейчас по горло… Всего хорошего, инспектор. — Найт вскочил и стал пробираться к выходу.

— Мистер Найт, — громко окликнул его Генри. Тот, вздрогнув, обернулся. — Могли бы вы сегодня зайти в редакцию «Стиля»?

Бедняга художник был пуглив, как кролик. Он оглянулся, словно опасаясь, что их подслушивают, и тихо, почти шепотом, сказал:

— Не смогу. Лучше приходите ко мне в салон. Работаю, понимаете ли, не разгибая спины. В этом же здании, первый этаж. Любой вам покажет. — Он поклонился и исчез за бархатными занавесками в конце зала.

— Очень талантливый молодой человек, — заметил Горинг, когда тот скрылся. — Не обращайте внимания на его… гм… причудливые манеры. Люди его профессии стараются держаться экстравагантно. Но он серьезный деловой юноша, хотя и пытается это скрыть.

Вспомнив о том, что он услышал от Патрика Уэлша, Генри рискнул сыграть втемную и сказал:

— А разве он не был недавно замешан в какой-то скандальной истории? Горинг внимательно взглянул на Генри.

— Найт? Никогда не слышал. Нет.

— Ну, значит, я его с кем-то спутал, — сказал Генри. — Я ведь мало знаком с вашим миром.

Они помолчали. Генри терпеливо ждал, не добавит ли чего-нибудь Горинг. Пока они еще не коснулись того, ради чего он был приглашен на завтрак. Наконец Горинг произнес:

— Ох уж этот мир моды! Удивительный мир, инспектор. Думаю, пока вы будете заниматься этим делом, он еще не раз поставит вас в тупик. Мы все в общем-то довольно необычные субъекты.

Генри обратил внимание, что чуть ли не каждый сотрудник «Стиля» старался внушить ему: их мир — особый мир. Но, если не считать тех эскапад, какие устраивал Патрик, все эти люди ничем не отличались от прочих смертных. Может быть, это особая форма тщеславия — воображать себя оригиналами? А может, странности-то есть, но посерьезней тех, на которые ему все время намекают? Вскоре это, очевидно, выяснится.

А Горинг продолжал:

— Трудно найти подходящих людей. Не только с деловой, но и с творческой точки зрения. Ведь все эти художественные редакторы и фотографы, во-первых, должны быть людьми по-настоящему талантливыми, и к тому же им предстоит творить для женщин и под руководством женщин. В то же время в этом эфемерном мире мужчина должен быть носителем здравого смысла, всегда уравновешенным и спокойным.

Вспомнив Патрика, Генри улыбнулся.

— Я понимаю ваши трудности.

— Единственный, кого я считал образцом, — это Майкл Хили, — продолжал Горинг. — Пригласив Майкла к себе в журнал, я нарушил одно из самых своих главных правил — никогда не брать на службу мужа и жену. Майкл в то время был уже женат на Терезе Мастере, которая была тогда заместителем редактора отдела мод. Но я сделал исключение, приняв во внимание не только талант, но и характер Майкла. И лишь недавние события заставили меня подумать: не совершил ли я ошибку?

«Вот мы и добрались до сути», — отметил Генри.

Пока официант разливал кофе, Горинг закурил.

— Я даже рад, инспектор, — продолжал он, — что вы упомянули об этом злополучном романе Майкла и Элен, Мой долг предупредить вас: Майкл вовсе не такой уж рассудительный и уравновешенный субъект, каким он кажется. У него наступил какой-то кризис и в жизни и в творчестве. Несколько лет назад о романе между Элен и Майклом даже и подумать было невозможно. А сейчас он потерял всякое чувство ответственности. То ли с Терезой у него что-то не ладится, то ли в творческой жизни наступил перелом. Не знаю. Но я хочу предупредить вас: то, что он делает и говорит сейчас, часто… как бы это сказать… не совпадает с реальностью.

— Вы хотите предупредить, чтобы я не очень ему верил? — напрямик спросил Генри.

— Нет, я не то имел в виду, — поспешно сказал Горинг. — Ради бога, не думайте, что я его обвиняю во лжи. Я лишь советую вам относиться к его словам с осторожностью.

— Возможно, вы и правы, — согласился Генри, вспомнив, как огорошило его после разговора с Майклом сообщение врача. Горинг откинулся на спинку стула и помешал кофе.

— Элен не заметила происшедшей с Майклом перемены. Она видела одно — многолетняя дружба вдруг превратилась в роман. Как свойственно всякой женщине, она решила, что Майкл переменился из-за любви к ней, а не наоборот: полюбил ее из-за того, что переменился. Обнаружив же свою ошибку, она впала в отчаяние. Сейчас поздно что-нибудь исправить, но я был виноват. Если бы мы вовремя отослали куда-нибудь Майкла, а Элен сделали бы редактором, увлечение работой и новые обязанности помешали бы ей… Вы понимаете, к чему я это говорю, инспектор?

— Пытаетесь уверить меня, что Элен покончила с собой?

— Я убежден, что она это сделала, — сказал Горинг. — Это единственное, что можно предположить. Врагов у нее не было. Ни одна душа на свете не желала ей смерти.

— Кроме разве что Майкла Хили или его жены?

— Нет, нет! Мой дорогой инспектор, это абсолютно…

Их снова прервали. Сидевший лицом к залу Горинг вдруг резко поднялся, не договорив. Генри обернулся и увидел, что к их столику направляется очень красивая женщина лет сорока. Она была без шляпы, и ее длинные рыжие волосы падали на воротник роскошного норкового манто. Как непохожа она на сотрудниц «Стиля»… Те подтянутые, изысканно одетые — живой пример к рекомендациям журнала «Стиль», эта же просто красива и богата, небрежна и, пожалуй, даже неряшлива. Драгоценное манто носит как старый плащ. Волосы непричесаны, фиолетовая помада не гармонирует с алым платьем. «Стиль», несомненно, счел бы вульгарным одновременно надевать три нитки жемчуга и две большие бриллиантовые броши. И, что хуже всего, она пришла в ресторан без чулок, в стоптанных туфлях из крокодиловой кожи. И все же эта женщина была необыкновенно хороша собой. Инспектору показалось, что он уже где-то ее видел.

— Лорна! — воскликнул Горинг. — Что ты здесь делаешь?

— Ах, мой милый, я не могла не приехать! — Голос у нее был низкий, волнующий, чуть с хрипотцой. — Говорят…

— Это инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда, дорогая. Инспектор, это моя жена.

Генри поклонился, и Горинг сказал супруге:

— Ну садись же. Ты что-нибудь ела?

— Конечно, нет. Как только узнала, сразу в машину.

— И совершенно напрасно. — В голосе Горинга прозвучала досада. — Что я теперь буду делать с тобой весь день?

— Не очень-то ты любезен, милый мой, — сказала Лорна. — Но не отправишь же ты меня обратно в Суррей голодной? — И, не дожидаясь ответа на этот риторический вопрос, Лорна Горинг с улыбкой повернулась к официанту:

— Копченой лососины и цыпленка, Пьер. И немного шабли. Знаете, того, что я люблю. — Затем обратилась к мужу:

— Теперь, мой дорогой, ты должен рассказать мне все до мельчайших подробностей, и тогда я буду умницей и не стану тебе мешать. Я хочу повидаться с Мэдж — у нее сегодня дневной спектакль.

Едва она упомянула о театре, Генри вспомнил, кто перед ним. Это была Лорна Винсент — актриса, пользовавшаяся огромным успехом лет пятнадцать назад. Она нажила тогда порядочное состояние. А потом вышла замуж и объявила, что покидает сцену. Самое удивительное, что она сдержала слово. Никто с тех пор не слышал о Лорне Винсент, лишь изредка в газетах появлялись ее фотографии. Генри и в голову не пришло, что Годфри Горинг тот человек, за которого вышла актриса Лорна Винсент. В газетах он был просто назван «бизнесменом» — безымянный муж знаменитой жены.

— Так кто же эта женщина? — с любопытством спрашивала Лорна. — Одна из жердей? Я их жердями называю, этих редакторш из «Стиля», — повернулась она к Генри. — Все у них по линеечке — швы на чулках, костюмы, шляпы, ходят будто палку проглотили, прически лакированные. Одну от другой не отличить. Когда они вышагивают вместе по улице — как парад оловянных солдатиков.

Хотя Генри понимал, что замечания Лорны несправедливы, он не мот не улыбнуться — доля истины в них была. Но Горинг был в бешенстве.

— Умерла Элен Пэнкхерст, — ответил он негромким, звенящим от ярости голосом. — Твой насмешливый тон неуместен.

— Ты страшно гордишься своими девушками, правда, милый? — беззлобно заметила Лорна. — Которая это — Элен? Черненькая, с длинным носом?

— Да! — отрезал Горинг.

— Ее убили? В газетах написано…

— Лорна, — взмолился Горинг, — поешь ты, ради бога, и поезжай на спектакль. У нас с инспектором Тиббетом еще много дел. Увидимся вечером, дома.

— Я приеду за тобой в редакцию.

— Нет, — ответил Горинг, — посторонних сейчас не впускают; вдет расследование. — Он встал, потом вдруг нагнулся и поцеловал жену. — Не глупи, дорогая. Я тебе все расскажу после.

Выходя из ресторана, Горинг сказал Генри:

— Если жена приедет в редакцию, ее, наверно, не пропустят? Вы не могли бы…

— Если ваша супруга захочет войти, мы ее, конечно…

— Нет, нет… — Горинг замялся. — Я предпочел бы… я, наоборот, предпочел бы, чтобы ее не пропустили.

— Хорошо, — ответил Генри. — Я предупрежу сержанта.

Вернувшись в редакцию и вновь водворившись в своих владениях, Генри позвонил в кабинет Марджори и пригласил к себе мисс Филд.

Как все впервые сталкивающиеся с мисс Филд, Генри был поражен ее деловитым видом и даже оробел немного. Она, правда, не принесла с собой блокнот, но, когда села против него, положив ногу на ногу и чопорно сложив руки на коленях, ему показалось, что она вот-вот начнет стенографировать.

На ней был аккуратный костюм из темно-синей фланели, слегка отделанный белым, — деталь, любимая женскими журналами, несколько менее изысканными, чем «Стиль». Добротные, тщательно начищенные туфли. Коротко подстриженные ногти покрыты бесцветным лаком… Как он и ожидал, Рэчел оказалась превосходной свидетельницей. Она подробно описала предыдущий день: возвращение из Парижа, работа над номером и поездка к Горингу.

— Вам понравилось у него? — неожиданно спросил Генри, подумав, что Рэчел, наверное, не очень-то уместно выглядела на фоне великолепия Бромптон-сквер.

— Мистер Горинг был очень любезен, пригласив меня, — чопорно проговорила Рэчел. — По правде говоря, я вовсе не хотела ехать. Но он настаивал, и я не смогла отказаться.

— Мистер Найт отвез вас в своей машине домой?

— Да. Он ехал в мою сторону.

— А где вы живете?

— Снимаю квартиру возле Холланд-роуд. Генри приподнял брови:

— Но мистер Найт ведь живет здесь, на Эрл-стрит. Холланд-роуд ему Совсем не по пути.

— А ему нужно было отвезти мистера Барри в Кенсингтон, — кратко пояснила Рэчел.

— Понятно. Теперь, если не возражаете, поговорим о вашем чемодане.

— Мой чемодан? При чем тут он? Я бы хотела забрать его, если можно.

— Вы его оставили в кабинете мисс Пэнкхерст, не так ли?

— Да. Не могла же я загромождать кабинет мисс Френч.

— Что было в вашем чемодане, мисс Филд?

Рэчел удивилась.

— Я думала, вы его уже осмотрели… Там мои вещи — одежда и все прочее. — Она в упор уставилась на Генри. — У меня не было контрабанды, инспектор! Когда идет показ мод, времени на покупки не хватает.

— О, в этом я не сомневаюсь, — усмехнулся Генри. — Так в чемодане не было ничего, кроме ваших личных вещей? Рэчел слегка смутилась.

— Я привезла флакон духов для приятельницы. Генри улыбнулся.

— Это нестрашно. Но скажите, почему кто-то обыскивал ваш чемодан?

Рэчел открыла рот от изумления.

— Обыскивал? Что вы имеете в виду?

— Взгляните сами.

Он прошел к кабинету Элен, возле дверей которого дежурил полицейский. Рэчел заволновалась.

— А она еще?.. — спросила она слабым голосом и побледнела.

— Все в порядке, — успокоил ее Генри. — Там никого нет, кроме… Ну глядите сами.

Он открыл дверь, и они вошли. Когда Рэчел увидела разбросанные в беспорядке вещи, ее глаза расширились, лицо стало злым.

— Какое свинство! Как он смел?

— Почему «он»? — быстро спросил Генри.

Рэчел опешила.

— Да так, — сказала она. — Это, наверно, был мужчина?

— Может быть, и женщина, — ответил Генри. — Проверьте, не пропало ли у вас что-нибудь?

К Рэчел сразу вернулась ее деловитость. Опустившись на колени, она принялась перебирать ворох вещей. Потом вдруг подняла голову и спросила:

— Я тут оставлю отпечатки пальцев. Как быть?

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Генри. — Отпечатки пальцев уже взяли.

— Понятно, — она аккуратно перебрала все содержимое чемодана и сказала:

— Кажется, все тут. Генри задумался.

— Это значит, искали то, чего в чемодане не оказалось, или… — он опять задумался. — Мисс Филд, была ли у кого-нибудь из ваших спутников возможность сунуть что-нибудь в ваш чемодан в Париже так, чтобы вы не заметили?

— Конечно, да, — сразу ответила Рэчел. — Как я ни старалась никого не пускать к себе в номер, ко мне все время лезли с разными дурацкими вопросами. А когда я укладывала чемодан, Вероника Спенс не выходила от меня.

— Вот как? — протянул Генри. Скверно, конечно, что его племянница впутана в эту историю. Но она может оказаться полезным источником информации, подумал он. — Ну что ж! Я надеюсь, мы в конце концов узнаем, что искали в вашем чемодане. А пока, если хотите, можете уложить его и забрать.

Поблагодарив, Рэчел стала торопливо укладываться. Генри заметил, что руки ее слегка дрожат. Наблюдая, как беспорядочно запихивает она в чемодан вещи, комкая вместе платья и белье, и туда же засовывает туфли, он подумал, что эта суетливость не соответствует ее педантичному характеру. Но такие события могли потрясти даже столь невозмутимую особу, как Рэчел Филд.

Когда чемодан был закрыт, Генри поблагодарил Рэчел за помощь и, попросив ее оставить свой адрес сержанту, отпустил.

Оставшись один, он снова внимательно огляделся. Где-то в этой комнате — он был уверен — находится ключ к разгадке всей таинственной истории. Он стал припоминать свидетельские показания.

Некоторые свидетели что-то скрывают — это ясно. Но что? Вероятно, это касается личной жизни Элен. А ее личная жизнь тесно связана со службой. Не станет ли дело яснее после поездки в Хиндхерст?

Генри вздохнул и пошел взглянуть на черный ход. Ничего примечательного он там не обнаружил. Подъезд обслуживался старым грузовым лифтом. Наружная дверь вела в захламленный двор и была снабжена английским замком. Элф уверил Генри, что оба ключа от этой двери всегда у него. Один он носит в связке, второй висит на гвоздике в швейцарской. Когда звонят с черного хода, Элф посылает кого-нибудь из курьеров открыть дверь. Элф не без смущения признался, что этим утром разрешил впустить гепарда.

— Я ведь знал, что мистер Хили его заказывал, — объяснял швейцар, — а держать этакую зверюгу во дворе поостерегся.

— Вам следовало спросить разрешения у сержанта, — пожурил его Генри. — Ну да ладно.

И, покинув Элфа, он отправился беседовать с Николасом Найтом.

Глава 6

У входа в ресторан Генри увидел дверь с изящной черной табличкой: «Николас Найт. Ателье мод. Первый этаж».

Салон занимал весь этаж. Пол был устлан белым ковром, атласные черные портьеры перехвачены толстыми белыми шнурами. На каминной полке стояла огромная ваза белых лилий и алых роз. Возле двери за старинным столиком орехового дерева восседала немыслимо белокурая девица и красила ногти серебряным лаком. Увидев Генри, она, томно покачиваясь, двинулась ему навстречу.

— Чем мгу слжить? — спросила девица с каким-то невероятным прононсом. На старенький плащ инспектора она взглянула как садовник на слизняка.

— Я хотел бы видеть мистера Найта, — сказал Генри и вручил ей свою карточку.

— Присядьте, — сказала блондинка. — Я узнэю, свобэден ли эн. — И, кокетливо покачиваясь, исчезла.

Не успел Генри примоститься на краешке золоченого кресла, как она вернулась.

— Мистер Нэйт примт вас сечасжэ, — сообщила она уже более почтительно.

Она провела Генри за черные занавеси и потом вверх по маленькой винтовой лестнице. Здесь, как и в редакции «Стиля», бросалась в глаза разница в убранстве между парадной приемной и рабочими помещениями.

Лестница была ободранная, пушистый белый ковер, сменился вытертым линолеумом. Поднявшись вверх. Генри услышал женские голоса, доносившиеся из-за полуоткрытой двери слева. На правой была надпись: «Кабинет».

— Он в этэлье, — сказала блондинка. — Вхдите пэжэлста.

Войдя в дверь, он чуть не выскочил обратно. В комнате было полно людей. Кипы тканей, катушки, лоскуты, булавки, эскизы фасонов, перья, искусственные цветы, манекены, бусы — все это было перемешано в ужасном беспорядке. С противоположного конца комнаты доносился непрерывный стрекот швейных машинок. Полдюжины девушек в коричневых халатах нажимали на педали, крутили колеса и ловкими, искусными руками направляли под иглы куски дорогой ткани. Но не это ошеломило инспектора: прямо перед собой он увидел сто с лишним — как ему показалось — девиц в одних бюстгальтерах и трусиках. И, лишь заметив бесчисленное множество Николасов Найтов, выстроившихся бесконечными рядами, он догадался, что этот эффект создавали отражающие друг друга зеркала. В действительности было лишь три полуголых девицы, но и этого казалось достаточно.

Николас Найт обматывал кусок зеленого атласа вокруг бедер четвертой манекенщицы — брюнетки с головой Нефертити. Стоя неподвижно, как статуя, она с интересом рассматривала свои ярко-красные ногти. На ней также не было ни платья, ни сорочки, только беленький бюстгальтер.

— Входите, — неразборчиво произнес Найт. Он держал во рту булавки.

— Может быть, мне лучше… — начал Генри, приготавливая путь к отступлению.

— Сейчас освобожусь! Дайте стул мистеру Тиббету!

Одна из раздетых красавиц сняла с табуретки кусок темно-синего бархата. Другая нимфа, небрежно смахнув с нее пыль куском золотой парчи, придвинула табуретку к Генри. Он поблагодарил и сел. Его поразило, что появление незнакомого мужчины ничуть не смущает раздетых девиц.

Найт взял кусок зеленого атласа, задрапировал его вокруг груди манекенщицы и сколол булавкой.

— Рене, душенька, повернитесь медленно, — попросил он. Девушка начала грациозно поворачиваться. Найт придирчиво оглядывал ее.

— Еще, еще. Стоп! — он что-то поправил. — Еще немного, дорогая. Теперь пройдитесь. — Покачивая бедрами, Рене направилась к швейным машинам. Найт следил за ней, сощурив глаза. — Все в порядке. Стоп. Достаточно, душа моя… Марта!

— Да? — пожилая полная женщина в черном, как из-под земли, выросла за его спиной.

— Снимите это с Рене и передайте закройщикам, — распорядился он. — Для нижней юбки можно взять «toile» номер 18. Срочно. Это для леди Прендергаст.

Появилась китаянка в самом странном одеянии, какое когда-либо видел Генри: длинное вечернее платье, сделанное из цельного куска грубого светлого холста, густо испещренного карандашными метками.

— Я надела «toile» номер 24, мистер Найт. Мисс Марта говорит… — начала китаянка с легким приятным акцентом.

— Пусть она говорит все, что угодно, но я сейчас занят, — перебил Найт. — Вы видите, меня ждут. Ступайте.

Китаянка пожала плечами и удалилась. Найт повернулся к Генри.

— Мне ужасно неприятно, что я заставил вас ждать, инспектор! Но на следующей неделе состоится показ моих летних моделей, к тому же сезон в разгаре, и все женщины в Лондоне, как сговорившись, что-то себе шьют…

Генри заметил, что молодой художник и вправду выглядит усталым. Они прошли в кабинет Найта, где царил еще больший хаос, чем в ателье. Стол и стены были покрыты эскизами платьев. К большинству из них пришпилено по несколько лоскутков. Оставшаяся часть комнаты утопала под сугробами газет и фотографий, среди которых Генри обратил внимание на одну, где была снята Вероника, явно собирающаяся спрыгнуть с Эйфелевой башни. Николас сбросил с кресла пачку газет и предложил Генри сесть. Сам он сел с другой стороны стола в вертящееся кожаное кресло, раскрыл золотой портсигар и протянул Тиббету.

— Сигарету, инспектор! Ну вот, теперь можно и поговорить. Генри начал мягко, чуть ли не робко.

— Я не рассчитываю, мистер Найт, что вы сможете мне многое сообщить. Но, но почему-то мне кажется, что ваши суждения могут оказаться ценными.

Николас просиял.

— Все, что в моих силах… — Он сделал широкий жест рукой. Казалось, он уже преодолел свою нервозность, так удивившую Тиббета в ресторане.

— Для начала скажите, знали ли вы Элен Пэнкхерст?

— Нет. То есть почти не знал. Я о ней, конечно, слышал, но мне чаще приходится иметь дело с сотрудниками отдела мод — Терезой, Бет и другими.

— Сейчас я пытаюсь, — сказал Генри, — воссоздать картину подлинных взаимоотношений между некоторыми людьми.

Найт вдруг перестал улыбаться, он будто чего-то испугался.

— О чем вы говорите, инспектор?

— Я говорю об отношениях мисс Пэнкхерст с другими сотрудниками редакции.

— А-а, — успокоился Найт. — Я расскажу вам все, что знаю. — Он помолчал, словно обдумывал, с чего начать. — Вы, конечно, понимаете, что мир моды — необычный мир.

— Мне все это твердят, — ответил Генри.

— Дело не в том, что люди в нем не такие, какими кажутся, — сказал Николас. — Наоборот, они даже преувеличивают свои качества.

— Это я успел заметить, — кивнул Генри.

— Возьмем, к примеру. Тетушку, — продолжал Николас. — Вы, я думаю, уже знакомы с ним?

— Знаком! — с чувством ответил Генри.

— Так вот он — форменный мошенник, — злобно заявил Николас. — По сути дела, заурядный, тупоголовый ирландец. Очень заурядный, — чуть ли не с завистью добавил он. — Но положение обязывает его изображать из себя чудака. А вот Элен Пэнкхерст в этой игре не участвовала. Она просто оставалась сама собой. Так мне говорили…

— Кто именно?

— Ну… это общеизвестно, — отмахнулся Николас. — А возьмите Терезу и Майкла. Разве это брак? Это чистый фарс! — Николас засмеялся. — Тереза — дочь лорда Клэндона. Денег куры не клюют. Работать она пошла просто, чтобы развлечься. И лишь много позже вдруг обнаружилось, что у нее есть это мистическое чувство моды. Майкл выгодно женился, что говорить. Едва ли Клэндоны были в восторге. Но, что самое смешное, сейчас все наоборот.

— То есть?

— Теперь Майкл знаменитость. Не будь он зятем Клэндонов, им сейчас не удалось бы залучить его даже на обед. Генри в этом усомнился, но ответил лишь:

— Это еще не означает, что их брак — фарс.

— Я не хочу казаться злым, — с ханжеским видом сказал Николас, — но Тереза не из тех, кого назовешь сложной натурой. Зато у Майкла столько самых разнообразных интересов, — ядовито произнес он. — О нем многое говорят.

— В том числе и об его отношениях с Элен Пэнкхерст? Николас удивился.

— Элен? Нет… Хотя… — Он замялся, затем, явно кривя душой, продолжал:

— Я не сплетник, инспектор. Вполне возможно, что ходят какие-то слухи относительно Майкла и Элен. До меня они не дошли, вот и все. — Казалось, это его огорчает.

Генри так и не удалось заставить Найта сказать что-нибудь более определенное. По его словам, у Майкла никогда не было ничего общего с Терезой. Майкл жил в совершенно ином мире: гораздо больше интересовался театром и балетом, чем модами. В конце концов Генри отступился и, решив при случае вернуться к этой теме, стал расспрашивать о событиях прошлой ночи.

— Я вчера работал допоздна, — начал Найт. — Примерно около полуночи решил зайти в этот кабак внизу, выпить рюмочку на сон грядущий.

— Кабак — это «Оранжери»?

— Да. Кошмарное заведение, верно? Но удобно, рядом. Генри взглянул в окно и увидел, что как раз напротив находится редакция «Стиля».

— А вы не заметили, был свет в окнах напротив? — спросил он.:

— Не то чтобы заметил, просто знал, что они просидят допоздна из-за парижского выпуска. Я бы уж скорей заметил, если бы света не было…

— Итак, — сказал Генри, — вы спустились в «Оранжери» и встретили там мистера Горинга и мистера Барри.

— Верно. Они как раз кончали ужинать. Оба были чуть навеселе. Горас сыпал бесчисленными анекдотами, как всегда на редкость несмешными. Годфри, как обычно, притворялся «свойским малым». А это трудно, когда пьешь один тоник. Я понял, что они с Горасом заключили какую-то сделку и этот ужин должен ее закрепить. Сам я до смерти устал, просто не знаю, как я все это выдержал…

— Почему же вы согласились поехать к мистеру Горингу?

Николас слегка смутился.

— Вообще-то я не люблю выгоды ради подмазываться к людям, которые мне не нравятся. Но все же мне надо как-то ладить со «Стилем». Вы понимаете?

— Да. Значит, вы и мистер Барри поехали на Бромптон-сквер, а мистер Горинг зашел в редакцию за остальными. Кстати, миссис Горинг была дома?

— Лорна? Нет, она почти все время за городом. У них и в городе есть дом, и в Суррее. — И добавил:

— Вот вам еще один ловкач, женившийся на деньгах.

— Скажите, вам не показалось, что кто-нибудь из сотрудников «Стиля» расстроен, нервничает — словом, не в своей тарелке? Николас фыркнул.

— Они вечно не в своей тарелке. Тетушка говорил грубости, прямо напрашивался на ссору. Майкл изводил беднягу Гораса, надо сказать, очень смешно. Тереза была спокойна, а Марджори показалась мне совсем больной.

— А мисс Филд?

— Мисс Филд? Кто это?

— Секретарша мисс Френч. Вы отвозили ее домой.

— А-а, сурбитонская сирена! Что вы хотели о ней знать?

— Она тоже выглядела как обычно?

— Понятия не имею. Я ее никогда прежде не видел. Впрочем, едва ли можно выглядеть обычнее… бедняжка.

— Итак, вы отвезли домой мисс Филд и мистера Барри и снова вернулись сюда?

— Да. Я живу в мансарде, в живописной нищете. Хотите бросить взгляд на мое гнездышко?

— Нет, спасибо, — решительно отказался Генри. — Не заметили ли вы, который был час?

— Примерно около трех, не скажу вам точнее. Я помню, что уехал с Бромптон-сквер в половине третьего.

— И когда вы сюда вернулись, — продолжал Генри, — вы не заметили чего-нибудь необычного? Может быть, кто-нибудь входил в дом напротив или, наоборот, уходил?

— Кое-что заметил. Подойдя к окну, чтобы задернуть занавеси в спальне, я увидел, как из дверей выходила какая-то женщина. Очень странного вида особа в кошмарном оранжевом платье, белой накидке и в очках. Я еще подумал: наверняка не из отдела мод.

Генри кивнул.

— Это, вероятно, была мисс Пайпер, редактор отдела искусств. Что она сделала, выйдя из дому?

— Пошла пешком по улице.

— И больше вы никого не видели?

— Мельком видел Элен. Она печатала на машинке. Значит, была жива еще. Потом я задернул шторы, свалился в постель и уснул как убитый.

— Понятно. Большое спасибо, — Генри заглянул в свою записную книжку. — Мне хотелось бы еще поговорить с мистером Барри. Вы не скажете, как с ним связаться? Ведь вы его хорошо знаете?

— Я для него работаю, — коротко ответил Николас.

— Для него? — удивился Генри. — Я думал… Я хочу сказать, вы ведь художник высокого класса, а он…

— …выпускает стандартную продукцию? — весело спросил Николас. — Вы совершенно правы, инспектор. И в то же время глубоко ошибаетесь. Вы недооцениваете общий сдвиг во вкусах покупателя. Что плохого в стандартной одежде? Разумеется, Париж указывает путь, но фирмы, выпускающие массовую продукцию, буквально по пятам идут вслед за Парижем. А у работающих женщин водятся денежки, которые им хочется истратить. — Найт, сев на своего конька, утратил излишнюю манерность, и Генри вспомнилось, что говорил Горинг о его деловых способностях. — Люди, подобные мне, стали анахронизмом, — продолжал Николас. — Сейчас выгоднее заниматься готовым платьем. Именно в этой области и должны работать хорошие художники-модельеры. Они, к слову, так и делают. Любой художник с именем связан теперь с какой-нибудь фирмой готового платья. Прямой расчет. Пять тысяч платьев по десять гинеи приносят больше дохода, чем одно платье за сто. Ну а салон приходится держать, чтобы твое имя и модели приобретали известность, — это стоит жертв! — Он помолчал, как бы смутившись. — Мне повезло. Моя… Один приятель одолжил мне для начала денег. А теперь у меня есть имя. Я это понял еще полгода назад, когда Барри предложил мне, делать модели для его фирмы. У меня какой-то нюх… Я, так сказать, умею переводить парижские модели на язык «Барри-моды». В прошлом сезоне я сделал, для них почти четвертую часть всех моделей. А в следующий раз вообще подготовлю всю партию. Сам Барри нудный и вульгарный тип, но дело он знает до тонкостей.

— Так где же я смогу его найти? — снова спросил Генри.

— Поуп-стрит, 286. Чуть ли не все торговцы готовым платьем обосновались в тех краях, благослови их бог, — ответил Найт. Когда Генри собирался уходить, его вдруг осенило.

— Кстати, — спросил он, — вы не были в Париже на той неделе?

К его удивлению, Найт побледнел.

— Не был! — взвизгнул он. — Конечно, не был! Я никогда не езжу в Париж, и все это знают! Я просидел здесь всю неделю, вам это кто угодно подтвердит…

— Не стоит так волноваться, — успокоил его порядком заинтригованный Генри. — Вы сказали, что переводите парижские модели, вот я и подумал…

— У меня есть глаз! — срывающимся голосом вскрикнул Николас. — Я гляжу на фотографию и вижу, как скроено платье. Мне не нужны «toiles»! — Он вдруг осекся.

— А что такое «toile»?

Немного помолчав, Николас ответил уже спокойнее:

— Помните китаянку в холщовом платье? Это и есть «toile». Только, конечно, моя собственная. «Toile» — это модель платья, скроенная и сшитая точно как оригинал, но из дешевого материала. Фабриканты одежды покупают их в Париже за бешеные деньги, между прочим. Хорошая «toile» стоит сотни фунтов. Но если фабрикант купил «toile», он волен распоряжаться этой моделью как ему угодно.

— Спасибо, — сказал Генри. — Я становлюсь образованным. Итак, вы делаете парижские модели, не покупая «toile».

— Закон этого не запрещает, — стал оправдываться Найт. — Говорю вам, я не бываю на показах. Я крою по фотографиям, на глаз.

— Это, должно быть, очень выгодно, — простодушно заметил Генри и удалился.

Задержавшись на площадке, он услышал, как Найт снял телефонную трубку и попросил: «Соедините меня с фирмой «Барри-мода». Простоять там дольше ему не удалось — появилась Марта. Инспектор не торопясь спускался по лестнице — ему было о чем подумать.

Часы показывали половину пятого. Ему оставалось еще опросить только Дональда Маккея, помощника художественного редактора, к которому, кажется, была неравнодушна Вероника. Генри ничего особенного не ожидал от этой встречи, но, как часто бывает, именно разговор с Дональдом оказался весьма интересным.

О событиях прошлой ночи Дональд не мог сообщить ничего нового. Термос он видел, тот стоял в темной комнате; в половине второго, когда Дональд покидал редакцию, термос все еще находился там. Дональд был очень занят — весь вечер он подготавливал для Патрика пробные листы макета — и бутылочки с цианом не видел, но, как и все, он знал, что циан в редакции есть, знал также, где его хранят. Рассказал он Генри и о том, как встретил на улице Горинга и как после долгих поисков в конце концов поймал такси и добрался до Баттерси. А когда Генри заговорил об отношениях Элен и Майкла, Дональд почувствовал себя совсем свободно и разговорился.

— А-а, вот вы о чем… Конечно, слышал, — сказал он. — Уж Олуэн об этом позаботилась! Но, по-моему, тут что-то не так. Не спрашивайте, что именно. Я ведь всего лишь младший сотрудник. Журнал делает эта компания — Марджори, Тереза, Тетушка и Элен. И все они, кроме, пожалуй, Тетушки, могли бы нажить состояние, работая в рекламе.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что говорю. Они умеют внушить людям то, что хотят. И действуют не на любительском уровне — профессионально! Может быть, я ошибаюсь, — продолжал он, — но, по-моему, вам чаще всего приходится сталкиваться с людьми, которым ваше положение внушает трепет, и они не врут вам… по крайней мере, в мелочах. Здесь так не будет. — Он помолчал. — Я сам не все понимаю, но в этой истории насчет Элен и Майкла что-то не так.

— Вы хотите сказать, что эта история — лишь дымовая завеса, которая должна скрыть нечто другое, более важное?..

— Да. Я хочу сказать именно это.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову, — заметил Генри. — Но что же они скрывают?

— Понятия не имею.

— Элен очень нравилась мистеру Уэлшу, верно?

— Да, конечно, — не задумываясь, ответил Дональд, — мы все… у нас тут все ее любили. Кроме мисс Филд.

— А разве это так уж важно? Ведь мисс Филд всего лишь секретарша. Дональд усмехнулся.

— Не совсем так. Она тоже, по-своему, влиятельная особа. Когда Марджори уйдет на отдых, для мисс Филд будет небезразлично, кто станет главным редактором. Элен захотела бы все держать под своим контролем. Она была не из тех, кто перекладывает на других ответственность. А вот Тереза все административные дела доверила бы секретарше, и мисс Филд при ней сделалась бы еще влиятельней. Понятно?

***

Было уже шесть часов, когда Генри покинул редакцию. Зайдя в ближайшую телефонную будку, он позвонил Олуэн Пайпер в ее квартиру в Кенсингтоне — в ту самую квартиру, которую она снимала вместе с Элен. Олуэн тут же сняла трубку.

— Я думала, вы позвоните раньше, — сказала она недовольным тоном. — К половине девятого я должна быть в театре.

— Я буду у вас не позднее половины седьмого.

Генри интересно было взглянуть на квартиру Элен. Он уже знал, что Элен была небогата. Около двухсот фунтов на текущем счету и страховка — вот все, что унаследует ее живущая в Австралии сестра, не считая мебели и личных вещей. Он полагал, что, как большинство незамужних женщин, Элен почти все свое, жалованье тратила на одежду и квартиру. И сейчас ему достаточно было оглядеться вокруг, чтобы убедиться, что он был прав. Квартирка была расположена на седьмом этаже нового дома и обставлена просто, современно. Все свидетельствовало о строгом и безупречном вкусе покойной. Особенно бросалось в глаза отсутствие безделушек, которыми обычно так захламлены жилища одиноких женщин. Строгие изделия из скандинавского стекла и керамики, несколько репродукций Кандинского и Клея — вот все, что выбрала в качестве украшений Элен.

Олуэн встретила Генри довольно бесцеремонно:

— Вы, наверное, хотите все осмотреть? Ну что ж, глядите, а мне пора переодеваться. Если буду нужна — я у себя в комнате. — И с этим напутствием она скрылась в небольшой спальне, содержавшейся, как он успел заметить, в полном беспорядке. Платья, книги, грампластинки валялись повсюду. Контраст между комнатой Олуэн и остальной частью квартиры еще раз подчеркнул, как несхожи были ее обитательницы.

Генри начал осмотр. Прежде всего он прошел в спальню Элен. И здесь бросалась в глаза аскетичность покойной. Диван-кровать накрыт темно-синим покрывалом, на простеньком туалетном столике из светлого дуба — минимальное количество косметики и духов. В ящиках строгого современного комода аккуратно уложены стопки чистого белья. Платяной шкаф также в образцовом порядке. Лишь несколько использованных носовых платков в корзине для грязного белья свидетельствовали, что Элен принадлежала к числу простых смертных и страдала сильным насморком.

Генри был разочарован. Ему оставалось еще осмотреть лишь небольшое бюро, к счастью, незапертое. Первое, что он увидел, открыв его, было лежавшее на бюваре незаконченное письмо. Письмо было написано чернилами, твердым четким почерком. Единственная пометка — слово «вторник».

«Мне кажется, я нашла то, что требуется. Они, конечно, отличаются от тех, что продаются в Париже, но я просила Терезу привезти мне образчик для сравнения. Я практически уже остановилась на синем платье из джерси — помните, том самом, которое хотела сфотографировать Бет. Думаю, через несколько дней смогу сказать определенно».

На этом письмо обрывалось. Поскольку оборвалось оно не на середине фразы, Элен, наверное, не прервали. Скорее она просто его отложила, чтобы закончить позже, вспомнив, например, что ей пора к доктору. К уголку письма с задней стороны что-то было пришпилено булавкой. Очевидно, кусочек ткани, так как послание, по всей видимости, было адресовано портнихе. Генри удивился, обнаружив, что приколот всего лишь чистый лист писчей бумаги. Он хотел уже положить письмо на место, но, вспомнив, что у него нет образчиков почерка Элен — в редакции она писала только на машинке — сунул письмо себе в карман.

В остальном бюро было в столь же образцовом порядке, как и все, что окружало Элен. Аккуратными стопками сложены квитанции, счета… Стопка с надписью: «Письма, на которые надо ответить». Ни карточек с приглашениями, ни открыток от уехавших в отпуск подруг, ни торопливо нацарапанных записок, назначающих или отменяющих свидания. И что самое главное — не было и любовных писем. Потому ли их нет, что она их не получала, или они были уничтожены?

Решив выяснить это у Олуэн, он в последний раз оглядел комнату, но она так и не выдала ему никаких секретов. В маленьком книжном шкафу несколько детективных романов, биографии знаменитостей, пользующаяся большой популярностью книга об археологических раскопках в Египте, Полное собрание сочинений А. А. Милна и два бестселлера — один, сочиненный профессором университета, а другой — бывшим вором-карманником. На нижней полке стопка старых номеров «Стиля». Заурядный уровень, подвел итог Генри, может быть, чуть выше среднего.

Единственное, в чем проявлялась индивидуальность хозяйки, — это одежда. Содержимое платяного шкафа свидетельствовало об умении безошибочно и смело подбирать цвета и о склонности к простым классическим линиям. Никаких излишеств в следовании моде. Генри согласился с мнением Марджори Френч: Элен хорошо одевалась — работа в «Стиле» не прошла для нее даром, — но она слишком осторожна в выборе одежды, чтобы стать главным редактором большого журнала мод.

Вспомнилось много раз слышанное выражение «чувство моды». Он, кажется, начинал уже понимать, что оно значит.

Из спальни Генри перешел в облицованную белым кафелем кухню. К, его разочарованию, выяснилось, что в кухне установлен мусоросжигатель. Все письма, от которых хотела бы избавиться Элен, тут же превращались в пепел.

Он вернулся в прихожую и постучал к Олуэн.

— Я все осмотрел, мисс Пайпер. Когда вы будете готовы?

— Очень скоро.

Через несколько минут Олуэн вышла в гостиную. Она надела ярко-розовое шелковое платье, отделанное мягкими оборками — последний крик моды, — и весьма нелепо выглядела в нем. Любая сотрудница отдела мод сказала бы ей, что нельзя носить оборки, если они не идут к фигуре, как бы модны они ни были. Но уж если ты носишь их, не нужно сочетать их с бусами из искусственного жемчуга, ярко-розовыми атласными туфлями и массивной белой сумкой. Честно говоря, сотрудницы отдела мод давно махнули на нее рукой, поскольку в ответ каждый раз слышали: «Ну и что, а мне нравится!»

Генри, конечно, не мог столь квалифицированно определить погрешности ее туалета. Но он умел распознать непорядок, когда сталкивался с ним. Тем не менее он сделал над собой усилие и приветливо улыбнулся.

— А вот и вы. Какая вы нарядная!

— Правда, хорошенькое платьице? — самодовольно спросила Олуэн. — Бет снимала его для «Стиля молодых» на Веронике Спенс месяца два назад. Оно так мило выглядело, что я тотчас же решила его купить… Так чем я могу вам помочь?

— Во-первых, — Генри извлек из кармана только что найденное письмо. — Можете ли вы определить, чей это почерк? Олуэн мельком взглянула на письмо.

— Могу, конечно. Это Элен писала.

— Спасибо, мисс. А теперь скажите, Элен получала много писем?

— Понятия не имею, инспектор. Элен первая вставала по утрам и варила кофе. Я ведь почти каждый вечер в театре. Мне можно и попозже в редакцию прийти. Элен была кое в чем довольно… скрытная. Она всегда сама вынимала почту, уносила свои письма на кухню и читала их, пока варила кофе. Те, на которые не нужно было отвечать, сразу же отправляла в мусоросжигатель. Она ведь очень аккуратная.

— А почему вы говорите «скрытная»?

— Да, вот… — замялась Олуэн. — Был такой случай, когда мне не терпелось получить одно письмо. Я встала рано, вынула почту и отнесла в комнату к Элен то, что было адресовано ей. Она так рассердилась… Будто я ее письма читаю, или уж не знаю что. Взяла с меня слово, что впредь я никогда не буду сама вынимать почту. Странно, правда? Непохоже на нее.

— Очень странно, — согласился Генри. Покойная Элен Пэнкхерст начинала его раздражать. Кто ее знает, какие там письма она получала, но прочесть из них невозможно и строки. Генри с завистью вспомнил о сыщиках из детективных романов, непременно обнаруживавших в камине среди золы обгоревший клочок бумаги, на котором осталось несколько слов… «Что делал бы сам Шерлок Холмс, — мрачно подумал он, — столкнись он с электрическим мусоросжигателем?..» Он вдруг услышал голос Олуэн:

— …как можно скорее. Вы понимаете, да?

— Извините, что вы сказали?

— Я спрашивала насчет платьев и остальных вещей Элен. Я бы хотела упаковать их и поскорее отправить на склад.

— У меня нет возражений, — ответил Генри, — Спасибо. Вы не представляете себе, как это тяжело, — голос Олуэн дрогнул. — Особенно платья… Они как призраки… Не могу видеть их здесь!

— Я вас понимаю, — согласился Генри. — Что ж, упакуйте их, и дело с концом. Спасибо вам за помощь.

Домой он вернулся в половине девятого. Шел дождь. Генри долго трясся в автобусе, потом шлепал по мокрым улицам. Открывая дверь, усталый и голодный, он мечтал лишь о стакане виски с содовой, шлепанцах, тихом ужине вдвоем с женой и горячей ванне.

Вполне понятно, он был далеко не в восторге, когда услышал из холла женские голоса и смех. Он бы и вовсе рассердился, но тут обнаружил, что голоса принадлежат его жене Эмми и племяннице Веронике. Хотя этим двум женщинам он готов был простить многое, в гостиную он вступил с твердым намерением отправить Веронику домой. Однако его решимость была несколько поколеблена тем, что он увидел. Эмми ползала на коленях по полу и вырезала по бумажной выкройке из куска синего твида нечто похожее на клинья парашюта. Вероника же лежала на диване, задрав на его спинку красивые ножки в ярких клетчатых колготках.

— И тут выходит эта бедняжка герцогиня, — рассказывала Вероника, — в точно таком же платье, тетя Эмми, точь-в-точь! Вы только посмотрели бы на них! Понимаете, она купила эту модель у Монье за бешеные деньги, и после этого напороться на абсолютно такое же…

Генри с шумом закрыл за собой дверь. Эмми смутилась, вскочила.

— Уже пришел, мой милый? А я думала, еще рано… Выпьешь чего-нибудь?

— Да, пожалуй, — проворчал Генри. — Чем это ты занята?

— Юбку крою, — сказала Эмми. — Вероника говорит, такой вот узловатый твид — самый модный сейчас в Париже. И не мнется, попробуй!

— Я очень устал…

— Бедненький дядя Генри! — Вероника ему улыбнулась, лежа по-прежнему вверх ногами. — Вы были просто прелесть. Такое впечатление на всех произвели… Ой, дядя, я для вас столько узнала!

— Скотланд-Ярд будет тебе весьма признателен. Но сейчас единственное, чего я хочу, — это выпить, поужинать, залезть в ванну и в постель…

— Но, дядя Генри, вы же сами просили…

— Милая Ронни, я не сомневаюсь, что ты нас облагодетельствуешь. Только не сейчас!

— Я как раз рассказывала тете о том случае, когда герцогиня Базинсток приехала на бал точно в таком же платье, как…

— Я слышал, — остановил ее Генри.

— Вот твой стакан, милый, пей, — сказала Эмми. — Что, видно, день был трудный?

— Отвратительный, — ответил он, начиная понемногу приходить в себя. Он опустился в свое любимое кресло и сбросил ботинки.

— И что самое интересное, дядя Генри…

— Ронни! — строго сказала Эмми.

— Ну и пожалуйста, — обиделась Вероника. — Не хотите слушать, не надо. Мне все равно пора идти. Дональд зайдет за мной в восемь.

— Дональд Маккей? — подал голос Генри, чуть ли не с головой ушедший в кресло.

— Да, он, — Вероника сняла ноги со спинки дивана и встала.

— Ты его знаешь, Генри? — забеспокоилась Эмми.

— Встречался.

— И что он собой представляет?

— Весьма проницательный молодой человек, — ответил Генри.

— Он просто золотко! — сказала Вероника и, поцеловав Генри в нос, мигом исчезла, только клетчатые чулки мелькнули. Эмми принялась подбирать с пола куски материи.

— Ронни мне рассказала… — начала она.

Но Генри перебил ее:

— Эмми, голубушка, я устал до смерти! Давай-ка просто поужинаем и ляжем спать.

Так он сам создал себе уйму забот и тревог, которых мог бы избежать. Но наперед ведь никогда не угадаешь.

Глава 7

На следующий день, после небольшого совещания в Скотланд-Ярде, Генри позвонил в «Барри-моду» и договорился о встрече с владельцем фирмы — мистером Горасом Барри. Он не зря взял такси до Поуп-стрит, сам он вряд ли, нашел бы это место. В этой части города у него до сих пор не бывало дел. Ему понравился лабиринт шумных улочек, где в каждом доме помещалось по одной или несколько оптовых фирм, торгующих одеждой.

Сновали посыльные, почти у каждой двери стояли автофургоны. Генри заглянул в один из них и увидел, что он представляет собой колоссальный гардероб на колесах, где аккуратными рядами развешаны платья для магазинов и универмагов всей страны. Номер 286 по Поуп-стрит оказался высоким закопченным домом с несколькими вывесками у входа. «Барри-мода» — на первом этаже, на четвертом — дамские шляпы, на пятом — фирма, производящая пояса.

Демонстрационный зал «Барри-моды» не отличался от других — большой, во весь этаж. На длинных кронштейнах висели образчики последних моделей. Две элегантно одетые пожилые дамы, сидя в креслах, неторопливо отхлебывали кофе и время от времени делали какие-то заметки, а перед ними прохаживались, сменяя друг друга, усталые манекенщицы. Иногда одна из зрительниц, протянув руку к подолу очередного платья или юбки, пробовала ткань на ощупь.

Щеголеватый молодой человек с гвоздикой в петлице крутился возле них, предлагая им то сигареты, то кофе, развлекая шутками и превознося достоинства моделей.

Генри догадался, что пожилые дамы — оптовые покупательницы из провинции. Судя по всему, это были важные клиентки, привыкшие к тому, что их обхаживают. К уговорам молодого человека они относились с леденящим душу безразличием.

К Генри подошла девица в темно-синем костюме.

— Да, да, — кивнула она, взглянув на его карточку. — Мистер Барри ждет вас. Пожалуйста, поднимитесь сюда.

Генри вышел вслед за ней из демонстрационного зала и поднялся этажом выше. Там находился целый склад одежды. Пробравшись между двумя длинными рядами пальто, девушка приоткрыла дверь в кабинет.

— Старший инспектор Тиббет, мистер Барри, — объявила она и посторонилась, пропуская Генри.

Горас Барри оказался невысоким, полным мужчиной. Седой, чуть лысоватый, в массивных роговых очках, он больше походил на банкира или биржевого маклера, чем на одного из законодателей моды. Его неанглийское происхождение обнаружилось при первых же фразах, произнесенных с заметным среднеевропейским акцентом:

— А-а, инспектор! Входите, садитесь. Ужасная история, а? Вы насчет убийства в «Стиле», нет? Боюсь, я мало чем смогу помочь, но все, что в моих силах…

Генри уселся у большого полированного стола.

— Вы, очевидно, уже в курсе дела?

— Читал в газетах, — ответил Барри. Генри обратил внимание на его руки — сильные и в то же время чувствительные, как у музыканта. — Не хотите ли чашечку кофе, инспектор?

— Нет, спасибо. Расскажите мне, что вы делали во вторник вечером?

— С удовольствием. Сперва ужинал с Горингом, и мы договорились насчет многоцветной рекламы. Потом к нам присоединился Николас… Николас Найт. Вы его знаете, нет?

— Я с ним разговаривал.

— О, выдающийся молодой человек! Какой талант! Чутье! Сразу схватывает квинтэссенцию парижской моды!

— Он, кажется, работает для вас?

— Совершенно верно. Николас подготовил часть моей осенней коллекции, а на лето у меня грандиозный план. Я начинаю выпускать одежду по цене выше стандартной, с очень изящными, строгими ярлычками. Представляете — черный атлас, а на нем белыми буквами: «Барри-мода. Модель Николасав Найта». Просто! С достоинством! Никакой дешевки! Пусть покупатели сразу почувствуют класс. «Модель Николаса Найта», и все. Я не утомил вас?

— Ничуть. Но вернемся к вечеру вторника. Вы, я думаю, хорошо знакомы с сотрудниками «Стиля»?

— С некоторыми да. Мисс Френч — истинная леди. Очень авторитетная особа. Я горжусь тем, что она посещает дважды в год мои большие выставки. Мисс Мастере тоже — она понимает в моде. Но мы не всегда с ней можем столковаться. «У вас слишком хороший вкус, — говорю я ей. — Моим клиентам нравится другое». Но погодите, вот она увидит новые модели Николаса Найта…

— Вернемся все же ко вторнику, — повторил Генри. — Вы поехали на Бромптон-сквер. И что было там?

Мистер Барри нахмурился, как от неприятного воспоминания.

— Патрик Уэлш и Майкл Хили, — произнес он хмуро. — Что за грубияны! Терпеть этого не могу! Там была еще одна дама, я не встречал ее раньше. Секретарша мисс Френч, кажется. Некая мисс Филд. Мне было жаль ее, потому что она… Как бы это сказать?.. Выпадала из общего стиля. Мы поговорили с ней о кошках, мы оба их любим. Майкл Хили, как всегда, рассуждал об искусстве. Он гениальный фотограф, кто спорит? Но разве это дает ему право оскорблять? — сердито спросил Барри.

— Кто-нибудь упоминал имя мисс Пэнкхерст в тот вечер?

— Не помню. Мы там пробыли недолго. Я прямо вам скажу, инспектор, мне было не по себе. Уэлш и Хили развлекались тем, что говорили мне грубости. Называли меня «вульгарным». А кто, как не я, набивает им карманы? Я рад был, когда Николас сказал, что мы уезжаем. Он предложил захватить и мисс Филд, поскольку она живет в тех же краях, что и я. Она тоже рада была уехать, поверьте. И представляете, инспектор, когда она ушла взять свои вещи, этот Уэлш… — Он вдруг замолчал. — Ну вот, теперь я точно вспомнил, что мисс Пэнкхерст все-таки упоминали. Этот тип Уэлш подошел к нам и снова стал оскорблять Николаса.

— Как он его оскорблял?

Барри смутился.

— Делал грязные намеки насчет… насчет морали, — промямлил он. — А потом сказал: «Вы думаете, в «Стиле» к вам хорошо относятся? Вы…» Тут он очень обидно его обозвал и добавил: «У нас многим не нравятся ваши штучки. Они и мне не нравятся, и Элен. Мы все знаем про вас и про вашего друга. И мы следим за вами, имейте в виду!»

— И что же Найт?

— Он онемел, бедняга! Такой наскок… И так несправедливо! Но тут вернулась мисс Филд, и мы отбыли. Николас расстроился, встревожился. Он почти не разговаривал в машине. Я приехал домой около трех… Ну вот, я все вам рассказал.

— Благодарю вас. А вы были знакомы с погибшей?

— Только слышал о ней. Никогда не встречал.

— Между прочим, вы были в Париже на прошлой неделе?

— Ну конечно! — Барри снова просиял. — Это очень дорого, но ведь нельзя не поехать! Я, конечно, купил для своей коллекции несколько «toiles». Но, главным образом, плачу за вход, смотрю и мотаю на ус.

— Встречали ли вы там кого-нибудь из «Стиля»?

— Нет, нет! Для прессы свои показы, для нас — другие. Я никого из них не видел.

— Понятно. — Генри не знал, как быть. То ли все, что он заносит в свою записную книжку, и в самом деле так невинно, то ли прав Дональд Маккей, и он столкнулся с хорошо организованным заговором.

— Вы хорошо знаете мистера Горинга? — спросил Генри.

— Хорошо ли я его знаю? Мы с ним ведем дела. Завтракаем, обедаем, играем в гольф. Мы с уважением относимся друг к другу.

— С его женой вы знакомы?

— С прекрасной Лорной? Я как-то провел уик-энд в их загородном доме в Суррее.

— Интересная женщина миссис Горинг, верно?

— Злючка! — не согласился Барри. — Наверное, скучает. Ей не следовало оставлять сцену. Ее мужу не позавидуешь. Как она им помыкает! Но он ее обожает и счастлив.

Зазвонил телефон, и Барри, извинившись, схватил трубку.

— Мне пора, — поднялся Генри. — Большое вам спасибо, мистер Барри, до свидания. — И он поспешно удалился.

Вернувшись в Скотланд-Ярд, Генри составил подробный отчет, где анализировал полученные в ходе расследования сведения. В нескольких местах он поставил на полях большой знак вопроса, указывая на несоответствия в показаниях. Потом вызвал сержанта.

— Если кто-нибудь станет спрашивать, — сказал он, — меня сегодня нет. Я собираюсь глотнуть деревенского воздуха. Закажите машину, я поведу ее сам.

— Есть, сэр. А куда вы собираетесь?

— Я должен побывать в двух местах в Суррее. Узнайте для меня адрес загородного дома мистера Горинга в Вирджиния Уотер. Затем соединитесь с полицией Хиндхерста, пусть выяснят, у кого из местных врачей консультировалась мисс Пэнкхерст. Я буду там часов в пять, и мне нужна фотография убитой. — Когда сержант уже шел к двери. Генри добавил:

— Насчет адреса мистера Горинга справляйтесь не в редакции, а посмотрите в телефонной книге графства.

Генри уже успел надеть пальто и шарф, когда зазвонил телефон, и Вероника проворковала в трубку:

— Дядя Генри, куда вы пропали?

— Как это куда?

— Я думала, вы будете в редакции. А там только этот прибитый сержант.

— Я был занят.

— Но вас не отстранили от дела? — обеспокоенно спрашивала Вероника. — Нет? Вот хорошо! Тогда пойдемте вместе завтракать, и я вам расскажу что-то страшно интересное!

— Ладно, — согласился Генри. Он был благодушно настроен, прежде всего потому, что закончил отчет, пусть даже и не заключительный. К тому же он предвкушал удовольствие от загородной поездки. — Только завтракать будем быстро. У меня мало времени. Откуда ты звонишь?

— Из автомата около редакции. Пойдем в «Оранжери»?

— Еще чего! Я не так набит деньгами, как ты. Буду ждать тебя через десять минут возле «Ковентри-стрит Корнер Хауз».

— О'кэй! Но я могу рассчитывать на ростбиф с печеной картошкой и мороженое?

— Только не опаздывай!

Она, конечно, опоздала. На целых десять минут. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с растрепанными светлыми волосами и в развевающемся алом пальто перебежала она через Лестер-сквер и сразу осветила дождливый и серый январский день.

— Не смогла поймать такси, — сказала Вероника, откидывая волосы С глаз. — Пришлось идти пешком.

Генри, не любивший привлекать к себе внимания, сразу взял ее под руку и вошел в ресторан. Когда стоишь на улице с Вероникой, все оглядываются.

В отличие от Годфри Горинга Вероника не склонна была следовать ритуалу деловых завтраков. К тому же ее просто распирало от избытка сведении, и она начала выкладывать их еще прежде, чем они сели за столик.

— Я уверена, что это страшно важно, дядя Генри! Я совершенно случайно узнала. Вот интересно, скажет она вам сама…

— Давай-ка сперва сделаем заказ, — перебил Генри, увидев, что к ним подошел официант.

— Ростбиф с печеной картошкой, — напомнила Вероника. — Все, конечно, вышло так из-за того, что он понадобился Бет, а одолжить было удобней всего у мисс Филд, а я как раз зашла к Бет спросить насчет сеанса и…

— Два ростбифа с печеной картошкой, — заказал Генри и попросил Веронику:

— Говори потише, Ронни. Так что же Бет хотела одолжить у мисс Филд?

— Ключ! — Большие Вероникины глаза от возбуждения стали совсем огромными. — У Бет очень много работы, ведь из-за этого убийства все застопорилось. И вдруг, когда мы заканчивали сеанс, входит мисс Мастере и говорит, что Бет нужно заново делать всю свою часть для апрельского номера, а уж это, по-моему, ни в какие…

— Не отвлекайся, — сказал Генри. — Значит, Бет узнала, что ей нужно допоздна работать, и попросила мисс Филд одолжить ей ключ от входной двери?

— Так, — подтвердила Вероника. — А мисс Филд пошла взять его в ридикюле… — она сделала для большего эффекта паузу, — и вдруг возвращается и говорит, что потеряла его!

— Ключ? — резко спросил Генри.

— Ну да! Она так расстроилась. Клянется, что во вторник он был у нее в сумке. Будь это мисс Мастере или кто другой, я бы просто подумала: она его обронила. Но мисс Филд ничего не теряет! Его украли! Это точно! Ну как, есть от меня польза, а?

— Это интересно, — согласился Генри. — А будет ли польза, не знаю. Все еще больше запуталось. Я-то считал, что только те, у кого есть ключ, могли… Ну ладно. Ты не знаешь, кто имел возможность во вторник вечером влезть в сумочку мисс Филд?

— Наверно, все могли… Хотя нет, не знаю. Когда она работает, ее сумка стоит на полу около стола. Дональд говорил, что мисс Филд ни разу за весь вечер не отлучилась из кабинета. Все остальные сновали туда-сюда, а мисс Филд и с места не вставала.

— Марджори Френч сказала то же самое, — задумчиво произнес Генри. Принесли ростбиф, и Вероника принялась уписывать его с завидным аппетитом. Генри погрузился в размышления, от которых его оторвал вопрос племянницы:

— Правда, это интереснее, чем платья Николаса Найта?

— Да, конечно. А скажи, у Дональда есть свой ключ? — Его рот был набит картофелем, и вопрос прозвучал невнятно.

— Нет. Но неужели вы считаете…

— Я ничего не считаю. Просто думаю вслух. У Эрнеста Дженкинса тоже нет своего ключа, верно?

— Конечно, нет… Можно мне взять еще масла?

— А ты не потолстеешь?

— Я ни от чего не потолстею, — самодовольно заявила Вероника. — Я вам еще одну вещь расскажу. Сегодня нам официально сообщили, что в марте уходит мисс Френч и главным редактором будет мисс Мастере. Вся редакция так и гудит. Олуэн прямо в ярости. Я помогла вам?

— Очень помогла, Ронни, — серьезно сказал Генри. — Но… — он замялся, — по-моему, твои расследования пора прекратить.

— Дядя Генри! Вы же сами говорили…

— Не хочу тебя пугать, но то, что тебе кажется игрой, на самом деле очень серьезно и может стать опасным. Мы имеем дело с убийцей.

— Не хотите ли вы сказать, что кто-то и меня попробует убить? — Вероника засмеялась. — Чепуха какая!

— Ничего не чепуха. Говорю тебе, держись в стороне, пока все не прояснится.

— В стороне от «Стиля»? Да что вы, дядя Генри! Сейчас эта редакция для меня важнее всего. И кроме того…

— Кроме того, там работает Дональд Маккей, — закончил за нее Генри, но не улыбнулся. Вероника покраснела.

— Это не имеет отношения…

— Имеет! И, может быть, большее, чем ты думаешь.

Они замолчали. Вероника с недовольным видом отодвинула тарелку.

— Ну ладно, — сказал Генри, — я не могу приказывать тебе. Свои дела решай сама. Но не вмешивайся, ради бога, в расследование. Я очень серьезно говорю. Делай свое дело, а мне предоставь делать мое.

— Ну это мы еще посмотрим! — ответила Вероника.

Глава 8

«Ред Филд Фарм» уже много лет не была настоящей фермой. Генри увидел это сразу же, как только въехал в железные ворота, по обе стороны от которых стояли мокрые каштаны.

От сельскохозяйственного прошлого фермы сохранился лишь красивый, бревенчатый дом времен Тюдоров. Вокруг дома был разбит прекрасный большой парк, а поля и пастбища были постепенно распроданы и застроены виллами преуспевающих деловых людей. Как живой лев в лавке, набитой игрушечными зверюшками, «Ред Филд Фарм» выделялась среди них неподдельным величием.

Дорога расширялась у дома, образуя полукруглую площадку против темных дубовых дверей. Генри аккуратно поставил машину и, подойдя к двери, подергал ручку старинного колокольчика. Из дома донесся мелодичный звон. Генри поднял голову и успел заметить встревоженное женское лицо, украдкой разглядывавшее его из верхнего окна. Это была Лорна Горинг.

Но ни малейших следов беспокойства не осталось на ее лице, когда минуту спустя Лорна театральным жестом распахнула перед ним дверь, воскликнув:

— Инспектор Тиббет! Прошу вас, входите! Извините, у меня ужасный беспорядок… Это официальный визит или дружеский?

— И то и другое, — с трудом вставил словечко Генри.

— Нагните голову — здесь балка. В первый раз все ушибаются, — предупредила Лорна, вводя его в уютную, обтянутую ситцем гостиную. На диване перед догорающим камином устроились два спаниеля.

— Присаживайтесь. Хотите выпить? Сгоните собак с дивана, они не обидятся. Так что вы будете пить: чай, кофе, виски, шампанское?

— Чашечку чая, если вас не затруднит, — попросил Генри, пробуя столкнуть одного из спаниелей.

— Пупси, лентяйка, марш на пол! — Лорна столкнула собаку с дивана. — Садитесь же, инспектор.

Диванное покрывало было все сплошь в собачьей шерсти, и Генри с печалью представил себе, как будут выглядеть его брюки.

— Я принесу чай, — сказала Лорна. — Будьте умником, подложите полено в огонь. — Она повернулась и, увидев себя в зеркало, воскликнула:

— Боже милосердный, до чего я страшна! — Но на самом деле Лорна Горинг выглядела превосходно. Выглядеть иначе она просто не могла — длинноногая, стройная, с великолепными рыжими волосами и классически правильными чертами лица. Зато сейчас еще сильнее, чем при их первой встрече, было заметно, что, уповая на эти щедроты природы, Лорна совсем не следит за собой. Весь ее грим состоял из небрежного мазка губной помады. Одета она была в безукоризненно сшитые темно-зеленые брюки и бледно-голубую блузку, но брюки держались при помощи приколотой у талии английской булавки, а блузка не блистала чистотой. Когда Лорна подняла свои красивые руки, безуспешно пытаясь пригладить волосы, Генри заметил, что ярко-красный лак на ее ногтях облупился и облез.

Вскоре Лорна вернулась, неся поднос с чайником, накрытым розовым вязаным чехлом. Кроме чайника, на подносе находились две надтреснутые чашки, прекрасная серебряная сахарница и бутылка с молоком.

Лорна изгнала и второго спаниеля, села на его место и налила чай.

— Я, конечно, очень польщена и рада, что вы приехали. Но, право, не знаю, чем я смогу вам помочь. Не считая вчерашней вылазки в «Оранжери», я чуть ли не полгода безвыездно живу в деревне.

— Я вам завидую. Ваш супруг, наверно, тоже с удовольствием отдыхает здесь от городской суеты.

Лицо Лорны на мгновение затуманилось, но она тут же рассмеялась. Правда, слишком громко.

— О, Годфри ненавидит деревню! Он живет в Лондоне и сюда приезжает только на уик-энд… да и то не всегда.

— Но ведь многие, наверно, ежедневно ездят отсюда в Лондон?

— Годфри этого не делает, — кратко ответила она.

Генри переменил тему.

— Вы были хорошо знакомы с Элен Пэнкхерст, мисс Горинг?

— Я всех их знаю только в лицо. Годфри не нравится, когда жена вмешивается в дела мужа, и я с ним согласна. — Ее последние слова прозвучали чуть ли не как вызов. — Я стараюсь туда носа не совать. Между нами говоря, все эти дамы из «Стиля» сущие ведьмы. Единственный среди них стоящий человек — малышка Олуэн, та, что жила в одной квартире с Элен Пэнкхерст. — Лорна смотрела на Генри большими зелеными глазами. Морщинки у ее глаз ничуть не уменьшали прелести ее лица. — Мне, конечно, жаль Элен, — продолжала Лорна, — но я не стану вас уверять, будто хоть с одной из них у меня были дружеские отношения. Вы это все равно узнаете, так что лучше уж признаюсь я сама. А то вы еще будете меня подозревать. Честно говоря, я просто ревную. Не к кому-то в отдельности, а сразу ко всем. Очень уж мой муж привязан к этому журналу. Тем не менее уверяю вас, я не убивала Элен — для этого я недостаточно хорошо ее знала.

Генри пришлось снова переменить тему.

— Вам не одиноко тут?

Лорна пожала плечами.

— Я не одна. По утрам приходит миссис Адамс помогать мне по хозяйству. Она очень славная. Собачки тоже со мной.

— И у вас, наверно, множество соседей. Лорна сделала гримаску.

— Ужасный народ! Богатые и респектабельные. Женщины, все до единой, читательницы «Стиля». «Простые маленькие черные платья и нитка жемчуга!» — Она вдруг улыбнулась. — Впрочем, иногда и от них бывает польза. Во вторник мне пришлось устроить вечер с бриджем. Он затянулся чуть ли не до трех часов. Так что вот вам мое алиби, инспектор. Я могу перечислить всех, кто был. Миссис Дэнкуорт с сыном, леди Райт и Петерсоны…

Генри тщательно записал имена. Потом спросил:

— Вы когда-нибудь бывали в Хиндхерсте, миссис Горинг? Лорна удивилась.

— Нет, никогда. Это на другом конце графства. А почему вы спрашиваете?

— Я надеялся, что вы сможете мне помочь. Мне кажется, мисс Пэнкхерст ездила туда консультироваться с врачом. И поскольку это у вас в Суррее, я подумал, что, может быть, вы или ваш муж рекомендовали ей этого врача. Если бы я узнал, кто он, это избавило бы меня от множества хлопот.

— Боюсь, что не смогу вам помочь. Наш постоянный врач живет в Лондоне, на Харлей-стрит, а здесь по поводу легких недомоганий я обращаюсь иногда к местному лекарю. А что, Элен была больна?

— По всей видимости, нет. Тем более интересно… Ну что ж, мне пора ехать. Спасибо за чай.

— Как ехать? Вы же меня почти ни о чем не спрашивали.

— Я уже узнал все, что хотел.

— Разве? Господи, по-моему, я ничего не сказала.

— Вы сказали, что почти незнакомы с убитой и много месяцев не были в Лондоне. Что же еще говорить?

Когда Генри был уже на пороге, Лорна удивила его неожиданной просьбой. Сначала она колебалась, но в последний момент вдруг решилась.

— Кстати, инспектор, если вы разыщете того доктора… У меня есть подруга. Она недавно переехала в Хиндхерст и на прошлой неделе вдруг почему-то позвонила мне и спросила, не знаю ли я хорошего семейного врача в тех краях. Интересное совпадение, правда? Так что, если вам не трудно, сообщите мне тогда его имя. Раз к нему обращалась Элен, это, наверное, хороший врач.

Генри постарался скрыть свое удивление.

— Я сообщу вашему мужу.

— Ах нет, не надо, — всполошилась Лорна. — На него нельзя положиться, он забудет. Лучше позвоните мне сюда.

— Хорошо, я так и сделаю, — сказал Генри.

Он сел в машину и уехал, весьма довольный собой. Лорна Горинг сказала ему больше, чем знала сама.

Моросило. Под сеткой дождя красивый маленький городок выглядел грустным и скучным. Генри рад был обогреться в полицейском участке. Лучезарно улыбающийся сержант угостил его еще одним стаканом чая, но ничего утешительного сообщить не смог: ни один из местных врачей не слыхал об Элен.

— Впрочем, сэр, — добавил сержант, — она могла назваться чужим именем. А ее фотографии у нас нет.

Генри задумчиво потер затылок. Опять неудача.

— Расскажите-ка мне о местных врачах, — попросил он сержанта. — Во-первых, сколько их тут?

Сержант поудобнее устроился в кресле, довольный, что может чем-то помочь столь именитому гостю.

— Во-первых, доктор Герберт, — начал он. — Доктор Герберт живет на холме и лечит в основном людей богатых. Затем доктор Робертс, здесь на Хай-стрит. К этому ходят лавочники, продавцы. У докторов Бланда и Теннера — общий кабинет на Гилфорд-роуд. К ним чаще всего обращаются местные фермеры. Да, есть еще молодой доктор Ване, чуть не забыл о нем. Новенький. Он открыл прием, когда умер старый доктор Пирс. Говорят, его дела идут неважно. Вот и все. И ни один из них не знает мисс Пэнкхерст.

— Но ее фотография была во всех газетах.

— А что толку? По этим газетным фото разве можно кого опознать?

— Те, что я привез, не лучше, — уныло сказал Генри. Он вытащил из кармана конверт и взглянул на две маленькие карточки. Одна не в фокусе: Элен на балконе поливает бегонию. Вторая — паспортная фотография семилетней давности. Генри вздохнул:

— Ну ладно, там видно будет. Пойду потолкую с врачами. В

Лондон он вернулся около девяти вечера; ему пришлось выслушать бесконечные рассказы доктора Герберта о его аристократических пациентах. С трудом избавившись от него, Генри встретился с озабоченным доктором Робертсом. Их беседа была короткой:

— Никогда в жизни не видел эту женщину. Извините. У меня визит. Спешу.

За этим последовала вылазка в переполненный больными фермерами кабинет Бланда и Теннера. И в заключение Генри удалось отвертеться от настойчивого приглашения выпить стаканчик у молодого доктора Ванса.

Из всех интервью он извлек лишь один огорчительный вывод — ни один из врачей не знал Элен.

По дороге в город Генри пытался решить эту задачу. Месяц назад, в субботу, Элен была у врача. Для чего? Она не жаловалась на здоровье. В тот же день она ездила в Хиндхерст. Это, конечно, еще не означало, что доктор живет в Хиндхерсте. Она могла проконсультироваться в Лондоне, а затем поехать в Хиндхерст. Может быть, у нее там друзья. Накануне своей гибели Элен еще раз встретилась с доктором. Конечно, она могла для этого с утра съездить в Хиндхерст и вернуться. Но скорее всего врач живет не в Хиндхерсте, а в Лондоне. С завтрашнего дня он будет искать его здесь.

Повинуясь внезапному импульсу, Генри остановился возле будки телефона-автомата. Он отыскал в телефонной книге нужный ему номер. Сперва никто не отвечал. Затем хриплый голос спросил:

— Что нужно?

— Мистер Уэлш? Это инспектор Тиббет.

— Ну и что? Нашли время звонить. По-моему, мы вчера достаточно наговорились.

— Нет, с вами у меня все разговоры еще впереди, — весело отозвался Генри. — Могу я сейчас приехать?

— Черта с два. Я до смерти устал.

— Я ведь могу и насильно навязать вам свое общество, — произнес Генри. — Но надеюсь, до этого не дойдет. Мы оба хотим выяснить, кто убил Элен, не так ли? А с каждой потерянной минутой след остывает…

— Ну хорошо, приезжайте. Дорогу знаете?

— Найду, — ответил Генри. — Буду у вас через полчаса.

Он предупредил Эмми, что задержится, и сел в машину. Оказалось, что Патрик живет, в красивом, но несколько ветхом георгианского стиля доме на площади рядом с Эссекс-стрит. Повальное нашествие в этот район художников и интеллектуалов способствовало обилию выкрашенных в яркие цвета входных дверей и оконных рам, но в целом все вокруг выглядело запущенным и убогим. Не оказался исключением и дом, в котором жил Патрик Уэлш.

Входная дверь была не заперта. Следуя указаниям Патрика, Генри поднялся по шаткой лестнице на второй этаж и очутился перед дверью, недавно окрашенной в грязно-черный цвет. К двери была прикреплена белая карточка с одним лишь словом, написанным чернилами: «Уэлш».

Генри взялся за медный дверной молоток, сделанный в виде сжатого кулака, и стукнул. За дверью сразу послышалось шарканье, затем она отворилась, и Патрик Уэлш пригласил его:

— Входите, приятель. Прошу.

В красной пижаме, черном махровом халате и старых шлепанцах из верблюжьей шерсти Патрик выглядел еще более грузным и неуклюжим. Он провел Генри в квартиру, которая представляла собой огромную студию. «Вот как они живут, художники», — подумал Генри. Комната была на редкость неопрятна, но даже беспорядок выглядел красиво. Бронзовые флорентийские статуэтки теснили деревянные африканские фигурки и керамические перуанские. На простом массивном дубовом столе сдвинуты в сторону книги и рисунки и поставлен каменный кувшин с одной-единственной золотистой хризантемой. У окна на мольберте смелый стилизованный набросок цветка. На стенах несколько рисунков чернилами и тушью, очевидно, работы самого Патрика. Сверкающая яркими красками маленькая византийская икона, а рядом рекламный плакат. Все как будто в беспорядке, а впечатление цельное; оригинальный вкус хозяина объединял все эти разнородные предметы.

— Хотите выпить? — спросил Патрик и щедрой рукой налил в высокие стаканы ирландского виски. Одним глотком он осушил свой стакан, снова его наполнил и повернулся к Генри. — Слушаю?

— Элен звонила вам вечером в тот последний день? — спросил Генри. Патрик свирепо глянул на него.

— Допустим. А разве это запрещено законом?

— Нет. Но почему вы раньше этого не сказали?

— А вы не спрашивали. Вы спросили, видел ли я ее, и я ответил, нет, не видел.

— Нам было бы куда проще работать, если бы люди хоть что-то сообщали сами. Что она вам говорила?

— Ничего существенного. Просто дружеский звонок. Генри вынул записную книжку и с нарочитой неторопливостью перелистал ее.

— «Доктор говорит, что это совершенно точно. Я не знаю, что делать. Он никогда не оставит ее — вы сами знаете. Я бы хотела умереть», — прочел он ровным голосом.

Наступило напряженное молчание. Затем Патрик сказал:

— Наверно, эта дура Олуэн…

— Мисс Пайпер сообщила мне то, что случайно услышала. — Патрик ехидно рассмеялся. Не обращая на него внимания. Генри продолжал:

— Не думаю, чтобы она говорила неправду. Но точно знать этого я не могу. Если вы повторите мне слово в слово то, что вам сказала Элен Пэнкхерст…

Лицо Патрика стало старше, морщинистей.

— Вы говорите, что Элен убита. Я в этом сомневаюсь. Я думаю, бедная девочка покончила с собой. У нее были… неприятности. В чем они заключались — вам все равно, если ее не убивали, а если убили — значит, ее неприятности тут ни при чем. Только поверьте мне на слово, вы идете по ложному следу. Искать надо в другом направлении. Вы обращаетесь за информацией по неправильному адресу.

— Куда же мне обратиться?

— Почем я знаю? — Патрик снова начал злиться. — Не мне вас учить.

— Мистер Уэлш, ну как вы не поймете? Я не за сплетнями охочусь, мне нужно узнать правду. И пока я не выясню все, что относится к Элен и тем самым может иметь касательство к ее гибели, я буду продолжать расспросы.

Они помолчали, и Патрик снова наполнил стаканы. Наконец он решился.

— Наверно, я старый дурак, но так уж и быть расскажу вам все, что знаю. — Он отпил виски и продолжал:

— Элен была влюблена. Не спрашивайте в кого, она мне этого не сказала. Просто объяснила ситуацию, не называя имен. У этого человека, — мы назовем его М, — есть жена. N обещал Элен, что, когда появится возможность, он разведется с женой и они смогут пожениться. Но пока все нужно держать в тайне. Что оставалось делать бедняжке? Пришлось примириться с этим положением. Но тут возникло новое, ужасное осложнение — Элен заметила, что N нездоров. Как дочь врача, она в таких вещах немного разбиралась. Элен настояла, чтобы, ничего не говоря жене, N побывал у доктора. После этого Элен сама поговорила с доктором, который считал ее женой N. Как раз в день своей смерти она узнала результат анализов и позвонила мне. Врач ей сказал, что у N — неизлечимый рак и ему осталось жить не больше года. Сам N, конечно, этого не знает. Элен была в отчаянии. Им остался только год, и она хотела провести хоть этот год с ним вместе. О разводе она уже не думала. Но как, не открывая ему правды, убедить N уйти от жены? Теперь вам ясно, что подслушала Олуэн? Вас больше не удивляет то, что Элен покончила с собой?

Последовало долгое молчание. Затем Генри спросил:

— Допустим, вы действительно не знаете, кто такой этот N. Но почему вы так старались, чтобы я ничего не узнал об отношениях Элен с Майклом Хили?

Патрик неприязненно сверкнул глазами.

— Ловите?

— Не собираюсь. Просто задаю вопрос. Все остальные взахлеб рассказывали мне насчет Элен и Майкла. Вы единственный…

— Да кто эти остальные? — разозлился Патрик. — Небось одна Олуэн!

— Не только она. Мисс Френч, и мистер Горинг, и даже миссис Хили. Да и сам мистер Хили не отрицает этого. Скажите честно, Майкл Хили это и есть N?

— Может, так, а может быть, и нет. Она мне ничего не говорила.

— Ясно, — задумчиво произнес Генри. Ему вспомнилось осунувшееся лицо Майкла Хили, его лихорадочная оживленность, горькая ирония, звучавшая в его голосе. Припомнилось ему и то, что говорил во, время ленча Горинг, и намеки Николаса Найта… Нет ничего невероятного в том, что талантливый фотограф, которому едва за сорок, смертельно болен. Сам он может не знать о своей болезни, но, наверное, все же о чем-то догадывается.

Это многое объясняет. Вот, значит, какую тайну стараются скрыть от полиции сотрудники «Стиля»? Предположим, что о болезни Майкла знают и другие. Элен умерла, но Майкл, которого в редакции все любят, жив, и его друзья опасаются, что полицейский инспектор, проводя расследование, самым жестоким образом откроет ему правду.

А что сам он сделал бы на их месте? Будучи людьми неглупыми и понимая, что им не удастся сохранить в тайне роман Элен и Майкла, они спешат рассказать о нем, выставить все напоказ, но при этом скрыть трагическую сторону романа, сделать вид, что он был всего лишь капризом, пустячком. И все же некоторые факты не укладываются в их схему. А ведь его профессия в том и состоит, чтобы заниматься фактами. Фактами, а не предположениями. И он спросил:

— Мистер Уэлш, вы часто работаете по ночам? Патрик хмыкнул.

— Вот уж нет! Я староват для этого. Два раза в год приходится, когда мы делаем парижский выпуск. А вообще-то я стараюсь вовремя уходить, — он обвел рукой студию. — Меня тут ждет работа. Я художник. Не могу же я только макеты делать. Пейте виски. Продался я в этот «Стиль»», как потаскушка. Хорошо хоть, много платят.

— Да уж, наверное, немало. А вы женаты, мистер Уэлш? — вдруг спросил Генри.

Патрик багрово покраснел.

— Конечно, нет.

— И никогда не были? — Видя, что он молчит, Генри добавил:

— Я легко могу это выяснить в Соммерсет Хаузе, в нотариальных архивах.

Патрику явно было не по себе. Потом он жалобно проговорил, для пущей трогательности усилив свой ирландский акцент:

— Друг мой, не станете же вы за грехи молодости портить жизнь ни в чем не повинному человеку? Если я отвечу вам, это дальше не пойдет?

— А это имеет отношение к делу об убийстве?

— Никакого. Ни малейшего.

— Судить об этом буду я. Ну, рассказывайте. Патрик подбросил в огонь полено.

— Это давняя история, — сказал он. — Ей было девятнадцать, мне двадцать один. Я тогда учился живописи и ни гроша не имел за душой, а она была из знатной семьи и тоже студентка, изучала литературу. Сумасшествие, конечно, но первый год мы были счастливы. Огорчения начались потом. Она оказалась дьявольски честолюбивой. Я же предпочитал жить в мансарде и писать картины. Пошли ссоры, обиды. Через три года она бросила меня. Вот и все.

— Вы развелись?

— Конечно, нет. Ведь мы оба католики.

— Когда же вы встретились снова? Патрик рассвирепел.

— Да откуда вы взяли, что мы…

— Ну, догадаться нетрудно. Думаю, я даже знаю, кто ваша жена, — мисс Марджори Френч, главный редактор «Стиля».

Патрик долго смотрел ему в лицо. Потом попросил:

— Только ради бога, никому ни слова!

— Ваша жена давно работает в журнале?

— Тридцать пять лет. С тех пор как ушла от меня.

— А вы?

— Я поступил в штат три года назад. — Патрик старался не смотреть ему в глаза.

— Вы получили это место благодаря влиянию жены?

— Вот уж нет! Марджори руководствуется только деловыми соображениями.

— А чем вы занимались прежде — все эти тридцать два года?

— Писал картины.

— Они пользовались успехом?

— Нет!

— Тогда вы, наверное, очень довольны, что устроились в «Стиле»?

Патрик совершенно вышел из себя.

— Вон! — заорал он. — Вон отсюда и не вздумайте трепаться, а не то я вам шею сверну!

Генри посмотрел на него с жалостью.

— Мне самому не доставляет удовольствия лезть в чужие души и в чужие дела. Но иногда приходится: такая уж работа. Благодарю за виски. Дорогу я найду.

Он торопливо спустился вниз и вышел на мокрую площадь. Что из рассказанного Патриком — правда? Генри не давала покоя мысль, что этим таинственным N вполне может оказаться и сам Патрик, а насчет болезни он мог для отвода глаз солгать.

Глава 9

Следующее утро началось с официального дознания. Генри решил провернуть его по возможности быстро и не сообщать ничего определенного.

Кроме Марджори Френч, которая согласилась засвидетельствовать личность убитой, и Элфа Сэмсона, из редакции не было никого. Только свидетели — полицейские да кучка репортеров уголовной хроники.

Процедура и впрямь не затянулась. Марджори, опознав тело Элен, сразу уехала на такси. Элф рассказал, как он обнаружил труп. Доктор брюзгливым голосом прочитал медзаключение. Затем взял слово Генри и заявил: полицейское расследование начато, но не пришло к удовлетворительным выводам. Требуется отсрочка. Пока что точно установлена лишь причина смерти, и поэтому можно разрешить похороны покойной. Следователь охотно подписал разрешение, а слушание дела отложил. Все это заняло не более двадцати минут, и к десяти часам Генри был уже в редакции.

Казалось, журнал вернулся к привычному ритму жизни. Манекенщицы, курьеры, секретарши сновали по коридорам, деловито стучали пишущие машинки, и было слышно, как Патрик добродушно орет на Дональда Маккея.

Не заходя в свой кабинетик. Генри прошел к Олуэн Пайпер. Олуэн разговаривала по телефону, сидя за столом, заваленным книгами и приглашениями на выставки и кинопросмотры. Она бегло и чуть нервозно улыбнулась инспектору и продолжала:

— Да, мистер Хартли, в три часа… снимать будет Майкл Хили… Правда, очень талантлив? Да, надеюсь, во всю полосу. О, я ведь знаю, как вы заняты. Мы не заставим вас ждать… В гриме второго акта. Почти наверняка, во всю полосу.

Повесив трубку, она с презрительной гримаской повернулась к Генри.

— Актеры! — фыркнула она. — Все на одно лицо. Я-то думала, Джон Хартли выше этого.

— Вы мне уделите несколько минут? — спросил. Генри. — Я хотел узнать у вас фамилию врача, лечившего Элен.

— Ее врача? Ах да, врача, к которому…

— Нет, нет, мисс Пайпер. Вы ошиблись тогда. Элен не была беременна.

— Не была? — оторопела Олуэн. — Но тогда… что же это значит? Как понять то, что я слышала?

— Пока не знаю. Может быть, врач сумеет мне помочь.

— Элен почти никогда не болела. Вообще-то мы с ней лечились у доктора Маркхэма с Онслоу-стрит. Но она не стала бы обращаться к нему по поводу…

— Я же вам сказал, мисс Пайпер, Элен не была беременна. — Генри записал имя доктора и его адрес. — Пока все. Благодарю вас. — Он встал. — Рад был видеть вас в более бодром настроении.

— А что толку грустить? Элен этим не вернешь. Я написала ее сестре в Австралию и дала объявление: хочу подыскать кого-нибудь, кто снимет ее часть квартиры.

— А не лучше ли вам переехать в другое место?

— За такие деньги я ничего лучшего не найду.

Возвращаясь в отведенную ему комнатушку. Генри думал об Олуэн Пайпер. Столь бурный взрыв отчаяния всего два дня назад и такая рассудительность сегодня. Что это — унаследованный от прадедов крестьянский здравый смысл или просто бессердечие? Да и вообще, не притворялась ли она, когда так убивалась и плакала? Генри этого не знал.

Стол в его комнате был прибран, а на бюваре лежала записка, отпечатанная на официальном бланке «Стиля» и вложенная в конверт. «Дорогой инспектор Тиббет, могу ли я срочно повидать вас по делу, которое может оказаться важным? Рэчел Филд».

Генри сразу же ей позвонил.

— А, это вы, инспектор Тиббет! — в голосе мисс Филд звучал упрек. — Наконец-то! Я со вчерашнего дня пытаюсь к вам дозвониться.

Хотя у Генри было искушение продемонстрировать свое всеведение, он удержался. Ведь о пропаже ключа он узнал от Вероники, и совсем не нужно, чтобы об этом кто-то догадался. Генри изобразил глубокое удивление, когда Рэчел Филд сообщила:

— Инспектор, у меня украли ключ от входной двери.

— Украли? Вы уверены? Может быть, вы положили его не на то место?

— Нет, нет, инспектор, когда во вторник я вернулась из Парижа, ключ был у меня в сумке, на том же кольце, что и ключи от дома. — Она вынула из черной сумки аккуратную связку ключей. — Вот видите, все остальные на месте. Чтобы снять какой-нибудь, нужно разомкнуть кольцо.

— Когда вы заметили пропажу?

— Вчера утром, когда мисс Конноли пришла просить у меня ключ.

— А вы уверены, что он был у вас во вторник вечером?

— Да, конечно. Когда мы приехали из аэропорта, входная дверь была уже заперта, и я открыла ее своим ключом.

— И вы считаете, что во вторник вечером кто-нибудь мог взять ключ из вашей сумки?

Мисс Филд слегка смутилась.

— Да, — ответила она. — Во время работы я обычно ставлю сумку у стола…

— Тогда как же ее могли взять? Насколько я понял, вы ни разу за весь вечер не вышли из кабинета. Может быть, ключ украли позже? Например, в доме у мистера Горинга?

Рэчел Филд испугалась.

— У мистера Горинга? О нет! Там сумка все время была со мной.

— Вы считаете, что ключ взяли еще в редакции?

Рэчел не сразу решилась ответить.

— Честно говоря, я выходила из кабинета минут на десять в начале второго.

— Куда же?

— Сперва в художественную редакцию. Мистер Уэлш был там один. Я спросила его, не знает ли он, где мисс Френч. Он сказал, что в темной комнате. Тогда я открыла дверь в кладовку перед темной комнатой, той самой, где… стоял термос, помните? — Генри кивнул, и Рэчел продолжала:

— Там все они и были — мисс Френч, мистер Хили, мисс Мастере и Дональд Маккей. Они разглядывали снимки, которые еще промывались. Мне не хотелось их беспокоить, вопрос был пустяковый, и я прошла через темную комнату в коридор… — Рэчел замолчала и покраснела.

— А оттуда? — осторожно спросил Генри.

— В дамскую комнату, — смущенно ответила она. — После… То есть, когда я была там, я решила причесаться и обнаружила, что оставила в кабинете сумку. Я вернулась, мисс Френч была уже там. А моя сумка стояла на обычном месте — около стола. Не знаю, брал ее кто или нет.

— Скажите, кто-нибудь из тех, кто находился в темной комнате, видел вас, когда вы открывали дверь?

— Дональд видел, — уверенно ответила мисс Филд. — Он один стоял лицом к двери. А все остальные — спиной ко мне и были заняты фотографиями. По-моему, они меня не заметили.

— Ну что ж, — заметил Генри, — будем считать, что один только мистер Маккей вас заметил; кстати, он — единственный из всех стоявших там, у кого не было своего ключа от парадной двери.

— Я вот чего не пойму, инспектор, зачем кому-то нужно было брать мой ключ? Убийце не нужен был ключ, любой из нас мог свободно налить в термос циан.

— Нет, ключ нужен был убийце, мисс Филд, — твердо сказал Генри. — У него… или у нее действительно была возможность в течение вечера налить в термос яд. Но кто-то — скорее всего убийца — возвращался позднее. Уже после того, как мисс Пэнкхерст умерла.

Рэчел охнула.

— Зачем? — спросила она шепотом.

— Он вернулся для того, — уверенно продолжал Генри, — чтобы что-то найти… И искал он это в вашем чемодане.

— В моем? — Рэчел побледнела и, вцепившись в ручки кресла, на мгновение закрыла глаза. Затем она открыла их и, взглянув на Генри, улыбнулась.

— Простите, инспектор. Я так испугалась. Что он мог искать в моем чемодане?

Ее испуг удивил Генри.

— Но, мисс Филд, вы же еще позавчера знали, что кто-то рылся в вашем чемодане, — напомнил он.

— Да, но… Мне как-то не приходило в голову, что ее могли убить ради… того, чтобы взять что-то из моего чемодана…

— Тем не менее это скорее всего так. А исчезновение вашего ключа еще больше сужает круг поисков. Теперь вспомните хорошенько — я уже спрашивал об этом раньше, но мне нужен более точный ответ — кто из тех, кто был с вами в Париже, мог незаметно сунуть что-нибудь в ваш чемодан?

Рэчел ответила почти без колебаний:

— Только один человек, инспектор: Вероника Спенс. Сейчас я вспоминаю, что ни мистер Хили, ни мисс Мастере не заходили в мой номер в последний день. Да и вообще, когда я начала укладываться, мой чемодан был пуст. А Вероника то и дело сновала туда-сюда. И потом, когда я уже уложила часть вещей, меня вдруг позвала мисс Мастере, и Вероника одна осталась в моем номере…

Генри похолодел. Нелепо думать, что Вероника связана с преступной деятельностью. Но она могла невольно быть замешанной в какую-то историю, приведшую К убийству.

— Благодарю вас, мисс Филд, — сказал он. — Вы мне очень помогли. Думаю, нет необходимости просить вас никому не говорить о некоторых фактах, ну, например, о том, что убийца возвращался в редакцию.

— О да, инспектор! Я ценю ваше доверие. Не успела за нею закрыться дверь, как Генри схватил телефонную трубку и позвонил Бет Конноли в отдел мод.

— Вероника? — Бет не сразу ответила. — Нет, она сегодня для нас не работает… Не на примерке ли она у Николаса Найта? На следующей неделе она участвует в показе его новой коллекции…

— Что ж, попробую поймать ее там.

В приемной Найта на звонок отозвалась невозмутимая крашеная блондинка.

— Бэюсь, что не смгу сегодня сээдинить вэс сэтелье, — заявила она вежливо, но непреклонно. — Унэс рэптиция… Мэнэкэнщицу Верникуспенс? Нет — это свершенно исклчэется!

— Может быть, вы сможете ей кое-что передать, когда она освободится? — спросил Генри. Ему не хотелось ссылаться на Скотланд-Ярд. Блондинка неохотно ответила:

— Взможно, она выйдет ввремя лэнча…

— Скажите, что звонил дядя Генри. Я буду в «Оранжери» от половины первого до полтретьего и хотел бы, чтобы она позавтракала со мной. Упоминание об «Оранжери» произвело впечатление.

— Кэнэчно, я прэдам ей, — уже теплей ответила блондинка. Очевидно, Генри представлялся ей теперь богатым дядюшкой потенциальной покупательницы. Сам же он обеспокоенно подумал, что в кошельке у него всего четыре фунта десять шиллингов и, чтобы расплатиться за ленч в «Оранжери», ему придется занимать у Вероники.

В художественной редакции Патрик Уэлш стоял спиной к двери, что-то рисуя на чертежной доске. Он, не оборачиваясь, рявкнул вошедшему Генри:

— Читать умеете? Убирайтесь. Сюда входить запрещено!

Дональд Маккей поднял взгляд от макета и застенчиво улыбнулся:

— Доброе утро, инспектор.

— Это снова вы? — сказал Патрик, так и не обернувшись. — Что вам нужно? Мы заняты.

— Я хочу, чтобы вы оба мысленно вернулись к вечеру вторника. — Он взглянул на Дональда. — Мистер Маккей, вы говорили мне, что Рэчел Филд ни разу за весь вечер не выходила из редакторского кабинета. Но если вы подумаете хорошенько, вы вспомните, что это не так.

Дональд задумался.

— Да, был один момент, — сказал он. — Мы все стояли в темной комнате. Дверь на секунду отворилась и закрылась снова. По-моему, это была Рэчел. Но она увидела, что мы заняты, и ушла.

— По словам мисс Филд, она прошла через темную комнату к другой двери и оттуда в дамскую уборную.

— Да ничего подобного! — возразил Дональд, волнуясь.

— А вам как показалось, мистер Уэлш?

Патрик ответил не оборачиваясь:

— В ночь парижского выпуска у меня только и дел было, что следить — ходила ли Рэчел в уборную? И собственных забот хватает! — Он помолчал и буркнул:

— Она заходила сюда разок. Спрашивала, где Марджори. Я сказал, что в темной комнате.

— И что сделала Рэчел?

— По-моему, ушла. Я не заметил.

— В какую дверь?

— Говорю вам, понятия не имею. Я продолжал работать, а она, как всегда, незаметно исчезла.

Генри обратился к Дональду:

— Мисс Филд уверена, что вы видели ее и узнали.

— Я же сказал, что она только всунула в дверь голову, а потом вернулась в кабинет. Зачем я стал бы лгать о таких пустяках?

— Это отнюдь не пустяки, — ответил Генри. — Тот человек, которому понадобился ключ от парадных дверей «Стиля», должен был убедиться, что мисс Филд нет на месте. Только в этом случае он мог добраться до ее сумочки.

Дональд побледнел, потом вспыхнул и сердито буркнул:

— Если вы намекаете… это наглая ложь!

— Кстати, что вы сделали после того, как мисс Филд заглянула к вам в дверь?

Дональд смутился.

— Кажется, возвратился сюда… Не помню точно.

— А кроме вас, никто не выходил из темной комнаты?

— Да вроде нет…

— А вы не заходили отсюда в кабинет главного редактора?

— Конечно, нет! Патрик, ну хоть вы скажите!

— Меня не спрашивайте! Как я могу помнить, что вы делали два дня назад?

— Ну что ж, — приветливо произнес Генри, — если вы решите что-нибудь изменить в своем рассказе — я у себя.

Патрик Уэлш негромко произнес:

— Скатертью дорожка.

— Всего лучшего! — ответил Генри. Он вернулся в свою комнатенку и, позвонив мисс Френч, спросил, не сможет ли она уделить ему несколько минут своего драгоценного времени.

— Да, конечно. Я сейчас посмотрю, что у меня назначено. — Генри услышал приглушенное бормотание, затем резкий голос мисс Филд: «Нет, мисс Френч, это нельзя отложить. Это очень важно!» Наконец Марджори вернулась к телефону и спросила:

— Мне лучше самой зайти к вам?

— Да, пожалуй.

Не прошло и двух минут, как Марджори вошла к нему в кабинетик оживленная, энергичная. Большие топазовые серьги сверкали из-под отделанной норкой шляпы, темно-коричневый костюм и туфли из крокодиловой кожи, как всегда, были безупречны. Марджори села и взглянула на часы.

— Простите, инспектор. Мне теперь приходится работать и за себя, и за Элен. Не знаю, как справится с делом ее заместительница. У меня такое чувство, будто мне не хватает правой руки.

— Я вас не задержу. Сейчас, когда я познакомился с вашими служащими, мне бы хотелось, чтобы вы охарактеризовали каждого из них… Вот, например, Олуэн Пайпер. На мой взгляд, она умна, но не особенно тактична. Затем: хотя она очень любила мисс Пэнкхерст и даже преклонялась перед ней, смерть подруги ее не травмировала — мисс Пайпер стойкий, сильный человек. Мне кажется, она упряма, импульсивна, даже способна на жестокость. Но из моих слов не следует, конечно, что она могла совершить заранее обдуманное убийство. Ну как, согласны вы с такой характеристикой, мисс Френч? Вам нечего добавить к моему портрету Олуэн?

— Олуэн идеалистка, — неохотно ответила Марджори. — Она всегда идет напролом и делает то, что считает нужным, не задумываясь о последствиях.

— Опасное свойство! У нее, наверное, много врагов?

— Врагов? Я бы не сказала. Но она многих раздражает своим идеализмом. Например, она не понимает, что Терезе иногда приходится помещать на видном месте платье, которое ей не так уж нравится, потому что владелец фабрики платит тысячи за рекламу у нас. Или тот кошмарный случай после демонстрации моделей Николаса Найта! Николас спросил ее, что она думает о его моделях, и Олуэн сказала: все они или ужасны, или слизаны с парижских. С ним чуть истерика не случилась. Может быть, это была не лучшая из его коллекций, но нельзя же говорить людям в лицо такие вещи! С Олуэн нелегко иметь дело.

— Все это очень интересно, — сказал Генри. — А теперь расскажите о Терезе Мастере. Или, верней, о мистере и миссис Майкл Хили. Мне все уши прожужжали, что у Элен с Майклом был роман. Вы сами первая довели это до моего сведения. Зачем вам это было нужно? — спросил он строго, как на допросе. Но если он рассчитывал запугать Марджори, его ждало разочарование.

Она только улыбнулась слегка и сказала:

— Я хотела вам помочь.

— Но вы не сказали мне всей правды, — возразил Генри. — Так давайте же поговорим начистоту. Вы ведь знали, что Майкл Хили тяжело, смертельно болен? Это знали и вы, и Патрик, и Элен. Но ни сам Майкл Хили, ни его жена и не подозревают об этом. И чтобы скрыть это от них, вы вводили в заблуждение и меня.

Марджори удивленно на него поглядела.

— Не понимаю, откуда вы взяли эту небылицу, инспектор? Здесь нет ни доли правды. Если не считать легкого нервного перенапряжения, Майкл совершенно здоров. Кто-то распространяет вздорные слухи…

— Это не вздорные слухи, — сказал Генри. — Слух исходит от самой Элен. Она говорила об этом по телефону мистеру Уэлшу всего за несколько часов до того, как ее отравили. — Марджори глядела на него в полной растерянности. — Элен сказала мистеру Уэлшу, что человек, которого она любит, умирает от рака, но сам он не знает об этом, не знает и его жена…

Марджори вдруг как-то сникла. Ее лицо даже под слоем косметики стало мертвенно-бледным, и шляпа съехала на глаза. Генри, который, несмотря на весь свой опыт, так и не привык к тому, что на допросах люди иногда падают в обморок, был ошеломлен. Он сразу же вскочил, но Марджори уже открыла глаза.

— Нет, — сказала она слабым голосом, — не надо… Все в порядке. — Она выпрямилась, поднесла руку ко лбу, машинально поправила шляпу. — Может быть, вы принесете мне стакан воды?

Генри был восхищен самообладанием этой женщины, ее силой воли. Но к восхищению примешивалась мысль, что такая женщина вполне способна совершить убийство, если сочтет это необходимым.

Когда он вернулся со стаканом воды, Марджори пудрила нос. Улыбнувшись, она поблагодарила его, затем достала из серебряной коробочки таблетку и проглотила ее.

— Я уверяю вас, инспектор, — сказала она, — что вся эта история — чистейший вымысел. Очень прошу вас не распространять ее. Вы же понимаете, что это взбудоражит всю редакцию, а Терезе с Майклом будет очень неприятно и тяжело. И зачем понадобилось Патрику это выдумывать? Хотя он ирландец, любит присочинить. Уж поверьте мне… Я хорошо его знаю.

— Ну еще бы, — усмехнулся Генри. — Впрочем, тридцать два года изрядный срок…

— Значит, вы все уже знаете? — Марджори нисколько не смутилась. — Я и не сомневалась, что это станет вам известно. Я надеюсь на вашу сдержанность.

— Я всегда по возможности сдержан, — ответил Генри. — Я только хочу понять, зачем вам понадобилось делать из этого тайну?

Марджори замялась.

— Мистер Горинг категорически против того, чтобы муж и жена работали в одной редакции, — сказала она наконец. — Когда одна наша сотрудница решила выйти замуж за служащего из отдела рекламы, он им прямо сказал: один из вас должен уйти с работы. Таков порядок.

— Да, но как же…

— Тереза и Майкл? Ну это особый случай. Мне пришлось воевать за них чуть ли не год. Но не могла же я сразу после этого прийти к мистеру Горингу и предложить взять на работу моего мужа, хотя была убеждена, что Патрик отлично справится с делом. Вот мы и решили засекретиться на время.

— А почему «на время»? — заинтересовался Генри.

— Не выдавайте нас, инспектор. Когда в марте я уйду со своего поста, мы с Патриком снова будем жить вместе. В редакции мы скажем, что решили пожениться. Никто ведь не знает, что мы давно женаты.

— Понятно, — сказал Генри. — И что, мистера Уэлша так же, как и вас, радует эта перспектива?

— Конечно! — холодно ответила Марджори. Она некоторое время изучала свои ярко-красные ногти. — Патрик — человек безалаберный, но он станет куда счастливее, когда начнет вести спокойную, упорядоченную жизнь в нормальном доме, а не в этой жуткой студии.

— Да-а, студия у него хоть куда!

Марджори взглянула на инспектора.

— Вы там были?

— Вчера вечером… — ответил Генри. И неожиданно спросил:

— По-моему, мистер Уэлш очень нежно относился к Элен Пэнкхерст, не так ли?

— Чисто платонически, — сухо сказала Марджори.

Генри не стал спорить.

Глава 10

В половине первого Генри входил в «Оранжери». Метрдотель сразу узнал его и поспешил навстречу, лучезарно улыбаясь. Согретый отраженными лучами славы Горинга, инспектор ненадолго почувствовал, как приятно угодить в число привилегированных. Кто-то услужливо снял с него плащ. Едва он открыл портсигар, как перед ним тут же, словно по волшебству, появилась зажигалка. Стул отодвинули, салфетку развернули и положили ему на колени. Чувствуя себя почти мошенником, но от души наслаждаясь. Генри заказал мартини и стал рассматривать посетителей.

Он увидел только два знакомых лица. За столиком в углу Олуэн Пайпер сидела с толстым мужчиной, которого Генри узнал по телевизионным передачам: популярный писатель-романист. Они о чем-то оживленно спорили.

Ровно без четверти час вошел Годфри Горинг. Кивнув Генри и не обратив внимания на Олуэн, он сел за свой обычный столик и погрузился в чтение «Файненшиал тайме». Спустя минут пятнадцать Генри услышал знакомые голоса. Говорившие были скрыты от него, а он от них бархатной занавеской и апельсиновым деревцем в кадке. Хрипловатый голос с заметным акцентом, без сомнения, принадлежал Горасу Барри, а высокий, чуть писклявый — Николасу Найту. Вероятно, они вошли не через главную дверь, с которой не спускал глаз Генри. Он вспомнил маленькую лестницу, ведущую вниз из ателье Найта. Наверное, решил он, оттуда можно пройти прямо в ресторан.

Голос Барри звучал взволнованно:

— Я с вами всегда откровенный. Нет, не так? — Волнение заставило его забыть о правилах грамматики. — А почему вы не есть так откровенны со мной? Может, я мало плачу?..

— Да я понятия не имею, о чем вы? Ни малейшего! — с раздражением отпирался Найт. — Вы наслушались сплетен от этих мерзавцев из «Стиля». Даже Годфри и тот намекал… Не думайте, что я не понял…

— Не сплетни, нет! — решительно отрезал Барри. — Я держу открытые глаза и уши, вот и все.

Разговор был прерван появлением официанта, который подошел принять заказ. Но, едва он повернулся к ним спиной, Найт снова стал возбужденно выкрикивать:

— Кто вам сказал это? Кто вам так гнусно наврал? Как будто мало мне того, что выставка на той неделе, а половины тканей еще нет, и повсюду шныряет полиция… С ума можно сойти.

— Мне никто ничего не говорил, нет, — ответил Барри. — Мне вот что говорит!

Последовал хлопок, будто по столу в сердцах шлепнули газетой.

— Но это американская, — уже спокойнее заметил Найт. — К Лондону это не имеет отношения.

— Да вы послушайте, — Барри откашлялся и стал читать:

— «Не грабят ли парижских модельеров? Вот вопрос, который возникает из-за настойчивых слухов о том, что некоторые торговцы одеждой воспроизводят подозрительно точные копии парижских моделей, не покупая «ЮИе». И главное, до того дня, с которого официально разрешается публикация фотографий».

Барри перестал читать. Наступило молчание. Потом Найт крикнул:

— Ну и что вас беспокоит?

— Не так громко, — предупредил Барри. — Я вам одно скажу: скандалов я не потерплю! Я нанимаю вас, я ставлю на ярлык ваше имя, значит, ваша репутация — в то же время и репутация фирмы «Барри-мода». Я вас не обвиняю. Я только говорю — больше никаких скандалов, никаких слухов или…

В этот момент Генри заметил, что к нему направляется Вероника в сопровождении свиты сияющих официантов. Они всегда бросались к ней толпой, стоило ей появиться в любом кафе или ресторане.

Вероника весело помахала ему рукой и крикнула:

— Здравствуйте, дядя Генри! Извините, что опоздала. Зато я для вас кое-что разузнала.

Годфри Горинг оторвался от газеты и с непроницаемым выражением лица внимательно посмотрел на Генри и Веронику. Олуэн Пайпер была менее сдержанна. Она внезапно замолчала и, обернувшись, с нескрываемым любопытством оглядела Веронику.

Не замечая произведенной ею сенсации, Вероника хлопнулась на стул и звонко объявила:

— Есть хочу, умираю! Он меня замучил, этот ненормальный, я на ногах не стою! — Не обращая внимания на предостерегающие знаки, которые делал ей Генри, она намазала хлеб маслом, откусила большой кусок и продолжала:

— Там у него в ателье что-то неладно, дядя Генри, попомните мои слова. В чем дело, я пока не знаю, но скоро выясню!

— Вероника, ради бога, замолчи! Найт сидит как раз сзади тебя.

— Да ну? Сам Николас Найт? А где он? — Вероника и не подумала понизить голос. Генри оставалось лишь подивиться непоследовательности матери-природы, объединившей в Веронике удивительную красоту с явной умственной неполноценностью.

— Заказывай еду и помолчи, — пробормотал он. — Поговорим позже, у меня в кабинете. Вероника улыбнулась.

— Ну что ж. Я все равно не собиралась ничего вам сегодня рассказывать. Я пока еще ничего не проверила. Но вот на той неделе я…

— Вероника! — строго прикрикнул Генри.

Она взяла напечатанное на большом листке меню и, спрятавшись за ним, заговорщицки подмигнула дяде. Но тут, к счастью, подошел официант, и разговор оборвался.

Генри приуныл, когда услышал, что Вероника «может обойтись» порцией лососины и ликерным суфле. Самому ему пришлось ограничиться холодным цыпленком. Решительно отмахнувшись от карточки вин и отказавшись от кофе, он сумел все же избежать позора и даже покинул ресторан с какой-то мелочью в кармане.

Вернувшись в свой укромный кабинетик. Генри высказал племяннице все, что он о ней думал. Он растолковал ей, как опасно ввязываться в такие дела, да еще кричать о них во всеуслышание, и к каким печальным последствиям может ее привести столь безрассудное поведение. Затем он решительно потребовал, чтобы Вероника прекратила свои розыски, и запретил ей выступать в показе моделей Николаса Найта.

Вероника выслушала его нотации с покаянным видом, опустив глаза. Когда Генри замолчал, она охотно согласилась исполнять все его требования, за исключением одного: не выступать на выставке Найта.

— Все платья подогнаны к моей фигуре, — объяснила она. — Сейчас поздно отказываться. Я подведу Найта. У нас так не принято.

Никакие доводы не могли ее поколебать. Генри решил не настаивать и стал расспрашивать, о Париже и о чемодане Рэчел Филд.

— Не трогала я ее паршивого чемодана, — возмутилась Вероника. — Пусть не врет!

— Она и не говорит, что ты трогала, она говорит — могла тронуть.

— Мало ли что я могла!

— Послушай, Роняй, я тебя ни в чем не обвиняю. Я знаю, что бы ты ни натворила, намерения у тебя были самые невинные. Но если кто-то просил тебя что-то положить в чемодан мисс Филд, ты должна мне об этом сказать. Обещаю, у тебя не будет неприятностей.

— Да говорю вам, я и близко не подходила к этому несчастному чемодану. Когда она укладывалась, я и правда была у нее в номере. У нее все так красиво завернуто, так аккуратненько уложено, как в аптеке. Мне и в голову не приходило что-то трогать.

— И когда ты там была, кто-то вызвал ее из комнаты, верно?

— Да. Тереза постучала в дверь и попросила мисс Филд зайти к ней в номер что-то проверить. Ее минут десять не было.

— И все эти десять минут ты просидела в ее номере?

— Да.

— И никто туда не заходил?

— Ни души.

— Ну что ж, — заключил Генри, — похоже, кто-то зря обыскивал ее чемодан. Если ты, конечно, ничего от меня не скрыла.

Глаза Вероники стали еще огромнее. С чувством оскорбленного достоинства она ответила:

— Нет, дядя Генри, я рассказала вам все.

— Надеюсь. Ты зайдешь к нам вечером?

— Не могу. Мы с Дональдом идем в кино.

Генри ничего не сказал. Не мог же он запретить ей пойти в кино с молодым человеком, подозревать которого у него не было ни малейших оснований, если не считать некоторой неуверенности, что его показания вполне правдивы. В конце концов он сказал:

— Не говори ни с кем об этом деле, Ронни! Даже с Дональдом. А главное, не хвастайся ему, что тебе якобы удалось что-то разузнать. Между прочим, что за чепуху ты плела за завтраком?

— Да так, ничего. — Опять ее невинный вид показался ему притворным. — Наверное, и вправду чепуха. И потом, ведь вы велели мне не вмешиваться…

— Но если ты что-то узнала, ты должна мне сказать.

— Да, нет… пустяки.

Генри не знал, как ему быть. Как дядя Вероники, он хотел, чтобы она держалась как можно дальше от этих дел. Но, как полицейский, он понимал: иметь такую помощницу — необыкновенная удача, она может для него разузнать очень важные подробности. И он сказал:

— Придешь к нам завтра, все обсудим.

— Мне очень жаль, дядя Генри, но завтра я не смогу. Я обещала провести уик-энд с моей подругой Нэнси в деревне у ее родителей.

— Ну что ж, там ты хоть будешь в безопасности, — заметил Генри. — Значит, до понедельника?

Попрощавшись, Вероника надела пальто, чмокнула дядюшку в нос я исчезла. А Генри отправился к доктору Уолтеру Маркхэму на Онслоу-стрит.

Доктор Маркхэм — солидный, почтенного вида мужчина, встретил гостя с сочувственно-печальным выражением на обычно жизнерадостном лице.

— Ужасная трагедия, — повторял он, ведя Генри в уютный, обставленный кожаной мебелью кабинет. — Такая очаровательная женщина и такая молодая. Но кто из нас ее осудит? — Он вздохнул. — Если она сочла возможным оборвать свою жизнь…

Этот тоже считает ее самоубийцей. Интересно.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли… — доктор Маркхэм замялся. — Но разве вскрытие не обнаружило ее состояния?

— Вы полагаете?..

— Я полагаю, что у нее был рак. Да вот послушайте. — Доктор опустился в кресло. — Мисс Пэнкхерст моя постоянная пациентка. Она редко ходила ко мне, разве что иногда простуживалась. Но месяца два назад она пришла вдруг очень расстроенная. — Он сделал паузу. Она не разрешила мне осмотреть ее, но под большим секретом попросила назвать ей лучшего специалиста-онколога в Лондоне. Естественно, меня это весьма встревожило, Мисс Пэнкхерст утверждала, что ей нужно это узнать для приятельницы. Но так все говорят. Не хотят понапрасну расстраивать семью, друзей. Она особенно боялась, чтобы не узнала мисс Пайпер — ее соседка по квартире. Тоже моя пациентка. Мне ничего не оставалось, как сообщить ей то, что она у меня просила. Когда же я прочел об этой трагедии в газетах, что я мог подумать, как не…

— Какого онколога вы ей рекомендовали? Доктор Маркхэм смутился.

— Я не уверен, следует ли мне…

— Доктор, — твердо произнес Генри, — мисс Пэнкхерст была совершенно здорова. Она и не думала кончать с собой — ее убили.

— Боже мой! Убили? Какой ужас! — доктор был искренне потрясен. — Но кто?..

— Именно это я и пытаюсь выяснить. И ваша информация может мне помочь.

— Ну что ж, если вы так считаете… Я посоветовал ей обратиться к сэру Джемсу Брэйтуэйту. Это известный специалист. Он живет на Уимпол-стрит. Кто бы мог подумать! Убийство…

— Благодарю вас. Вы мне очень помогли. И пожалуйста, держите нашу беседу в секрете.

— Естественно, инспектор. Убита… Боже мой!..

Сэр Джемс Брэйтуэйт, как сообщила строгая брюнетка в белом халате, был занят до конца следующей недели. Однако, увидев карточку инспектора Тиббета, она попросила его подождать и поспешно скрылась за тяжелой дубовой дверью. Вскоре она снова появилась.

— Сэр Джемс сможет уделить вам несколько минут, инспектор.

Ничто в кабинете сэра Джемса не напоминало о больнице. Окна выходили в тихий сад, и сквозь муслиновые занавески слабо просвечивало январское солнце. Если не считать двух шкафов с ящиками и письменного стола, комната скорее походила на гостиную.

И сам сэр Джемс, улыбающийся, высокий, красивый, с седыми волосами и гладким розовым лицом, всем своим видом внушал чувство спокойствия и бодрости. Такому человеку можно было довериться.

— Проходите и садитесь, дорогой инспектор, — пригласил он. — Чем могу служить? Надеюсь, ваш визит не вызван состоянием здоровья?

— Весьма любезно с вашей стороны уделить мне время, сэр Джемс. Вы, как я понял, очень заняты.

— К сожалению. Только сегодня я вернулся с венской конференции…

— А отбыли из Англии?

— В среду на рассвете, самолетом.

— Таким образом. — Генри помедлил, чтобы прикинуть в уме, — таким образом, вы со вторника не видели английских газет и не знаете о смерти мисс Пэнкхерст.

— Мисс…? — сэр Джеме наклонился вперед с вежливым недоумением. — Извините, инспектор, я не совсем понял?.. Мисс Пэнкхерст? Кто она?

— Заместитель главного редактора журнала «Стиль».

Сэр Джеме улыбнулся и пожал плечами.

— Боюсь, что я о ней впервые слышу. Моя жена, конечно, читает «Стиль». Но это не моя сфера. Видимо, вы считаете, что я должен что-то знать об этой молодой леди… Полагаю, она была молода. Мне кажется, все, кто пишет о модах, не старше двадцати пяти и необыкновенно красивы.

— Так она не была вашей пациенткой?

Сэр Джеме покачал головой.

— За прошлое не поручусь, но в последнее время у меня такая не лечилась. Впрочем, очень просто выяснить, консультировалась ли она когда-либо… — Он встал, подошел к шкафу и быстро просмотрел карточки. — Нет, у меня не было пациентки с такой фамилией.

— Но она могла назвать и вымышленное имя?

Сэр Джеме вздохнул.

— Вполне возможно.

— Я захватил несколько ее фотографий. Они не очень хорошие, но узнать ее можно.

Сэр Джеме долго рассматривал фото. Лицо его не выразило удивления, но он слегка нахмурился, вглядываясь в них.

— Ну что? — спросил Генри. — Узнаете?

Доктор поднял взгляд от фотографий и посмотрел ему прямо в глаза. Он уже не улыбался.

— Вы мне сказали, что ее имя Пэнкхерст и что она не замужем. Но она известна мне как миссис Чарльз Додсон. Сама она не моя пациентка. Ее муж был моим пациентом… был и остался им…

— И каково же ваше заключение о состоянии здоровья мистера Додсона?

— Право, инспектор, я не уверен, что…

— Я расследую дело об убийстве. Вы не только вправе, вы обязаны сообщить мне все, что знаете.

— Убийство? — сэр Джеме был ошеломлен. — Неужели же она… Но нет, на нее это непохоже.

— Сообщите мне диагноз, — повторил Генри.

— У мистера Додсона, — медленно выдавил из себя сэр Джемс, — злокачественная опухоль в желудке. В настоящий момент она его почти не беспокоит, но оперировать ее нельзя. Я полагаю, он протянет не больше года.

— Вы сообщили ему об этом?

— Нет. В подобных случаях я всегда советуюсь с ближайшими родственниками. — Он снова подошел к шкафу и начал просматривать карточки. Потом вдруг улыбнулся:

— А, совсем забыл! Его карточка не здесь. Миссис Додсон — я уж, извините, так и буду ее называть — не хотела, чтобы ее супруг знал, что его консультирует онколог, и я принял их неофициально в своем загородном доме…

— Расположенном в Хиндхерсте, не так ли?

— Да, поблизости.

— Я не могу точно сказать, когда вы впервые увидели мистера Додсона. Но осматривали вы его примерно месяц назад — 28 декабря.

— Верно! — удивился сэр Джеме. — Я потому и запомнил, что они приехали ко мне во время рождественских праздников. Это и был первый визит.

— Миссис Додсон приехала раньше, видимо, на такси. Я полагаю, она вас просила не сообщать диагноз мужу, а только ей. Вы предупредили, что не сможете дать ответ сразу — нужно сделать анализы и так далее…

Сэр Джеме засмеялся.

— Да это просто колдовство! Вы, кажется, осведомлены обо всем лучше, чем я… Продолжайте.

— Мистер Додсон приехал на машине немного позже, вы его осмотрели, и они уехали вместе.

— Верно!

— Когда вы в следующий раз встретились с ним?

— Недели две спустя он приезжал на рентген. К тому времени я был уже почти уверен в своем диагнозе, мне оставалось лишь сделать рентгеновский снимок. Миссис Додсон на этот раз не было. Сам он казался очень встревоженным. Но я его заверил, что у него язва желудка, и он совершенно успокоился.

— Затем во вторник на прошлой неделе вы получили рентгеновский снимок, подтвердивший ваши худшие опасения.

— В понедельник вечером, если быть точным.

— Вы позвонили миссис Додсон и попросили ее приехать к вам: вам не хотелось сообщать дурные новости по телефону. При этом вы сказали ей, что пробудете в Хиндхерсте до вечера вторника, а затем улетаете в Вену.

— Совершенно справедливо.

— Она приехала во вторник днем, и вы сообщили ей печальный результат исследования.

— Именно так… А что стряслось потом?

— Она вернулась в Лондон. Ей предстояло проработать в редакции всю ночь. Все другие сотрудники освободились к половине второго и оставили ее одну до утра. А наутро ее нашли мертвой. Она выпила чай, в котором был цианистый калий.

Сэр Джеме помолчал, потом спросил:

— И вы считаете это убийством?

— Да.

Доктор кивнул.

— В подобных обстоятельствах все, казалось бы, наводит на, мысль, что она покончила с собой. — Сэр Джемс помолчал, обдумывая, что сказать дальше; — Я не психиатр, инспектор, но у меня печальная обязанность сообщать многим людям скверные новости. И я довольно хорошо научился оценивать их реакцию. Миссис Додсон оказалась на высоте. Она была, конечно, глубоко потрясена. Но потом сумела взять себя в руки и задала мне множество очень толковых вопросов. Она спрашивала, как ей лучше заботиться о нем, чтобы сделать счастливыми его последние месяцы. Я не могу поверить, чтобы после этого она покончила с собой.

— Она и не покончила с собой, — твердо ответил Генри.

— Но… — сэр Джеме замялся. — Вся эта путаница с именами… Стало быть, эта дама — не миссис Додсон?

— Нет.

— Тогда простите, но я должен выяснить все ради больного: кто будет за ним ухаживать?

— У вашего пациента есть жена, — ответил Генри. — Не уверен, будет ли она так же заботлива и рассудительна, как мисс Пэнкхерст. Через некоторое время я пришлю ее к вам.

— Это поставит меня в весьма щекотливое положение, — огорчился сэр Джемс. — А миссис Додсон… Настоящая миссис Додсон… знает?..

— Пока я не могу этого утверждать. Могу сказать только, что она непременно к вам приедет и что ее настоящее имя тоже не Додсон.

Глава 11

В конце недели выпали особенно холодные дни, Генри же погрузился в глубокое уныние.

Он уже был уверен — убийца найден. Но убеждение это основывалось на совокупности мелких улик и подтверждалось лишь чутьем. Отсутствовали веские доказательства. При этом даже в его собственных рассуждениях не всегда сходились концы с концами. Как быть с Терезой и Майклом? Где кончаются его обязанности — должен ли он сказать Терезе о болезни ее мужа? Да и правильно ли он все это себе представляет? Дональд Маккей не зря предупреждал, что он имеет дело со специалистами по рекламе, умеющими навязать человеку определенные выводы.

В довершение всего в субботу он отправился на похороны Элен, организованные Годфри Горингом с присущей ему щедростью. Кроме бескорыстного желания отдать последний долг покойной, у Генри было и еще соображение: он хотел проверить, действительно ли у Элен не было друзей вне стен редакции.

Похоже, его не обманывали. Марджори Френч и Патрик Уэлш сидели рядышком, Тереза и Майкл тоже. Годфри Горинг поместился поодаль с приличествующим событию скорбным видом. Была также Бет Конноли. И еще одна провожающая: полная пожилая женщина, которую Генри ни разу до тех пор не видел, — некая миссис Сэдж, уже десять лет «прибиравшая» квартиру Элен. Генри мысленно взял на заметку не только тех, кто присутствовал, но и тех, кто не пришел на похороны.

Когда печальная церемония закончилась, Горинг пригласил всех на чашку чаю к себе на Бромптон-сквер. Получила приглашение и миссис Сэдж, которая с таким откровенным наслаждением угощалась чаем и шоколадным тортом, что сердце радовалось. При этом было совершенно очевидно, что миссис Сэдж любила Элен и искренне о ней горюет.

— Прекрасная была женщина, — говорила она, прихлебывая чай из чашки мессенского фарфора и старательно оттопыривая мизинец. — Такая внимательная. Для нее все хотелось сделать как следует: и пыль вытереть повсюду, и кастрюльки вычистить. Но и самую тяжелую работу делать приятно, если ее ценят. Верно?

Генри кивнул, и миссис Сэдж продолжала:

— А уж в комнатке-то у нее до чего же всегда было хорошо прибрано да чисто. Десять лет я к ней хожу, и только один раз у мисс Элен был беспорядок. Тому примерно с месяц. Я открыла дверь и ахнула. Раскидано все, разбросано — бумаги и всякое разное…

— Бумаги? — заинтересовался Генри.

— Ну, когда я говорю «бумаги», я ведь не про письма или что-либо такое — оберточная бумага. Мне бы надо сперва на кухню зайти, я ведь прежде-то всегда вперед шла в кухню. Там мне записка лежала. Мисс Элен просила ничего у нее в комнате не трогать, потому как она уезжать собралась и вещички складывала.

— Уезжать? Месяц назад? Куда же?

— Сдается мне, какая-то служебная поездка. Было это в понедельник. А в пятницу я пришла — она уж воротилась.

— Еще чаю, миссис Сэдж? — Годфри Горинг был полон внимания и любезности. Он принялся наливать новую чашку для миссис Сэдж, а Генри перебрался в противоположный угол, где Майкл Хили разговаривал с Бет Конноли.

Бет нервно улыбнулась и сказала:

— Очень любезно с вашей стороны, инспектор, прийти в такой день. Майкл смерил его скептическим взглядом.

— По долгу службы, вероятно.

— Можно и так сказать, — согласился Генри. — Порой бывает трудно разграничить.

Последовала неловкая пауза, во время которой Генри согласился с мнением Гораса Барри: оскорбить человека Майкл Хили умеет.

Бет заговорила первая:

— По-моему, инспектор Тиббет действовал очень тактично. Не так-то это просто — расследовать дело об убийстве да еще в таком сумасшедшем доме, как «Стиль».

Майкл тотчас же раскаялся:

— Простите. Я себя паршиво чувствую в последнее время: устал. Я уж знаю, если я начал вести себя по-свински, значит, пора в отпуск. Надеюсь, я смогу отдохнуть с месяц на Канарских островах, когда… когда все это будет кончено.

— Мне не следовало бы спрашивать, — сказала Бет, — но все-таки, как идет расследование, инспектор?

— Мне редко попадались случаи, — ответил Генри, — в которых было бы так трудно добраться до истины.

— А что же вам мешает, если не секрет?

Генри в упор взглянул на Майкла.

— Мне мешает то, что я имею дело с исключительно умными людьми. Майкл не опустил глаза.

— Ловко умалчиваем?

— Наоборот, — ответил Генри, — все весьма словоохотливы, откровенны и страшно хотят помочь — в этом вся беда.

Вскоре стали разъезжаться. Тереза и Майкл вызвались довезти миссис Сэдж до метро. Генри тоже собрался было уходить, но Горинг положил ему руку на плечо.

— Побудьте еще, инспектор. Я хочу с вами поговорить.

Горинг подбросил, в камин полено, налил Генри виски, а себе тоника и начал:

— Я хотел бы знать, как продвигается ваша работа. Не говорите мне, что это меня не касается — кого же это касается больше, чем меня?

Мои служащие взбудоражены, они не могут спокойно работать. Как видите, я вправе задать этот вопрос.

— Вижу, — кивнул Генри.

— Когда мы завтракали вместе, — продолжал Горинг, — я высказал вам свое мнение и не нахожу причин менять его. Мне непонятно, для чего вам понадобилась отсрочка. Совершенно очевидно, что Элен покончила с собой.

— Предоставим суду решать такие вопросы, — уклончиво ответил Генри. Горинг заговорщически улыбнулся:

— Все знают, как влияют результаты следствия на решение суда.

— Я уверяю вас, — возразил Генри, — что в столь сомнительном деле, как это, вердикт нельзя предугадать. Мы представляем суду только факты, как мы их понимаем.

— А как вы их понимаете?

Генри пристально и внимательно взглянул на Горинга.

— Думаю, что мне следует быть с вами откровенным. Вы мне дадите слово, что это дальше не пойдет?

Горинг был польщен.

— Да, разумеется, — кивнул он с важным видом.

— Вы уже знаете, — начал Генри, — что кто-то обыскивал той ночью находившийся в кабинете Элен чемодан мисс Филд.

— Да, я об этом слышал. Но, может быть, сама Элен сделала это прежде, чем?..

— Нет, это не Элен, — ответил Генри. — Элен потеряла сознание за машинкой, на полуфразе. А клавиши машинки были покрыты пудрой из пудреницы, выпавшей из чемодана. Это, да еще тот факт, что исчез ключ мисс Филд от входной двери, точно доказывает: кто-то возвращался в редакцию, когда Элен была уже мертва, и обыскивал чемодан.

Горинг молчал некоторое время, обдумывая услышанное. Потом сказал:

— Полагаю, вы правы, инспектор. Но это еще не доказывает, что Элен была отравлена. Могла ведь она покончить с собой, прежде чем в редакцию нагрянул ваш таинственный посетитель.

— Почему же он не поднял тревогу, увидев Элен?

— Не посмел. Ведь он не имел права там находиться. Он хотел что-то украсть из чемодана. А обнаружив мертвое тело, конечно, струхнул и поэтому так разбросал все, роясь в чемодане, — спешил удрать.

— Все это было бы весьма убедительно, — сказал Генри, — если бы не отпечатки пальцев.

— Какие отпечатки?

— Те, которых не нашли. На термосе остались отпечатки пальцев лишь самой Элен, а на бутылочке с цианом — вообще никаких. Вы понимаете, что это означает?

— Тот человек, который наливал циан, был в перчатках?

— Не только это. Мы знаем, что лаборант Эрнест Дженкинс наливал в термос чай — значит, его отпечатки должны были сохраниться на термосе, если бы их не стерли позже, но до того, как Элен унесла к себе термос. Далее, Эрнест пользовался цианом весь вечер, следовательно, отпечатки его пальцев должны были остаться и на пузырьке. Если бы Элен покончила с собой, неужели она стала бы вытирать термос или пузырек с цианом?

После долгой паузы Горинг спросил:

— Так это и есть те факты, на которых основывается версия полиции?

— Не только это, нам известно еще кое-что, а к концу расследования я надеюсь разузнать гораздо больше.

— Что ж, в таком случае нам остается лишь набраться терпения. Могу я спросить… вы подозреваете кого-нибудь конкретно?

— Спросить-то можно, — любезно заметил Генри, — но боюсь, я не смогу вам ответить.

Горинг не сразу решился задать следующий вопрос:

— Кстати… На суде… будет что-нибудь говориться об отношениях Элен и Майкла Хили?

— Только в случае крайней необходимости, — ответил Генри. — Хочется верить, что мы избежим этого.

Горинг вздохнул с заметным облегчением.

— Впрочем, — сказал Генри, — об этом могут упомянуть и позже, когда будут судить убийцу. Если не прокурор, то уж защита обязательно коснется этой темы.

— А вы уверены, что кто-то будет арестован? Генри улыбнулся.

— Надеюсь.

Горинг вдруг сказал:

— Жена мне говорила, что вы навещали ее.

— Верно. Я хотел убедиться, что ее не было в городе во время убийства.

— Не было в городе? Да что вы, друг мой, уж не считаете ли вы, что Лорна может быть причастна…

— Вовсе нет, — поспешно сказал Генри. — Простая формальность. Во всяком случае, у вашей жены безупречное алиби — она до поздней ночи играла в бридж.

Горинг с облегчением вздохнул.

— Не хватает еще, чтобы и жену в это втянули. Генри прекрасно его понимал, он сам был счастлив, что его племянницы хотя бы до понедельника не будет в Лондоне.

— Мистер Горинг, — внезапно вспомнил Генри, — что вам известно о контрабанде парижских моделей?

В первый момент Горинг опешил, затем спросил с улыбкой:

— Так и до вас дошли слухи, инспектор? Я не очень-то им верю. — Он помешал кочергой угли. — Но подобные разговоры очень вредят нашей промышленности, и я, естественно, хотел бы узнать, чем они вызваны. К сожалению, в моем положении это не так-то легко…

Генри уехал. Вечер был сырой и промозглый, такси поймать не удалось. Он встал в очередь к автобусу; домой он добрался, продрогнув до костей.

Эмми готовила обед. Поскольку на кухне было теплее всего, Генри с радостью согласился потолковать с женой, греясь у плиты. Он рассказал ей о похоронах и передал вкратце суть разговора с Горингом.

— А мне жаль его, — заметила Эмми. — Бедняга, он, должно быть, ужасно тревожится. Генри, как ты думаешь…

Ее прервал телефонный звонок. Генри подошел к трубке.

— Инспектор Тиббет? Это Лорна Горинг.

— Рад вас слышать, миссис Горинг.

— Я только хотела спросить об этом докторе из Хиндхерста. Моя приятельница снова была у меня. Вам удалось что-нибудь выяснить?

— И да и нет, — ответил Генри после некоторого колебания. — Я узнал, кто этот доктор. Он живет в Лондоне, а в Хиндхерсте у него загородный дом. Раз в неделю он консультирует в местной больнице, но я не уверен, что он примет частную пациентку.

— Как знать? Вы можете назвать мне его имя?

— Думаю, в этом нет смысла. Вы сказали, что вашей приятельнице нужен терапевт, а этот врач — специалист.

Лорна помолчала.

— Как прошли похороны?

— Процедура не из веселых. Но ваш муж был очень любезен и пригласил нас на чашку чаю.

— О, — Лорна, кажется, была довольна. — Извините, не буду вас больше задерживать. Всего хорошего.

Генри вернулся на кухню в глубокой задумчивости. Эмми готовила пюре.

— Кто звонил?

— Миссис Горинг.

— Господи! Что ей нужно?

— Пока не знаю точно, — сказал Генри, — но, кажется, догадываюсь.

Глава 12

В понедельник утром, прежде чем поехать в «Стиль», инспектор Тиббет завернул в Скотланд-Ярд. Там он передал экспертам для анализа записку Элен с ее таинственным приложением. Потом позвонил в редакцию и условился с Терезой встретиться чуть позже. После этого вызвал по телефону Париж и долго беседовал, с коллегой из «Сюрте», который оказался его старым приятелем.

Французский детектив очень заинтересовался тем, что рассказал ему Генри. Он обещал разузнать все, что сможет. Он согласился также купить одну вещицу и отправить ее почтой в Лондон.

Без десяти одиннадцать Генри приехал на Эрл-стрит, где швейцар встретил его так приветливо, словно решил, что мистер Тиббет стал сотрудником редакции. Генри и впрямь начинало уже казаться, что он здесь служит.

Дверь в отдел мод была открыта, и там, как водится, было сущее столпотворение. Манекенщица, одетая в коротенькую комбинацию, переодевалась перед зеркалом. Но Генри уже привык встречать на каждом шагу полуголых красоток. Он вошел в отдел и обратился к Бет Конноли:

— Вы можете достать мне приглашение на завтрашнюю демонстрацию моделей Николаса Найта?

— На показ для прессы?.. Думаю, что смогу.

— А вы случайно не помните, с какого числа разрешается опубликовывать фото парижских моделей?

— С двадцать седьмого февраля. Именно тогда мы… — В этот момент к ней подошла секретарша. — В чем дело, Мэрилин?

— Вас к телефону, мисс Конноли.

— А, черт! Посидите минутку, инспектор. — Бет взяла трубку. — Нет, Николас… Я уже говорила вам, — ее голос звучал раздраженно:

— Я не имею представления, где она. Должна была к десяти, но не явилась… Я тоже в бешенстве, но что поделаешь? Конечно, звонила домой… Нэнси тоже ничего не знает… Да, конечно, я вам сообщу…

Генри почувствовал, как ледяной кулак сжал его сердце. Когда Бет повесила трубку, он попросил ее:

— Вы не могли бы зайти ко мне, Бет?

— Ну конечно. — Повернувшись к, манекенщице. Бет распорядилась:

— Снимите это платье и наденьте желтое с янтарными бусами и большой соломенной шляпой. Я сейчас вернусь.

Как только дверь захлопнулась за ними, он спросил:

— Что там такое с Вероникой?

— О, я на нее сержусь очень, — сказала Бет. — Я условилась с ней о сеансе на сегодняшнее утро, а она не явилась.

— Но где же она может быть?

— Вообще-то она говорила, что уезжает в Хэмпшир на уик-энд. Наверное, решила на денек остаться.

— Да, она собиралась вместе с Нэнси к ее родителям, — вспомнил Генри. — Но ведь Нэнси вернулась?

Бет внимательно взглянула на него.

— Не стоит беспокоиться, инспектор. Николас рвет и мечет — он ждал Веронику на последнюю примерку перед его завтрашним показом. Но я уверена, что она к вечеру вернется.

— Похоже, она просто прогуливает, — согласился Генри. — Но мне бы все-таки хотелось переговорить с Нэнси. Если вы что-нибудь узнаете, сообщите мне.

Нэнси Блейк сразу же отозвалась на его звонок своим грудным хрипловатым голосом:

— Нет, Вероники дома нет… Кто спрашивает?… А, инспектор Тиббет. Она у своих друзей за городом… Нет, не сказала куда… Что?.. К моим родителям?.. Они же в Индии!.. Вы, должно быть, не так ее поняли… Она уехала отсюда на такси в субботу утром… Что? Дайте подумать… Так, вспомнила: в кремовом твидовом костюме, белом свитере и ярко-красном замшевом пальто… Без шляпы… Да, взяла с собой и чемодан… темно-синий, кожаный… Господи, инспектор, неужели это так серьезно?… Я уверена, что с ней ничего не стряслось… Да, непременно дам вам знать…

Генри повесил трубку. Неприятная история. Начать с того, что Вероника сознательно солгала ему. Зачем? То ли, играя в детективы, затеяла какой-то сумасбродный план, то ли собиралась тайно провести уик-энд с возлюбленным… Но почему же она не вернулась? Ведь Вероника серьезно относится к своим обязанностям.

Он позвонил в отдел мод и попросил передать Терезе, что встретится с ней попозже. Затем он вызвал Дональда Маккея. Чтобы добиться правды, малого придется припугнуть. Дональд выглядел встревоженным. Генри грозно нахмурил брови и, даже не предложив ему сесть, резко спросил:

— Итак, мистер Маккей, что все это означает — где Вероника?

— Понятия не имею… — Дональд сильно покраснел. — А разве она не дома?

— Она исчезла, и похоже, что дело серьезное. Если вы знаете, где она сейчас, или хотя бы можете сказать, куда она ездила в субботу, вы обязаны немедленно мне сообщить. Когда вы в последний раз ее видели?

— В среду вечером. На следующий день после… Ну, вы знаете. Мы вместе ужинали.

— Не лгите мне! — прикрикнул Генри. — Она мне сама говорила, что вы должны встретиться в пятницу вечером. Дональд снова мучительно покраснел.

— Я… вообще-то да. То есть нет… Мы условились пойти в кино, но ничего не вышло, моя мать вдруг заболела… Отец позвонил днем, во время ленча, я отпросился пораньше с работы и прямо туда. Вернулся вчера вечером. Ей сейчас лучше… Матери то есть.

— Вероника говорила, где она собирается провести уик-энд?

— Она… то есть… нет. Я ее и не видел. Предупредил по телефону, что не смогу встретиться вечером, — и все.

— Где живут ваши родители, мистер Маккей?

— В Эссексе.

— Будьте добры, сообщите их фамилию, адрес и номер телефона.

Дональд с ужасом взглянул на Генри, но тут же взял себя в руки.

— Как вам угодно, сэр, — ответил он уже совсем не робко. — Только, по-моему, все это ни к чему. Какое отношение это имеет к убийству?

— Если мы не примем меры, — угрюмо сказал Генри, — это будет иметь отношение к убийству — убийству Вероники. Ну побыстрей: адрес и телефон ваших родителей.

— Рэбит Энд Фарм, Эссекс. Телефон: Хоктон, 18. Их фамилия, как ни странно, — Маккей.

— Подождите здесь. Я им позвоню. И если окажется, что вы соврали… На звонок ответил грубоватый, добродушный мужской голос с сильным шотландским акцентом:

— Маккей у телефона.

— Говорит инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда. Можете вы мне сказать, мистер Маккей, когда вы в последний раз видели своего сына Дональда?

— Дональда? А мальчик не попал в беду? Он тут рассказывал нам насчет этого убийства….

— Нет, у него все в порядке. Не беспокойтесь. Я только хотел узнать, когда вы его видели в последний раз?

— Он был здесь, уехал вчера вечером — поездом восемь пятнадцать. Вообще-то он не собирался к нам, но у жены в пятницу случился приступ… У нее больное сердце, у бедняжки. Я позвонил Дональду, и он поспел как раз к чаю. Так и пробыл с нами до конца недели. Жене, к счастью, быстро полегчало на этот раз.

— Ясно. Большое спасибо, мистер Маккей. Я лишь хотел проверить. До свиданья.

Повесив трубку, Генри улыбнулся Дональду.

— Похоже, вы сказали правду. Дональд с облегчением вздохнул. В этот момент зазвонил телефон.

— Инспектор Тиббет? — промурлыкал знакомый голосок. — Это снова Нэнси. Не ищите больше Веронику… Я знаю, где она…

— Где же? — Генри начинал терять терпение. Эта Нэнси, кажется, славная девушка. Но разве можно так тянуть?

— В отеле Уайт Харт в Порчестере.

— Почему вы мне раньше этого не сказали?

— Да, потому… — Нэнси замялась. — Видите ли, она там не одна…

— Ах вот оно что? — угрожающе произнес Генри. Он представил себе предстоящее объяснение с матерью Вероники, и перспектива эта не улыбалась ему. — С кем же она?

— С Дональдом Маккеем.

— Но… — на мгновение Генри потерял дар речи. — Откуда вам это известно?

— Ну… по правде говоря, я это и раньше знала. Я сейчас позвонила Бет, — она ведь тоже знает все — а Бет и говорит: скажи мистеру Тиббету, он такой милый, он, конечно, все поймет.

— Увы, я понимаю с каждым часом все меньше и меньше, — сказал Генри. — Например, я не могу понять, как ухитрился Дональд Маккей быть в одно и то же время в отеле Уайт Харт и дома у своих родителей.

— Ну это я могу объяснить, — проворковала Нэнси. — Вы понимаете, она получила эту телеграмму…

— Какую телеграмму?

— Я лучше начну сначала. В пятницу вечером, когда я вернулась с коктейля, Ронни была очень расстроена. Оказывается, они с Дональдом договорились провести вместе уик-энд в Порчестере, а Дональд вдруг сказал, что все, мол, отменяется — у него мать заболела и он должен ехать в Эссекс. Но в субботу утром пришла телеграмма. Прочесть ее вам?

— Да, пожалуйста! — Закрыв рукой трубку, он сердито повернулся к Дональду:

— И вам не стыдно, молодой человек? Мы еще с вами побеседуем.

Зашелестела бумага — это Нэнси вытащила телеграмму из конверта, затем она прочла: «Маме лучше могу уехать субботу встречай одиннадцать восемнадцать порчестерский поезд Ватерлоо целую нежно Дональд».

— Откуда отправлена телеграмма? — спросил Генри.

— Ее отправили в пятницу в восемь четырнадцать вечера из… Лондона.

— Нэнси, — сказал Генри, — будьте хорошей девочкой, возьмите такси и привезите мне эту телеграмму сюда, в «Стиль».

— Но я не одета!

— Так наденьте что-нибудь. И поскорей. Это очень важно. — Генри запнулся, потом спросил:

— Вы так и не объяснили мне, почему же Вероника не вернулась?

— Должно быть, они решили побыть там еще. Им, наверно, хорошо вдвоем, — резонно заметила Нэнси.

— Но Дональд в редакции.

— Господи, где же тогда Ронни?

— Если бы я это знал… Жду вас через пятнадцать минут. Он повесил трубку и повернулся к Дональду.

— Не буду говорить вам, что я о вас думаю. Я скажу это позже. А пока ответьте мне: вы посылали эту телеграмму Веронике?

— Нет! Конечно, нет.

— Кто, кроме вас обоих, знал, что ваша мать заболела?

— Мне кажется, все знали. Отец позвонил сюда, и я спросил у мистера Уэлша, могу ли уйти пораньше. Он послал меня к мисс Френч. А потом я относил листы макета в отдел мод и там тоже рассказал. Бет не было на месте, но все остальные слышали.

— Ну а сколько людей знало о первоначальном вашем плане — поехать с Вероникой в Порчестер на уик-энд? Дональд снова покраснел.

— Это совсем не то, что вы думаете, сэр, — сказал он. — Я люблю Ронни. Я к ней отношусь с уважением…

— Я не об этом спрашиваю… Сейчас не об этом. Кто, кроме Нэнси Блейк и Бет Конноли, знал о вашем плане?

— Боюсь, что все.

— Это как же?

— Ну… вы же знаете Ронни — язык у нее без костей. Она всей редакции разболтала.

— Понятно. Значит, все, кроме меня, знали, что вы намерены хорошенько развлечься.

— Да… То есть ничего подобного! — Дональд вдруг осмелел. — Не обижайтесь, сэр, но, по-моему, вы страшно старомодны.

— В данном случае я этого не стыжусь.

— Вы не так меня поняли, сэр. Я хочу сказать, что теперь многие проводят вместе уик-энд и праздники и при этом вовсе не спят в одной постели. Представьте себе. Но вы все так воспринимаете… Наверное, в ваше время люди вели себя более безнравственно. Мне даже стыдно за вас.

Генри вторично утратил дар речи. Он не ждал такого поворота. И к тому же Дональд, кажется, говорил правду.

— Об этом позже… — перебил он. — Сейчас главное, что вы уехали не вместе. Если, конечно, ваш отец меня не обманул… Вы были в Эссексе, а Веронику кто-то выманил из дома фальшивой телеграммой. Не уходите из редакции — вы еще понадобитесь мне.

Когда Дональд вышел. Генри прежде всего позвонил жене и, рассказав ей об исчезновении Вероники, попросил отнести в Скотланд-Ярд пачку Вероникиных фотографий. Затем сам позвонил туда и добился, чтобы немедленно начали розыск. Он сообщил приметы Вероники, велел найти того водителя такси, который довез Веронику до Виктория-гров, и хорошенько расспросить железнодорожных служащих на вокзале Ватерлоо.

Привезенная Нэнси телеграмма тотчас же была запущена в полицейскую машину. Для порядка Генри позвонил в отель Уайт Харт в Порчестере. Ему сказали, что мистер Маккей заказал двойной номер на субботу, а затем отменил заказ. Человек по фамилии Маккей в отеле не появлялся, и никого, похожего по описанию на Веронику, там тоже не видели.

Только сделав все возможное. Генри отправился к Терезе Мастере. Тереза сидела за своим столом — как всегда, очень красивая и с несколько рассеянным выражением лица.

— Чем могу быть полезна, инспектор?

Генри сел и закурил.

— Мисс Мастере, что случилось с тем маленьким свертком, который Элен Пэнкхерст просила вас привезти из Парижа? Тереза растерянно посмотрела на Генри.

— Господи! Я начисто о нем забыла… Такой пустяк…

— Возможно, именно этот пустяк и стоил Элен жизни. Где он сейчас, кстати?

— В моем… Как странно! Я отлично помню, что положила его в чемодан. Но… да, совершенно точно — когда я распаковывала чемодан, его там не было.

— Его кто-то вынул. Я полагаю, вы не запирали чемодан?

— Конечно, нет, я никогда его не запираю.

— Я так и думал. Он простоял всю ночь в темной комнате?

— Да. Но это же фантастика! Вы думаете, кто-то украл…

— Не украл, а вынул. Причем не кто-то, а сама Элен.

— Элен? Так почему же его не нашли?

— Я думаю, найти его уже нельзя. Да я и не пытаюсь. Просто хотел убедиться, что мои предположения верны. Вы мне вот что лучше скажите — что это за слухи ходят насчет Николаса Найта?

Тереза побледнела, и Генри заметил, как у нее сжались кулаки:

— Какие слухи? Я не знаю, о чем вы…

— Думаю, что знаете: по поводу кражи моделей из парижских модных домов.

— Ах это! — с некоторым облегчением сказала Тереза. — Да просто сплетни. Дело в том, что у Николаса удивительное чутье. Ему удается воспроизвести линии парижских моделей, лишь взглянув на фотографию. Он не дешево берет, но по сравнению с ценами Диора или Монье за оригиналы — это просто гроши. Поэтому многие женщины заказывают Николасу платья, которые он называет «парижские экстра».

— И держит это в секрете?

Тереза улыбнулась.

— Он — нет! Но его клиентки — безусловно. Ведь они хотят, чтобы все думали, будто они носят вещи, купленные в Париже, а не какие-то копии, приобретенные за полцены. Когда пошли эти слухи, стали поговаривать — копии оттого так хороши, что их кроят с оригинальных «ЮПе». Но я думаю, это чепуха. Возможно, Николас и достает фотографии нелегально — до того дня, когда их разрешается публиковать. Но это не такой уж смертный грех… И все же было несколько неприятных случаев: дамы, купившие оригинальные модели, сталкивались лицом к лицу с копиями Найта… Примерно с месяц назад герцогиня Базинсток встретилась на благотворительном базаре с актрисой Фелисити Фрейзер. Платья на обеих были совершенно одинаковые. Герцогиня только накануне утром получила свое от Монье, который заверил ее, что платье — уникальное. Она стала упрекать его, но он доказал, что модель не покидала салона и что фотографировать ее было запрещено.

— Как же объяснил все это Найт?

— Он сказал, что кто-то описал ему это платье, а крой он определил по фотографиям подобных моделей.

— Это возможно?

— Сомневаюсь. — Тереза пожала плечами.

— Вы, наверное, слышали, — сказал Генри, — есть такие миниатюрные фотоаппараты, замаскированные под зажигалку или что-нибудь в этом роде. Однако работать с ними может лишь настоящий мастер-фотограф…

Терезе явно стало не по себе, но она не сказала ни слова.

— Ну да ладно, — добавил Генри. — Думаю, рано или поздно мы все выясним. Все равно это лишь одна из нитей в запутанном клубке… Кстати, в каком номере вы останавливались в отеле «Крильон»? Я хочу позвонить и проверить, не оставили ли вы пакетик там?

— Это уж скорее помнит Вероника. Я была так занята в последний день, что попросила зайти в магазин Веронику. Может быть, эта штука все еще у нее?

— От души надеюсь, что вы ошибаетесь.

Так и не объяснив изумленной Терезе, что он имел в виду, Генри направился в художественную редакцию. Дональд молча работал в углу, стараясь быть незаметным. Генри не обратил на него внимания и подошел прямо к столу у окна, где сидел Патрик.

— Можете уделить мне несколько минут?

— Думаю, что могу, — мрачно ответил Патрик. — Только не в этой душегубке. Сходим куда-нибудь выпьем.

— А куда?

— Тут поблизости есть забегаловка. — Патрик слегка оживился. — Наши туда не ходят: уж больно грязна.

Бар и вправду был обшарпанный, пустой, неуютный. Они уселись на дубовую скамью, Патрик заказал большую порцию виски, а Генри — томатный сок.

Уэлш взглянул на него с сочувствием.

— От этой дряни никакой пользы, — сказал он. — Выпейте-ка чего-нибудь покрепче.

— Я не люблю пить в рабочее время.

— А вид у вас такой, будто вам не помешало бы хватить пару стаканчиков, — проницательно заметил Патрик. — Что стряслось?

— Пропала Вероника Спенс, — ответил Генри.

— Красотка манекенщица? Где же она? — Патрик вдруг фыркнул. — Может быть, она нашла нового дружка. Он ее утешает после несостоявшегося уик-энда с Дональдом.

— Вы знали об их плане?

— Думаю, не я один. В пятницу она оповестила всю редакцию.

— Вот дурочка! — с горечью обронил Генри.

— Ну а чего же вы хотели от меня?

— Хотел выяснить, почему вы не рассказали мне, что вы и Элен знали кое-что о похищении моделей из Парижа. Патрик был ошеломлен.

— Я сам толком ничего не знал. Элен просила достать ей кое-что и проделать, кое-какие эксперименты. Я понятия не имел зачем. Только гораздо позже я догадался, для чего ей это нужно… Ну и конечно, не стал болтать.

— Почему?

— Зачем же ее, бедную, позорить после смерти? И кроме того, ну… идея была не ее. Она делала это для другого.

— Для кого?

— Для М, — ответил Патрик.

Вернувшись в редакцию. Генри нашел записку: его просили позвонить в Скотланд-Ярд. Оказалось, уже начали поступать донесения. Телеграмма была отправлена с почты на Чаринг-кросс — одно из немногих почтовых отделений, открытых допоздна. Клерк, принявший телеграмму, помнил, что отправляла ее женщина… Нет, узнать он ее не сможет — именно потому он ее и запомнил. Как это понять? Он объяснил, что отправительница выглядела очень странно — вся закутанная в плащ и огромный шарф. Шляпа надвинута на глаза. К тому же она сипела каким-то диким образом: у нее ужасная простуда, так она объяснила ему. Когда клерка спросили, не мог ли это быть загримированный мужчина, он ответил — ни в коем случае. Он убежден, что телеграмму отправляла женщина. У нее были красивые руки с длинными, покрытыми красным лаком ногтями. Когда она уходила, он разглядел, что ножки у нее — прелесть. Туфли она носила на высоких модных каблуках. Мужчина на таких и шагу не шагнет.

Эти доводы убедили Генри.

Нашли также водителя такси, который подтвердил, что Вероника села в машину на Виктория-гров и он отвез ее к вокзалу Ватерлоо. Конечно, он ее запомнил. Разве забудешь такую милашку, в ярко-красном пальто, да еще намазанную этакой чудной коричневой губной помадой. Веселенькая девочка, болтала всю дорогу. Говорила, что помада эта — последний крик, только-только из Парижа. Сообщила также, что едет в Порчестер с приятелем на уик-энд.

Таксист видел, как она бежала к перрону. А вот контролер с десятой платформы уверял, что в порчестерский поезд она не садилась. Такую красивую девушку он бы, конечно, запомнил. Станционные служащие в Порчестере еще решительнее утверждали, что Вероника не сходила с поезда. Станция маленькая, и они наверняка заметили бы ее.

Получалось, что где-то между входом в вокзал Ватерлоо и контрольным пунктом десятой платформы Вероника Спенс бесследно исчезла.

Генри ожидало еще одно сообщение. Тщательно исследовав письмо Элен, эксперты единодушно пришли к выводу, что оба листка написаны одной и той же рукой.

Глава 13

К вечеру девяносто девять процентов населения Великобритании уже знало об исчезновении Вероники Спенс. Генри все надежды возлагал на газеты, радио и телевидение, но он боялся, что уже поздно. Девушка исчезла в субботу утром, а хватились ее только в понедельник.

И лишь одно обстоятельство обнадеживало. Генри лучше, чем кто-либо, знал — убийца редко меняет тактику. А Вероника не была отравлена. Здесь скорее похищение, чем убийство. Но Генри не забывал, что имеет дело с умным противником.

Весь вечер понедельника он провел у телефона в Скотланд-Ярде. Эмми мужественно взялась встретить родителей Вероники. Приехав из Девона, они подверглись нападению орды фотографов и журналистов. С помощью нескольких полицейских Эмми удалось посадить их в такси. Сейчас все они находились в квартире Тиббетов. Печальной была встреча двух сестер.

Тем временем в Скотланд-Ярд начали просачиваться сообщения. На призыв телевидения и вечерних газет, как всегда, откликнулось множество чудаков, любителей саморекламы и искренне заблуждающихся людей. Все эти сообщения нужно было терпеливо проверить. Один тронутый битник из Клэпхэма клялся, что Вероника — его бывшая подружка, которой он сам перерезал горло пружинным ножом. Старая дева из Оксфорда заявила, что встретила Веронику в буфете второго класса на вокзале Ватерлоо. И та сообщила ей, что опасается за свою жизнь: ее преследует «рука Москвы». Близорукий пожилой джентльмен упорно доказывал, что сидел напротив Вероники в поезде метро… На какой линии? Кажется, это была Дистрикт-лайн… Или Центральная?.. Похоже все-таки, что это происходило в метро. Когда на него нажали, ему пришлось признать, что девушка, которую он видел, была в темно-синем костюме… или в зеленом?.. В меховой шапке и роговых очках. Но у нее такое милое лицо, и он почти уверен: чемодан был красный…

Он продолжал все это бормотать, даже когда полицейский нежно выпроводил его на улицу.

Первое действительно интересное сообщение было получено по телефону в семь часов вечера. Звонила некая миссис Траут из Сурбитона. Она не походила ни на полоумную, ни на истеричку и была уверена, что видела Веронику в дамском туалете на вокзале Ватерлоо в субботу около одиннадцати утра.

— Я торопилась на поезд одиннадцать двенадцать и беспокоилась, хватит ли у меня времени… э-э… попудрить нос. Я заметила ее, потому что она очень хорошенькая — даже с этой смешной новомодной помадой. На ней было надето яркое красное пальто. Я уверена, что это она. Мы зашли в соседние… э-э… удобства. Когда я вышла, ее не было. На двери той… э-э… на соседней с моей двери… стояло «занято», вот я и решила, что она все еще там… Больше я ее не видела.

— Что вы еще заметили, миссис Траут? — спросил Генри. — Что-нибудь, что могло, бы нас навести….

— Я заметила, что она очень взволнована. Щеки так и горят, и все чему-то улыбается. Я еще сказала себе — эта девушка едет на свидание.

— И больше ничего?

— Ничего… Я надеюсь, вы найдете ее, инспектор. Такая милая девочка!

После ее звонка был послан агент к служительнице дамского туалета миссис О'Рейли. Эта особа сменилась с дежурства и отдыхала дома у камелька за карточной игрой и бутылкой портера. Полицейского она встретила весьма дружелюбно. К счастью, выяснилось, что миссис О'Рейли принадлежит к тому единственному проценту британского населения, который не покупает вечерних газет и не смотрит телевизор. Радио она тоже не включала и не имела ни малейшего понятия о поисках Вероники. Она сразу же подтвердила сообщение миссис Траут, бойко сверкнув пронизывающими темными глазками из-под копны седых волос.

— Конечно, видела я эту дамочку. Это такая в красном замшевом пальто… В котором часу, не спрашивайте меня, миленький, не помню. Не очень рано утром, а точнее не скажу. Я получила с нее пенни и впустила, как положено. Чемодан у нее был с собой. И уж хорошенькая до чего, как картиночка. Я еще, помню, подумала, небось манекенщица, или звезда, или уж не знаю кто….

— Вы видели, как она уходила?

— Каюсь, не углядела. Правда, в субботу утром поворачиваться только поспевай. Все дамочки набегаются по магазинам — и ко мне. Не видела я, как она ушла. Выпьете портеру, офицер?

Миссис О'Рейли ничего не сумела добавить, кроме того, что Вероника вошла в последнюю кабинку слева от входа.

Туалет был тотчас же оцеплен, что причинило большие неудобства женской половине пассажиров. Генри лично явился исследовать место, где его племянницу видели в последний раз.

Ничего примечательного в кабинке, которой пользовалась Вероника, не оказалось. Такая же, как остальные. В мусорной корзинке у двери валялись скомканные бумажные салфетки, обертки из-под шоколада. Весь этот сор был тщательно рассортирован и изучен.

Вдруг Генри воскликнул:

— Вот что она оставила!

Сержант взглянул на него с благоговейным ужасом, как на волшебника.

— Откуда вы знаете, сэр?

Генри поднял бумажную салфетку со следами коричневой губной помады.

— Поручиться, конечно, не могу, только вряд ли в этой же кабинке побывала еще одна девушка, которая красит губы такой же помадой.

— Похоже, она перечесывалась тут и заново намазалась, — сказал сержант. — На полу валяются заколки — как раз от светлых волос… Жаль только, неизвестно, что она сделала потом.

— Вот именно, — согласился Генри.

След обрывался намертво. Что же случилось с Вероникой, когда она шла от дамской комнаты к десятой платформе? Самое вероятное — она встретила знакомого, который знал, что она будет тут. Тот ей что-то наплел, и Вероника раздумала ехать в Порчестер поездом. Скорее всего этот знакомый предложил подвезти ее в Хэмпшир на автомобиле, сказав, что Дональд уже ждет в машине. Это объяснение напрашивалось сразу. Были еще две версии, и обе они внушали еще более мрачные опасения.

Вернувшись в Скотланд-Ярд, Генри еще раз просмотрел свои записи, сделанные в течение дня. Самое главное — было установить, где находился в одиннадцать утра в субботу каждый из тех, кто знал о совместной поездке Дональда, и Вероники. Генри составил два списка — тех, у кого было, алиби, и тех, у кого оно отсутствовало. Дональд Маккей возглавлял список лиц, чьи действия были известны. Хотя Генри почти не сомневался в показаниях Маккея-старшего, он все же попросил местную полицию проверить их. Дональда хорошо знали в деревне. И станционные служащие, и местные лавочники подтвердили: да, он приехал в пятницу вечером и пробыл до воскресенья. Правда, его отец вспомнил, что в субботу утром Дональд встал рано и отправился на прогулку. Но уже в четверть первого он состязался в местном баре в метании стрел.

За именем Дональда следовало имя Бет Конноли. Была у парикмахера с 10.30 до полудня.

Потом обедала у подруги.

Тереза и Майкл засвидетельствовали алиби друг друга. Утверждали, что все время просидели дома и служанка может это подтвердить. Но она не подтвердила.

Последними в списке шли Николас Найт и Горас Барри, почти не внушавшие подозрений. Генри включил их, потому что помнил: Барри был в ателье у Найта в пятницу утром, и тогда же там находилась Вероника. Расспросив обоих. Генри установил, что в субботу Николас работал у себя в ателье с десяти утра до пяти вечера и даже обедал всухомятку сандвичами — дюжина его служащих могла это подтвердить. А Горас Барри с пятницы был в Брайтоне у друзей.

Другой список начинался с Рэчел Филд, заявившей, что все субботнее утро она занималась покупками в Кенсингтоне на Хай-стрит. Поскольку она назвала только, большие магазины, в которых по субботам бывает ужасная толчея. Генри ничуть не удивился, услышав, что никто ее не запомнил. К тому же в отличие от Вероники Рэчел Филд была особой незаметной.

Следующим значился Патрик. Он был дома и работал. В половине десятого открывал дверь почтальону, принесшему посылку. Больше никого не видел. Неудовлетворительным был и ответ Марджори Френч. Она сообщила, что взяла домой работу и все утро прокорпела над ней.

В ее показаниях был все же один любопытный факт. Марджори утверждала, что несколько раз она пыталась дозвониться Патрику, чтобы пойти вместе на похороны Элен, но у него все время было занято. Она даже позвонила на станцию, и ей сказали, что в квартире Патрика снята трубка. Когда об этом спросили Патрика, он ответил, что часто снимает трубку — не хочет, чтобы его отвлекали. Объяснение вполне правдоподобное, но все же и оно оставляло место для сомнений.

И уж совсем неудовлетворительный ответ дала Олуэн Пайпер. Утро началось у нее с того, что она взялась упаковывать вещи Элен, но это грустное занятие подействовало на нее угнетающе… Поняв, что не сможет выдержать церемонию похорон, она с половины одиннадцатого кружила по улицам, по каким — не помнит. Только в три часа она почувствовала голод и поела в кафе. Генри чудом удалось найти это кафе, и владелец ее вспомнил. Но это опять-таки ничего не доказывало.

Последним в списке лиц, не имеющих алиби, был Годфри Горинг. Хотя он утверждал, что никогда не слыхивал о Веронике Спенс, Генри решил его проверить, поскольку Горинг в пятницу находился в редакции. Горинг заявил, что все утро в полном одиночестве провел за работой. Впрочем, обедал он, как всегда, в «Оранжери», и уж тут в свидетелях не оказалось недостатка. Но вот что было необычно: как сообщил швейцар, Горинг пришел не из редакции, а подкатил на своей машине. Горинг объяснил это тем, что утром оставил машину на платной стоянке, а днем решил ее забрать.

Генри внимательно изучил оба списка. На втором из них он поставил маленькие крестики против имен Патрика, Марджори и Горинга — у всех троих были свои машины.

Затем Генри задумался. Он думал о том, что говорила ему при их последней встрече Вероника, и об измазанной бумажной салфетке. Думал он и о сотрудниках «Стиля», и о пропавшем ключе, и о Николасе Найте, и о Горасе Барри, и о том пакетике, который Тереза привезла из Парижа. Но больше всего он думал о Дональде Маккее.

Без четверти десять он позвонил Дональду домой, и квартирная хозяйка сообщила, что мистер Маккей ушел в шесть часов, а куда и когда он вернется — она не знает. Генри надел плащ и пешком направился на Эрл-стрит.

Лил холодный дождь. Ветер насквозь продувал узкую улицу. В здании «Стиля» было темно и пусто. В ателье Николаев Найта светилось два окна, и свет падал на залитую дождем мостовую. Только ресторан был ярко освещен, но даже швейцар предпочел укрыться за дверью. Единственным живым существом был одиноко маячивший под дождем продавец роз.

Генри подошел к нему.

— Сколько за полдюжины?

Лица цветочника не разглядеть — воротник старенького плаща был приподнят и почти касался надвинутой на глаза клетчатой кепки.

— Десять монет, мистер, — ответил тот хрипло.

— Мне кажется, — произнес Генри, — нам пора потолковать, мистер Маккей.

Генри и моргнуть не успел, как мнимый продавец швырнул ему в лицо корзину с цветами. Когда же он очухался, улица была пуста. Он подбежал к телефонной будке и позвонил в Скотланд-Ярд.

— Нет, нет, — предупредил он, — арестовывать пока не надо. Найдите его и следите за ним. И предупредите полицию в Эссексе — пусть ищут…

Когда Генри вернулся домой, Эмми сидела в одиночестве у огня и проклинала себя на чем свет стоит. И зачем только она уговорила Веронику переехать в Лондон? Зачем не следила за ней? Зачем… Зачем… Услышав, что пришел муж, Эмми вздохнула с облегчением. Генри и в самом деле удалось немного ее успокоить:

— Мне кажется, Ронни еще жива. Не хочу пробуждать напрасные надежды, но, как я понимаю, ее где-то спрятали. Если завтра мне удастся провернуть то, что я задумал…

— Не стоит утешать меня, Генри, — возразила Эмми. — Я уверена, что ее убили еще в субботу. Что их удерживает? Ведь не пожалели же они Элен?

— Но это совершенно не тот случай, Эмми.

— Ну так объясни мне наконец…

— Не могу, — устало сказал Генри. — Право, не могу, дорогая. Я должен лечь. Завтра до полтретьего у меня еще много дел.

— А что будет в половине третьего?

— Показ моделей Николаса Найта. У меня приглашение. Эмми была потрясена.

— Ты собираешься глазеть на наряды, когда Ронни…

— Ну, это будет довольно необычный показ мод.

Глава 14

Утром Генри первым делом отправился в Скотланд-Ярд. Вел телефонные переговоры — с Лондоном и с загородными абонентами. Дал некоторые поручения своим подчиненным и послал агента в Соммерсет Хауз — изучить кое-какие документы. Он с удовольствием обнаружил, что ему пришла небольшая посылка, отправленная срочной почтой из Парижа, и спрятал сверток в карман. Затем он поехал на Уимпол-стрит, где имел короткую дружескую беседу с врачом-онкологом сэром Джемсом Брэйтуэйтом.

После этого прибыл в редакцию «Стиля» для конфиденциального разговора с Марджори Френч.

— Это весьма необычно, инспектор, — сказала Марджори, когда он изложил ей свою просьбу. — Но для вас я это сделаю.

Марджори выглядела спокойной и деловитой, как всегда. Но Генри успел заметить, что, несмотря на косметику, темные круги у нее под глазами обозначились ясней, чем прежде.

Затем он встретился с Майклом Хили. Разговор получился не из приятных. И сразу после этого состоялся долгий и тяжелый разговор с Терезой, во время которого ему пришлось быть прямо-таки безжалостным. Тереза очень огорчилась. Но, как Генри и предполагал, ее не очень удивило то, что он сообщил ей.

Потом он зашел в отдел мод, и Бет Конноли отдала ему украшенный рельефным рисунком пригласительный билет. Старшего инспектора Тиббета приглашали присутствовать на показе для прессы весенней коллекции моделей Николаса Нэйта, назначенном на тот же день.

Затем он забежал в один из ближайших баров перехватить чашечку кофе и имел уже более приятную беседу с некой блондинкой, соседкой по столику. В Скотланд-Ярд он вернулся в хорошем настроении. Там он узнал, что результаты изучения нотариальных архивов в Соммерсет Хаузе оказались именно такими, как он предполагал. Это была большая удача, поскольку его догадка была построена на довольно непрочной основе. Зато теперь факты подкрепили его предположение. Убежденный, что загадка решена, он чуть ли не с удовольствием ожидал развязки. В этот момент его срочно вызвали к телефону. Звонили из эссекской полиции.

Когда Генри появился в салоне Николаса Нэйта, сотрудники «Стиля» были уже там. В отличие от остальных они держались все вместе, словно готовясь отразить наскок врага. Генри отметил про себя, как преобразился салон. Вдоль стен стояли позолоченные кресла. Всю середину комнаты занимали обитые черным бархатом подмостки, переходившие в небольшую площадку в конце зала, перед черным занавесом, за которым, как знал Генри, был ход в само ателье.

Салон сплошь был украшен ветками мимозы, желтыми пушистыми, как недавно вылупившиеся цыплята. Цветы привезли с юга Франции, и обошлись они недешево.

Генри остановился на лестничной площадке и через открытую дверь стал осматривать зал. Его интересовали сотрудники «Стиля». Они прибыли в полном составе и, как видно, сильно нервничали. Легкое возбуждение, сопутствующее обычно показам для прессы, переросло здесь в истерическую взвинченность.

Как всегда, наиболее собранной выглядела Марджори Френч. На ней был темно-красный костюм и шляпа из норки. Почти без усилий она умудрялась весело и непринужденно говорить с кем-то из отдела «Стиль молодых».

Тереза казалась расстроенной и сидела чуть поодаль. К ней подошла Бет Конноли. Тереза с трудом улыбнулась и снова принялась что-то чертить на обороте программки. Чуть поодаль Генри увидел странную пару — Рэчел Филд и Гораса Барри. Рэчел казалась более оживленной, чем обычно: щеки у нее порозовели, и она горячо распространялась о чем-то. Уж не о кошках ли, подумал Генри.

Услышав позади себя веселые мужские голоса. Генри обернулся — в зал входили Патрик Уэлш и Майкл Хили. Оба были в отменном настроении, видимо, завтракали вместе и хватили лишнего. Публика начала уже прибывать, и двое приятелей прошли мимо Генри, не заметив его. Тереза сразу увидела вошедших мужчин, и разухабистый вид Майкла явно удивил и огорчил ее.

Вот тут-то Генри и решил, что ему пора появиться. Он подошел к блондинке, которая узнала его и приветливо улыбнулась.

— А-а, инспектор Тибт!.. Мисс Конли звнила… Все впрядке… Вы сядьте там вэголке, с гэспдами из «Стиля»… Разршите мне взять вэш плэщ?

Генри отдал плащ и медленно прошел через салон. Вид у него был мрачный, он и в самом деле был подавлен. Ему предстояло сообщить ужасные вести, но избежать этого он не мог. Все его чувства словно онемели, все мысли сосредоточились лишь на одном, он был как больной, которому делают операцию под местным наркозом.

Марджори прервала разговор с Патриком и дружески обратилась к Генри:

— А вот и вы, инспектор! Я вижу, моды начали вас интересовать?

— Мисс Френч, — Генри говорил довольно громко, но ему казалось, что его голос доносится откуда-то издалека. — Мисс Френч, боюсь, что у меня плохие новости: нашли Веронику Спенс.

— Нашли? — голос Марджори дрогнул. Все сразу замолчали и прислушались затаив дыхание. Марджори спросила шепотом:

— Она жива?

— Нет.

Бет всхлипнула. После мучительно тяжелой паузы на Генри со всех сторон посыпались вопросы. Он поднял вверх руку и сказал:

— Все, что мне известно, я вам расскажу… Но для меня все это особенно тяжело, ведь многие из вас знают — Вероника была моей племянницей.

Послышался ропот сочувствия. Теперь все находившиеся в комнате слушали его внимательно, и даже сам Николас Найт нарушил неписаный закон, по которому художник-модельер не появляется в зале до показа всей коллекции. Вынырнув из-за черного занавеса, он подбежал к группе, теснившейся вокруг Генри. А тот продолжал:

— Сообщение было передано в Скотланд-Ярд из Эссекса. Ее нашли около Хоктона — в стоге сена. Она была задушена. Считают, что сначала ее одурманили, чтобы не сопротивлялась…

— Эссекс? — высоким, возбужденным голосом переспросил Николас Найт. — А как она туда попала?

— Место, где ее нашли, — ответил Генри, — находится в нескольких милях от дома, где живут родители Дональда Маккея.

— Дональд… — начал Патрик и осекся. — Послушайте, инспектор… Он провел там уик-энд. Я об этом знаю.

— И я тоже.

— А сегодня его не было в редакции. Я думал, он заболел. Господи… Какой подлец… Он арестован?

— Еще нет, но мы идем за ним по пятам.

— Но как… как ему удалось это? — удивленно спросила Тереза.

— Поскольку всем вам пришлось находиться под подозрением, — сказал Генри, — я считаю, что в виде компенсации обязан вам рассказать, как развивались события. Единственное, чем мы можем себя утешить, это то, что, наконец-то мы узнали правду и все могут спокойно вернуться к работе. — Никто не шевельнулся и не проронил ни слова. Генри продолжал:

— Убийца без труда осуществил свой план. Сперва он условился с Вероникой о поездке в Порчестер. Однако из-за болезни матери поездку пришлось отменить. Дональд сначала растерялся, а потом сообразил, что может выполнить то, что задумал, и даже с меньшим риском. Он действительно отправился в Хоктон в пятницу вечером. Но, когда его родители заснули, выскользнул из дому и вернулся в Лондон на машине, взятой напрокат. Тем временем его сообщница послала от его имени телеграмму Веронике. В ней Дональд сообщал, что ему удалось освободиться, и назначал Веронике свидание на вокзале Ватерлоо.

Бет слабым голосом спросила:

— Вы говорите… сообщница?

— Да, мисс Конноли. — Генри в упор посмотрел ей в глаза. — Сообщница, которая, видимо, не понимала, что она делает. Надеюсь, хоть теперь она поняла.

— А что было потом? — нетерпеливо спросила Марджори, недовольная паузой.

***

— А потом Вероника поспешила на свидание. Дональд встретил ее и уговорил поехать в Порчестер на машине. Едва они ушли со станции, он, наверное, предложил выпить где-нибудь кофе и всыпал снотворное в ее чашку. В машине Вероника потеряла сознание. Дональд поспешно довез ее до уединенного места в Эссексе, неподалеку от своего дома, а затем задушил ее, а тело спрятал. Он мог смело рассчитывать, что ее еще долго не найдут. И лишь потому, что некоторые подозрения заставили нас поднять на ноги всю эссекскую полицию, ее… Но не буду вдаваться в подробности. После убийства Маккей отправился в местный бар, где преспокойно развлекался — метал стрелы. К обеду он вернулся домой. Накануне Дональд предупредил родителей, что собирается встать рано, и, поверив ему, они сказали полиции, что он именно так и сделал. Не лгали они и тогда, когда говорили, что Дональд провел с ними весь уик-энд. Они действительно верили в это.

— Следует ли из этого, инспектор, — судя по голосу, Майкл Хили оживился и повеселел, — что и Элен убил Дональд Маккей?

— Думаю, что это несомненно, мистер Хили.

— Надеюсь, вы его скоро схватите?

— Конечно.

— Но зачем, инспектор, — впервые заговорил Горас Барри, — зачем этот Маккей убил мисс Элен и мисс Веронику?

— В этом вся суть дела, — сказал Генри. — Он умный парень, очень ловкий, он даже сам навел меня на мысль, что слухи об Элен, которые мне тут передавали, распространяли для отвода глаз, чтобы отвести подозрения от кого-то другого. Я только не сразу догадался, что Дональд и есть тот другой. Он влюбился в Элен, но она его отвергла, сказав, что любит другого. И он решил лучше убить ее, чем потерять. Были тут еще кое-какие обстоятельства, которые помогли мне догадаться… Человек, способный изобрести такую ситуацию, когда вымышленный роман, о котором все знают, прикрывает другой, по всей вероятности, исходил из собственного опыта. Так оно и оказалось. Дональд ухаживал за Вероникой, чтобы скрыть свою страсть к Элен. Ну а Вероника была догадливой девочкой. Ей удалось узнать некоторые факты насчет убийства Элен. Правда, кто убийца, она так и не узнала. И, несмотря на мои предупреждения, поделилась с Дональдом своими догадками, подписав этим свой смертный приговор.

— А что же она обнаружила? — ко всеобщему удивлению, это спросила Рэчел Филд. — И какое отношение это имело к моему чемодану?

— У меня нет возможности все вам объяснить. Подробности вы узнаете во время суда. Я же рассказал вам лишь то, что, по моему мнению, вам следовало узнать… А теперь, я думаю, можно начинать показ.

Марджори Френч поежилась.

— Бедная девочка, — вздохнув, произнесла она. — Инспектор, мне кажется, нужно попросить мистера Найта отложить демонстрацию его коллекции.

— Дорогая мисс Френч, — Генри был тверд и спокоен, — мне и в голову не приходило, что надо откладывать показ. Это было бы совершенно несправедливо по отношению к мистеру Найту. И Вероника, будь она жива, конечно, огорчилась бы. Вы все помните, как ответственно она относилась к своим обязанностям. Да и, наконец, давайте скажем честно: в глубине души никто из нас не верил, что ее найдут живой…

Генри довольно скоро удалось, настоять на своем. Николас Найт, взволнованный и потрясенный, даже не сделал попытки вернуться за черный занавес, в ателье. Он остался в зале вместе с сотрудниками «Стиля». Его секретарша — уже знакомая нам блондинка — задернула черные шторы на окнах и включила мощные софиты. Эта идея — устраивать театральную подсветку — была впервые осуществлена Найтом несколько лет назад и с тех пор стала традиционной на его показах.

Зрители, потрясенные рассказом Генри, молча заняли свои места. Послышалась мягкая музыка. Блондинка поднялась на сцену. В руках у нее был список:

— Номр эдин, — возвестила она нараспев. — Парк Лейн. Девушка по имени Рене, хорошенькая и хрупкая, выпорхнула из-за занавеса, сделала пируэт и засеменила вдоль помоста, через каждые несколько шагов останавливаясь и грациозно поворачиваясь. На ней был темно-синий весенний костюм и изумрудно-зеленая гофрированная блузка. Зрители раскрыли блокноты, мелькнули карандаши. Снова началась работа, и трагедия Вероники Спенс отступила на задний план.

— Номр два. «Пэра сирени».

Из-за занавеса выскользнула китаянка, грациозно повернулась перед публикой в сиреневом бархатном костюме и огромной белой шляпе. Раздался легкий всплеск аплодисментов.

— Номр три. «Жженый сэхар».

Демонстрация шла своим чередом. Костюмы и пальто уступили место весенним платьям. Все модели имели успех, и атмосфера постепенно, потеплела. Аплодисменты раздавались все чаще. По мнению специалистов, Николас Найт наконец-то добился своего: его модели могут стать заметным явлением в предстоящем сезоне.

— Номр двэдцать всьмой. «Обэрванец».

Снова возникла Рене, в розовом шифоновом платье, подол искусно подрезан зубцами. Наряд, напоминающий о лохмотьях Золушки. Аплодисменты долго не смолкали. Найт доказал, что он почти не уступает парижанам. Генри, впрочем, заметил, как в полутьме Тереза наклонилась к Марджори и что-то ей прошептала. Та угрюмо кивнула.

Напряжение постепенно спадало, зрители с удовольствием следили за показом. Генри совершенно правильно предугадал, что многие из сидевших в салоне сейчас, когда бремя подозрения было снято со всех, почувствовали огромное облегчение.

Пошли вечерние платья.

— Номр семьдесят эдин, «Незэбудка».

Мерцание голубой и серебряной парчи возникло на помосте под восторженные хлопки присутствующих.

Программа приближалась к концу. Перед появлением последней модели — подвенечного платья, которым по традиции заканчивали показ, огни были притушены.

— Номер семьдесят пять. «Сладкая тайна».

Из-за черного атласного занавеса, освещенная единственным юпитером, выплыла фигура, окутанная легчайшим белоснежным облаком. На голове — венок из цветов померанца, длинная вуаль прикрывает лицо. Последовал бурный взрыв оваций.

Казалось, девушка плывет по дорожке в волнах призрачного света. Потом она остановилась и неожиданно озорным жестом отбросила с лица вуаль.

Это была Вероника.

Мгновение в зале стояла мертвая тишина, которую нарушали лишь звуки мендельсоновского «Свадебного марша». В полутьме Вероника проскользнула к дальнему концу помоста. Лицо ее было спокойно и сосредоточенно.

Вдруг раздался пронзительный крик:

— Не подходи ко мне!.. Уйди!.. Уберите ее! Она мертвая… Мертвая. Слышите вы!

Генри вскочил и откинул шторы. Комнату залил яркий дневной свет. Кричал Николас Найт. Он сидел, закрыв лицо руками, будто хотел спрятаться от Вероники, которая неумолимо приближалась к нему. Когда она грациозно спустилась с помоста и направилась к сотрудникам «Стиля», охваченный суеверным ужасом Николас отпрянул назад. Но Вероника обратилась не к нему, а к сидевшей рядом с ним Терезе Мастере. Она вытащила из букета цветов небольшой пузырек с бесцветной жидкостью и протянула Терезе.

— Я вернулась, чтобы передать вам это, мисс Мастере, — сказала она. — Ведь мисс Пэнкхерст именно это просила вас привезти ей из Парижа. Мисс Филд вам все объяснит. Мне она уже рассказала это, когда я помогала ей укладывать вещи в отеле.

Того, что произошло вслед за этим, никто, кроме Генри, не ожидал. Найт вскочил и в приступе истерической ярости кинулся к Рэчел.

— Так ты обманула меня, сука! — взвизгнул он. — Делала вид, что ты ее убила… А сама работала на них!.. Ты предала меня… Ты… — задохнувшись от бешенства, он повернулся к Генри. — Вот — убийца! Это она убила Элен Пэнкхерст! Я могу это доказать! Могу…

Рэчел Филд встала. Она была совершенно спокойна и смотрела на Николаса с бесконечным презрением, но в то же время почему-то с нежностью. Она сказала:

— Дурачок ты, Ники, дурачок!! Как же ты сразу не понял — они нас просто ловят.

Прежде чем Николас успел ответить, раскрылись двери, ведущие в коридор, и салон заполнили темно-синие мундиры.

Генри громко произнес:

— Рэчел Филд и Николас Филд, он же Николас Найт, я арестую вас за преднамеренное убийство Элен Пэнкхерст. Предупреждаю: все, что вы скажете, будет…

Конца фразы никто не расслышал. Рэчел бросилась к Генри, как разъяренная тигрица.

— Это все я! — кричала она. — Оставьте Ники в покое! Он к этому не причастен! Это я… Я одна!

Две женщины в полицейской форме с трудом ее оттащили. Николас, когда его вели по лестнице к ожидавшей внизу полицейской Машине, истерически рыдал.

— Ой, дядя Генри, как все это страшно! — Вероника, до сих пор вполне спокойная, была потрясена. Она бросилась к Генри на шею и залилась слезами.

Генри ласково похлопал ее по спине.

— Ну, успокойся, моя девочка. Все уже кончено. Ты молодчина, я горжусь тобой.

И только тут, наконец, из-за занавеса робко выглянул измученный и бледный Дональд Маккей. Генри осторожно снял руки племянницы со своей шеи и подвел Веронику к Дональду.

— Думаю, — сказал он, улыбаясь, — вы ее лучше утешите, чем я. Дайте ей хорошенько выплакаться, а потом заставьте выпить чего-нибудь покрепче.

— Я так и сделаю, сэр, — ответил Дональд. Вероника не протестовала. Она лишь крепче прижалась к Дональду, когда он взял ее на руки и вынес из салона.

Генри повернулся к Майклу и Терезе. Потрясенные, они сидели молча, взявшись за руки.

— Теперь вы можете ехать домой, — сказал он. — Вам больше не о чем тревожиться.

— Но… — начала Тереза.

— О, я совсем забыл. У Эльвиры кое-что есть для вас… Эльвира!

Безмятежно улыбаясь, к ним приблизилась блондинка, секретарша Найта. В руках у нее был увесистый конверт с надписью: «Фотографии. Обращаться осторожно!»

— Эльвира считает, что все они здесь. В будущем я бы советовал и впрямь осторожнее обращаться с такими вещами, как рекомендует эта надпись. — Он вручил конверт Майклу. — А теперь, если мисс Френч не возражает, я посоветовал бы вам отправиться домой и отдохнуть.

Тереза встала.

— Не знаю, как благодарить вас, — обратилась она к Генри. — Пошли домой, Майкл.

Майкл покорно последовал за ней. Инспектор Тиббет смущенно взгромоздился на сцену.

— Дайте-ка еще света, Эльвира, — попросил он. Блондинка-секретарша томно отдернула шторы, и Генри обратился к публике, едва начавшей приходить в себя.

— Леди и джентльмены, — произнес он. — Не знаю, как уж извиниться перед вами за то, что вам пришлось сегодня пережить. Прошу вас лишь поверить мне — это была единственная возможность уличить двух опасных преступников. Думаю, не стоит объяснять, что обвинение, которое я выдвинул здесь против мистера Маккея, было чистейшей выдумкой. Он не только ни в чем не виноват, но во многом помог нам. Так же, как и другие сотрудники «Стиля»… — Он улыбнулся Марджори. — Не говоря уже, о моем друге Эльвире, я бы без нее пропал.

Эльвира расплылась в улыбке.

— Ах вы так льстите мне!

Глава 15

В этот вечер Генри добрался до дома лишь после десяти, но вся квартира была празднично освещена. Эмми разливала вино. Отмечали два события — воскрешение Вероники из мертвых и ее помолвку с Дональдом Маккеем. Все были в приподнятом настроении, и Генри с трудом сумел придать своему голосу должную суровость.

— Надеюсь, вам обоим стыдно? — обратился он к племяннице и ее жениху.

— Стыдно? — возмущенно воскликнула Вероника. — Вот это мне нравится! Да без нас вы бы их ни за что не поймали! — Она подпрыгнула на диване и торжественно провозгласила:

— «Манекенщица разгадывает тайну убийства». «Мы были в тупике, — признал старший инспектор Тиббет из Скотланд-Ярда…»

— Ни в каком тупике мы не были, — с досадой отмахнулся Генри. — И твоя нелепая затея пригодилась нам лишь потому, что я взял дело в свои руки.

— Генри, — нежно, но решительно сказала Эмми, — может быть, ты объяснишь все Джейн, Биллу и мне? Ронни болтает что-то несусветное о парижских «toiles», невидимых чернилах и роговых очках.

— Вы понимаете, — вмешалась Вероника, — я ведь не знала, кто это… Не знала — кто второй. Вот почему…

— Знаешь что, Ронни, — остановил ее Генри. — Давай-ка я лучше сам все расскажу. Ошибусь — поправишь.

— Это уж будьте покойны!

— И надеюсь, мне никогда больше не придется вести расследование в вашей среде.

— Почему, дядя Генри? Мы все такие милые. А некоторые даже и смышленые, — она взъерошила Дональду волосы.

— В том-то и беда, — сказал Генри. Он выпил рюмку, сел и продолжал:

— Так с чего же мне начать? Я думаю, с романа Годфри Горинга и покойной Элен.

— Кого, кого? Мистера Горинга? — Большие глаза Вероники округлились от изумления. — А я-то думала, что это Майкл…

— Так считали, почти все, — ответил Генри. — И лишь немногие знали все. Я вскоре заподозрил, что Марджори, Горинг, супруги Хили и, может быть, Патрик Уэлш договорились ввести меня в заблуждение.

— Тетушка никого не может ввести в заблуждение, — насмешливо сказала Вероника.

— Да, как выяснилось, он не участвовал в сговоре. Элен слишком хорошо его знала, чтобы доверить ему правду. Ей очень хотелось поделиться с ним, и она ему все рассказала, но, опасаясь, что он проболтается, она не назвала имени человека, которого она полюбила. И Тетушка поверил, что это Майкл.

— А вот я не сомневался, что не Майкл, а Горинг, — сказал Дональд.

— Ах ты, лгунишка! — нежно осадила его Вероника.

— Они уже давно любили друг друга, — подтвердил Генри. — В Элен он нашел все, чего недоставало его жене, — деловое чутье, аккуратность, ум. Но зато у Лорны были деньги. Именно ее средства спасли от краха «Стиль». К тому же она женщина пылкая, ревнивая и обожает своего мужа. Справедливости ради должен заметить, что Элен и Горинг вели себя на редкость честно. Между ними не было связи — в обычном смысле слова. Они просто любили друг друга и надеялись пожениться, когда Горинг почувствует, что упрочилось финансовое положение журнала. Он и Элен проводили вместе почти все вечера в его городском доме. Все шло спокойно, пока в квартире у Элен не поселилась Олуэн. Очень скоро Элен поняла, что ей придется выдумать какую-нибудь историю, чтобы объяснить соседке, где она пропадает по вечерам. Об их романе знали только Майкл и Тереза. Они охотно согласились служить Элен прикрытием и подтвердить, что она проводит с ними вечера. Никто не мог предвидеть, что Олуэн как школьница влюбится в Элен и станет ревновать ее к семейству Хили. Когда же Олуэн случайно узнала, что Элен не бывает у них, — она пришла к заключению: Элен и Майкл — любовники. И чтобы прекратить эту мнимую связь, стала кричать о ней на всех перекрестках. Это поставило Элен, Горинга и супругов Хили в весьма неудобное положение. Но они отнеслись к ситуации с юмором. Майкл давно пользовался репутацией волокиты — вот и прекрасно, решили они, пусть все думают, что он добавил и Элен к списку своих побед… Но несколько месяцев назад Горинг стал жаловаться на здоровье, и Элен заставила его показаться онкологу. Они были у него вместе, назвав себя мистером и миссис Додсон. Этого доктора мне удалось разыскать, и он сообщил мне свой диагноз: Горинг умирает от рака. Ему осталось жить меньше года. По требованию Элен врач открыл ей всю правду. Горингу же он сказал, что у него язва желудка, и велел соблюдать диету.

— Ну а почему ты догадался, что это не Майкл, а мистер Горинг? — задала вопрос Эмми.

— Я человек строптивый. Когда все начинают что-то вбивать мне в голову, мне это кажется подозрительным.

— Выходит, просто из упрямства? — спросила Вероника.

— Не только. Был и более серьезный довод — Майкл очень странно вел себя, когда я сообщил ему, что Элен была беременна.

— Беременна? А это правда?

— Нет. Но тогда я считал, что правда. Я сказал об этом Майклу, и он был потрясен. Он справедливо полагал, что Элен и Горинг не были близки. Но когда я обрушил на него эту новость, что ему оставалось делать? Он во что бы то ни стало должен был выгородить Горинга. Ведь скандал, коснувшийся директора-издателя, ставил под угрозу существование журнала. И Майкл все взял на себя. А вслед за тем я узнаю, что Элен вообще не знала мужчины. Объяснить поведение Майкла можно было лишь так: он кого-то прикрывает. Но кого? Ответ я узнал, когда доктор мне сказал, что «мистер Додсон» соблюдает диету. Единственный человек, который твердо придерживался диеты, был мистер Горинг. Кроме того, я знал, что мистер Горинг женат, жена его богата и он от нее зависит. Я видел также, как потрясла его смерть Элен.

— Мне ужасно жаль мистера Горинга, — озабоченно сказала Вероника. — Что же теперь с ним будет?

***

— Его жена, — ответил Генри, — вовсе не такая легкомысленная и бесчувственная, как считают многие. Она по-своему предана ему. Ее тоже тревожило его здоровье, хотя она и подозревала о его романе с Элен. Я сообщил ей кое-какие сведения, благодаря которым при желании она могла найти врача, лечившего Горинга. Я предупредил и доктора, что она может его разыскать. Она это уже сделала. На следующей неделе Лорна Горинг собирается увезти мужа в морское путешествие вокруг света.

— Все это очень интересно, — заметила Эмми, — но ничуть не, приближает нас ни к убийству Элен, ни к невидимым чернилам, ни…

— Простите, но мне надо было объяснить вам всю предысторию. Иначе вы не поняли бы последующих событий, тем более — тут все взаимосвязано… Как была убита Элен, мы знали с самого начала. Но никто не мог понять — почему? Наибольший интерес с этой точки зрения представлял чемодан Рэчел Филд. Кто-то обыскивал его в невероятной спешке, выбрасывая вещи прямо на пол. Нашел ли этот человек то, что искал? Пропало ли что-нибудь, из чемодана? Как будто нет… Меня осенило только после похорон, когда добрейшая миссис Сэдж заговорила…

— Об оберточной бумаге! — торжествующе вскрикнула Вероника.

— Ты испортила мне весь рассказ! — рассердился Генри.

— Я ничего не понимаю, Генри, — впервые робко вмешалась сестра Эмми — Джейн. — Ведь все обычно пользуются оберточной бумагой, когда укладывают вещи, верно?

— Конечно, верно, — согласился Генри. — А тем более такая аккуратная особа, как мисс Рэчел Филд. Ронни говорила мне, что в отеле у нее вся кровать была завалена оберточной бумагой. И ни кусочка бумаги не оказалось на следующее утро в кабинете Элен. Получалось, что Элен убили только для того, чтобы взять из чемодана Рэчел Филд оберточную бумагу. И Рэчел что-то об этом знала. Иначе почему она не сказала мне, что исчезла оберточная бумага? Затем обнаружилось следующее: на совершенно чистом листе, найденном в квартире Элен, вдруг появилась какая-то запись. И тут я вспомнил, как Эмми кроила юбку…

— Ты говоришь загадками, Генри, — огорчилась Джейн. Фермер Билл, ее муж, давно уже спал на диване. Как бы подкрепляя сделанный женой упрек, он громко захрапел.

— К этому времени, — продолжал Генри, — я уже кое-что знал о жизни у законодателей моды. Знал, что «toiles» — точные копии моделей, сделанные из бумажной ткани, можно купить в Париже по очень дорогой цене. Знал, что некоторые торговцы одеждой и художники-модельеры — особенно Николас Найт — демонстрировали модели, явно сделанные по парижским «До-Пев», но «toiles» эти не покидали Парижа. Я знал также, что похитить из ателье «toiles» невозможно. Как же их похищают? Я спросил себя, что можно вынести из мастерской, не вызывая подозрений? Ответ был очевидец — только оберточную бумагу! Тогда я вспомнил, как Эмми кроила по бумажной выкройке, и прозрел.

— Погоди, Генри, — остановила его Эмми, — я, конечно, не сыщик, но в шитье кое-что понимаю. Ты что же думаешь, кто-то вырезал выкройку по «toile», сделал на ней все пометки и преспокойно все это вынес?

— Нет, Эмми, этого я не думаю. «Toiles» выносили из мастерской в виде абсолютно чистых листов оберточной бумаги. В эти листы заворачивали платья, которые фотографировали для «Стиля».

Эмми хлопнула себя по лбу.

— Невидимые чернила!

— Вот именно, — ответил Генри. — Им нужно было лишь иметь каково-то сообщника у каждого модельера. Нам известно, например, что у Монье одна из служащих под каким-нибудь предлогом задерживалась на работе допоздна и бесцветными чернилами переносила выкройку «toile» и все пометки на чистые листы оберточной бумаги. Затем в эту совершенно чистую на вид бумагу заворачивали платья, которые фотографировали для журнала «Стиль». Рэчел Филд брала в ателье эти платья — это было ее обязанностью — а возвращала их уже в другой бумаге, без пометок. В помеченные же листы она упаковывала свои собственные вещи. Благополучно вернувшись домой, она отсылала эти листы Николасу Найту, которому оставалось лишь подержать их перед электрическим камином, чтобы все линии и пометки проступили на бумаге. Конечно, за один раз он мог получить лишь несколько «toiles». Другие свои копии он кроил по фотографиям. Так он утверждал, и это, в общем-то, верно, да только вот фотографии Найт получал, прежде чем их разрешалось публиковать. Откуда он их брал? Увидев на его столе фотографию Ронни на Эйфелевой башне, я понял — снимки он получает из «Стиля». Накануне вечером Майкл Хили отослал своего помощника домой и печатал фотографии сам. Из редакции Майкл вышел с портфелем. Казалось очевидным, что не кто иной, как Майкл, снабжает Найта фотографиями. Вспомнив некоторые намеки Найта, я решил, что он шантажирует Майкла. Так оно и оказалось: когда я спросил его прямо, Майкл признался, что когда-то, давным-давно, он был замешан в одной некрасивой истории, и Найт грозит рассказать об этом Терезе. Тогда я убедил Майкла разрешить мне посвятить во все Терезу, и после разговора с ней сообщил ему, что все в порядке и он может успокоиться.

— Постой-ка, — перебила Эмми. — у меня уже голова идет кругом. А ты еще даже не объяснил, почему же убили Элен и кто украл оберточную бумагу…

— Никто ее не крал. Ее взял тот, кому она принадлежала.

— Снова загадки! — довольно резко вставила Джейн.

— Это самое трагичное во всей истории. Найт утверждаете и я склонен ему верить, что он больше не собирался грабить парижских модельеров — это был последний раз. Он уже прочно стоял на ногах, а сегодняшний показ был прямо-таки триумфальным. Он необыкновенно талантлив, но слишком уж быстро хотел добиться успеха.

— Чего я все-таки не понимаю, — сказал Дональд, — это какое отношение имеет он к Рэчел Филд.

— Это ставило в тупик и меня, пока я не начал снова просматривать все показания. Тут я обнаружил, что Найт лгал, утверждая, будто не встречался с мисс Филд прежде. Все говорили, что у Горинга он за весь вечер и, близко к ней не подошел… Но, собираясь отвезти Барри домой, он предложил ему прихватить и мисс Филд, которая «живет в тех же краях». Значит, он знал ее и знал, где она живет. Знал и отрицал это. Почему? Я вдруг вспомнил, как он перепугался, когда я сказал ему: «Я пытаюсь воссоздать картину подлинных взаимоотношении между некоторыми людьми». И тогда я подумал: уж не родственники ли они? Может быть, брат и сестра? Я послал агента в Соммерсет Хауз проверить это по архивам. И в самом деле, Николас Найт лишь несколько лет назад взял себе это имя. Раньше его звали Николас Филд. — Генри помолчал. — Они родились в респектабельной, но обедневшей семье. Самый опасный сорт людей — познавших богатство, а затем лишившихся его. Рэчел на восемь лет старше Николаев. После смерти родителей она сама воспитала его, помогла встать на ноги. Он был ее кумиром. Узнав, что он хочет стать модельером, она пошла работать в «Стиль», чтобы заниматься тем же делом, что и он. Ею все больше овладевала навязчивая идея: Николасу нужен свой салон, самый фешенебельный в Лондоне. Он должен сделать себе имя, Николас в принципе не возражал, но понимал: на это уйдут годы тяжкого труда. Тогда Рэчел придумала план похищения парижских «toiles», и Николас с радостью ухватился за эту мысль. Но отныне между братом и сестрой не должно было быть ни малейшей связи. Он изменил имя. Они виделись только в случае крайней необходимости. Рэчел снабдила его деньгами, чтобы он мог открыть салон. Дальше сделали свое дело краденые парижские модели. Николас заключил контракт с фирмой «Барри-мода», успех был уже близко. И вдруг все пошатнулось.

— Что же произошло? — спросила Эмми.

— Сначала поползли нехорошие слухи, затем начались скандалы с обманутыми заказчиками. Горинг догадывался, что происходит, и хотел покончить с этим мошенничеством. Но ему трудно было что-либо выяснить, и он попросил Элен помочь ему. Она же, в свою очередь, обратилась к Патрику, который лучше ее разбирался в свойствах симпатических чернил. Письмо, которое я нашел у нее на бюро, предназначалось не для портнихи, а для Горинга. К письму был прикреплен лист бумаги, на котором Элен написала несколько слов чернилами, проявляющимися под действием тепла. В письме говорилось, что это такие чернила, которые можно достать в Париже, но что она попросила Терезу привезти ей образец.

— А покупала их я! — радостно сообщила Вероника. — Я их купила, отдала мисс Мастере, а потом…

— …они исчезли из ее чемодана. Видимо, Элен, зная, что чернила там, взяла их и поставила к себе на стол. Это решило ее судьбу… Это и еще одно: Элен случайно открыла чемодан Рэчел, оттуда вывалилась оберточная бумага, и когда Элен включила электрокамин…

— Генри! Нельзя ли помедленней, — взмолилась Эмми.

— Хорошо. Вернемся к вечеринке у Горинга. Патрик выпил больше чем следовало. Он терпеть не может Найта и, чтобы его допечь, ляпнул что-то вроде: «Нам с Элен известны ваши замыслы». Это испугало Найта. Как только он высадил Барри, они с Рэчел принялись совещаться. Найт сказал, что нужно тотчас сжечь бумагу и уничтожить улики. Рэчел пришлось признаться, что бумага все еще у нее в чемодане, а чемодан в редакции, в комнате у Элен. Тогда Найт потребовал, чтобы она немедленно забрала чемодан. Что тут особенного? Она войдет к Элен и скажет, что пришла за чемоданом. Они вернулись на Эрл-стрит. Рэчел вошла в редакцию, — открыв дверь своим ключом, а Николас отправился домой..

В редакции было темно и тихо, только в комнате Элен горел свет и стучала машинка. Элен была поглощена работой, если она и слышала, как стукнула дверь лифта, то решила, вероятно, что это Олуэн вернулась за чем-либо. Рэчел подошла к двери и остолбенела. Чемодан открыт, оберточная бумага высунулась, и на ней ясно видны все линии и пометки, проступившие из-за включенного электрокамина. А на столе у Элен — бутылочка купленных в Париже невидимых чернил. Мне-то кажется, Элен тогда еще не заметила, что произошло с бумагой. Но она, несомненно, увидела бы это утром. Рэчел поняла: игра проиграна. Годы борьбы, обманов и интриг потеряны понапрасну. Годы, потраченные на то, чтобы сделать Николаса богатым и знаменитым… Неужели все это должно окончиться позором и тюрьмой? Вот тут-то она и вспомнила о термосе и циане. Она тенью проскользнула по коридору, налила яд, тщательно вытерла термос и спустилась по лестнице. Потом, наверное, из телефонной будки во дворе она позвонила Николасу и сказала, что ему нужно сделать. Окно его спальни расположено прямо против кабинета Элен. Оттуда он должен наблюдать за нею. Как только она умрет, он перебежит улицу, откроет дверь ключом, который передаст ему Рэчел, и, войдя в редакцию, заберет оберточную бумагу и пузырек с чернилами. Ключ потом пусть выбросит. Им временно придется избегать каких-либо контактов, и он не сможет вернуть его Рэчел, Об исчезновении ключа она заявит поздней, когда все успокоится. Надо отдать Найту справедливость, он выполнил все точно, только чересчур поспешно. Нервы не выдержали: он второпях вытащил бумагу, а все остальное просто бросил на полу. Но педантичная Рэчел ужасно рассердилась, увидев, как неловко он все проделал — ведь этим он привлек внимание к ее чемодану. Если бы он снова уложил его и запер, мы так никогда и не выяснили бы правды.

— А откуда вы все это знаете, дядя Генри? — не выдержала Вероника. — Они признались?

— Кое-какие подробности они добавили. Но о главном я сам догадался. Рэчел выдала себя.

— Как?

— Она должна была заявить о пропаже ключа. А ей пришлось сказать, что она этого не заметила… Но я не мог в это поверить — ключ был в общей связке — большой, тяжелый… Затем мне показалась подозрительной ее растерянность, когда я сказал: убийца возвращался, чтобы обыскать чемодан. Она ведь знала уже, что в ее чемодане кто-то рылся, видела разбросанные вещи. Ее другое испугало. То, что мне известно: убийца входил в здание позднее. Теперь я чувствовал, что напал на след, и она знала это. Не хватало только доказательств. Выкройки сожжены, чернила вылиты… а без прямых улик нельзя составить обвинительное заключение. Вот тут-то и вмешалась моя очаровательная, но глупенькая племянница… — Он повернулся к Веронике:

— Будешь продолжать?

— И ничего не глупенькая, — отрезала Вероника, — а очень даже толковая. Мисс Мастере поручила мне купить эти чернила… Она ведь и сама не знала, для чего они нужны. Мне тоже в голову не приходило, что они как-то связаны с убийством. Потом вдруг я вспомнила, как в прошлом году; сразу после выставки парижских коллекции, видела у Найта в ателье — он тогда кроил одно из своих «парижских экстра» — листы оберточной бумаги с этими чудными чернильными пометками. Тут-то я смекнула, что к чему. Хотела рассказать дяде Генри, но он был ужасно противный и не позволил мне рта раскрыть. Ну я и подумала: «Хорошо же. Вот возьму и сделаю все сама!» Вернее, не сама, а вместе с Дональдом.

— Вернее, втянула в эту историю бедного мальчика, — уточнила мать. (Она не зря воспитала четырех красивых дочек.)

— Но он не испугался. Да, мой хороший?

Он смотрел на нее так, что было ясно: он не испугается ни самого черта, ни пожара, ни наводнения, лишь бы быть с ней вместе.

— Ну вот, — Вероника снова стала серьезной. — В том, что Найт замешан, я не сомневалась! Но у него должен быть сообщник — ведь сам он не ездил в Париж. И я вот что придумала: стала болтать у него в ателье и повсюду, что знаю его тайну. А в модных домах сплетни мигом разносятся. Потом я решила исчезнуть. Думаю: спрячусь где-нибудь в безопасном местечке, а Дональд, как ястреб, будет следить за квартирой Найта и узнает, кто сообщник. Тот непременно явится к Найту, когда разнесется слух, что я исчезла. Ведь каждый из двоих будет считать — что второй принял меры.

— Мне редко случалось слышать о более глупой затее, — заметил Генри. — Неужели тебе не приходило в голову, что после твоего исчезновения Найт и его сообщник и вовсе прекратят общение между собой? Когда я обнаружил бедного Дональда на тротуаре против окон Найта…

— Я заплатил цветочнику десять фунтов, чтобы он уступил мне место, — мрачно вставил Дональд.

— Ну не чудо ли он? — проворковала Вероника. — И ни разу не пожаловался. Уж не знаю, глупая ли наша затея, но она удалась.

— Лишь после того, — возразил Генри, — как дело взял в свои руки более здравомыслящий человек. Впрочем, расскажи, как это ты исчезла?

— Сперва мы выбрали Порчестер. Потом у Дональда заболела мать, и мы придумали новый план, поинтересней. Дональд отправился в Эссекс в пятницу, вроде как подготовить почву. В пятницу вечером я сама себе послала телеграмму. На почте я вела себя как можно подозрительней… Надеюсь, телеграфист меня запомнил: я старалась изо всех сил. Разве что не стояла на голове.

— Он не голову твою запомнил, а ноги.

— Слушайте дальше. Телеграмма пришла в субботу утром, и я показала ее Нэнси. Потом я намазалась парижской косметикой, раскрасилась, как индеец перед боем, да еще надела красное пальто, — чтобы уж всем в глаза бросаться. Держу пари, таксист меня тоже запомнил!

— Это точно, — сказал Генри.

— Потом я приехала на вокзал Ватерлоо и сразу в туалет. Заперлась в кабинке и там переоделась в свой старый синий костюм, нахлобучила шапку из кролика, стерла всю свою краску, навела огромные роговые очки. Дональд их купил мне накануне.

— Так это ты была? — спросил Генри.

— О чем вы?

— Есть один милый старый джентльмен, перед которым Скотланд-Ярду надо будет извиниться. Он клялся, что ехал с тобой в поезде метро, и подробно описал, в чем ты была одета. Но мы ему не поверили.

— Он, наверно, решил, что вы просто тупицы.

— Ну, не такие уж тупицы, — сказал Генри. — Я-то понял, что ты переоделась в кабинке и исчезла намеренно… Ты и волосы распустила, верно?

— Откуда вы знаете?

— Там всюду валялись твои заколки, и я нашел бумажную салфетку, вымазанную этой страшной коричневой помадой. Был и еще один довольно странный факт: все заметили, как ты входила, и никто не видел, как ты вышла.

— Я это классно все придумала, — похвасталась Вероника. — С вокзала я поехала в метро на Ливерпуль-стрит, потом поездом в Хоктон и очень мило провела уик-энд с Дональдом и его родителями. Они такие славные…

— Ну а когда начался весь этот шум: газеты, телевидение?..

— Они меня не узнали, — радостно сообщила Вероника. — По этим фотографиям из «Стиля» никого нельзя узнать. Ну и я сама, конечно, старалась, чтобы газеты не попадались им на глаза. Но к тому времени, как вы им позвонили, они уже начали что-то подозревать.

— Так ты им звонил? Значит, ты знал, что она там прячется? — Джейн была потрясена.

— Что она прячется, я понял еще на вокзале. А догадаться где, было проще всего.

— Дядя Генри так разозлился. Я думала, телефон взорвется. Потом явились полицейские из Челмсфорда — такие симпатяги — и уволокли меня. Мы сразу позвонили дяде в Скотланд-Ярд, что едем. Вихрем рванули в Лондон, сирена ревет, а я, чтоб не увидели, сижу на полу в машине, и еще ковриком меня прикрыли. Так здорово. Когда мы добрались до Скотланд-Ярда, дядя Генри спросил, знаю ли я Эльвиру, секретаршу Найта, он, оказывается, с ней договорился, и она проводит меня по черной лестнице, по той самой, что идет из ресторана. Дядя велел мне взять пузырек чернил и засунуть его в букет. А потом объяснил, что надо говорить, что делать. Ну… вот и все.

— Мне многие сегодня помогли, — продолжил Генри. — Эльвира прелесть что за девушка… Марджори Френч заставила своих сотрудников прийти пораньше. Это она так устроила, что явилась и Рэчел Филд. Ведь Рэчел почти никогда не ходила на демонстрации моделей. Я не думал, что придут Патрик и Майкл. Но Марджори упросила Патрика, сказала, что при нем будет чувствовать себя спокойнее. А он где-то обедал вместе с Майклом и заодно прихватил и его. Так мы и разыграли наш небольшой спектакль. Я верно рассчитал: нервы у Найта не выдержали. Но что мы делали бы, если бы столкнулись с двумя такими противниками, как Рэчел?

Он вдруг почувствовал, что его не слушают, и поднял голову. Дональд с Вероникой целовались. Похоже, им было не до него. Все остальные спали.

— Ну и отлично, — сказал Генри. — Пойду-ка и я лягу.

Content

Специальный парижский выпуск
Патриция Мойес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15