Белоцветов Николай Николаевич

Небесный хор

НИКОЛАЙ БЕЛОЦВЕТОВ. НЕБЕСНЫЙ ХОР

Виктор Кудрявцев. «Орфей в преисподней»

Николай Николаевич Белоцветов, поэт и прозаик, переводчик и литературный критик, наконец, философ, убежденный последователь антропософского учения Рудольфа Штейнера, родился 3 (15) мая 1892 года в Петербурге. Учился в немецкой школе, окончил философский факультет Петербургского университета. В эти годы находился под влиянием поэтов — символистов, прежде всего А. Блока. Первая серьезная публикация состоялась в литературном сборнике «Перун» (Пг., 1915), в котором, рядом с произведениями С. Городецкого, Н. Бруни. Б. Верхоустинского и нескольких других авторов, были помешены шесть стихотворений Николая Белоцветова. Некоторые из них, в переработанном виде, вошли позже в дебютный сборник поэта.

Участвовал в Первой мировой войне, награжден Георгиевским крестом. Будучи членом Русского антропософского общества, читал в нем лекции «Религия творческой воли», изданные отдельной книгой (Пб„1915). Кроме того, ряд лекций, прочитанных в 1918 году в Московском отделении Антропософского общества, составил позже «Книгу о русском Граале».

В 1921 году Н. Белоцветов на рыбацкой лодке бежал в Финляндию, откуда перебрался к родителям, оказавшимся в Берлине. Здесь, в этом же году, вышли его книги: «Коммуна пролетарских миссионеров» с подзаголовком «Отрывки из неизданного романа “Михаил”» и «Пути России».

До прихода к власти Гитлера Н. Белоцветов жил в Германии, участвовал в работе берлинского «Кружка поэтов» (1928–1933 гг.), а также рижской литературной группы «На струге слов» (1929–1931 гг.). Печатался в журналах; «Перезвоны», «Числа», «Современные записки», «Русские записки», «Журил содружества», в коллективных сборниках русских берлинцев: «Новоселье» (1931), «Роща» (1932). «Невод» (1933). В 1926 году в берлинском издательстве «Гамаюн» была издана книга: Ангел Силезский «Избранные двустишия из Херувимского Странника» — стихи немецкого поэта-мистика Иоганна Шеффлера (1624–1677) в переводе Белоцветова, в которых, по его убеждению, «глубина мысли и художественность формы сочетается <…> с огромным религиозным напряжением».

В 1930 году в Берлине в издательстве «Слово» вышел первый сборник стихов Белоцветова «Дикий мед», выдержанный в подчеркнуто строгой классической манере. Уже в нем получило свое выражение мистическое мировосприятие автора, которое усиливалось с каждой новой книгой. В рецензии на сборник М. Гофман отмечал: «В его стихах не только нет ничего дикого, но они насыщены вековой культурой и отмечены большим образованным вкусом и большим чувством меры и такта» (газ. «Руль» Берлин. 1930, 30 апреля. Еще один критический отзыв, более взвешенный, появился в парижских «Числах» (1930, № 4) и принадлежал перу редактора Н. Оцупа: «Стихи Белоцветова далеко не равноценны. Но он осторожен в выборе слов, достаточно строг к себе и может дописаться до своего стиля».

В Германии Н. Белоцветов продолжал писать стихи и статьи на русском и немецком, встречался с Р. Штайнером (перевел его книгу «Страж Порога». Дорнах, <1920-е>), читал лекции по философии. В 1932 году выпустил в Риге (изд. автора) брошюру «Духолюбие».

В 1933 году уехал из фашистской Германии в Ревель, затем вынужден был отправиться с женой в Ригу, где ее отец был одним из директоров страхового общества «Саламандра». Н. Белоцветов становится председателем Антропософского общества в Латвии. Близко общается с критиком и публицистом П. Нильским, молодыми почтами Ю. Иваском,

И Чинновым, выпускает под псевдонимом Федор Кроткий «Песню о Григории Распутине» (Рига, <1934>). В 1936 году стихотворения Белоцветова были включены в антологию русской эмигрантской поэзии «Якорь», и в том же году в Риге издан второй сборник его стихов «Шелест». В рецензии на книгу М. Цетлин писал: «Элегическая грусть, певучая и не лишенная нарядности, лучше всего удается Н. Белоцветову» («Современные записки», 1937, № 63). Откликнулись на новый сборник поэта и другие критики, причем не только в Прибалтике, но и в далеком Китае («Рубеж». Харбин — Шанхай, 1937, № 4).

Начавшаяся Вторая мировая война лишила семью Белоцветова всех средств к существованию. В 1941 году он с женой и дочерью вновь уехал в Германию. Уже после их отъезда в риге в 1943 году была издана «Антология русской поэзии, включающая стихи Н. Белоцветова. Трем сестрам и брату поэта удалось перебраться в США, а ему сделать то же самое помешала длительная тяжелая болезнь. 12 мая 1950 года Николай Белоцветов скончался в Мюльхейме, перейдя за три года до этого в католичество.

(Подробнее о жизни поэта в эмиграции: Н. Белоцветов. Дневник изгнания. Frankfurt am Main, 2006).

В 1953 году в парижском издательстве «Рифма» А.Ф, Белоцветовой при участии И. Чиннова издан третий, посмертный сборник стихов «Жатва». В том же году произведения Белоцветова были включены в антологию «На Западе» (Нью-Йорк, 1953). В предисловии к «Жатве» вдова поэта писала о том, что он обладал «…большим певучим сердцем, отзывавшимся на всю боль нашего разорванного мира. Он пел, как Орфей в преисподней». При этом его завораживающая музыка, его орфизм «рождался из подлинно христианского истока». В свою очередь Ю. Иваск в «Новом журнале» в некрологе Белоцветову отмечал: «Многое в его творчестве может быть объяснено антропософскими медитациями… Его поэзии действительно — чистое искусство. В этом его сила, но также и слабость: сила в чистоте тона, а слабость в том, что в слышимой им музыке было мало человеческого. Он всегда пребывал в высших сумерках бытия, где прислушивался не только к ангелам, но и к демонам».

ДИКИЙ МЁД (Берлин, книгоиздательство «Слово», 1930)

Из Гёте

Всё ближе вы, изменчивые тени,

Вы, некогда бежавшие очей.

Окрепшему откроетесь ли зренью?

Пребудете ль, как встарь, в любви моей?

Всё ближе вы! Царите же, виденья,

Сквозите же за дымкой всё ясней!

Как юноша дрожу я, очарован

Явлением волшебного былого.

О, давних дней, о, дней минувших благость!

В вас стольких милых призраков приют.

Старинной, полупозабытой сагой

Любовь и дружба снова восстают.

И снова боль, и пробегать не в тягость

По лабиринтам лжи всю жизнь свою.

Друзья благие, вас я вспоминаю,

Шепчу ушедших близких имена я!

Но внемлют ли, кому зарею ранней,

Зарею лет я песни распевал?

Где вы, друзей приветные собранья?

Где вы, любви ответные слова?

В чужой толпе горит подобно ране

Печаль моя, взрастая от похвал.

А тот, кому звучали эти строки,

Ведь умер тот иль бродит одинокий.

И снова он, давно забытый голод

По тихой, кроткой, ангельской стране,

Нежней, чем ветр над арфою Эола,

Мне веет песнь в невнятном полусне.

О, слезы, слезы! Скорбию тяжелой

Смягчилось сердце строгое во мне.

Всем, что мое, я всем теперь оставлен.

Все, что ушло, мне снова стало явью.

«Я робок, беден и убог…»

Я робок, беден и убог.

В одежде хожу верблюжьей.

Беру только то, что дает мне Бог,

И горстью пью из лужи.

Но есть цветы на горах крутых.

На высочайшем пике.

И пчелы мои облетают их

И мед собирают дикий.

И медом их горьким питаюсь я.

И кажется мне он сладок.

О, мудрая горечь бытия!

О, ключ золотых загадок!

Не обращаю никого —

Не я ли последний грешник! —

Но всем от меду моего

Дарю я с полей нездешних.

«Робок дух мой и тяжел. Горы ему недоступны…»

Робок дух мой и тяжел. Горы ему недоступны.

Дразнят сияньем своим. Мне б не взобраться на них,

Если бы пчелы мои, золотокрылые пчелы,

Не возносились наверх, словно кифара, звеня.

Светлых божеств письмена я в их полете читаю,

Рок свой гадаю по ним, волю богов узнаю.

В рощах блуждая глухих, мел золотой вырезаю,

Что собирают они в дряхлого дуба дупле.

Так и проходит мой день, солнцем любви осиянный,

В сонном гудении пчел, в ласковом блеске высот.

«Как ты горек, золотой мой мед!..»

Как ты горек, золотой мой мед!

Не заесть мне горечи до гроба.

О, как остро, о как больно жжет

Мне мой мед гортань мою и нёбо!

Как горька ты, скорбная земля!

Ты горишь в груди моей и в чреве.

Диким медом голод утоля,

Поклонюсь пчелиной королеве.

Как горька ты, плоть моя, на вкус!

Как горька ты, чаша голубая!

Но в свою я горечь облекусь,

Воспою я скорби, улыбаясь.

«Вопросы, разговоры, споры…»

Вопросы, разговоры, споры,

Табачный, кольцевидный дым,

И сквозь него мои просторы

С туманом нежно золотым.

И я дивлюсь на вешний полог,

На молодой цветущий сад,

И созерцаю пчел веселых,

И отвечаю невпопад.

Но вот случается порою,

Что я нахмурюсь за столом,

Дурную мысль в себе сокрою

И затаюсь в молчанье злом,

И вдруг, подняв глаза, увижу,

Как, угрожающе жужжа,

Закружится все ближе, ближе

Лугов нагорных госпожа.

И тот, к кому всего я боле

Взлелеял в сердце нелюбовь,

Весь передернется от боли

И быстро схватится за бровь.

И, нежное утратив жало,

Забьется жалобно пчела.

Еще немного пожужжала

И, отжужжавши, замерла.

И, чай поспешно допивая,

Я незаметно для других

Ее салфеткой прикрываю,

И обрывается мой стих.

«B звенящей раковине тела…»

B звенящей раковине тела

На незнакомом берегу

Я в песне нежной и несмелой

Твой вещий шепот берегу.

В своих слезах, таких горючих,

Твою я возвращаю соль,

В своих рыдающих созвучьях

Твою я воскрешаю боль.

В руках твоих ропщу и плачу,

Не в силах скорби побороть.

Так тянется мой дух незрячий

К твоим пучинам, о, Господь!

«Есть у Тебя столько весен…»

Есть у Тебя столько весен.

Дашь ли Ты мне одну?

Лик Твой благий так ясен!

Тёмно лицо мое…

Выпью ли я все небо?

Сам ли я в нем утону?

О, Всемогущий, слабо

Робкое сердце мое!

Из Твоего океана

Только одну волну

Выплесни, пеной соленой

Вымой чело мое!..

«Глаза еще закрыты…»

Глаза еще закрыты,

И сон не отлетел,

И дух полузабытый,

Как древо, шелестел.

Был внятен гром полета

И скрип эдемских врат,

И все шептал мне кто-то

Про боль моих утрат.

О, звук невыразимый,

Призывный, вещий звук!

О, если бы могли мы

Откликнуться, мой друг,

О, если бы из рая,

Под скрип эдемских врат

Печально догорая,

Коснулся нас закат!

«О, мир, о, тайнопись святая…»

О, мир, о, тайнопись святая,

Творцом дарованная нам,

Чтобы давали мы, пылая.

Как свечи, контур письменам.

Так пусть же разгорится пламя,

И станут явственны слова,

И письмена проступят сами

На манускрипте Божества.

Друзьям

О, друзья, вы опять со мною!

В серебро небеса одеты.

Весь обласкан я тьмой ночною.

Скорбь истаяла без следа.

После злого дневного света

Вновь тебя я на небе встречу,

Вновь проснусь я, тобой согретый,

Вековечной любви звезда!

Я от страсти земной излечен

О, друзья, вы опять со мною!

Вы как звезды, вселенной свечи,

В час полночный со мной всегда.

«Любовь и осиянность свыше…»

Любовь и осиянность свыше,

И с небом золотая связь,

И все мы любим, все мы дышим,

Святому голубю дивясь!

Луч солнца, долу отклоненный

Привольно реющим крылом,

Лик человека, осененный

Сей благодатью и теплом.

О, как усладна синева

За белизной разверстых крылий,

Что в горнем лете воспарили,

Едва приметные, едва

Приметные, едва, едва…

Осенние строфы

Нет, не до тленного мне лета,

Не до скорбей моей весны,

Когда деревья, как скелеты,

Как мысли классиков, ясны!

Пускай зима ведет к Голгофе,

А летом торжествует плоть,

В бесстрастных схемах философий

Глаголет осенью Господь.

И, слушая Его, давно ли,

Давно ли в поле я сижу,

На золотое богомолье

Давно ль в безволье я гляжу!

Но терпким напоен экстазом,

В голубоглазой полумгле

Встречает вдруг затихший разум

Христа, склоненного к земле.

«Все мимолетно! Ястребом во тьму…»

Все мимолетно! Ястребом во тьму

Вперился острый окрик паровоза.

Я от стекла щеки не отниму.

В ночи я скрою горестные слезы.

О, ночь моя, о, тьма, немая пасть,

Вглотни меня в нутро свое китово,

Дай в пустырях раскатистых пропасть —

Помянет кто Иону несвятого!

Но уж грохочет. За верстой верста.

Роятся искры. Мимо, мимо, мимо…

Все мимолетно! Только пустота

Прочна, как ночь, как смерть, неистребима.

«Да, велика и непреоборима…»

Да, велика и непреоборима

Твоя тоска, когда проходишь ты

По улицам возлюбленного Рима,

По городу великой немоты,

И вновь скорбишь по тем садам Саллюста,

Где ты свои досуги проводил,

Весь уходя в священное искусство,

В глухие волхвования Сивилл.

Но не вотще ль под этой маской новой

Рыдаешь ты над городом своим?

Не воскресить мятежного былого:

Тот кесарь мертв, и умер грозный Рим.

«Что будет с миром! Что за жуть в лазури!..»

Что будет с миром! Что за жуть в лазури!

Смертельный гнев в улыбке солнца скрыт.

Так Борджиа, глаза свои сощурив,

На жертву оробевшую глядит.

Так не спеша, рукою вероломной

Вливая в чашу флорентийский яд,

Он на синьору устремляет томный,

Почти влюбленный, благосклонный взгляд.

Зачем же солнце так заулыбалось

Сквозь поредевших кленов бахрому?

Как этот гнев сиятельный пойму?..

Что будет с миром! Где любовь и жалость!

Из Ницше

Стремят полет

Вороны к городу, крича.

Метель идет.

Блажен имеющий очаг.

Зачем же вспять

Взираешь ты в тоске немой?

Зачем блуждать,

Глупец, задумал ты зимой?

Пустыня мир,

Безлюдная пустыня вод,

И тот, кто сир,

Кто стынет, тот в пути не ждет.

И ты к своим

Скитаньям злым приговорен,

Взгляни на дым:

Холодной выси ищет он.

Метели песнь

Прокаркай, ворон, мне с высот!

Заройся весь,

Глупец злосчастный, в снег и лед!

Стремят полет

Вороны к городу, крича.

Метель идет.

Беда утратившим очаг…

«…А когда рассвет разгладил хляби…»

…А когда рассвет разгладил хляби

Утюгом до боли раскаленным,

Свежий бриз взъерошил море рябью,

И пропал Кронштадт за небосклоном.

И, забыв о выглаженных волнах,

Улыбнулись хмурые чухонцы,

И за дальним лесом, как подсолнух,

Расцвело торжественное солнце.

Вот когда я вспомнил о матросе,

Что лежит под соснами простертый,

Вот когда, весло угрюмо бросив,

Велел за мной шагнул и недруг мертвый.

И с тех пор за мною всюду ездит

Неотвязный спутник молчаливый

И грозит мне ужасом возмездий,

Как в ту ночь у бурного залива.

«Рыдай, душа! То было лучшим годом…»

Рыдай, душа! То было лучшим годом

Весны твоей, когда тебе был подан

Напиток жизни, ты же от него

Не отпила, и смолкло Божество.

Заря ушла, и небеса погасли.

Кто там стучит? Не твой последний час ли,

Последний час, подаренный тебе!..

Не смерть ли там шагает по тропе!..

Но, посмотри, к прошедшему взывая,

Я грудь свою, как клетку, раскрываю,

И резвой стаей белых голубей

Несутся думы к родине своей.

«Кто спустил эту злую свору?..»

Кто спустил эту злую свору?

Кто щекою припал к ружью?

Как лисица в глухую нору,

Зарываюсь я в плоть свою.

Хищный скребет под сводом черным,

Шорох оползня, хриплый вой.

О, как остро запахло дерном,

Горьковатой лесной травой!..

Все слышнее дыханье гончих,

Все грознее призывный рог.

Вот сейчас подбежит загонщик

И взведет на бегу курок,

И на волю, дрожа, оскалясь,

Беспощадных врагов кляня…

Шевельнется, согнется палец,

Грохнет глухо. И нет меня.

«Я никогда не отстаю…»

Я никогда не отстаю,

Всегда вперед я забегаю,

И мнится мне, что в грудь мою

Пружина вложена тугая.

Я чую время наперед,

Считая бег секунд и терций.

Придет, придет и мой черед,

И перестанет биться сердце.

О, как же всхрипну я тогда,

Проскрежещу и вдруг застыну,

И отразится навсегда

На циферблате час кончины.

«Сквозь сон гляжу на циферблат…»

Сквозь сон гляжу на циферблат,

На стрелок мерное движенье,

И затуманился мой взгляд

Почти до головокруженья.

Как будто в вечность я проник,

Туда, где светят зодиаки,

Вздохнул, и растворился в них,

И затонул в небесном мраке.

Но вдруг секунд бегущих стук

Напоминает мне о мире,

И, прикрепленную на крюк,

Я вижу цепь с тяжелой гирей.

Недвижный крюк и стук, и звук

Остановившейся пружины…

О, если бы я мог, мой друг,

Пребыть с тобой и в час кончины!

«Надо мною склоняется ангел Господень…»

Надо мною склоняется ангел Господень,

И в меня он вставляет цветное стекло,

И мой глаз разгорается в мертвой природе

И на белом экране порхает светло.

Я смотрю на экран, на благую богиню,

На Мадонну с младенцем Христом на руках.

На колонны, на свод ослепительно синий,

И в сиянье своем забываю я мрак.

Я — волшебный фонарь. Я лучусь, я пылаю.

Посмотри, что за тень поднялась за холстом.

Как летучая мышь зашарахалась, злая,

И как туча легла над младенцем Христом.

И исчезла игра, и померкла Мадонна,

Чей-то профиль безносый шагнул на экран,

И действительный мрак, несомненный, бездонный,

Заслонил и затмил многоцветный обман.

О, глухое сознанье материи темной!

Я мрачнею, я гасну. Сиять мне нельзя.

Треск повернутой кнопки. Я больше не помню.

Как мой луч ликовал, по тирану скользя.

«И будет час бескровный, предрассветный…»

Аде

И будет час бескровный, предрассветный,

Такой же бледный, как лицо мое,

Свинцовый запах и забытие,

Отверстый рот, навеки безответный.

А на полу… О, неужели я?..

Так значит смерть? Как быстро и как рано!

Но все ползет из газового крана

С убийственным шипением змея.

И напоследок я еще увижу,

Скосив глаза, издав последний вздох,

Как таракан проюркнет между крох,

Топорща ус, трепещущий и рыжий.

А через час вбежит, схватясь за бок

И задыхаясь, он, когда-то близкий,

И на моей истерзанной записке

Шипящих змей рассмотрит он клубок.

«Мне ль от предчувствий грозных скрыться!..»

Мне ль от предчувствий грозных скрыться!

Так жуток запах камфары,

Твой острый профиль, взгляд сестры,

Притихший врач, лекарства, шприцы!..

И стал внезапно я тобой,

Я стал бичом твоих конвульсий,

В твоем затрепетал я пульсе,

Слепой, как сердца перебой.

И вот прошло. Прозрел я снова.

Но не проходит мой испуг,

И в строфах раздается вдруг

Стук сердца твоего больного.

«О, что за день!.. На ободки, на блики…»

О, что за день!.. На ободки, на блики

В зрачках твоих встревоженно гляжу

Но уж себя я в них не нахожу.

В них только мрак, безмолвный и безликий.

И в бездну тьмы, в зиянье пустоты,

Взрыдав, кричу. Ни отзвука, ни слова!

Но на мои настойчивые зовы

Вдруг смерть встает, и исчезаешь ты.

И, тяжкий крик в устах своих сжимая,

Похолодев, я тайну познаю,

Но эту тайну скорбную твою

Да сохранит душа моя немая.

Терзаясь в днях и сетуя в ночах,

Пребуду я на медленной Голгофе.

Но не скажу я, почему твой профиль

Так обострен, так скорбно величав.

И в пустоту зрачков твоих не буду

Кричать и звать я больше никогда

Затем, что в них погибель и беда,

Затем, что я не верю больше чуду

Смотрю в тебя, и снова злая тень,

И стражду я от тяжкого молчанья,

И вижу крест над узкими плечами.

И мы молчим. И так проходит день.

«Там тоже суша, реки, тучи…»

Там тоже суша, реки, тучи,

Туман и ветр, тепло и свет,

И на любое из созвучий

Земных найдется там ответ.

Но как бы на октаву выше

Там всех свершений звукоряд,

И люди иначе там дышат,

И звезды иначе горят.

Басовых нот земных сражений

Там нет, и духи не поймут

Того томленья и броженья,

Которым прокляты мы тут.

«О, как зловещ и грозен он…»

О, как зловещ и грозен он,

Грядущий день, как напоен

Предчувствием Суда и казней!

Как с каждым часом неотвязней,

Неотразимей зов трубы!

Земные души, как гробы,

Разверзлись. Трубный клич мотора.

О, черный день, о, день, который

Начертан кровью на столбцах

Небесной Книги! В тлен и прах

Все превратилось от напора

Подземных, неуемных вод.

Заколыхался небосвод.

Завыли, заметались бесы.

Небес прозрачные завесы

Пробиты молнии клинком.

Ревет быком сраженным гром.

Кровь Божества из-под хитона

Сочится. Раздаются стоны.

Струится лавы знойный гной.

Проходит вихорь ледяной

Мятежной зыбью по вершинам

Оторопевших рощ. По спинам

Холодный льется пот. И ад

Из шахт на волю выбегает,

И рев милльонов содрогает

Слепую землю… Смерть у врат.

Красный флаг

Красный флаг на улице, красный флаг!

И за флагом идут, идут,

Вожделея отмщенья, расправ и благ

И взывая: — На суд, на суд!

Красный флаг на улице, красный флаг!

И за флагом дремучий люд!

Развевается, вьется зловещий знак,

Знак свержений, восстаний, смут!

Красный флаг, красный флаг вопиет, кричит

Вот уж столько взметенных лет:

— Стоп! Крушенье! Проезд закрыть!

Человеку дорог и нет! —

«И победил он легион лукавый…»

И победил он легион лукавый,

И распластав прозрачные крыла,

Он поднял Граль в деснице величавой,

И от него бежала злая мгла.

И с высоты, сияя вечной славой,

Наперекор коварным чарам зла

Низвергся свет на град золотоглавый,

Церковные расплавив купола.

И стал собором кубок чудотворный,

И превратился купол в новый Граль,

И я увидел, вглядываясь в даль,

Где воссиял так ярко свет соборный,

Как по стране немой и беспризорной

Проходит под забралом Парсифаль.

«Смотрю на звезд немые письмена…»

Смотрю на звезд немые письмена.

Они горят, как свечи в тайном храме,

Как летопись, творимая мирами,

Но скорбь земли безмолвна и темна.

Невыразимостью земля полна.

Мы лишь себя назвать способны сами.

Не произнесть греховными устами

Земных вещей святые письмена.

Но в этот час светлей и выразимей

Предстал мне мир, и, вздрогнув, я постиг,

Что в это жизни каждый краткий миг

Обожествлю я песнями своими,

Что каждый миг свое шепнет мне имя,

И что бессмертен скромный мой дневник.

«Кадила дым и саван гробовой…»

Кадила дым и саван гробовой,

Наброшенный на труп окоченелый

Земли-Праматери моей и вздохи

Метели-плакальщицы над усопшей,

И каждый вечер со свечой своей,

Уж оплывающей и чуть дрожащей,

Читает месяц, как дьячок смиренный,

Над отошедшей Матерью молитвы

Обряда погребального никак

Не заглушить рыданием надгробным

О, если б мог я полог приподнять

И ухом к сердцу Матери прижаться,

То я бы понял, с ней соединившись,

Что для нее я — только краткий сон,

Воспоминанье образов минувших.

Читая звезд немые письмена,

Припомнила меня, и я родился

В ее душе, и так как по складам

Она меня читает, развернулся

Во времени судеб небесный свиток,

И вот живу, пока судьбу мою

Она в слова бессвязные слагает.

А прочитает их, и я умру,

И в тот же миг бесплотным стану духом

В эфире горнем, в тверди безграничной.

Такие думы посещают ум,

Когда блуждаю, маленький и слабый,

В дни Рождества по неподвижным дланям

Праматери усопшей и смотрю,

Как тощий месяц бодрствует над телом,

Качая оплывающей свечой.

«В твоем краю голодных много мест…»

В твоем краю голодных много мест

И много рук протянуто за хлебом,

Но убаюкан бездыханным небом

Монахинь-мельниц сухорукий крест.

Такой же крест в душе твоей просторной.

Небесный ветр ворочает его,

Весь день поет, размалывая зерна.

Но им не надо хлеба твоего.

«Говорят, что странники в пустыне…»

Говорят, что странники в пустыне

Зрят миражи. Разве зданья эти

Не мираж, возникший в тверди синей

На глазах усталого столетья?

Эти кубы, улицы, трамваи,

Небоскребы, фабрики и арки

Над мостами — разве не вскрывают

Бред земли — горячечный и яркий?

Как мираж у старого кургана,

Вырастают зыбкие строенья.

Это ты, волшебница Моргана,

Ворожишь, играя светотенью.

Так давно мне город этот снится.

И не знаю, скоро ли воспряну

В голубой пустыне, где денница

Чуть горит полоской нежно рдяной.

«Гудит мой улей. И робея…»

Гудит мой улей. И робея

Взойду на кафедру сейчас.

Но мужество найду в себе я,

Когда в толпе увижу Вас.

И с самого начала речи

На месте, где сидите Вы,

Я нимб сияющий отмечу

Вкруг серафической главы.

Во власти благостных наитий

Все круче забираю в высь

И незаметной, крепкой нитью

Я с Вами связываю мысль.

Воздушным, шелестящим змеем

Над аудиторией взлетев,

Простор даю рукам обеим

И ветра слушаю напев.

То падая, то возлетая,

Бумажным трепещу хвостом,

И даль за мною золотая,

И весь я в свете золотом.

И, обратись к моим высотам,

Раскручиваете Вы нить

И управляете полетом,

Чтобы меня не уронить.

Но из собравшихся едва ли

Заметить кто-либо успел,

Как Вы наматывали валик,

Когда порыв мой ослабел.

И, властно стянутый на землю,

Я трепыхнулся и затих.

Опять внизу я. Не затем ли,

Чтоб изнемочь у ног твоих!

«…И скоро рук застывшая мольба…»

…И скоро рук застывшая мольба,

Как лед прозрачных и окоченелых,

И нежность век, и гордый очерк лба,

И бездыханность мраморного тела,

И губы сжатые, что в странствии земном

Еще ни разу страсть не разомкнула…

Все это будет. И, борясь со сном,

Как ладан, память заклубится, гулом,

Надгробным плачем своды огласив,

И позабытое подскажет сердцу слово,

И в тот же миг страстей земных порыв

Его поглотит, и оно угаснет снова,

Чтоб возвратиться в вековечный круг,

Оставив мне лишь муку мертвых рук

И рта оскал, надменный и суровый.

«Такими же печальными, как струи…»

Такими же печальными, как струи

Летейские, как смерти поцелуи,

Такими просветленными, как Имя

Творца и Вседержителя, такими

Прохладными и легкими, как пена,

Как в небесах плывущая Селена,

Такими же прозрачными, как в Риме

Вода, и воздух, и вино, такими

Навеки незабвенными, как встречи

На Рождестве, когда горели свечи

На нашей елке праздничной, такими

Весь мир преображающе благими,

Как разговор, когда тропою снежной

Я шел с тобой, доверчивой и нежной…

Памяти Ф.Ф. Штокмара

Сгустилась мгла,

И лик усопшего был светел.

Тут смерть прошла,

Но ничего я не заметил.

Какой конец,

Какая благостность и милость!

И, как отец,

Над изголовьем смерть склонилась.

Полет времен,

И легче дыма, легче света

Последний сон

И прехожденье скорбной Леты.

Легко чела

Коснулся ангел, тих и светел.

И смерть вошла,

Но ничего я не заметил.

20 марта 1930

ШЕЛЕСТ. Вторая книга стихов (Рига, 1936)

«На незаконченной Твоей картине…»

На незаконченной Твоей картине

Я лишь едва заметный робкий штрих,

Простой мазок, одна из многих линий,

Но Ты в трудах нуждаешься моих.

Настанет день, когда я нужен буду

Для Твоего огромного холста,

И без меня не совершится чудо,

И не обожествится красота.

«В ответ на призрачность надежд твоих…»

В ответ на призрачность надежд твоих

На неуверенность их робких крылий,

Таких же трепетных, как венчик лилий,

В ответ на солнечный, цветистый стих…

В ответ на жалобу, на плач, в ответ

На всю безоблачность твоих желаний,

Таких же ласковых, как стадо ланей

На мирном пастбище ушедших лет…

На твой заливчатый, счастливый бред,

На отшумевшую в летах лишений,

На отгремевшую в громах крушений, —

В ответ на молодость, в ответ на свет…

«В то черное, страдальчески немое…»

В то черное, страдальчески немое,

Играющее месяца серпом,

Пугающее маревом и тьмою,

Сверкающее в блеске голубом…

Широкое, как рокоты органа

В готическом соборе, как хорал

Божественного старца Себастьяна,

Что в юности так часто я играл…

О, если мне увидеть хоть во сне бы

То кладбище расплавленных планет,

То черное, рокочущее небо,

Которого над нами больше нет!..

«Не стенающий в просторах…»

Не стенающий в просторах

Голос ночи снеговой,

Не дубравы вещий шорох,

Не угрюмый ропот хвой,

Не колосьев лепет страстный

На груди ржаных полей,

Не торжественно-прекрасный

Звон монахов-тополей,

Не прибой, не шторм, не грозы,

Не шуршанье камыша, —

Шелест горестной березы

Возлюбила ты, душа.

На твоих страницах сухо

Шелестит осенний стих,

И суровый ветер Духа

Перелистывает их.

«Если бы можно было…»

Если бы можно было

Перелетев столетья,

Перелетев могилы,

В теле восстать ином.

Как прилетают в клети

Голуби с вестью к милой,

Как прибегают дети

С песнями в отчий дом!

«Как блеклые стебли, колеблются мысли…»

Как блеклые стебли, колеблются мысли,

Колеблются глуби, колеблются выси,

Лениво колеблются бледные ветлы,

Колеблются блики над заводью светлой,

Под ветлами лебедь колеблется белый,

Колеблются волны, колеблется тело,

Колеблется всё, что покорно простору,

И сердце твое заколеблется скоро.

«Я боюсь, что яблоневым цветом…»

Я боюсь, что яблоневым цветом,

Сиротливой песенкой щегленка,

А не летом, не румяным летом,

Не осенней паутиной тонкой…

Я боюсь, что яблоневым, сочным,

Медоносным, розовым и свежим,

В час, когда неотразимо нежен

Этот мир в сияньи непорочном…

Я боюсь, не осенью, не летом,

А под всплеск весенних белых клавиш

Пряным, сладким яблоневым цветом

Ты меня когда-нибудь отравишь.

Стена

Порыжевшая от времени стена

Возвышается у самого окна,

Улыбается, приветствуя лучи,

Обнажая желтозубо кирпичи.

Вся в морщинах, в черных впадинах она,

Письменами давних лет испещрена.

И сегодня как-то явственнее след

Всех тревог и всех невыплаканных бед.

Оттого ль, что эта старая стена

Светлой жалости лучом озарена,

Оттого ли, что прильнув к морщинам плит,

У стены бездумно яблоня грустит.

Жемчужина

Нежит жемчужина взор претворенною в радость печалью,

Жен озаряет земных матовым блеском любви.

Но лучезарней стократ переливы страданья людского,

Но ожерелье из слез носит Царица небес.

Твоя комната

Уродцы-кактусы танцуют на окне,

Смешные скорченные гномы.

Широкая софа причалила к стене, —

Корабль, в ночную даль влекомый.

И фолиантами отягощенный стол,

И классики в обложке синей,

И Флавий на столе, и лампы ореол,

Как солнце над твоей пустыней.

Проходит часто здесь веселый караван,

Шагают важные верблюды,

И смуглые купцы из неоткрытых стран

Исполнить рады все причуды.

И только иногда проносится самум,

Удушливой швыряясь пылью,

И кактусы дрожат, и горный слышен шум,

И пальмы клонятся в бессильи.

«Настоем неба крепким и густым…»

Настоем неба крепким и густым

Упился день и стал еще печальней.

Как многогранный колокол хрустальный,

Оранжерея светится сквозь дым

В ней до сих пор затворницей весна

Благоухая нежится без неба.

День отсинел и, кажется, что не был,

И стеклянеет влажно тишина.

И в тишине так внятна дробь дождя,

Так пряней запах мяты и корицы,

И так легко соблазну покориться,

Средь орхидей и кактусов бродя.

Пусть только миг дано продлиться сну

И никогда не будет повторенья,

Но видеть вновь то робкое горенье,

Той первой встречи первую весну…

«Прибоем снов вспененные покровы…»

Прибоем снов вспененные покровы

Подушек легких. Жар и полубред.

Лежишь, грустишь под тяжестью лиловой

Часы стоят. Замешкался рассвет.

Все ночь да ночь! Соседка с ундервудом

И детский плач за дальнею стеной.

Автомобиль случайный с грозным гудом

Проносится по пустоши ночной.

Нет, не грусти, что двор так мал и тесен!

Мир — не квадрат, очерченный окном.

В тумане дня и в сумраке земном

Такой простор для плача и для песен!

Так хорошо почувствовать вблизи

Свой смертный час, безветренный и ясный!

Но над судьбой душа твоя не властна,

И не поднять визгливых жалюзи.

«Бессонница… Тревожно бредит дом…»

Бессонница… Тревожно бредит дом.

Исходит пес в истошном хриплом вое,

Томится ночь под звездным колпаком,

И бег часов, как сердца перебои.

Трещит мотор, как четкий пулемет.

Заполнен сумрак уханьем орудий.

Далекий зов… О, кто его поймет!

Услышит кто тоскующих о чуде!

Сомкни глаза! Забудь телесный вес,

Забудь себя, развейся и исчезни

В купели звезд, в прозрачной зыбкой бездне!

Не подымай с грядущего завес!

«Как стекол боль в заплаканный, осенний…»

Как стекол боль в заплаканный, осенний,

Дождливый день, как призраков томленье,

Как вечного забвения река,

Как пламя свеч великого Пятка,

Пылающих над скорбной Плащаницей,

Как черный сон, что осужденным снится,

Как тихий свист летящего копья,

Как взмах косы, как смерть — печаль твоя!

«Так раскрываются лишь Царские Врата…»

Так раскрываются лишь Царские Врата,

Так всходит чаша золотая,

Так неустанно от подножия креста

Молитвы отлетают стаей…

Так с пастбища под колокольный звон стада

К вечерней тянутся прохладе.

Так с неба падает звезда,

Так масло теплится в лампаде…

Так из святилища твоих певучих уст

Звенит призыв запретных далей.

Но разоренный дом как древле слеп и пуст

И верен призракам печали…

«Думаешь, по улице мы с тобой гуляем…»

Думаешь, по улице мы с тобой гуляем,

Пьем, едим, смеемся, спим и в гости ездим!

Это заблужденье! И давно мы знаем,

Что летим навстречу золотым созвездьям.

И, должно быть, вечно мы бы так летели,

Если бы не этот запоздалый выстрел,

Если б не дробинка, что застряла в теле,

Если б не усталость, что пришла так быстро.

Помнишь рой свинцовый! Помнишь, как растроясь,

От беды скрываясь, вновь расправил крылья

И на юг умчался журавлиный пояс!

Только мы отстали, изошли в бессильи.

Это не улыбка… Это — кровь сочится.

Это не беспечность… Это — агония!

Это две большие голубые птицы

С плачем ниспадают на поля нагие.

«Горевать и плакать мало толку…»

Горевать и плакать мало толку

И ничем ушедшим не помочь.

Но люблю рождественскую елку,

Что горит в евангельскую ночь.

И во мне такое же пыланье,

И в таком же чуждом мне краю

Без корней, без соков, без желаний

На кресте поверженном стою.

«Ничем, ничем, ни призрачной улыбкой…»

Ничем, ничем, ни призрачной улыбкой

Развеянных по небу лепестков,

Ни приступом беспомощной и зыбкой

Мольбы твоей, ни всплеском робких слов,

Ни умиленьем, ни любовным жаром,

Ни нежностью, расцветшей в сердце старом,

Ни рокотом торжественных поэм,

Ни солью слез — ничем, ничем, ничем!..

«Последнюю листву заплаканных берез…»

Последнюю листву заплаканных берез

Легко мороз

Своим хрустальным иссушил дыханьем.

Мы станем

С тобой такими, как они, — увянем,

Такими же мы станем, как листва,

И в ночь посыплются истлевшие слова

С сухим и устрашающим шуршаньем.

«Из опротивевшей норы…»

Из опротивевшей норы,

Вдыхая едкий запах гари,

Сквозь дождь, туманы и пары,

Чтоб где-нибудь в укромном баре —

И до рассвета… А потом

У опустевших ресторанов,

Ища растерянно свой дом

И неожиданно воспрянув,

В испуге крикнув: О, приди!..

О, Эвридика!.. И кромешный

Завидев сумрак впереди,

Понуро, горько, безутешно,

Забыв достоинство и стыд,

Столичным девкам на потеху,

Не помня слов, не слыша смеха,

Петушьим голосом навзрыд.

«С тем горьковатым и сухим…»

С тем горьковатым и сухим,

Тревожащим истомой темной,

Что расстилается, как дым,

Витая над моей огромной,

Моей покинутой страной,

С протяжной песнью сиротливой,

В седую стужу, в лютый зной,

Перекликаясь с черной нивой,

С тем, что рыдает, как Орфей,

О Эвридике вспоминая,

С тем ветром родины моей

Лети, печаль моя ночная!

Элегия («Скоро тронется поезд, и как линии нотной тетради…»)

Скоро тронется поезд, и как линии нотной тетради

Телеграфных столбов бесконечно потянется сеть,

И послушные думы, расплетая волнистые пряди,

Запоют однозвучно только слово одно: Умереть!

Говоришь: Невозможно… Но раскаты надмирной печали,

Но земные поклоны убегающих в вечность лесов.

У заплаканных стекол мы так долго о главном молчали,

Проплывающих далей заунывный мы слышали зов.

Скоро тронется поезд, загремят, заскрежещут колеса,

Заколотится сердце под щемящий раскатистый стук

И вдруг судорожно замрет… И не станет ни слов, ни вопроса,

И уже безнадежность в этой муке заломленных рук.

Элегия («Все о том, что годы, что сребристы…»)

Всё о том, что годы, что сребристы,

Вечера, что поздно… Всё о том!

Бьются волны в грудь твою, как в пристань,

Угрожая штормом и дождем.

Всё о том, да всё о том, что в тесном,

Деревянном, черном и простом…

А потом в огромном, неизвестном,

Молчаливом небе… Все о том!

И о том, что ночь томится в плаче,

И о том, что звезды так бледны,

И о том, что в мире все иначе,

Что незрячим снятся только сны.

«А ведь когда-нибудь, друзья…»

А ведь когда-нибудь, друзья,

Как в океан впадают реки,

А ведь когда-нибудь и я,

И я когда-нибудь навеки!

И в звездных сферах бытия,

В хрустальных сферах Птолемея,

И я когда-нибудь, друзья,

Перед Создателем немея…

Друзья, друзья, когда-нибудь

В Его премудрости бездонной,

В пучине черной утонуть

Суровым роком осужденный!..

Увы, когда-нибудь и я,

Как в океан впадают реки,

И я когда-нибудь, друзья,

Когда-нибудь и я навеки!

«Без упрека… Покорно… Но пойми же — навеки, навеки…»

Без упрека… Покорно… Но пойми же — навеки, навеки!..

И, как облак, растаяв в голубой колыбели зари,

Где смежают светила величавые бледные веки,

И дрожат их ресницы, и доносится голос: — Умри!.. —

Без упрека… Покорно… Как прохладен заоблачный воздух!

Как безветренно сердце! И как близок, как близок твой час!..

И текут по ланитам золотые падучие звезды,

И скорбит бесконечность в мириадах заплаканных глаз.

Ноябрь

1. «И тогда в холодную могилу…»

И тогда в холодную могилу

Опустили солнце, и тогда

Ветер пел гнусаво и уныло

Над хрустальным зеркалом пруда.

И тогда, содрав с себя одежды,

Охал дуб, молясь за упокой,

И, простясь с последнею надеждой,

Ввысь грозился старческой рукой.

И тогда луна не восходила,

И тогда по зябнущим полям,

Чуть виясь, из звездного кадила

Голубой курился фимиам.

2. «Ни к чему!.. Напрасно!.. Невозможно!..»

Ни к чему!.. Напрасно!.. Невозможно!..

Но душа не хочет этих слов,

Этих слез надломленности ложной!

И закат по-новому суров.

Облака, скрывающие звезды,

Скрыть не могут вестников благих.

Свод высок, хрустален горный воздух,

И прибой торжественен и тих.

Как песок в прилива час прекрасный

Зыбью строк исчерчена тетрадь.

Мир поет. Молитвы не напрасны.

И душа не хочет умирать.

«Что-то душой забыто…»

Что-то душой забыто,

Только не знаю — что,

А все, что ей открыто,

Все это — не то, не то…

Увы!.. Позабыто что-то,

Да как догадаться — что!

Никто не поймет заботы.

Заботы моей, никто!

Может быть, ангел нежный

Коснулся души во сне…

Может быть, ветр прибрежный

В дверь постучал ко мне…

Может быть, все, что было,

Может быть, все, что есть…

Вот и ловлю уныло

Дрогнувшим сердцем весть.

Да, что-то душой забыто,

Только не знаю — что,

А все, что ей открыто,

Все это не то, не то…

«Разуверение… На бездыханном лоне…»

Разуверение… На бездыханном лоне

Безвольной бабочкой свисают паруса.

Слагаются в ладью покорные ладони.

В потупленных глазах вечерняя роса.

Как долго плыли мы к изменчивой Авроре!

Как много призраков в неверной глубине!

Но сердце сетует. Его снедает горе

По том утерянном, по том ушедшем дне.

Увы!.. Поверьте же, что молодость обманна,

Что поздней осенью правдивей зреет стих,

И есть в Послании седого Иоанна

Три слова Вечности. Вы помните ли их!..

ЖАТВА. Третья книга стихов. (Париж, 1953)

Анна Белоцветова. Предисловие

Нежит жемчужина взор претворенною в радость печалью,

Жен озаряет земных матовым блеском любви.

Но лучезарней стократ переливы страданья людского,

Но ожерелье из слез носит Царица Небес.

(Из «Шелеста»)

Ушел из жизни большой поэт. «Он пролетал через жизнь», — сказал о нем один критик. Вернее, пролетел. Но пролетел он не как бездушный фейерверк, а — с большим певучим сердцем, отзывавшимся на всю боль нашего разорванного мира. Он пел, как Орфей в преисподней. «Его стихи завораживают», — говорил один знаток русской поэзии, ставя Николая Николаевича в ряд русских классиков. И не он один. Это завораживание поэтическим словом пережили в большей или меньшей мере все слышавшие поэта. Но орфизм его поэзии не был языческим: он рождался из подлинно христианского истока, он был современным в лучшем смысле этого слова и потому звал в будущее. Отсюда поражавшая иных чистота его поэзии. И поэт Божьей милостью сознавал, откуда его Дарование, и не искал для себя славы. В этом — секрет его «шапки-невидимки», в которой он, поэт и философ, прошел по жизни, прошел, уязвленный всеми проблемами времени и вечности. Поэтому и темы его поэзии вечны: Бог, смерть, любовь. Это трезвучие слышно как в изысканнейших формах его поэтического слова, так и в предельной простоте выражения его последних стихов.

Пророческим оказалось стихотворение: «Я боюсь, что яблоновым цветом»: лебединая душа поэта действительно отлетела «не осенью, не летом, А под всплеск весенних белых клавиш», «В час, когда неотразимо нежен Этот мир в сиянье непорочном»…

«В дубовом иль просто сосновом?..»

В дубовом иль просто сосновом?

О, сердце, не все ли равно!..

Возможно ль беспомощным словом

Объять, что душе суждено,

Возможно ли смертным помыслить

О том, что случится потом!

Возможно ли звезды исчислить,

Постичь серафический гром!..

Возможно ли твари ничтожной

Вступить на тот огненный путь!..

Одно только сердцу возможно:

Пропеть и навеки уснуть.

«Грусть, широкая как Волга…»

Грусть, широкая как Волга…

Все мы смертны. Ну, так что ж!..

Слишком горестно и долго

Все о смерти ты поешь.

Посмотри, как над равниной

Занимается заря!

Посмотри, как журавлиный

Пояс кружится, паря!

Счастлив будь, как эти птицы!

Вместе с ними улети!..

Хорошо порой грустится,

Хорошо дремать в пути.

Хорошо играть в мажоре,

Хорошо любить и сметь.

Да, но как же наше горе?..

Да, но как же, как же смерть?..

«Чем я сердце успокою?..»

Чем я сердце успокою?

Чем тревогу превозмочь?

Смерть стучит мне в грудь клюкою,

В грудь клюкою день и ночь.

Ты живешь, поешь и дышишь,

Но бегут, текут часы.

Взмахи маятника слышишь?

Слышишь грозный звон косы?

Слышишь, слышишь, как стучится

Прямо в сердце смерть твоя,

Как томится в клетке птица,

В прутья крыльями бия?

Смерть в твое стучится сердце,

Сердце-птица рвется прочь.

Распахни пошире дверце!

И умчится птица в ночь.

«Дух-Орфей, Ты снова в преисподней…»

Дух-Орфей, Ты снова в преисподней,

В хороводе призрачных теней.

С каждым днем все шире, все свободней

Ты поешь в груди моей, Орфей!

Для Тебя, о, песнопевец мира,

Я раскрыл, как встарь, свою тетрадь.

Ты во мне, и плоть моя лишь лира,

На которой призван Ты играть.

«И прозвучало вдруг: “Восстань!..”»

И прозвучало вдруг: «Восстань!»

И всколыхнулся сумрак зыбкий,

И Кто-то сжал мою гортань,

Как музыкант сжимает скрипку,

И заскользили по струне

Вдруг чьи-то трепетные пальцы, —

И я запел, и стали мне

Близки все робкие скитальцы,

Все, приведенные судьбой

Дрожать и млеть в тисках у Духа,

И петь, и чуять под собой

Творца внимающее ухо.

«Как рыболов в углу своем один…»

Как рыболов в углу своем один,

Весь — ожиданье нового улова.

Вот, вот всплывет из девственных глубин

Огромное, чешуйчатое Слово.

Но вещей Рыбы призрак голубой

Под зыбью слов неслышно проплывает,

И вновь звенит серебряный прибой,

И волн печаль утесы омывает.

Муза («Снова стихи, голубые, небесные розы…»)

Снова стихи, голубые, небесные розы.

Медленно льется ручей полуслов-полузвуков.

Грустная муза, соперница трезвенной прозы,

Снова поет, в колыбели тоску убаюкав.

Сладостны слезы, и с ними душа не боролась.

Долго внимала она воркованью свирели.

Мерно шумели над нею дремучие ели,

Плакал далекий грудной переливчатый голос.

Молчание («Молчит Творец. Молчит небесный хор…»)

Молчит Творец. Молчит небесный хор,

Молчит судьба. Молчит земной простор,

Молчит береза под моим окном.

Молчит мой дом, объятый зимним сном.

Молчит моя огромная страна.

Молчит над ней бездомная луна,

А за луной, суровая, как смерть,

Всегда молчит насупленная твердь.

И ты, и ты, о, грусть моя, и ты,

Молчишь и ты во власти немоты,

И ты молчишь в покинутом, ночном

Пустынном сердце скованном моем!..

Благовест («Звон — сон многоблагодатный…»)

Звон — сон многоблагодатный,

Боговдохновенный звон — песнь!

Взмахи крыльев уху внятны.

Как невероятно! — Он здесь!..

Взмах. Вздет! Все преобразилось,

Преосуществилось: Сон, явь!

О, воспой Господню милость!

Полуоглушенный, звон славь!

«Славою обетованного…»

Славою обетованного

Купола золотоглавого,

Мученическим предстательством

Праведников и святителей,

Подвигами и молитвами

Голубя любвеобильного,

Дивными, неизъяснимыми

Милостями Богоматери

Русь жива!

«Так забываются грехи…»

Так забываются грехи,

Так изливаются стихи,

Так мир поет.

Так, озаряя лик земли,

Плывут в туманах корабли

Благих высот.

Пусть все продлилось только миг,

Но в этот миг меня настиг

Великий смерч.

И я увидел очерк рей

На ярком золоте морей,

И жизнь, и смерть.

«Закат. Волна. Толпа. Печаль…»

Закат. Волна. Толпа. Печаль.

В багряную скатилось даль

Светило скорбное. Оно

Кручиной мира пронзено.

Печаль. Закат. Волна. Толпа.

Она к чудесному слепа.

Она к чудесному спиной,

Вдыхая жадно мрак земной.

Толпа. Печаль. Закат. Волна.

О, только бы немного сна

В конце тернистого пути!

А сердце?.. Сердце взаперти.

Волна. Толпа. Печаль. Закат.

Последний вздох… Последний взгляд!..

Ушло… Куда же ты, куда?..

И неужели навсегда?..

«Грозди грустно. Гроздь устала…»

Грозди грустно. Гроздь устала.

Грозди хочется уснуть…

Отчего же нас так мало,

И так трудно дышит грудь!..

Гроздь прощально лиловеет,

Тяжелея с каждым днем.

Предзакатный ветер веет…

Скоро, скоро мы уснем.

И вино струей шипучей

Из амфоры брызнет вдруг.

Обреченность или случай —

Нас не спросят, милый друг!

«Сердце! Ты — как облако над нивой…»

Сердце! Ты — как облако над нивой,

Над осенней нивою бесплодной,

Как орлиный клекот сиротливый

На вершинах горних в час восходный!

Сердце! Ты — как колокол набата,

На пожар сзывающий тревожно…

Все, что мы утратили когда-то…

Все, что оказалось невозможным…

Сердце! Над пустынным пепелищем

Ты грустишь о чуде воскресенья,

Всем слепым, покинутым и нищим

Ты твердишь, что в гибели спасенье!..

«Ветер гуляет по миру…»

Ветер гуляет по миру,

Кружится ветер вокруг,

Ветер безродный и сирый,

Горестный ветер разлук…

Ветер, вздымающий волны,

Ветер, взвивающий прах,

Ветер, томления полный,

С вестью о дальних мирах…

Ветер, внимающий жадно

Песням мирской суеты,

Ветер, как ты, безотрадный,

Ветер, бездомный, как ты…

Бессонница в поезде («—Кто стучит мне в грудь…»)

— Кто стучит мне в грудь так глухо?

— Смерть старуха, смерть старуха. —

— Кто стоит в дверях на страже? —

— Все она же! Все она же! —

— Кто глядит в окно так злобно? —

— Мрак загробный, мрак загробный! —

— Но ведь Бог сильнее рока! —

— Он далеко! Он далеко! —

— Он зовет к высокой цели! —

— Неужели? Неужели? —

— Парус гонит ветр небесный… —

— Что ж так душно? Что ж так тесно? —

— Ах, дождусь ли я рассвета!..

— Нет ответа! Нет ответа!.. —

Лакримоза («Как пронзает печалью улыбка твоя, Лакримоза!..»)

Как пронзает печалью улыбка твоя, Лакримоза!

Ты как мленье свечи пред бесстрастием мертвенных статуй,

Как взыванье воздетых к Распятию глаз, как мороза

Голубое дыханье, как все, что не знает возврата!

Лакримоза!

Ты как сладостно влажный, обласканный зорями воздух,

Олеандровый, розовый воздух чужого заката

Там, в далекой романской Кампанье, увы, Лакримоза,

У немых катакомб, где останки любивших когда-то…

Лакримоза!

Ты как стон клавесина под лаской забытой кантаты,

Ты как тленьем задетая, бледная, поздняя роза,

Ты как слезы на блеклых ее лепестках, Лакримоза,

Как роса на ресницах Любимой в час горькой утраты…

«Сладостный новый Голос…»

Сладостный новый Голос

В сердце родится вскоре,

Голос как полный колос,

Голос как в небе зори,

Как золотой пшеницы

Шорох на ниве черной,

Голос как голубица

Вскоре сойдет на зерна,

Зерна высот стооких,

Зерна любви воскресной.

Только в сердцах жестоких

Будет темно и тесно.

Вскоре в тиши родится,

Как голубое Слово,

Как голубица-птица,

Голос любви…

«О всезабвении, о том, чего поэту…»

О всезабвении, о том, чего поэту

Вовек не выплакать, о вздохе между строк…

Все погрузимся мы в безропотную Лету,

И все утешимся, кто в скорби одинок.

Напрасно вороны слетаются к могилам.

Напрасно каркают: «О смерти не забудь!»

Весенним вечером на кладбище унылом

Печаль бессмертия пронзает сладко грудь.

Да, все забудется, и будет все напрасно,

Не станет времени поплакать над тобой.

Ты юной горлинкой, ты горлинкой бесстрастной

Светло заплещешься в купели голубой.

«О, как вместить…»

О, как вместить

В одной судьбе любовь свою!

Хотел бы жить

Я много раз в земном краю,

Чтоб много раз

Встречать в скитаниях земных

Светила глаз

Таких единственно родных.

Всегда дышать

Одним дыханием с тобой,

Всегда вкушать

Твой воздух млечно-голубой!

С тобой, с тобой

Делить познанья горький плод,

В веков прибой,

Под всплеск летейских черных вод.

Свой труд земной

Тебе, Царица, подарить!

Пребудь со мной,

Пока времен творится нить!

«Быть певцом Синая…»

Быть певцом Синая,

Быть певцом Суда,

Словом заклиная

Грозные года.

В темной преисподней,

С верой в благодать

Милости Господней

Молча ожидать,

Чтоб в мирской пустыне,

Страждя до конца,

Вестию о Сыне

Пробуждать сердца.

Быть певцом Синая,

Быть певцом Суда,

Петь о чуде, зная,

Как близка беда.

Амариллис («Все продлилось лишь миг…»)

Все продлилось лишь миг, но тот миг был, как вечность, безмерный.

Озарилась вся даль, и Нева, и на ней корабли,

Озарились дворцы, озарились морские таверны,

И качался фрегат, четкой фреской синея вдали.

Мы смотрели в окно, что раскинулось вольной дугою.

Перед нами пылал, как оранжевый призрак, закат,

Он играл облаками, лучами, червонной рекою,

Чистым золотом волн, и качался на волнах фрегат.

Мы смотрели в окно. Под пылающим облаком рея,

Словно снежные хлопья, сверкали крыла голубей.

Как на тонкой гравюре, резьбой обозначились реи,

И качался фрегат на лазоревом лоне зыбей.

Все продлилось лишь миг. Но все тайны в тот миг озарились,

Все изгибы, все складки, вся скрытая прелесть земли.

Озарилась и ты, озарилась и ты, Амариллис!

И качался фрегат, и синели за ним корабли.

«То был высокий род, прекрасный и державный…»

То был высокий род, прекрасный и державный.

То был сладчайший плод. То был тишайший сад.

То было так давно. То было так недавно.

Как мог ты позабыть и не взглянуть назад!

Когда и зверь лесной те зори вспоминает,

Когда в любом цветке призыв молящих рук.

А судорога гор! Их сумрачный недуг!

Не вся ль земная тварь и страждет, и стенает!

Но ты, ты позабыл ту горестную тень,

Тень праотцев твоих, и грозный час расплаты,

И первый темный стыд, и первые раскаты

Карающих громов, и первый серый день!

Сонет («Мы все мертвы, и все мы виноваты…»)

Мы все мертвы, и все мы виноваты.

Бичует вихрь встревоженную гладь.

О, день Суда! О, скорбный соглядатай

Судеб земных! Чего же нам желать!..

Чего нам ждать! Все ближе час расплаты,

Все гуще ночь, скорбей слепая мать.

Сердца людей мертвей бесстрастных статуй,

И не дано угасшим запылать.

Но верю я, придут иные сроки,

Взыграет дух, как в чреве зрелый плод,

И жезл сухой цветами прорастет.

И новый Голос, как орган широкий,

Как ветхих дней забытые пророки,

Вдруг прогремит с рокочущих высот.

Молитва («Невыразима…»)

Невыразима,

Непредставима.

Неисцелима

Печаль Земли!

Под гул орудий,

Моля о чуде,

Тоскуют люди.

Господь, внемли!

Они не знают,

Не замечают,

Что догорают

Земные дни.

Пока не поздно,

В пучине звездной

Ты суд свой грозный

…Отмени!..

Далекий Отче!

Высокий Зодчий!

Открой им очи

В последний час!..

Под гул орудий,

Моля о чуде,

Тоскуют люди.

Помилуй нас!..

«Нет выхода! Мы умираем…»

Нет выхода! Мы умираем,

Твоим сраженные мечом,

Мы умираем, мы сгораем,

Но мы не каемся ни в чем.

Нет выхода! Предсмертный трепет,

И безнадежности припев,

И задыхание, и цепи,

И страх, и ненависть, и гнев.

Нет выхода! Мы умираем

От своевластия и зла,

Но и сгорая, ударяем

Мы все еще в колокола.

И все еще ликуют птицы,

И все еще чарует свет,

И сердце все еще томится,

И ропщет все еще поэт.

«Увы!.. давно не для молитв…»

Увы!.. давно не для молитв

Мы к небесам возводим взоры.

Гремят и там земные споры

И голоса народных битв.

И пагубных страшась высот,

Всё глубже мы уходим в землю

И, взрывам рыкающим внемля,

Во мраке думаем: «Вот! Вот!»

О, скоро ли сирены вой

Нам возвестит, что миновало?

О, скоро ль выйдем из подвала

На чистый воздух мировой?

И к небесам, где страждет Он,

Мы скоро ль вознесем молитвы,

И скоро ль грозный отгул битвы

Пасхальный сменит перезвон?

«Кладбище городов. Развалины селений…»

Кладбище городов. Развалины селений.

Смятение и страх.

И веет надо всем тлетворный ветр осенний,

И вьется, вьется прах.

По этим городам бродил когда-то Гете.

Но свет погас, и вот

Осталась только скорбь по канувшем поэте,

И только скорбь живет.

Но как кровав закат державного светила

И как тревожна ночь!

Из пропасти ему подняться не под силу

И тьмы не превозмочь.

Кладбище деревень. Развалины селений.

Пустые города.

Смиритесь, гордецы! Падите на колени!

Теперь иль никогда!

Спасение («Удар. Толчок. И, охнув, рухнул дом…»)

Удар. Толчок. И, охнув, рухнул дом,

Что целый час играл со смертью в жмурки.

И осыпаться стала штукатурка.

И заходил весь погреб ходуном.

Уже вода откуда-то сочится.

В ноздрях и в горле известковый прах.

Как призрачны при свете свечки лица!

Как нечеты — их отсветы в зрачках.

Над головой еще грохочет битва,

А под ногами чавкает вода.

В устах твоих чуть теплится молитва.

Скорей бежать. Спасаться! Но куда?

Подземный ход нас встретил рыжим дымом.

Ползем вперед, как вьючные мулы,

Сквозь гарь и чад из пасти жадной мглы,

В стремленье жить ничем неистребимом.

Багряный вихрь. И вновь над нами твердь.

Среди тюков в толпе стоим мы трое.

Как зверь ощерясь, отступает смерть.

И зарево нам кажется зарею.

На кладбище («Заупокойно голосят…»)

Заупокойно голосят

Над мертвым кладбищем сирены.

И там, на небе, тот же ад,

Что на земле, где все мы бренны.

Опять расстрелянных несут!

Могильщик тащится унылый.

Когда ж настанет Страшный Суд?

Когда разверзнутся могилы?

Как беспощаден этот век,

И как он к смертным безучастен!

Как мог быть счастлив человек,

И как безмерно он несчастен!

«Да, лишь могильщик и палач…»

Да, лишь могильщик и палач

Нам тут сопутствуют повсюду.

Но после стольких неудач

Все ж верю в творческое чудо.

Молиться можно и в аду,

Миражи снятся и в пустыне.

И тут, в кладбищенском саду,

Мы сохраним свои святыни.

Пусть с каждым часом все темней

И с каждым днем все безысходней, —

Не для того ль поет Орфей,

Чтоб свет возжечь и в преисподней?

Гимн свету («Свете тихий, Свете ясный…»)

Свете тихий, Свете ясный,

Свет, сияющий в мирах,

Свет пречистый и прекрасный,

Исцеляющий мой страх,

Разгоняющий тревоги,

Развевающий печаль,

Возвещающий о Боге,

Заливающий всю даль,

Несказанною усладой

Ублажающий чела,

Преисполненный прохлады

И небесного тепла,

Озаряющий стихии,

Проникающий всю плоть,

Ты бессмертный Свет Софии,

Свет — Учитель и Господь!

«Как жемчуг, в уксус брошенный, мгновенно…»

Как жемчуг, в уксус брошенный, мгновенно

И навсегда растаю, растворюсь

В твоих просторах, край мой незабвенный,

Злосчастная, истерзанная Русь!

Шепча твое поруганное имя,

Развеюсь я в тоске твоей как дым.

О, родина немая, научи мя

Небесным оправданием твоим!..

Ангел Силезский (Переводы из И. Шеффлера)

Н. Белоцветов. Предисловие

Прелагаемые вниманию русского читателя стихи принадлежат перу одного из замечательнейших германских мистиков: Иоганну Шеффлеру.

Иоганн Шеффлер (1624–1677), по профессии врач, уже с детства проявлял поэтическое дарование. Влечение к мистике проснулось в нем в студенческие годы.

Особенно благоприятна для его развития была его дружба с мистиком Франкенбергом, через которого он близко познакомился с грудами Taулера, мейстера Экхарта, с натурфилософией Якова Беме и с розенкрейцерской книгой Валентина Андреа

Его занятия мистикой побудили его впоследствии отойти от сухого протестантизма и принять католичество.

Однако его страстное увлечение католической религией является лишь данью времени, а не выражением вечных сторон его духа. И не напрасно католическая церковь всячески открещивалась от его лучших творений, считая их по существу еретическими.

Мы имеем в виду сборник его знаменитых двустиший «Der Cherubinische Wandersmann» (Херувимский странник).

Именно с этой книгой мы и собираемся познакомить теперь русского читателя.

Глубокое мистическое мировоззрение нашего автора мы излагать здесь не будем.

В предлагаемых двустишиях читатель и сам найдет те цветы, из которых каждому предоставляется собрать букет по собственному вкусу.

Двустишия эти подобны трилистникам, только что сорванным с Елисейских полей: глубина мысли и художественность формы сочетается в них с огромным религиозным напряжением. В них чувствуется еще непосредственная связь с тем Духом, из которого в одинаковой мере черпает и философия, и искусство, и религия.

Прочтите любой богословский труд, посвященный подобным темам, и от всего обилия мыслей в памяти останется не более нескольких изречений, ибо и самое большое дерево имеет малые зерна.

Но верно и обратное: из самого малого зерна может возникнуть огромнейшее древо.

Такие зерна с древа собственной жизни и дает нам Ангел Силезский. Примите в себя эти зерна и они сами разрастутся в вас.

Переводы

* * *

В Тебе, Святая Троица,

И Сладостной, и Доброй,

В Тебе, я знаю, кроется Мой,

Троица, праобраз!

Всем сердцем я тебя люблю,

Всем голосом Тебя хвалю,

Зову Тебя и кличу:

Гряди в мое жилище!

* * *

Владей отныне, Бог-Отец,

Душой моей несмелой!

Сокрытый из нее ларец

И хижину соделай!

Прости рассеянность <мою>,

Что в ней Тебя не узнаю.

И ниспошли душе покой!

Живи в ней Ты, никто другой!

* * *

Бог-Сын, мой разум просвети

Своим премудрым светом!

Стихи я всё пишу… Прости,

Что суетен и в этом.

О, если б действовать мне впредь

В Тебе, Тебя бы лицезреть!

О, просвети меня, дабы,

Любя, в Тебе бы я пребыл!

* * *

Бог-Дух Святый! Любви Очаг!

Помощник мой и Кормчий!

В Тебе я волею зачат,

В Тебе Одном закончен!

Прости, что часто я желал

Соблазнов гибельных и зла

И освяти мой ум, дабы,

Любя любовь, Тебя любил!

* * *

Так, вся Святая Троица,

Веди меня отныне!

Дозволь в Отце покоиться

И в Духе мне и в Сыне!

Дозволь до окончанья дней

Пребыть мне на груди Твоей!

И в небе да раскроюсь я

В Тебе, Святая Троица!

* * *

Пред небом что земля! Пылинки не тяжеле!

И хочешь, чтоб на ней величье мы узрели!

* * *

Подумай только сам! В одном зерне горчишном

Дан образ всем вещам, как нижним, так и вышним!

* * *

С миротворенья дней, и в прошлом, и сегодня

Тварь ищет одного: — спокойствия Господня.

* * *

Тревожен ты, мой друг! Но то вина не Божья,

Не мира, и не зла! Ты сам в себе тревожен.

* * *

Связал тебя не мир! Ты сам свой мир, слепой!

Ты сам поработил себя, в себе, собой!

* * *

Мне морем этот мир! Дух Божий Кормчий мой.

И в теле, как в ладье, плывет душа домой.

* * *

Тих до основы будь, как то угодно Богу,

Дабы, как арфу, любовью сердце трогал.

* * *

Вы, люди, как орган! Ваш органист, Господь,

Свой Дух вдувает в вас, давая звукам плоть.

* * *

Не всё ль в тебе, Господь! Сам струны натянувши,

Играет и поет. Умолкни же и слушай!

* * *

Черт слышит только треск, нестройный рев и гром.

Тем легче тишине господствовать над злом.

* * *

Незрим за миром Бог. Но мир из глаза вынь-ка!

Он засорил твой взор. Пред Богом мир — песчинка.

* * *

Не сетуй, что на мир я больше не смотрю.

Мне некогда. Пойми! Я солнце лицезрю!

* * *

Начало для одних, конец сулит другим.

Рождайся в нас Христос! Адам, умри и сгинь!

* * *

Адама с Евою ты, грешник, не вини!

И сам соделал бы, когда бы ни они.

* * *

Что значит не грешить? Не спрашивай ты долго!

Подобен стань цветам, подобно им умолкнув.

Нет в розе ни «зачем», ни «почему».

Цветет и без сомнений, и без дум.

* * *

Та роза, что твое земное видит око,

Извечно цвела у Божьего истока.

* * *

Усердствуй, чтоб душа Премудрому внимала:

Насытит вдоволь Он, хоть вымолвит и мало.

* * *

Премудрость — что родник: чем больше пьешь от ней,

Тем больше струй благих, тем бьет она мощней.

* * *

Творца не укоряй! В Тебе самом исток!

Ключа не засоряй, чтоб вековечно тек.

* * *

У кладезя бытья усядется не каждый.

Усядется, друзья, лишь тот, в ком смолкнет жажда

* * *

И Бог, и черт, и тварь стучатся в грудь с усердстом,

Как дорог значит ларь, как родовито сердце!

* * *

Ты знаешь ли, где Бог престол Себе воздвигнул?

Там, где Он Своего в тебе рождает Сына.

* * *

Не я ль Господень храм! Лар, сердца моего,

Когда он чист и пуст, священнее всего.

* * *

Я — сам себе металл. Дух — огнь мой и очаг.

Тинктурой мне Христос, а все мирское — шлак.

* * *

Когда расплавлюсь я в Божественном огне,

Отпечатлеет Бог свой Облик и на мне.

* * *

Был человеком Бог. Кто Богом стать не хочет,

Тот смерть и Рождество Всевышнего порочит.

* * *

Голгофы крест от зол не сможет нас спасти,

Не захоти его мы в сердце возвести.

* * *

Будь в Вифлееме Бог раз тысячу рожден,

Но не в тебе, мой друг, ты все же осужден.

* * *

Христос и Первый и Последний Человек.

Всех созидает и объемлет всех.

* * *

Возлечь Христу на грудь, подобно Иоанну,

Не ранее смогу, чем Иоанном стану.

* * *

С тем и во мне Христос воинственность оставил.

Чтоб в битве с гневом рос мой Савл, как древле Павел.

* * *

Исчислить звездный сомн на ум тебе пришло?

Тщета! Один лишь Он звезд ведает число.

* * *

Быть фениксом хочу и в Господе сгореть

И с Ним уж никогда не разлучаться впредь.

* * *

Все золото в сундук сложил богач-мудрец.

Хранит богатства груз в душе своей скупец.

* * *

Выбрасывает в шквал моряк со шхуны кладь.

Так с кладью ли златой пред Богом устоять!

* * *

Когда богач при мне на нищету ворчит,

То верю я вполне, не верить нет причин!

* * *

Что мне премудрость, власть, искусство и богатство!

К Отцу вернуться бы, с Отцом бы мне остаться!

* * *

Все, все отдай! Возьмешь ты все обратно!

Отринь весь мир! Приобретешь стократно!

* * *

Мудрец уединен, вне шума и вне жизни.

Лишь в скорби с миром он, лишь с Богом он в отчизне.

* * *

Кто праведен и мудр, тот крепок, что утес:

Как буря ни бушуй, он прочно в недра врос.

* * *

Ты, грешник, что червяк: себе ты светишь лишь.

Ты, мудрый, что звезда пред Господом горишь.

* * *

Два человека в нас: один восходит в Боге,

Влечет второго прах, и смерть, и черт двурогий.

* * *

Люби Творца и тварь, но вольно, а скрижали

Мы предоставим злым, чтоб добрым подражали.

* * *

Все злобствуешь, гордец! Спасителя не кличь!

Ведь заклан для овец Он был, — не для козлищ.

* * *

Когда служитель зла молитвы воссылает,

Творцу его хвала ничуть не лучше лая.

* * *

Любовь телесная нас увлекает долу,

Любовь небесная возносит нас к Глаголу.

* * *

Любовь твоя кипит, что юное вино,

Побродит, постоит — очистится оно.

* * *

Нет! Никакой восторг и никакая радость

Тебя не превзойдут, любви небесной сладость!

* * *

Любовь божественна! Все живо лишь в любви!

Твое блаженство в ней! Живи же в ней, живи!

* * *

Ты серафической любви не ощутишь

Извне. Все тихо в ней… Она — покой и тишь.

* * *

Что — вера без любви! Что бочки гул пустой!

Гремит себе во всю! И все ж она — ничто.

* * *

Мне мнится, легче вам достигнуть славы звездной,

Чем опрометчиво, стремглав, спускаться в бездны.

* * *

Любовь твоя кипит, что юное вино,

Побродит, постоит, — очистится оно.

* * *

Как? Господа любя, ты ждешь себе награды!

Ужель любовь твоя себе так мало рада!

* * *

Коль Божьей благостью исполним жизнь свою,

Всего нам тягостней блаженствовать в раю.

* * *

Не Богу служишь ты! Себе ты служишь сам!

Молитвы и посты — что это небесам!

* * *

Тот, кто стучится в рай, да будет защищен.

Там встречен будешь, знай! — огнем ты и мечом!

* * *

Пока не обретешь младенческого сердца,

С детьми ты не пройдешь в то узенькое дверце.

* * *

Есть время! Действуй же, кто хочет быть спасен!

Прейдет и творчество с кончиною времен!

* * *

Не диво! Если ад покажется нам раем,

То горше, чем в аду, на небе мы страдаем.

* * *

Вперед, мой друг, иди! Опасно нам стоять!

Кто мешкает в пути, не движется ли вспять!

* * *

Не слишком забирай! К чему такая прыть!

Всей мудрости венец — не слишком мудрым быть!

* * *

Как солнце все стремит! Как пляшут все созвездья!

Ты в Целом хочешь быть? Пляши же с ними вместе!

* * *

Не для себя в миру свет солнечный и дождь.

Не для себя и ты путем своим идешь

* * *

Всех греет солнце, всех! — И холоднейший камень!

Не чувствуешь его? Так знай! — Ты бездыханен!

* * *

И шелковичный червь высоко возлетит.

Лишь ты покоишься, что в коконе, о, стыд!

* * *

Глаза свои раскрой! Отверсты небеса!

Ты слеп лишь оттого, что миром опился!

* * *

Не глуп ли человек, когда из лужи пьет

В то время, как фонтан в его же доме бьет!

* * *

Что перед миром Бог! — Ничто, иль Сверхничто!

Всё ставя ни во что, узришь Его исток.

* * *

Блага земли — навоз! Кто землю удобряя,

Их разбросает ниц, тот стоит урожая

* * *

О, выйди из себя! Ты сам — свой Вавилон!

В себе самом ты взят диаволом в полон.

* * *

Будь самоуглублен! За камнем мудрецов

В края земли чужой не засылай гонцов!

* * *

Мудрец, вкушающий безмолвье всеблагое,

Спокоен в действии и действенен в покое.

* * *

Когда я «А!» и «О!», страдая, восклицаю, —

Свидетель своего начала и конца я!

* * *

Кто с Ним соединен, того, о, смерть, не тронь!

Не то сойдет и Он в погибель и огонь.

* * *

Суди по существу! О смерти не забудь!

Случайность сгинет в ней. Останется лишь суть.

* * *

Не верю в смерть я, нет! Ведь мру я что ни час!

И все ж струится жизнь, победней каждый раз!

* * *

Та смерть прекрасней всех, в которой все таится,

Прекрасней всех та жизнь, что в смерти обновится.

* * *

Всего блаженней смерть! И чем она сильней,

Тем царственнее жизнь, таящаяся в ней.

* * *

Лишь искорка огня, лишь капелька воды,

Чем был бы, человек, без воскресенья ты!

* * *

Хотя б лишь час один младенец в мире прожил,

Мафусаила он нисколько не моложе.

* * *

Имей терпенье, друг! Бог близко! Но пока

С соблазном поборись-ка лет до сорока.

* * *

И умные порой в страстях мирских плывут.

Так тянут и они с глупцами бичеву.

* * *

Сошел во чрево Бог беспомощным дитятей,

Чтоб с Ним сравняться мог и до Него достать я.

* * *

Сколь добродетели все связаны друг с другом!

Одну имейте лишь, и сразу полон угол!

* * *

Нет вещи выше нас. И если бы бытья нам

Не предоставил Бог, Он сам бы был с изъяном.

* * *

Бог сущ через Себя, а я через Него.

Обоих ты познал, познавши одного.

* * *

Все совершенно: гравий и рубины.

И чем лягушка хуже серафима!

* * *

Не ближе серафим к Творцу, чем Вельзевул.

Но Вельзевул к Нему сам спину повернул.

* * *

Пред Господом идя, все твари не ничто ль!

За Господом идя, и ноль играет роль.

* * *

Угодней Господу и спящий непорочный,

Чем грешник, напролет молящийся все ночи.

* * *

Мы молимся Ему, с Ним, из Него и в Нем.

Он — Слово, Псалм и Дух и все, что ни возьмем.

* * *

Я чести не ищу, когда она во мне.

А если уж ищу, тогда она вовне.

* * *

В чем признак Божества? В творении излиться,

Собою быть всегда, не знать и не стремиться.

* * *

Чего в нас только нет! И — церковь мы, и камень!

И в каждом — Высший Жрец, свершающий закланье!

* * *

Черт Бога тяготит. Для зверя Бога нет.

Любовь — Он для людей. Для ангелов Он — свет.

По этим признакам ты сам теперь проверь,

Кто — человек, кто — черт, кто — ангел и кто — зверь.

* * *

Он в ужасе бежит пред молнией времен.

Как в Духе устоит средь вечных молний он!

* * *

Все временное — дым! Пусти его в свой дом,

И твой духовный взор ослепнет в дыме том.

* * *

Прочь серафимы, прочь! Меня не утопите!

Не надо мне ни вас, ни ангельских наитий!

От вас далек мой дух! Он жаждет одного:

В том море утонуть, где молкнет Божество!

* * *

Себя ты хочешь знать в начале и в конце?

Найдя в себе Отца, найди себя в Отце.

Будь сходен с Господом во всем ты и вполне:

Будь Богом в Боге, Словом в Слове, сном во сне.

* * *

Кто в средоточии свой устрояет дом,

Тот созерцает всё, что ни на есть кругом.

* * *

Ты спросишь, в чем же Бог, в движенье иль в покое?

С Ним вместе возлюби как то, так и другое.

* * *

Ты вопрошаешь, Бог давно ли есть и был?

Молчи! Он так давно, что Сам уж позабыл.

* * *

Столь бесконечен Он, земли своей Творец,

Что не найдет никак Свой Собственный конец.

* * *

Бог не был никогда и никогда не будет,

И все ж предмирен Он и с миром не убудет.

* * *

Бегут ли времена? Бегут! И тем не менее

Покоятся они в Божественном мышлении.

* * *

Как Вечность времена и Вечности как время.

Связь лишь тебе темна меж этими и теми.

* * *

Чего же мне хотеть! Мне, верьте, все одно:

Миг, вечность, там и здесь, скорбь, радость, ночью, днем.

* * *

В начале был Отец. Сын пребывает ныне.

А Дух, времен Конец, прославлен будет в Сыне

* * *

Нет! Мыслей в Боге нет! Ему ведь не пристало,

Чтоб мыслями Его покой поколебало.

* * *

Бог — Сущее Ничто! Как только в «здесь» и «ныне»

Мы заключим Его, Он тотчас нас покинет.

* * *

Ты молвишь, «там» и «здесь», «там — вечное!», «здесь — миг»!

Но что есть: «там» и «здесь», и вечное и миг?

* * *

И ныне Бог творит. Так уж не в том вопрос ли,

Что Бога не томит ни «до», ни «здесь», ни «после»?

* * *

Как в очаге огонь, как дерево в зерне,

Так все творение в Господней тишине.

* * *

Как единицу зрим в числе любом,

Так и Господь един во всех и всем.

* * *

В десятке ноль, в десятке единица,

В десятке тварь с Творцом стремится слиться.

* * *

Свет — сила всех вещей и Бога Самого.

Не будь Господь огнем, не мог бы ничего.

* * *

Как молния Господь, как черное Ничто,

Которое навек от взора отнято.

* * *

Господь во мне огонь, а в Господе я — свет.

Мы внутренне одно. Меж нами граней нет.

* * *

Нет никаких меж Господом и мной

Различий, кроме разности одной.

* * *

Я — образ Господа, чтоб мог наедине

Он созерцать Себя, как в зеркале, во мне.

* * *

Кто в радости своей и в скорби недвижим,

Тот сходствует уже и с Господом Самим.

* * *

Вот Слово Вечное, в котором Бог и все вы,

Вот на руках Оно покоится у Девы!

* * *

Я в Нем Его Другой. И только я и природе

С Ним сущности одной, и только я с Ним сходен.

* * *

Когда бы от себя уйти диавол мог,

То и его бы я узрел у Божьих ног.

* * *

На небесах своих одно лишь солнце ищешь.

Но солнце не одно! Их много, много тысяч.

* * *

Чтоб небо созерцать, не нужен телескоп.

От мира отвратясь, ты взреял высоко б.

* * *

Мне б солнцем стать! Мне б расписать, горя,

Божественности темные моря!

* * *

Что бесконечен Бог, мне думать нет причин.

Ведь Он в меня истек, ведь я Его почин.

* * *

Не знаю, кто я есмь. И знаю, кто не есмь.

Я — точка, но и круг. Я — вещь, но и — не вещь.

* * *

Отверстым взором зрим лишь мертвый, ложный свет,

Не Бога! Перед Ним наш взор отверстый слеп.

* * *

Услышит тишину и ночь увидит тот,

Кто силу внешних чувств во внутрь перенесет.

* * *

Работать хорошо. Прекраснее молиться.

Прекраснее всего пред Богом преклониться.

* * *

Спасителя родить, Марией чистой стать,

Даруя Богу плоть, приемля благодать.

* * *

Их пять: раб, друг и сын, невеста и супруг.

А выше в Боге числ не встретишь ты, мой друг!

* * *

Ты судишь о Творце? Не множишь ли ты ложь,

Коль по творениям Творца воссоздаешь?

* * *

Один у нас исход отбросить надо тварь,

И в мыслях сживет миротворенья Царь.

* * *

Пылинки в мире нет, соломинки такой,

Чтоб мудрый не узрел в них вечности покой.

* * *

Из Бога ты рожден. Цветет в тебе пусть Бог.

Божественность Его — краса твоя и сок.

* * *

Воздушный дом у птиц. Камням земля жильем.

В воде жилище рыб. А в Боге Духа дом.

* * *

Я пищи бы не мог найти на всей земле б

Вкусней Тебя, мой Бог, Тебя, Небесный Хлеб!

* * *

Цветет во мне Бог-Дух. Взрастаю из Христа я.

А Сеятель-Отец созревший плод съедает.

* * *

Невыразимое чем глубже познаешь,

Тем очевиднее, что выражаешь ложь.

* * *

Мы знаем ли, кто — Бог? Не — Дух Он и не свет.

Божественность? Добро? Единство? — Тоже нет!

Так — мудрость? Так — любовь? Так — Нечто, иль — Ничто?

Так — вещь? Или — не вещь? Иль — разум? Нет! Он — то…

Он — то, чего никто, — и в этом нет сомненья! —

Не ведал никогда со дней миротворенья.

* * *

Туда, где светит Бог, дороги нет! И тот,

Кто света не возжег, тот Бога не найдет.

* * *

Коль совершенство — здесь, несовершенство вон!

Да сгинет человек, коль он обожествлен!

* * *

Ты время! А часы — не страсти ли твои!

Придержишь страсти ты, вот стрелка и стоит.

* * *

Чей ум над временем и местом вознесся,

Тому в мгновении отверсты небеса.

* * *

В лик солнечный глядит безбоязно орел.

В лик Господа глядит, кто страсти поборол.

* * *

Что вера сотворит возросшая, коль скоро

С горчишное зерно в моря сдвигает горы.

* * *

Как бездна Божество. Узреть Его в упор

Способен только тот, кто с вечных смотрит гор.

* * *

Из бездны в Бездну дух взывает, вопия:

Бездоннней чья из двух, моя или Твоя?

* * *

Что видит херувим, меня не одурманит.

Я рвусь в такую высь, где нет совсем познаний.

* * *

Коль волей вы мертвы, Сам Бог творит за вас.

Все, что хотите вы. Лишь вы Ему указ.

* * *

Никем я не гоним! Дорожным колесом

Стремлю себя я сам, самим собой несом.

* * *

Запри меня в тюрьму! Закуй меня в железо!

От воли я своей не буду все ж отрезан.

* * *

Тому, кто на горе, над тучей, нипочем

На молнии смотреть и грозный слушать гром.

* * *

Божественный Глагол таит в себе все веши.

И все же Он во мне звучит, живет и блещет.

* * *

Господь — мой посох, свет, тропа, игра и брат,

Сын и Отец, и Цель, и все, чему я рад!

* * *

Смысл, Дух и Слова глас, коль их мы не угасим,

Уж приближают нас к трем Божьим ипостасям.

* * *

Из точки длится Сын. Та точка — Бог Отец,

А линия, — Бог Дух, Обоим Им — венец.

* * *

Мы молим: — О, Господь! Твоя да будет Воля! —

Но, кроме тишины, Он хочет ли чего ли?

* * *

Немногословней кто Создателя Благого!

Извечно молвит Он всего одно лишь Слово!

* **

Ручью подобен Бог. Струится Он в творение,

Но Собственный исток таит Он тем не менее.

* * *

Знай! Заново ничто не созидает Слово.

Извечно в Нем все то, что кажется нам ново.

* * *

Не Бог ли мой конец? Не я ль Его начало?

Не я ль Его зачал, дабы меня кончал Он!

* * *

Создатель — вездесущ. Ничто Его не портит.

Присутствуя во всем, быть должен Он и в черте.

* * *

Скажи, что было здесь до творчества земного?

То место было здесь, где были Бог и Слово!

* * *

Создатель — Красота! Так сверхпрекрасен Он,

Что Ликом Собственным извечно ослеплен.

* * *

Во всех мирах, поверь мне, вещи нет чудесней,

Чем, что во прах и смерть к нам низошел Предвечный.

* * *

Когда б неправедным Он зла желать бы мог

И скорбь доставить нам, то не был бы Он Бог.

* * *

Я в Вечности живу! Ведь время я покинул!

В объятия к Отцу, как Он в объятья к Сыну!

* * *

Огромен я, как Бог! Как я, Он умален!

И я уж не под Ним! Не надо мною Он!

* * *

Мне служит целый мир, а я лишь Одному

Творения Царю! Столь близок я Ему!

* * *

Чудесен Бог вдвойне: Он — вне меня вполне,

И Он — внутри вполне! Во мне Он и во — вне!

* * *

Влился в меня Господь, влился в меня не так ли,

Как если б океан в одну вобрался каплю.

* * *

Он более во мне, как если б целокупно

Весь океан извне одна вместила губка.

* * *

Узреть себя во всех мы со святыми можем

Затем, что все во всех и все в Единстве Божьем.

* * *

Знай! Без меня б не мог Бог созидать в мирах!

Знай! Не помог бы я, все б разлетелось в прах!

* * *

Есть только Ты и я! И если бы я не был,

То не был бы Ты Бог и рухнуло бы небо!

* * *

Я знаю, без меня не устоит и Бог.

Исчезну, так и Он отдаст последний вздох!

* * *

Не жертвует ли Сам Себя Себе наш Царь,

А я той жертвы храм и жертвенный алтарь.

* * *

Невыразимое, что Богом мы зовем,

Все ж выражается в Глаголе, но Одном.

* * *

Песнь ангелов сладка. Но Богу мы, я знаю,

Угоднее, когда в нас смолкла песнь земная.

* * *

Покой блаженства — Триединый Бог.

Покой в Единстве, а блаженство в Трех.

* * *

Мы во Христе умрем, а в Духе мы воскреснем

И, встречены Отцом, возреем в поднебесье.

* * *

Бог-Сын искупит нас. Бог-Дух нас оживит.

А Бог-Отец наш дух в Себе обожествит.

* * *

Кто лицезрит в миру природы скрытый ритм,

Тот Гераклиту друг, но тот и с Демокритом.

* * *

Приют мне где найти? Земных скитаний цель?

Конец? Последний срок? Но мыслят о конце ль,

Когда вся цель пути — там, где ни ты, ни я,

Куда не вхож и Бог: в пустыне Сверхбытья!..

* * *

На том и кончим, друг! А хочешь больше знать,

Сам книгою ты стань и сам начни читать.

Content

Белоцветов Николай Николаевич Небесный хор

НИКОЛАЙ БЕЛОЦВЕТОВ. НЕБЕСНЫЙ ХОР

Виктор Кудрявцев. «Орфей в преисподней»

ДИКИЙ МЁД (Берлин, книгоиздательство «Слово», 1930)

Из Гёте

«Я робок, беден и убог…»

«Робок дух мой и тяжел. Горы ему недоступны…»

«Как ты горек, золотой мой мед!..»

«Вопросы, разговоры, споры…»

«B звенящей раковине тела…»

«Есть у Тебя столько весен…»

«Глаза еще закрыты…»

«О, мир, о, тайнопись святая…»

Друзьям

«Любовь и осиянность свыше…»

Осенние строфы

«Все мимолетно! Ястребом во тьму…»

«Да, велика и непреоборима…»

«Что будет с миром! Что за жуть в лазури!..»

Из Ницше

«…А когда рассвет разгладил хляби…»

«Рыдай, душа! То было лучшим годом…»

«Кто спустил эту злую свору?..»

«Я никогда не отстаю…»

«Сквозь сон гляжу на циферблат…»

«Надо мною склоняется ангел Господень…»

«И будет час бескровный, предрассветный…»

«Мне ль от предчувствий грозных скрыться!..»

«О, что за день!.. На ободки, на блики…»

«Там тоже суша, реки, тучи…»

«О, как зловещ и грозен он…»

Красный флаг

«И победил он легион лукавый…»

«Смотрю на звезд немые письмена…»

«Кадила дым и саван гробовой…»

«В твоем краю голодных много мест…»

«Говорят, что странники в пустыне…»

«Гудит мой улей. И робея…»

«…И скоро рук застывшая мольба…»

«Такими же печальными, как струи…»

Памяти Ф.Ф. Штокмара

ШЕЛЕСТ. Вторая книга стихов (Рига, 1936)

«На незаконченной Твоей картине…»

«В ответ на призрачность надежд твоих…»

«В то черное, страдальчески немое…»

«Не стенающий в просторах…»

«Если бы можно было…»

«Как блеклые стебли, колеблются мысли…»

«Я боюсь, что яблоневым цветом…»

Стена

Жемчужина

Твоя комната

«Настоем неба крепким и густым…»

«Прибоем снов вспененные покровы…»

«Бессонница… Тревожно бредит дом…»

«Как стекол боль в заплаканный, осенний…»

«Так раскрываются лишь Царские Врата…»

«Думаешь, по улице мы с тобой гуляем…»

«Горевать и плакать мало толку…»

«Ничем, ничем, ни призрачной улыбкой…»

«Последнюю листву заплаканных берез…»

«Из опротивевшей норы…»

«С тем горьковатым и сухим…»

Элегия («Скоро тронется поезд, и как линии нотной тетради…»)

Элегия («Все о том, что годы, что сребристы…»)

«А ведь когда-нибудь, друзья…»

«Без упрека… Покорно… Но пойми же — навеки, навеки…»

Ноябрь

1. «И тогда в холодную могилу…»

2. «Ни к чему!.. Напрасно!.. Невозможно!..»

«Что-то душой забыто…»

«Разуверение… На бездыханном лоне…»

ЖАТВА. Третья книга стихов. (Париж, 1953)

Анна Белоцветова. Предисловие

«В дубовом иль просто сосновом?..»

«Грусть, широкая как Волга…»

«Чем я сердце успокою?..»

«Дух-Орфей, Ты снова в преисподней…»

«И прозвучало вдруг: “Восстань!..”»

«Как рыболов в углу своем один…»

Муза («Снова стихи, голубые, небесные розы…»)

Молчание («Молчит Творец. Молчит небесный хор…»)

Благовест («Звон — сон многоблагодатный…»)

«Славою обетованного…»

«Так забываются грехи…»

«Закат. Волна. Толпа. Печаль…»

«Грозди грустно. Гроздь устала…»

«Сердце! Ты — как облако над нивой…»

«Ветер гуляет по миру…»

Бессонница в поезде («—Кто стучит мне в грудь…»)

Лакримоза («Как пронзает печалью улыбка твоя, Лакримоза!..»)

«Сладостный новый Голос…»

«О всезабвении, о том, чего поэту…»

«О, как вместить…»

«Быть певцом Синая…»

Амариллис («Все продлилось лишь миг…»)

«То был высокий род, прекрасный и державный…»

Сонет («Мы все мертвы, и все мы виноваты…»)

Молитва («Невыразима…»)

«Нет выхода! Мы умираем…»

«Увы!.. давно не для молитв…»

«Кладбище городов. Развалины селений…»

Спасение («Удар. Толчок. И, охнув, рухнул дом…»)

На кладбище («Заупокойно голосят…»)

«Да, лишь могильщик и палач…»

Гимн свету («Свете тихий, Свете ясный…»)

«Как жемчуг, в уксус брошенный, мгновенно…»

Ангел Силезский (Переводы из И. Шеффлера)

Н. Белоцветов. Предисловие

Переводы