Александр Больных

Штык-молодец

Суворов против Вашингтона

Глава 1

Лорд Уильям Хау недовольно глянул на своего адъютанта, вломившегося без доклада. Ну неприлично для истинного джентльмена столь неприкрыто проявлять свое волнение, хорошо еще не испуг. И вообще отвлекает, что такого может произойти в сонном Бостоне?

– Докладывайте, Аксбридж, – лорд сразу постарался вернуть адъютанта в нормальное состояние, напомнив, что он все-таки офицер Его Величества.

– Мятежники, милорд.

– Какие мятежники? – брезгливо поморщился лорд Уильям. Ну покричали дурные американцы, покидали ящики с чаем в воду, на том все и кончилось. Просто горлопаны, а не мятежники.

– Собрались напротив города, строят укрепления.

– Какие укрепления?

– В гавани, милорд. Возле Чарлстауна. Наверное, хотят установить батареи на холме и взять город под обстрел.

Вот это было бы уже довольно неприятно. Размеренная жизнь в Бостоне которую не нарушали даже мелкие инциденты вроде похода к Конкорду действительно могла прервать свое плавное течение, которое так нравилось лорду Уильяму. Тем более что жизнь в этой варварской Америке всегда готовы были скрасить местные прелестницы. Им, разумеется, недоставало истинного столичного лоска, но в том ли суть? В общем, Хау еще раз тяжко вздохнул и распорядился:

– Прикажите подать лошадей, съездим, посмотрим, чего там эти фермеры понастроили.

Впрочем, настроение уже было испорчено. Когда в мае 1775 года лорд Уильям прибыл в Бостон, он намеревался в самом скором времени разогнать толпу смутьянов, которых не желал называть даже бунтовщиками, однако те, как ни странно, не пожелали разгоняться. Хуже того, они учинили форменную осаду Бостона, и британские войска, страшно подумать! – начали голодать. А британский солдат с пустым животом воюет очень скверно. Можно даже сказать вообще не воюет, а только вид делает. Короче, требовалось что-то сделать, но пока генеральская троица – Хау, Клинтон и Бургойн – решала, как поступить, действовать начали американцы. Толпа подозрительных оборванцев прибежала на полуостров Чарлстаун, и начала там окапываться. Примчавшийся оттуда британский офицер сообщил, что до трех тысяч американцев под командованием самозваного генерала Путнэма готовят укрепления, после чего намерены поставить там пушки и начать обстрел Бостона.

Надо сказать, что бывшие фермеры и поденщики рыли очень сноровисто. Поэтому, когда лорд Уильям прибыл на берег, чтобы лично удостовериться во вздорности слухов и отчитать паникера, от изумления он едва не уронил подзорную трубу. На холмах рядом с Чарлстауном высились настоящие редуты, черневшие свежевырытой землей. Нет, это просто возмутительно! Корабли адмирала Грейвза, стоявшие в гавани, лениво стреляли по этим укреплениям, но их ядра никак американцам не мешали. Поэтому лорд Уильям решил лично наказать дерзких. Правда, тут же начались разногласия. Генерал Клинтон предлагал выйти из Бостона через перешеек и зайти американцам в тыл. Но Хау решил, что это слишком много чести для смутьянов, проще переправиться через бухту, высадиться на полуострове и разогнать наглецов.

Но, как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Англичанам потребовались целых шесть часов, чтобы собрать пехоту, перевезти ее на полуостров и построить по всем канонам военной науки напротив холма Брид. Американцы глазели на этот спектакль, разинув рты, никому из них даже в голову не пришло как-то попытаться помешать неприятелю, хотя генерал Хау заметил несколько пушек, установленных вдалеке. Лорд Уильям поднялся на вершину холма Моултон, дабы лучше все видеть и лично руководить действиями своих войск. На мгновение он пожалел, что нет рядом живописца, который бы запечатлел сей знаменательный день, но потом устыдился своего порыва. Неприлично хвастать победой над диким сбродом, который недалеко ушел от краснокожих.

С вершины холма ему открылась картина еще более неприятная, позади холма Брид он разглядел еще одну толпу американцев. Наверняка это были подкрепления, и атаковать их с имеющимися силами было бы неразумно. Поэтому лорд Уильям отправил посыльного в Бостон с приказом прислать дополнительные силы, а пока выдвинул полк легкой пехоты в качестве охранения, разрешив гренадерам сесть, чтобы не слишком утомлять людей.

Ничего не понимающие американцы по-прежнему не думали стрелять. Лорд Уильям разглядел, что в руках у них мелькают какие-то бутылки, явно не с лимонадом. Это просто оскорбление какое-то! Но вот чего генерал не увидел, так того, что американцы незаметно подтянули дополнительные силы на вершину холма. Хотя заметить это было трудно – люди подходили мелкими группами и вообще поодиночке, а не маршировали колоннами. Более того, пока англичане медлили, противник успел построить еще одну импровизированную баррикаду, прикрыв холм с фланга. Но все это делалось настолько беспорядочно, что английские офицеры ни на секунду не усомнились в своей грядущей победе.

Только через два часа прибыли подкрепления, и теперь в распоряжении генерала Хау оказались пять пехотных полков и батальон морской пехоты. Ну, с такими силами он сметет неприятеля. Однако он был человеком осторожным и осмотрительным, поэтому на всякий случай к адмиралу Грейзву был отправлен посыльный с просьбой поддержать атаку огнем корабельных пушек, тот охотно согласился. Впрочем, единственным результатом пальбы с кораблей стали пожары в городке Чарлстаун, откуда опрометью побежали перепуганные жители. Адмирал был совершенно удовлетворен тем, что сумел рассеять вражеских снайперов.

Любые приготовления однажды заканчиваются, и вот четыре линии красных мундиров под треск барабанов и визг флейт двинулись вперед. Генерал напутствовал их словами: «Ведите себя как подобает англичанам и хорошим солдатам!» Но показательной атаки не получилось. Наступавшая вдоль берега легкая пехота смешалась в неприличную кучу, а когда подошла поближе к американской баррикаде, попала под четкий огонь врага. И вот ведь подлость какая – у американцев очень многие были вооружены старыми так называемыми пенсильванскими ружьями. Они имели длинные стволы, а потому были довольно тяжелыми и неуклюжими, заряжать их просто форменное мучение. Но ствол-то имел нарезы! Поэтому пенсильванское ружье стреляло втрое дальше стандартного британского мушкета «Браун Бесс», проверенного оружия, которому уже стукнуло полвека. Пусть всякие там европейские армии, русские и прусские, переходят на новые фузеи, а вот армия Его Британского Величества сильна своими традициями. И ничего, что из него дальше чем за сто ярдов попасть нельзя даже в дом, пехота всегда может подойти поближе.

Но вот почему проклятые американцы стреляют издали? Лорд Уильям даже выругался вполголоса, глядя, как один за другим падают офицеры, идущие впереди. Нужно было бы вообще запретить этот варварский обычай – стрелять по офицерам. Благородные люди должны разрешать свои споры один на один, а тут какая-то деревенщина взялась убивать сыновей лучших семей Британии! Возмутительно!

Однако эта стрельба возымела свое действие. Полк легкой пехоты и так уже пришедший в беспорядок из-за давки, закрутился на месте, а потом – позор-то какой! – побежал назад. Да, именно побежал самым постыдным образом. Гренадеры, наступавшие в центре прямо на холм Брид, отступили в полном порядке, не ломая строя. Вот только и там и тут на сухой траве остались лежать несколько десятков тел в красных мундирах.

Обозленный лорд Уильям спустился с холма, чтобы лично разобраться с командирами, допустившими этот позор. Но когда он увидел, что именно произошло, у него волосы зашевелились. В том самом полку легкой пехоты один майор был убит, второй ранен, погибли два капитана и три лейтенанта, десять офицеров были ранены. Стоило ли обвинять солдат, которые растерялись, лишившись своих командиров? Легкая победа не получалась, еще одна такая атака, и у лорда Уильяма не останется вообще ни одного офицера. Он запоздало вспомнил предостережения полковника Перси, который так неудачно ходил к Лексингтону. Перси предупреждал, что американцы предпочитают стрелять из укрытий и не принимают штыковой бой, именно поэтому он тогда потерял чуть не треть своих солдат, по сути, даже не вступив в бой. Мелькнула даже трусливая мыслишка: а не отложить ли наступление до завтрашнего дня? Дело уже близилось к вечеру, солдаты устали и проголодались, то есть появился удачный предлог. Но генерал постарался взять себя в руки, это значило бы потерять честь, а такого он допустить никак не мог. Пусть даже сейчас ляжет половина его армии, он возьмет проклятый холм. В конце концов, у него достаточно опытных сержантов и смелых офицеров, чтобы привести в чувство перетрусивших было солдат и провести новую атаку.

Лорд Уильям подозвал к себе командиров.

– Господа, сейчас мы повторим атаку. Прошу вас лично вести солдат, чтобы у них не возникло даже мысли о том, чтобы отступить. Мы должны довести дело до конца.

Командовавший гренадерами подполковник Аберкромби кисло заметил:

– Трудно штурмовать редут без помощи артиллерии.

– Действительно, милорд, может прикажете доставить из Бостона пушки, тогда мы вышибем эту сволочь оттуда в два счета, – поддержал Кларк, чья легкая пехота понесла особенно тяжелые потери.

Майор морской пехоты Питкэрн промолчал, он нежно баюкал перевязанную левую руку. Однако весь его вид ясно показывал, что он вполне согласен с товарищами и совсем не рвется атаковать. Генерал Хау неодобрительно посмотрел на майора, на секунду задумался, а потом решил:

– Господа, я немедленно отправлю посыльного в Бостон с приказом доставить легкую батарею. Однако мы не станем терять время и повторим атаку. И только если она снова окажется неудачной, лишь тогда мы пустим в ход артиллерию. Полагаю, к этому времени ее уже доставят.

– Милорд, – мрачно произнес Кларк, – я готов выполнить любой приказ, однако повторяю: я против немедленной атаки.

Лорд Уильям молча глянул на него исподлобья, да так, что подполковнику оставалось лишь козырнуть и идти к своему отряду.

И вот снова британские полки построились в колонны, под сдержанную ругань сержантов офицеры заняли свои места, и лорд Уильям торжественно махнул рукой. Он особенно любил этот первый момент атаки, когда батальоны еще стоят в идеальном строю, поле боя не заволок пороховой дым, а грохот выстрелов не заглушает звуки горна. И действительно, затрубили трубы, глухо затрещали барабаны, и батальоны, словно на параде, снова двинулись к холму. Сырой ветер слегка трепал знамена, все выглядело очень красиво. Как ни странно, на сей раз американцы не стреляли, они позволили англичанам беспрепятственно приблизиться к подножию Брид-Хилл, и лорд Уильям уже решил было, что противник больше не будет сопротивляться. Может, они даже пойдут на переговоры и сейчас выкинут белый флаг? Или у них кончились патроны? Такое тоже вполне может случиться с этими лавочниками и фермерами?

Но в этот момент словно ад вырвался на землю! Вершина холма, бруствер редута исчезли в клубах грязно-серого дыма, в котором мелькали тусклые красные вспышки выстрелов. И из этой клубящейся, клокочущей мути со свистом понеслась туча пуль, которые все сметали на своем пути. Лорду Уильяму на мгновение даже показалось, что американцы подтянули пушки и ударили картечью, но он точно знал, что пушек у противника нет. Однако и без того зрелище было ужасным. Смертоносный град ударил по сомкнутым колоннам в красных мундирах, и генералу сначала показалось, что все его солдаты погибли. Раздались дикие стоны и крики, но американцы продолжали стрелять не переставая, и все новые и новые тела в красных мундирах валились на землю.

Впрочем, на сей раз паники не было.

– Сомкнуть строй! – заорали сержанты, лорд Уильям увидел, как офицеры взмахами шпаг подзывают к себе солдат. – Сомкнуть строй к центру! Вперед! Вперед!

Окровавленная толпа, переступая через бьющиеся в агонии тела, попыталась двинуться дальше. Лорд Уильям с ужасом увидел бредущих назад солдат, которые обливались кровью – отступали только раненые. Но сколько их было! Знамя одного из полков легкой пехоты рухнуло на землю, похоже, убило знаменщика, древко подхватили, но почему-то никто не подумал это знамя поднять. Солдат просто волок полотнище за собой по кровавой грязи.

– Вперед! На штурм! – снова закричал кто-то, и генералу показалось, что он узнает голос Аберкромби.

Волна окровавленных людей с воем бросилась на штурм, лорд Уильям различил сквозь пороховой дым, что они уже подошли к подножию редута, который второй раз словно взорвался. Теперь огненный вихрь хлестнул солдатам прямо в лицо, и они не выдержали. Сначала один, за ним другой, а потом уже мелкие группы покатились назад, сливаясь в целую реку. Американцы дали им вслед еще один залп, а потом снова прекратили стрелять. Второй штурм холма Брид тоже был отбит, причем с еще большими потерями, чем первый.

Американцы просто растерзали в клочки наступавшие полки. Генерал еще подумал, что если бы он командовал войсками, засевшими на вершине холма, то не преминул бы воспользоваться благоприятной ситуацией для контрудара. Если бы сейчас американская пехота пошла в штыки вниз по холму, то британская армия была бы разбита наголову, если не вообще полностью уничтожена. Все-таки хорошо, что эти лавочники не умеют воевать. Уметь хорошо стрелять – это еще далеко не все.

На сей раз совещание было гораздо более печальным. Выяснилось, что подполковник Аберкромби убит, причем его тело так и осталось лежать где-то у подножия американского редута. Майор Питкэрн получил еще две пули и больше не мог командовать, батальон принял какой-то лейтенант, потому что оба капитана были убиты. Проклятые американцы с дьявольской меткостью выцеливали офицеров. Мундир Кларка был чуть не в клочья изодран пулями, но сам подполковник каким-то чудом остался цел. Он-то и рубанул совершенно прямо:

– Милорд, я предлагаю отказаться от дальнейших штурмов, иначе мы потеряем всю армию. Нужно эвакуироваться обратно в Бостон. За ночь мы приведем полки в порядок, а уже на следующий день повторим попытку. Только тогда нужно будет начать с высадки гаубиц, которые разрушат проклятые укрепления, после чего пехота без труда возьмет их.

Командовавший левым флангом бригадир Пиготт поддержал его.

– Милорд, третий штурм, вне зависимости от результата, будет означать гибель армии.

Лорд Уильям вспыхнул.

– Как вы не понимаете! Если мы сегодня эвакуируемся, то американцы займут и последний холм, они же видят, где строятся наши войска. Нельзя рассчитывать на непроходимую глупость противника. Второй раз они не позволят нам беспрепятственно высадиться здесь.

– Флот легко отгонит противника от берега, – возразил Кларк.

– Флот… Как же! – раздраженно бросил Хау. – Чего добился адмирал Грейвз до сих пор? Сильно нам помогали его корабли? Да, он поджег Чарлстаун, но американцам от этого хуже не стало, только обыватели бежали из города, затаив злобу на нас. Вон, сумели разрушить часовню – вот и все достижения наших доблестных моряков.

Кларк не рискнул возражать, потому что прекрасно знал подоплеку раздражения генерала. Дело в том, что между адмиралами Грейвзом и генералом Хау шло постоянное соперничество, причем пока что Хау оставался в проигрыше. Командующим флотом в американских водах был назначен именно Грейвз, а Хау оставался лишь вторым. Нужно ли напоминать, что адмирал лорд Ричард Хау был родным братом генерала лорда Уильяма Хау. Кстати, мелькнула у Кларка нехорошая мысль, нельзя совсем исключить и тот вариант, что Грейвз не слишком стремился поддерживать брата своего соперника. Во всяком случае, самые сильные британские корабли мирно стояли на якорях вдалеке, а стрельбу вели только мелкие посыльные суда. Но, конечно же, у адмирала моментально найдутся тридцать три причины, по которым его корабли не могут участвовать в сражении.

– Тогда, может, лучше вообще отказаться от штурма и ударить через перешеек, – предложил Кларк. – Американцы будут уверены, что мы снова будем штурмовать укрепления рядом с Чарлстауном, и потому на перешейке никого не останется. Наш удар будет внезапным и успешным.

– Нет, вы не правы, сэр, – уперся Хау. – Вы прекрасно знаете, что перешеек еще уже, чем этот полуостров. Там горстка людей сможет остановить и куда более крупные силы, чем наши. С одной стороны Бостон, благодаря этому практически неприступен, но с другой он является настоящей мышеловкой, из которой вырваться невозможно.

Время шло в непрерывных спорах, никто из командиров Хау не стремился повторять штурм. Все более действовали на нервы стоны и проклятия раненых, которых оказалось не просто много, чудовищно много. Если первая атака стоила англичанам не более двухсот человек, среди которых, однако, оказалось слишком много офицеров, то теперь не менее полутысячи красных мундиров лежали на земле, убитые или раненые. Кстати, уже половина офицеров штаба самого генерала также получила ранения, и при нем осталась только пара ординарцев.

Британским командирам потребовалось не менее часа, чтобы привести в порядок свои полки и подсчитать выбывших из строя. И перед лордом Уильямом открылась неприглядная картина – он потерял уже четверть своих солдат, причем не только не захватил редут, но даже не сумел хотя бы сдвинуться с места.

Солнце потихоньку миновало зенит и начало медленно катиться вниз, когда, наконец, из Бостона прибыли долгожданные пушки, и артиллеристы засуетились, устанавливая их на вершине холма Моултон. Вместе с артиллерией прибыли еще два свежих полка под командованием генерала Клинтона, что лорд Уильям воспринял с огромным облегчением. Не потому, что теперь он имел больше солдат, нет. Он решил поручить командовать третьей атакой Клинтону, потому что в случае неудачи можно будет все свалить на него. Ну а если атака все-таки увенчается успехом, то произошло все это исключительно благодаря мудрому командованию лорда Уильяма, который в решающий момент переломил ход боя, нанеся удар свежими силами, доставленными благодаря его распоряжениям.

Хау снова взглянул в подзорную трубу на позиции американцев, там происходило какое-то подозрительное шевеление. Какие-то люди бежали вперед к редуту на холме Брид, какие-то, наоборот, отходили назад, к Банкер-Хиллу. Внезапно лорда Уильяма прошиб холодный пот. А что, если американцы за это время втащат на редут пушки? Тогда о штурме можно забыть.

Тем временем в гавани началось какое-то шевеление. Лорд Уильям оглянулся. Как ни странно, но флагман адмирала Грейвза «Сомерсет» спустил шлюпки, которые сейчас тащили огромный линейный корабль ближе к берегу. Он величественно развернулся, и все увидели, как раскрылись черные отверстия портов, из которых выдвинулись хищные жерла пушек. Кажется, моряки все-таки решили пошевелиться, с удовлетворением подумал генерал, но тут же его кольнула неприятная мысль – опять честь победы может улететь от него, адмирал заявит, что только корабельные пушки принесли победу англичанам.

На мачты корабля взлетели боевые флаги, и «Сомерсет» окутался дымом, мгновение спустя долетел тяжелый грохот. Да, бортовой залп линейного корабля ничуть не походил на пальбу полевой батареи. Лорд Уильям даже залюбовался этой эффектной картиной. Минуту спустя «Сомерсет» дал второй залп, затем третий… теперь следовало посмотреть, чего же он добился. Генерал снова навел подзорную трубу на американский редут и едва не выронил ее. Редут стоял нетронутый! Зато все подножие холма Брид было перекопано и вспахано ядрами и гранатами, чернела свежевырытая земля, среди образовавшихся воронок можно было различить какие-то неопрятные куски и обрывки красных мундиров. Корабельные пушки превратили в кровавую кашу тела британских солдат, ковром устилавших склоны холма. О судьбе раненых, которые еще могли оставаться там, даже думать не хотелось.

А моряки тем временем разошлись не на шутку. Залпы гремели один за другим, и ливень раскаленного чугуна продолжал сыпаться на склоны холма, никак не достигая редута на вершине. Лорд Уильям наконец понял в чем дело – корабельные пушки просто не могли поднять ствол, чтобы поразить вершину холма, не рассчитаны они на это. Зато простая пехотная гаубица – будь они сейчас у него! – без проблем положила бы бомбу прямо внутрь редута.

– Аксбридж! – Хау подозвал к себе одного из двух уцелевших адъютантов, – отправляйтесь к адмиралу и попросите прекратить эту бессмысленную пальбу. Скоро наша пехота снова пойдет в атаку, и мне не хотелось бы, чтобы она пострадала от собственного огня.

Неизвестно, то ли Аксбридж успел как-то известить адмирала, то ли сам он понял, что делает что-то неправильно, однако пальба «Сомерсета» вскоре умолкла. Свежий бриз унес прочь клубы темно-серого дыма, и корабль вновь предстал перед генералом во всей своей грозной красе. Величественный и… бесполезный.

Тем временем английские полки в очередной раз построились, причем прибывшие с генералом Клинтоном стали во главе штурмовых колонн. Пушки на холме Моултон рявкнули, но их ядра, нацеленные на редут, тоже не принесли ему никакого вреда. Они безвредно зарылись в бруствер. Следующий залп был ничуть не более действенным. Хау недовольно поморщился и приказал перенести огонь на баррикаду, которая преграждала путь вдоль берега. Вот здесь артиллеристов ждал успех. После первого же залпа в воздух взлетели обломки бревен и жердей, раскрошенный камень. Наспех сооруженная преграда не выдержала и начала разваливаться. Не выдержали и американцы.

Дело в том, что их положение к этому времени стало критическим, о чем лорд Хау не подозревал. С самого утра солдаты находились на позициях, не имея ни еды, ни даже воды. День был солнечным, и они жестоко страдали от жажды, англичанам в этом плане было все-таки легче. Шлюпки постоянно подвозили из Бостона бочонки с водой и какую-никакую провизию. Генерал Путнэм требовал прислать ему подкрепления, но главное – воду и порох. Увы… Его помощник генерал Старк бестолково метался по городку Кембридж, расположенному у основания полуострова, пытаясь найти хоть одного возчика, который согласился бы отправиться на Брид-Хилл. Увы, все они наотрез отказывались, заявляя, что это не их война, и все происходящее их никак не касается. И вообще, вон, англичане даже колокольню не пощадили, так что с ними будет? Правда, тут возчики начинали многозначительно закатывать глаза и причмокивать, вот если господин офицер решит заплатить, то тут можно уже будет начать разговор. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы платить какими-то серебряными долларами. Вот если генерал найдет полновесные английские гинеи, тогда можно будет поговорить о цене. Старк сорвал голос, пытаясь воззвать к их патриотизму, – напрасно. Возчики стояли насмерть, как солдаты на Брид-Хилл: деньги вперед! И только английским золотом!

В результате солдаты на холме не получили вообще ничего, как неожиданно выяснилось, у них начали подходить к концу патроны. Все-таки они стреляли целый день, а порох и пули также никто не подвез. Поэтому генерал Путнэм чувствовал себя, пожалуй, даже хуже, чем генерал Хау. Он видел, что англичане не намерены отказываться от своего решения захватить редут, чего бы ни стоило.

И вот в третий раз британские колонны медленно двинулись к редуту и полуразрушенной баррикаде на берегу. Лица солдат стали мрачными, потому что они помнили, чем закончились предыдущие атаки и, что гораздо хуже, им приходилось идти, переступая через тела своих товарищей. Однако они все-таки шли. Американцы снова подпустили англичан вплотную и лишь тогда дали сокрушительный залп, снова выкосивший первые ряды. Но гренадеры поспешно нырнули в ров под бруствером и там замерли, не решаясь двигаться ни назад, ни вперед. Впрочем, пару американцев, осмелившихся выглянуть из-за бруствера, они застрелили. Создалось странное положение: англичане не смели штурмовать редут, американцы не смели отогнать противника.

Исход сражения решился на берегу, там где наступали остатки легкой пехоты, поддержанные свежими полками Клинтона. И здесь американцы встретили их сильным огнем, однако здесь не было рва, здесь не было бруствера, и англичане после небольшой заминки оказались по ту сторону разрушенной баррикады. Взбешенные пехотинцы хотели было ударить в штыки, но американцы предусмотрительно пустились наутек, измученные англичане не стали их преследовать, тем более что их подкараулила новая напасть.

Лорд Уильям едва успел обрадоваться первому успеху, как тут их обстреляли с бокового фаса редута. И снова легкая пехота заколебалась, ведь к этому времени от некоторых рот осталось несколько человек. Лишь неимоверными усилиями Кларк сумел удержать их от отступления, более того, при поддержке резервных полков он пошел на штурм редута. Американцы не успели окопать его круговым рвом, поэтому англичане сумели подняться на бруствер. Последний залп американцы дали им буквально в лицо, и скошенные пулями рухнули сам Кларк и еще два капитана, которые вели солдат.

Снова рукопашная не состоялась, американцы поспешно отступили на Банкер-Хилл, англичанам удалось приколоть лишь десяток замешкавшихся, остальные продемонстрировали незаурядную быстроту бега. После этого на редут поднялись и застрявшие во рву гренадеры. Лорд Уильям, видя все это, немедленно поднялся на Брид-Хилл, чтобы организовать преследование. Так требовала европейская военная наука, и он не собирался отступать от проверенных временем рецептов.

Он намеревался принять командование, чтобы в решающий момент лично возглавить победоносные полки и нанести последний удар. Однако, поднявшись на редут, он едва не взвыл. Солдаты валялись на земле вповалку и не выказывали совершенно никакого желания наступать дальше. Они выглядели настолько измотанными, что на их серых лицах не осталось даже испуга, который был ясно различим перед началом последней атаки. К лорду Уильяму подскочил бригадир Пиготт – единственный из старших офицеров, которых удалось увидеть генералу, такой же серый и измученный, как и его солдаты. Мундир бригадира был перемазан землей, а из левого рукава пуля вырвала огромный клок, хотя самому офицеру повезло, его даже не зацепило.

– Разрешите доложить, милорд…

– Ну, говорите, – милостиво разрешил Хау. – Но только покороче, нам нужно подготовить солдат к новой атаке. – Он театрально обнажил штагу и указал на возвышающийся впереди Банкер-Хилл, на вершине которого можно было различить такой же редут, как тот, что был взят. – Мы должны добить противника.

Но Пиготт лишь устало махнул рукой.

– Солдаты уже не валятся с ног, они свалились. Весь день в бою, на солнцепеке. Они измотаны до предела, да вы сами видите, милорд. К тому же у нас чудовищные потери в офицерах, просто некому командовать.

– Как некому? – удивился Хау. – Я знаю, что во время первой атаки был убит подполковник Аберкромби, неприятно, но что?

– Только что был убит подполковник Кларк, – сухо сообщил Пиготт.

Лорд Уильям поморщился.

– А где командир морской пехоты?

– Майор Питкэрн тоже убит. Несмотря на две раны, он повел своих солдат в атаку и получил пулю в голову.

Это была уже серьезная неприятность, но лорд Уильям не привык отступать. Он просто обязан, обязан одержать победу, иначе ему не простят огромных потерь. Он совсем не собирается ехать на какой-нибудь Маврикий губернатором. Поэтому генерал жестко потребовал:

– Позвать ко мне генерала Клинтона.

– Не могу, милорд, – развел руками Пиготт. – Генерал Клинтон пропал.

– Как пропал?

– Пропал без вести. Милорд, посмотрите, – Пиготт указал на склон холма, усыпанный трупами. – Вероятно, он где-то там, причем я вполне допускаю, что он еще жив, – хотя в тоне бригадира не прозвучало ни малейшей уверенности.

Хау едва не застонал. Проклятые американцы! Они не оставили ему никакого выбора. Он снова выхватил шпагу из ножен и приказал Пиготту:

– Постройте Шестьдесят третий полк! Они прибыли на полуостров последними и участвовали лишь в третьей атаке, значит, у них сохранились силы. Я лично поведу их! И я своей рукой пристрелю каждого, кто скомандует отступление!

Снова затрещали барабаны и небольшая британская колонна двинулась на Банкер-Хилл. Лорд Уильям шел впереди солдат, нервно передергивая плечами, ему казалось, что вот-вот очередная пуля ударит в украшенный орденами мундир. Но… пули не было. Не было вообще ничего. Колонна подошла к подножию Банкер-Хилла, генерал Хау перекрестился, взмахнул шпагой и крикнул:

– Вперед! – и даже сам удивился тому, какого петуха дал. Голос сорвался на писклявый фальцет.

Пехотинцы, ничему не удивляясь, бросились вперед, Хау благоразумно подождал, пока его обгонят два дюжих сержанта и тоже начал карабкаться на бруствер. Поднявшись на редут, он широко раскрыл глаза от удивления. Внутри не было никого! Лорд Уильям точно знал, что до сих пор сражался не более чем с половиной сил американцев, но при этом положил почти всю свою армию. И вот американцы, которых теперь было чуть не втрое больше, чем англичан, почему-то бежали? Почему? Зачем? Какой-то новый хитрый план? Нет, не знаю и знать не желаю! Лорд Уильям гордо выпрямился и приказал:

– Полк, становись! – После того, как солдаты построились, он торжественно продолжил: – Вы одержали блестящую победу над бунтовщиками, увенчав новыми лаврами британское оружие! Противник позорно бежал! Вскоре мы окончательно разгромим его и восстановим порядок в колониях! Ура!

Увы, лорду Уильяму не дано было заглянуть в будущее. Его кровавая победа оказалась совершенно бесполезной. Бостон все равно остался в плотной осаде и менее чем через год лорд Уильям приказал эвакуировать оттуда британские войска, да так поспешно, что бросил там более ста пушек, доставшихся генералу Вашингтону. Генерал Клинтон отыскался на поле боя живым и почти невредимым и принимал участие в дальнейших сражениях, но также больших успехов не добился.

Глава 2

Нельзя сказать, чтобы появление барона фон Вальдау произвело фурор в парижском свете, скорее, наоборот, он остался практически незамеченным. Еще один немецкий барончик, прикативший в столицу мира, чтобы приобщиться ко всем радостям, которые способна дать столица прекрасной Франции. Да, у него водились кое-какие деньги, однако Париж видывал подлинное мотовство, когда здесь объявлялись восточные набобы. А у этого только и было за душой, что серебряный рудник где-то в Шварцвальде – повеселиться хватит, а вот поразить парижан не получится. Но все-таки барон был принят в некоторых парижских салонах, хотя его больше интересовали заведения, вроде «Прелестницы Жанетт», что и понятно. Разве немецкие фрау могут сравниться с парижскими… ну, сами понимаете кем. В Версаль, разумеется, его не приглашали, но, похоже, барон этим не слишком огорчался. Зато он успел свести короткое знакомство со всяческими странными и даже подозрительными личностями. Разумеется, господин Бомарше сочиняет прелестные пьески, но дела его какие-то мутные. А уж якшаться с американскими варварами вовсе не к лицу истинному дворянину, пусть даже и немецкому барону. А его видели в салоне господина Франклина, который вообще человек неблагородный и замечен среди всяческих энциклопедистов за разговорами о материях, противных истинной вере. Если бы господь бог пожелал, он бы сотворил электричество в день четвертый, однако в Библии этого нет, значит, и электричества быть не может. Впрочем, чего еще ждать от немецкого барона? В общем, он даже начальника королевской полиции господина де Сартина не слишком интересовал, так, приглядывали вполглаза, на всякий случай.

* * *

Интересно, кто решил, что в Париже дела делаются в министерствах? Глупость это. Настоящая парижская жизнь кипит в салонах персон значительных и не очень, куда далеко не всякого министра пустят, а если даже пустят, то не всякий день. Но наш барон сумел добиться приглашений в некоторые дома, где бывали нужные люди. Ну, к графине дю Барри его, разумеется, не приглашали, впрочем, и сам барон туда не сильно рвался. Конечно, королевская фаворитка могла решить любой его вопрос, но уж очень при этом громкая огласка получалась, а те, кто барона знал, сразу подметили, что не стремится барон бывать на виду, скрытный он скорее, не похож на тех, кто богатством кичится, а деньги у барона водились и, похоже, немалые.

Главное же, что людей отвращало, так это его свита. Всегда при нем находились какие-то верзилы, ни слова не знавшие по-французски и говорившие на каком-то варварском диалекте, никому не знакомом, в диких горах Шварцвальда в ходу подобные наречия. Зато кулачищи у них были – не приведи бог. Но не эти верзилы пугали больше всего, а управляющий его милости. Вроде бы обычный человек, но только до тех пор, как не взглянешь ему в глаза. В тех глазах невозможно было различить ничего, кроме непроглядной черноты, засасывающей, словно бездонный омут. Они словно бы не отражали даже солнечного света и казались двумя бездонными черными колодцами. Чернота одновременно пугала и притягивала, и любой, на кого обращал взгляд этот Severin, немедленно терял дар речи и обливался холодным потом. Вот потому гости у барона появлялись не часто, никто не хотел встречаться с управляющим. Хотя всякие несерьезные дамочки находили этот мертвый взгляд весьма даже возбуждающим, а потому этот самый Severin пользовался определенным успехом, что вызывало кислую усмешку барона. Говорят, барон его нанял, будучи на службе Фридриха Прусского во время кампании в дикой Полонии, где медведи бегают по улицам и ходят в бани, чтобы полакомиться женщинами.

Но сейчас барон с милой улыбкой раскланивался с прочими гостями маркизы дю Плесси-Шатийон, хотя было заметно, что его не слишком интересуют светские разговоры. Они крутились вокруг в основном вокруг двух тем – последних эскапад госпожи дю Барри и нескольких звучных оплеух, которые получили генералы короля Георга III от возмутившихся американских колонистов. Собственно, политика завсегдатаев парижских салонов интересовала куда как мало, но уж очень приятно было перемыть косточки коварному Альбиону. Слишком свежи были в памяти грустные неудачи последней войны, когда Франция потеряла свои владения не только в Америке, но и в Индии. А из Пондишери поступали не только пряности, но и драгоценности из сокровищниц махараджей и набобов. И вот это было серьезной потерей, ощутимо бьющей по кошельку многих присутствующих. Отчасти поэтому и был приглашен барон, ведь его серебряные рудники в горах Шварцвальда и таинственные связи с какими-то людьми, наезжавшими в дом, который он снимал, позволяли фон Вальдау время от времени с приятной улыбкой предложить кому-нибудь то изумрудное колье фантастической красоты, то фермуар рубиновый. И главное – камни всегда были как на подбор, глубокий цвет, огранка безупречная, а золотые оправы всегда поражали филигранной работой. Бродили слухи, что сама дю Барри через третьи руки приказала купить пару браслетов с изумрудами, но от этого барон ни на шаг не стал ближе к приемной фаворитке.

Впрочем, он не особо грустил.

– Герр де Бомарше, – вежливо поклонился барон, не выпуская бокал с шампанским.

– Господин барон, – последовал не менее вежливый ответный поклон.

Фон Вальдау приятно улыбнулся, ответная улыбка Бомарше была еще шире и слаще. Да, состязаться с парижанами в вежливости куда как сложно, но барон и не собирался. После пары приятных фраз ни о чем он предпочел перейти к делу, но проделал сие очень хитро.

– Герр де Бомарше, говорят, вы получили самые свежие и самые достоверные известия из Америки. Поговаривают, будто доблестные войска короля Георга в очередной раз потерпели конфузию прежестокую. Причем от кого – необученные фермеры королевских гренадеров потрепали.

– Что вы, барон, вы преувеличиваете мою осведомленность, – ответил Бомарше. – Я скромный парижский адвокат, сумевший выиграть пару процессов. Откуда мне быть в курсе американских дел. Да и зачем?

Барон откровенно посмаковал вино.

– Неправда ли, просто чудесный напиток? Я полагаю, доставили прямиком из подвалов аббатства Отвильер. Нигде еще не найти столь изысканного вкуса.

– Да вы подлинный знаток, господин барон.

Фон Вальдау чуть усмехнулся уголками губ.

– Вино, сделанное по рецептам достопочтенного дома Периньона, было бы просто грешно не узнать.

– Вы, безусловно, правы, – кивнул Бомарше. – Однако, я полагаю, что вы искали меня отнюдь не для того, чтобы обсуждать проблемы французского виноделия.

– Считайте меня наивным искателем совершенства, столь редкого в нашем несовершенном мире. И французское вино являет собой одно из немногих исключений. Но я не могу считать себя счастливым, потому что остальное остается для меня недостижимым.

– Например?

– У нас считается, что льежские ружья, еще известные как литтихские, являют собой также образец совершенства. Жаль только, что они не в большом ходу, поэтому далеко не все могут по достоинству оценить их совершенство.

Глаза Бомарше остро блеснули, всего на один миг, однако барон успел заметить этот хищный блеск.

– У вас…

– Да, во время недавней кампании армия короля Фридриха, особливо же полки гренадерские, были вооружены именно этими ружьями. Французская армия имела удовольствие оценить их качества.

– Барон, вы нетактичны.

Фон Вальдау растерянно развел руками.

– Но я же не виноват, что в этом сражении ваши соотечественники были разбиты, причем во многом благодаря меткой стрельбе прусских солдат.

Бомарше кисло улыбнулся.

– Но какая связь между этими ружьями, которые, я допускаю, великолепны, и делами американскими? И уже совершенно непонятно, каким образом все это может интересовать меня.

Лукавил господин Бомарше, лукавил. Все он прекрасно знал. Война развивалась по довольно странным канонам, англичане вроде бы все делали согласно законам военной науки, но при этом ухитрялись проигрывать одно сражение за другим. При этом они вдобавок несли огромные потери офицеров. Бесстыдные американцы отстреливали капитанов и майоров Его Британского Величества с той же легкостью, с какой стреляли в индюшек в зарослях Виргинии и Джорджии, и помогали им в этом как раз те самые литтихские ружья, достать которые пытался господин Бомарше. Он давно уже связался с представителями Континентального конгресса в Париже Бенджамином Франклином и Сайласом Дином и пообещал им наладить поставку оружия для американской армии. Однако пока это получалось плохо, французские арсеналы до сих пор не восполнили потери после прошедшей войны, а чтобы закупать оружие за границей требовались деньги, которых у Бомарше не было.

Американцы вежливо улыбались, говорили о своей готовности платить столько, сколько потребуется, но кредит предоставить отказывались наотрез. Бомарше знал наверное, что деньги у них имеются, причем деньги большие. На их сладкий запах слетались многие, но далеко не всем удавалось отведать этого душистого меда. А мед действительно был душистым – английские гинеи и испанские реалы, которыми расплачивались американцы, ценились высоко. Это не талеры бывшего короля Фридриха, которые он подрезал не один раз во время войны, чтобы хоть как-то оплатить свои расходы, и уж подавно не американские доллары.

Вот и господин Бомарше очень хотел бы отведать этого медку, потому что деньги его были на исходе, а «Женитьба Фигаро» позволяла лишь кое-как сводить концы с концами. От господина барона попахивало рейхсталерами, но гораздо соблазнительнее был аромат денег американских.

– Знаете, я, наверное, мог бы порекомендовать вам людей, которые сумеют по достоинству оценить качества литтихских ружей, – несколько деревянным голосом произнес Бомарше.

– Но вы же прекрасно понимаете, что поставки оружия воюющим сторонам являются действием противозаконным. Или я ошибаюсь, герр Бомарше? – Барон совершенно намеренно опустил приставку «де». Еще немного, и он назовет собеседника Карроном.

– Видите ли, Вальдау…

– Барон фон Вальдау, – поправка прозвучала изысканно вежливо. – Наша семья записана в Готском альманахе уж… Мнэ-э… Не помню сколько сот лет, со времен императора Фридриха III.

– Да, разумеется, господин барон, – был вынужден согласиться Бомарше. Проклятые имперские дворяне! Они не приобретали титулы через женитьбу. Впрочем, американцы, кажется, собираются упразднить титулы? – Я прекрасно знаю тонкости международного права.

– Да, было бы крайне неприятно столкнуться с противодействием британской короны.

Бомарше покивал.

– Именно поэтому я и намерен познакомить вас с парижским представителем торгового дома «Родриго Горталес и компания». Эти почтенные мадридские негоцианты имеют обширную торговлю с Новой Испанией, Луизианой и Новой Гранадой. Согласитесь, что британской короне нет и не может быть дела до испанской торговли.

– Вы совершенно правы, господин де Бомарше, – согласился барон. – Я буду с нетерпением ждать этой встречи.

* * *

Знал бы только барон, что едва за ним закрылась дверь, как господин Каррон, ныне именуемый де Бомарше, чуть не заплясал от радости. Удача, редкостная удача шла ему прямо в руки. Он с удовольствием представлял, как сумеет заработать на этих поставках, ведь ему выпадала самая удачная и самая удобная роль – посредника. Не затратив ни единого ливра, он мог заработать миллионы, нужно было только договориться с американцами. И это не следует откладывать, потому что желающие на такие деньги слетаются быстрее, чем пчелы на дармовой мед. Он немедленно раскланялся с маркизой, принеся самые вежливые извинения за уход, потому что его сейчас посетил златокрылый ангел вдохновения, и он не может позволить себе терять драгоценные мгновения. При этом Бомарше хихикнул про себя, знали бы только они, что в данном случае он сказал чистейшую правду.

Однако Бомарше не заметил, что у выхода из особняка Плесси-Шатийон его ждала неприметная серая фигура, совершенно слившаяся с серыми промозглыми парижскими сумерками. Он даже не стал ловить фиакр, потому что идти было недалеко, а время терять было недопустимо. Нельзя было позволить кому-нибудь свести барона с американцами, особенно с мистером Дином. Конечно, встреча фон Вальдау с мистером Франклином тоже представлялась нежелательной, однако сильно навредить не могла, потому что Франклин занимался только политикой, но все финансовые дела вел именно Сайлас Дин, к которому сейчас торопился господин баснописец. Обращать внимание на поздних прохожих ему было не с руки.

Американец хоть и удивился позднему визиту, но принял господина Бомарше радушно, тем более что сияющий вид француза намекал на некие приятности. После взаимных приветствий и обязательной рюмочки хереса – как ни странно, но даже Бомарше пристрастился к этому любимому британцами вину, хотя во Франции и свои вина великолепны, – перешли к делу. Мистер Дин уже успел оценить пронырливость Бомарше, который сумел раздобыть ружья из арсеналов французского короля. Ну что из того, что были эти ружья немного староваты, к сожалению, заморские колонии пока не имели вообще никакого ружейного производства, и приходилось соглашаться на то, что дают.

– Мистер Дин, могу вас порадовать. Мне удалось договориться о поставках льежских ружей самой современной модели. Ваша армия будет получать самое лучшее оружие, какое только можно найти в Европе.

Сайлас Дин понимающе улыбнулся.

– Но, как я понимаю, господин Бомарше, и цена этих ружей будет иной, чем тех, что поставлял нам шарлевильский арсенал. Не так ли?

– Разумеется, мистер Дин, – Бомарше поднял рюмку. – Ваш херес просто великолепен, может, вы поделитесь секретом, где вы достаете его?

Мистер Дин улыбнулся еще слаще.

– Мсье Бомарше, вы же не раскрываете мне пути, которыми вы добываете ружья, так почему вы хотите, чтобы другие раскрыли вам свои маленькие коммерческие секреты?

– Потому что вы имеете свой собственный интерес в моих поставках.

Мистер Дин принял обиженный вид.

– Ваши намеки безосновательны и оскорбительны, мсье Бомарше. Наш единственный и подлинный интерес – это свобода. Ее нельзя оценивать ни в какой монете, она является высшей ценностью, и мне очень жаль, что заскорузлая Европа до сих пор этого не поняла. Но очистительный ветер свободы долетит сюда через океан, и европейские тираны почувствуют его дыхание!

Бомарше досадливо поморщился. Мистера Дина в очередной раз понесло. Время от времени он разражался подобными тирадами, не вызывавшими у Бомарше ничего, кроме приступов изжоги.

– Мистер Дин, вы, кажется, намерены оскорбить и моего монарха?

Дин, поняв, что несколько зарвался, поспешил отыграть назад.

– Конечно, нет. Правление монархическое не есть символ тирании и угнетения. Французский король известен всему миру своим милосердием и терпимостью, речь идет о тиране, обосновавшемся в Виндзоре, и о других правителях, не признающих закона. Например, эти проклятые немецкие князьки, которые начали торговать собственными подданными, точно рабами.

– Вот как? – сделал вид, что удивился Бомарше.

– Да! Разве вы не знаете, что более половины войск, которые британский тиран посылает в Америку для подавления тяги к свободе нашего народа, это всякий гессенский и брауншвейгский сброд, купленный на проклятое английское золото. Вот потому нам так нужны ружья.

– Но, мистер Дин, если я не ошибаюсь, в вашей стране существует самое настоящее рабство. И плантации вашего доблестного генерала Вашингтона тоже обрабатывают черные рабы.

– Мсье, не следует путать столь разные вещи. Белая раса самим господом богом предназначена властвовать над миром, а остальные обязаны ей прислуживать. Разве вы не знаете, что так называемые черные – не более чем говорящие орудия в силу своей умственной неполноценности.

Бомарше расхохотался.

– Однако насколько я знаю, это совершенно не мешает вашим плантаторам набирать гаремы из черных рабынь. Если вы так к ним относитесь, почему бы тогда не привозить из Африки обезьян для удовлетворения некоторых специфических потребностей? Поговаривают, что в Древнем Риме некие матроны пробовали это.

Теперь уже мистер Дин надулся и покраснел.

– Господин Бомарше, наши жены добродетельны и чисты, как лилии. Им неведомы нравы распущенного Версаля, где дозволено все и даже немного больше.

– Так я не о нравах говорю, – уточнил Бомарше, – а о том, что ваша свобода носит несколько выборочный характер и распространяется далеко не на всех.

– Нет, мсье, вы совершенно не правы! Наша свобода распространяется на всех людей, и вскоре мы понесем ее знамя угнетенным жителям Канады.

Вот это заявление Бомарше не понравилось уже совершенно. Он прекрасно помнил, что еще совсем недавно Канада именовалась Новой Францией и принадлежала королю Людовику. Лишь несчастливое окончание войны вынудило Францию расстаться с этой благодатной землей. Французы еще не расстались окончательно с мыслью вернуть потерянное, и перспектива передачи Новой Франции в цепкие руки Континентального конгресса, который вдобавок находился не за три тысячи миль, а совсем рядом с ней, не могла радовать. Впрочем, сейчас речь шла о другом.

– Вернемся к проклятому английскому золоту, мистер Дин, – сказал Бомарше. – Надеюсь, вы понимаете, что торговый дом «Горталес и компания» не может согласиться с вашим предложением оплачивать покупки испанскими долларами. Это сугубо колониальная валюта, которая в Европе не имеет хождения и ценится весьма низко. Увы, мы, европейцы, привыкли к золоту. Разумеется, Горталес был бы доволен, если бы вы расплачивались реалами, но у нас имеются сомнения в том, что вы располагаете достаточными суммами в этой валюте. Нас устроили бы французские луидоры, однако они в колониях не имеют хождения. Вот и остаются только английские фунты…

Дин кивнул, не скрывая своего неудовольствия.

– К сожалению, и с ними у нас определенные проблемы. Увы, в достаточном количестве мы располагаем только серебряной монетой.

– Это дело поправимое, – успокоил Бомарше. – Я могу помочь вам с обменом серебра на золото в парижских банках.

– Но за определенный процент, – не спросил, а утвердительно заключил Дин.

– Разумеется, но за очень скромный процент.

– Мне будет сложно убедить казначея конгресса согласиться на незапланированные траты, – вздохнул Дин.

– Мистер Дин, я полагаю, что конгресс достойно оплачивает ваши труды, – заметил Бомарше.

– Увы, увы…

– Но в таком случае, я полагаю, банк найдет возможность вознаградить вас за понесенные хлопоты. Борьба за дело свободы – это святое, но мы живем на грешной земле, где даже самые возвышенные идеалы нередко оцениваются в звонкой монете.

Глаза мистера Дина хитро блеснули.

– И сколько же, по мнению парижских банкиров, стоит борьба за свободу?

Вот здесь и начался настоящий торг, в котором никак нельзя было назвать кошку кошкой, но от того борьба буквально за каждый луидор становилась еще более ожесточенной. Пирог приходилось делить на слишком много частей, причем каждый норовил откромсать себе кусок побольше и посочнее. «Горталес и компания», Бомарше, парижские банкиры, мистер Дин и неведомые пока льежские заводчики – все хотели помочь делу американской свободы, но не бесплатно, разумеется.

– Да уж, мистер Дин, – вздохнул Бомарше после того, как были четко распределены все доли, вся маржа, все прибыли, – если кто-то говорит «скуп, как жид», он определенно не торговался с американцами. Еще пара таких сделок, и я ведь пойду по миру с протянутой рукой.

– Не преувеличивайте, мсье Бомарше, не надо. Итак, вы гарантируете нам поставку шестидесяти тысяч ружей с надлежащим количеством пороха и припасов?

– Да.

– Но нам хотелось бы также получить от вас обмундирование и пушки.

– Мистер Дин, я сделаю все, что от меня зависит, но это требует некоторого времени. Не беспокойтесь, не слишком большого, и вы получите ответ вскорости. Но именно сейчас я ничего обещать не могу.

– Приятно иметь с вами дело, мсье Бомарше.

– Взаимно.

Расстались они совершенно довольные друг другом и особенно сделкой, которую только что заключили. Господин де Бомарше (сам с собой он себя только так именовал), выйдя на улицу, громко свистнул, и почти тут же подъехал фиакр, на котором он отправился к себе домой. День завершился очень удачно, и это следовало отпраздновать. Серая тень внимательно посмотрела ему вслед, но не стала преследовать экипаж, она и так прекрасно знала, где живет господин Бомарше, где живет его любовница, где живет подруга любовницы. Тень это совершенно не интересовало, а вот неизвестный пока обитатель дома, в котором побывал с визитом Бомарше, интересовал, и очень.

* * *

Когда незаметная тень тихонько поскреблась в дверь внешне неприметного дома, совершенно такого же, как десятки соседних, отворили ей очень быстро, словно бы хозяин ждал этого визита. Вот только встретившись взглядом с хозяйским управителем, визитер невольно вздрогнул и втянул голову в плечи, пытаясь сделаться ну уж совершенно неприметным, из тени превратиться вообще в бестелесный призрак. Управитель молча сделал жест, приглашая тень войти поскорее и торопливо захлопнул дверь, чтобы никто из соседей не увидел визитера. Впрочем, кто станет в такой гнусный вечер выглядывать на улицу?

Хозяин встретил позднего гостя весьма приветливо.

– Проходите, господин Рамо, проходите. Как только вам в такую мерзкую погоду не сидится дома.

– Господин барон, дела превыше всего.

– Ваше усердие заслуживает похвалы, милейший Рамо. Не каждый проявляет такую настойчивость и исполнительность.

Тень позволила себе легка улыбнуться. Она понимала, что похвала господина барона будет иметь вполне ощутимые очертания.

– У меня для вас имеются самые интересные новости, господин барон. Согласно вашему пожеланию, я последние несколько дней сопровождал господина де Бомарше в его прогулках по Парижу, дабы отследить все его встречи и знакомства.

– Надеюсь, вы не позволили себе лишней нескромности, заглядывая в будуары, до посещения которых Бомарше весьма охочий? – позволил себе пошутить барон.

– Нет, ваша милость, нет. Я был скромен и стыдлив, как девственница на первой исповеди, – ответила шуткой тень. – У господина Бомарше любовницы, как бы это сказать… Немного не того положения, чтобы действительно важные вопросы решались в их будуарах. Там занимаются только любовью и ничем больше. Это в постели госпожи дю Барри решаются судьбы министров, а у Бомарше…

– Смотрите, прознает господин де Сартин, что его подчиненные имеют совершенно невосторженный образ мыс лей, так не миновать беды. За такие высказывания он вас, чего доброго, и на каторгу пошлет, – погрозил пальцем барон.

Впрочем, сказано все это было совершенно добродушным тоном, из которого следовало, что ни единого слова из этой беседы до ушей господина де Сартина не дойдет. Тень это прекрасно понимала, потому что позволила себе улыбнуться, показывая, что вполне оценила шутку барона.

– Впрочем, перейдем к делам. Сразу после приема у маркизы дю Плесси-Шатийон господин Бомарше отправился с визитом к господину, о котором нам почти ничего не известно. Это некий мистер Сайлас Дин из Коннектикута. Фигура очень даже подозрительная, но по малости своего значения нашу полицию почти не заинтересовавшая. – Тень достала из кармана пару листков с записями. – Бывший школьный учитель, который занялся торговлей, а некоторое время спустя поспешно выехал из американских колоний. По прибытии в Париж начал изображать из себя торговца с Бермудских островов, играет он скверно, сказать прямо. Пытался встретиться с министром иностранных дел де Верженном, но, разумеется, аудиенцию ему не дали опять-таки по незначительности. Но имеется подозрение, что все секретные беседы с министром взял на себя некий Бенджамин Франклин, который официальных постов не занимает и всюду объявляет себя свободным философом и ученым. По таковой причине принят во многих приличных домах, поскольку сейчас пошла странная мода на знакомства с подобными людьми.

– Как сказать, – вставил барон. – Господин Лавуазье весьма известен в кругах ученых, однако на королевских откупах он нажил миллионы. Так что иные ученые не только в вольных искусствах сведущи.

– Совершенно верно, господин барон, – согласилась тень. – Только к господину Франклину это не относится. По нашим сведениям, в парижских банках у него серьезных счетов нет, так, мелочевка на проживание, не больше. А вот за господином Дином следочек тянется. Нам не удалось выяснить наверное, однако деньги у него есть, причем деньги немалые.

– То есть вы хотите сказать, что американцы разделили работу? Переговоры ведет Франклин, а расплачивается Дин?

Тень покачала головой.

– Схема определенно сложнее, но в первом приближении можно сказать и так. Хотя все детали подлежат дальнейшему выяснению и уточнению.

– Отлично, господин Рамо, просто отлично, – обрадовался барон. – Ваша многополезная деятельность будет оценена по заслугам. – Словно бы из ниоткуда на столе возник приятно звякнувший замшевый мешочек. – Единственное хочу сказать: стерегитесь своего начальника. Генерал-лейтенант полиции де Сартин, несмотря на милые улыбки, человек страшный и совершенно беспощадный. И мне не хотелось бы, чтобы наше приятное знакомство оборвалось внезапно.

– Ваша милость, мне этого хочется еще меньше, – кивнула тень. – Есть еще одна важная информация. Насколько нам стало известно, более того, господин де Сартин получил приказ насколько возможно скрыть это, господин Бомарше добился разрешения закупить ружья в королевском арсенале в Шарлевилле для последующей перепродаже американцам. Конечно, ему постараются сплавить всякую рухлядь, которой уже полвека стукнуло, но американцам выбирать не приходится.

– Откуда же у него взялись деньги?

Тень развела руками.

– Это нам неизвестно. Военные стерегут свои тайны временами получше полиции, особенно если это касается денег.

Барон задумался, и когда тень уже начала проявлять признаки нетерпения, встал.

– Не стану вас больше задерживать, господин Рамо. Ваши сведения были крайне полезны для меня и нашего торгового дома, я постараюсь использовать их для взаимной выгоды. Полагаю, вам даже отчислится некий процент, если моя сделка с господином Бомарше завершится удачней.

Тень согнулась в благодарном поклоне, после чего незаметно исчезла, растворившись в мокрых сумерках. Словно бы и не было ее. А вот господин барон после этого крепко задумался, и результатом его раздумий стал еще один визит.

* * *

– Господин Мертенс.

– Господин барон, какая неожиданность, – согнулся в поклоне хозяин. – Хотя вообще-то это несколько неосторожно, приезжать сюда.

– Что же в этом удивительного? – приподнял бровь барон. – Вы представитель уважаемой торговой фирмы, так почему бы богатому состоятельному подданному князю Шварцбург-Рудольштадт не посетить вас по неким торговым делам. В конце концов я достаточно богат, чтобы заказать в славном городе Льеже пару охотничьих ружей со специальной инкрустацией. А вдруг меня пригласят на королевскую охоту. Я желаю выглядеть соответствующим образом и не ударить лицом в грязь перед надменными французами. Конечно, Париж был и остается столицей галантности, но вот в делах оружейных Франция никогда особо не отличалась.

– Вы совершенно правы, господин барон, – еще раз поклонился господин Мертенс. Собственно, какой Мертенс? В Австрийских Нидерландах иметь фамилию Мертенс все равно что не иметь вообще никакой.

– Ладно, ладно, – снисходительно бросил барон. – И все-таки вы должны мне показать нечто.

– Совершенно верно, ваша милость. Некто, прекрасно известный нам обоим, вручил мне вот этот перстень, – Мертенс протянул барону кольцо.

Фон Вальдау внимательно его осмотрел. Все правильно, вот сложный щит, рассеченный надвое, вздыбленный грифон и соболь, изящно поднявший пышный хвост. Все правильно.

– Ну, что ж, господин Мертенс, теперь мы можем беседовать с вами совершенно откровенно. Хотя придется напомнить, что я здесь представляю не самого себя, но Тайную экспедицию правительствующего Сената, а потому вам должно отнестись ко всем делам с совершенной серьезностью.

Неожиданно худое лицо Мертенса исказила кривая гримаса.

– Ваша милость может не беспокоиться. Я помню его сиятельство графа Шувалова, его благостное отношение ко всем лицам причастным. Так же помню Никиту Акинфича, сей перстень мне вручившего, и потому вы можете говорить со всей откровенностью.

– Ну, хорошо, – барон немного помедлил и продолжил: – Насколько у вас скорая связь с Никитой Акинфичем?

– Если расстараться, то в три недели посыльный доберется, но это в самых крайних случаях. Сами понимаете, ваша милость, каковы расстояния.

– Понимаю, понимаю… – кивнул барон. – Но только нужно срочно донести до сведения Никиты Акинфича, что надлежит наладить производство ружей, клейменных знаками льежеских фабрик – и никак иначе. Я договорился о продаже большой партии, но токмо именно льежеских. Мы не должны показывать умение русских мастеров в сих краях. Коммерческая тайна должна быть хранима пуще государственной. Но! Никита Акинфич, как всегда, не должен поставлять ружья лучше тех, что идут на вооружение полков российских. Не след всяким там европейцам знать, на что способна армия императорская. Придет день – узнают на поле боя, а до той поры следует хранить тайну сугубую.

– Простите, ваша милость, я не очень понимаю, – извинился Мертенс. – Я человек маленький, в дела оружейные не вхож. Извольте пояснить вашу мысль.

– Все просто, – недовольно поморщился барон. – Самое простое: не следует в европы продавать ружья с железным шомполом. Вещь как бы маленькая, но большие последствия имеет. Ну и если ружья на продажу будут изготовлены хорошо, но не с сугубым бережением, тоже никто не спросит. Здесь в европах все привыкли обманывать всех, потому не станут особо взыскивать. Однако ж сие не значит, что следует заведомый хлам поставлять. Передайте Никите Акинфичу, что предварительная договоренность имеется на шестьдесят тысяч ружей по цене более двух гиней за штуку.

– Не может быть! – ахнул Мертенс.

– Я попытаюсь выжать из американцев больше, но это известные скупердяи. Причем плата будет произведена золотом, а не каким-то там испанскими долларами, это я твердо обещаю. Деньги проведем, как обычно, через веницейский и стокгольмский банки так, чтобы комар носа не подточил. Ну, и ежели Никита Акинфич восхочет, то мы постараемся его ружья продать не только за океан, но и здесь, в старушке Европе, – барон зло скривился. – Заелись они тут давненько, привыкли к тому, что льежеский да вулвичский арсеналы превыше остальных, а того не ведают, что сии заведения уже который год на месте топчутся. Токмо российские ружья стараниями Демидовых да Ломоносовых давно вперед ушли, и не старым европам с ними равняться.

Глава 3

Да, уважаемый читатель, как вы легко догадались, это снова наш герой, только теперь повзрослевший и заматеревший. Уже ни у кого не повернется язык назвать его Петенькой. Полковник и кавалер граф Петр Александрович Валов-Мариенбургский – это совсем иная статья. И пусть за эти годы он не слишком продвинулся в чинах, зато получил титул и удостоен внимания императрицы, хотя это самое внимание ему не слишком льстило. Он полагал, что для заместителя начальника Тайной экспедиции таковое внимание совсем необязательно. Женат счастливо, имеет сына Петрушу и дочь Анечку, его жена Дарья Михайловна в нем души не чает, равно как в детях, да и сам граф Петр не может нарадоваться на свою семью. Князь Шаховской, зять его, узнав, что Петенька оказался сыном графа Шувалова, окончательно его полюбил, особливо же после преславных деяний в Польше, которые принесли ему графский титул. Конечно, старый князь иногда морщился при упоминании Тайной канцелярии, ныне переименованной, однако ж назидательно заявлял, что России любая служба потребна. Тем более что за победную баталию на высотах Зееловских и пленение короля Фридриха Прусского его зять был удостоен новоучрежденного ордена святого Георгия Победоносца, то есть доказал свою отвагу на поле ратном, что князь ценил превыше всего. Успел Петр отличиться и в деле под Ланцкороной, заслужив благодарность Суворова, то есть служба тайная никак не мешала ратным подвигам, которые князь ценил превыше всего. Тем более летают слухи, будто вот-вот в воздание трудов усердных и мужества оным споспешествовавшего граф вот-вот получит генеральские эполеты. Если же вспомнить, что имеет граф Петр долю в прибылях уральского заводчика Никиты Акинфича Демидова, с коим его связывают отношения совсем приятельские, то становится понятным, что таких зятьев поискать надо.

* * *

Граф Петр откинулся на спинку кресла и отхлебнул горячего кофею. Кофей в Париже продают просто превосходный, дороговато, правда, да как себя не побаловать такой малостью? Приятно сидеть у жаркого камина с чашечкой в руке, да вспоминать дела былые. Не то чтобы он часто предавался воспоминаниям, как старик, просто уж очень славные дела были в Польше, где он вместе с генералом Суворовым воевал. Все-таки, что бы ни говорили, но дела военные и громкие не в пример больше удовольствия приносят, чем тайные разыскные, пусть даже от этих тихих дел эхо по всей Европе прокатывается.

Все началось с приватного разговора с графом Александром Ивановичем Шуваловым. Он по нездоровью уже готовился отходить от дел, но намеревался ознаменовать это событие еще одним славным деянием. Конечно, конференция Потсдамская и ликвидация хищного королевства Прусского останутся навсегда в истории Российской империи, но имена со временем тускнеют. К тому же оставалась некая незавершенность в результатах войны. Россия получила две новые провинции – Восточную Пруссию и Восточную Померанию, однако ж они были отделены от исконных русских земель польскими территориями. Да и с Восточной Пруссией не все ладно обстояло, уж очень неловко принадлежащая полякам Вармия располагалась, прямо в центре новой губернии. Терпеть такое долго было совершенно неможно, вот Александр Иванович и придумал план, достойный самого Макиавелли. Граф Петр даже зажмурился от удовольствия, вспоминая. Хотя дело для него самого было куда как рискованное.

Первый шаг сделали сразу после Потсдамской конференции. Как уже говорилось, сын короля Августа Карл-Христиан, который владел герцогством Курляндским, относился к русским крайне неприязненно и чинил многие обиды русским войскам: мешал переходам в Пруссию, отказывался поставлять провиант. Он едва ли не выступил на стороне Фридриха, но после побед русских вовремя одумался. Однако императрица Елизавета ничего не забыла и ничего не простила. Граф Александр Иванович отправил Петеньку (тогда еще Петеньку!) в Курляндию тайно. Пришлось ему немало потрудиться, чтобы сподвигнуть трусливых курляндских баронов подписать нужную петицию. Три месяца подполковник мотался как проклятый вместе с неизменными Иваном да Василием под хмурым прибалтийским небом по сырым дорогам. Где улещивал, где упрашивал, а где и подкупать пришлось – тьфу! Слякоть, а не дворянство, только трусость и жадность, такая же слякоть, как болота курляндские. Однако ж по истечении времени Петенька привез в Петербург слезную петицию, в коей дворяне просили государыню-императрицу оказать им милость и вернуть на престол Курляндский отправленного в ссылку герцога Бирона.

И все бы хорошо, но тут внезапно императрица Елизавета отошла в лучший мир, и началась некая замятня. Кому престол наследовать? Слухи поползли разные, кто-то даже Иоанна Антоновича помянул, но гвардия все это пресекла железной рукой, и на российский трон взошла государыня Екатерина Вторая. После небольшого промедления оная петиция была повергнута к монаршим стопам, и государыня милостиво согласилась удовлетворить всенижайшее прошение дворянства и вернуть в Курляндию герцога Бирона. Карл-Христиан попытался было протестовать, однако губернатор Восточной Пруссии Василий Иванович Суворов отправил в Курляндию приличный деташемент, дабы защитить от притеснений баронов, жаждущих российского покровительства, и герцог все понял. Он поспешно отъехал в Лейпциг к своему отцу.

Граф Александр Иванович отправил Петеньку тайно Бирона встретить и объяснить ему истинное положение дел. Герцог оказался понятливым, к тому же он прекрасно помнил уральские зимы и уральских медведей. А тут еще случай несчастный приключился, и старший сын герцога Петр Бирон был злодейски зарезан неведомыми татями прямо в Петербурге. Сыск был учинен самый тщательный, но открыть ничего не удалось.

И вот в году 1726 от Рождества Христова Эрнст Иоганн Бирон вернулся в Митаву. Он обязывался пропускать через Курляндию русские войска, не вступать ни в какие сношения с врагами России, оказывать веротерпимость православным и разрешить постройку православного храма в Митаве. Однако ж в самом скором времени за слабостью здоровья, подорванного ссылкой уральской, и дряхлостью по возрасту преклонному герцог понял, что управление Курляндией стало несоразмерно его силам, да и климат курляндский был опасен для здоровья его жены и детей. А потому он испросил милости передать управление герцогством российской короне. Императрица не смогла отказать ему в таковой мольбе и присоединила герцогство Курляндское к своим владениям, после чего мир воцарился на земле, истерзанной негодящим правлением.

Теперь от российской границы до Восточной Пруссии было рукой подать, но воеводство Жмудское таки разделяло их. Это было очень неправильно. Тут началось исполнение второй части плана, задуманного графом Шуваловым. И снова Петеньке пришлось отправиться в рискованное путешествие, теперь уже в Польшу. Никак ему не удалось побыть с маленьким сыном, ну никак. Но дела государственные превыше всего.

Правда, перед этим граф Александр Иванович заставил Петеньку выучить язык немецкий, так как беспомощное лепетание «Ich bin больной» его никак не устраивало. Попутно пришлось освоить азы языка французского. Как объяснил граф с усмешкой ехидной, сей язык зело приятен женскому полу и амуры строить по-французски гораздо способнее. Вот и пришлось учить всякие «Je vous aime», что оказалось после немецкого заметно проще. Ну, по ходу дела пришлось и какие-то английские фразы зазубрить, потому что, как сказал Александр Иванович, никогда заранее не знаешь, что может пригодиться.

Новая поездка была еще более странной и опасной, чем предыдущая. Теперь ему приходилось стеречься королевских стражников пуще прежнего, ведь господин подполковник развозил по шляхетским замкам и фольваркам прелестные листы с прямым призывом восстать против короля. Сразу после окончания победоносной Прусской войны неверный союзник и хитрый лис Август Саксонский умер, и польская шляхта после долгих колебаний и споров провозгласила королем сердечного друга императрицы Екатерины Стася Понятовского. Однако ж Стась слишком рьяно принялся исполнять пожелания королевы сердца своего, и шляхта зароптала. Впрочем, как то свойственно полякам, все недовольство шляхты выражалось в застольном бурчании вперемешку с громкими тостами за Польску, которая, разумеется, еще не сгинела, огромном количестве сожранных колбас и выпитого вина.

Графа Шувалова такое совершенно не устраивало. Поэтому по его приказу Петенька доставил некий письменный циркуляр послу императрицы при короле графу Репнину. Николай Васильевич фыркал и морщился, когда читал ту бумагу, но против бумаги из Петербурга не пойдешь. Заметим мимоходом, что встреча сия самому Валову удовольствия также не доставила – при Кунерсдорфе он был секунд-майором, а Репнин всего лишь капитаном, а вот сейчас Петенька все подполковник, зато граф Репнин уже в генералах ходит. Поэтому он испытал немалое удовольствие, глядя на кислую физиономию посла. Повздыхав изрядно, Репнин настоятельно посоветовал королю Стасю собрать сейм для принятия неотложных и наиважнейших решений. Стась, конечно же, сейм собрал, нимало не помешкав. Сейм незамедлительно подтвердил «кардинальные права», гарантирующие шляхетские свободы и привилегии, и провозгласил уравнение в правах православных и протестантов с католиками. Вот этого шляхта потерпеть никак не могла, поэтому снова принялась за усиленное истребление колбас под венгерское и ренское.

Граф Александр Иванович, видя, что все его планы рушатся с треском, озлился не на шутку, но поделать ничего не мог. Однако ж недаром о нем шла слава, как о хитром змие, способном обмануть кого угодно: начальником Тайной экспедиции кого попало не назначат. И вот снова по шляхетским замкам отправился путешествовать барон Петер фон Вальдау, посланник бывшего короля Фридриха, ныне жалкого курфюрста. Вот где немецкий язык пригодился! Ненависть пруссаков к державе российской была вполне понятна, поэтому и знатные магнаты, и простые шляхтишки охотно барона слушали, а еще охотнее брали золото, которое он рассыпал немерено, чтобы только поляки выступили против русских. Правда, приходилось ему видеть, как только что полученное золото и серебро всякие там Потоцкие, Радзивиллы, Красинские, Огинские тут же кидали на зеленое сукно игорного стола: магнаты предпочитали сражаться исключительно в фараон.

Подполковник даже в отчаяние пришел, ведь это никак не отвечало планам Шувалова, которому отчаянно требовался мятеж против короля. Но на его счастье тут подоспела помощь французская. Из Парижа примчался генерал Дюмурье, имевший поручение министра иностранных дел графа Шуазеля возмутить поляков против короля Стася, которого все и не без оснований считали марионеткой в руках императрицы Екатерины. Под двойным нажимом и двойными субсидиями поляки не устояли – и началось!

В городе Бар на Подолии была собрана конфедерация, которая подтвердила все старые права и привилегии шляхты, еще больше утеснив православных. Бунтовщики взялись за дело так энергично, что король Стась едва сумел ноги унести. Его даже перехватил по дороге разъезд конфедератов, но король проявил незаурядную изворотливость, ловко притворившись собственным конюхом, и удрал. После этого ему не оставалось ничего иного, кроме как обратиться к императрице с униженной просьбой о помощи. Тотчас на подавление возмущения были двинуты корпуса генералов Апраксина и Кречетникова. Практически сразу выяснилось, что противостоять русскому оружию конфедераты не в силах, они были биты каждый раз, когда сталкивались с русскими в открытом сражении.

Конфедератам пришлось перейти к войне партизанской. Но тут им крупно повезло, так как началась очередная война с турками, и главные силы русской армии ушли на юг. Однако напрасно поляки надеялись, что положение их улучшится, в Польшу был направлен отличившийся как раз в партизанской войне против короля Фридриха бригадир Суворов. Конфедераты очень быстро почувствовали его стальную хватку. Подполковник Валов надеялся, что и ему доверят командовать отдельным деташементом, однако ж граф Шувалов накрепко приказал оставаться в обличье барона фон Вальдау, дабы своевременно и полно информировать генералов русских обо всех планах неприятеля. Обо всех его приключениях в стане конфедератов впору отдельную книгу писать, только неможно тайны государственные так запросто расписывать.

Тогда подполковник и встретился снова с Александром Васильевичем. Он сразу вспомнил щуплого подполковника, который при Кунерсдорфе все рвался ударить в штыки и опрокинуть войско прусское. Сказать по правде, Суворов за эти годы не слишком продвинулся в чинах, несмотря на всемогущего папеньку – всего лишь до бригадира дорос, хотя иные помоложе уже в генералах ходили. Главное же для него огорчение было, что по причине малости чинов Суворову всегда в подчинении паркетных генералов действовать приходилось. Но когда Александру Васильевичу давали свободу, как в Польше, тут уж он показывал, на что способен. Для начала от конфедератов пух и перья полетели под Ореховым. За таковую викторию Суворов был произведен в генерал-майоры.

А вот дальше у него не слишком заладилось, как у остальных русских генералов, потому как поляки, оставив войну регулярную, перешли к войне партизанской. Сказать по правде, эта война не могла принести им победы, но они чинили великие досады русским войскам. Суворов быстро уяснил, что успешно вести партизанскую войну гораздо легче, чем успешно с нею бороться. Конфедератское движение все разгоралось, требовалось отловить и уничтожить великое множество мелких отрядов, для чего регулярная армия не слишком пригодна, как тут не вспомнить старую басню про медведя и комаров.

Александр Васильевич не без раздражения писал: «Какая такая важная диспозиция с бунтовщиками; только поспешность, устремление и обретение их. Знатное и сильное свое войско он содержит совокупно, которое должно не поражать, а их топтать и раздавлять, ежели им пользоваться благоразумно, с желанием окончания здешних беспокойств. Употребляем он есть главнодействующим в стыд наш, степенями сто высших, якобы не имеющих ни качеств, ни достоинств, ни заслуг ему подобных; в стыд России, лишившейся давно таких варварских времен. Когда он нерадиво, роскошно и великолепно в Кракове отправляет празднества, тогда я с горстью людей по гайдамацкому принужден драться по лесам с какими-то разбойниками и рождать для Варшавы площадные прибаски. Ее Императорское Величество наша всемилостивейшая Монархиня довольно имеет верноподданных, которые угрожаемый им его абшит заменить могут и которые прежде его высшими талантами прославились. При сем я только ставлю в образец мое усердие и службу, знакомую его сиятельству послу и иным высшим моим генералам».

Поэтому подполковник и прискакал в лагерь Суворова для конфиденциальной беседы. Приняли его не сказать, чтобы хорошо. И то – что делать прусскому полковнику в русском лагере? Однако ж Петенька тогда не имел права раскрывать свое инкогнито никому, кроме как командующему, вот и притащили его к палатке Суворова мало что не на штыках. Но Александр Васильевич в момент узнал старого знакомца по Кунерсдорфу, хоть и виделись они тогда мимоходом. Поэтому когда барон фон Вальдау испросил аудиенции конфиденциальной, бригадир только глянул на конвой, как тот испарился вмиг.

Впрочем, и беседа сначала пошла туго. Натуре Суворова противны были, как он говорил, лживка да лукавка, а уж шпионство он презирал, о чем не преминул заявить. Шпионы, мол, дороговаты, командиры постов должны сами больше видеть вдали, без зрительной трубки. Пришлось напомнить, что вообще-то перед ним стоит подполковник российской армии, награжденный нововведенным орденом Св. Георгия за преславную баталию на Зееловских высотах и пленение короля Фридриха. При этом Петр выразительно посмотрел на грудь самого Александра Васильевича, которую пока еще не украшала ни одна звезда.

Суворов вспыхнул было, что твой порох, но тут же остыл, поняв, что претензии его не к месту. После этого начался разговор о деле, которого ради подполковник, собственно, и прибыл к нему. Нужно было любой ценой заставить поляков принять регулярное сражение, но добиться того можно было только обманом. Договорились, что барон фон Вальдау передаст кому-нибудь из польских «маршалков» сведения о слабом русском отряде, откомандированном для фуражирства. Слабый-то он слабый, да только обычной шайке не по зубам будет, а потому придется маршалку собирать свое войско.

Александр Васильевич закрутил было головой, не по душе пришлась таковая выдумка, но согласился с тем, что иного пути нет. При этом усмехнулся лукаво и спросил, а не боится ли барон оказаться на виселице, ведь шпионов обычно награждают так. На это Петр холодно ответил, что польские шляхтишки никак не страшнее прусских гренадеров, к тому же при нем неотлучно находятся его верные спутники. Кстати, Ивана с Василием хлопотами графа Шувалова произвели в подпрапорщики, чему те были рады несказанно, ведь им повезло вырваться из низкой доли.

Сказать правду, Петр отчаялся уже во время первого разговора с поляками. Когда он прибыл в замок, где находился генеральный секретарь конфедерации Богуш, то выяснилось, что никто ни к какому наступлению не готовится, хотя посланники заверяли, что шляхетская конница вот-вот ударит на проклятых москалей. Нет, в замке вино лилось даже не рекой, а форменным водопадом. В большом зале на столе, но большей частью под ним лежали герои, проигравшие сражение бутылкам, во множестве валявшимся вокруг. Они напоминали пушечные стволы, сброшенные с разбитых лафетов после разгрома. На том же столе валялись кучки золотых и серебряных монет и главное – карты. Игра шла по-крупному. Причем господа шляхтичи жили не как монахи, в зале было полно частично одетых и частично раздетых дам.

Появление барона вызвало взрыв подлинного энтузиазма.

– Ура, господа! Пруссия с нами!

– Вперед, на врага! – Но провозгласивший это тут же рухнул обратно в кресло, ноги ему уже не повиновались.

А после нескольких таких же энтузиастических возгласов, последовал самый главный вопрос:

– Барон, а сколько денег прислал нам Фридрих?

Фон Вальдау был вынужден отреагировать жестко:

– Попрошу отзываться почтительно о моем августейшем повелителе. Для каждого истинного немца Фридрих был и остается королем Пруссии. Никакие происки диких московитов не могут лишить его дарованного богом титула!

– Да что нам пруссаки! Забыли, как после Грюнвальда были ленниками великой Польши! – завопил некто с сизым шрамом через лицо наискось, оторвавшись от карт.

– Милостивый государь, потрудитесь объясниться! – потребовал барон.

– Да я тебя! – шляхтич выхватил саблю и со свистом рассек ею воздух.

– Ну не в зале же, – кисло улыбнулся фон Вальдау.

– Действительно, выйдем на минутку, – согласился шляхтич. – Господа, не начинайте новую партию без меня. Я только убью этого господина, и мы сразу начнем.

– Попался пруссак, – долетел откуда-то невнятный шелест. – Он ведь уже пятерых на дуэлях зарубил.

Впрочем, все закончилось действительно куда как быстро. Прусский барон вернулся в залу, вытирая какой-то тряпкой, в которой без труда угадывалась пола панского жупана, странного вида тяжелую саблю, лезвие которой отливало фиолетовым. Приятно улыбнувшись, он сообщил слегка оторопевшим панам:

– Все, можете спокойно начинать партию, больше вам никто не помешает. А мы с господином маршалом обсудим план действий.

– Нет, не стоит отвлекать господина маршала от важных дел, – вмешался некий господин с тяжелыми складками у рта и слегка прикрытым, словно бы прищуренным левым глазом. – Мы это можем обсудить с вами.

– Простите?

– Генерал Дюмурье, командир французского отряда.

Разговор с французом оказался более чем полезным. Узнав о продвижении отряда русских фуражиров к Ланцкороне, Дюмурье незамедлительно отправил эскадрон разведчиков к замку, а прусскому барону самым наивежливым образом предложил пока что погостить у него. Похоже, француз уже понял, что доверять в этой стране нельзя никому, и оставил у себя пруссака в качестве заложника. Хотя фон Вальдау уже утомился объяснять всем и каждому, что никакой он не пруссак, а подданный князя Шварцбург-Рудольштадт, состоящий в прусской службе с доизволения правителя. Но это не производило никакого впечатления.

В общем, перспективы были самые смутные, однако ж разведка вернулась радостной и принесла вести самые благоприятные. Русские действительно отправили к Ланцкороне слабый отряд, никак не более девятисот человек, разбить который представлялось и соблазнительно и нетрудно. Обрадованный Дюмурье бросился к панам, требуя выделить ему войска. Паны долго мялись и торговались, ну никак им не хотелось отрываться от приятных занятий. На войне ведь, знаете ли, иногда стреляют и даже убить могут случайно, не посмотрев, что в жилах шляхтича течет сенаторская кровь. А так восстание против москалей и схизматиков развивалось самым приятным образом. Когда надоедало пировать в одном замке, требовали подать кареты и мчались к соседу. Там тоже выкатывались бочонки венгерского или ренского, а ежели был хозяин побогаче, так и французские вина подавали. В огромных очагах жарились бараны, гостям поплоще подавали рубцы и бигос. С люстр под высоким потолком капал расплавленный воск на рогатые парики, разбросанные по столам карты. Парижские луидоры звенели столько же приятно, как гульдены, дукаты, цехины и гинеи. Собственно, русские червонцы тоже служили для расплаты, хотя никто не упускал возможности пофыркать презрительно, не забывая при этом тщательно пересчитать монеты. Нет, почему бы собственно, не повоевать?

Только этот проклятый французский генерал настроение испортил всем порядочно. Можно подумать, что Дюмурье ни разу при дворе Версальском не бывал и обращения деликатного не знает. Устав спорить, он ляпнул в глаза секретарю Конфедерации Богушу, что ежели паны и далее ограничатся картами игральными, а не военными, то он будет считать свою задачу исполненной и отбудет вместе со своими мушкатерами незамедлительно. Маршалы даже растерялись и принялись лихорадочно вспоминать, кто сколько солдат выставить может, и где те солдаты обретаются. Тут же начались выяснения отношений, Пулавский разругался с Потоцким, едва дело до сабель не дошло. В результате Дюмурье сумел уговорить только маршалов Сапегу и Оржевского, с которыми и выступил к Ланцкороне, прихватив собственных мушкатеров. Пулавский согласился было, но узнав, что Дюмурье никому командование уступать не намерен, вспылил и заорал, что не желает получать приказы от иностранца и будет далее вести свою собственную войну.

Короче, привел Дюмурье к Ланцкороне до четырех тысяч солдат, и очень обрадовался, так как позиция казалась ему почти что неприступной. Он разместил свои войска на гребне холмистой гряды, причем левый фланг упирался в замок, где сидела тысяча человек при множестве орудий. Правый фланг прикрывали две рощицы, там Дюмурье поставил своих мушкатеров, тем более что добраться до них по крутым обрывам было и вовсе не возможно. Русским оставалось атаковать сию позицию только прямо в лоб, по склонам, поросшим кустарником, да еще под огнем артиллерии из замка. Разведчики снова подтвердили, что русские движутся малыми силами, не более тысячи человек, командует ими некий бригадир Сувара. Тем более что оптимизм внушал и недавний неудачный штурм замка русскими, который был отбит.

Поэтому Дюмурье не слишком огорчился, узнав, что барон фон Вальдау таки сумел исчезнуть бесследно. В конце концов, мало темных делишек может быть у этого хитрого пруссака? Важнее составить правильную реляцию в Версаль об одержанной победе, чем Дюмурье и занялся.

Вот только не знал бедняга, что к Суворову форсированным маршем подошел отряд бригадира Древица, и теперь русские приближались к Ланцкороне в силах, лишь совсем немного меньших, чем у него. Вдобавок фон Вальдау испарился не «куда-то», а прямиком к русским, и еще накануне русский командир имел самые полные и точные сведения о силах конфедератов и их диспозиции.

Суворов был полон решимости разбить поляков и отомстить за недавнюю неудачу, по поводу которой он был вынужден писать: «Ланцкоронское происшествие зависело от суздальцев, кои ныне совсем не те, как при мне были. Сих героев можно ныне уподобить стаду овец. Как можно надлежит мне приблизиться к сандомирской стороне и выучить их по-прежнему, ежели предуспею… Не упрекайте меня, милостивый государь: я думал с суздальцами победить весь свет». Да, подраспустился полк после того, как Александр Васильевич сдал командование, вообще ему начинало временами казаться, что лишь при нем да при генерале Румянцеве войска русские становились поистине непобедимыми.

Петр, когда докладывал Суворову диспозицию неприятеля, ожидал снова приказов играть генерал-марш и броситься в штыки. Однако ж ему пришлось удивиться преизрядно, помудрел за эти годы Александр Васильевич, очень помудрел, хотя не потерял прежней энергии и стремительности.

Когда Дюмурье доложили, что показались русские казачьи пикеты, он страшно обрадовался и приказал своим солдатам ни в коем случае не стрелять, так как был совершенно уверен в победе и более всего боялся, что русские отступят, не начавши атаку. Он намеревался нанести удар свой лишь когда русская пехота поднимется на гребень холмов, совершенно расстроенная после того, как пройдет сквозь кустарники. Еще ни одному полку не удавалось сохранять строй регулярный в зарослях.

Но француз не подозревал, что Суворов выехал в переднюю линию вместе с пикетами. Обозрев положение противника, он решил, что позиция их во многом напоминает позицию русских под Кунерсдорфом – вроде бы и прочная, но овраги и кусты разделяют ее на части, и один полк может не успеть поддержать другой, если тот будет атакован. Поэтому он приказал полку чугуевских казаков при поддержке эскадрона карабинеров незамедлительно атаковать центр вражеской позиции, чтобы расколоть ее. То же самое пытался тогда сделать генерал Зейдлиц, только теперь кавалерии противостояла не русская пехота, поддержанная шуваловскими гаубицами, здесь в центре стояла кавалерия, вдобавок иррегулярная. Никогда еще дворянское ополчение не в состоянии было выдержать удар кирасиров или карабинеров, на том и построил свой расчет Александр Васильевич.

А вот расчеты Дюмурье оказались фальшивыми. Привыкший к европейскому маниру не учел он стремительности российской, в мгновение ока казаки поднялись на высоты и сомкнулись в лаву, с гиканьем и свистом обрушились они на опешивших поляков. Пока те соображали, что к чему, подоспели и карабинеры, вот тогда полякам пришлось уже совсем плохо. Они ударили по конфедератам, и те сразу брызнули в разные стороны. Маршал Орановский с несколькими храбрецами бросился навстречу русским, но был сражен ударом казачьей пики. Долго еще он ворочался и стонал в грязи, пытаясь собрать руками расползающиеся кишки… Примчался к месту боя Дюмурье, но хоть бы кто его слушал, пустое дело было.

Тем временем, воспользовавшись сумятицей, подошла русская пехота. Мощным натиском опрокинула она французов, которые покатились по кручам, ломая руки и ноги. Дюмурье попытался было остановить соотечественников, но те выстрелили раз из ружей, после чего бросились наутек, не помышляя даже о сопротивлении. Часть поляков бросилась к замку, надеясь в нем укрыться. Маршал Сапега пытался остановить их ударами сабли, но лучше бы он этого не делал. Трусы насупротив сами изрубили его на куски и попытались было затвориться в замке, однако ж и это у них не получилось. Русская пехота к этому времени тоже поднялась на холмы и преследовала конфедератов по пятам.

Надо сказать, что Петр, которого немало уязвило пренебрежение Суворова, правдами и неправдами добыл мундир пехотный и встал во главе одного из батальонов. Со своей знаменитой саблей в руке он шел в первых рядах, и его батальон сумел захватить две польские пушки. Не мешкая, Петр приказал поворотить их против замковых ворот и разбить их ядрами, но то даже не понадобилось. Именно в воротах замка случилась свалка, в которой погиб Сапега, а потому русские ворвались внутрь без малейших проблем. Но оказалось, что поляки поставили во дворе еще одну пушку, нацелив ее на ворота, и русские были встречены выстрелом картечным.

Одна пуля пробила Петру руку, вторая попала в грудь, однако ж он устоял на ногах и крикнул: «Вперед, братцы! Бей супостата!» Пехотинцы, обозленные потерями, бросились в штыки, а тут еще и резерв подоспел, потому поляки во дворе были переколоты штыками. Но в тот самый момент, когда Петр уже намеревался отправить ординарца к генералу, сообщить о захвате замка, потому что из окон махали белыми флагами, из какого-то окна грянули несколько выстрелов. Упали еще трое мушкатеров, и тогда Петр, ожесточившись сердцем, приказал: «Бей их братцы! Пленных не брать!»

В мгновение ока пехотинцы выломали двери здания и ворвались внутрь. Предатели польские должно сильно пожалели о своей подлости, только поздно было уже, русский штык довершил дело, никакие крики «Пардон! Пардон!» не помогли. Как потом Петр написал в своем рапорте: «Подлость сия не зависела от предусмотрения нашего. Офицеры действовали сверх всяких похвал, а солдаты проявили мужество сверх предписанного долгом. И не наша вина в том, что случилось, но воля божья, покаравшая отступников». По окончании боя в одном только замке насчитано было до девятисот трупов возмутителей спокойствия.

Но бой кипел не только в замке. Как уже говорили, русская пехота опрокинула солдат Дюмурье, и спаслись далеко не многие из французов, хотя сам генерал успел бежать. Зато польская кавалерия была окончательно рассеяна, командовавший ею маршал Мачинский был сброшен с коня, ранен штыком и взят в плен. После этого поляки окончательно обратились в паническое бегство. Казаки преследовали их еще несколько верст и изрубили изрядно неприятелей.

Все сражение продлилось не более часа, поляки потеряли множество убитых и всю свою артиллерию, два маршала были убиты, третий попал в плен. Дюмурье сумел спастись, но этот бой окончательно разочаровал его в поляках, а потому генерал уже через две недели поспешно отъехал во Францию. Суворов не без ехидства в своем рапорте отметил: «Мурье, управясь делом, и не дождавшись еще карьерной атаки, откланялся по-французскому и сделал антрешат в Белу, на границу». Надо сказать, что у француз ского генерала хватило мужества доложить в Версале все обстоятельства дела, и с того дня французы окончательно отвратились от помощи вздорным полякам. Решено было не тратить более золота на пропащее дело.

Суворов, хоть и без большой охоты, но признал заслуги полковника Валова в штурме замка Ланцкороны, однако не преминул ему выговорить за отчаянность чрезмерную. И все-таки Александр Васильевич, как человек справедливый, не смог пойти против истины и представил его к награждению орденскими знаками Св. Анны. Впрочем, была в этом награждении изрядная доля лукавства – в те годы этот орден еще не числился государственным и почитался домашней игрушкой голштинской династии. То есть с одной стороны, как бы и награда, а с другой – непонятно что.

* * *

Петр вспоминал это не без удовольствия, когда прихотливая судьба привела его в Париж. После сражения под Ланцкороной и бегства французов дела конфедератов решительно покатились под откос, они терпели одно поражение за другим. Александр Васильевич принялся за них всерьез, и теперь ни о каких поблажках конфедераты мечтать даже не смели. Они захотели партизанской войны, они ее получили полной мерой.

Местность тут куда как способствовала ведению войны иррегулярной – холмы местами сменялись даже невысокими горами, повсюду во множестве текут реки и ручьи, часто с заболоченными берегами. Вообще болот вокруг Люблина, который Суворов избрал в качестве своего главного опорного пункта, было много, но лесов еще больше. Дороги были самые скверные, и пехота по ними не то что двигалась, ползла с превеликим трудом. Поэтому Суворов своей главной силой назначил отряды казачьи, которым рысить по бездорожью совсем не в диковину.

Землю здесь почти что не обрабатывали, хутора были редки и невелики, деревеньки также имели вид самый жалкий – убогие избенки, крытые гнилой соломой. Большинство городов не заслуживали такого гордого названия по малости своей и более напоминали селения, зато монастыри католические красовались высокими стенами и более всего напоминали рыцарские замки, готовые к обороне против всякого неприятеля. А тут еще граница австрийская была совсем под боком, иначе куда бы улизнул Дюмурье? В общем, район казался очень выгодным для конфедератов, однако Александр Васильевич оказался в своей стихии. Точно саламандра из огня выныривал он в неожиданном месте, и его опаляющее дыхание истребляло самое намерение к сопротивлению. Правильная война была здесь неприменима, методичность, расчетливость, осторожность и постепенность не могли дать результата. Нужны были стремительность и внезапность удара, чем Суворов владел в совершенстве, что ранее продемонстрировал в Пруссии.

Петр не мог устоять перед искусом и, даже не успев оправиться от ран, испросил себе командование одним из летучих отрядов, которые замиряли окрестности. Собственно, раны были не столь уж и тяжелыми, хотя временами побаливали. Кстати сказать, оказались они первыми во всей военной карьере полковника Валова, и даже удивительно было, что не знаменитый прусский штык тому был причиной, а пуля какого-то полупьяного шляхтишки. Северьян бурчал недовольно, потому как с лошадью он так и не обвыкся, несмотря на все свои старания, однако исправно сопровождал Петра во всех вылазках. Про Ивана с Василием и говорить не приходилось, они с радостью вернулись на военную стезю, от которой уже начали отвыкать.

Хотя нынешняя служба была военной только по названию. Отряды рыскали окрест, стараясь выловить посланцев конфедератов. С обывателями, уличенными в связях с мятежниками, поступали сурово, но справедливо. Суворов настрого запретил их обижать, однако за таковые действия на все местечки и фольварки накладывалась соразмерная контрибуция, выплачивать которую казаки заставляли незамедлительно. И если там кого нагайкой по спине вытянут, так то не по злобе, а послушания ради. Расчет был самый верный – бить следовало по карману обывателя, тогда у него всякие крамольные мысли из головы улетучатся. Александр Васильевич, разумеется, предпочел бы устроить еще одно дело, вроде ланцкоронского, однако ж то было не в его власти, а так округа в самое короткое время была приведена к покорности. Рецепт противу войны партизанской был найден.

Но для Петра эта идиллия продолжалась недолго. В один прекрасный, точнее совсем не прекрасный, день в Люблин заявился граф Александр Иванович Шувалов, начальник Канцелярии тайных и разыскных дел. Видимо, нашлись в штабе Суворова доброхоты, которые донесли ему, чем тут сынок занимается, да и представление к ордену за отвагу сверх предписанного долгом свою роль сыграло. Ну и выволочку же он Петру устроил! Конечно, не прилюдно, дабы авторитет подполковника не уронить, нет, он заперся с ним дальней комнате и начал орать так, что стекла лязгали.

Выяснилось, что Петр – легкомысленный шалопай, мальчишка и буян, которому нельзя доверить ни одного серьезного дела. Не наигрался, понимаете ли, до сих пор! Уже тридцать лет стукнуло, двое детей растут, а ему бы все на конях скакать да саблей размахивать! Вот прикажет сейчас взять на караул да посадит на месяцок в холодную, чтобы дурь из головы выветрить. Ему что было приказано? Добиться возмущения поляков, а после того сообщать генералам русским о замыслах и планах конфедератов, дабы самым быстрым способом это возмущение погасить. А он чем занялся?

Петр пытался отговариваться, утверждая, что он один и разорваться на сто мелких отрядиков партизанских не в состоянии, чтобы следить за каждым помещиком, которому в голову взбредет побунтовать. Ендржеевский бунтует, Мосьцицкий бунтует, а я чем хуже? Наберет десяток мужиков, разгромит ближайшую корчму, на том его бунт начнется, на том и закончится. И таковое можно предотвратить лишь путем неукоснительного исполнения плана, предложенного Суворовым, – разгромить не войска мятежников, потому как их нет, а кошельки, что для панов не в пример болезненней.

Но под конец Александр Иванович нанес решающий удар. Когда он уже устал орать и даже слегка охрип, он как-то очень грустно спросил:

– А обо мне ты подумал? Если тебя убьют, каково мне-то, старику, дальше жить?

Вот тут Петр не нашелся, что возразить, только покраснел, точно рак, и замолчал.

– В общем, собирайся, – приказал Александр Иванович. – Завтра мы с тобой отправляемся в Петербург, дел тут больше никаких не осталось, управятся без тебя. А то жена твоя уже все глаза проглядела-проплакала, дожидаючись. Да и у меня на тебя новые виды имеются. Хватит тебе тут по лесам рыскать, снова надо серьезным делом заниматься.

– Где? – только и спросил Петр.

– Там узнаешь, – холодно ответил граф. – Наши дела огласки не любят, чем позже узнаешь, тем для тебя же лучше.

Петр проболтался в Петербурге почти год. За это время возмущение польское окончательно угасло, и король Станислав Понятовский вернулся в Варшаву. Однако ж самое главное, ради чего все это затевалось, было достигнуто. Он был вынужден подписать договор с Россией о передаче ей Восточной Померании, а также земель Кульмской, Мариенбургской и Эрмланда, доставшихся Польше не по праву, а как злодейская добыча после гибели Тевтонского ордена. Сыскались в подвалах Тайной канцелярии старинные пергаменты, кои подтверждали намерения великого магистра объединить их с землями Ливонского ордена, то есть с нынешним герцогством Курляндским. А кому сегодня принадлежит оное герцогство? То-то!

После успешного окончания кампании Петру была дарована аудиенция в Зимнем дворце у императрицы, там он и узнал о пожаловании ему титула, правда, на сей раз без земли и крепостных, тако же он произведен был в полковники. И не увидел он в глазах Екатерины особой теплоты, то ли дело покойная государыня Елизавета! Когда он напрямик спросил об этом у графа Шувалова, тот помрачнел надолго и сказал нехотя, что связано это с давними делами. Императрица понятия не имеет, как именно кончил свои дни великий князь Петр Федорович, но подозрения имеет, что не обошлось тут без Тайной канцелярии. Вот потому Петру лучше сейчас будет уехать куда подальше, скажем, в Париж. А то ведь граф Петр Иванович уже помре, да и сам Александр Иванович стал слаб здоровьем, так что некому будет в случае чего перед императрицей за него заступиться. Братец Ванечка далек от этих дел, пусть в неведении и пребывает. Всем лучше будет. И на прощание Александр Иванович бросил фразу, которую Петр понял далеко не сразу:

– Иным письмам лучше оставаться непрочитанными, потому что после времени они могут ударить в противоположную сторону.

Вот так граф Петр Валов-Мариенбургский и оказался в прекрасной Франции. Хотя нет, из Петербурга выехал граф Петр, но в Париж прибыл барон Петер фон Вальдау, благо не привыкать было к этой личине.

Глава 4

Граф Панин, приятно улыбаясь и низко кланяясь, вошел в кабинет императрицы. Екатерина милостиво протянула графу руку для поцелуя и немного капризно поинтересовалась:

– Ну, Никита Иванович, какими делами сейчас ты мне будешь докучать?

– Да разве я посмею обеспокоить Ваше Величество какими делами. Слава богу, все благополучно, вот покончили с Емелькой Пугачевым, и теперь по всей империи тишина и благолепие. Границы империи продвинулись на запад, население новоприобретенных губерний Прусской и Померанской с радостию вкушает плоды вашего просвещенного правления, отдыхая после тиранства Фридриха Прусского. Мертвый прусский орднунг и регуляция стесняли обывателей непосильно, и сегодня они ежечасно благословляют милостивую монархиню за предоставленные им щедроты.

– Вы бессовестный льстец, граф.

– Разве посмел бы я, Ваше Величество? Правда и одна только правда. Разве можно забыть, как во время похода графа Шувалова обыватели прусские сами наперебой принимали присягу российской короне.

Но, видимо, граф не очень удачно упомянул Шувалова, потому что Екатерина принахмурилась. Видимо, это имя для нее было связано с не самыми приятными воспоминаниями. Но Панин не был бы ловким царедворцем, ежели бы не умел обратить себе в пользу даже монаршее неудовольствие.

– Однако ж мы должны разделять фельдмаршала и начальника Тайной канцелярии. Два человека, но сколь разные их деяния. Граф Петр Иванович приумножил славу оружия российского и его стараниями в вашей короне сверкают новые драгоценности, брат же его оставил по себе темную славу интригана и человека, не брезгающего делами самыми сомнительными. Но вы, Ваше Величество, должны быть справедливы и воздать каждому по делам его. А уж по милосердию своему им воздаст господь бог. Тем более что их кузен граф Иван Иванович Шувалов, за границей седни пребывая, многия пользы приносит. А ведь его поручения также деликатные и секретные.

– Ах, Никита Иванович, секреты дело утомительное. Впрочем, как говорят англичане, у каждой семьи свои скелеты в шкафу. Но стоит ли их трогать.

Панин улыбнулся льстиво и постарался перевести разговор:

– Так вот, об англичанах… Это у других сейчас голова болит, например у Георга Английского. Превеликие досады ему американские колонии сейчас чинят. Дерзкие возмутители не токмо отказались платить подати в казну английскую, но даже за оружие взялись. Требуют, видите ли, права представительствовать в парламенте английском. Хотя где Англия, а где те колонии.

– Да и вообще эти парламенты суть разврат и смута, – брюзгливо промолвила Екатерина.

– Истинно так, матушка. Россия крепка не только армией своей, но и твердой царевой властью. Даже помыслить неможно оную власть пошатнуть. Права была Анна Иоанновна, когда кондиции верховников порвать изволила. Вот король Георг допустил у себя таковой парламент и пожинает седни злонравия достойные плоды. Помыслить страшно, но даже его родной брат в салонах разговоры ведет, умышляя против государя. Я понимаю, Ваше Величество, что англичане в недавней войне противную сторону поддерживали, однако ж с нашими войсками не воевали. Но потом они благородно поддержали нас на переговорах в Париже и даже разрешили кораблям нашим в английских портах ремонтироваться. Да и вообще, ино дело благородный спор государей о делах державных, ино возмущение черни.

Екатерина согласно покивала, а потом подчеркнуто безразлично поинтересовалась:

– И кто же предводительствует оными мятежниками?

– Предводительствует ими некий табачный плантатор по прозванию Вашингтон, – ответил Панин. – Человек богатый, рабов черных у него вдосталь, так что даже непонятно, что его сподвигнуло на таковую авантюру.

– Этакий новый маркиз де Пугачефф?

– Ну что-то вроде.

– И откуда ты, Никита Иванович все такие детали знаешь?

– На то, матушка, у тебя верные слуги имеются, дабы все прознать и самые хитрые происки раскрыть. От того же графа Ивана Ивановича Шувалова сведения верные.

Императрица подошла к окну. Низкие серые тучи лениво ползли над городом и над Невой. Но вдруг словно бы кто-то рывком раскрыл занавес, и в разрыве туч мелькнула пронзительная голубизна, столь непривычная и редкая для Петербурга. Миллионы искр заметались и заплясали на снегу, покрывавшему речной лед. Но длилось это всего лишь одно мгновение, серые тучи снова сомкнулись, и небо сделалось совсем темным и мрачным. Камни Петропавловской крепости казались непроглядно-черными, придавая пейзажу законченную обреченность.

Екатерина вздохнула и спросила:

– Но ведь наверняка за этим возмущением кто-то стоит?

Были у нее основания для таких подозрений, причем самые веские. Тайная канцелярия, расследовавшая причины пугачевского возмущения, отыскала детали самого неприятного свойства. Оказалось, что проклятый Емелька, проливший столько благородной крови, был не более чем марионеткой в чужих руках. Нет, рассуждать о каких-то полячишках, которые взбунтовали яицких казаков, было просто смешно. Не более серьезными выглядели и рассуждения о причастности к мятежу жидов и масонов. Уж кто-кто, но Емелька с жидами расправлялся куда как круче, чем с дворянами, ведь хотя погублено было много душ невинных, но кому-то удавалось уцелеть, а иные, вроде Шванвича, и вовсе на службу подались к возмутителю. Зато пейсатых убивали всюду скоро и верно.

Нет, тут проявился другой враг России, враг давний и лютый. Кто прислал дикому казаку знамена голштинские? Ведь неспроста он объявил себя Петром Федоровичем, таковая мысль вообще не могла возникнуть в его голове. Кто надоумил его на такое кощунство? Как ни старалась Тайная экспедиция оную загадку открыть – не получалось. Увертлив был подсыл неведомый и ловок. Удалось только прелестные письма, писанные на немецком, найти в малом количестве, всего две короткие эпистолы. И кто казаку немецкие слова переводил? Когда Емелька в Пруссии воевал, никоим образом выучиться языку он не мог, значит, нашелся недруг России, который эти письма доставил вместе со знаменами и все глупому казаку растолковал. Откуда эти чужеземные знамена? Ну уж точно не из Шлезвига, где герцоги голштинские обретаются. Из Берлина! Точно оттуда. Но хитер бывший король Фридрих и увертлив, аки змея. Внешне притворяется ныне мирным философом, на флейте играет, с молодыми адъютантами по-прежнему развлекается, но жало ядовитое так невырванным и осталось. Не до конца дело довела императрица Елизавета, надо было полностью Бранденбургский дом чести и владений лишить. Не сумел Фридрих Россию на полях сражений одолеть, решил взорвать ее изнутри. Хотя, как сказал один очень умный и очень злой человек: «Есть письма, которым лучше оставаться непрочитанными».

Екатерина невольно передернула плечами. Как мимолетный каприз погоды, на мгновение явивший свет небесный, но тут же исчезнувший за тучами невзгод, таковой же показалась ей и вся жизнь ее. Только-только раздавили одного смутьяна, как тут же возникает другой. Да, далеко, куда как далеко – в Америке, но совсем неясно, куда головешки этого пожара долететь могут. Океан вроде бы и широкий, а вдруг все-таки узким окажется.

Екатерина задумалась и не сразу поняла, что граф Панин ей что-то втолковывает. Она повернулась и попросила:

– Никита Иванович, будь любезен, повтори, а то задумалась я, не расслышала.

– Что ты, матушка, извини, что побеспокоил тебя ради такой малости, но ты сама повелеть изволила. Так вот, самые наиверные сведения – это происки французских вольтерьянцев и всяких там либералов, которые смутили умы третьего сословия. Все толкуют про какие-то свободы и права, а как законный суверен далеко, вот американцы и возмутились. Ведь тот же Емелька, чай, не в Московской губернии объявился, а бог весть где. Помнишь, како генерал Бибиков писал: «Пугачев не что иное, как чучело, которым играют воры, Яицкие казаки: не Пугачев важен; важно общее негодование». Вот и здесь негодование американское подогревает Версаль.

Екатерина звонко расхохоталась.

– Ты, Никита Иванович, говори, да не заговаривайся. Кто там у тебя кого подстрекает? Версаль или вольтерьянцы? Как-то мне не думается, что на приемы к королю Людовику эти смутьяны званы были. Ты уж будь любезен, выбери кого-нибудь одного.

Панин смутился.

– Все виноваты, матушка.

Екатерина с сомнением посмотрела на Панина.

– И что из того следует?

Вот по части предложений у Никиты Ивановича обнаружился пробел. Он раздумчиво почесал макушку, совсем неприличный жест, мужицкий какой-то, и промямлил:

– Может, какую помощь королю Георгу оказать? Надобно заразу вольнодумную в корне давить.

– Нет-нет, граф, не путай. Вольнодумцами у меня есть кому заниматься, Тайная экспедиция Шешковского есть государево око недреманное. Сие дело полицейское, но не воинское.

– Государыня, меня посол английский об аудиенции испрашивал. Полагаю, он как раз о помощи просить будет.

Екатерина вмиг посерьезнела.

– Ступай, граф, мы тебе надлежащий ответ в скорости дадим, а послу английскому назначь на следующей неделе. Дела наиважнейшие поспешливости не терпят.

* * *

Еле слышно скрипнула дверь, и Екатерина вскинулась было, но тут же успокоилась.

– Ах, это ты, свет мой, Гришенька.

Князь Потемкин ласково улыбнулся.

– Катенька, друг любезный, как же я рад тебя видеть.

Отношения императрицы и князя Григория Александровича сложно было охарактеризовать какими-то простыми словами. Мы даже не говорим о слухах, будто Екатерина тайно обвенчалась с Потемкиным, нет. Просто на унылом фоне государей российских Екатерина была одним из наиболее заметных персонажей. Вспомним ту же ее переписку с Вольтером, который восторженно именовал ее Северной Семирамидой! Многие ли императоры удостоились похвал от людей умных, но при том незаинтересованных, не придворных блюдолизов, а иностранцев? А ведь Вольтер вдобавок более чем скептически относился к самой идее монархии – и поди ж ты, нашел хвалебные слова для самодержавной владычицы. Значит, было в ней нечто такое, что привлекало людей умных и незаурядных. А что до слабостей… Кто сам без греха, пусть первый бросит камень. И совсем недаром правление Екатерины именовали Золотым Веком России.

Наверное, главным талантом Екатерины было то, что она не боялась приближать к себе людей талантливых. Императрица справедливо полагала, что сверкание бриллиантов сделает ее корону еще более великолепной. Что проку в драгоценном камне, который валяется на земле в пыли и грязи пренебрежения и забвения? И ей повезло в том, что подобные бриллианты встречались в ее правление замечательно часто. Когда эпохе требуются гении, она их рождает.

Одним из таких бриллиантов и был светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, человек великий и великий человек. Его влияние на императрицу было огромным, его не могли затмить всякие там Завадовские, Васильчиковы и Орловы. Они возникали и исчезали, а Потемкин оставался. Екатерине даже в голову не приходило обсуждать с ними дела государственные наиважнейшие, но «милый друг Гришенька» до самого конца оставался вернейшим советчиком и наперсником. Екатерина отмечала, что Потемкин обладал редчайшим в людях даром – он первым просил за своих недругов! Вот потому и сейчас императрица решила обсудить сложный вопрос с Григорием Александровичем.

– Что же ты скажешь касательно дел американских? – спросила она.

Потемкин помедлил немало, прежде чем ответить, пожевал губами и медленно произнес:

– Граф Никита Иванович хитер, но не умен. Есть такая порода людей: хитрые глупцы. Они, безусловно, видят выгоду свою в сей момент и сию минуту, но заглянуть в завтра, а паче того в послезавтра неспособны. Дела американские сложны и запутанны, разобраться в них трудно и решение верное принять еще труднее. Первое и самое главное, что нужно помнить сейчас – до нас те дела непосредственного касательства не имеют и иметь не могут. Что нам до Америки? Далеко она, а у нас под боком проблем хватает. Прежде всего, с турками постоянные нелады, и потому война американских колоний с британской короной нас не касается. Хотя свои интересы нам следует блюсти и на другом краю земли, в этом у британцев стоит поучиться.

– Но граф Никита Иванович говорит, что это происки Версаля, направленные на ослабление Англии.

– Хотя бы и так. Опять же, для меня украшение и развитие Тавриды стократ важнее выяснения, кому будет принадлежать Новая Франция. К тому же пока еще не окончены дела по обустройству и приведению к российскому образу жизни и правления новоприобретенных провинций прибалтийских. Конечно, немцы Померании и Пруссии по свойственной сей нации тяге к порядку и закону никогда не выступят против властей, но до тех пор, пока они остаются немцами, это будет создавать нам проблемы. Так что, милый друг, нам должно держаться как можно дальше от чужих трудностей, если мы еще не до конца разобрались с собственными.

– Панин говорит, что эти события могут повлиять на европейское равновесие.

– Да и пусть себе влияют, государыня. Что нам та Европа?! Мы живем своим умом, хотя и не забываем брать все, что пригодно и полезно. А дела сложные и запутанные нас не касаемы. Англия и Франция спорят из-за колоний американских и индийских, у нас владений ни там, ни там нет, следственно, нет России никакой выгоды и никакого убытка в тех спорах.

– Гришенька, тебя послушать, так в делах государственных только о выгоде говорить можно.

– Истинно так, – кивнул Потемкин. – Вот сейчас, как я понял, граф Никита Иванович радеет об интересах английского короля Георга. Но, видишь ли, кто-то как раз из умных англичан сказал: у Англии нет постоянных союзников и противников, есть только постоянные интересы. Вот и нужно думать, стоит ли нам что-то делать ради интересов британских, ведь чего доброго завтра они с такой же легкостью обратятся к туркам, которые являются нашими исконными врагами. Если англичане о своей выгоде пекутся, то почему мы должны действовать как-то иначе? Нет, Катеринушка, пока не будет ясно проявлена выгода российская в делах сих, нам следует держаться в стороне. Пусть Версаль с Виндзором промеж себя разбираются.

Екатерина кивнула, соглашаясь, но потом сказала не вполне уверенно:

– Однако Панин говорит так, что это выступление может поколебать устои монархические, и если таковая чума перекинется на Европу, тогда не миновать беды.

Но Потемкин только рассмеялся в ответ.

– До бога высоко, до Америки далеко, друг сердечный. Не волнуйся по сему поводу. Даже если – заметь, я ведь говорю «даже если» – и случится что, это не означает конца света. Вспомни, что творилось в той же Англии сто лет назад. Королю Карлу голову отрубили, но кончилось-то чем? К его сыну пришли и просили униженно, чтобы он соизволил корону обратно принять, и все вернулось на круги своя. События американские при любом развитии не могут влиять на Европу, где власть монархическая незыблемо стоит. Вспомни, что даже проклятый Пугачев, не к ночи будь помянут, выдавал себя за царя Петра Федоровича, не посмел, мерзавец, никакие вольности ввести. А ведь казалось бы, казак, как тут не устроить Сечь Запорожскую?! Но не посмел. Нет, матушка, не существует государства без твердой царевой власти, особливо же в России. Вот та же Сечь. Издала ты указ – и нет ее. Как не бывало. Фу-фу, – он картинно дунул, и Екатерина невольно рассмеялась.

– И все-таки, Гришенька, что ты думаешь по поводу предложений графа Никиты Ивановича?

Потемкин посерьезнел.

– Мое мнение здесь таково. Пока что нам нет совершенно никаких резонов вмешиваться ни на той, ни на этой стороне. И американцы, и Георг чужаки нам, они свою собственную корысть взыскуют. Ты полагаешь, матушка, что те плантаторы за какую-то свободу воюют? Как бы не так! Король обложил колонии налогами превеликими и взамен не дает ничего, вот американцы и обиделись. Даже не против налогов как таковых. Да пожалуй Георг тому же Вашингтону титул маркиза Виргинского, оный генерал первым бы всех возмутителей на веревке приволок к губернатору британскому. Но не умен король Георг, не умны и министры его. Вот твоим попечением, государыня, всякие инородцы включены в состав народов российских на общих правах, и потому стали они верными твоими слугами. Нет, мы не должны сейчас вмешиваться. Вообще главный принцип европейской политики есть ослабление всяких противников. Вот потому мы не должны сейчас мешать Англии как можно глубже увязнуть в болоте американском. Можно даже тайно помочь этим возмутителям, не переступая, однако, некоей черты. Вот когда Британии станет совсем плохо, тогда можно будет снова сей вопрос рассмотреть. А пока что нет, нет и нет.

– На том и порешим, – подвела итог Екатерина. – Все сие графу Панину изложу, а то он сказывал, что посол британский аудиенции у него просил. Интересно, зачем?

– Вот это как раз угадать несложно! – вскипел Потемкин. – Наш посол в Лондоне граф Мусин-Пушкин отписал: «Вчера полученные здесь из Америки письма, подтверждают доказательнейшим образом сколь твердое, столь и единогласное почти тамошних жителей намерение не повиноваться никаким таким повелениям, кои хотя бы мало клонились к утверждению за ними права здешнего законодательства… Генеральным в Филадельфии конгрессом решено уже не вывозить сюда никаких американских товаров, а здешних тамо не принимать». Ударили по самому больному месту – по кошельку.

– Да, такового им англичане не простят.

– А знаешь ли ты, матушка, что в тех же европах принято считать Россию страной азиатской, хотя стараниями того же Никиты Акинфича Демидова давно уже только русским железом и различным снарядом железным вся Европа пользуется. Только слишком они гордые, чтобы таковое признать. Кстати, ты слышала презабавный анекдотец? Заводчики немецкие да английские начали свои клейма на вещах демидовских набивать, потому как их собственные никто покупать не хочет. Вот они и начали покупать все у Никиты Акинфича, да под видом своего перепродавать. Каковы шельмы?!

– И то! – восхитилась Екатерина. – Свою выгоду за каменной стеной учуют.

– Ну да ладно. Речь о другом. Почитая нас страной дикой и слабой, могут англичане попросить у нас солдат. Король Георг ландграфу Гессенскому два миллиона заплатил, только чтобы тот ему тридцать тысяч солдат выдал. А немец нищий тому и рад.

– Да, вот она Европа просвещенная, – кивнула Екатерина. – И чем тогда сей фюрст немецкий от татарского работорговца отличается? Да ничем! Нет, я русской кровью не торгую!

– Истинно, свет мой. Таковую инструкцию графу Панину на переговоры я и подготовлю, а то он может по-своему переиначить. Завелась среди русских дипломатов привычка скверная субсидии от иностранных дворов получать, а граф Никита Иванович замечен был в связях предосудительных с прусскими министрами. Тайная канцелярия графа Шувалова в том его изобличила, и ему английское золото вполне может показаться не хуже прусского, – Потемкин усмехнулся. – Только изобличенный да прощенный он втрое против прежнего стараться начал, хотя надзора неусыпного за ним никто не отменил.

– Вот потому, друг сердечный, я и прошу тебя лично все решения принимать. Переговоры пусть Панин ведет, как первоприсутствующий коллегии иностранных дел, но последнее слово, чтобы за тобой осталось. Верю я князь, что ты ущерба чести российской не нанесешь и интересы империи будешь блюсти неусыпно.

– Как прикажете, Ваше Величество, – поклонился Потемкин.

* * *

Английский посол сэр Роберт Ганнинг шел на прием к графу Панину преисполненный радужных надежд. Он помнил меморандум прусского министра фон Финкельштейна, в котором тот писал, что граф Панин склонен принимать подношения за решение вопросов всяческих, и потому надеялся, что дело его завершится удачно, пусть даже не сразу. Хотя ему показалась не слишком благоприятным предзнаменованием недельная отсрочка, однако сэр Роберт успокаивал себя тем, что это обычная проволочка неповоротливой русской бюрократии. Тем более что встретил его граф Панин куда как приветливо. Но вот после обязательных поклонов сэр Роберт перешел к делу.

– Ваше сиятельство, мой всемилостивейший монарх король Георг Третий повелел мне сообщить, что в силу возмущений, имеющих ныне место в наших колониях американских, он уповает на дружеское отношение и помощь императрицы российской.

– Сэр Роберт, – с приятной улыбкой ответствовал Панин, – наша великая государыня вполне понимает обеспокоенность британской короны волнениями и хочет заверить своего брата короля Георга в том, что он пользуется неизменным ее благорасположением и искренней любовью.

Воодушевленный сэр Роберт продолжил:

– Наш король хотел бы испросить согласия императрицы на отправку войск российских в Америку. Доблесть ваших солдат общеизвестна, именно они сокрушили королевство Прусское, значит, им не составит труда в самое короткое время подавить волнения.

– И как же сие вам представляется? – несколько странным тоном поинтересовался Панин.

– Все очень просто, – воодушевленно продолжил сэр Роберт. – Если императрица отдаст надлежащее повеление, то тридцать тысяч солдат российских будут перевезены на британских кораблях в Канаду. Там под водительством лучших британских генералов они уничтожат самые корни мятежа, после чего без промедления будут возвращены обратно. При этом все солдаты будут во время пребывания в Америке получать жалованье от британской казны, согласно чину, и всяческое довольствие наравне со всеми прочими.

– Но до сих пор ваши генералы, кажется, так и не одержали ни одной победы над мятежниками, не так ли? – невинно поинтересовался Панин.

– Британия может проиграть сражение, однако она еще не проиграла ни одной войны! – с пафосом воскликнул сэр Роберт. – Все временные трудности будут преодолены, и дерзкие мятежники пожалеют о своей опрометчивости.

– Однако ж я не вижу в том никаких резонов для короны российской. Нас не касаются дела американские, и те возмущения границам империи ни в коей мере не угрожают, – спокойно заметил Панин.

– Ваше сиятельство, резоны могут быть самыми простыми. Его Королевское Величество повелел мне передать, что он готов уплатить три миллиона фунтов, ежели императрица даст свое милостивое разрешение на отправку солдат.

– То есть вы попросту хотите купить наших людей? – прямо спросил Панин.

– Нет, ни в коем случае. Мы просто готовы взять их временно на службу в британскую армию, как я уже говорил. Ведь во время прошлой войны во всех армиях европейских служило превеликое множество наемников, и ничьей чести от того ущерба не получилось.

– Сэр Роберт, – вздохнул Панин, – вы, видимо, плохо осведомлены. В армии российской наемники не служили, равным образом солдаты русские не наемничали ни в прусской, ни в австрийской армиях. Вас ввели в заблуждение.

– Но и сейчас немецкие князья охотно предоставляют своих солдат для службы в британской армии.

– Милостивый государь, неужели вы смеете равнять владычицу великой империи с каким-нибудь Ангальт-Дессау?! – гневно вопросил Панин. – Равнять ее с мелкими германскими князьями, обыкшими кровь подданных своих ставить в цену и продавать за наличные деньги неможно!

– Ни в коем случае, ваше сиятельство. Но величие государства не всегда определяется размерами, и если немецкие князья не видят в том ничего зазорного, как это может оскорбить вашу государыню? Тем более, ваше сиятельство, – сэр Роберт льстиво улыбнулся, – если наше дело решится благополучно, ваши усилия также будут оценены по заслугам.

По лицу Панина пробежало еле заметное облачко, но не настолько быстрое, чтобы остаться незамеченным.

– Мы могли бы обсудить это более детально, но я должен заметить, что решения принимаю не я, а лица, гораздо более высокие. Пока же моя государыня, предварив вашу просьбу, повелела мне передать вам следующее: государыня императрица заверяет Его Британское Величество самым решительным образом в своей готовности оказать Его Величеству любую помощь, каковую он только пожелает, тем способом, каковой он сочтет приличным случаю. Она высоко ценит доверие, оказанное Его Британским Величеством, но полагает недостойным двух великих держав объединить усилия в борьбу противу народа, лишенного в силу далекого своего положения всяких союзников. Это было бы противно законам божеским.

– То есть вы отказываетесь?

– Государыня-императрица полагает, что в данный момент, когда наша держава сама едва успокоилась от подобных волнений, неразумно отвлекать значительную часть армии в заморские страны. Вы должны помнить, что мы едва успели подавить волнения казацкие и привести к покою возмутившиеся провинции польские. Поэтому наши генералы почитают необходимым дать армии некое отдохновение для приведения ее в состояние совершенной исправности. Государыня вполне в сем вопросе полагается на суждения фельдмаршала графа Румянцева. Но после того как состояние армии будет исправлено, государыня обещает снова вернуться к рассмотрению данного вопроса, как если бы между нашими странами существовал союзный договор.

Глава 5

Отряд кавалеристов мелкой рысью пылил по заброшенной дороге. Судя по зеленым мундирам, это были английские легкие драгуны, которые уже не раз успели отличиться в этой войне, причем отличиться во всех смыслах. Впереди трусила группа офицеров, как было видно по их белым муаровым шарфам, возглавлял ее совсем еще молодой подполковник с худым злым лицом. Следом за англичанами тащилась разномастная толпа не то солдат, не то разбойников, если судить по их пестрой одежде, лишь кое-где мелькали военные мундиры, да и то непонятно чьи. Там можно было различить и потрепанные красные мундиры королевской армии, и синие камзолы американской милиции и даже почему-то пару белых испанских, хотя откуда здесь, в окрестностях Нью-Йорка, было взяться испанцам? Да и вооружена эта компания была чем попало, чуть ли не фитильными мушкетами и ржавыми палашами. Повторим, в большинстве своем это были обычные обыватели, единственное, что их объединяло, – это белая повязка на левом рукаве с изображением британского льва, а, все вместе взятое, оно называлось Американским легионом.

Сэр Банастр Тэрлтон оглянулся через плечо и тяжко вздохнул. Надо же было получить под команду такой сброд. С другой стороны – что делать. Папенька оставил ему пять тысяч фунтов наследства, не бог весть какие деньги, однако прожить и на них можно было, не покидая доброй старой Англии. Без роскоши, без шика, но можно. Но ведь в жизни молодого джентльмена искусы попадаются буквально на каждом шагу. Истинный джентльмен просто не может не посещать какой-нибудь клуб, а в клубе что делают? Правильно, играют. Вот в результате прожорливые пасти четырех карточных королей всего за год сожрали все наследство, да сгоряча юноша еще и в долги залез. Одно спасение оставалось – идти в армию. Но ведь не рядовым же вербоваться? Пришлось наступить на горло собственной гордости и пасть в ноги к маменьке, уговаривать ее заплатить долги, ведь не захочет же она увидеть своего сына в тюрьме среди каких-то там воров и мошенников? Маменька повздыхала-повздыхала, но за карты сыночка заплатила. А там уже стоило ей аккуратно намекнуть, и она сама решила купить Банастру офицерский патент, хоть и стоило это весьма недешево. Но после этого маман проявила неженскую твердость и жестко потребовала, чтобы сынуля убирался из Англии как можно скорее, оплачивать веселую жизнь в каком-нибудь Ливерпуле она отказалась наотрез. Поезжай куда угодно, хоть в Африку, хоть в любую Индию, а можешь и в Америку убраться. Банастр поразмыслил, и решил, что американские колонии станут лучшим выбором: не жарко, да и про желтую лихорадку там не слыхали.

Оказалось – прогадал. Да, здесь началась война с местными мятежниками, но велась эта война совершенно неправильно. Если вспомнить рассказы офицеров, побывавших в Европе, там воевали очень культурно, даже красиво. Знамена, музыка, церемониальный марш. Конечно, на войне стреляют и даже иногда убивают, но таковы условия договора. Зато, войдя в город, армия первым делом договаривается с бургомистром о размерах контрибуции, и ни один офицер не остается обиженным.

А что здесь? Проклятые мятежники стреляют из-за каждого дерева, причем целят в первую очередь в офицеров, а правильные сражения принимать категорически не желают. Вот всего неделю назад имел место пренеприятный случай. Он ехал впереди эскадрона вместе с лейтенантом Макейг-Джонсом и вел весьма поучительную беседу. Если уж говорить совсем точно, беседу вел лейтенант, а сам сэр Банастр слушал его вполуха. Макейг-Джонс оказался фанатичным приверженцем френологии и пытался обратить подполковника в свою веру. Ведь строение черепа самым очевидным образом влияет на характер и способности человека, а потому… что произойдет потому, подполковник узнать не успел, потому что из-за живой изгороди, которые были весьма часты в этом районе Новой Англии, грохнули два мушкетных выстрела. Лошадь лейтенанта получила пулю в грудь и рухнула на землю да так быстро, что Макейг-Джонс кувырком вылетел из седла и, похоже, при этом получил копытом в грудь, потому что раздался мерзкий хруст и дикий вопль, мгновенно оборвавшийся.

Тэрлтон расслышал ужасный звук – это скрежетали шомпола, прочищавшие режуйные дула, следовало ждать второго залпа, который уже наверняка достанется ему. Он поспешно рванул повод, так что его конь обиженно захрапел, но все-таки повернулся буквально на месте и бросился назад, Тэрлтон даже сбил кого-то из своих драгун. Раненая лошадь продолжала биться и жалобно ржать, а вот лейтенант умолк.

– Да пристрелите вы ее! – окончательно потеряв голову, завопил Тэрлтон.

Но ответом ему стали еще два выстрела, прогремевшие из зарослей. Рухнула еще одна лошадь, которой перебило ногу, а драгунский сержант, неловко всплеснув руками, откинулся на круп своего коня, потому что пуля пробила ему горло.

– Взять! Схватить! – закричал Тэрлтон.

Драгуны бросились вперед, капитан Кроуфорд наугад рубанул саблей изгородь, даже не видя кто там и что там. Разумеется, не попал. Кто-то, проезжая мимо, разрядил пистолет в ухо раненой лошади, и она умолкла. Несколько драгун пришпорили лошадей и перескочили через изгородь.

– Вот они! – обрадованно завопил сержант. – Я вижу их! Они удирают, сэр!

– Вперед! – крикнул Кроуфорд, который также заметил две щуплые фигурки в синих американских мундирах. Они бежали через пшеничное поле, надеясь успеть укрыться в недалекой рощице. Но лучше им было упасть плашмя на землю и затаиться, тогда драгуны могли и не заметить их в пшенице.

Всадники пришпорили лошадей, и вскоре стало ясно, что эту смертельную гонку они выигрывают.

– Живыми! Только живыми! – закричал Тэрлтон вслед Кроуфорду.

Приказ был исполнен, и драгуны поймали обоих беглецов, хотя при этом изрядно помяли. Ясно было, что гораздо охотнее они изрубили бы американцев на куски. На лицах обоих парней запеклась кровь. Тэрлтон с некоторым удивлением понял, что перед ним сущие мальчишки, обоим явно не исполнилось еще двадцати лет, таких следовало бы просто выпороть в назидание и выгнать. Но это война, уверил себя Тэрлтон. Это солдаты противника, схваченные с оружием в руках. Он старался отогнать прочь воспоминание об испуге, внезапно охватившем его, и не мог. Одно дело идти в атаку на строй неприятеля, и совсем иное внезапно получить пулю в лоб, когда совершенно не ждешь.

– Как там лейтенант? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Мертв, сэр, – ответил сержант. – Пуля в грудь, да еще и лошадь ударила. Уже мертв. Еще убит сержант Аткинс.

Тэрлтон почувствовал, как перед глазами плывет красная пелена, однако сдержался и обратился к мальчишкам почти спокойно.

– Вы знаете, что полагается по законам военного времени делать с мятежниками?

Тот, что повыше, сплюнул на землю кровь из разорванной губы и немного шепеляво ответил:

– Мы не мятежники. Мы солдаты. Мы носим форму и потому требуем, чтобы с нами обращались, как с пленными.

– Требуешь?! Да как ты смеешь! Ты ни какой не солдат! – сорвался Тэрлтон. – Для нашего короля вы все гнусные мятежники и не имеете права рассчитывать на какое-то снисхождение. Вы напали из-за угла на солдат Его Величества, и это преступление карается смертной казнью, никак иначе! Кроуфорд!

– Да, сэр, – козырнул капитан.

– Повесить обоих.

– Простите, сэр…

– Я что, неясно выразился?! Повесить обоих здесь же на ближайших деревьях. В назидание остальным, пусть знают, что нападение на британских солдат будет караться незамедлительно и жестоко.

– Но сэр, в таком случае это лучше сделать в ближайшей деревне, – возразил Кроуфорд. – Здесь же мы просто оставим два трупа, непонятно зачем повешенные.

– Исполнять! – снова закричал Тэрлтон.

– Есть, сэр, – не стал спорить капитан. В конце концов, приказ должно исполнять, и если командиру хочется, пусть будет так. – Сержант, найдите веревки.

Какие там марши с развернутыми знаменами, живым бы остаться. В результате сэра Банастра бросало то в жар, то в холод. День и ночь его преследовала мысль о внезапной смерти, подстерегающей буквально на каждом шагу. Жизнь в постоянном ожидании смерти – это и не жизнь вовсе, а ведь только в его полку неведомые шарпшутеры – специальные меткие стрелки – подстрелили уже троих офицеров. Тут запросто можно сойти с ума. Нет, надо было соглашаться на Индию, ведь предлагали же! Там люди обогащались сказочно, вспомнить только сокровища, которые привез из Индии лорд Клайв, который, собственно, и лордом-то стал именно в результате индийских войн. Да, жаркий и влажный климат Востока не каждому подходит, но ведь совсем необязательно подцепить какую-нибудь гадость, ее можно найти и в местном веселом доме. А что проку оставаться здоровым и бедным?

Вдобавок выяснилось, что никто не рвется предоставить бедному капитану из захудалых джентри командование в гвардейской кавалерии, хорошо хоть определили в легкие драгуны. Правда, Тэрлтон сумел отличиться в первых стычках, из капитанов стал подполковником и был назначен командиром тех же легких драгун. Более того, его полку придали Американский легион, который на самом деле оказался шайкой самого гнусного сброда, навербованного в портовых кабаках и тюрьмах. Называли их лоялистами, то есть как бы «верными», вот только сэр Банастр не рисковал появляться среди собственных солдат иначе как в сопровождении двух сержантов с заряженными пистолетами. Вот потому он пребывал в состоянии непрерывного раздражения, которое требовалось на ком-нибудь сорвать.

Его мрачные размышления прервал топот копыт, возвращался передовой разъезд. Наученный горьким опытом нескольких командиров, Тэрлтон никогда не пренебрегал мерами предосторожности.

– Сэр, впереди неприятель, – козырнув, доложил запыхавшийся драгун.

– Какой? Сколько? – брюзгливо поинтересовался Тэрлтон. – Докладывайте по форме.

– Подполковник, сэр, обнаружена колонна пешей американской милиции численностью около пятисот человек. Артиллерия не замечена. Движутся, не соблюдая строя, охранения нет, нас, скорее всего, не заметили.

– Отлично, сержант, – Тэрлтон повернулся к офицерам. – Ну, что будем делать, господа? Нас вдвое меньше, но американцы даже не подозревают, что мы здесь. Может, имеет смысл атаковать внезапно?

– Согласен, сэр, – кивнул майор. – Эти лавочники ничего не сумеют сделать, нужно только аккуратно подобраться на расстояние последнего броска, чтобы они ничего не заметили.

– Решено, атакуем!

* * *

Британская кавалерия быстро нагнала беспечно маршировавших американцев. Собственно, Тэрлтону даже не понадобилось принимать какие-то особые меры предосторожности, потому что американский командир, похоже, не предполагал, что поблизости может оказаться противник. К тому же, на счастье англичан, то тут, то там виднелись небольшие рощицы, которые могли скрыть и гораздо более многочисленный отряд.

Тэрлтон злобно улыбнулся и скомандовал:

– Вперед!

Драгуны послушно бросили коней в галоп, за ними последовали лоялисты, вопя что-то нечленораздельное. Подполковник вместе с офицерами, разумеется, скакал в первой шеренге, уж в трусости Тэрлтона никто не смел упрекнуть, тем более что случай выдался самый благоприятный. Атака получилась великолепной, хотя и довольно беспорядочной.

Американцы, заметив противника, заметались, тоже завопили что-то и начали разбегаться. Поистине, ничего хуже они придумать не могли, потому что единственная надежда пехоты отбить атаку кавалерии – это сохранять строй. Одиночный пехотинец всегда станет легкой добычей кавалериста, если же он пустился бежать… Драгунские сабли заработали с неумолимостью палаческого топора. Над полем боя, нет, не боя, резни, полетели дикие вопли, перемежавшиеся криками кавалеристов: «Бей! Убивай их всех!» Тэрлтон не смог отказать себе в удовольствии с маху разрубить головы паре беглецов. Отменное лезвие дамасской стали с легкостью входило в череп, почти не встречая сопротивления, и голова разлеталась точно перезрелый арбуз.

Весь американский арьергард был изрублен в считаные минуты, лошади начали нервно фыркать, встревоженные тяжелым запахом разлитой крови. Подполковник ждал, что американский отряд, который потерял чуть не треть состава, но все-таки по-прежнему превосходил англичан по численности, либо сдастся, либо разбежится. Однако его командир был, видимо, не лишен храбрости, хотя умом его бог не наградил. Американцы собрались в кучу посреди поля и попытались выстроить нечто вроде длинной линии, позади которой мельтешили люди. Это был не то резерв, не то просто трусы.

Тэрлтон отправил к нему трубача с белым флагом, чтобы предложить американцам сдаться. Он решил, что захватить три сотни пленных проще и выгоднее, чем рисковать еще одной атакой. Но американец оказался хитрой бестией, он мурыжил парламентера до тех пор, пока его солдаты не закончили строиться. Лишь после этого он соизволил дать высокопарный ответ: «Сэр, я отвергаю ваше предложение и буду защищаться до последней возможности».

Трубач, передав этот ответ, буквально съежился. Он слишком хорошо знал своего командира и вполне мог ожидать удара по лицу. Как истинный джентльмен, сэр Банастр не брезговал битьем нижних чинов, полагая, что вовремя данная хорошая зуботычина способствует воспитанию воинского духа в солдатах. Вот и сейчас он взбесился до чрезвычайности, но не стал вымещать свою злобу на трубаче. Действительно, что с дурака возьмешь?

Однако следовало торопиться, если он хочет достойно завершить столь удачно начатое дело. Тэрлтон быстро построил своих кавалеристов на небольшой возвышенности напротив американской шеренги, разделив их на три отряда. Запели горны, и кавалерия сначала медленно, а потом все быстрее мчалась вперед. Когда до противника оставалось ярдов двести, драгуны перешли в галоп. Тэрлтон не считал нужным стрелять по строю, который выглядел не таким уж прочным, и приказал действовать только саблями.

И снова американский командир показал себя полным дилетантом. Позднее выяснилось, что распорядился не стрелять, пока атакующие не окажутся на расстоянии пятидесяти ярдов. Может, против пехоты подобная тактика и сработала бы, и то не наверняка, американцы были непривычны к решительным штыковым атакам. Против кавалерии это вообще было форменное самоубийство.

Американскую шеренгу заволокло пороховым дымом, вокруг засвистали пули, и сэр Банастр грязно выругался. По левой руке словно палкой ударили, и она беспомощно повисла, рукав мундира быстро пропитался кровью. Он успел еще понять, что рана хоть и кровавая, но не слишком опасная, так как пуля, рванув бицепс, прошла навылет, не зацепив кость. Но болела рука просто адски!

Но в этот момент первая шеренга драгун на полном скаку врезалась в строй американцев. Часть лошадей прорвала жидкую шеренгу, да так быстро, что всадники даже не успели пустить в ход сабли. Но сбитые конями, искалеченные ударами кованых копыт люди с воплями корчились на земле. Некоторые кони, увязнув в груде тел, поднимались на дыбы и опрокидывались, сбросив наездника. Получилась ужасная мешанина из мертвых и раненых людей и лошадей. Истошные вопли, жалобное ржание слились в безумную какофонию.

Тэрлтон от всего этого, а особенно от боли словно бы обезумел. Он поддался общему порыву и тоже завопил что-то невнятное, взмахнув саблей, напрочь снес голову кому-то, даже не попытавшись разобрать, американец то был или кто-то из своих кавалеристов, потерявших лошадь. Но тут и его конь пролетел сквозь американский строй следом за остальными драгунами.

Повинуясь сигналу трубы, вышколенные кавалеристы перестроились и ринулись в новую атаку, теперь уже с тыла. Американцы к этому времени сгрудились вокруг своего командира, и прорвать строй было нельзя по той причине, что строя не осталось. Драгуны заработали саблями, наседая на беспомощно отмахивающихся американцев. Те валились точно снопы, и вскоре раздались крики: «Сдаемся! Пощадите!» Тэрлтон, хоть и совсем того не хотел, помедлил немного, что стоило жизни еще десятку американцев, а потом приказал оказавшемуся рядом горнисту:

– Трубите отбой.

Резкие звуки трубы больно ударили по ушам, однако в горячке боя их услышали далеко не все. Или, может, просто не захотели услышать? Во всяком случае, если драгуны послушно подтянулись к своему командиру, лоялисты, которые по воле случая находились довольно далеко, продолжали резню, потому что боем это назвать уже было нельзя. Кто-то из американцев нацепил на штык белую рубашку и принялся ею отчаянно размахивать, показывая, что они сдаются. Напрасно! Остановить озверевших от крови лоялистов было невозможно. Тэрлтон ясно видел, что они беспощадно добивают даже раненых. Но рука так болела, так чертовски болела, что останавливать это совершенно не хотелось.

– Сэр, – осторожно произнес лейтенант, мундир которого тоже был изодран штыками и местами окровавлен, – может следует остановить их?

Тэрлтон прозрачными глазами посмотрел сквозь него и спросил:

– Разве вы не слышите сигнал «отбой»? – потом досадливо поморщился и бросил трубачу: – Прекратите эти звуки, вы же надорветесь.

– Но сэр…

– Я сделал все, что должен был, все, чего требовал от меня долг офицера. Но останавливать озверевшую толпу этой сволочи я не намерен. В конце концов, я дорожу своей жизнью, жажду мщения не так легко обуздать. А если вы, сэр, желаете рискнуть, я не запрещаю вам это сделать.

Лейтенант посмотрел туда и решил, что он не желает. Впрочем, рано или поздно все кончается, закончилось и избиение. Весь бой не продлился в общей сложности получаса, да какой, собственно, бой. Так, две стремительные кавалерийские атаки, и полк американской милиции растаял, точно кусок сахара в кипятке. Как ни странно, около сотни американцев во главе с раненым полковником Буфордом, все-таки уцелели.

Когда полковника привели к нему, Тэрлтон, болезненно морщась, полюбовался на американца, который зажимал рукой кровоточащую рану на голове, и приказал:

– Перевяжите его и отпустите.

– Э-э… Простите, сэр, – не понял подъехавший майор.

– Кажется, я все ясно сказал. Перевяжите ему рану, дайте коня и отпустите.

– Я не уйду без своих солдат, – возразил было Буфорд.

– Посмотрите вокруг и решите, намерены вы остаться или нет, – усмехнулся Тэрлтон.

Полковник посмотрел на поле, где спешившиеся лоялисты раздевали мертвецов и решил, что ему больше ничего здесь не нужно.

– Сэр, но зачем вы это сделали? – поинтересовался майор.

– Ах, Джеймс, это ведь так приятно – уничтожить врага чужими руками. Как вы думаете, что с ним сделают собственные командиры, когда узнают подробности сегодняшнего боя? Уверен, что суд ему обеспечен, и как бы по результатам суда его не повесили.

Майор покачал головой.

– Не думаю, сэр. Они весьма снисходительно относятся к битым командирам. В лучшем случае отправят обратно на ферму, индюшек разводить. Ладно, а что будем делать с теми, кого наш легион не успел добить?

– Да они мне ничуть не больше нужны, – пожал плечами Тэрлтон. – Конечно, их как мятежников следовало бы просто развесить на деревьях, но стоит ли? Они и так получили сегодня хороший урок, не думаю что кто-нибудь из них еще осмелится выступить против короны. Пес с ними, пусть тоже проваливают куда захотят. Я бы с большим удовольствием перевешал вот этих, – он кивнул в сторону мародеров, – но их нельзя. Ладно, трубите сбор, нам нужно следовать дальше.

* * *

Салон маркизы де Верней был, как всегда, великолепен, хотя маркиза, конечно, не могла похвастать таким блестящим обществом, как в Версале. Но все-таки ей удалось сегодня заполучить в свои коготки известного сплетника Рошешуара и набирающего славу не то писателя, не то адвоката Бомарше. Так что общество с немалым удовольствием клубилось вокруг них, жадно внимая каждое слову, особенно когда начинал говорить Рошешуар. Ну, вы же знаете, что подруга его любовницы вхожа в салон самой дю Тавернье, которая, как все достоверно знают, находится в самых теплых отношениях с братом принцессы де Ламбаль, лучшей подруги нашей королевы. И вы еще удивляетесь, откуда он все знает. Да если бы мне иметь такие связи…

– Ах, мсье Рошешуар, но такого просто не может быть.

– Уверяю вас, мадам, все происходило в точности так, как я вам рассказываю. Скандал получился совершенно фантастический. Когда граф вернулся и поймал свою жену вместе с этим… ну, сами понимаете, с кем, это было еще полбеды. Зато когда у графини родился черный ребенок. Вы только представьте себе: черный!

– Ах, Рошешуар, вы невыносимый сплетник! Все это только непристойные слухи. Ведь на крестинах ребенка графа присутствовала сама принцесса Аделаида.

– В том-то и дело! Если Ее Высочество узнает, что крестила неведомого бастарда, которого спешно доставили в дом графа, все, что происходило до сих пор, покажется вам невинными забавами. Ведь затронута честь королевского дома!

– А что негритенок?

– Понятия не имею. Говорят, граф приказал его утопить. Ну не отправлять же сына графини на сахарные плантации Гаити?!

– А что там на Гаити? И вообще в Америке? – выпорхнул неведомо откуда новый вопрос.

Рошешуар расплылся в довольной улыбке.

– Наши лучшие друзья из-за пролива крепко увязли! Генералы короля Георга в очередной раз знатно оскандалились. Представьте себе, подряд два поражения, да еще каких! В Принстоне целая гессенская дивизия в плен попала! И почему! Они просто проспали! Представляете: спят себе, спят, а тут американцы в город врываются. Ну, перекололи кого, а остальных в одном белье по улицам гнали. Но все это форменная ерунда. Так вот, обозлившийся граф в отместку приказал своему управляющему купить трех черных рабынь и сейчас предается утехам со всеми тремя сразу, причем графине приказал при том присутствовать!

– Что вы говорите!

– Фу, Рошешуар, будьте же благопристойны!

– Нет, точно что сразу с тремя?!

– Уверяю вас, самая истинная правда! Горничная графини рассказывала моему лакею, что все происходило именно так!

– А что, Рошешуар, у вас бывает еще неистинная правда?

– Мадам, вы же сами понимаете, что когда речь идет о самых высоких сферах, нельзя быть уверенным решительно ни в чем. Вроде бы и правда, но с другой стороны, кто поручится? Вот и получается неистинная правда.

– Ах, Рошешуар, вы невозможный сплетник!

– Вы обижаете меня, мадам. Я всего лишь стараюсь первым узнать о последних происшествиях. Когда-то это удается, когда-то нет.

И снова непонятно откуда вылетел вопросик:

– А вот говорят, что автор «Севильского цирюльника» Бомарше оказался замешан в преизрядный скандал.

– Нет, мадам, нет, уверяю вас. Просто говорят, я сам этого совершенно не слышал, но говорят, вы понимаете, о чем я? Генерал-лейтенант де Сартин приказал расследовать обстоятельства смерти его жены, хотя бедняжка умерла несколько лет назад. Подозревают отравление.

– Но чем же он так насолил начальнику королевской полиции?

– Мадам, здесь мы ступим на зыбкую почву догадок и сплетен. А я ведь говорю лишь о том, что знаю наверное. Так вот, де Сартин обозлился на него за пресловутые «Мемуары», где Бомарше походя зацепил и полицию. Но, главное! Оказывается, наш господин баснописец гораздо удачнее занимается торговыми операциями, чем писанием пьесок. Что с него возьмешь? Сын часовщика, никакой не дворянин. Связался с какими-то итальянцами или испанцами и начал продавать в Америку не то китайский шелк, не то немецкий фарфор. Хотя другие утверждают, что оружие и ром. А зачем Америке ром? Там своего хватает. Сплетни все это. Только точно известно, что нажил он на этом миллионы и перевел в голландский банк, а господин де Сартин такого не любит. Он покровительствует неким парижским банкам… Но все это ерунда. Вы слышали, что случилось у нашего прелестного барона?

– Рошешуар, вы опять сплетничаете!

– Никогда, мадам! Чистая правда. Говорят, что любимчик барона, которого он определил себе в лакеи, ну, вы, конечно, понимаете, о чем я, был замечен вместе с маркизом. Где они ухитрились познакомиться – непонятно, только барон теперь в отчаянии и послал вызов маркизу. Хочет драться с ним на дуэли за благосклонность юного Адониса. Представляете, какой получится скандал! Эта дуэль, если состоится, запомнится надолго, не то, что американская возня. Говорят, сам король высказал неодобрение, но и барон, и маркиз закусили удила и не желают отступать…

Фон Вальдау покачал головой, нет парижские салоны не исправить, они останутся такими навсегда. Он повернулся к Бомарше.

– И не обидно вам, что в центре внимания оказался этот болтун, а не вы?

– Нет, господин барон, – покачал головой Бомарше. – Пусть себе болтает о пустяках, нашим же делам излишняя огласка вредна. Хотя в его трескотне иногда проскакивают интересные сведения.

– Какие же?

– Например, он упомянул о том, что дела англичан в Америке идут неважно.

– Вашими стараниями, герр Бомарше! Я даже не представляю, сколько ружей вы ухитрились продать американцам. Только льежеских туда ушло более тридцати тысяч, а сколько вы выудили из королевского арсенала – один бог ведает.

Бомарше поморщился, такой поворот разговора был ему явно неприятен.

– Барон, не следует проявлять любопытство сверх необходимого, иначе это может кончиться дурно.

– Простите, не понял, – барон пристально глянул ему в глаза, но Бомарше улыбнулся совершенно невинно.

– Знаете, я ведь тоже иногда встречаюсь с господином де Сартином, так вот, могу заверить вас, что все, о чем тут болтал Рошешуар есть чистые враки. Высокие сферы не выказывают никакого неудовольствия деятельностью торгового дома «Горталес и компания». Наоборот даже, на последнем приеме Его Величество высказал особое удовлетворение тем, что именно благодаря Горталесу у англичан имеются проблемы в Америке. Людовик не простил англичанам поражения в последней войне и потери Новой Франции и индийских владений. Король достаточно умен и понимает, что вернуть их крайне сложно, но ведь вода камень точит, начав с малого, можно добиться многого.

– Вы совершенно правы, герр Бомарше. Но что известно о положении в Америке помимо сплетен вот этого? – фон Вальдау пренебрежительно указал назад, где Рошешуар продолжал распускать павлиний хвост в окружении дам.

– О-о, там события случаются более чем интересные, – весело подхватил Бомарше. – Коварный Альбион попался в раскинутые им же самим сети, вознамерился показать, какой он могучий, хотя на самом деле он совершенно не тот. Американцы мало того, что побили англичан у Принстона, так в скором времени повторили это у Трентона. Лорд Хау потерял чуть ли не всех своих гессенцев в этих боях. Придется теперь королю Георгу снова раскошеливаться, искать новых солдат.

– Ах, герр Бомарше, и откуда вы все знаете, если даже парижские салоны пока ни о чем не ведают, – восторженно произнес фон Вальдау, но глаза его при этом остались холодными и колючими.

– Мне очень много известно, потому как я причастен к самым сокровенным тайнам политики, – расхвастался Бомарше. – Я ведь даже ездил в Лондон с поручениями весьма деликатными, за что был королем обласкан. Да, и еще самые точные известия. Лорд Хау не желал того, но ему прислали строгий меморандум из Лондона, предписывающий подавить смуту силой. И теперь англичане начали действовать словно дикие гунны. Они жгут поселения и фермы, а часто даже вешают людей, не слишком разбираясь, мятежники те или нет.

– Но также нельзя! – испуганно воскликнул барон. – Есть же рыцарские правила ведения войны, законы, в конце концов.

– Барон, барон… Счастливый вы человек. Живете в маленьком княжестве при незлом правителе и понятия не имеете, какие жестокие ветры дуют в большой политике. Полагаю, вам лучше и не знать, потому что тогда вы надолго потеряете покой и сон.

– О, вы столько знаете. Полагаю, вы весьма значительная персона и многие ищут вашего внимания?

– Да-да, даже дворяне обращаются ко мне. Кстати, совсем недавно ко мне приходил маркиз де Лафайет. Знаете, такой премилый молодой повеса, который вообразил, представьте себе, вообразил поехать в Америку, чтобы принять командование армией конгресса! Ни много, ни мало! Воображаю, как обрадуется генерал Вашингтон такому визитеру. А ведь мальчик из очень знатной семьи, родня многим герцогам и богат безмерно. Что он в Америке забыл? Тамошние лавочники бунтуют, потому Георг не хочет сделать их маркизами, так, наверное, маркиз хочет сделаться лавочником.

– Да, герр Бомарше, орла видно по полету, автора «Севильского цирюльника» – по остротам. Полагаю, завтра же это будут повторять во всех салонах. Только вы не боитесь, что маркиз вызовет вас на дуэль? – невинно поинтересовался барон. – Сами же говорили, что он форменный мальчишка, а у таких всегда кровь бурлит. Им только дай повод подраться, иначе просто так шпагой махать начнут.

Бомарше несколько прижух, но потом уверенно заявил:

– Не посмеет. Ему сразу укажут, кого трогать можно, а кого нельзя.

– Ну да ладно, – вдруг посерьезнел барон. – Хватит о буянах и дуэлянтах, давайте поговорим о наших делах. Герр Бомарше, мне хотелось бы знать, какую следующую партию ружей вы намерены приобрести, и как будет производиться оплата. В прошлый раз деньги пришли с серьезным опозданием, и мой князь, который имеет интерес в сем деле, высказал сугубое неудовольствие. Видите ли, оплата военных поставок – это дело серьезное, не какая-нибудь там дуэль несчастная.

– Я обещаю вам во всем разобраться, – с честным лицом ответил Бомарше.

– Господин баснописец, – внезапно голос барона стал совершенно ледяным. – Уж потрудитесь, потрудитесь. А то ведь граф де Верженн понятия не имеет, что деньги, французской казной выделенные, странствуют очень причудливыми путями. Из Франции в Испанию, потом обратно во Францию, потом в Голландию, оттуда в Австрийские Нидерланды… И самое интересное, что при каждой перевозке к вашим рукам прилипает малая толика, но суммы-то большие.

– Вы на что намекаете?! – побагровел Бомарше.

– Я никогда и ни на что не намекаю, – барон зло скривился. – Я говорю только то, что знаю наверное. Меня совершенно не интересует высокая политика, Вашингтон там бьет лорда Хау или совсем наоборот, мне важен курс на Лондонской и Амстердамской биржах, скорость оборота денег. Это вам не шуточки какие! Торговля – это вам не война дешевая, запомните, господин стихоплет!

Глава 6

– Ваше Величество, – поклонился граф Панин, – английский посол просит у вас аудиенции.

Екатерина улыбнулась:

– Я даже знаю, о чем он собирается говорить.

– Ваше Величество, на сей раз он хочет передать вам личное послание короля Георга, написанное им собственноручно.

– Да, значит, дела у нашего венценосного брата стали совсем плохи, – усмехнулась Екатерина. – Если он лично начал просьбы писать, похоже, веры в своих генералов уже не осталось совершенно.

– Истинно так, ваше величество, – снова поклонился Панин. – Армия короля Георга в Америке потерпела несколько поражений, поэтому сэр Роберт Ганнинг снова будет просить вас послать русских солдат в Америку. Тем более что ободренные таковыми неуспехами французы тоже намерены ввязаться в американскую авантюру. По донесениям нашего посланника из Парижа, в тамошних салонах только и говорят о возвращении Новой Франции обратно под скипетр короля Людовика.

– Ну, в салонах воевать куда как просто, – снова рассмеялась императрица.

– Вы, как всегда, правы, Ваше Величество, – льстиво улыбнулся Панин. – Но что прикажете ответить сэру Роберту?

– А почему Георг не может набрать армию из собственных подданных?

– Ваше величество, подданные британские, смущаемые речами парламентскими, отказываются идти в армию, говоря, что им нет дела до американских колоний.

– Так взяли бы в рекрутский набор.

– Ваше Величество, нельзя в Англии так делать. У них нет крепостных, потому нельзя и рекрутов брать. Только если кто сам захочет в армии служить, тех и берут.

– Как это так «без крепостных»? – не поняла Екатерина.

– Увы, Ваше Величество, злонравные плоды так называемой Хартии вольностей, подписанной некогда одним из королей в минуту слабости. Если дать подлому народу вольности, потом дело кончится не только смутой, но даже революцией. Король Карл головой заплатил за слабость своих пращуров. Устои самодержавия должно хранить неколебимо, любая слабость здесь ведет к гибели, – твердо заявил Панин. – Так что извольте ответить сэру Роберту.

– А ничего пока отвечать не следует, Никита Иванович, – немного подумав, ответила Екатерина. – Я еще ничего не решила, вот когда дело будет ясным до самого конца, тогда я дам аудиенцию. Пока нет! – твердо закончила она. – И письмо Георга подождет, это мы ему нужны, а не наоборот, проситель всегда должен дожидаться. Английский король – превосходный гражданин, добрый супруг, отец и брат. Такой человек не может остаться равнодушным к смерти сестры, хотя бы ничего не стоящей, и я готова держать пари, что потеря сестры причинила ему больше горя, нежели поражение его армии в Америке. Вы знаете – его прекрасные подданные тяготятся им и даже часто. И не будем мы действовать за него.

Панин согнулся в очередном верноподданническом поклоне и отбыл.

– Ну а ты что скажешь, князь Григорий Александрович? – спросила императрица неслышно появившегося Потемкина.

Тот покачал головой и вздохнул.

– Свет мой Катенька, это очень сложная проблема. Я ведь уже говорил, что нам совершенно не с руки ввязываться в дела американские. Где та проклятая Америка, а где мы? Нас все это никак не трогает. В конце концов, какой прок с Америки? Поставляют они Англии табак да лес, меха еще. Так, слава богу, этого добра и у нас полным-полно. Вот представь себе на минуту, что стала ты, кроме всего прочего, императрицей Америки. Ну и что? Одни только дополнительные хлопоты и расходы, не говоря уже о том, что дотуда три тысячи верст по океану. А у нас казна, слава богу, исправна, подати поступают вовремя, стараниями Никиты Демидова торговля внешняя процветает, пошлины берем великие, но и то англичане с французами дерутся за демидовский железный товар. Кстати, матушка, надо бы Никиту Акинфича как-то отличить. Его радением наше государство скоро мастерской Европы называть начнут. Кстати, в пример бы иным поставить, не просто там пеньку да лес поставлять надо, но изделия искусные, как то Демидов делает. И прибыль втрое, если не впятеро пойдет.

– Ах, милый Гриша, ты меня ну совсем утомил делами торговыми. Не женское это дело… – томно произнесла Екатерина, потупив глаза.

Лукавила императрица, ох как лукавила. В те самые дни посол английский писал: «В абсолютной монархии буквально все зависит от благорасположения и личности монарха. Екатерина имеет совершенно мужской ум. Ее отличают последовательность в составлении планов и отвага в их исполнении». Князь Григорий давно знал эти черты своей любимой и потому без боязни говорил с ней о самых сложных делах государственных, это не императрица Елизавета и уж тем более не Анна. Даже он не рисковал употреблять свое влияние к свершению дел империи, предпочитая взывать к разуму и твердой воле императрицы. Да и не получилось бы ничего. Россия – это вам не Франция, где политика вершится в салоне да в постели королевской.

– Ах, моя царица, для меня ты всегда была и останешься самой любимой, самой желанной женщиной, но для других ты императрица, которая с твердостью и разумом владык великого Рима решает судьбы стран и народов.

– Ты бессовестный льстец.

– Тебе уже и правду сказать нельзя, сразу почитают низким ласкателем и угодником, – притворно вздохнул Потемкин.

– Так ты полагаешь, что следовало бы Никите Акинфичу какой титул дать?

– Именно, негоже получится, если он у итальянского князя какое-нибудь Сан-Донато, прости господи, купит, да итальянским дворянином обзовется. А так ему честь, да еще прочнее к делам российским привяжешь. Ему денег не надобно, сам в них купается, ему сейчас важны почет да уважение, чтобы не мог какой-нибудь ярыжка приказной, который Рюриковичам седьмая вода на киселе, на него свысока смотреть. А он и тебе, и России этот титул сполна от служит, получше иных родовитых.

– Быть по сему! – решила Екатерина. – Подготовь, Гриша, именной указ правительствующему сенату о возведении Никиты Акинфича Демидова за многие заслуги перед государством и неустанные труды по укреплению мощи империи в графское достоинство. Да скажи господам сенату, что такова моя воля!

– Ты, как всегда, мудра. И я даже не знаю, чем наперед восхищаться, умом ли твоим или красотой, потому что они друг с другом соперничают, и сей момент одно достоинство выше кажется, а в другой момент иное. Вот я и теряюсь.

– Ладно, хватит, князь Григорий, – строго произнесла Екатерина, но видно было, что строгость эта напускная, и похвалы Потемкина ей лестны. – Но что мы будем делать с просьбой короля Георга? Тем более что, видишь, лично даже написал.

Потемкин надолго задумался, и когда императрица уже начала выказывать признаки нетерпения, наконец произнес.

– Нам в этот клубок гадючий, прости господи, соваться не с руки. Это точно. И даже если мы сейчас королю Георгу поможем, завтра он об этом забудет, не промешкав. И все-таки мы свою выгоду здесь поиметь можем. Нет, торговать русскими солдатами и русской кровью негоже. Мы великая империя, а не княжество немецкое, где чихнуть нельзя, потому к соседу улетит. Я так думаю, что солдат Георгу в помощь мы дать можем, но, конечно, не тридцать тысяч, как он просит. Эк, англичанин устроиться захотел – на чужом горбу в рай въехать. Нет, полагаю, хватит там дивизии пехотной, да четырех-пяти полков казачьих. Да и с турками, я полагаю, вскорости снова война начнется, не успокоится султан. Значит, здесь солдаты понадобятся. Притом командиру настрого приказать, что в неподчинение к англичанам он идет, для действий в союзном конкордате, и все решения он сам принимать будет.

– Не пойдет на это король Георг.

– Так нам лучше, проблема исчезнет, не возникнув.

– Ну а если согласится, какая нам в том выгода?

– Разумеется, деньги брать мы не будем, – решительно произнес Потемкин. – Пусть он немцев покупает, те продаться готовы за медную полушку. Нет, мы потребуем от него выделить нам соразмерные территории в Америке.

– Но ты же сам говорил, что нам Америка не нужна.

– Говорил, и снова повторю. Но, свет сердца моего, правителям должно думать не только о сем дне, но и на годы вперед. Отношения с Англией не вчера начались, и не завтра закончатся. Те земли, которые мы в Америке получим, станут нашей козырной картой во всех будущих переговорах с англичанами. Не для того они французов из Америки выживали, чтобы русских пустить. Вот только воевать с нами они так прямо не станут, ведь не полезли же они в Новую Испанию? Нет. Просто мы в нужный момент сумеем продать эти свои новые владения впятеро дороже, чем сегодня возьмем. Король Георг сейчас похож на банкрота, который по дешевке раздает имущество свое, мы и подберем. А обратно продадим по настоящей цене, и цепляться за ненужное не станем. Хотя пока я сам не знаю, что потребовать можно будет, но, полагаю, свет мой, то решать придется уже наследнику Павлу Петровичу, если не детям его. Повторю, однако: могущество империи строится на века, а не токмо на завтрашний день, как некоторые полагают.

– Но это нехорошо… Получится, что мы все равно солдатами попусту рискуем.

– Нет, Катенька. Они пойдут сражаться за благо империи, а не за грязное английское золото. Да к тому же я опасение имею, как бы скверная зараза народоправства на Европу не распространилась. Надобно сию змею давить всюду, где только видишь. А то нагуляются наши дворяне по заграницам, наездятся, дурного духа нахватаются.

– На то есть Секретная экспедиция.

– Не уверен, матушка, справится ли она. Покойный граф Шувалов, дурной был человек, прости господи, но крамолу каленым железом выжигал. А Шешковский только дурью занимается, проку от него немного, скорее вред. Так что язву надобно прижигать каленым железом там, где она возникнет, не допуская распространения болезни.

– Да, мудрено ты, Гришенька, навертел, как бы самому не запутаться в собственных хитростях, – покачала головой Екатерина. – И кого же ты поставишь командовать сим корпусом? Граф Румянцев нам здесь потребен будет, потому сам сказал – к войне с турками готовиться надо.

– Есть у меня на примете один генерал, – весело рассмеялся Потемкин. – Отменный вояка и склочник первостатейный, со всеми перессориться успел. Даже и не знаю, кого он пока еще не обидел, или кто на него сам не обиделся. Хотя повторю: воюет он знатно, этого у него не отнимешь.

– Кажется, я догадываюсь, о ком ты говоришь, – улыбнулась Екатерина.

– О нем, матушка, о нем, родимом. Генерал-поручик Суворов отменно показал себя и в прошлой войне турецкой, и во время польского смятения. Но там он насмерть разругался с генералом Каменским, а здесь генерал Веймарн даже рапорт по команде подал о самоуправстве. Я, правда, хода тому рапорту не дал, но никуда не выкинул, лежит, дожидается своего часа. Быв послан в Крым, рассорился с князем Прозоровским, каковой являлся начальником. Суворов, тяготился своим подчиненным положением и старался из него выйти, а Прозоровский делая вид, будто ему все равно, в сущности оскорблялся тенденциями Суворова и выставлял их на вид. «Не в жалобу, а единственно из усердия к службе прошу повеления, чтобы генерал-поручик Суворов, если не захочет рапортовать (чего и не требую), то записки об обращениях и намерениях своих посылал бы», – писал князь. Он имел преимущество перед Суворовым по отвесу списочного старшинства, а Суворов того не терпит. Ну и там место имело темное дело с генералом Нащокиным. Граф Румянцев писал, якобы они до того повздорили, что до рукоприкладства дошло, а как Воин Воинович человек корпулентный, то пострадал Александр Васильевич. Да при всем при том он даже графа Петра Александровича Румянцева, который везде и всюду за него заступается и ему протежирует, ни в грош не ставит. Куда Суворов ни попадет – всюду склока и скандал, не в отца пошел. Так что, матушка, лучше всего отправить его туда, где над ним начальников не будет. И пусть уже на его норов английские милорды жалуются.

– Ну ты хитер, князь Григорий, ох хитер. Змей.

– Нет, матушка, я просто думаю, как каждого человека с наибольшей пользой употребить. Генерал-поручик Суворов воевать умеет. Когда он отличится в кампании американской, мы сможем его в звании повысить или еще что. И уже не в подчиненном положении дальше воевать будет, а командиром армии поставим. Но все едино – не давать ему заноситься и держать надо в строгости. Иногда единство и согласие армии важнее таланта воинского.

– Быть по сему, – подвела итог Екатерина. – Готовь указы по Военному ведомству, Гриша. Посмотрим, что Суворов в Америке сделать сумеет.

– Кстати, Катенька, полагаю необходимым выдать Суворову для приобретения продовольствия и снаряда воинского на месте известную сумму. Хотя англичане и пообещают, наверное, снабжать наши войска всем потребным, но только не верю я им. Обманут.

– А не пропадут ли те деньги? – с сомнением протянула Екатерина.

– Ну, матушка, не знаешь ты эту семейку. Папенька Василий Иванович, куда как прижимист, каждая копейка на счету, ведь его стараниями Пруссия и Померания тебе золото в казну несут. А сын здесь весь в отца, когда бы не больше. Тот прижимист, а этот скупенек, точно говорю.

– Ну тогда, конечно, дадим, – рассмеялась Екатерина.

* * *

Нет, все-таки через акиян плавать – избави бог от такой напасти русского человека. Куда ни глянь – повсюду одна вода, ширше любой реки, так мало же того, она ведь еще соленая, стервь. Заплеснет на корапь, почерпнешь в горсть, и ну плеваться. Горечь сплошная и гадость. Не иначе как немец проклятый в море соли насыпал, немец – он такой, от него любой пакости ждать можно. Везут нас за акиян американских немцев бить, потому как все наподряд бунтовщики и смутьяны, и присягу свою сполнять не хотят. Нас их благородие господин прапорщик так и говорили: «Ежели, братцы, если услышите, как кто противу царя бунтовать призывает, навроде Емельки окаянного, так бейте тому морду нещадно и волоките по начальству. Лично тому рупь серебром положу за каждого смутьяна и отличу особо. Потому как ежели противу власти бунтовать, так оно гиль и разор выйдет». Прав их благородие, ох как прав. Чего получилось, когда Емелька поганый по городам да селам прошелся? Всюду пожар да запустение. Наверняка Емельку немцы подкупили, чтобы Руси-матушке ослабление сделать.

Плохо на кораблях, очень плохо. Почитай, целый месяц сидишь ровно как в остроге. Что с того, что раз в день дозволяют наверх подняться, воздухом подышать? На ихнем корабле не повернешься, чуть что матросы рычат. Добро бы еще понять, что они там говорят, так и то не понять, все агличане как есть. «Прогибит да прогибит». Кого пригубит?! Зачем пригубит? Ведь и не нальют ничего. Только в зубы норовят заехать, ежели что потрогаешь. Правда, можно и в ответ дать. Капрал говорил, что нельзя, потому как союзники нынче, ну да нам што? Союзник – не союзник, а в зубы нельзя. Да и сам капрал одного хорошо приласкал по загривку, долго агличан тот кувыркался. Потом ихний офицер прибежал к прапорщику жаловаться, но их благородие человек справедливый, никого в обиду не дал, заступился. Зато потом долго выговаривал. Дурни, говорит, вы лапотные! Зачем морды били на виду у аглицких офицеров?! Ну достал он тебя, дай сдачи, токмо чтобы никто не видел. Пусть потом доказывает, что не сам рылом об мачту приложился. В общем, ругают нас их благородие, а у самого глаза смеются. Ежели, говорят, кто еще попадется, того выпороть прикажу, а коли не попадется – так и суда нет.

Оно, конечно, тех агличан понять могем запросто. Нам вон всего месяц плыть, и то света белого не взвидели, а они, бедные, на своих лоханках так и живут. Да если бы просто живут, так ведь их по мачтам гоняют, они ровно белки по елке вверх да вниз сигают. Голову задерешь, где они там сидят, так и кружится, смотреть страшно. Ежели сверху упадешь, костей точно не собрать будет. Наверняка немец хитрый эти мачты выдумал. Офицеры у них тоже звери форменные. Давеча показали, как матросиков порют. Ну, не приведи кому так попасться, у нас не в пример легче. Плетку, как их благородие говорили, о девяти хвостах они кошкой прозывают. И точно – кошка она и есть. Как ударят, так ровно когтями по спине провели, клочья мяса летят. У матросов все спины изодраны. Нет, их благородие если кого и прикажут наказать, так обычно десять батогов – и все! Да и редко такое бывает, нужно уж совсем провиниться, чтобы заработать.

Ладно, плывем, значит, плывем, энтому морю-акияну конца и края нет. Кормят опять же плохо. Вода вскорости стала совсем протухлая, мясо воняет, в сухарях червяки завелись. Ну, мы народ привычный, если начальство приказало – значит терпи и пикнуть не моги. А казакам куда как хуже. Казак, он ведь человек вольный, к дисциплине нет у него привычки. Но другое хуже – у них ведь кони, вот кому совсем плохо приходится. Человек что, человеку прикажешь, он и терпит. А как животине объяснить, за что они страдают? Вот и мрут бедняги. Казаки ворчат, однако ж тоже про себя больше, потому как командиром Ляксандру Василича Суворова поставили. У него не забалуешь. Об солдатах своих заботится, ровно отец родной, но и спрашивает ровно отец. Это тебе не их благородие господин прапорщик, которые по молодости лет многое прощают. Нет, господин генерал-поручик уже службу поняли, знают, что нашего брата баловать нельзя. Но солдата блюдет – распоряжением генерал-поручика кажную субботу по чарке выдают. Благодатно-то как!

Главное же, как господин прапорщик обсказали, потом будет. Вот привезут нас в страну Америку, где тамошние немцы бунтовать противу своего царя надумали, там, говорят, главное начнется. Нет, противу царя бунтовать – дело последнее, даже если царь аглицкий, потому как царь есть миропомазанное величие, власть верховная. Он за всем в своей земле следит, порядки улаживает, о людишках заботится, потому как ежели не он – так кто? Он в ответе перед богом за свою державу, и ежели кто противу царской власти выступает, значит, самому богу напоперек идет. Это ведь немцы американские говорят, что им царя ненадобно, они сами, мол свои дела управлять будут. Тьфу на них, поганцев! Даже молятся не по-нашему, хотя вроде как и в Христа веруют. Но кирка ихняя – совсем не наша церковь благолепная, и пастор ровно треска сушеная, видывали таких, когда в Пруссию походом ходили, короля Фридриха бить. Он ведь, негодяй немецкий, вздумал матушке-государыне препоны строить, вот и наказали его по заслугам.

А когда накажем американских немцев, так жисть начнется вообще сладкая. Их благородие наверное сказали, что ежели кто захочет, тот могет в стране Америке насовсем остаться. Землицу выделят, потому как там земли пустой немеряно. Женку, само собой найдут, но не то главное. Кажный – ты понимаешь! – кажный получит по десять черных в крепость себе, они будут тебе землю пахать и за скотом ходить! Ну, черный и черный, какое тебе дело, арапы такие прозываются. Видели мы их, когда турка воевали. Черен, стервь, как смертный грех, потому как душа в нем не христианская. Значит, ни с какой стороны не есть человек, значит, ему сам господь бог такую планиду определил в крепости у людей быть. Арапы они арапы и есть, навроде турков, токмо хужее еще. Той же магометанской веры поганой. Алла, бусмилла – слыхал, как они визжат, когда на наши кареи бросаются? Только шалишь, турка проклятый, противу русского штыка нет у тебя способа! Так вот, в той Америке энтих арапов – что посеяно, они там американским немцам прислуживают, что не есть по-христиански. Вот когда они мое поле пахать начнут, тогда все будет по закону и по правде, я даже их крестить могу. Не дам душам поганым погибнуть во тьме безвестной. И представляешь, сам себе помещик стану! Сам своих крепостных пороть буду! Это же какая жисть начнется! Да за это я любому глотку перегрызу, не то что там штыком или еще чего. Нет, дело понятное, военное, погибнуть тоже можно, только ведь у Ляксандры Василича любое сражение почти без потерь обходилось. И таперича я знаю, за что драться буду, не за пенсион в инвалидном доме, а за жисть сладкую.

Ну, немцы американские, не надо было противу своего царя бунтовать! Пожалеете, ох как пожалеете!

* * *

Сонный Чарлстаун внезапно взбурлил. Собственно, даже приход небольшой армии лорда Корнуоллиса перевернул сонную жизнь городка, хоть и был он столицей Южной Каролины. Кстати, его жители страшно обижались, когда город путали с ничтожным пригородом Бостона. Мы – столица, прямо-таки было написано на их лицах. Просто слишком много городов в Америке носили имена британских королей – Чарлстауны да Джорджтауны, куда ни глянь.

И вот в порт Чарлстауна прибыл огромный конвой, доставивший русскую армию. Наверное, землетрясение произвело бы меньший эффект, тем более что появления русских никто не ждал. Когда требовалось, офицеры и чиновники Его Британского Величества умели молчать, словно камень. Впрочем, те горожане, которые втайне числили себя патриотами, приуныли. Было совершенно понятно, что русская императрица прислала солдат явно не для прогулки увеселительной, и они будут давить свободу ничуть не менее усердно, чем красные мундиры, а то и более. Вон, гессенские наемники уже успели отличиться, правда, не в боях. Генерал Вашингтон крепко потрепал их при Трентоне и Принстоне, за что гессенцы начали мстить мирному обывателю. Фермы жгли, насиловали женщин, грабежами не гнушались. На все претензии лорд Хау и лорд Корнуолис только руками разводили – это война, господа. Вы сами подняли мятеж, вы поддерживаете Континентальную армию, так что не обижайтесь. А тут еще это отродье адово полковник Тэрлтон со своим легионом. И вот русские прибыли. Конец света близок.

Про русских мирные жители Чарлстауна почти что ничего не знали, большинство даже не подозревало, что есть такая страна Россия. Лишь самые просвещенные утверждали, и то не слишком уверенно, что русские ездят верхом на медведях и едят сырое мясо, а в России всегда лежит снег. При этом они ссылались на совершенно достоверные мемуары барона фон Мюнхгаузена, которому привелось служить в России. Он даже задушил голыми руками волка-людоеда прямо в тронной хижине их императрицы.

Но, к изумлению добрых американцев, русские офицеры оказались изящны и благовоспитанны, их зеленые мундиры сверкали золотым шитьем, звездами и крестами орденов. Нижние чины, чины, измученные до полусмерти долгим переходом через океан, тоже не причинили никакого беспокойства, а сразу удалились за город, где вырос палаточный лагерь для всей армии. Впрочем, офицеры все-таки предпочитали жить в домах, и за все расплачивались звонким золотом. Червонцы и империалы быстро превратили Чарлстаун в некое подобие земного рая, слухи о котором разлетелись по всему штату и его окрестностям, на зависть Северной Каролине и Виргинии. Собственно, зачем бунтовать, если так платят? Веселые дома трудились с повышенной нагрузкой, ведь русские офицеры были молоды и полны сил, потому злые языки говорили, что даже добропорядочные американские жены частенько заводили шашни с «рашен боярс», а мужья делали вид, что решительно ни о чем не догадываются. Нет, эти были совсем не то, что скупые англичане.

Единственным недостатком русских было то, что почти никто из них не знал английского языка. На немецком и французском большинство офицеров говорило гораздо лучше самих американцев, но вот английским владели только трое или четверо офицеров из штаба генерала Сувары. Он тоже оказался совсем не таким, каким следовало быть генералу, во всяком случае, Хау, Корнуолис, Клинтон, Бургойн на него совсем не походили. Полные, важные, медлительные в поступках и мыслях, они олицетворяли собой британскую армию, такую же толстую, медлительную, методичную и несокрушимую. И невольно думалось: а что если русская армия похожа на своего командира и окажется такой же стремительной и резкой? Щуплый седоватый генерал летал повсюду, успевая и строевой смотр учинить, и с интендантскими поставками разобраться.

Здесь добрых американцев ожидал еще один сюрприз. На третий день по прибытии в ассамблее штата Южная Каролина и городском собрании Чарлстауна был оглашен приказ русского командующего. «Мы призываем жителей территорий американских не оставлять своих мирных занятий и не чинить препятствий войскам российским. В таковом случае целостности жизни и имущества всех обывателей будет гарантирована честь короны российской. Настоящим же предлагается поставлять армии потребные съестные припасы и другие нужные вещи за получаемую тотчас наличными деньгами плату. Напротив, я, со своей стороны, всех и каждого крепко обнадеживаю, что ежели бы паче лучшего чаяния, состоящие под моею командою войска подали им иногда какую причину к жалобам или неисправностью платежа или другими какими беспорядками, а паче обидою и насильством, то в сих случаях может всякий ко мне прямо явиться, не токмо для немедленного удовлетворения, но и для строгого взыскания в том виновных». После этого люди как-то невольно начали задумываться: а так ли плохо живется под державным скипетром, только не английским, разумеется.

Впрочем, жители Чарлстауна в некоторых своих ожиданиях не обманулись, потому что когда начали выгружаться казачьи полки, зеваки прямо-таки шарахнулись от причала. Косматые, бородатые, дикие. Ну просто настоящие людоеды. И вооружены по-странному – помимо ружей и сабель длинные пики, в Америке невиданные. Хотя, кое-кто из выезжавших в Европу говорил, что тамошние уланы тоже имеют пики, им мало кто верил. Вообще, где та Европа и существует ли она вообще? Правда, вконец американцев в состояние столбняка повергло то, что одним из полков казачьих командовал офицер по фамилии Лотар-Арно Генрих Фрайхерр фон Гогенлоэ-Липпертцу Роттефельс, оказавшийся вдобавок к казачьему мундиру немецким бароном. Такого не может быть просто потому, что быть не может.

Но главное впечатление было общим – теперь для Континентальной армии наступают тяжелые дни. Даром, что ли, лорд Хау в своей прокламации (англичане успели перенять эту американскую привычку) торжественно провозгласил: «Корпус из десяти тысяч боеспособных русских солдат гарантирует Великобритании военный успех в предстоящей кампании».

Глава 7

Петр блаженствовал. Пылающий камин, бутылочка хорошего вина – что еще требуется унылым вечером после того, как дела сделаны? Вообще в Париже он стал настоящим сибаритом. Это не хлопотная суета по делам Тайной канцелярии, какая происходила в России и Польше, здесь спокойная Европа. Тут даже смертоубийства, если таковые случаются, обставляются по всем правилам обхождения галантного и изысканного политеса, а прочие дела и вообще сами собой идут. Только что в Америку отправлена новая партия уральских ружей, от Бомарше получены крепкие векселя на предъявителя в банки Вены и Стокгольма. Уже оттуда деньги отправятся на счета Никиты Акинфича, так что никто никаких концов не сыщет. Ну и на счета самого барона фон Вальдау капнет некая толика, которую потом можно будет переправить в Петербург. Там подрастает сын Сашенька, названный так в честь деда Александра Ивановича, пареньку уже пятнадцатый год пошел. Пора в военную службу определять, причем здесь надо постараться сразу в лейб-гвардию определить, а там деньги и деньги требуются. Самому Петру тогда не очень повезло, пришлось из гвардии уходить, не очень папенька расстарался. Хотя… Что можно было сделать – сделал, что нельзя – не сделал. Все-таки незаконнорожденный, до сих пор многие косо смотрят, хотя свой нынешний графский титул Петр честно шпагой взял. Ну да там дедушка князь Михаил Иванович расстарается, он во внуке души не чает, совсем мальчишку избаловал. Князь после того, как Петр, тогда простой подполковник, короля Фридриха пленил, зятя окончательно зауважал, всем и всегда в пример ставил, сыном называть начал. Теперь он не только о своих подвигах знакомцам рассказывал, но также о преславной виктории на Зееловских высотах и взятии Берлина. Петр подозревал, что не только стараниями графа Александра Ивановича ему титул графа Мариенбургского достался, но князь Шаховской тут руку приложил. С внучки Машеньки каждую пылинку сдувает, даже сумел уговорить саму императрицу крестной матерью стать. Да, породнившись с Рюриковичем Петр изрядно поднялся в глазах окружения, хотя… Хотя окончательно пятно избыть не удалось.

Впрочем, все это осталось там, в России, а здесь Франция. Признаться честно, Петру здесь понравилось, Северьяну, кстати, тоже. Ну, подпрапорщиков никто не спрашивал, однако ж они жаловаться не думали, хотя временами брюзжали, что кисленькая водица, которую здесь вином называют, никак не может заменить благословенную. Впрочем, это совершенно не мешало им время от времени напиваться до положения риз, как полное незнание языка не мешало общаться с местными мамзелями. Вот Северьян, тот кое-как начал изъясняться на ломаном немецком, а с мужиков что взять. Зато вино здесь действительно чудесное…

Тут в дверь постучали. Хорошее название для авантюрного романа, мелькнуло у него в голове. В Париже Петр пристрастился к чтению, открыв для себя неожиданную прелесть этого странного занятия. На полках у него причудливо соседствовали сочинения маршала де Вобана и сочинения какого-то индусского йога, пьеска Бомарше прислонилась к мемуарам Тюренна, «Робинсон Крузое» мирно соседствовал с нескучными французскими романами. Хотя, сказать по правде, Петр предпочел бы мемуары господина Дефо, который, как известно, долго и небезуспешно руководил тайной службой британской короны. Но, что поделать, наставления по организации шпионской службы пока еще никто не составил. Описание кампаний Фридриха Великого парадоксально соседствовало с переведенными на немецкий язык описаниями шуваловских единорогов.

Вошел Василий и тихо сообщил:

– К вам вашсокродь. Полагаю, что из Петербурга.

– Это почему?

– Вот полагаю, – Василий неопределенно покрутил пальцами, – кажется так. Но не докладывался.

– Хорошо, проси сюда, – разрешил Петр, однако ж, на всякий случай, вытащил пистолет и положил его на стол, прикрыв шелковым индийским платком. С некоторых пор он ощущал некое пристальное внимание к своей персоне, хотя не мог сказать определенно, чье именно.

Вошедший господин был одет в партикулярное платье, сшитое явно в Германии, потому что только немцы умеют обычному камзолу придать вид мундира. Приветствовал он Петра тоже по-немецки.

– Господин барон фон Вальдау?

Петр молча кивнул.

– У меня к вам есть послание от дядюшки Йохана из Мариенвердера.

Вот тут Петр встрепенулся. Это был пароль, по которому он должен был опознать посланного от Тайной экспедиции. Курьеры прибывали к нему не слишком часто, еще папенька наставлял: нельзя привлекать к себе внимание полиции тайной и явной, а визиты загадочных незнакомцев весьма этому способствуют. Тем более что люди господина де Сартина работать умели отлично, да и бранденбургская, бывшая прусская, полиция тоже не зевала. Если не желаешь попасть в какой-нибудь сырой каземат, волей-неволей научишься осторожности. Поэтому Петр, хоть и улыбался приятно, руку держал недалеко от шелкового платка.

– Однако вы должны показать мне еще кое-что.

– Совершенно верно, ваша милость, – кивнул визитер. Он достал из кармана хитрым образом вырезанную половинку золотого гульдена и небрежно кинул ее на стол. – Но и вы, господин барон, также должны показать мне некую монету.

Петр кивнул и достал из кармана халата вторую половину гульдена, приложил ее к лежащей на столе, вырезы совпали.

– Ну-с, теперь, когда представление состоялось, можно переходить к делам? – спросил он.

– Да, видно, что вы пообвыклись в европах. Видна местная хватка, – усмехнулся гость. – Не как у нас: сначала накорми, потом напои, затем поинтересуйся здоровьем троюродной тетушки, и лишь после этого переходи к делам.

– Однако же с кем имею честь?

– Господин барон, мне, да и вам тоже, положено знать лишь то, что положено. Мне поручено было передать вам два секретных пакета, шифр вам известен, а также устные инструкции от графа Панина и статс-секретаря Шешковского.

Петра даже перекосило при звуке этой фамилии, но что поделаешь – теперь именно этот мозглявый человечек стоял во главе секретных служб Российской империи. Впрочем, Петр прекрасно знал, что до дел заграничных Шешковскому дела нет (такой уж каламбур получился), его интересуют только противугосударственные умышления, да и то скорее выдуманные, чем истинные. К тому же он наверное знал, что главной слабостью новоявленного начальника было пристрастие к палачеству.

Нет, дела Тайной канцелярии графа Шувалова тоже были помечены кровавой печатью, но Александр Иванович всегда исповедовал принцип – никаких злодейств, кроме совершенно необходимых. Приходилось и самому полковнику во времена оны руки кровью замарать, но то было потребно для блага государства Российского, иначе пребывать бы империи и по сей день в подручных ничтожных голштинских воров. Зато Шешковский был совсем иного полета птица. Он наводнил столицу доносчиками и соглядатаями, единственной задачей которых было подтолкнуть опрометчивого на поносные речи. Он охотно доводил до уха императрицы все происшествия и сплетни, потому Екатерина была в курсе самых тонких и самых неприличных амурных дел своих придворных.

За таковыми занятиями Шешковскому было недосуг следить за истинными врагами государства, во всяком случае он ничего не сумел сделать с пугачевскими возмущениями: ни предупредить их, ни вскрыть истинные корни. Не брезговал он и личным шпионством, но при том выставлял себя где только можно блюстителем чистых нравов и обожал читать морали всем и каждому.

Плюгавый господинчик, одетый в скромный серый сюртук, обычно застегнутый на все пуговицы, любил приглашать к себе дворян, презрительно отзывавшихся об этом ничтожестве. И отказать ему, получалось никак нельзя. Никто об этих визитах не рассказывал, но все доподлинно знали, что в кабинете Шешковского находилось кресло особого устройства. С приятной улыбкой сажал он человека в это кресло, и тут же замыкались особые захваты, так что тот ни встать, ни даже пошевелиться не мог. Статс-секретарь нажимал специальную планку у себя на столе, и кресло опускалось в люк, но так, чтобы голова и плечи человека оставались над полом. В нижнем помещении два палача снимали полкресла, обнажали неудобьсказуемое и принимались пороть от души, причем они даже не знали, кого именно секут. А мозглявый в это время расхаживал по кабинету и вел наставительные речи. После этого гостя приводили в исправный порядок и кресло поднималось из-под пола. Понятно, что о таковых визитах предпочитали помалкивать, ведь ущербно для дворянской чести быть выпороту, словно холоп на конюшне. Ведь законом дворяне были защищены от наказаний телесных, но что мозглявому до закона?

Впрочем, поговаривали, что некий поручик гвардейский, детинушка роста саженного и силы медвежьей, когда захваты щелкнули, сумел-таки с кресла встать, попросту вырвав железные скрепы. После этого засветил он мозгляку теми железяками в лоб и ушел, прибив по дорогу пару служителей, которые его остановить попытались. И что Шешковский? Да промолчал об этом случае, только приказал новое кресло изготовить из мореного дуба, да оковать железом, где надобно. Поручик же был спешно отправлен в дальний гарнизон с надлежащим повышением и приказом в столице не показываться.

Поговаривали также, но это уж совсем тишком, только на ухо, что особое пристрастие питал Степан Иванович к сечению особ женского пола. Бывало-де в таких случаях он спускался в подвал сам, чтобы посмотреть, как дело идет. Глядя на порку, приходил статс-секретарь в возбуждение крайнее, краснел, подергивался и дышал тяжело. Однако ж сам кнута в руки никогда не брал, то ли брезговал, то ли боялся, что могут ему такое попомнить. И очень любил он в таких случаях читать даме акафист сладчайшему Иисусу и Божьей Матери.

Да, поменялся тайный сыск, поменялся до неузнаваемости. Если тот же фон дер Гребен в своей допросной избе лишь пытался выявить истину, потребную для изобличения злодеев, то дела Шешковского ничего, кроме омерзения, не вызывали. Во многом по этой причине Петр и предпочел отправиться в затяжной вояж заграничный, да и вообще – от греха подальше. Здесь ему дело иметь приходилось только с графом Иваном Ивановичем Шуваловым, который Шешковскому подотчетен не был и который писал графу Панину да самой императрице напрямую. В случае чего можно было надеяться на помощь родственника, ежели какие нелады случатся с новым начальником. Петр хотел вообще было уйти из Тайной экспедиции, но… долг есть долг. Кто дело делать будет? Не кнутобойцы же! Вот по всем этим причинам упоминание о начальнике Тайной экспедиции ему не понравилось до крайности.

Впрочем, то, что услышал Петр от посланника, повергло его в полнейшее изумление. Мир встал с ног на голову, хотя, может быть, и совсем наоборот. Отныне предписывалось ни в коем случае не препятствовать усилиям британской короны по восстановлению порядка в возмутившихся колониях, но насупротив этому способствовать, не проявляя, впрочем, чрезмерного усердия. На вопрос, что бы это значило, отвечено было, что отныне надобно прекратить поставки американцам так называемых литтихских ружей. Однако же когда Петр заметил, что Демидову то может не понравиться, потому что дело уже принесло ему несколько миллионов ливров, и отказываться от такового уральский заводчик отнюдь не намерен, посланный ответил, что Демидову на то указано, и барон фон Вальдау может смело рвать все контракты. На это пришлось возразить, что таковое возможно токмо в России, где воля монарха равна воле божией, если не выше ее, но в Европе подписанный контракт надлежит исполнять за страхом суровой кары. И если прибывший посланец готов объясняться с королевскими магистратами, то барон ему в этом препятствовать никак не намерен. Сам же барон совсем не склонен поменять уютный особняк на каземат в Бастилии. В ответ посланник криво усмехнулся и добавил, что такова воля не только государыни-императрицы, но и Тайной экспедиции, за чем он намерен строго проследить.

Петр почему-то тяжело вздохнул и поинтересовался, не стоит ли того ради сразу связаться с британским послом в Париже лордом Стормонтом. Посланник ответил, что было бы желательно, но совершенно неофициально, потому как Россия не намерена ввязываться в дела американские, однако ж проконсультироваться секретно отнюдь не возбраняется.

Петр, вежливо улыбнувшись, попросил извинения дабы отлучиться ненадолго. И действительно, отсутствовал он не более пары минут, после чего вернулся, почему-то довольно потирая руки.

– Ну-с, что у нас еще? Какие новые поручения?

Выяснилось, что еще два поручения прислал сам Шешковский, они понравились Петру гораздо менее первого. Прежде всего, надлежало организовать строжайший досмотр за всеми подданными российскими, имевшими пребывать в преславном Париже, тако же выяснить их умонастроения, не таят ли они каких противных мыслей. Петр даже рассмеялся. Какие настроения в Париже? Помилуй бог, в Париж попадают лишь те, у кого мыслей-то нет вообще никаких. Никаких покусителей и злоумышленников здесь никто не видел и не слышал, сюда доезжают лишь вертопрахи и селадоны, да и то в количестве весьма малом. Книг они не читают, мыслей противных не имеют, а если честно – вообще никаких не имеют. Ежели они демонстрируют твердость, то лишь, хм, мужскую, но никак не политическую.

Посланник расхохотался и согласился, но тут же строго добавил, что это приказ статс-секретаря, он не обсуждается и подлежит неукоснительному исполнению. Третье поручение оказалось связано с первым. Шешковский приказывал установить слежение за представителями американскими, которые сейчас находятся в Париже, после чего, по возможности таковых устранить.

Петр чуть не подавился. Это как? Да любым доступным образом, желательно без следа, в крайнем случае должны обнаружиться происки коварного Альбиона. Тут у Петра вообще глаза на лоб полезли. Меньше всего на свете ему хотелось иметь дело с полицией господина де Сартина, и так его сделки с торговым домом «Горталес и компания» находились под их присмотром, и если барон фон Вальдау до сих пор оставался вне подозрений, то лишь благодаря известной всему Парижу его отменной глупости. Даже Бомарше над ним посмеивался и обещал вставить в свою новую пьесу. Но после такого…

Посланник посмотрел на него сурово и повторил, что таково повеление статс-секретаря. Петр возразил, что повелевать может лишь государыня, но никак не судейский сынок, которому дьявол помог выбиться в люди. Ему, графу Валову-Мариенбургскому, титул даровала императрица Екатерина, и лишь ее повеления он будет исполнять беспрекословно.

На это посланный усмехнулся криво и заявил, что такой вариант был предусмотрен, а потому он привез высочайшее повеление строптивцу возвращаться незамедлительно в Петербург, где будет учинен сыск по всей форме, дабы выявить сообщников. А после сыска оный ослушник воли Тайной экспедиции будет закован в железа, клеймен и отправлен в каторжные работы навечно.

Но тут он осекся, потому что прямо в лоб ему глядело дуло пистолета, до сих пор спокойно лежавшего под платком. Петр неприятно улыбнулся, только теперь улыбка эта гораздо больше походила на волчий оскал.

– Не спеши, приятель, не спеши. Наш разговор еще не закончен. Северьян! – Из неприметной двери появился плотный мужик, настоящий мужик, несмотря на атласный камзол. – Вот что, Северьян, потолкуй с этим господином, да выясни, с чем он к нам пожаловал. Говорил-то он сладко, но кажется мне, что и половины не сказал. Вишь, начал кандалами да каторгой грозить.

– Так ведь ваше сиятельство, он ведь вернется и все дома обскажет.

– Да-да, я все Степану Ивановичу расскажу! И висеть вам на дыбе, негодяи! – флейтой возопил посланец.

– Вот видишь, Северьян, теперь дыбой грозит. Оно тебе надо?

Северьян посмотрел в лицо посланному, и того прошиб холодный пот, как всегда было, когда непривычный встречал эту непроглядную черноту в глазах.

– Нет, ваше сиятельство, – качнул головой Северьян, – я на дыбу не собираюсь.

– Вот и хорошо. Значит, он никуда не вернется, и никому ничего не расскажет. В конце концов, ехать ему обратно, почитай, через всю Европу, а дороги нынче опасные. Вон, даже в королевстве французском разбойники пошаливают. Говорят, недавно карету самого герцога де Лозена по дороге в Версаль остановили, да избавили его от лишних денег и перстней.

Северьян задумался ненадолго, потом тряхнул головой.

– Нет, ваше сиятельство, все равно не слишком ладно получится. Вдруг сыск учинят по причине телесного ущерба. Полиция французская хитра зело.

– Так никакого ущерба не будет, – ухмыльнулся Петр. – Давно пора попробовать нам машину электрофорную, которую господин Ломоносов смастерил. Уж такая хитрая, любой через минуту рассказывать начинает все без утайки. Михайла Васильевич настоящий талант, много полезного сделал! Да за одни ружья усовершенствованные ему памятник поставить следует. Ну и о нас позаботился.

– Элеф.. фор.. ный… Слово-то какое гадкое. Нет уж, ваше сиятельство, хочешь пробовать – пробуй сам, а я не буду. Я все по старинке привык, кнутом аккуратненько.

– Нет, Северьян, ты не прав. Наше сыскное дело тоже должно идти в ногу со временем, нельзя жить, как во времена Гостомысла.

Гость, слушая эти разговоры, обильно потел, но при этом цепко оглядывался, надеясь все-таки вывернуться. Увы, разговоры разговорами, однако Северьян быстро и надежно прикрутил его к стулу. А Петр тем временем изучал бумагу, которую выудил из кармана посланника, и мрачнел все больше. Потом пробормотал загадочно:

– Да, иным письмам лучше оставаться непрочитанными.

Когда из Сены выловили очередной труп, полицию это не заинтересовало. Неизвестный был хорошо одет, в кармане лежал кошелек с луидорами. Видимо, бедняга решил свести счеты с жизнью, мало ли что может толкнуть человека на отчаянный поступок.

Американский представитель в Париже доктор Бенджамин Франклин не представил королевскому двору верительных грамот по всей форме. Что поделать, американцы пока еще не обучились дипломатическому протоколу. Однако они ему и не требовались. Известный ученый, философ, писатель был восторженно принят парижским полусветом, но не светом. В Версаль его не приглашали, и министр иностранных дел де Вержен тоже избегал встреч, но фрондирующие аристократы охотно бывали у Франклина и зазывали к себе в салоны. А как известно, вся французская политика делается… сами помните где. И что бы ни говорили, даже истинному республиканцу льстило внимание старых дворянских родов. Люди зачитывались брошюрами, которые он печатал анонимно. Кстати, вы же не думаете, что их читали пекари и поденщики? Его чудаковатые очки и самый облик добродушного провинциального торговца не вызывали уже никаких насмешек, хотя ранее те же дворяне отзывались об американце весьма ядовито. Более того, когда однажды Франклин по простоте душевной впопыхах забыл надеть парик, над ним не только не посмеялись, более того: самые смелые парижские модники сами начали выходить в свет без париков!

Сам Франклин охотно принимал у юного маркиза де Лафайета, который прямо-таки рвался отправиться в Америку и выступить на защиту правого дела свободы. Смущало одно, уж очень молод был маркиз, попросту молокосос, ему ведь едва исполнилось девятнадцать лет, а он уже видел себя во главе победоносной армии и на меньшее никак не желал согласиться. Так что даже простоватый Франклин временами задумывался: а не движет ли юнцом обычное честолюбие? Не грезит ли он о лаврах Александра Великого, который уже в юном возрасте снискал славу победителя?

Гораздо более интересным было знакомство с немецким бароном фон Вальдау. Человек в возрасте, образованный, не без средств, и главное – так интересуется наукой об электричестве. Франклину доставляли истинное удовольствие вечерние беседы с бароном, это не утомительные приемы с глупой светской болтовней и кокетничающими барышнями. Барон оказался весьма сведущим в вопросах науки, он даже презентовал Франклину совершенно потрясающую книгу «Теории электричества, изложенные математически», написанную на хорошей латыни каким-то русским с совершенно непроизносимой фамилией. Хотя с другой стороны книга эта оскорбила Франклина до глубины души. Этот русский посмел опровергать его теории касательно северных сияний и других явлений, да еще подводил под свои опровержения математическую базу. Конечно, после того как в Петербурге поработал Леонард Эйлер, русские весьма даже цивилизовались, но все равно – удивительно и обидно. Хотя барон в этом, конечно не виноват, он хотел помочь от чистой души. А вдобавок он выказывает такое искреннее внимание ученым занятиям Франклина и помогает во многих делах. Кстати, барона рекомендовал и господин Бомарше, с которым у барона какие-то свои собственные тайны, но лучше в них не вмешиваться. Как бы удивился господин Франклин, если бы только узнал, что практически все, о чем они говорили, весьма скоро становится известно сэру Чарльзу Дженнингсу, который специально прибыл из Лондона, чтобы следить за американцами, обосновавшимися в Париже, хотя сам сэр Чарльз так и не узнал, от кого именно поступают сведения.

Во всяком случае, когда барон пришел в очередной раз, встретили его очень радушно. В этот вечер Франклин никого не ждал, и можно было посвятить все время ученой беседе без помех. Тем более что барон обещал какие-то новые сведения по природе электричества, а это очень интересовало изобретателя громоотвода. А вот и сам барон.

– Рад видеть вас, герр Франклин.

Ученый, философ, посол отвесил поклон настолько изысканный, насколько этому можно было обучиться в Америке.

– Я тоже рад, господин фон Вальдау. Вы принесли то, что обещали?

Фон Вальдау потряс увесистой сумкой.

– Не только то, что обещал, но даже больше. Впрочем, я сегодня рассчитываю поговорить не только о предметах научных, но также о вопросах политических. Мне интересно было бы послушать одного из представителей Нового Света. Ведь может случиться так, что там родятся новые идеи, которые способны двинуть вперед старушку Европу, которая, надо признать честно, несколько заскорузла в последнее время.

– Рад видеть среди просвещенных и благородных европейцев столь глубокий интерес к нашей борьбе, – обрадовался Франклин, не заметив, как холодно и неприязненно блеснули глаза барона. Впрочем, то была всего лишь мгновенная искорка.

Когда они сели у камина, барон достал из сумки тяжелую бутылку и предложил:

– Почему бы для начала не попробовать это великолепное вино. Оно веселит сердце и придает мыслям известную легкость, которая весьма способствует беседе.

– Ах, юноша, – ласково улыбнулся Франклин, – да-да, не возражайте, с высоты моего возраста вы пока еще юноша. Вам бы все живость да игривость проявлять, когда требуются системность и осторожность. Вот вы сами не пытались проделывать опыты по исследованию электрических сил.

– Увы, – развел руками барон, – я всего лишь интересуюсь научными достижениями, но сам не нахожу в себе сил внести какой-то вклад в сокровищницу человеческих знаний. Но вот то, о чем я говорил. Мне удалось достать список весьма интересной рукописи «Опыты над силами электрическими достопочтенного Генри Кавендиша». Вы наверняка знакомы с этим английским ученым, не так ли?

– Немного знаю о его работах, но не встречался. – Голос Франклина стал заметно суше. Похоже, он не питал особой любви к Кавендишу, что можно было истолковать как признак научной ревности.

– Вот, ознакомьтесь, – барон протянул собеседнику пачку прошитых листов.

Франклин начал быстро ее перелистывать, что-то бормоча себе под нос. Наконец он дошел до последнего листа и изумленно покачал головой.

– Дорогой барон, это просто поразительно. Надеюсь, вы дадите мне возможность спокойно ознакомиться с содержанием данных работ, потому что они требуют времени.

– Разумеется, герр Франклин, я для того и принес эту тетрадь, чтобы передать вам. Вы можете держать ее у себя сколько вам потребуется и сделать все необходимые выписки, но потом я попрошу вас все-таки вернуть, потому что я тоже хочу внимательно изучить высказанные Кавендишем мысли. А они весьма и весьма любопытны. Кстати, вы обратили внимание на описание модели электрического ската? Какое остроумное устройство и какое остроумное применение! И в то же самое время остроумная шутка.

– Ну, не такое уж это оригинальное открытие. Если вспомните, ван Мушенброк разрядил лейденскую банку через роту королевских мушкетеров. Королю это понравилось, он смеялся, но что говорили мушкетеры, в описаниях опыта не сохранилось, – улыбнулся Франклин.

– Разумеется, – кивнул фон Вальдау. – Но, может, вы расскажете, что происходит у вас в Америке? Последнее время она положительно вошла в моду, во всех салонах только и разговоров о генерале Вашингтоне и американских костюмах. А Декларацию независимости цитируют чуть ли не на королевских приемах.

– В том-то и беда, – вздохнул Франклин, – что модная шляпка ставится вровень с великим делом свободы.

– Но злые языки говорят, что своих мыслей в Декларации не так уж много. Слишком многое заимствовано из работ французских энциклопедистов и Вольтера. То есть следует считать фактическими авторами Декларации, а не Джефферсона, который в готовые тексты лишь вставил слова «Америка» и «американский».

Франклин тяжко вздохнул.

– Барон, вы меня удивляете. Судя по всему, вы знакомы с такими трудами, как «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», а также с «Философским словарем» Вольтера. Но заметьте, тот же Вольтер отстаивает идею неравенства людей, а идеалом его является просвещенная монархия. Мы же говорим о том, что все люди равны, а монархия суть пережиток темных веков.

– Ну, такие разговоры особенно любят фрондирующие дворяне, стесненные нехваткой средств, – возразил барон. – Не стоит делать из монархии абсолютный жупел. Нет в мире ничего абсолютного. А то ляпнет кто-нибудь «монархия» – и сразу вы видите на золотом троне рычащего людоеда. Никто даже не берет на себя труд подумать, что монарх как раз и есть самый угнетенный человек в королевстве, потому что почти все его поступки предопределены и положением, и объективными нуждами государства. А вы этого не видите и не желаете видеть.

– С вами интересно беседовать, господин барон. Вы высказываете прелюбопытные мысли.

– Совершенно естественные, герр Франклин. Так что нового творится в Америке?

– Знамя свободы никогда еще не реяло столь высоко. – При этих словах барон кисло поморщился, уж слишком пафосно прозвучало. – И мы нашли поддержку во многих местах в Европе, – похвастался Франклин. – Нам помогает не только Франция, но и Испания. Вот лишь в Германии мы не находим понимания.

– Что поделать, герр Франклин. Если бы существовала такая страна «Германия», может, отношение было бы иным. Но увы, Священная Римская империя германской нации – не более чем фикция. Каждое княжество, каждое королевство действует само по себе. Но уверяю вас, далеко не все разделают позицию курфюрста гессенского, который продает солдат королю Георгу.

– Да, такие действия достойны лишь самого сурового осуждения, – согласился Франклин.

Впрочем, слушал его барон крайне рассеянно, и человек более внимательный без труда бы заметил, что он просто тянет время, приглядываясь и прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Но не услышал барон ничьих шагов и ничьих голосов, а потому решил завершить эту беседу.

– Кстати, герр Франклин, – произнес барон, доставая из сумки вторую бутылку, – как вы полагаете касательно опытов ван Мушенброка и Кавендиша, может ли быть электричество смертельно опасным?

– Ну, разумеется, – кивнул Франклин. – Молния поражает любого неосторожного, потому мне и пришла в голову мысль о громоотводе.

– Нет, я говорю не о природных явлениях, потому что противостоять молниям Зевса бессмысленно, – улыбнулся фон Вальдау, но глаза его оставались ледяными. – Я говорю о разрядах лейденской банки.

– Полагаю, и она может быть опасной, – предположил Франклин.

– Вы совершенно правы, доктор. И достопочтенный Генри Кавендиш указал прямой путь к увеличению количества в накопленной банке электрической силы, а наш ученый Ломоносов реализовал его идеи на практике. Вот она, – барон поднял бутылку повыше, – лейденская банка, несущая смерть.

Только сейчас Франклин разглядел два металлических острия, торчащие из пробки, он сразу понял, что это электроды. И внезапно охрипшим голосом он спросил:

– Зачем вы мне это показываете?

– Затем, уважаемый доктор, что вы сейчас умрете, легко и безболезненно, от удара столь любой вами электрической силы. Таков приказ, полученный мною от моей императрицы, которая решила помочь королю Георгу вырвать с корнем ядовитый сорняк, произросший на американской земле. Этот сорняк уже забросил свои ядовитые побеги в Европу, и мы начнем их уничтожать. Да не бледнейте, доктор, не каждому ученому выпадает случай проверить на практике свои научные постулаты, – барон криво усмехнулся.

Затем что-то резко щелкнуло, мелькнула ярко-голубая искра, в воздухе неприятно запахло озоном, и все закончилось. Барон вздохнул, неторопливо собрал свои вещи, не забыв пустую бутылку и бокалы, рукопись, сложил все это обратно в сумку, еще раз внимательно оглядел комнату и вышел. На улице его встретил человек, закутанный в черный плащ.

– Северьян, сейчас ты пойдешь по известному тебе адресу, навестишь господина Сайласа Дина. Он должен исчезнуть, понимаешь, исчезнуть.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, все исполним в лучшем виде. Дозволите взять с собой Ивана?

– Разумеется. Не думаю, что там будет кто-то еще, но вдвоем вернее. Да, если соберетесь спустить труп в реку, не забудьте вспороть живот, чтобы газы не скапливались. А то всплывет мертвец через неделю, оно нам совершенно не надо.

– Учтем, ваше сиятельство.

Глава 8

ЕВК «Артемида», 22-пушечный фрегат, лавировал к зюйду под зарифленными марселями. Западный бриз кренил идущий против ветра корабль, постоянно намекая, что вот-вот готов снести на один из островов, которые бог или дьявол беспорядочно рассыпал здесь по морю. Коммандер Барнетт то и дело поминал господа бога и его печенку, однако ничего не делал, лишь грозил кулаком рулевому, если очередной порыв уж слишком сильно клал фрегат на борт. Ветер пел в туго натянутом такелаже, и зелено-голубые волны одна за одной накатывали на корабль. Он принимал их скулой, медленно поднимался, устремляя в небо бушприт, и одновременно начинал плавно крениться на борт. В какой-то момент корабль переваливал через гребень волны, и бушприт нырял вниз, фрегат неспешно выпрямлялся. Тут уже корма шла вверх, и пушечные найтовы начинали неприятно потрескивать. Но все это были мелочи, ветер был не настолько силен, чтобы брать еще один риф, и вахтенный лейтенант вполне мог бы справиться со своим делом, если бы не одно неприятное «но».

Когда фрегат неделю назад выходил из Бриджтауна на Барбадосе, капитан получил четкий и недвусмысленный приказ адмирала: крейсировать вблизи островов Сен-Мартен и Сен-Бартелеми, дабы перехватить судно с оружием, посланным американским мятежникам из Европы. Хитрые французы (а кто еще способен придумать такую пакость против нашего короля?!) решили сначала отправить судно под своим флагом на один из Подветренных островов, чтобы уже оттуда, прячась между островками Карибского моря, оно пробралось к Флориде и далее на север к возмутившимся колониям. Следовать напрямую к побережью Виргинии или Массачусетса они не посмели, Королевский Флот надежно блокировал все пути, вот и решили попытаться пробраться с черного хода.

Когда Барнетт осторожно поинтересовался, зачем заниматься таким неверным делом, адмирал сухо отрезал, что дело как раз самое верное. Бриг «Сюзанна» вышел из Бреста с трюмами, доверху набитыми мушкетами и порохом, вполне вероятно, что среди груза могут оказаться даже пушки, поэтому пропустить бриг никак нельзя. Имеется приказ главнокомандующего адмирала Грейвза – ни в коем случае не пропустить. Бриг остановить, досмотреть, конфисковать и привести на Сент-Киттс. Когда коммандер осторожно поинтересовался, что делать, если французы попытаются оказать сопротивление, адмирал недоуменно поднял правую бровь и промолчал. Барнетт поспешно поправился: он подразумевал, что «Сюзанну» может сопровождать эскорт. Атаковать военный корабль под французским флагом значило заполучить большие неприятности, особенно если на «Сюзанне» не окажется недозволенного груза. На это адмирал коротко отрезал: груз будет, получены самые достоверные сведения из Парижа от верного человека, благодаря которому были перехвачены уже три судна с оружием, поэтому нет никаких оснований сомневаться. Зато, если Барнетт пропустит «Сюзанну», с него будет взыскано самым наистрожайшим образом.

Вот потому коммандер пребывал в самом скверном настроении. Никто не знал, сколько времени еще придется болтаться ему тут, дожидаясь встречи. За это время он уже два раза сталкивался с французским корветом «Аконит», вежливо салютуя флагом. Но наверняка французы затаили какие-то подозрения, и можно было ожидать любых неприятностей.

Поэтому Барнетт искренне обрадовался, когда матрос на салинге завопил:

– Вижу парус! Ост-норд-ост!

Барнетт приказал поворачивать оверштаг и убрать рифы, чтобы побыстрее перехватить неизвестное судно. Но тут же с салинга донеслось:

– Еще один парус! На зюйд-весте, идет от берега! Почему-то Барнетт ни на секунду не усомнился, что это тот самый прилипчивый «Аконит». Ну, да ладно, французы, если что, получат то, что им причитается. Постепенно силуэт судна обрисовался более четко – это был, как и предсказывал неизвестный друг из Парижа, бриг. Завидев приближающийся британский корабль, он также резко повернул, и мачты его слились в одну линию.

– Начинается висение на хвосте, – кисло поморщился первый лейтенант.

– Не волнуйтесь, мистер Келси, это не затянется. Наша малышка легка на ходу, и не более чем через пару часов мы уже подойдем на дистанцию выстрела. После этого им останется только сдаться. Прикажите поставить все паруса, более нет необходимости прятаться.

– Есть, коммандер, сэр. Только осмелюсь напомнить о лягушатнике сзади. Он еще быстроходнее, и тоже может нагнать нас.

– Ну, это если мы ему позволим, мистер Келси. Сейчас пока еще рано, но где-то через час нужно будет свистать команду к орудиям. А пока займитесь парусами.

В общем, оба прогноза оправдались. Действительно, через два часа бриг оказался в пределах досягаемости носовых погонных орудий. Одна из пушек рявкнула, и ветер быстро унес за борт облако дыма. Ядро мячиком запрыгало по волнам, но пролетело довольно далеко в стороне от преследуемого судна.

– Подправьте прицел, мистер Леппинг! – крикнул Барнетт второму лейтенанту, возившемуся у пушек. – Ваши комендоры в последнее время совсем распустились! Дюжина плетей обоим, если они не накроют французика третьим выстрелом!

Грохнула вторая пушка, и теперь уже ядро взбило пену под самым бортом брига.

– Хорошо, но недостаточно! – погрозил Барнетт.

Но в этот момент Келси тронул его за рукав.

– Коммандер, сэр, посмотрите.

Недовольный Барнетт оглянулся. К этому времени «Аконит» уже догнал «Артемиду» и шел у нее на левом траверзе, постепенно обходя фрегат. Вдруг целая вереница разноцветных флажков заполоскала у него на реях.

– Сигнальщик, что там? – спросил Барнетт.

– Минуту, сэр, сигнал длинный, – извиняясь, пробормотал сигнальщик. – Есть, сэр! «Вы гонитесь за французским судном. Прекратите преследование».

– Что?! – Барнетт даже оторопел. – Они мне смеют указывать?! Поднять сигнал: «Преследую пирата». Мистер Леппинг, почему заминка?

Правая погонная пушка послушно грохнула в третий раз, и то ли угроза подействовала, то ли комендоры сами постарались, но ядро ударило в корму брига, снеся флагшток. Судя по всему, оно продолжило свой смертоносный путь и далее, попав в людей, стоявших на шканцах – капитана, рулевого. Бриг потерял управление, его резко мотнуло в сторону, да так, что он буквально лег на борт, едва не перевернувшись.

Но на меткий выстрел отреагировал и «Аконит». На корвете отдраили порты и выдвинули пушки. Барнетт довольно ухмыльнулся.

– Они нас собираются напугать? Смешно. У них же восьмифунтовки против наших девяти, да и стволов у нас побольше. Не говоря уже о том, что лягушатники никогда не умели стрелять. – Однако он прекрасно понимал щекотливость ситуации и перегнулся через перила, разыскивая взглядом второго лейтенанта, который перешел к пушкам левого борта. – Мистер Леппинг, не торопитесь! Наш залп обязательно должен быть вторым, никак не первым! Если кто-то не выдержит – повешу на рее! Мне не нужно, чтобы нас обвинили в развязывании войны.

– Есть, коммандер, сэр, – козырнул второй лейтенант и внушительно помахал кулаком. – Поняли, сучьи дети! Ждать! Ждать!

Тем временем потерявшая управление «Сюзанна» оказалась уже совсем рядом, видно стало, как на палубе бестолково суетятся какие-то люди. Еще немного – и можно будет спускать шлюпки с призовой командой. В этот момент нервы французов не выдержали, «Аконит» окутался клубами порохового дыма, долетел разрозненный грохот выстрелов, и ядра с визгом пролетели между мачт «Артемиды».

– Я же говорил, что они не умеют стрелять, – удовлетворенно заметил Барнетт. – Залп, мистер Леппинг.

Слаженно грянули английские пушки, и фрегат тут же окутался плотным облаком серого дыма. Комендоры сноровисто перезарядили орудия, выдвинули их в порты и дали второй залп. Хотя в небе сияло яркое солнце, теперь со шканцев уже невозможно было различить ничего внизу на палубе, только мелькнули оранжевые вспышки третьего залпа. Едкая пороховая гарь щипала глаза и резала горло, заставляя кашлять. Откуда-то из мглы долетел резкий треск, за которым последовал взрыв проклятий. Задыхаясь, Барнетт прохрипел:

– Прекратить огонь.

Когда через несколько минут дым рассеялся, стало видно, что «Аконит» свое получил, и больше англичанам помешать не сумеет. Фок-мачта корвета была срублена одним или несколькими ядрами и сейчас свешивалась за борт, бороздя стеньгой воду. Борт корвета в двух местах был разворочен, в пробоинах виднелись какие-то груды тряпья, вероятно недавно бывшие живыми людьми, пара опрокинутых лафетов. По борту вниз стекали темные ручьи – кровь.

Барнетт откашлялся и спросил:

– Что там у вас случилось, мистер Леппинг?

– Ничего серьезного. Одно ядро попало, разбило фальшборт, щепками ранило двух человек.

– Отошлите их немедленно к судовому врачу. В тропиках любая царапина может загноиться, я не могу позволить себе терять людей попусту. Мистер Келси, отбой боевой тревоги. Занесите в бортовой журнал: «Такого-то числа, во столько-то, в таком-то месте подвергся неспровоцированному нападению французского корвета «Аконит». Принял меры к отражению нападения и проследовал далее своим курсом. Потерь и повреждений не имел». – Он довольно хмыкнул. – Сигнальщик, поднять сигнал: «Желаю счастливого плавания».

– Разве мы не будем его добивать? – спросил Келси. – Сейчас француза можно взять голыми руками.

Барнетт вздохнул.

– Если вы хотите когда-нибудь стать капитаном, то должны рассчитывать свои действия на три хода вперед. Одно дело отбить нападение, и совсем другое – потопить французский корабль. Нам не нужны проблемы там, где их быть не должно. Наш приказ – перехватить «Сюзанну» и только. Ничего более. Готовьте к спуску баркас с призовой командой. Досмотр произведете по ходу дела, потом поведете приз следом за нами на Сент-Киттс.

* * *

Мерно взмахивая веслами, баркас, подпрыгивая на волне, направлялся к «Сюзанне». Барнетт приказал первому лейтенанту на всякий случай кроме матросов прихватить с собой пяток морских пехотинцев. Конечно, вряд ли стоило ждать каких-то неприятных неожиданностей, но береженого бог бережет. Сейчас он с большим интересом наблюдал за тем, как экипаж «Аконита» сражается со сломанной мачтой. Чтобы корабль двигался мало-мальски нормально, нужно было избавиться от обломков, а потом поставить хотя бы куцую временную мачту, иначе корвет будет вилять на курсе, как пьяный матрос. Вмешиваться в разборки «Артемиды» с бригом французы больше не собирались, радуясь, что легко отделались.

Потом он взглянул на «Сюзанну» и увидел, как моряки во главе с Келси ловко поднимаются на палубу по спущенному штормтрапу. Сначала вроде все шло нормально, но потом на палубе брига началась непонятная суматоха, люди забегали, кто-то из морских пехотинцев – это было сразу видно по яркому красному мундиру, вскинул было мушкет, но тут же нелепо взмахнул руками и упал. Долетел треск пистолетных и мушкетных выстрелов, потом последовала пауза и снова несколько выстрелов. Барнетт выругался кудревато, вот уж чего он никак не ожидал. Но потом на бриге снова воцарилось спокойствие, и на флагшток медленно поднялся британский флаг.

Еще спустя несколько минут баркас отвалил от борта «Сюзанны» и направился к фрегату. Келси пулей взлетел на палубу «Артемиды», хотя его левая рука висела на перевязи. У Барнетта глаза на лоб полезли.

– Коммандер, сэр, там такое…

– Успокойтесь, лейтенант, и доложите по форме.

– Есть, сэр. Прибыв на «Сюзанну», обнаружил на палубе кроме французов троих американцев. Означенные американцы дерзко вели себя, я приказал морским пехотинцам взять их под стражу. Тогда они оказали сопротивление, начав стрелять из пистолетов. Сержант Бейли был убит, я получил пулю в левую руку. Двое американцев также были убиты, третьего удалось схватить. Доставлен сюда, находится в баркасе, как и тело сержанта.

– Как ваше самочувствие, мистер Келси? Вы в состоянии исполнить порученную задачу – привести «Сюзанну» на Сент-Киттс, тем более что это совсем недалеко?

– Да, сэр. Смогу. Французов мы загнали в трюм и заперли. Боцман взял на себя временное командование.

– Ясно. – Барнетт ненадолго задумался. – Отправляйтесь на приз, приводите все в порядок. Трюмы осмотрели?

– Никак нет.

– Это упущение, сэр. Я должен поставить вам на вид. Имевший место инцидент объясняет ваши действия, но не оправдывает их. Отправляйтесь обратно к ним, пришлите мне пятерых французов на шлюпке «Сюзанны», команду гребцов для баркаса я выделю. Американца поднять сюда и отправить в канатный ящик. Мистер Леппинг, вы временно принимаете на себя обязанности первого лейтенанта, постройте команду для похорон бедняги.

– Есть. Есть, – козырнули офицеры.

Собственно, Барнетт не верил ни в бога, ни в черта, но команда не поймет, если покойника просто выкинуть в море. Он приказал вестовому принести из каюты молитвенник, а боцману завернуть тело сержанта и привязать к ногам ядро. Когда все было готово, раздалась заливистая трель боцманской дудки и команда построилась. Барнетт вздохнул и торопливо прочитал заупокойную молитву по погибшим в море.

– И предаем тела их пучине…

Двое матросов подняли решетчатую крышку люка, на которой лежало тело, и оно с глухим всплеском нырнуло в воду. Матросы ждали, что сейчас раздастся команда продолжать работы, но капитан и не думал распускать строй. Он дождался, пока вернется барказ «Артемиды» и шлюпка «Сюзанны», в которой, как и было приказано, сидели пятеро связанных французов.

– Мистер Леппинг, подготовьте казнь.

– Коммандер, сэр?

– Мы сейчас повесим этого америкашку.

– Как?! Даже без суда?

– А зачем, лейтенант? Это мятежник, схваченный при нападении на солдат Его Величества Георга III, тем более погиб сержант. У него нет даже хлипкого оправдания, которое выдвигают эти мерзавцы с континента. На нем нет военной формы, а потому я считаю его пиратом, как такового властью, данной мне уставом, приговариваю к смертной казни через повешение и приказываю привести приговор в исполнение незамедлительно. Пиратов всегда вешают! У вас есть возражения, сэр?

– Никак нет, коммандер, сэр.

– Исполняйте.

Мрачные приготовления не заняли слишком много времени. Нужно было протянуть линь через блок на левом ноке фока-рея, проверить, чтобы он легко ходил в блоке, потравить его и завязать скользящую петлю. Затем на палубе мелом очертили кружок, куда предстояло встать приговоренному. Немного поколебавшись, Барнетт выбрал семерых морских пехотинцев, которым предстояло тянуть конец, он был в них более уверен, чем в матросах.

Снова засвистели боцманские дудки, и строй замер, американца вывели на палубу. Это был еще совсем молодой человек, ему явно не исполнилось и тридцати. Платье его было помято и слегка запачкано, видимо, когда морские пехотинцы связывали его. Он растерянно крутил головой, совершенно не понимая, что тут происходит. Увидев раскачивающуюся петлю, американец замотал головой, как человек только что проснувшийся от кошмара и пытающийся отогнать прочь ужасные видения. Но петля и не подумала исчезать.

Барнетт поднялся на ростры.

– Ваше имя? – холодно спросил он американца.

– Томас Пейн, – слабым голосом ответил тот.

– Томас Пейн, властью, данной мне законом, я приговариваю вас к смертной казни через повешение как пирата, схваченного в бою. Приговор приводится в исполнение немедленно.

Американец трепыхнулся было, но тут же в спину ему уперлись два штыка. Морская пехота нечасто пользуется ими, но это не означает, что она ими не умеет пользоваться. Молодой человек побелел, как мел, ноги его подкосились, но конвоиры поставили Пейна в меловой круг. Боцман накинул петлю ему на шею и вопросительно посмотрел на капитана. Барнетт помедлил с полминуты, чтобы американец мог полностью почувствовать ужас своего положения, и махнул рукой. Мерные шаги морских пехотинцев, и тело медленно пошло верх.

Барнетт повернулся к французам.

– Вы все поняли? – спросил он на плохом французском. – То же самое будет с вами в случае мятежа.

Пленные закивали головами, не в силах вымолвить ни слова.

– Отлично. Мистер Леппинг, отправьте их назад, чтобы они могли рассказать все своим товарищам. Команде – вольно! Продолжать работы. Кстати, мистер Леппинг, ваша вахта. Я у себя в каюте, но прикажу вестовому принести вам рюмочку шерри. Мне кажется, вам надо слегка успокоить нервы, – Барнетт жестко усмехнулся. – А шерри просто превосходный. Курс на Сент-Киттс. Передайте на «Сюзанну» мистеру Келси – следовать за мной.

Уже спускаясь к себе в каюту, Барнетт обернулся. Тело несчастного Пейна болталось на ноке, раскачиваясь и подпрыгивая, потому что волна все-таки была довольно сильной. Ему еще предстоит провисеть положенный срок, скорее всего, «Артемида» так и войдет в порт Бастерра с этим странным украшением. Что поделаешь, он знал, на что шел. А вообще-то этот человек из Парижа сработал просто здорово. Если прикинуть сумму призовых денег, которая придется на долю капитана, захватившего такого жирного гуся… Барнетт даже причмокнул. Если бы он только знал, кому именно, обязательно отправил бы в Париж бутылочку шерри, вино действительно великолепное.

…Странный это был разговор, очень странный. Выяснилось, что Петр совершенно не знал графа Ивана Ивановича Шувалова, он оказался подлинным сфинксом египетским, который скрывает превеликое множество тайн. И не следовало обманываться простецкой внешностью Ивана Ивановича, за ней скрывался острый, точно бритва, ум и железная воля. У Петра даже возникла странная мысль: только ли он один был введен в заблуждение? Да собственные братья не ошибались в Иване Ивановиче? Вдруг и генерал-фельдцехмейстер, и начальник Тайной канцелярии точно так же не разглядели ничего?

Что люди думали об Иване Ивановиче? Граф Шувалов, любимец, хм, императрицы Елизаветы. Так мало ли подобных персон подле трона отирается в надежде снискать себе толику милостей из рук государыни? Так ведь нет же, в князья Иван Иванович не захотел, а на вопрос «Чего же тебе, милый, надобно?» ответил и нечто вовсе несуразное. Представьте себе, граф Шувалов заявил: «А что бы нам, матушка, Академию де сиянс учредить? Неловко ведь получается, все державы европейские таковые академии имеют, одни мы во мраке невежества обретаемся. И если уж намерена Россия твердой ногой стать в первые ряды, то никак не должны умы светлые от милостей взбалмошных дворян зависеть и на положении просителей обретаться. Нет, государство о них попечение должно взять, а уж они, матушка, и тебе, и империи твоей стократ отплатят». И ведь учредил же! Более того, вместо заслуженных профессоров немецких холмогорского мужика Ломоносова президентом поставил!

Вскоре выяснилось, что далеко вперед Иван Иванович глядел, правда, пришлось к тому и Тайной канцелярии руку приложить. Петр сам с Михайлой Васильевичем беседовал и самым вежливым образом попросил выяснить, как форма ствола пушечного на дальность и меткость стрельбы влияет, все это с помощью физики точным образом расчислить и вывести идеальные пропорции пушечные. Покривился Ломоносов, говоря, что невместно чистой науке такими делами заниматься, но пользу для державы российской понял. И вот результат – пушки русские теперь чуть не на четверть дальше немецких или французских бьют. Сабли русские вражеское гнилое железо ровно деревяшку гнилую рассекают.

Свел Петр Ломоносова с Никитой Акинфичем Демидовым, о чем они беседовали, как бы неизвестно осталось. Ну, это не для Тайной канцелярии, однако ж Петр о содержании той беседы тоже помалкивать предпочитал и даже Александру Ивановичу ничего не сказал. Но с той поры заводы демидовские такое железо давали, что никто с ними в качестве и цене равняться не могли – ни шведское, ни английское. А сам Ломоносов после этого в деньгах нужды не имел, потому как за изобретения его с заводов уральских постоянно отчислялась некая сумма, и, как оказалось, потребовал этого Иван Иванович.

Конкуренты Демидовых, прежде всего заводчики тульские, желчью исходили, чтобы только секреты демидовские раздобыть. Царский родственник Нарышкин, говорят, миллион рублей обещал тому, что расскажет, что и как в демидовских домнах делается. Только это тоже было предусмотрено Тайной канцелярией, и на всех заводах демидовских находились ее экспедиторы, посланные ради сбережения тайн. И действительно – поймали они нескольких подсылов, причем не только тульских, но даже саксонских и английских. Среди людишек работных тако же выявлены продажные изменники. И что со всеми было после – то неведомо, за дальностью пути и трудностями везти их в Петербург по столь малому делу не хотелось, людишки же и вовсе в собственности Никиты Акинфича оставались. Петр прекрасно помнил свою встречу с уральским заводчиком, не любил Никита Акинфич прощать, да и не умел…

Так что сегодняшняя успешная торговля европейская демидовским железом и ружьями во многом была заслугой Ивана Ивановича, который, впрочем, от того себе ничего не желал. И сейчас разговор пошел совсем об ином, точнее – о делах Тайной канцелярии, ныне, в правление Шешковского переименованной в Тайную экспедицию.

Оказывается, Иван Иванович в курсе многих дел был, хотя Петр головой поручился бы, что его братец двоюродный никому о том не рассказывал. Главное же, что сказал Иван Иванович, – Тайная экспедиция стала совсем не тем, чем была ранее Тайная канцелярия. И все это проистекало от того, что поменялся начальник. Граф Ушаков некогда создал по указанию императора Петра особливую канцелярию для охранения спокойствия внутреннего империи, для противодействия врагам явным и главное тайным. Однако ж перепутал граф кое-что кое-где, поэтому наряду с истинными заговорами врагов России занимался он всякой ерундой, пьяной болтовней по кабакам прежде всего, для чего целую армию шпионов приходилось содержать, ибо в одном только Петербурге кабаков несчитано. Отсюда и шли дела вздорные и мелкие о том, как «кура петухом кричала». Помилуй бог, ну как кура может спокойствию империи угрожать, и чего стоит империя, ежели ее кура заклевать может?!

Когда Ушакова сменил граф Александр Иванович, дела Тайной канцелярии поменялись изрядно. Прежде всего внимание было обращено на подлинных врагов России, которые еще со времен великого императора мечтали ее загнать в прежнее ничтожное и дикое состояние, чтобы всех дел только и было обедни стоять да поклоны бить перед образами сутки напролет, потому как благочестие. И более всего в том усердствовали враги православия, лютеране всякие да кальвинисты, голштинцы да саксонцы разномастные. И вот, оставив куру кудахтать на заднем дворе, Тайная канцелярия занялась искоренением подлинных врагов и немало в том преуспела.

Петра даже передернуло, потому что понял он: граф Иван Иванович знает и о том, о чем сам Петр предпочел бы забыть. Получалось, что о голштинской охоте помнил не только Северьян, который молчать будет и на дыбе, как соучастник, но и третий Шувалов. Но более всего поразило Петра то, что заграничными делами Тайной канцелярии ведал именно Иван Иванович. Вот уж чего от него никак ожидать было неможно! Собственно, для того он и выехал в Голландию, где сейчас проживал, чтобы быть поближе к месту событий.

Однако ж все хорошее однажды кончается, закончились и золотые дни Тайной канцелярии. По смерти императрицы Елизаветы графу Александру Ивановичу стало не в пример труднее работать, не простила Екатерина ему писем короля Фридриха. И тогда допустил Александр Иванович большую ошибку, приблизив к себе Шешковского. Ошибался Шувалов, ох как ошибался. Он-то полагал, что Шешковский «писать способен и не пьянствует, и при делах быть пригоден». Он даже поселил Шешковского у себя дома в роли приживалы. На всякого мудреца довольно простоты! Не заметил граф Александр Иванович, какую змею взрастил у себя на груди.

Нет, Шешковский действительно не пил и в делах усердствовал превыше всякой похвалы. Но кто мог заподозрить эту мышь серую в честолюбии? Маленький мозглявый человечек, одетый в серый сюртучок, скромно застегнутый на все пуговицы с заложенными в карманы руками, как оказалось, хотел очень многого. Но это «многое» было сообразно его гнусной натуре. Да, при Ушакове и Шувалове не была Тайная канцелярия благородным салоном, но Шешковский превратил ее в пугало всеобщее, причем делами серьезными она уже не занималась, некогда было, даже давешняя кура теперь серьезным врагом казалась. Ведь не дело Тайной канцелярии нравы дворянские исправлять! И кнутобойствовать начали сверх всякой меры, только для удовлетворения постыдных страстей статс-секретаря. Выбившийся тяжким трудом из простых подьячих в могущественные советники государыни, Шешковский не без наслаждения измывался над оробевшими столбовыми дворянами, «нашалившими» светскими повесами, писаками-литераторами, от которых, как считали в политическом сыске, всегда «один вред и разврат». В то же время он самым бесстыдным образом пресмыкался перед императрицей и ее ближними, надеясь таким образом укрепить свое положение. И ведь получалось! Один только Потемкин его невзлюбил с самого начала и даже приласкал однажды в ухо, после чего Шешковский кинулся руки ему целовать с благодарностью за вразумление. Делами же заграничными нынешняя Тайная экспедиция также более не интересовалась за недосугом.

Вот такую печальную препозицию обрисовал граф Иван Иванович. Потом добавил, что пока он следит за делами заграничными, беспокоиться особо нечего, но то сегодня, а что завтра будет – никому не ведомо. А потому он советует своему племяннику постараться исчезнуть куда подальше. Нет, до конца жизни прятаться под личиной графа фон Вальдау не следует, да и жену с детьми бросать не следует. Однако нужно постараться, чтобы некое время его от Петербурга отделяло как можно более верст. Париж, скажем, не так уж плохо, но, может быть, стоит вообще за океан перебраться? Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. А он, вернувшись в Петербург, исхлопочет разрешение жене с детьми к нему выехать. Причем понял Петр, что более всего Ивана Ивановича огорчает гибель нужного и важного дела, коему он отдавался бескорыстно.

* * *

После этого разговора Петр решил, что самое верное дело будет встретиться с молодым и прытким маркизом де Лафайетом. Он уже слышал, что сей юноша намерен отправиться в Америку, дабы там снискать лавры великого полководца. Почему-то он совершенно уверен был, что американцы, очарованные его титулом и деньгами, а маркиз был очень даже не беден, сразу отдадут ему под командование не меньше дивизии, а лучше бы сразу армию. Маркиз встретил барона фон Вальдау самым любезным образом, тем более что было известно о его знакомстве с господином Бомарше.

Беседа завязалась самая приятная, к удивлению маркиза, барон прекрасно был осведомлен обо всех событиях не только американских, но и французских. Выяснилось, что де Лафайет уже побывал у господина Франклина и пытался договориться с ним о поступлении в американскую службу. Маркиз не только не требовал себе никакой платы, но напротив, даже обязывался за свои деньги зафрахтовать корабль и нагрузить его оружием для американской армии. Барон фон Вальдау охотно решил поспособствовать делу свободы и предложил закупить ружья в Льеже по невеликой цене, благо у барона там были большие связи. Воодушевленный, Лафайет расхвастался:

– Я нашел единственный случай отличиться и овладеть своим ремеслом. Я – генерал армии Соединенных Штатов. Моя приверженность их делу и моя искренность снискали мне славу. Со своей стороны, я сделаю для них все, что смогу, и их интересы всегда будут мне дороже моих собственных.

Барон скептически усмехнулся и заметил, что к делу свободы те же американцы подходят весьма прагматически. Они протестуют лишь против налогов непомерных и жаждут, чтобы колонии были признаны наравне с британскими графствами, и готовы в любой момент отказаться от таковой свободы в обмен на монаршее благоволение.

Лафайет закричал, что это речи лавочника, а не дворянина. Барон скучно заметил, что именно благодаря лавочничеству он уже отправил в Америку превеликое множество мушкетов и другого воинского снаряда, а вот маркиз пока не сделал совершенно ничего.

– Вы просто ничего не знаете! Я уже купил в Бордо прекрасное судно и назвал его «Виктуар» – «Победа». Это обошлось мне более чем в сто тысяч ливров, но дело свободы того стоит. Его сейчас грузят оружием, после чего я вместе с группой офицеров отправляюсь в Америку. Они уже признали меня своим генералом. Вот!

– А сами американцы вам уже выдали патент? – недоверчиво приподнял одну бровь барон.

– Господа Франклин и Дин обещали мне сие твердо, – немного смутившись, ответил Лафайет.

– Как, вы до сих пор не знаете? – изумился барон.

– О чем?

– Так ведь господин Франклин погиб!

– Не может быть!

– Увы, увы… Полиция господина де Сартина в растерянности. Совершенно неизвестная и непонятная смерть. Представьте себе, мистера Франклина нашли в его собственном доме мертвым, и причину смерти никак установить не удается. Никаких ран на теле не обнаружено, отравление также исключается.

Лафайет растерялся.

– Но как?! Это же нельзя! Он ведь должен был дать мне рекомендательные письма к американскому конгрессу, дабы все изладить без промедления. А то ведь американцы без меня лорда Хау разобьют. Я же на войну не успею.

– Успеете, юноша, – успокоил его барон. – Мне не так давно привелось участвовать в одной войне, так она тянулась целых семь лет. А этой пока не более полутора лет исполнилось, так что еще успеете навоеваться. А насчет смерти господина Франклина есть некие предположения.

– Английские агенты?! – даже подскочил Лафайет. – Только они, никто иначе не может быть замешан.

– Господи, ну хоть кто бы показал мне этого агента! – пренебрежительно отмахнулся барон. – Нет, полагают, что господин Франклин доигрался в науку. Вы же знаете, что он именовал себя натурфилософом и занимался опытами электрическими.

– Какими? – не понял маркиз.

– Электрическими, – терпеливо повторил барон. – Знаете тех забавников, которые грозовыми молниями побаловаться норовят? Так это дело очень небезопасное. Не он первый, не он последний от силы электрической погиб, только полиция французская по невежеству своему этого понять не может. Говорят, в Петербурге какой-то академик от молнии сгорел, да и брат лорда Кавендиша тако же погиб. Но мы отвлеклись. Может, лучше подождать, пока американцы другого представителя в Париж направят, он наверняка исхлопочет вам генеральский чин.

– Нет, – решительно произнес Лафайет, – я отправляюсь немедленно. Надо только известить всех товарищей, чтобы они прибыли на борт «Виктуара», и мы выйдем в море незамедлительно.

– А вы не будете возражать, если я присоединюсь к вам? – спросил барон. – Как мне надоело сидеть здесь и заниматься лишь поставками оружия. Хочется снова побывать на поле боя.

– Вот видите, барон, – обрадовался Лафайет. – Я же говорил, что дворянин не может стать лавочником, и вам тоже близки понятия чести! Мы выезжаем в Бордо послезавтра.

А далее события помчались галопом. Все-таки полиция господина де Сартина не совсем зря свой хлеб ела, и до короля дошли слухи о готовящемся бегстве маркиза. Раздраженный Людовик отдал приказ арестовать де Лафайета, буде тот попытается покинуть территорию Франции без особого разрешения короля. Поэтому маркиз приказал командиру «Виктуара» сниматься с якоря немедленно и уходить в крошечный испанский городок Лос-Пасахес, расположенный недалеко от границы с Францией. Лафайет совершенно справедливо опасался, что корабль могут арестовать. Самого маркиза полиция все-таки отыскала и вручила строгий приказ отправиться в Марсель, где надлежит дождаться специального французского посланника, вместе с которым Лафайет отправится в Италию.

Что и говорить, таковая перспектива энергичного юнца совершенно не устраивала. Он ухитрился обмануть своих надзирателей и сбежал. Вместе с бароном и еще парой приятелей Лафайет покупает лошадей и мчится во весь опор к границе. Надо сказать, что полиция в этом ему не особенно препятствует. Одно дело ловить воришек, и совсем иное – опальных маркизов, которые в родне практически со всем Версалем. Так что опасности и погоня были скорее вымышленными, чем реальными, если наша лихая компания и могла попасть в руки полиции, то исключительно по собственной глупости и неосторожности. Кстати, это было вполне вероятно, вот только совершенно не входило в планы фон Вальдау, который, например, не позволил маркизу отдать визит вежливости губернатору Байонны. Тот ведь был каким-то троюродным племянником двоюродного дяди сестры жены отца. Особенно странным бы получился этот визит еще и потому, что король уже подписал приказ об аресте нахального маркиза. Поэтому небольшой кавалькаде пришлось покидать Байонну без церемоний.

Ступив на палубу своего корабля, Лафайет немедленно воспрянул духом и приказал поднимать паруса. Надо сказать, что, несмотря на всю свою легкомысленность, маркиз все-таки принял некие меры предосторожности. Если верить судовым бумагам, корабль должен был следовать на Мартинику, что принять там груз рома в обмен на «колониальные товары». Правда, сложно сказать, насколько бочки с порохом, свинец и ружья, которыми был забит трюм «Виктуара», можно считать «колониальными», но пока этот вопрос не поднимался. Вдобавок, капитан корабля осторожно намекнул, что британские корабли, патрулирующие в американских водах, могут все это неправильно понять. Однако маркиз вполне резонно возразил, что пока не будет замечен хотя бы один британский корвет, рассуждать на эту тему не следует.

Кстати, едва испанские берега скрылись за кормой, как Лафайет приказал вместо Мартиники проложить курс на Северную Америку. Капитан уперся. Вот в этом случае встреча с британскими фрегатами становится очень даже вероятной, они постоянно крутятся у берегов Виргинии и Каролины. Конечно, маркиз купил корабль и волен распоряжаться им угодно, но вот лично капитану совсем не улыбается провести ближайшие десять лет на каторге в Девоншире или на плантациях Барбадоса. Выращивать сахарный тростник он не желает, так как ненавидит сладкое. А ведь проклятые англичане могут поступить еще хуже – последнее время, обозленные неудачами армии, они начали просто вешать капитанов кораблей, уличенных в проводке военной контрабанды. Кстати, он, капитан, не готов поручиться, что в этом случае на другом ноке не будет болтаться тело владельца корабля и груза.

Здесь молодой маркиз впервые задумался. Быть повешенным ему как-то не улыбалось, после этого блестящей военной карьеры не сделаешь. Однако все сомнения разрешил мудрый совет фон Вальдау: нужно следовать именно к Мартинике, а уже там круто повернуть на север. Британские корабли караулят подходы со стороны океана, а со стороны испанской Флориды наблюдение наверняка не столь плотное, поэтому шансы проскочить повышаются. Ну а что до остального – война всегда есть риск. На том сначала и согласились.

Переход через океан оказался длинным, он занял почти два месяца. И хотя погода решила побаловать наших аргонавтов, не подбросив на пути ни одного знаменитого шторма, все равно большинство офицеров маялись нещадно. Морская болезнь косила всех без разбора, не обращая никакого внимания на чины и титулы. Лафайет спасался писанием бесконечных писем молодой жене и родным, остальные пробавлялись игрой в карты и с самым кислым видом сосали лимоны, предусмотрительно взятые в большом количестве. Барону сильно не везло в игре, он потерял около сотни луидоров, но это никак не сказалось на его настроении. Товарищи по путешествию утешали беднягу, скабрезно намекая, что зато ему наверняка крупно везет у дам.

Когда вдали завиднелась Мартиника, капитан снова поднялся на мостик к Лафайету, созерцавшему остров с таким видом, словно он сам поднял его из вод морских, и заявил, что дальше он «Виктуар» не поведет. Ему дорога собственная жизнь, и он не собирается терять ее попусту. Тогда маркиз пустил в ход неотразимый аргумент – он предложил капитану еще пять тысяч ливров, и капитан заколебался. Когда сумма была увеличена вдвое, он сдался, и «Виктуар» повернул на север. Тем более что две пушки на борту корабля придавали Лафайету особую смелость, он был готов принять бой даже с трехпалубным линейным кораблем. И берегись тогда, коварный Альбион!

Но если какая-то неприятность может случиться, она случится обязательно. И если первый день плавания на север прошел благополучно, то на второй на горизонте показался парус. Капитан встревожился и уже хотел было повернуть обратно, однако Лафайет напомнил ему о деньгах и даже пообещал доплатить еще, если они все-таки доберутся до Чарлстона в Каролине. Капитан заколебался, но потом жадность взяла верх, и «Виктуар» продолжил следовать прежним курсом. Все тревоги оказались напрасными – их нагнала небольшая шхуна столь разбойного вида, что на всякий случай обе пушки «Виктуара» пришлось навести на нее. Какое-то время шхуна шла рядом, видимо, ее команда тоже прикидывала и оценивала, стоит ли иметь дело с незнакомцем. Лафайет был в полном восторге. Еще бы! Впервые в жизни он встретился с настоящими пиратами! А в том, что шхуна была пиратской, ни у кого не возникло и малейших сомнений. Однако вскоре незнакомец добавил парусов и умчалась вперед. Капитан вздохнул облегченно, а Лафайет огорченно.

Но на этом их приключения не закончились. На следующее утро, едва рассвело, буквально в двух кабельтовых по правому борту «Виктуара» обнаружился трехмачтовый корабль, национальная принадлежность которого не вызывала никаких сомнений, потому что на гафеле лениво полоскал на ветру флаг с крестом Святого Георгия.

– Англичане… – едва смог вымолвить капитан, нервно ощупывая горло, словно на нем уже затягивалась петля.

Англичанин отреагировал на встречу незамедлительно, все-таки выучка моряков Королевского Флота всегда считалась эталонной. Тут же бухнула одна пушка, и ядро мячиком запрыгало по гребням волн под носом «Виктуара», а потом на мачту фрегата взлетела вереница разноцветных флажков. Хотя с морскими сигналами никто из пассажиров знаком не был, все сразу догадались, что им приказывают остановиться.

– Мы должны драться! – пылко заявил Лафайет, но в этот момент фрегат дал еще один выстрел. Теперь уже ядро просвистело между мачтами «Виктуара», намекая, что третий выстрел будет точным.

– Это тридцатипушечный фрегат, он нас потопит в считаные минуты! – флейтой возопил капитан и приказал: – Спустить паруса!

Англичане, видя, что перехваченный корабль останавливается, взяли часть парусов на гитовы, и фрегат почти остановился, плавно развернувшись прямо поперек курса французского судна. Затем на воду тяжело шлепнулся баркас, в который спустились несколько моряков и, судя по красным мундирам, пара морских пехотинцев. Ныряя на волнах, баркас быстро подошел к борту «Виктуара», и на палубе появилась тощая низенькая фигурка, которую можно было принять за подростка, смеха ради облаченного в морской мундир. Однако следом за офицером на палубу поднялись трое дюжих морских пехотинцев, держащих в руках мушкеты, а за ними несколько матросов, вооруженных абордажными саблями.

Тощенький лейтенант огляделся и нетерпеливо махнул рукой.

– Капитан!

– Я, сэр, – подошел капитан «Виктуара». – Я не говорить ангельски, может вы говорить француз? – кое-как выдавил он.

На худом лице британского лейтенанта мелькнула пренебрежительная усмешка. Но все-таки он поднес два пальца к треуголке и на таком же скверном французском языке представился:

– Лейтенант Королевского Флота Горацио Нельсон. По приказу командира ЕВК «Лоустофт» кэптена Локера должен произвести досмотр вашего судна на предмет контрабанды, адресованный возмутившимся колониям.

– Капитан Роже Дюруа, судно «Виктуар», идем из Бордо в Испанский Мэйн, – произнес несколько побледневший капитан.

– Ваши судовые бумаги.

– Но, сэр, это незаконно, досматривать французский корабль в открытом море.

– Вы находитесь в зоне военных действий, а потому здесь применяются законы военного времени, – сухо ответил юный Нельсон. – Если бы вы входили в устье Жиронды, у нас не было бы никаких претензий. А здесь, извините, Америка. Бумаги! – уже жестче потребовал он.

Лафайету все это не понравилось до чрезвычайности. Он растерянно перебегал глазами с капитана на британского лейтенанта, потом на растерянных попутчиков, на британский фрегат, который вроде бы лениво покачивался на волне, но были видны пушки, выдвинутые в открытые порты и готовые к немедленному залпу. Можно было даже различить артиллеристов с горящими фитилями, замерших возле лафетов.

Капитан подал Нельсону судовой журнал и коносаменты, которые, разумеется, были фальшивыми. Оставалось надеяться, что англичанин удовлетворится просмотром бумаг и поленится лезть в трюм. Но, увы, зажав документы под мышкой, лейтенант потребовал:

– Капитан, прикажите открыть трюмы. Пусть матросы уберут парусину и крышки. Мы произведем досмотр.

– Может, предложить ему денег? – шепотом спросил совершенно растерявшийся Лафайет у барона.

– Да вы что, он же вас тут же прикажет повесить! – ответил фон Вальдау.

Капитан тяжко вздохнул, по лицу его катились крупные капли пота, хотя утро было не таким уж и жарким. Он уже повернулся к боцману, чтобы отдать нужный приказ, но тут произошло совершенно неожиданное. Фон Вальдау подошел к Нельсону и подал ему какие-то бумаги.

– Лейтенант, ознакомьтесь. Это письма от лорда Стормонта, вашего посла в Париже, и от лорда Джермейна, министра по делам колоний.

Нельсон чуть не подпрыгнул, услышав сие, но с письмами ознакомился самым внимательным образом.

– Так вы и есть тот самый человек, который сообщал нам из Парижа обо всех судах с оружием? – недоверчиво переспросил он.

– Да, – сухо ответил фон Вальдау. – В досмотре нет никакой необходимости. Это судно куплено присутствующим здесь маркизом де Лафайетом и везет оружие и порох бунтовщикам. Так что повторю, нет никакой нужды открывать люки, все прекрасно известно. Судно подлежит незамедлительному арестованию, груз можете доставить генералу Хау, он будет только рад. Команда… На ваше усмотрение. Этих горе-вояк надлежит поместить в тюрьму, полагаю, пара лет казематов охладит их воинственность. Советую вызвать еще одну шлюпку и перевезти их к себе на фрегат, дабы содержать под крепким караулом. Это французские офицеры, и от них могут получиться неприятности.

– А вы, сэр? – невольно заробел Нельсон.

– Я останусь здесь и вместе с призовой командой отправлюсь к генералу Хау.

– Но, сэр…

– Исполняйте, лейтенант, я как старший по званию имею право приказывать. К тому же еще раз посмотрите на мои полномочия, подписанные лордом Джермейном… и остальными.

Нельсон еще раз внимательно перечитал бумаги, поморщился, но все-таки козырнул.

– Есть, полковник, сэр.

Увы, мрачные предчувствия капитана Дюруа оправдались. Когда спустя час «Лоустофт» и «Виктуар» двинулись дальше, взяв курс на Нью-Йорк, его тело раскачивалось и дергалось в петле на левом ноке марса-рея «Лоустофта». Дальнейшее путешествие незадачливого маркиза проходило в канатном ящике и было очень неприятным. Впрочем, два года в обществе тюремных крыс Дартмута оказались ничуть не лучше.

Глава 9

Лорд Уильям пребывал в настроении умиротворенном и радостном. Наконец-то забылись унизительные поражения, которые наносили войскам Его Величества Георга III возмутившиеся плантаторы и рабовладельцы. Теперь в распоряжении генерала оказалось достаточно войск, и он сумеет занять все важные пункты, после чего американцам останется только капитулировать. Правда, этот русский генерал с самого начала показал свой скверный нрав и принялся спорить относительно будущих планов. Вообще, как смеет какой-то наемник говорить перед лицом британского генерала?! Вот все эти гессенские и брауншвейгские командиры, тот же фон Кнюпхаузен, скромно помалкивают, они прекрасно знают свое место, а проклятый Сувара пытается стоять на своем. Ну, ничего, сейчас, когда вся армия благополучно высадилась в Чезапикском заливе и можно начать наступлении прямо на Филадельфию, которую мятежники объявили своей столицей, ему придется подчиниться. Впрочем, сначала, как положено во всех приличных армиях, надлежит устроить военный совет, дабы определить, что следует делать далее.

Конечно, эта жалкая хижина совершенно не подходила для заседания военного совета, но, что поделать, лорду Уильяму приходилось мириться с временными неудобствами. Хорошо вышколенные денщики постарались обставить ее как можно лучше, но все равно хрустальные графины с шерри и порто смотрелись странно на убогом столике, колченогость которого не скрывала, а, наоборот, подчеркивала шитая скатерть. Да и кривые табуретки навевали какие-то мрачные мысли.

Первым появился лорд Корнуоллис, с которым лорд Хау раскланялся превежливым образом, хотя прекрасно знал, что лорд Чарльз спит и видит, как бы подсидеть его и самому занять пост главнокомандующего. Пришел генерал-майор Грей и почти сразу следом за ним гессенцы – Людвиг фон Вурмб и Вильгельм фон Кнюпхаузен. И уже самым последним изволил прибыть этот проклятый Сувара вместе со своими помощниками – какой-то там бригадир и совершенно зверообразного вида казак, как его там, Platoff, кажется. Еще не хватало лорду запоминать имена этих дикарей. Впрочем, внешне генерал Хау не подал вида, он любезно приветствовал сухощавого русского генерала с совершенно мальчишеским хохолком над высоким лбом. Как ни странно, русский ответил ему изысканным поклоном и приветствием на немецком языке, который был явно лучше немецкого лорда Уильяма. Но, кстати, совет все равно пришлось бы вести на немецком, чтобы могли понять гессенские офицеры, ведь не призывать же переводчика, когда будут обсуждаться наисекретные вопросы. Впрочем, поскольку на британском престоле сидел уже третий по счету Георг из Ганноверской династии, волей-неволей гордым лордам и пэрам приходилось учить немецкий язык, который был весьма в ходу в Виндзоре.

– Господа, я предлагаю сначала оценить этот великолепный шерри, чтобы потом мы смогли свободно перейти к решению неотложных вопросов, – любезно предложил лорд Уильям. Но, к его удивлению, русский генерал возразил:

– Помилуй бог, зачем же время терять? Мы сейчас высадили десант, там, где супротивник нас не ждет, и потому время на вес золота. Должно без всякого промедления начать движение к нашей цели, коей, как я понимаю, является уничтожение вражеской армии. Мы должны ударить внезапно, как гром с небес.

Лорд Уильям даже дар речи на мгновение потерял. По его представлениям русские должны были сейчас наброситься на вино, точно дикие звери. Ему, помнится, говорили, что русский генерал вообще ничего не пьет, кроме воды, однако он в такое ни секунды не верил. Этого не могло быть просто потому, что не могло быть никогда. Вон, как этот казак глазищами сверкает.

– О, такое рвение, безусловно, похвально, – снисходительно процедил фон Кнюпхаузен. – Однако мы должны действовать по всем правилам военной науки. Прежде всего нам следует определить ключевые пункты, каковые надлежит занять, дабы парализовать все действия противника. И только потом, когда мы обеспечим себе надежный путь отступления, мы можем начать аккуратное движение вперед. Постепенность и методичность – вот главные составляющие успеха.

– Да, разумеется, – подхватил Корнуоллис. – Только правильная военная наука поможет нам.

– Это по всем правилам науки вы в Трентоне целую бригаду в плен сдали? – вежливо поинтересовался проклятый Сувара у фон Кнюпхаузена.

Гессенец, который потерял свой полк в том проклятом сражении, не нашелся, что ответить, пришлось вмешаться лорду Корнуоллису.

– Господа, не нужно ссориться. Генерал Сувара…

Но тут его внезапно перебил до сих пор помалкивавший русский бригадир:

– Генерал Суворов!

– Э-э… – растерянно протянул лорд Чарльз.

– Сэр, потрудитесь правильно именовать главноначальствующего войсками русскими в Америке, – наставительно произнес бригадир, фамилии которого никто из присутствующих не знал. – Таковое обращение ущербно для чести не токмо генерал-поручика, а следственно, и для всего российского оружия. Через то может выйти поношение чести матушки-императрицы, и последствия окажутся самыми наипечальными.

Генерал Сувара одобрительно качнул седоватым хохолком. Генерал Корнуоллис, помявшись, с трудом промолвил:

– Полагаю, генерал… Су-во-рофф… не имел в виду ничего оскорбительного для гессенцев. В конце концов, военные неудачи можно найти в карьере любого генерала. И мы здесь собрались как раз для того, чтобы обсудить, как именно нам наивернейшим способом этих неудач избежать в будущем. Полагаю, таково общее мнение всех собравшихся, не так ли?

Нет, положительно лорд Чарльз был настоящим политиком, он прекрасно умел сглаживать самые острые углы, потому что даже… Суворофф не стал возражать, а лишь одобрительно кивнул.

– Господа, если уж русскому генералу так хочется, мы можем перейти сразу к обсуждению плана будущей кампании. Как уже сказал господин фон Кнюпхаузен, мы прежде всего должны надежно укрепить пункт высадки и уже только после этого начинать двигаться на Филадельфию, которая и является главной целью нашей операции.

– Простите, милорд, – отменно вежливо вмешался Суворов, – но мне казалось, что более важным является истребление армии мятежников, после чего столица будет взята нами без всяких затруднений. Как вы помните, русская армия, разгромив короля Фридриха в двух сражениях, полностью уничтожила его армию, после чего Берлин сам пал к ногам графа Шувалова. Вот наибыстрейший способ погасить волнения в колониях.

– Нет, таковой способ действия является чисто азиатским. Военная наука требует иного! – вспыхнул фон Кнюпхаузен, похоже, ему были не слишком приятны воспоминания об унижении Пруссии.

– Почему же? – улыбаясь, переспросил Суворов. – Александр Македонский, деяния которого пребудут в веках, уничтожил армию царя Дария и спокойно вошел в столицу державы персидской, захватив богатую добычу, защищать которую было просто некому. Разве примеры великого македонца не вдохновляют вас?

– Безусловно, вы правы, господин генерал, – произнес Корнуоллис. – Однако с тех пор минули уже две тысячи лет, наука военная не стоит на месте, и мы должны действовать сообразно этим изменениям.

– Изменилось оружие, но принципы стратегии остались незыблемы, – упорствовал русский. Лорд Хау даже поморщился, это просто неприлично в конце концов.

– Милостивый государь, вы забываете, что командую армией я, а вы обязаны мне подчиняться. Поэтому мы будем действовать, согласно утвержденному мною плану и по моим приказам, – наставительно произнес генерал Хау.

Суворов только улыбнулся в ответ.

– Господин генерал, у меня на руках есть своеручный рескрипт государыни-императрицы, в коем недвусмысленно говорится: оказывать всемерное содействие подавлению противугосударственных возмущений в колониях американских, действуя в обоюдном согласии с войсками британскими. В нем не говорится ни слова о подчинении российского корпуса вам, милорд. Я вам союзник, но не подчиненный. Государыня Екатерина всемилостивейше соизволила прийти на помощь брату своему королю Георгу. Но не путайте империю Российскую с немецким княжеством, наша государыня русской кровью не торгует. Она вошла в рассуждение тяжкого и опасного положения короны британской, а потому, дабы пресечь распространение вольных мыслей и опасных заблуждений, послала свои войска. Тако же было проделано совсем недавно во время смуты в сопредельной Польше. Так что, господин генерал, я вам верный союзник, но не наемник!

Кровь бросила лорду Хау в лицо, однако неимоверным усилием воли он заставил себя сдержаться и сказал вежливо:

– Вы правы, господин генерал, союзники должны согласовывать свои действия, в этом сокрыт ключ к успеху. Мы полагаем правильным прежде начала наступления обезопасить свои тылы, после чего начать движение на столицу противника. А что предлагаете вы?

– Я считаю, что мы должны стремительным броском атаковать возмутителей, которые стоят лагерем неподалеку, уничтожить и разогнать их армию, после чего колонии несомненно будут приведены к покорности.

– Но это есть неоправданный риск! – воскликнул фон Кнюпхаузен.

– Никакого риска, господин генерал. Весь опыт прошлый говорит о том, что нигде и никогда мятежники не могут противостоять правильно устроенной европейской армии. Вы сами, господин генерал, одержали несколько блестящих побед, когда начиналась регулярная баталия противу инсургентов. Все успехи мятежников имели место при внезапных нападениях, потому что партизанская война есть особая статья. Регулярная армия бороться с партизанами не сумеет, надобно сформировать особые летучие корволанты приличной силы, дабы они могли бить противника его же оружием. Тем более что вы это уже начали делать, – и Суворов отвесил вежливый поклон генералу Хау.

Тот не нашелся, что ответить. Глупо спорить, когда тебе отвешивают изысканные комплименты и хвалят твои действия. Однако фон Кнюпхаузен упрямо стоял на своем.

– Но методичность должна присутствовать. Король Фридрих добивался своих побед, пунктуально следуя заранее начертанному плану.

– Вы говорите о курфюрсте Фридрихе? – небрежно поинтересовался Суворов. – Может его планы и были хороши, только войну он проиграл и королевство потерял. Здесь мы не можем использовать опыт европейский. Мятежники не имеют подготовленных кампаментов, где можно найти их армию, не имеют обустроенных магазейнов, уничтожение которых поставит перед ними трудности. Нет даже коммуникаций, перерезать которые следовало бы. Остается лишь одна цель для наших войск – вражеская армия, которая может обретаться где угодно. Вот потому я и говорю: скорость и натиск могут принести нам успех, только они. Действия, безупречно правильные в Европе, будут бессмысленны и пагубны в Америке.

– И все-таки, господин генерал, – Хау учтиво склонил голову, – вы остались на этом совете в одиночестве. Мы решили пока оставаться на месте, не так ли, господа? – Корнуоллис и гессенцы послушно кивнули. – Я не могу воспрепятствовать вам действовать самостоятельно, но не рекомендую делать это, потому что силы ваши полагаю недостаточными для одоления противника.

Суворов пожевал тонкими губами и вскользь заметил:

– По моим сведениям, американцы отправили крупные силы навстречу генералу Бургойну, каковой движется из Канады. Сие предприятие может принести самые тяжкие последствия. К тому же генерал Вашингтон готов выступить нам навстречу превосходными силами.

– Вот видите! – воскликнул Хау. – Тем более нам надлежит хорошо укрепиться. Кстати, а откуда у вас сведения о намерениях американцев?

– Из перехваченных писем, – без запинки соврал Суворов, который совсем не собирался раскрывать персону таинственную. – Мои казаки ловят многих курьеров супротивника.

– Но джентльмен не читает чужих писем! – выпучил глаза Корнуоллис.

– Это война, господа, – отрезал русский генерал. – Здесь хороши все средства одоления врага, если только они не противоречат законам божеским.

Впрочем, ничуть не меньший разброд царил в это время и в стане американцев. Когда генерал Вашингтон узнал о высадке англичан, он ничего не мог понять. Зачем это было сделано? Подняться по реке Делавар до столицы они не могли, так как на обоих берегах были построены мощные укрепления. Значит, коварные англичане решили атаковать столицу с суши, причем зашли с юга, тогда как армия Вашингтона стояла севернее Филадельфии. Добрый друг свободы полковник фон Вальдау, приехавший из Европы, чтобы послужить делу борьбы против тирании, сразу подсказал, что следует делать. Нужно двинуться навстречу дерзкому неприятелю и встретить его на подступах к городу, выбрав удобную позицию и дождаться, пока англичане разобьют себе лоб, как это уже было на Банкер-Хилле.

Поэтому Вашингтон снялся с лагеря и направился на юг. Собственно, какой там враг? Непонятный сброд, который сыны свободы разгонят в два счета, у генерала Хау, собственно, красных мундиров почти и нет. Всякие там гессенцы да русские варвары из диких степей, которые едят сырую конину и спят в снежных норах. Гессенцев мы уже били, а русских и вообще бояться нечего. Поэтому решено было двинуться к ручью Брендивайн, который являлся естественной преградой на пути англичан к столице, чтобы там задержать и разбить врага. Одновременно генерал Вашингтон приказал своей армии пройти торжественным маршем через Филадельфию, дабы обыватель мог оценить по достоинству героев, которые сражаются за них. Как человек предусмотрительный, он издал соответствующий приказ:

«Оркестры должны играть быстрый марш, но умеренно, чтобы солдаты шли под музыку легко, отнюдь не пританцовывая или полностью игнорируя заданный ритм, как это часто случалось в прошлом. Офицерам особое внимание обращать, чтобы солдаты держали свое оружие как следует и выглядели приличными, как надлежит в таких обстоятельствах. В рядах не должно быть ни одной женщины, находящейся с армией». И генерал был совершенно прав! Какие могут быть женщины во время церемониального марша?!

Надо только успеть раньше противника, ну да это не тяжелая проблема. Вашингтон уже давно оценил неповоротливость и медлительность противника. Даже на поле боя главным девизом лорда Уильяма было «Не спешить!» Он всегда действовал утомительно методично и однообразно. Сначала небольшой обстрел из пушек, потом медленный церемониальный марш пехоты, пока та не подойдет на дистанцию мушкетного выстрела, два-три залпа, и только после этого штыковая атака. Нет, конечно, до такого лучше не доводить, американцы не любят штыкового боя и не умеют его вести, но ведь всегда можно успеть вовремя отступить. Нанести противнику потери сосредоточенным огнем, как при Банкер-Хилле, благо поставки литтихских ружей из Европы шли регулярно. Правда, в последнее время англичанам удалось перехватить несколько кораблей, но все равно Континентальная армия вооружена нормально. Тем более что эти европейские ружья гораздо лучше несчастных британских мушкетов.

Надо будет для поднятия боевого духа раздать солдатам изрядное количество рома. И главное – надо как-то договориться с генералом Грином, который постоянно копает под него. Судя по всему, этот выскочка сам метит на пост главнокомандующего. Ну уж нет! Вашингтон такого не допустит! Кстати, фон Вальдау подсказал: поставить дивизию Грина против русских. Хитер, хитер… Это они в Европе на таких интригах наторели. Наверняка англичане будут наступать в другом месте, а зеленые новички Грина проболтаются без дела. А если русские что и попытаются сделать, то победа над ними не принесет Грину никакой чести, зато ежели, не приведи бог, он проиграет – сраму не оберется. Так и сделаем!

* * *

Когда генерал Хау вывел свою армию к ручью Брендивайн, он был неприятно удивлен. Оказалось, эти проклятые американцы его опередили! Они заняли позиции на левом берегу речушки, которая была не слишком широка, однако форсировать ее вброд было невозможно. Штурмовать в лоб?! Ну нет, слуга покорный! В памяти лорда Уильяма были еще свежи уроки Банкер-Хилла. Значит, надо что-то срочно придумать. Хотя, собственно, зачем придумывать что-то особенное? Есть испытанный маневр, который не раз приносил победу многим полководцам, да и самому генералу тоже. Он улыбнулся, но почувствовал, что против его воли губы разъезжаются в злобный оскал. Проклятый русский оказался совершенно прав, и его информация подтвердилась. Американцы действительно вышли навстречу британским войскам и самым возмутительным образом посмели опередить их. Его милость совершенно не собирался принимать бой на берегу Брендивайна, он планировал перейти речку и уже там дать правильный бой мятежникам. Но получилось то, что получилось.

Он оглядел ожидавших его решения командиров. Корнуоллис изображал почтительное внимание, фон Кнюпхаузен преданно смотрел лорду в лицо, а этот русский чуть ли не уснул, пока главнокомандующий размышлял над победоносным решением. Ну, ничего, мы еще поквитаемся с этим дерзецом.

– Итак, господа, как вы видите, генерал Вашингтон занял позиции на противоположном берегу реки, и форсировать ее мне не представляется возможным. Поэтому мы применим обходный маневр. Вы, генерал, – Хау кивнул Корнуоллису, – совершите обходный маневр на север и форсируете реку возле Сконнелтауна. Таким образом вы выйдете в глубокий тыл американцев. Вы возьмете гвардейскую, третью и четвертую бригады, часть кавалерии. Если нам повезет, мы прижмем противника к реке и уничтожим его.

– Но не попытаются ли они сами перейти реку? – спросил фон Кнюпхаузен.

– Вы останетесь на этом берегу и демонстративно развернете в боевые порядки первую бригаду и своих гессенцев. Американцы, видя такую силу, не посмеют двинуться через реку.

Корнуоллис задумчиво хмыкнул и покачал головой.

– А что если Вашингтон просто отступит? Полностью скрыть передвижение такой массы войск не получится, особенно после того, как мы перейдем реку. Наверняка у американцев есть какие-то дозоры и разъезды, выдвинутые к северу. За эти два года они многому научились.

– Вот именно поэтому вы и получаете полк легких драгун. Они никого не упустят, Тэрлтон прекрасно с этим справляется.

– Да-да, разумеется, – кивнул Корнуоллис. – Но полковник Тэрлтон не джентльмен, его методы нельзя одобрить. Слишком много жестокости. И кроме того, даже это никак не может дать нам полной гарантии.

– Вы совершенно правы, милорд. Но я в своем плане учел и это. Мы отвлечем мятежников атакой на противоположном фланге. Ее проведет наш верный союзник, – с трудом выдавил Хау. – Он свяжет боем американцев на юге, и тогда они просто не обратят внимания на все, что происходит на севере.

Но, как оказалось, проклятый русский генерал совсем не дремал, а внимательно слушал.

– То есть вы предоставляете моей дивизии сделать то, на что не рискуете послать английские полки? Форсировать реку?

«И где он только выучился такому превосходному немецкому», – подумал Хау.

– Генерал, ваша атака должна быть не более чем демонстрацией. Однако ее следует проводить энергично, дабы мятежники поверили, что главный удар наносится именно там. При этом, если вам повезет добиться какого-либо успеха, вы должны быть готовы развить его.

– Одним словом, атакуй, но в бой не ввязывайся и притом нанеси решающий удар, – усмехнулся русский.

– Генерал, – еще не хватало ломать себя язык его варварской фамилией, – в конце концов, союзники должны действовать согласованно. Главный удар наносит отряд лорда Корнуоллиса, он и будет подвергаться главному риску. А сейчас, господа, по местам, мы начинаем рано утром.

Александр Васильевич вернулся к своему штабу мрачный донельзя. На подскочивших было с расспросами офицеров рыкнул так, что те шарахнулись, но потом помягчел и подозвал к себе генерала Леонтьева и бригадиров Уварова и Дерфельдена. Коротко пересказал им все, что выслушал от генерала Хау и добавил:

– Не люблю гофкригсратов, в них погибель для армии таится, хуже нет, когда толпа соберется, и каждый начнет одеяло на себя тащить. Но сейчас обсудить надо и решить по-быстрому, что делать будем. Уже совершенно понятно, что милорд решил нашими руками жар загребать и русских солдат под пули поставить.

– Отказаться, и дело с концом, – сразу предложил Уваров.

– Нет, не получится, – покачал головой Леонтьев. – Матушка-государыня повелела действовать совместно с англичанами, а генерал Хау как-никак, главнокомандующий. Неудобно получится, если мы сразу напоперек пойдем.

– Всюду лживка, лукавка, – недовольно промолвил Суворов. – Куда как проще с турками воевать. Там все понятно. Вот бусурман, вот штык, тут начало, тут ему и конец. А здесь непонятно, с какой стороны подвоха ждать. Помилуй бог от таких союзников. Зачем нам было во все это встревать.

– Нет, Александр Васильевич, не правы вы, – возразил Дерфельден. – Помните, каким хаосом обернулось возмущение польское? Нельзя такое спускать. Ну как сегодня они против короны британской возмутились, а завтра что? На Европу перекинется, глядишь, французики забунтуют, а там опять возле наших границ полыхнет. Или хуже того – новый Пугачев объявится. Нашего мужика просто соблазнить, начнет какой вашингтон рязанский письма прелестные строчить – и получить извольте. Нет, вольтерьянство и разврат мысли надобно давить беспощадно. Хочешь чего – войди с наипокорной просьбой к государю, он все рассмотрит и решит. А бунтовать неможно никак.

– И что, Виллим Христофорович, прикажешь делать? В угоду милорду английскому наших солдат губить? – спросил Уваров.

– Это тоже дело негодное. Надо либо вообще просто на месте стоять, только пальбу пушечную обозначив, либо ударить так, чтобы от бунтовщиков пух и перья полетели. А середина, каковую милорд хочет, ни богу свечка, ни черту кочерга. Ложных атак не проводить, – твердо ответил Дерфельден.

– Ты прав, Виллим Христофорович, совершенно прав, – кивнул Суворов. – Надобно эту крамолу в кратчайший срок изжить, только с милордом такого не получится. Не способен он к быстрым действиям. А потому решаю так. Мы нанесем настоящий удар. Да, будет трудно, но, как мне кажется, противник пока не готов. Да и что могут эти мятежники? Тех же поляков мы чуть не хлыстами разгоняли. По правилам науки военной надобно подготовку артиллерийскую провести да постараться их от реки отогнать, но попробуем не терять время. А то на пальбу пушечную, глядишь, вся Америка сбежится. – Генералы заулыбались. – Егерскому батальону надлежит быстрым маршем форсировать мост и закрепить тет-де-пон на левом берегу. За ним идут полки Апшеронский и Воронежский, потом надлежит казаков перебросить. Но поколику война дело рискованное, артиллерию держать в готовности в наикратчайшее время выдвинуться на берег и поддержать атаку пехотную. Понимаю, план рискованный, но нам потребна сугубая стремительность. Не дадим врагу подготовиться к обороне.

* * *

Суворов выехал на небольшой пригорок, с которого сбегала узкая пыльная дорога, по которой предстояло наступать. Восток едва затеплился розовым, и что творилось на противоположном берегу, различить было невозможно. Какие-то кусты, вроде сараи, и никакого противника. Не видно привычных четких линеек пехоты, не стоят пушки с замершими рядом канонирами. Темно… И зловеще. Американская армия вышла к реке, конные разъезды видели их, сведения самые верные, только где, где неприятель?

Суворов оглянулся, но едущий рядом Леонтьев только пожал плечами.

– Тем лучше. Михаил Иванович, бери егерский батальон и ступай. Захвати мост, тогда следом за тобой пойдут мушкатеры.

– Слушаюсь, Александр Васильевич, – козырнул Леонтьев, спрыгнул с коня и, вытаскивая на ходу шпагу, подошел к замершим егерям. – Ну, что, братцы, готовы?

– Так точно, вашбродь, – дружно гаркнули егеря.

– Ну, тогда марш!

Сухо затрещали барабаны, и батальон двинулся к мосту, на ходу сворачиваясь в колонну. Но когда егеря спустились к реке, в темноте на левом берегу реки замигали тусклые красные вспышки. Послушался противный свист пуль, несколько человек упали, но при этом противник так и не показался.

– Что это? – недоуменно спросил Дерфельден.

– Они прячутся в кустах. Не обучены правильному строю, потому и не решаются показаться, – мрачно ответил Суворов, у которого сердце заныло от дурных предчувствий. И действительно, егеря замялись, остановились и начали стрелять в ответ. Наверное, они даже в кого-то попадали, вот только батальон вперед не двигался, и все больше и больше фигурок в зеленых мундирах валилось на землю. А затем на том берегу началось шевеление, и на дороге появились две пушки. Глухо бухнули выстрелы, заверещала картечь, дробно застучала по деревянному мосту, и егеря попятились. Как только они отступили к подножию пригорка, стрельба моментально утихла.

Запыхавшийся Леонтьев поднялся к месту, где стояли Суворов с Дерфельденом.

– Что там происходит? Почему заминка? – разозлился Суворов. – Наступать! Не останавливаться!

– Но мы столкнулись с крупными силами американцев, которые блокируют мост, – осторожно возразил Леонтьев. – Они даже поставили пушки на выходе с моста. После короткого боя наши егеря отошли.

– И где они сейчас? – холодно поинтересовался Суворов.

– Американцы? – не понял Леонтьев.

– Егеря! – уже не скрывая раздражения, бросил Суворов.

– Мы заняли позиции на берегу и начали перестрелку с противником, – неуверенно доложил Леонтьев, чувствуя, что крепко оплошал.

– Задержка? Вы хоть понимаете, генерал, что произойдет, если американцы закрепятся на противоположном берегу? Нужно сбить их, пока они еще не готовы. Иначе мы положим здесь всю армию. Наступать, только наступать. Вперед! – пылко произнес Суворов. – Ведите своих людей вперед.

– Слушаюсь, – козырнул Леонтьев и убежал.

Суворов нетерпеливо схватил подзорную трубу и начал смотреть, как он строит атакующую колонну. Дело уже шло к полудню, солнце постепенно поднималось все выше, и его жаркие лучи окончательно развеяли утренний туман. Стало видно беспорядочное шевеление на другом берегу речушки. Александр Васильевич усмехнулся уголком рта. Помилуй бог, эти крестьяне понятия не имеют, как следует воевать: ни строя, ни порядка. Бегают, как в деревне на пожаре. И все-таки, почему же англичане несколько раз так обожглись при стычках с ними?

Вот русская колонна быстрым шагом с ружьями наперевес бросилась к мосту. Но когда солдаты уже взошли на мост, на другом берегу замелькали десятки огоньков, взвились тонкие струйки дыма, и несколько егерей, бежавших впереди, повалились, точно подрубленные. Огоньки выстрелов мигали непрерывно, это ничуть не походило на регулярную стрельбу залпами, к которой привыкла европейская пехота, причем Суворов подметил, что стрелял противник очень и очень быстро. Русская колонна замялась на несколько секунд, причем люди продолжали падать. А затем колонна попятилась и шарахнулась назад. Долетели какие-то крики и стоны, неприятно царапнувшие слух.

Суворов всмотрелся повнимательнее. На противоположном берегу, похоже, собралась чуть не вся американская армия, их там были сотни и сотни. Вдобавок река слегка изгибалась в этом месте, поэтому американцам было довольно легко взять мост под перекрестный обстрел. Теперь понятно, почему Хау предложил русским штурмовать мост, а свои войска отправил в глубокий обход. Вряд ли он намеревался подставить русских под огонь врага, просто лорд намеревался, как это в обычае британских генералов, постараться сберечь своих собственных солдат. А остальные… Ну кому как повезет. А тут еще противник подтащил к самому мосту две пушки, и теперь попытка прорваться безоглядно означала форменную гибель.

К Суворову подбежал встрепанный майор.

– Господин генерал, атака отбита.

– Вижу, голубчик, вижу.

– В егерском батальоне большие потери, командир убит.

– А что генерал Леонтьев?

Майор замялся.

– Говори! – прикрикнул Суворов.

– Ранен, только легко. Пуля в руку попала.

Суворов недовольно нахмурился, а потом обернулся к своему штабу.

– Проклятые вольтерьянцы умеют свою слабость обратить в силу. Они отказались от залповой стрельбы, поколику ей не обучены, и палят каждый сам по себе. Но получается довольно быстро и метко. Теперь понятно, на чем обжегся его милость. – Глаза его хитро блеснули. – Однако ж и мы не лыком шиты. Ладно, не получилось так, попробуем этак. – Он сделал знак бригадиру Дерфельдену, командовавшему артиллерией. – Виллим Христофорович, голубчик, выдвинь гаубичную батарею к мосту да отгони мошенников.

– Сейчас сделаем, Александр Васильевич, не извольте беспокоиться, – усмехнулся Дерфельден.

– Только вы уж не рискуйте попусту, а то знаю я отчаянную голову. На картечный выстрел батарею поставишь, да еще сам туда полезешь. Нет уж, коль скоро гаубицы шуваловские дальше бьют, так это использовать надлежит. Не только лихостью, но в первую голову разумением сражения выигрываются, – ворчливо добавил Суворов, но видно было, что говорит он это не всерьез. Суворов любил Дерфельдена, более того, в секретном пакете, который хранился у начальника штаба, приказ имелся, что в случае чего командование корпусом именно Дерфельдену поручалось в обход генерал-майоров.

По приказу бригадира прислуга сноровисто выкатила на пригорок по-над рекой шесть гаубиц. Американцам это не понравилось до чрезвычайности, тут и там замелькали вспышки выстрелов, но расстояние было слишком велико, и пули безвредно шлепали по земле. Артиллеристы обидно захохотали, однако Дерфельден погрозил им кулаком, и смешки стихли. На том берегу Брендивайна возник клубок белого дыма – не выдержали нервы у американских пушкарей, однако и у них ничего не получилось. Ядро уже на излете безвредно подкатилось под ноги одному из артиллеристов, и тот брезгливо отбросил его в сторону.

– Готовы? – спросил Дерфельден.

Поручик, командовавший батареей, надсаживаясь, гаркнул:

– Залпом… Пли!

Гаубицы слаженно рявкнули, по лицу мазнуло волной теплого воздуха, едко пахнущего сгоревшим порохом, и гранаты противно взвыли, улетая вдаль. Столбы огня, перемешанного с землей, взметнулись среди кустов довольно далеко от американских пушек. Они дали ответный залп, и снова их ядра лишь безвредно взбили землю, не долетев до русской батареи чуть ли не сто шагов. Дерфельден, подошедший к Суворову, довольно произнес:

– Эти уральские пушки просто великолепны. Мы всегда имеем преимущество в дальности до ста аршин и даже более.

– Ну, если бы ваши канониры еще и попадали, – съехидничал Александр Васильевич.

– Попадут, – успокоил Дерфельден. – Обязательно попадут не позже третьего залпа.

Они попали со второго. Разрывы полыхнули сразу за мостом, как раз там, где стояли американские пушки. Одну из них подбросило в воздух, лафет разлетелся в щепки, а колеса, нелепо кувыркаясь, улетели в разные стороны. Что случилось с артиллеристами… На это лучше было не смотреть. Однако в мужестве американцам нельзя было отказать, и вторая пушка, возле которой суетилась горстка окровавленных людей, снова выстрелила. И снова ее ядро упало недолетом. Суворов усмехнулся.

– Они устанут раньше нас, – бросил он стоящим рядом штабистам. – Построить колонну. Батальон егерей, за ними Апшеронский полк. Я сам поведу их.

– Но, ваше превосходительство, – осторожно возразил начальник штаба, – это слишком рискованно. Даже если мы разобьем их пушки, там в кустах и среди зданий слишком много стрелков.

– Вздор, вздор, – нетерпеливо оборвал его Суворов. – Сейчас Виллим Христофорович разгонит смутьянов, и мы быстренько через реку – марш-марш, и там!

Снова громыхнули гаубицы Дерфельдена, и последнее американское орудие неловко завалилось набок. Затем гаубицы перенесли огонь на кусты, в которых прятались американские стрелки, заросли моментально затянуло дымом и пылью, видно было, как люди разбегаются в разные стороны. Но в тех местах, где взрывались гранаты, кусты были смяты и искрошены, там виднелись какие-то неопрятные кучи окровавленного тряпья.

– Александр Васильевич, дозвольте все-таки мне, – предложил генерал Леонтьев, время от времени морщась, похоже, перевязанная левая рука все-таки изрядно болела.

– Пустое, батенька, пустое, – остановил его Суворов. – Сейчас нужно нанести один сильный удар, и они сломаются. И это лучше сделать мне.

Он быстрым шагом, чуть ли не вприпрыжку, подбежал к строящейся колонне.

– Здорово, молодцы! – Голос его вдруг окреп.

– Здрав-жал-ваш-прев! – дружно рявкнули мушкатеры.

– Значит так, молодцы. Сейчас мы пойдем в атаку. Нужно как можно быстрее форсировать мост, пушек там уже нет, но стреляют они, канальи, здорово, а потому надо поспешать. Значит – ранцы долой!

Солдаты удивленно переглянулись, но положили мушкеты и начали расстегивать перевязи.

– Быстрее, быстрее, – нетерпеливо подгонял Суворов. – Они не должны опомниться, пока пушки нагоняют на них страх.

Его приказ подхватили капралы, и вскоре полк избавился от ранцев. Суворов встал в голову колонны рядом со знаменщиком, когда полковник попытался было оттеснить его, Александр Васильевич так глянул, что несчастный в момент прижух. Колонна быстрым шагом двинулась вперед, но едва она показалась из-за пригорка от прямой дороги, ведущей к мосту, как снова замигали вспышки американских выстрелов. Несколько человек упали, а потом произошло неожиданное – егеря не выдержали. Видно слишком болезненными оказались воспоминания о первой неудачной атаке, потому что поредевший батальон вдруг замялся и начал топтаться на месте. Апшеронцы с разбега уткнулись им в спину, и колонны перемешались, превратившись в беспорядочную толпу, от строя не осталось решительно ничего. Напрасно Суворов и командир апшеронцев пытались восстановить порядок, среди егерей началась откровенная паника. Они сначала поодиночке, потом группами начали разбегаться в стороны, не в силах более выносить убийственный огонь американцев. И вот уже перед апшеронцами сама собой открылась дорога, устланная телами в зеленых мундирах. Суворов невольно дернул щекой, да, потери оказались куда как велики, немудрено, что егеря не выдержали, тем более что у них перебили почти всех офицеров. Ему еще ранее говорили об этой привычке американцев – в первую голову отстреливать всех офицеров. Пожалуй, напрасно он посмеивался над англичанами.

Все эти мысли с быстротой молнии промелькнули и исчезли. Мушкатеры бросились дальше, и теперь уже пули ударили по ним. Вот, всплеснув руками, упал командир первого батальона, рядом рухнули еще несколько солдат, чье-то тело беспомощно перевесилось через перила моста. И вдруг голова колонны замедлила шаг, едва только взошла на мост, ряды ее невольно уплотнились, и теперь буквально каждая вражеская пуля находила цель. Александр Васильевич выругал себя. Поспешил он с этой атакой, сильно поспешил. Надо было дать время артиллерии получше расчистить заросли на том берегу реки. Развернул бы три-четыре батареи, смел бы мятежников гранатами и картечами, и штурм был бы проще. А ну как американцы подожгли бы мост? Тоже неладно вышло бы.

А в это время колонна совсем остановилась, сделала шаг назад, второй… И покатилась все быстрее обратно к пригорку. Видно было, как капралы что-то пытаются кричать, но их увлекает людским потоком. Такого еще не бывало, чтобы русский солдат отступил перед неприятелем! Полковник метался, как бесноватый у входа на мост, пытаясь остановить их, но вдруг пошатнулся и схватился за плечо, потом медленно опустился на колени – новая пуля достала и его. Знамя полка заметалось подстреленной птицей, потом плавно взмахнуло крылом и тоже опустилось на землю.

– Проклятье! – невольно вырвалось у Суворова, и он, не мешкая ни секунды, бросился вниз с пригорка к входу на мост, где в пыли и крови лежало знамя.

– Стой, Александр Васильевич! Стой! – заполошно крикнул Леонтьев, да куда там.

Расталкивая солдат, генерал рвался вперед. Солнце уже сияло вовсю, и теперь русский корпус был виден противнику, как на ладони. Если бы только на той стороне реки находилась любая из европейских армий, она бы не замедлила перейти в контратаку. Пока среди русских полков царит сумятица, этот удар принес бы ей победу, но там стояли всего лишь американцы. Они умели метко стрелять, это Суворов был вынужден признать – но и только! А еще он ругал себя за неправильный расчет, не принял он во внимание этой меткой стрельбы, не сталкивался с таким в Европе, даже под Кунерсдорфом хваленые прусские гренадеры не показали ничего подобного. И теперь ему придется отвечать перед богом за всех, кто лежит на этом проклятом мосту и перед ним. Он подхватил упавшее знамя и поднял его высоко вверх.

– Братцы, вперед! За мной!

Стоявшие рядом апшеронцы удивленно посмотрели на генерала, но послушно побежали за ним. Впрочем, недолго Суворов возглавлял колонну, молодые, здоровые парни быстро обогнали его, быстро взбежав на мост. Но тут по ним снова ударил свинцовый ливень, наверное, американцам помогал сам дьявол, потому что коса смерти сносила мушкатеров чуть не десятками.

Солдаты бежали мимо него, втянув головы в плечи. Ружья они держали вертикально, чтобы случайно не поранить товарищей в давке на мосту. Когда первые уже были посреди моста, опомнившиеся американцы усилили огонь. Мушкетные пули с противным свистом летели над головой, временами раздавался резкий треск – это пуля ударяла в дерево перил или настила, расщепив его. Но чаще звучал глухой шлепок, когда она попадала в грудь одного из солдат, заполнивших мост, и тогда следовал отчаянный вскрик. Суворов дернулся было, чтобы снова прорваться в первый ряд, но двое дюжих мушкатеров, словно бы невзначай, сомкнули плечи, и он уткнулся в глухую стену, поэтому ему оставалось лишь вытягивать шею в надежде получше разглядеть происходящее. Как и ранее, потери были ужасающими, тела валились одно на другое, но солдаты все-таки рвались вперед.

– Вперед! – крикнул Суворов, надрывая голос. – Не останавливаться! Вперед, чудо-богатыри!

Глухой рев был ему ответом, ругательства, матерщина, однако он почувствовал, что люди снова заколебались. До сих пор русским не приводилось сталкиваться с таким плотным и метким огнем, даже прусские гренадеры стреляли хуже, а про турок и говорить не приходилось, те палили в белый свет, как в копеечку. Бешеная пальба продолжалась, и в какой-то момент мушкатеры заколебались.

– Нет! – закричал Суворов, срывая голос. – Вперед!

Неимоверным усилием он оттолкнул преграждавших ему путь солдат и, ступая по еще трепещущим телам, протиснулся вперед. К своему ужасу, он увидел, что первые ряды начали припадать к мосту, пытаясь укрыться хотя бы за трупами товарищей.

– Вперед! – снова крикнул он, поднимая полковое знамя.

Но солдаты не двигались, они даже не решались смотреть в глаза своему командиру.

– Проклятье! Трусы! Смотрите, как умирает Суворов! – И он бросился вперед.

– Генерал! – крикнул егерский поручик, по лицу которого струилась кровь. – Нельзя! Если вы погибнете, все пропало!

Но Суворов, не слушая никого, шел вперед.

– Вашбродь, нельзя так! – закричал какой-то капрал. Он вскочил на ноги и бросился следом за генералом, оттолкнул его и заслонил грудью.

Тут уже поднялся поручик, следом за ним вскочили остатки егерей – от их батальона вряд ли уцелело более роты, следом поднялись апшеронцы. Взмахнув саблей, поручик бросился вперед. Он схватил Суворова за руку и дернул на себя – вовремя! Именно в этот миг несколько пуль пронзили капрала, который заслонял генерала. Но атакующие словно обрели второе дыхание. Егеря с громким «Ур-ра!» снова рванулись вперед. Затрещали выстрелы американцев, упали еще несколько человек, но остановить русских уже было нельзя. Сначала егеря, а затем и мушкатеры-апшеронцы отчаянным броском преодолели мост, и первые из них уже подскочили к кустам, в которых прятался противник. С диким ревом, в котором уже не осталось ничего человеческого, со штыками наперевес они бежали вперед.

И американцы не выдержали. Щелкнули еще несколько разрозненных выстрелов, но тут над полем боя взмыл пронзительный вой, какой вырывается из груди, пронзенной штыком. Ближнего боя противник не принял. Не помышляя даже о дальнейшем сопротивлении, американские стрелки бросились наутек, кидая ружья, чтобы легче было бежать. Но удалось это далеко не многим. Взбешенные огромными потерями, егеря и мушкатеры неотступно гнались за ними. Страшен удар длинного штыка прямо в грудь, но гораздо страшнее удар того же штыка в спину, когда ты не знаешь, не видишь врага, лишь чувствуешь его тяжелое дыхание и угадываешь последующий удар. Кто-то из американцев пытался поднять руки. Пустое! Пленных не брали, русский штык взял свою кровавую плату, с лихвой возместив потери на мосту.

Суворов стоял, прислонившись к перилам, на левом берегу, он внезапно понял, что ноги не держат и просто боялся упасть. В левой руке он по-прежнему сжимал древко знамени. Подбежали встревоженные Дерфельден и Леонтьев.

– Александр Васильевич, ну нельзя же так, – сразу начал выговаривать Дерфельден. – И вы меня еще попрекали опрометчивостью. А сами-то, сами…

– Действительно, Александр Васильевич, вы слишком рисковали. Ну приказали бы мне, – подхватил Леонтьев. – Это наше дело служивое умирать, а вы должны командовать.

Суворов покачал головой.

– Нет, вы не правы, господа. Сегодня был тот момент, когда я сам должен был повести своих солдат. За вами, не обижайтесь, они могли и не пойти. Каждый солдат должен знать свой маневр, – устало повторил он.

Подошедший знаменщик-апшеронец попытался было взять у него полковое знамя, но это не сразу и получилось. Рука генерала закостенела и никак не хотела выпускать древко. Капралу чуть не силой пришлось выдирать знамя из руки командира. И лишь потом Дерфельден увидел, что левый эполет Суворова был сорван пулей, а полы мундира буквально зияли дырами. Видя, как побелел бригадир, Суворов лишь слабо улыбнулся и качнул головой.

– Идемте, господа. Баталия наша. Сейчас нам надлежит осмотреться и решить, что делать дальше. Но я полагаю, следует пустить казачков в погоню. Только надо бы мост очистить, а то неловко получится лошадям по людям-то ступать.

Дерфельден и Леонтьев переглянулись, но промолчали.

Глава 10

– Вы слишком спешите, генерал, – лорд Хау был, как всегда, исполнен неподражаемого величия, и по сравнению с ним русский генерал казался просто мальчишкой, несмотря на свою седину. – Мы одержали великолепную победу, в которую ваши солдаты внесли достойный вклад, но теперь армия пришла в расстройство после битвы, и надлежит восстановить порядок.

– Милорд, – Суворов постарался придать голосу максимальную убедительность, – я совершенно с вами согласен, даже победившая армия приходит в некое расстройство. Но в гораздо худшем положении оказывается армия проигравшая. Ежели не организовать правильное преследование, она может просто рассыпаться. И тогда мы закончим войну уже к Рождеству.

– Генерал, – нравоучительно произнес Хау, хотя немецкий давался ему с немалым трудом, – вы должны забыть весь опыт, приобретенный в Европе. Здесь Америка, понимаете, Америка. Даже если вы сегодня разгоните эту толпу фермеров, они, разумеется, разлетятся в разные стороны, точно листья на ветру. Я этого не оспариваю. Однако они разлетятся по своим фермам и плантациям, по домам, превратившись в добропорядочных граждан. А через месяц они снова окажутся под ружьем в армии проклятого Вашингтона.

– Я согласен с вами, генерал, здесь нет кампаментов, которые можно разорить, или магазейнов, которые можно сжечь. Но от иного опыта отказываться нет резонов. У вас обязательно должна быть служба, подобная нашей Тайной экспедиции, – невольно вырвалось у Суворова. – Слава богу, во время кампании польской мы достоверно знали, где и что творится, что умышляют конфедераты, где прячутся. Кто нам есть друг, а кто враг известно было доподлинно.

Генерал Хау снисходительно усмехнулся.

– Генерал, нам прекрасно известны ваши подвиги в польской кампании, – с совершенно честным лицом соврал он, потому что ничего совершенно ни о подвигах, ни о самой кампании не ведал. Чести много для русских варваров их делами интересоваться! – Только ваши методы нам непригодны. Мы ведь знаем, что в ваших застенках творится, и здесь таково действовать нельзя.

– То-то ваши легкие драгуны жгут все плантации подряд, – вырвалось у Суворова.

– Именно! – наставительно поднял палец британский генерал. – Мы знаем, где находится слабое место американцев. Это их деньги. Они бунт подняли, исключительно чтобы налоги не платить и ежели сейчас их по кошелю ударить, они еще пять раз подумают, стоит ли далее бунтовать. Но заметьте, господин Суворофф, – Хау с трудом выговорил сложную фамилию, – мы не допускаем никаких убийств. И потому, господин генерал, ваши методы нам совершенно непригодны. Вы за все расплачиваетесь золотом, тем самым вы укрепляете мятежников. Ваше золото идет на закупку оружия во Франции.

– Это облыжные обвинения. Но хватит о делах многоумных и высоких. Сейчас речь идет о другом. Надлежит начать незамедлительно преследование Континентальной армии. Полагаю, она будет отступать к Филадельфии, дабы прикрыть свою столицу. И если мы не будем мешкать, то не дадим инсургентам укрепиться в городе.

– Генерал, мы уже приняли решение, не так ли, господа? – Хау посмотрел на Корнуолиса и остальных генералов, те дружно закивали. – Наша армия останется на лагере потребное время и выступит в поход, лишь когда то будет сочтено необходимым.

– Но у меня есть самые достоверные сведения, что Вашингтон намерен укрепить город, и тогда штурм будет стоить большой крови.

– Это откуда такие сведения?

– Оттуда же, откуда мы узнали о выдвижении супротивника к Брендивайну, – уклончиво ответил Суворов.

– Ах, эти тайны Мадридского двора, – картинно вздохнул Хау. – Но, как я уже сказал, ожидайте, генерал, в свое время мы вас известим о начале продвижения к Филадельфии.

* * *

А в штабе Вашингтона в это время настроение было самое что ни на есть мрачное. После разгрома на Брендивайне Континентальная армия сократилась чуть ли не вдвое. Чтобы хоть как-то поднять настроение солдат, генерал приказал выдать дополнительно тридцать бочек рома, хотя и отговаривали его все советники дружно. Барон фон Вальдау резонно заявил, что поить можно армию победившую, а вот пьяный солдат армии разбитой как бы и не солдат вообще. Убежит, подлец. Вдобавок после всех этих маршей, контрмаршей и сражений, армия обносилась и оборвалась, и напоминала сейчас больше всего толпу бродяг. Вашингтон разослал во все концы своих квартирмейстеров, но те вернулись ни с чем. Торговцы категорически отказывались что-либо продавать за доллары. Они явно ждали прихода англичан, а паче того русских, ведь тогда на прилавках зазвенит полновесное золото! Война – войной, но бизнес – бизнесом, одно другому мешать не смеет. Взбешенный Вашингтон приказал начать реквизиции, но хитрые торговцы так попрятали товары, что найти удалось лишь сущие крохи. Везде и всюду его посланцев встречали пустые полки, прилавки, подвалы, в которых если и можно было что найти, так лишь крыс. Если же и удавалось что-то забрать, так торговец провожал фуражиров такими ненавидящими взглядами, что они всерьез боялись выстрела в спину.

Вдобавок в штабе вспыхнули споры: защищать столицу или нет? С одной стороны, было понятно, что главная задача противника – это уничтожение Континентальной армии. С другой – сдача столицы, куда для поднятия духа переехала часть конгресса, стала бы серьезным ударом по делу свободы. Вот и полыхали споры между генералами и конгрессменами. Одни требовали того, другие – иного, Вашингтон кипел от бешенства, глядя на эти споры. Спасало только одно – судя по всему, генерал Хау вполне удовлетворенный победой не собирался двигаться с места, ровно сытый удав. Вот переварит добычу, тогда снова вперед поползет. Тревожил только этот русский генерал, от него непонятно было чего ждать. Именно его солдаты опрокинули американскую армию на Брендивайне, проявив отвагу просто безумную. А вдруг они пойдут на Филадельфию? Кто его знает, этого Сувару? Попытки расспросить европейцев, обретавшихся при штабе, ничего толкового не дали. Даже фон Вальдау, сражавшийся с русскими во время последней большой европейской войны, ничего сказать не мог. Не знал он генерала Сувару – и все тут! Вот про генерала Апраксина может рассказать, про Салтыкова может, про Шувалова, но про Сувару не слышал. Наверное, из новопроизведенных, в ту войну был в чинах малых, а потому незаметен и неизвестен. Но опасаться русских все-таки следует, потому что они побили Фридриха именно тем, что отказались от правильного европейского манира вести войну.

В общем, как там, так и здесь все стояли на месте, не двигаясь и чего-то ждали. Но не знали американцы, что Суворов ждать не собирается. В конце концов, если английским милордам угодно почивать на пуховых перинах – пусть их, а русская армия пойдет вперед. Именно такой ястребиный бросок, стремительный и дерзкий, позволил графу Шувалову взять Берлин, и Суворов нешуточно ревновал к славе победителя Фридриха. Взятие Ланцкороны или даже Кракова во время смятения польского не принесло ему особых лавров, чем он был недоволен. Все-таки столица есть столица! Поэтому он после недолгих колебаний двинул свой корпус вперед.

И тут произошел случай, который окончательно вселил в американцев страх перед русским штыком. Одна из бригад армии Вашингтона не силах отступать более в таком темпе, остановилась на ночлег около какой-то таверны на дороге в Филадельфию. Первые две ночи они еще как-то стереглись неприятеля, но убедившись, что никто им не угрожает, на третью ночь беспечные американцы просто улеглись спать у костров. И так получилось, что именно в эту ночь Фанагорийский полк, любимый полк Суворова, потому и шедший в авангарде, натолкнулся на них. Полковник Золотухин справедливо рассудил, что в ночном бою от стрельбы проку мало, и приказал действовать только штыками. Более того, он даже распорядился снять с ружей замки, чтобы какой-то солдат в ажитации не нарушил его план.

Пробуждение американцев было страшным! Для тех, разумеется, кто сумел пробудиться. Несколько сот человек были убиты, еще больше были ранены, а остатки бригады просто разбежались. Как сказал кто-то: «Господь дунул – и они рассеялись». И после этого боя, который и боем-то назвать было нельзя, ни один американский полк более не мог стоять, если перед ним появлялась шеренга русских мушкатеров со штыками наперевес, разбегались американцы, ровно зайцы. Это было страшное зрелище – усатые великаны, и линия сверкающих штыков. Лишь долгие месяцы специальной подготовки могли удержать солдат на месте при виде русской пехотной атаки, но Вашингтон не получил этих месяцев.

Конгресс, узнав о том побоище, решил, что более оставаться в столице им неможно, потому как если русские войдут в Филадельфию, они, разумеется, первым делом перевешают достопочтенных конгрессменов на фонарных столбах, и тогда дело свободы окончательно погибнет. Оставалось лишь решить, куда именно переместить заседания конгресса, но сей вопрос решили отложить на один день, потому как поиски надежного места – дело серьезное и требует обстоятельных размышлений. Генерала же Вашингтона было решено отстранить от командования армией, как неспособного победить наемников жестокого тирана, однако и этот вопрос пока что был отложен до лучших времен. Увы, не наступили эти лучшие времена. Суворов не терял времени попусту и уже на следующий день после сражения у незаметной таверны, во многом определившего исход войны, его корпус подошел к Филадельфии. Генерал не собирался оставлять хоть что-то на волю случая, а потому скрытно перебросил два полка на дорогу, ведущую из города на север к Джермантауну, куда должны были устремиться разбитые войска противника. Главный же удар наносился с юга и запада.

* * *

– Господин генерал! Господин генерал!

Вашингтон с трудом оторвал голову от подушки, пытаясь сообразить, что происходит. Перед глазами металось белое перекошенное лицо ординарца с выпученными глазами.

– Господин генерал, вставайте! Беда!

– В чем дело?

– Русские!

– Какие русские?!

– Русские штурмуют Филадельфию.

– Ты что, спятил?

– Нет, все как есть, господин генерал. Они еще в темноте вышли к городу и сейчас ворвались на улицы!

Где-то вдалеке слышались разрозненные ружейные выстрелы, подтверждавшие, что ординарец говорит правду. Вашингтон выпрыгнул из постели и принялся лихорадочно одеваться, совсем потерявший голову ординарец суетился рядом, суя генералу то совсем ненужную перевязь, то треуголку, которая сейчас была нужна менее всего. Кое-как застегнув мундир на половину пуговиц, он вылетел на улицу, где его встретила промозглый утренний холод. Или не от холода его пробрала крупная дрожь?

Подскочил такой же помятый спросонья полковник Хоуторн. Преданно глядя в глаза генералу, он сообщил:

– Русские в городе.

– Я сам это знаю, – сорвался на крик Вашингтон. – Какие русские? Сколько их?

Что поделать, Хоуторн никогда не отличался большой сообразительностью, но приходился двоюродным племянником кому-то из конгрессменов, потому и получил свои эполеты. Вашингтон на секунду задумался, а потом приказал:

– За мной, к зданию конгресса. Там разберемся. Где ваш полк?

– Здесь, господин генерал, – охотно ответил Хоуторн.

Как ни странно, его солдаты действительно стояли толпой в соседнем переулке, более всего напоминая непроспавшихся зевак, но никак не полк. Офицеры кое-как построили солдат, хотя порядка от этого не прибавилось, роты бежали скопом, беспорядочно галдя.

Но тут совершенно неожиданно из переулка выскочила группа солдат в зеленых мундирах, которые гнали перед собой ополоумевшее людское стадо. Сказать что-то более определенное об этих полу одетых людях было невозможно. Может, солдаты, а может, просто перепуганные горожане. Русские остервенело работали штыками, не обращая внимания на вопли. Кто-то пытался поднять руки, даже падал на колени, однако удар штыка обрывал жалобы и просьбы.

– Стой! – рявкнул Вашингтон, но его мало кто послушал. Основная масса солдат Хоуторна помчалась дальше такой же перепуганной толпой, лишь сотня человек остановилась. Генерал лихорадочно метался среди них, упрашивая:

– Становись… Заряжай… – менее всего сейчас его слова походили на военные команды.

Как ни странно, солдаты его послушались, и жалкое подобие строя протянулось поперек улицы. Американцы вскинули ружья, но, прежде чем Вашингтон успел даже рот открыть, прогремел нестройный залп. Половина пуль пролетела мимо, другие попали в цель, не разбирая, кто перед ними, русские или американцы. Однако это подействовало, и русские скрылись в переулке.

– Кто такие? – обрушился Вашингтон на беглецов.

– Бригада генерала Уидона, – отрапортовал какой-то капрал, в отличие от своих товарищей успевший нацепить мундир.

– Где сам генерала?

– Не знаем, сэр. На нас напали, мы бежали…

– Черт! За мной! – крикнул Вашингтон.

В городе воцарился настоящий ад. Русские, похоже, наступали со всех сторон. Где-то американцы, похоже, пытались отстреливаться из домов, но их уничтожали одного за другим. Отряд Вашингтона еще пару раз налетал в переулках на противника, обменивался с ними беспорядочными выстрелами и бежал дальше, как надеялся генерал, к цели. За спиной оставались беспорядочно валяющиеся трупы в синих мундирах, но чаще в белье, кое-кто с ружьями или саблями, но чаще без них… по мостовым струились красные ручейки, при виде которых генерала передернуло.

Вскоре они вылетели на площадь, где уже собралось довольно много солдат. Вокруг метались офицеры, пытаясь восстановить порядок, и это, похоже, удавалось, потому что постепенно вооруженная толпа превращалась в некое подобие армии. Медленно и неотвратимо крики и стрельба стягивались к центру города, видимо русские тоже продвигались к главной площади, хотя медленнее, чем могло быть. Но, скорее всего, причиной тому было полное незнание города.

Вашингтон приказал офицерам построить солдат в несколько колонн и постараться выдавить русских из города. Наверное, лучше было действовать как-то иначе, но сейчас не стоило даже думать расставить стрелков по домам и крышам, что было бы лучше всего. Ведь в этом случае собрать их обратно наверняка не удастся. Растерянные и перепуганные люди могут действовать только толпой, как одиночные бойцы они не стоят и ломаного гроша. В колонне могут стрелять только крайние ряды, а когда она движется по городской улице, так и вообще первые несколько шеренг, но это был единственный способ сохранить армию. Главный удар он решил нанести по Мэйн-стрит. Остальным генерал приказал строить баррикаду у входа в здание конгресса, заделать окна хоть чем-нибудь. Правда, достопочтенные конгрессмены, которых оказалось неожиданно много, подняли было крик, что-де нельзя так обращаться с чужим имуществом, но Вашингтон резко оборвал их, предложив самим взять ружья. На это уважаемые джентльмены ответили, что их задача управлять государством, а вовсе не стрелять в каких-то варваров. Когда генерал заметил, что русские скоро могут оказаться здесь, джентльмены всполошились и решили побыстрее покинуть Филадельфию, чтобы ничто не отвлекало их от государственных забот. Но тут совершенно некстати неподалеку вспыхнула бешеная пальба, и без всякого обсуждения было принято решение оставаться в здании.

Русские, как выяснилось, очень хорошо подготовились к бою в городе. Проклятый Сувара прекрасно знал, что нужно делать в этом случае. Русские солдаты заняли дома по обе стороны улицы, поджидая противника. В каждом окне маячил стрелок, а то и два, Вашингтон порадовался, что у них нет пушек. Однако потом закралась неприятная мысль: до сих пор Сувара показывал себя дьявольски предусмотрительным и хитрым генералом. Ну не мог он, просто не мог допустить такой промах, наверняка пушки еще будут, просто их не успели подтянуть. В незнакомом городе не очень разлетишься на артиллерийской запряжке, видимо, артиллеристы катят их на руках. То есть самое неприятное еще впереди.

Неожиданно появился встревоженный фон Вальдау, который, как ни странно, был аккуратно одет и даже, как показалось Вашингтону, надушен. Видимо, переполох не помешал барону побриться.

– Господин генерал, у меня стоят наготове лошади. Мы еще можем отсюда… удалиться, – деловито предложил он. – Все, что произойдет здесь дальше, известно наперед, нужно спасти то, что еще можно спасти.

– Вы предлагаете мне бежать?! – возмущенно воскликнул Вашингтон, хотя внутри его глодали некие сомнения.

– Я предлагаю вам совершить тактическое отступление, чтобы возглавить реорганизацию армии, – деликатно сформулировал барон. – В конце концов, даже величайшие полководцы не находили ничего зазорного в своевременном отступлении. Путь на запад пока еще свободен.

– Нет, барон. Ведь если я… удалюсь, здесь все рассыплется в один момент.

– Господи, ну неужели вас некому заменить?!

Вашингтон беспомощно развел руками и ничего не ответил.

– Немного стоит армия, которая зависит от одного человека! – разозлился барон.

– Увы, барон, что имеем, то имеем, – кисло ответил генерал.

Тем временем спешно собранная колонна двинулась по Мэйн-стрит, но далеко пройти ей не удалось. Как только она пересекла невидимую черту, проведенную русскими, раздались несколько выстрелов, из окон взлетели тонкие дымки. Несколько человек в первых рядах упали, но сзади напирали, продолжая продавливать колонну дальше по улице, поэтому шеренга, ставшая первой, была вынуждена переступить через убитых. Раньше такое приходилось делать только англичанам и русским, и вот теперь наступил черед американцев.

Но все больше пуль врезалось в строй, который начал колебаться, а потом американцы, не дожидаясь команды, дали ответный залп. Зазвенели битые стекла, улицу заволокло дымом, однако он довольно быстро рассеялся. Вашингтон смотрел на все это с ужасом, но поделать уже ничего не мог, сражение вырвалось из рук. Впрочем, он понимал, что если сказать совершенно честно, то с самого начала инициатива была в руках русских.

Загремели новые выстрелы из окон и крыш, на которых виднелись русские солдаты, и первые ряды колонны повалились, словно подкошенные. Теперь перед американцами вырос целый вал дергающихся и вопящих тел, и у них не хватило мужества переступить через эту ужасную преграду. Раскаленный свинец летел со всех сторон, и все новые трупы падали на мостовую, которая стала красной. Молнии выстрелов мелькали все чаще, и колонна начала пятиться, медленно поначалу, но все быстрее и быстрее… И вскоре на площадь снова выскочила вопящая толпа, непонятно почему облаченная в мундиры.

К Вашингтону подбежал полковник Хоуторн, который благоразумно не участвовал в этой провалившейся атаке. Он схватил генерала за рукав и принялся лихорадочно дергать, крича:

– Генерал, все пропало, пропало! Нужно скорее беж… Отступать! Отступать, пока они нас всех не перебили!

– Успокойтесь, полковник, – вяло промолвил Вашингтон, однако губы его тряслись.

– Генерал, смотрите, армия просто бежит!

И действительно, остатки колонны брызнули в разные стороны. Солдаты на ходу бросали ружья и прыгали через низенькие заборчики, кто-то пытался спрятаться в соседних домах. Основная масса их неслась к северной дороге, не подозревая, что и там их ожидает сюрприз.

– Вы правы, полковник, – мрачно согласился генерал, глядя на это. – Но где мы возьмем лошадей?

– Генерал, я же говорил, что лошади ждут вас, – как из-под земли вынырнул фон Вальдау. – Только боюсь, что теперь нам на запад не прорваться. Остается дорога на восток.

– Действительно, – подхватил Хоуторн. – Вдруг мы еще успеем проскочить через Кенсингтон.

По лицу барона пролетела едва заметная тень, однако тут же исчезла. Более того, он вдруг даже улыбнулся, хотя улыбка получилась какая-то немного злая.

– Мне кажется, полковник прав. Нам не следует терять время. Мой слуга держит лошадей наготове, мы еще успеем вырваться.

И действительно, тот самый слуга барона, глаза которого пугали всех, кто осмеливался в них взглянуть, подвел оседланных коней. Всего три! Хоуторн растерянно закрутил головой, похоже, он не собирался оставаться в городе, однако слуга барона совсем не собирался отдавать ему своего коня. Оставалось надеяться на чудо, и чудо свершилось! На площадь вылетел всадник в американском мундире. Хоуторн тигром бросился к нему и схватил поводья, всадник от неожиданности едва не свалился на землю.

– Коня! – петухом закричал Хоуторн.

Растерявшийся офицер неловко спрыгнул, и Хоуторн тут же взлетел в седло.

– Генерал, за мной! – закричал он.

Однако Вашингтон не спешил.

– Майор, – обратился он к офицеру, в чем дело?

– Генерал, – задыхаясь, выдавил майор, – генерал, катастрофа. На выходе из города нас перехватили русские. Наша бригада сложила оружие, точно так же, как бригада генерала Мюленберга. Все в плену! Армии больше нет…

– Я соберу новую армию! – бросил Вашингтон. – Мы сейчас отправимся на север, в Нью-Йорк. Там мы начнем борьбу заново. Но вам, майор, поручается важная задача. Вы должны задержать противника, как можно дольше и постараться защитить достопочтенных конгрессменов, собравшихся в этом здании.

* * *

Город был уже практически очищен от американских солдат, лишь кое-где еще вспыхивала спорадическая перестрелка, но очень быстро умолкала. Русские войска подошли к центральной площади, где над зданием конгресса все еще развевался звездно-полосатый флаг. Однако Суворов пока не отдавал приказа о штурме, так как гораздо важнее было полностью очистить город и закрепиться в нем, тем более что уже прибыл от генерала Леонтьева ординарец с известием о капитуляции американцев на северной дороге. Но мало ли противников могло таиться поблизости? Хоть генерал и относился с презрением к шпионству, однако ж не мог не признать, что очень сильно ему помогли депеши таинственного офицера в штабе Вашингтона. Только даже этот доброхот ничего не мог сказать о численности Континетальной армии после сражения на Брендивайне, потому как этого не знал и сам Вашингтон. Вот и приходилось принимать меры предосторожности, ведь Суворов хоть и отличался против остальных генералов стремительностью, но и про осторожность никогда не забывал.

Самое странное, что совершенно неожиданно русским солдатам пришлось брать под защиту американцев. После того как русские полки вошли в город, в Филадельфии вдруг обнаружилось превеликое множество лоялистов, которые дотоле не давали о себе знать ни звуком, ни шевелением. И вот сейчас внезапно в них воспылала горячая любовь к королю Георгу, которую каждый стремился доказать действием. Суворова едва не стошнило, когда он увидел раненого офицера американского, который истекал кровью, а двое детей тыкали в него кухонными ножами. Генерал приказал выпороть уродов нещадно, а офицера перевязать и обиходить.

После этого случая всем полковым командирам был передан наистрожайший приказ собирать пленных под караулом ради их же безопасности, а обывателей, изобличенных в зверствах, пороть, пороть до полусмерти, однако ж оружие противу них не применять. Тем временем мушкатеры Апшеронского полка окружили площадь, рассыпавшись по боковым переулкам и перекрыли все подходы к зданию. Теперь оттуда не могла выскользнуть и мышь. Американские солдаты, впавшие в состояние полной паники, сами жались к русским и испуганно вздрагивали, едва слышали неподалеку крик: «Боже, храни короля!»

Надо сказать, что полковник Золотухин сгоряча попытался было взять импровизированную крепость наскоком, но американцы укрепились там хорошо. Все окна были заложены мебелью и какими-то досками, в окнах верхнего этажа также виднелись стрелки. Более того, даже из зарешеченных подвальных отдушин торчали стволы. Поэтому когда фанагорийцы ринулись было на приступ, надеясь, как в других местах, выбить двери прикладами и ворваться в дом, их встретила частая пальба, с десяток солдат рухнули мертвыми на площади, причем никто не успел хотя бы добежать до крыльца, остальные отхлынули обратно в переулки.

Когда подъехал Суворов с остальными офицерами, полковник готовил второй приступ, приказав пока своим лучшим стрелкам расположиться в окрестных домах и постараться перебить отстреливающихся американцев. Но эта перестрелка могла затянуться надолго, потому что и те, и другие хорошо прятались и не собирались рисковать попусту. На предложение полковника повторить штурм, генерал ответил категорическим отказом.

– Незачем попусту солдатскую кровь лить. Нужно спросить сначала, а вдруг они сдадутся.

– Не думаю, ваше превосходительство, – ответил Золотухин. – Они сражаются сейчас, как мне кажется, не из мужества, а из страха. Боятся, что с ними могут поступить, как с остальными.

– И все-таки законы божеские повелевают нам сначала испробовать путь мирный, – твердо заявил Суворов. – Виллим Христофорович, – обратился он к Дерфельдену, – у нас есть пушки?

– Есть, Александр Васильевич. В полчаса здесь будет батарея полупудовых единорогов, и тогда, если прикажете, я этот дом в кучу щебня перемелю.

– Нет-нет, бригадир. Не спешите. Сначала попытайтесь их уговорить. Только возьмите с собой кого-нибудь, кто по-аглицки понимает. Я опасаюсь, что там могут сидеть люди, которые языков не знают.

Прикомандированный к штабу Суворова лейтенант флота Голенкин сделал шаг вперед. Для моряков знание английского почиталось выше, чем знание двух любых других языков, вместе взятых, ведь именно Королевский Флот почитался образцовым, так у кого еще учиться? Дерфельден неодобрительно покосился на него. Не любил он моряков, всегда щеголеватых и подчеркнуто аккуратных. Неизвестно еще, флот или армия России лучше служат, но выбора не было. Он привязал к шпаге белое полотнище парламентерского флага и вышел на площадь, Голенкин шел в шаге позади.

В них не стреляли. Солнце поднималось все выше, и истаивали уже последние клочки утреннего тумана, но пороховой дым, витавший вокруг выщербленных пулями стен конгресса, расходился куда менее охотно. Русские подошли к зданию, перешагивая через разбросанные трупы, какие-то непонятные обломки и камни. Возле здания вся мостовая была засыпана осколками битого стекла, пулями, и щепками – русские стреляли много, но большая часть выстрелов пришлась по окнам и стенам. Дерфельден кивнул лейтенанту.

– Откройте! Парламентеры! – произнес Голенкин по-английски.

После томительной паузы дверь отворилась, и они вошли в высокий зал с колоннами. Рядом с дверью лежали перевернутые столы, мешки, непонятно чем набитые, изломанные кресла. Навстречу им выступил офицер.

– Кто вы? – спросил он.

Дерфельден кивнул Голенкину.

– Парламентеры. Бригадир Дерфельден и переводчик лейтенант Голенкин.

Американец подобрался, стоять вразвалочку перед генералом, пусть даже и русским, ему показалось неудобным. Он подтянулся и козырнул.

– Майор Масгрейв.

Дерфельден заговорил медленно и отчетливо, чтобы дать время лейтенанту точно перевести каждое его слово.

– По приказанию главноначальствующего русскими войсками в Америке генерала Суворова, я уполномочен передать вам предложение сдаться. Дальнейшее сопротивление будет иметь результатом только ненужное кровопролитие, тогда как в случае капитуляции мы обеспечим лечение ваших раненых и достойное обращение офицерам.

Масгрейв покачал головой.

– Бригадир, ваши солдаты уже попытались штурмовать здание, и были отбиты с потерями. Я исполню свой долг до конца.

– Майор, вы отбили всего лишь поспешный наскок пехоты. Я командую артиллерией российской армии и должен сообщить вам, что через полчаса здесь будет батарея тяжелых гаубиц. Они не только разнесут в щепки ваши смешные баррикады, но и разрушат самое здание. Наши солдаты не будут больше его штурмовать, я просто похороню вас под обломками.

По лицу американского майора пробежала тень сомнения, он закрыл на секунду глаза, потом тяжело вздохнул и твердо ответил:

– Значит, так тому и быть. Но единственное достоинство солдата – это его честь. И запятнать ее можно лишь один раз. Мы не сдадимся.

– Майор, я уважаю ваше мужество, но офицер должен также отвечать за жизни своих солдат.

– Генерал, не тратьте время попусту. Мое решение непоколебимо.

Дерфельден пристально посмотрел в лицо Масгрейву, потом вытянулся и отдал честь, Голенкин тоже приложил руку к треуголке. Повернувшись как на императорском смотре, бригадир вышел из зала строевым шагом.

– Они не сдадутся, – сообщил он Суворову.

Тот пожал плечами.

– Что ж, жаль смелых солдат, однако ж они сделали свой выбор.

Вскоре защитники конгресса действительно увидели, как в проулке появились две большие пушки. Масгрейв, похоже, рассчитывал, что его шарпшутеры смогут перебить артиллерийскую прислугу, но Дерфельден, как и Суворов, не собирался рисковать жизнями попусту. В переулке была быстро построена баррикада из мешков с землей, корзин и досок, которая надежно укрывала артиллеристов, лишь два черных жерла торчали наружу.

Потянулись томительные минуты, затем пушки дружно рявкнули, выплюнув длинные столбы огня, и два ядра ударили в здание. Одно напрочь снесло завал в окне справа от крыльца, другое ударило в стену рядом с тем же окном, причем с такой силой, что битые кирпичи полетели веером, но стена пока устояла. Гаубицы откатило назад, и амбразуры тут же были прикрыты от стрелков переносными щитами – Дерфельден был очень предусмотрительным человеком. Затем последовал второй залп, третий… Американцы бесполезно осыпали пулями пушечную баррикаду, но русские артиллеристы не отвлекались на отдельных стрелков, они методически разрушали вход в здание конгресса. И наконец стена не выдержала, обрушившись, послышались истошные крики.

– Может, снова предложить им сдаться? – осторожно поинтересовался Дерфельден.

– Нет, Виллим Христофорович, они сделали свой выбор, – упрямо повторил Суворов. – Сделайте пролом пошире, потом дайте пару залпов картечью по верхнему этажу, чтобы не высовывались, и тогда ваши солдаты, полковник, повторят штурм. Сами же видите, что белый флаг не выкинули, но не разрушать же домишко до конца. Штурма они не выдержат.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул Золотухин. – Разрешите исполнять?

– Готовьте солдат, – кивнул Суворов. – А вы, Виллим Христофорович, продолжайте.

Снова загрохотали гаубицы, и вскоре вместо входа образовалась широкая безобразная дыра. Апшеронцы со штыками наперевес по сигналу командира бросились через площадь, и теперь их встретила лишь пара выстрелов. Но после артиллерийской канонады у стрелков дрожали руки, и пули прошли мимо. И когда мушкатеры ворвались в зал, где Дерфельден беседовал с американским майором, их встретил ружейный залп, недружный, слабый, но все-таки залп. Двое или трое солдат упали, капитан выронил шпагу, схватившись за грудь, но дело было уже сделано. Русские с дружным «Ур-ра!» рванулись вверх по лестницам, вышибли закрытую дверь в соседний зал. Там треснул еще один пистолетный выстрел, потом последовал отчаянный крик, какой издает человек, почувствовав сталь штыка у себя в животе, и все смолкло.

– Ну вот и все закончилось, – удовлетворенно сказал Суворов, когда из окон рядам высунулись несколько белых тряпок, нацепленных на штыки. – Однако ж молодцы американцы, долго держались, я думал ранее сдадутся.

Но тут к нему подбежал Золотухин с лицом, изумленным до чрезвычайности.

– Александр Васильевич, мы тут, оказывается, конгресс американский захватили. В подвале сидели, господа хорошие.

– Какой конгресс? – не понял Суворов.

– Ну, людей выборных, коих американцы следить за порядком в своей стране поставили. Оказывается, они в подвалах отсиживались.

– Это те, которые королю Георгу войну объявили?

– Именно, господин генерал. Они самые.

– Значит, солдаты отстреливались, а эти отсиживались? Хороши. Кстати, а где тот майор, что гарнизоном командовал?

– Погиб, Александр Васильевич, погиб. Убит ядром.

– Жаль, смелый был офицер и умелый. Не все американцы трусы, однако, Виллим Христофорович, – обратился он к Дерфельдену, – распорядитесь похоронить с воинскими почестями, тем более что вы с ним разговаривали. Пушечный лафет, почетный караул, чтобы все, как положено. Пастора тоже найдите, он того заслуживает.

– А что с людьми выборными делать? – спросил Золотухин. – На караул взять?

Суворов пожал плечами.

– Зачем? Не нужны они мне никак. Отправьте, что ли, к лорду Хау, пусть сам с ними разбирается. Они английские изменники, не наши. Наше дело простое, солдатское.

* * *

Четверо всадников, нещадно погоняя коней, мчались по дороге, оставив позади город, в котором то затихая, то вновь разгораясь, гремела стрельба. Сухие ружейные выстрелы иногда перекрывал гулкий пушечный бас, но пушки вступали в дело редко, видимо, не было в них особой нужды. Американцы были застигнуты врасплох и сопротивлялись вяло, большей частью пытались удрать, но основная масса их бежала на север. На восток, кроме генерала Вашингтона, Хоуторна и фон Вальдау с его слугой не скакал никто.

По лицу барона было видно, что он решает мучительную задачу, никак не находя ответа. Пару раз он уже трогал рукоять пистолета, но не решался достать его из седельной кобуры. Слуга подъехал к нему вплотную, и когда американцы оказались саженей на десять впереди и не могли слышать, спросил:

– Ваше сиятельство, может возьмем генерала, да доставим к нашим?

Если бы даже Вашингтон услышал, но все равно не понял бы ни единого слова, потому что разговор шел на языке ему совершенно незнакомом.

– Не знаю, Северьян, не знаю. Один человек не может ничего решить. Вот если, как сегодня, снова целую армию Суворову на блюдечке подадим, тогда дело иное.

– А, может, все-таки? Барон махнул рукой.

– Ладно, давай! Там видно будет.

Но не судьба! Как раз в этот момент из-за поворота вылетела группа всадников на взмыленных конях. Вашингтон так резко дернул поводья, что конь его встал на дыбы и обиженно заржал.

– Кто такие? – сдавленным голосом спросил он.

– Драгуны полковника Шелдона, он послал нас за вами, генерал, чтобы помочь. До города мы не успели добраться, но, видно, бог вас хранит.

– И бог, и добрые друзья, – Вашингтон оглянулся. – Вот видите, барон, нам повезло встретить своих.

– Эх, ваше сиятельство, промедлили. Как промедлили, – прошептал слуга.

Глава 11

После падения Филадельфии война как-то сама собой замерла. Нет, она ни в коем случае не прекратилась, но стала какой-то вялой, тягучей и размазанной, словно каша по тарелке. Прежде всего сказывалось приближение зимы, более суровой, чем европейская, поэтому армии противников сейчас занимались исключительно обустройством зимних кампаментов, а не поиском врага. Вроде бы ситуация начала складываться в пользу союзников, так как армия генерала Вашингтона развеялась, словно дым, но тут же, словно бы в виде ответной любезности британский генерал Бургойн завел свою армию в ловушку и позорно сдался под Саратогой. Но даже это не привело к оживлению военных действий. Победивший генерал Горацио Гейтс, к слову сказать отставной британский сержант, совсем не рвался двигаться на юг, где его ожидало столкновение с армиями лорда Хау и генерала Суворова, а те, в свою очередь, совсем не рвались отправляться в густые леса у канадской границы. В самих же мятежных штатах продолжалась вялотекущая партизанская война по своим масштабам более всего напоминавшая комариные укусы – досадно, но не более того. Зато в Европе… В Европе страсти клокотали, будто в адском котле.

* * *

– А, вот и Рошешуар появился. Мсье, вы, как всегда, вовремя, у нас тут некий спор возник, а вы всегда в курсе последних событий. Вы ведь только что приехали из Версаля?

– Совершенно верно. У госпожи дю Барри такой новый туалет появился, что принцесса Аделаида изволила выразить свое неудовольствие. Графиня одевается просто вызывающе, это смущает добродетельных принцесс.

– Да что вы говорите?!

– Истинная правда! Нравы королевского двора начинают нарушать границы приличия, которые и без того, сказать по правде, довольно гибкие. Только тс-с-с… Я вам этого не говорил, то большая тайна, и мне совсем не хочется попасть в Бастилию, но бродит слух, будто…

– Это вы про Америку?

– Какая Америка?! Вы что, в своем уме? Ну, решил наш христианнейший король поддержать этих смутьянов, отправил туда небольшой корпус. Так представляете, эти фермеры чуть с ума от радости не сошли. Знаете этот глупый генерал… как его?.. Вашинпоп, что ли… прокламацию выпустил. Говорит, что сам господь бог встал на сторону Америки и послал ей в союзники великого европейского монарха, чтобы защитить дело свободы и независимость. Нет, каков наглец! Наш король совсем не собирается воевать за их свободу. Людовик хочет чужими руками вернуть земли Новой Франции, а что там в британских колониях творится, не так уж и важно. Но все это полный вздор. Вы слышали, в Оленьем парке появилась новая девица. Мадемуазель О’Хара получила полную отставку, и госпожа дю Барри нашла для короля новую игрушку. Говорят, девица весьма пикантная…

– Ах, Рошешуар, вы такой сплетник!

– Что вы, мадам, разве я посмел бы хоть когда что-то измыслить?

– Гадкий! А кто мне лгал, будто господин де Шемильи был замечен в симпатиях к самой… Меня потом так жестоко обсмеяли!

– Мадам, вы просто невнимательно меня слушали. Я ведь совершенно точно сказал, что на сей счет имеются лишь подозрения! А вот насчет Оленьего парка сведения самые что ни на есть верные. Эта простушка О’Хара возомнила себя всерьез фавориткой и попыталась заставить короля назначить… Но это государственная тайна! В общем, его величество сразу поставил зарвавшуюся нахалку на место и выдал ее замуж за какого-то барончика из Гаскони! Представляете, она, как говорится, мяукнуть не успела, как проснулась госпожой баронессой да с приказом отправляться в свой родовой замок. Замок… Будет теперь там навоз, простите уж за такую подробность, мадам, навоз там нюхать. Это после Версаля.

– Фу, Рошешуар, как вы любите говорить всякие гадости.

– Увы, мадам, это самая чистая правда. Кстати, о гадостях. Вы слышали, что наш милый мальчик маркиз де Лафайет продолжает кормить клопов в английской тюрьме? Так вот, говорят, наш министр иностранных дел передал англичанам пожелание короля, негласное, разумеется, подержать маркиза там подольше.

– Но ведь это жестоко! В Англии такая сырость.

– А не надо было маркизу идти поперек королевского приказа. Вот теперь Людовик нашел удобный способ наказать нахала, но при этом сам король остается совершенно ни при чем. Это все проклятые англичане.

– И все равно это жестоко.

– Графиня, ваша грусть наталкивает меня на некие подозрения. Ведь в свое время говорили, что маркиз, хоть и женился только что, все равно выказывал вам знаки внимания, но вы жестокосердно отвергли их, почему он и бросился в эту американскую авантюру. Ну, если такая красавица говорит «нет», тут действительно впору революцию устраивать.

– Рошешуар, так вы еще и льстец, оказывается.

– Нет, никогда!

– Так, говорят, теперь следующий кандидат в английскую тюрьму граф де Рошамбо?

– Не знаю, не знаю. Граф совсем не этот экзальтированный мальчик, он человек трезвый и опытный. Только его может ожидать участь гораздо хуже, чем Лафайета. Говорят, в Америку привезли диких московитов, их атаман Сувара катается на запряжке медведей-людоедов, и как бы милейшему Рошамбо не попасть на обед к этим зверюгам.

– Хватит вам! Что вы все про Америку да про Америку! Мелочи какие. Это правда, что госпожа дю Барри теперь предпочитает колье с сапфирами? У меня ведь ожерелья с этими камнями нет. Рошешуар, вы знаете все и вся, где в Париже можно найти хорошие сапфиры? Это так важно!

* * *

Наступила весна, и природа проснулась, ожила. Зазеленела первая травка, защебетали птички, и все чаще начали греметь пушечные выстрелы. Война тоже очнулась от зимней спячки. Русская армия перезимовала тоже благополучно, по весне прибыл еще один конвой с невеликими подкреплениями, но и потери в прошлом году были совсем невелики. Главное же, прибыли новые тяжелые сундуки с казной, и потому любовь американцев к русским увеличилась пропорционально.

Барон фон Вальдау по-прежнему оставался советником при штабе генерала Вашингтона, про себя изумляясь странным американским порядкам. В любой нормальной стране после столь позорного события, как дело в Филадельфии, завершившееся уничтожением армии и падением столицы, генерала отрешили бы от командования, а то и посадили в крепость, если не вообще расстреляли за позорное бегство. Но американцы, впечатленные героической обороной здания конгресса, превозносили своих героев – генерала Вашингтона, майора Масгрейва, а также достопочтенных конгрессменов, не побоявшихся наймитов проклятого британского тирана и героически выступивших на защиту дела свободы.

Вашингтону удалось сколотить новую армию, и сейчас он готовил ее к сражениям с генералом Клинтоном. Да-да, лорд Хау провел очень приятную зиму в Филадельфии, категорически отказываясь куда-либо двигаться с теплых квартир, он предпочитал приятное общество некоей мисс Лоринг встречам с разъяренными янки. Да, во многом рождению новой американской армии способствовали сами англичане. В Лондоне говорили, что при усмирении смуты нужно проявить твердость; генерал Хау в своих приказах требовал действовать сурово; командиры отрядов… Ну, здесь лучше промолчать. На этом фоне снова странным диссонансом выглядели приказы русского генерала, который требовал не обижать обывателя. В конце концов лорд Уильям устал разбираться во всех этих хитросплетениях, плюнул на все, передал командование генерал-майору сэру Генри Клинтону и в мае 1778 года убыл в Лондон, дав на прощание ошеломляющий совет: как можно быстрее помириться с мятежниками. Может, сэр Генри и не отказался бы, но теперь мятежники были категорически не согласны. Они были озлоблены до чрезвычайности карательными экспедициями англичан, а тут еще из Франции прибыл целый корпус под командованием графа де Рошамбо, и уже затухший было костер полыхнул с такой силой, что чертям тошно стало, хоть генерал Вашингтон и был категорически против. Он решил воспользоваться британской стратегией – воевать чужими руками на чужой земле. Зачем самим ввязываться в какие-то сражения? Сейчас в войну вступила Франция, это значит, что начнется война на просторах Атлантики, а то, глядишь, в Европе стрелять начнут. Куда торопиться? Пусть пока французы воюют.

Вместе с французами прибыли новые инструкторы из Европы, разумеется это были пруссаки, ну кто еще может научить солдат маршировать столь стройно и слаженно? Вскоре они продемонстрировали плоды своих трудов. Новая армия была выстроена на поле и начала показательные экзерциции. Колонны разворачивались в линии, сворачивались в каре, трещали выстрелы. Американцы наконец-то научились стрелять плутонгами и нидерфалами, оркестры играли зажигательно, а церемониальный марш получался ну почти как у гренадеров короля Фридриха в Потсдаме.

Раскрасневшийся от удовольствия Вашингтон поинтересовался у барона, как ему нравится все это. Фон Вальдау выразил сдержанное восхищение, но поинтересовался, не учат ли американцев несколько устаревшей тактике. Пруссаки, конечно, отменные воины, но ведь русские их разбили и более того, взяли в плен самого короля. Присутствовавший при этом разговоре прусский генерал побагровел.

– Русские воевали азиатским способом, не признавая никаких законов военной науки. Варварский способ, достойный гуннов Аттилы!

– Но ведь они взяли Берлин, – вежливо возразил барон.

– Они не имели на это права! Если бы они воевали по науке, их бы разгромили наголову!

Возразить на это было решительно нечего, и барон промолчал. Но ему очень не понравился взгляд одного из прусских офицеров, пристальный такой, царапающий, словно колючка. У барона зародились самые дурные предчувствия, поэтому, отправляясь на торжественный вечер к генералу Вашингтону, он приказал своему слуге держать наготове лошадей и приготовить пистолеты. Как ни странно, слуга воспринял этот приказ с откровенным облегчением, пробормотав, что ему давно надоели проклятые американцы с их проклятой кукурузной водкой.

И вот в разгар праздника барон увидел, как из-за соседнего стола поднимается тот самый офицер, который ему не глянулся еще во время смотра. Лицо его кривила недобрая усмешка, а усы злобно топорщились.

– Кого я вижу, господин полковник, – злобно произнес пруссак, подойдя вплотную к барону.

– Простите, не имею чести, – холодно ответил фон Вальдау.

– Как же, а ведь мы с вами уже встречались.

– Вполне допускаю, – согласился барон.

– Не припомните, где именно?

– Увы, не могу, – приятно улыбнулся барон.

– А зря, – процедил пруссак. – Господин генерал, – обратился он к Вашингтону. – Могу вас поздравить, у вас в штабе находится русский шпион!

– Вы пьяны, – бросил фон Вальдау. – Пойдите, проспитесь!

– Нет, проклятый, я тебя прекрасно запомнил. Мы с тобой встречались в России, в Петербурге. Я тогда служил в голштинской гвардии русского наследника у генерала фон Мюникхузена.

– Чепуха! Я никогда не был в Петербурге! Начинал службу в гвардии князя Шварцбург-Рудольштадт, потом служил в армии короля Фридриха в пехотном полку фон Калькштейна. – Однако голос барона все-таки еле заметно дрогнул.

– Нет, врешь, мерзавец! Я прекрасно помню, как ты приезжал к нам, чтобы вызвать на дуэль фон Заукена! Там я хорошо запомнил твою рожу. Генерал, – страстно произнес он, повернувшись к Вашингтону, – прикажите арестовать шпиона! Господом богом клянусь, это он!

– Действительно, – произнес прусский генерал, – я давно знаю Веттера фон Розенталя, который обвиняет этого господина. Фон Розенталь долгое время служил у русского наследника, еще в Голштинии, потом в России, и вернулся обратно в Пруссию только после безвременной его гибели. Я ни в чем не обвиняю барона, но сие дело требует тщательного расследования.

– Но барон спас меня во время дела в Филадельфии, – промямлил Вашингтон, которому эти воспоминания были неприятны. Редко кто испытывает благодарность к своему спасателю в такой ситуации.

– Я прошу всего лишь тщательного расследования, – настаивал фон Розенталь.

И тут барон не выдержал, он выхватил пистолет, спрятанный под полой камзола, и выстрелил фон Розенталю прямо в лицо. Метнулся к окну, опрокинув по дороге двух замешкавшихся лакеев, схватил стул и вышиб им оконную раму. Не смущаясь высотой, барон выскочил прямо со второго этажа. Раздался дикий крик, похоже, он приземлился кому-то на голову. Затем чьи-то кони внизу взяли с места в карьер, зачастили копыта, прогремели еще два пистолетных выстрела, и все стихло.

– Проклятье! – бесновался пруссак. – Ушли! Как он вас обманул. Догнать! Объявить награду!

– Не надо, генерал, – промямлил ошеломленный Вашингтон. – Прикажите лучше убрать покойника, наши французские друзья могут неправильно понять.

Вот так совершенно неожиданно скончался барон Петер фон Вальдау, и никто, ни одна живая душа не почтила его память вставанием. Впрочем, точно так же никто не заметил очередного рождения воспрянувшего будто феникс полковника графа Валова-Мариенбургского. Никто не оплакивал первого, но, увы, никто не обрадовался второму.

* * *

Сказать, что подполковник Тэрлтон был недоволен, значило не сказать ничего. Он был в бешенстве. Все его надежды на поправку материальных обстоятельств разлетелись в пыль, военная карьера тоже не задалась. Вдобавок проигранная самым унизительным образом дуэль окончательно уничтожила его репутацию, по крайней мере здесь, в американских колониях. Оставалось надеяться, что в Англии об этом не узнают, иначе ему будет просто не появиться в приличном обществе, потому что он позволил себе поведение, недостойное джентльмена. Принес же черт этого шпиона, оказавшегося вдруг русским графом и полковником! И все-то попытался ударить наглеца хлыстом, но вместо того сам получил хороший удар. Дуэль же завершилась слишком быстро. Хваленый дамасский клинок разлетелся, будто стеклянный, едва ударившись о странную саблю русского, лезвие которой отливало странным фиолетовым светом. После этого русский издевательски поклонился, и пощечина осталась неотомщенной. Срам-то какой!

А тут еще генерал Клинтон устроил разнос, дескать Тэрлтон проявляет неоправданную жестокость по отношению к жителям колоний, а это может отвратить их от безусловной покорности британской короне. Он еще процедил сквозь зубы, что этот дикий русский Сувара проявляет больше гуманности, настрого запретив обижать обывателя. И что самое скверное, русские платят за все товары полновесным золотом, поэтому американцы так и бегут к ним, начисто позабыв не только про генерала Вашингтона, что было бы хорошо, но и про британскую армию. А такое позволять нельзя, сегодня они продают продукты русским, а завтра, чего доброго, их покровительства попросят. Помните, как это все произошло в Пруссии и Померании? В один момент переменили провинции хозяина. Выяснилось, что недалекие лондонские стратеги, чтобы избавиться от американского волка, запустили в дом русского медведя, и совсем непонятно, собирается ли этот медведь отсюда уходить. Поэтому совершенно необходимо, чтобы хозяева дома сами попросили англичан увезти медведя обратно за океан. А Тэрлтон этой никчемной жестокостью этому мешает! Даром, что ли, он уже заработал себе прозвище «Мясник»!

Однако Клинтон готов дать ему возможность загладить свои провинности. По сведениям разведки, при этих словах милорд скривился, точно хлебнул уксусу, по сведениям разведки от армии Вашингтона отделился отряд генерала Моргана. Русские утверждают – снова кривая гримаса, милорд уже не мог сдерживаться – направляются к городку Каупенс. Отряд Моргана состоит по большей части из неопытных новобранцев, поэтому их будет не слишком сложно разгромить. Генерал Сувара уже предложил отправить отряд казаков, чтобы просто изловить Моргана, однако сэр Генри не разрешил. Эту победу обязательно должны одержать британские войска, чтобы подновить потускневшую славу британского меча. Англичане, а не русские должны внушать трепет противнику. Но, запомните, Тэрлтон, благоговейный трепет, а не панический ужас!

Поэтому Хау согласен отдать под командование Тэрлтона не только его легион, но даже два полка регулярной пехоты, чтобы наверняка добиться победы. Самым хорошим результатом будет, если остатки разбитого отряда Моргана сдадутся в плен, слышите, Тэрлтон, живыми в плен! Ну, скажите на милость, какое настроение может быть после такого напутствия? В результате подполковник только и ждал, на ком бы сорвать злость, а пару раз дал по зубам совершенно неповинным сержантам, просто за то, что под руку попались.

Впрочем, для раздражения имелись и более веские причины. Проклятый Морган никак не желал принимать бой и стремительно отступал, легкая прогулка за верной победой превратилась в изматывающую погоню. Вдобавок, проклятые американцы никак не желали снабжать отряд Тэрлтона продовольствием, и все приходилось буквально брать с боем, он даже приказал повесить пару фермеров, которые возмутились, когда британские солдаты начали ловить их несчастных свиней. Но это никак не приблизило подполковника к заветной победе, хотя несколько успокоило.

Наконец, конный дозор сообщил сэру Банастру, что американцы остановились неподалеку и вроде бы больше не собираются отступать. Вдобавок у них в тылу находится река Паколет, а потому им отступать попросту некуда. Подполковник обрадовался, но решил отложить атаку до утра, потому что было уже довольно поздно и гоняться в потемках за разбегающимися американцами он не собирался.

Проснулся он необычайно бодрым, потому что был уверен – именно сегодня завершится утомительная погоня. Портило настроение одно: вместо завтрака имелась лишь пара черствых корок и заплесневевший кусок бекона. Причем это было еще хорошо, потому что солдатам не досталось и половины такой роскоши. А солдаты Его Величества, как известно, не привыкли воевать на пустой желудок, что внушало Тэрлтону определенную тревогу. Однако построились они довольно бодро.

Тэрлтон, увидев, кто перед ним, даже хмыкнул от удивления и обратился к капитану Кроуфорду:

– И это все?

Кроуфорд долго с недоверием рассматривал жидкую цепочку стрелков, растянувшуюся у подножия невысокого холма, на котором кое-где росли группки деревьев, даже не заслуживающих названия рощицы, потом, пожав плечами, ответил:

– Обратите внимание, сэр, выше по склону стоят несколько батальонов.

– Но все равно, это очень мало.

– Разбежались, сэр. Наверняка просто разбежались ночью, когда стало понятно, что боя не избежать.

– Надеюсь, вы правы, – не совсем уверенно произнес Тэрлтон.

– Может, лучше обойти их с фланга? – предложил Кроуфорд. – Видите, их линия довольно короткая, обойдя холм, мы сможем ударить во фланг и тыл.

– Не стоит, – мотнул головой подполковник. – Слишком много чести. Мы сомнем эту горстку мятежников в момент. Сейчас семь утра. Засекайте время, Кроуфорд, к восьми с американцами будет покончено! Трубач, атаку!

Резкие звуки трубы, двинули крошечную британскую армию вперед. Тэрлтон построил ее по всем правилам военного искусства: пехота в центре, а его легкие драгуны, разделенные на два отряда, прикрывали фланги. Полк шотландских гайлендеров остался в тылу как резерв для нанесения решающего удара. Сэр Банастр, которого американцы еще называли «Кровавый Бен», собирался одержать хрестоматийную победу.

Над американской цепью взлетели пухлые серые облачка, прогремели первые выстрелы. И ведь, как всегда, американцы стреляли отвратительно метко, сразу рухнули два капитана, стоявшие впереди своих рот.

– Мерзавцы! – прошипел Тэрлтон сквозь зубы. – Они мне за это заплатят!

Он сделал знак, и драгуны, пришпорив лошадей, ринулись в атаку. Но как и предполагалось, американские стрелки дали еще пару выстрелов и пустились наутек, прячась за редкими деревьями.

– Я же вам говорил, что эти негодяи разбегутся при первом же ударе! – торжествующе бросил Тэрлтон Кроуфорду. – Общую атаку!

Драгуны быстро повернули назад, освобождая дорогу пехоте, которая начала подниматься на холм. Но проклятые американские стрелки не унимались, даже подбежав к шеренге своих пехотинцев, они продолжали стрелять, и почти каждый выстрел вырывал новую жертву из британских шеренг, причем чаще всего это оказывался офицер или сержант. Тэрлтон облизал внезапно пересохшие губы, это начинало ему напоминать дурной памяти Банкер-Хилл. Нет, не о такой победе говорил ему лорд Хау, и не на такое рассчитывал он сам.

В какой-то момент английская пехота заколебалась и остановилась. Потом кто-то из офицеров взмахнул саблей, и первая шеренга дала дружный залп. Со стороны это выглядело очень красиво, вот только заметного вреда американцам это не причинило. Да, несколько фигурок в синих мундирах упали, однако шеренга с места не сдвинулась. Зато разрозненная и вроде бы беспорядочная стрельба противника наносила англичанам куда более ощутимые потери.

Но выучка и дисциплина сказывались, англичане дали второй залп и под крики сержантов: «Сомкнуть ряды!» двинулись дальше. И американцы не выдержали! Их вторая линия дрогнула и начала отходить влево. Часть солдат продолжала пятиться к вершине холма. Вот оно! Наступил решающий момент! Нужно нанести последний сокрушительный удар. Пусть потери оказались все-таки выше, чем он рассчитывал, но победа близка.

– Видите, Кроуфорд, все идет, как я предсказывал! Бой пока еще идет всего тридцать минут, а я, кажется, говорил про целый час, не так ли? Похоже, я ошибался, переоценил американцев. Вот что, берите драгун и атакуйте ту шайку, которая уходит в сторону. – Затем Тэрлтон подозвал к себе командира шотландцев. – А вы, майор, ведите своих молодцов на правый фланг. Сейчас мы устроим этой сволочи показательное уничтожение.

– Слушаюсь, сэр, – козырнул майор.

Гнусаво взвыли волынки – шотландцы никогда не использовали флейты, это просто унизительно для чести горцев, маршировать под английские дудки! Нет, шотландские гайлендеры гордились своими обычаями и своей формой: высокие меховые шапки, килты, плед через плечо, и обязательно цветов клана, но главной их гордостью была несокрушимая стойкость. Шотландец не отступает, он может только умереть.

Наступавшая в центре пехота, видя, что товарищи поддерживают их, снова бросилась вперед. Тэрлтон недовольно поморщился, стройные ряды смешались, но с другой стороны, американцы ведь уже начали отступать, так что можно особо не тревожиться. Прошли несколько томительных минут, и внезапно вспыхнула пальба на правом фланге, куда он отправил своих драгун. Посмотрев туда, Тэрлтон похолодел – американцы расстреливали его полк, но, что гораздо хуже, неизвестно откуда, словно чертик из коробочки, возник отряд американской кавалерии, которая с дикими криками и визгом врезалась в расстроенные ряды англичан. Американские дикари понятия не имели, что пехота должна стрелять слаженными залпами, что кавалерия должна сохранять строй, но так или иначе, английские драгуны не выдержали. Какое-то время на месте крутился дикий водоворот кавалерийской сшибки, а потом горстка людей в зеленых мундирах повернула лошадей и помчалась назад. Именно горстка! Полк легких драгун перестал существовать.

А дальше вообще все покатилось в пропасть. Когда британская пехота беспорядочной толпой взбежала на вершину холма, Тэрлтону показалось, что началось землетрясение. Раздался раскатистый гул, треск, грохот, люди зашатались, начали падать. Почему? Он никак не мог понять. Затем снова что-то загремело, над холмом заклубилось облако дыма, из которого показались отдельные фигурки в красных мундирах. Размахивая руками, они неслись вниз по склону, бросая оружие, спотыкались, падали, вскакивали, катились кувырком. Это уже была не армия, это даже была не толпа. Это было… Непонятно что.

И лишь когда на вершине показалась синяя шеренга американцев, Тэрлтон понял, что именно произошло, понял и проклял свою самонадеянность. Американцы обманули его, обманули, как сопливого корнета! Их главные силы стояли на обратном склоне, и когда торжествующие англичане ворвались на вершину, противник дал несколько залпов буквально в упор. Если стрельба американцев на большом расстоянии наносила ощутимые потери, то здесь пехотный полк просто лег на месте, от них осталась ну в лучшем случае четверть.

А после этого американцы сами бросились в штыки, чего они никогда ранее не делали, но здесь соблазн был слишком велик. Этот удар довершил дело, британские пехотинцы начали поднимать руки. Итак, драгуны разбиты, пехота уничтожена, но ведь есть еще шотландцы! Сражение уже не выиграть, но можно попытаться что-то спасти. Увы, то, что увидел Тэрлтон на правом фланге, его окончательно добило. Шотландцы остановились. Их командир увидел, что главные силы разгромлены, и дальнейшее наступление потеряло всякий смысл, но и отступить он тоже не успел! Проклятый американский генерал оказался настоящей змеей. Он выдвинул один свой отряд еще дальше по флангу, и теперь уже шотландский полк оказался в полуокружении, причем американцев было много больше. Двигаться вперед гайлендеры не могли, отступление привело бы к совершенно плачевным последствиям, и они просто сомкнулись в каре, ощетинившись штыками.

В этот момент к Тэрлтону подъехал Кроуфорд, мундир капитана был залит кровью, щека была рассечена, левая рука прострелена. Легким драгунам повезло, потому что американская кавалерия не стала их преследовать, она повернула к подножию холма, чтобы перехватить остатки британской пехоты, бежавшие в панике. И это американцам удалось полностью – все, кто пошлем в атаку на проклятый холм, были либо убиты, либо подняли руки.

– Подполковник, сэр, надо уходить. Мы проиграли битву, нужно спасать то, что еще можно спасти.

– Нет, у нас еще остался последний резерв, – Тэрлтон указал на разномастную кавалерию Американского легиона. – Я сам поведу их в атаку, американцы потеряли строй, и это поможет нам.

– Вы рассчитываете на этот сброд? – спросил капитан, морщась, не от боли, не то по иной причине.

– Они обязаны исполнять приказ! – отрубил Тэрлтон и дал шпоры коню.

Когда он подъехал к лоялистам, то услышал недовольное бурчание, причем в их голосах звучал откровенный испуг. Подполковник выхватил саблю и приказал:

– За мной! В атаку! Сейчас мы разобьем их!

– Да пошел ты… – прозвучало в ответ.

– Что?! – растерялся Тэрлтон.

– Ни в какую атаку мы не пойдем, – мрачно буркнул заросший рыжей бородой верзила. – Тут бы ноги унести, а он, дурак, «в атаку».

– Молчать! – взвизгнул подполковник. Левой рукой он выхватил пистолет и выстрелил прямо в лицо рыжебородому, тот, не охнув, свалился с коня. – Исполнять приказ!

Но вместо этого кто-то из лоялистов сам выстрелил из пистолета в Тэрлтона, но попал не в офицера, а в голову лошади. Та рухнула, придавив сэра Банастра, он едва не сломал руку. И уже лежа, он в бессильной злобе ругался последними словами, потому что лоялисты, клявшиеся некогда сражаться за британскую корону, сейчас удирали с поля боя самым постыдным образом, так и не сделав ни одного выстрела. Некоторые торопливо срывали с себя белые отличительные повязки и закидывали их подальше, чтобы уже совсем не отличаться от мирных обывателей. Тэрлтон попытался было выбраться из-под трупа лошади, но не сумел. Его спас верный Кроуфорд. Капитан не дал удрать двум десяткам драгун – все, что осталось от полка, более того, он заставил солдат вытащить багрового от злости и стыда подполковника и привести ему новую лошадь.

Да, еще совсем недавно сэр Банастр Тэрлтон готовился одержать блестящую победу, о которой будут писать в учебниках, и утверждал, что сражение не продлится более одного часа. Что ж, он оказался прав буквально во всем – сражение не затянулось, и о нем будут писать в учебниках, вот только уничтоженным оказался отряд Тэрлтона, а не американцы. Уже вскарабкавшись на лошадь и шипя от боли, он оглянулся и увидел, что окруженные шотландцы побросали ружья. Полк сдался в полном составе. Тэрлтон похолодел при мысли, как он будет объясняться с лордом Хау, ведь от всего его отряда осталась только горстка драгун да проклятые дезертиры.

Маленький английский отряд подъезжал к ферме. Солдаты выглядели просто ужасно, да и офицеры были не лучше – грязные рваные мундиры, окровавленные тряпки, которыми перевязаны раны, мрачные небритые лица, хромающие лошади. Их можно было бы принять за дезертиров, если бы не знаменщик, который держал полковой штандарт. Увидев его, любой сразу понимал – это остатки разгромленной армии, чудом спасшиеся от неприятеля. Они долго и мучительно удирали, и, наконец, сумели оторваться от преследования, и сейчас разыскивают свою армию, но при этом совершенно не представляют, как их встретит командующий. Поэтому пылающие злобой глаза офицера, ехавшего впереди, и его нервно подергивающаяся щека ни у кого не вызвали бы удивления.

Фермы можно было скорее даже назвать небольшим поселком, потому что здесь жили несколько семей. Имелась даже небольшая церковка, в которой служил старый пастор, брат одного из владельцев. Здесь все дышало покоем и миром, этакое реальное воплощение мечты Вольтера об идеальной пасторали. Здесь обрабатывали землю, сеяли хлеб, собирали урожай, растили детей, которые, в свою очередь, должны были заняться тем же священным делом. Черные рабы были послушны и трудолюбивы, хозяева воздавали им по заслугам и провинностям, ибо так заведено самим господом, и ферма процветала. Наверное, в скором времени она вполне могла превратиться в сонный провинциальный городок, окруженный тучными нивами. Его совершенно не затронули войны и революции… Эти злые ветры бушуют где-то вдали, не приближаясь к райскому уголку, волей всевышнего перенесенный на землю Каролины. Создавались и рушились империи, низвергались великие короли, совершались грандиозные открытия, но здесь все оставалось как пятьдесят и сто лет назад.

Наверное, жители фермы вполне могли воскликнуть: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» – потому что нигде и никогда счастье человеческое не было столь полным. Никто и помыслить не мог, что сулит им появление английского отряда, ведь обитатели здешние ни делом, ни помышлением – что там, даже тенью мысли! – не восставали против короля, который есть богоданный суверен и верховный владыка.

Драгуны въехали на просторный двор фермы, который жители не без гордости называли площадью. Лошади остановились, устало понурив головы и тихо звякая уздечками.

– Хозяина сюда! Где хозяин?! – рявкнул капитан с перевязанной рукой.

– Сию минуту, масса, – поклонился молодой негр в ливрее и поспешно убежал.

Ждать пришлось совсем недолго, но даже эти минуты, похоже, привели английского командира в полное бешенство. Он начал нервно хвататься за рукоять сабли, обводя двор налитыми кровью глазами. Наконец появился почтенный старец, поддерживаемый под руку черным лакеем.

– Я хозяин, – с достоинством сказал он. – Что вам угодно?

– Для начала мне угодно, чтобы вы собрали здесь своих негров, – ледяным тоном объявил командир, судя по эполетам – подполковник.

– Но это трудно. Многие сейчас работают в полях, причем вдалеке. Уйдет много времени, – попытался объяснить хозяин.

Подполковник скривился, похоже, ждать ему совершенно не хотелось.

– Ладно, с ними мы разберемся позднее. А сейчас извольте собрать всех черных слуг, которые находятся в доме и вообще поблизости, – англичанин обвел рукой окрест.

Минут через пять перед ним робко переминались небольшая толпа негров – кто в ливреях, как домашняя прислуга, кто в простой одежде – конюхи, садовники, даже несколько человек их тех, что поля обрабатывали, появились. Англичанин оглядел их презрительно, и громко сообщил:

– Наш всемилостивейший король дозволяет всем рабам вступить в его армию и сражаться против мятежников. После окончания войны всем будет дарована свобода и выплачено жалованье. Так что, поздравляю вас, солдаты Его Величества короля Георга.

Но к его огромному изумлению, тот самый негр в ливрее, который привел хозяина фермы, замотал головой.

– Нет, масса, мы не пойдем. Нам и тут хорошо.

– То есть как? – не понял подполковник.

– Нам здесь хорошо живется.

– Но ведь вы получите свободу!

– Зачем нам свобода, масса, при таком хозяине, как масса Клемент?! – Негр отвесил низкий поклон хозяину фермы.

– Да-да, не нужна нам ваша свобода. Нам на ферме хорошо, и детки тоже пристроены. Думать не надо.

Подполковник посмотрел на капитана, но тот лишь растерянно пожал плечами.

– Сами посудите, масса офицер. Кормят – раз, кормят каждый день. Ну, не растолстеешь, но и голодным никогда не останешься. Одежду дают – два, – все негры согласно закивали. – Хорошую одежду, прочную, каждые три года по новой рубашке. Порют только по пятницам! И то не всех. Да где еще такого хозяина мы найдем? Каждый день бога благодарим за свое счастье. Дай бог здоровья массе Клементу и всем детям его, при них и наши дети счастливы будут. – И негр снова низко поклонился хозяину. – Не нужна нам ваша проклятая свобода.

– Значит, вы отказываетесь?! – прошипел англичанин, в голосе которого не осталось ничего человеческого.

– Отказываемся, масса офицер. Отказываемся, – заголосили негры наперебой.

Постепенно площадь заполнялась народом, так как собрались и белые жители фермы. Однако они робко жались к стенам домов, и к хозяину осмелились подойти только главы семейств. Подполковник задумался ненадолго, потом махнул рукой.

– Повесить.

– Кого? – не понял капитан, которому был адресован приказ.

– Черномазых. Если они отказываются от великой чести воевать за короля, значит, они тоже мятежники. А с мятежниками у нас разговор короткий.

– Но сэр… – капитан замялся, осматривая собравшихся. – Их же тут человек сорок, никак не меньше.

– Кроуфорд, я вас не понимаю. Здесь деревьев не хватит, или у вас веревок не найдется?! Драгуны, сабли наголо! Чтобы ни одна тварь не ускользнула! Приступайте, Кроуфорд!

– Но сэр, – вмешался хозяин, – это наше имущество. Вы не имеете права просто так уничтожать принадлежащее нам. Мы верные подданные короны.

– Которые укрывают мятежников! – подполковник обвиняюще указал на оторопевших негров. – И за это также будут наказаны. Но это потом, пока мы займемся черными. Капитан, почему вы медлите?!

– Это же сам Кровавый Бен… – прошелестел шепоток вдали.

Да, это был подполковник Тэрлтон, который возвращался в Чарлстон после сокрушительного разгрома под Каупенсом. Ему требовалось хоть на ком-то сорвать свою злобу, и наконец-то подходящий объект нашелся. Похоже, никто не верил в реальность происходящего, но двое драгун выхватили первого попавшегося из кучки, стоящей посреди площади, и потащили к раскидистому платану. Сержант сноровисто завязал затяжную петлю и перекинул веревку через ветку. Солдаты притащили жертву, петлю накинули на шею, потом сержант привязал петлю к луке седла и хлестнул коня. Тело с ужасным хрипом взлетело к самой ветке и задергалось. Перепуганные негры шарахнулись было в стороны, но драгуны после приказа Тэрлтона были настороже, свистнули сабли и двое или трое рабов упали на землю, обливаясь кровью.

– Стоять! – рыкнул Тэрлтон. – Стоять!

Тем временем драгуны повесили второго негра, третьего, четвертого. Но Тэрлтону это не понравилось.

– Капитан, все это слишком долго. Мы тут до утра провозимся, если вы будете так копаться.

– Я стараюсь, как могу, сэр, – обиделся Кроуфорд. – Но у меня слишком мало людей, чтобы перевешать их всех. Я же не могу разорваться на пятьдесят человек.

– Да, вы правы, Кроуфорд, – согласился подполковник. – Я был не прав, извините. Однако надо как-то завершить дело. – Он задумался. – Как?

Внезапно взгляд его упал на старенькую церковь, и злая улыбка осветила лицо Тэрлтона.

– Капитан, загоните их всех внутрь!

– Не понял?

– Загоните всех внутрь церкви. Они хотят оказаться поближе к богу, я им помогу!

Когда драгуны, тесня негров конями, загнали всех их в церковь, здание все равно оказалось наполовину пустым. В этом патриархальном уголке хозяева молились вместе со своими рабами, потому что общение с богом – дело святое. Тэрлтон махнул рукой:

– Капитан, остальных тоже загоняйте внутрь.

Когда все люди, находившиеся на площади, оказались внутри, подполковник распорядился:

– Заколотить двери досками и поджечь!

Кроуфорд выпучил глаза.

– Сэр…

– Вы что, не поняли, капитан? Сжечь это гадючье гнездо вместе со всей мерзостью!

Но капитан вдруг набычился и, не глядя на командира, ответил:

– Нет, сэр. Я не стану этого делать.

– Что? Неповиновение?

– Да. Я отказываюсь.

– Но почему? Вы ведь не колебались, расстреливая мятежников?!

– Совершенно верно, сэр, я делал это раньше, готов сделать это и сейчас. Но то, что вы задумали, противоречит законам божеским и человеческим.

Тэрлтон даже растерялся.

– Что?!

– Нельзя одинаково убивать черных и белых. Бог создал их разными, они были разными в жизни, значит, и смерть их должна быть различной! – твердо заявил Кроуфорд.

– Вы настоящий казуист, капитан, – покачал головой подполковник, глядя на солдат, которые растерянно мялись, не понимая, что от них требуется. – Ну, хорошо. Пусть в церкви остаются одни черные, надеюсь, это не противоречит вашим моральным принципам?

– Никак нет, сэр. Я готов, сэр.

Тэрлтон снова задумался.

– Ладно, Кроуфорд. Кстати, а почему церковь еще не горит?! Исполнять! – Сержант метнулся к зданию, держа в руках неизвестно откуда взявшийся факел, и швырнул его на крышу. Сухая дранка весело затрещала. – Значит так. Все постройки сжечь. Лошадей забрать, а то наши уже валятся с ног. Можно даже оставить им, не жалко. Да, и еще, расстрелять двадцать человек, отберите их сами, капитан. Это будет назидание всем остальным, чтобы они даже не думали бунтовать.

Ошеломленный хозяин потряс головой, пытаясь отогнать неожиданный кошмар. Потом подошел к Тэрлтону.

– Сэр, вы не можете так поступить. За что?!

– Я же сказал: в назидание! И вообще, пошел прочь! – рявкнул Тэрлтон. Он высвободил ногу из стремени, возле которого стоял старик, и нанес ему удар прямо по лицу, постаравшись при этом еще зацепить шпорой. Хозяин фермы, рухнул, как подкошенный, кровь струей хлынула на землю.

– Кроуфорд, этого можете оставить, – распорядился Тэрлтон. – Но помните, что двадцать человек следует расстрелять. Исполняйте!

* * *

Когда все закончилось, ферма превратилась в огненный ад. Пылали дома, жадный огонь, поднявшись на чердаки, сожрал стропила, и горящие куски крыш сыпались на площадь. В сараях запылали сено и солома, по земле ползла пелена едкого серого дыма, местами взвихривающаяся и поднимающаяся в небо огромным столбом с огненными прожилками. От дыма слезились глаза, становилось трудно дышать. Давно смолкли истошные крики негров, сожженных заживо в церкви, здание, подожженное первым, рухнуло, превратившись в безобразную кучу тлеющих бревен, на которых плясали синеватые язычки пламени. Над площадью плыл омерзительный запах горелого мяса.

Трупы расстрелянных лежали посреди площади, остальные обитатели фермы в панике разбежались, но драгуны их не преследовали. Тэрлтон с удовлетворением оглядывал дело рук своих, время от времени удовлетворенно кивая. Но вскоре англичан уже окружала ревущая стена огня, поднявшаяся, казалось, до самого неба.

– Сэр, здесь становится опасно, – осторожно заметил Кроуфорд.

– Вы правы, капитан, пора убираться, – согласился подполковник и тронул коня.

Однако едва они выехали с фермы, как вдруг на дороге показалось облако пыли, которое быстро превратилось в группу всадников. Кстати, судя по размерам этого облака, навстречу англичанам несся целый конный полк. Побледневшие драгуны схватились было за сабли, но потом разглядели кто это, и сабли вернулись в ножны. Синие мундиры, мохнатые шапки и длинные пики могли принадлежать только диким русским cossacks, которые почему-то должны были считаться союзниками.

Но едва успел Тэрлтон облегченно вздохнуть, как лицо его снова перекосилось – он узнал человека, мчавшегося впереди. Проклятье! Вот уж кого он хотел бы видеть меньше всего. Хотя этот русский, дуэль с которым закончилась столь неловко, и командовал казаками, на нем был все тот же зеленый мундир и каскетка.

– Что здесь происходит?! – спросил запыхавшийся полковник Валов по-французски.

Тэрлтон тяжело вздохнул, но притворяться, что ты не знаешь французского, было бы просто глупо, поэтому пришлось ответить:

– Ничего особенного. Просто мы наказали бунтовщиков.

– И сожгли все это? – удивился русский.

– А что в этом особенного? – не понял Тэрлтон. – Мы даже не стали расстреливать их всех, только произвели показательную экзекуцию, ничего лишнего.

– Не понял, – странным тоном произнес русский.

– Господи, ну расстреляли десяток смутьянов, в чем дело? Все, отныне здешние жители будут подчиняться короне безоговорочно, поэтому нам здесь делать нечего.

– Не спешите, Тэрлтон, – остановил его русский.

– Вы попытаетесь меня задержать? – картинно поднял бровь сэр Банастр.

Но вместо ответа русский полковник сделал жест, и рядом с ним выросли заросшие густыми бородами великаны, причем один из них даже наклонил пику, как бы собираясь нанести удар. Тэрлтон внезапно понял, что с ним всего лишь около двух десятков драгун, тогда как у проклятого графа за спиной три или четыре сотни кавалеристов, поэтому даже стычки не будет, англичан перебьют как мух в мгновение ока. Он скрипнул зубами и приказал своим людям остановиться, одновременно распорядившись подготовить оружие, благо никто из русских не знал английского языка. Немецкий и французский, на котором они сейчас разговаривали, да, но не английский.

Русский полковник пролаял какой-то приказ на своем варварском наречии, и два зверообразных дикаря промчались мимо, прямо туда, где бесновалось пламя. Отсутствовали они не так уж долго и вернулись даже не белые, а какие-то бледно-зеленые. Один из них что-то долго объяснял командиру, и русский тоже бледнел прямо на глазах. Потом он повернулся к Тэрлтону.

– Потрудитесь объясниться, подполковник! – Голос русского скрежетал, словно ножом по стеклу. – Что там произошло? Мои казаки видели трупы расстрелянных, об этом мы еще с вами поговорим, но что случилось в церкви?!

– Я не собираюсь отчитываться перед русским варваром, – высокомерно ответил сэр Банастр.

– А придется, – русский полковник что-то рявкнул своим громилам, и в мгновение ока все англичане оказались сброшены с коней. Несмотря на предупреждение, никто из них не успел схватиться за оружие. Двое казаков заломили руки Тэрлтону и подтащили его поближе к своему командиру.

– Вы, наверное, не знаете, но я вообще-то полковник Тайной экспедиции правительствующего сената, – сообщил русский. – Поэтому допрашивать всяческих злодеев является моей обязанностью. Предлагаю вам добровольно рассказать все, что произошло здесь, иначе для разнообразия вы испробуете русского кнута.

– Вы не посмеете, я дворянин! – гордо заявил Тэрлтон.

– Вы не дворянин, вы злодей, изобличенный в массовом убийстве, и подозреваемый в еще более тяжком преступлении. Поэтому, как таковой злодей, вы не имеете права на какие-либо привилегии. Северьян, – кивнул русский, – объясни ему, что с ним будет.

К Тэрлтону подошел тот самый ходячий кошмар, который запомнился по прошлой встрече. Он гнусно осклабился, и в руке его буквально из ниоткуда возник длинный тяжелый кнут. Облизнув губы, он взмахнул рукой, и черная змея со свистом пролетела по груди Трэлтона, даже не задев кожи. Однако мундир был располосован надвое, словно бритвой. И эти черные бездонные глаза, которые завораживали и притягивали, лишая воли…

– Я скажу, я все скажу, – прокаркал Тэрлтон.

И он все рассказал. Русский полковник думал не слишком долго. Он сделал каменное лицо и произнес длинную речь по-русски, из которой Тэрлтон не понял ни слова. Вот только лица казаков полыхнули злобной радостью. После этого русский повторил свою речь по-французски, и от того, что услышал Тэрлтон, у него отнялись ноги. Подполковник мешком повис на руках казаков, если бы они его отпустили, сэр Банастр рухнул бы на землю. А услышал он вот что:

– Я, полковник граф Валов-Мариенбургский, властью, дарованной мне генералом Суворовым, яко главноначальствующим войсками российскими в Америке, приговариваю подполковника Банастра Тэрлтона, как злодея, изобличенного во многих убийствах невинных обывателей и зверству противу черных рабов, противном законам божеским и человеческим, к смертной казни через повешение. Согласно законам военного времени, оный приговор приводится в исполнение незамедлительно. Таковой же приговор выносится в отношении всех подручников означенного злодея. И да помилует господь их души.

Тэрлтон оловянными глазами уставился на русского. Нет, этого не может быть! В конце концов, что он такого сделал? Да, ему даже лорд Хау выговаривал за жестокость, но только выговаривал, и таковые реприманды были вполне соответственны проступкам. Но объявить это преступлением…

– Я дворянин, – пискнул Тэрлтон и удивился собственному голосу.

– Не в моих возможностях лишить вас звания и дворянства, а то бы я это с удовольствием сделал, – ответил русский. – Ну, что вы медлите. Вешайте, вешайте их всех, и побыстрее. Мы должны двигаться дальше.

И вот последнее унижение. Сэр Банастр вдруг истерически захохотал. Его петлю перекинули через ветку, на которой раскачивался труп повешенного им негра. В достойной же компании отправлялся в последний путь представитель британского дворянства.

Глава 12

Запыленный курьер едва не падал с ног от усталости, видно было, что он провел несколько часов в седле, причем запаленный конь, ронявший хлопья пены, лучше любых слов говорил, что всадник мчался во весь опор.

– Ва… ва… ваше превосходительство… беда.

Суворов несколько удивленно глянул на него.

– Капитан, таких слов в военном уставе нет. – Оглянулся на своих адъютантов и приказал: – Дайте ему воды, пусть придет в себя, немного отдышится.

Когда запыленный драгун отдышался и пришел в себя, он с трудом выдавил:

– Ваше превосходительство, американская армия идет нам навстречу. И… И еще. С ними французский корпус генерала Рошамбо.

Суворов моментально помрачнел.

– Это точно?

– Совершенно так, ваше превосходительство. Полковник Валов взял пленных, допросил. Французы! Сейчас вместе с отрядом следит за неприятелем, который движется в нашу сторону.

– А что англичане? Генерал Клинтон должен был идти на соединение с нами?

Курьер замялся.

– Говори! – прикрикнул Суворов.

– Англичан нигде нет. От них должен был прибыть офицер – не прибыл, ваше превосходительство.

– То есть нам придется в одиночку драться и с американцами, и с французами?

– Судя по всему, – вставил Дерфельден, только почему-то меня это совершенно не удивляет.

– Нет, бригадир, я не думаю, что генерал Клинтон способен на прямое предательство. Скорее всего, он попал в беду. Помните, он снялся с лагеря и направился куда-то в сторону побережья, хоть и неизвестно зачем.

– Известно, – ядовито заметил Леонтьев. – Захотелось подвигов и славы. С тех пор, как вы прибыли в Америку, Александр Васильевич, англичанам только и остается подбирать объедки, вот ему и захотелось получить чего повкуснее.

– Знаете, а ведь я, кажется, догадываюсь, куда направился этот глупец, – вдруг произнес Дерфельден. – Помните, на последнем совете кто-то говорил, что французы высаживаются на берег возле Йорктауна и оборудовали там свой лагерь. Думаю, генерал Клинтон захотел одним ударом убить двух зайцев. Не только разгромить армию графа Рошамбо, но и разорить его лагерь. Все-таки он привык воевать по-европейски, поэтому просто не может не думать о кампаментах и магазейнах.

– Боюсь, ты прав, Виллим Христофорович, – задумчиво произнес Суворов. Потом решительно произнес: – Играть генерал-марш, армии – поход! Будем выручать милорда, будь он трижды неладен.

* * *

Дерфельден оказался совершенно прав, совершив совсем небольшой переход на юг, русские услышали отдаленные раскаты пушечной канонады, причем, судя по звуку, стреляли не только легкие полевые пушки, но и тяжелые корабельные орудия. Непонятно только чьи они были – английские или французские. Но не следовало рассчитывать на беспечность противника, так как теперь перед ними были не американцы, мало что понимавшие в искусстве войны, но гораздо более опытные французские генералы. Поэтому вскоре Суворову доложили, что обнаружены французские конные пикеты, которые следят за русской армией, поэтому застать противника врасплох не следует и надеяться. Но генерала это совсем не смутило.

– Господа, мы приготовим каждому противнику по хорошему блюду, – нехорошо усмехнулся он. – С французами придется тяжелее, смелые ребята, да и правильному бою обучены, только они все равно не подозревают, насколько сильна наша артиллерия. Поэтому сегодня будут воевать батареи бригадира Дерфельдена. После того, как он, используя превосходство гаубиц шуваловских, собьет французскую артиллерию, мы нанесем удар на левом фланге, окончательно опрокинув неприятелей. Понимаю, что больше их, однако русским бояться не пристало. Поднесем французам хорошее угощение – дуэль артиллерийскую, когда они ждут от нас лишь штыкового удара. Каждому свое! А вот если американцы вдруг появятся, там и штыкам работа найдется.

Когда вдали показались синие линии вражеского строя, Суворов поднял подзорную трубу и довольно хмыкнул.

– Видите, я был совершенно прав, мы хорошо проучили господина Вашингтона. Теперь он предпочитает держаться подальше, выставив против нас француза. Посмотрим, на что способен этот парижский граф.

Граф развернул армию по классическим канонам: пехота выстроилась в линии в центре, кавалерия на флангах, артиллерия между пехотными батальонами. Это вызывало лишь презрительную улыбку у Суворова, Рошамбо, как и многие другие европейские генералы, свято верил в незыблемость канонов военного искусства, считая необходимым действовать везде, всегда и всюду по одному-единственному, навсегда затверженному образцу.

Он глянул налево, где с грохотом и треском на позиции выезжали русские батареи. Артиллеристы споро развернули запряжки и отцепили орудия, затем сняли с передков зарядные ящики и поставили их чуть подалее. Дружно хекая, они вкатили орудия на самую вершину пригорка, забили заряды, «Гранатой!» – крикнул при этом командир, и артиллеристы замерли точно статуи, приготовившись к стрельбе.

Суворов решил нанести французам такой удар, от которого они не сумели бы оправиться, поэтому на пригорках были выставлены все орудия, которые они имели, получилась не просто батарея, а большая батарея. Она должна была расстреливать неприятеля, сами не подвергаясь никакой опасности, потому что могли бить гораздо далее французских легких пушек. Исходя из этого, Дерфельден не стал утомлять солдат рытьем укреплений. Лишь рядом с батареями он поставил Апшеронский полк, дабы отвратить французов от мысли о нападении. Основные силы русской армии находились позади цепи холмов, Суворов полагал ненужным показывать неприятелю все свои силы, чтобы французы и американцы не бросились на него соединенными силами. Видя слабый отряд, Рошамбо не станет обращаться за помощью к Вашингтону, а постарается сделать все сам. Конные пикеты могли лишь примерно сообщить французскому генералу о силах Суворова, хотя и без того было понятно, что здесь находятся не только эти гаубичные батареи и пехотный полк, но пусть граф гадает: с кем же он все-таки встретился?

Утро было ясным и холодным, слабый ветерок еле слышно шуршал в кронах деревьев. Прохладный воздух чуть ли искрился, и видно было прекрасно, как французы готовятся к баталии. Генерал Рошамбо также разворачивал артиллерию. Суворов чуть усмехнулся – они еще не подозревали, какой сюрприз их ожидает. Он поднял подзорную трубу и увидел, как суетятся французские артиллеристы. Они заряжали и наводили орудия, но пока тоже не стреляли. Казалось, что противники боятся расколоть звенящую утреннюю тишину.

Дерфельден вопросительно глянул на Суворова, тот согласно кивнул, и бригадир, перекрестившись, крикнул:

– Огонь!

– Огонь! – подхватили командиры батарей.

Грохнуло первое орудие, за ним следом загремели и остальные. Черный мячик гранаты со свистом полетел вдаль, оставляя за собой тонкий след дыма от тлеющего фитиля, и вскоре перед французской батареей взметнулся черный столб с огненными проблесками. Недолет! Следующие взрывы пошли один за другим, и французские позиции совершенно скрылись среди разрывов. Однако французские артиллеристы не испугались и дали ответный залп. Напрасно! Если русские батареи просто взяли сначала неверный прицел, то французские пушки, как и предсказывал Суворов, оказались слишком слабы. Их ядра безвредно упали чуть не в пятидесяти саженях от большой батареи.

Русские командиры отдали приказ, канониры припали к орудиям, подкручивая винты, чтобы ствол поднялся повыше, и когда прогремел следующий залп, гранаты накрыли позиции французской артиллерии.

– Беглый огонь! – закричал Дерфельден.

И артиллеристы, повинуясь приказу, начали стрелять так быстро, как только могли. Петр, следивший за ними, лишь удивленно покачал головой. При Кунерсдорфе он видел слаженные действия пушек графа Шувалова, но выяснилось, что нет предела совершенству. Выучка суворовских артиллеристов была еще выше! Русские гранаты в считаные минуты смешали с землей батареи графа Рошамбо. Неизвестно, что там собирался делать граф, но только большая батарея, повинуясь приказу Дерфельдена перешла на стрельбу секретными гранатами. В свое время Петр потратил немало времени, уговаривая Ломоносова обратить внимание на артиллерийские дела, например, сегодняшняя дальняя стрельба тяжелых гаубиц была прямым результатом расчетов Михайлы Васильевича. Секретные гранаты разработал тоже он.

Смена снарядов произошла очень вовремя – издали долетело пение труб, и французская пехота стронулась с места. Русские командиры лишь удивленно переглянулись – французы шли медленным церемониальным маршем, который так подходил для сражений европейских, но от которого в Америке отказались решительно все, даже англичане. Что ж, тем хуже.

Снова грохнули гаубицы, откатившись после выстрела, но канониры споро накатили их обратно. А в воздухе над французскими шеренгами вспухли белые облачка разрывов. Казалось бы ничего страшного, но результат их был ужасен. На самом деле эти облачка были адской мешаниной порохового дыма, чугунных осколков и свинцовых пуль, которыми были начинены гранаты. Смертоносный вихрь обрушился на французскую пехоту. Закопченные артиллеристы, более всего напоминавшие чертей, дали второй залп, третий – и французы дрогнули. Сначала они остановились, хотя делать этого никак не стоило, потому что пехота превратилась в идеальную мишень, потом попятились, а затем и побежали.

– Вот видите, господа, – обратился Суворов к своим командирам, – оказывается, можно выиграть сражение, даже не трогая пехоту с места.

– Но сколь хороши эти секретные гранаты, – восторженно произнес подошедший Дерфельден. – Если стрелять на картечь можно только на двести саженей, этот снаряд позволяет истреблять пехоту на предельных дальностях!

– Хватит, господа, – властно оборвал восторги Суворов. – Сейчас мы должны двигаться дальше, постараться выручить милорда. – Он усмехнулся. – И здесь пушки не поспеют. Генерал Леонтьев! Возьмите два полка и ударьте в спину американцам, которые сейчас, как я понимаю, загнали англичан к берегу под корабельные пушки. Бригадир Озеров, вы вместе с казаками довершите разгром французов, не теряйте время, пока они не опомнились. Действуйте стремительно, но осторожно, артиллерия за вами не поспеет, поэтому будете рассчитывать сами на себя.

* * *

На остатки разбитой армии всегда жалко смотреть. Оборванные, грязные, зачастую потерявшие или побросавшие оружие, перевязанные окровавленными тряпками – они представляют собой очень жалкое зрелище. На офицеров, сохранивших коней, солдаты смотрят с откровенной ненавистью, потому что сами вынуждены тащиться пешком. Это вам не наступление, когда у людей на ногах буквально вырастают крылья. И, как обычно бывает, одно несчастье тянет за собой другое. Дисциплина стремительно падает, и то, что буквально три дня назад было превосходным полком, на глазах превращается в шайку мародеров и бандитов.

Вот буквально вчера банда бывших солдат ворвалась на ферму. Они убили хозяина и его жену, разграбили дом и, главное, кладовые, забрав все продукты, какие только смогли найти, увели с собой обоих дочерей. Девочкам еще не исполнилось и шестнадцати, но солдаты обоих изнасиловали и бросили умирать в кустах у дороги. Как ни странно, одна выжила, и выползла прямо на дорогу, когда по ней проезжал Вашингтон со своим штабом. Взбешенный генерал приказал кавалеристам догнать эту шайку, однако мародеры при приближении его солдат, разбежались в разные стороны. Поймать удалось только человек десять, которых тут же повесили на придорожных деревьях, генерал был скор на расправу в таких случаях. Но ничего поделать он не мог. После того как к англичанам присоединились эти проклятые русские, его армия потерпела несколько сокрушительных поражений, и просто перестала существовать, как организованная сила. Не помогла даже помощь французов, так как генерал Рошамбо сдался в плен. И ведь победа была так близка! Они загнали в угол генерала Клинтона и уже готовились прикончить его, как появились русские. Русские, опять русские, всюду русские!

Здесь генерал даже сплюнул. Проклятые французы! Если говорить точнее, Жан-Батист Донасьен де Виме граф де Рошамбо. Ну разве такого может интересовать чья-то свобода? Разве будет он сражаться за свободу? Проклятый Сувара опрокинул французов, после чего русская пехота нанесла удар в спину американцам, стоящим против англичан. И едва послышался крик «Русские идут!», как Континентальная армия просто разбежалась, слишком хорошо помнили они штыковые удары этих дьяволов.

А хитрющий русский генерал выпустил всех пленных французов под честное слово, обязав не сражаться больше в Америке. Самое интересное, что он даже сумел убедить генерала Клинтона отправить этих пленных обратно во Францию. Поистине, скифская хитрость! Разве теперь можно будет найти француза, который согласится ехать в Америку, помогать борьбе против английской тирании? Нет, король Людовик может отправить сюда и вторую армию, только сражаться она не станет.

И еще эти проклятые казаки… Они совсем непохожи на ленивых и неповоротливых англичан. Возникают буквально ниоткуда, точно призраки, наносят удар и исчезают бесследно. Армия в состоянии близком к панике. Стоит кому-нибудь крикнуть: «Казаки идут!» – и целые батальоны разбегаются по кустам, особенно сейчас, после разгрома под Йорктауном.

Потихоньку рассветало. Генерал поднял свою армию, или то, что от нее осталось, еще затемно, чтобы попытаться хоть как-то оторваться от преследования. Он не сомневался ни минуты, что проклятый генерал Сувара будет преследовать его, пока остатки американской армии не растают, точно дым. Надо было спешить, однако измученные полуголодные солдаты просто не могли двигаться быстрее.

Генерал вместе со своими адъютантами ехал по обочине. Армия маршировала в некоем подобии ротных колонн, вид которых ему совершенно не нравился. Не более трех тысяч человек осталось… Солдаты шли понуро и расхлябанно, стволы ружей торчали в разные стороны, никто даже не пытался идти в ногу. Хуже того, командиры не обращали на это никакого внимания. И это на глазах у командующего! Он все понимает, три года войны измотали людей, постоянные марши и контрмарши, битвы, стычки и засады высасывают остатки сил. Приходится распускать людей по домам, и далеко не все потом возвращаются, несмотря на пламенные призывы конгресса. Пропади оно все пропадом – и прокламации ваши, и свобода, и англичане, и русские. Дайте только отдохнуть!

Сам генерал также чувствовал себя прескверно, он тоже был вымотан сверх всякого предела, у него неприятно дергалась щека, и он, если уж говорить совсем честно, с удовольствием прекратил бы борьбу. Но оставались несколько бешеных, которые продолжали кричать: «Война! Война до победного конца за светлые идеалы!» – хотя сами при этом не покидали уютных плантаций, а их единственной заботой оставалась выгодная продажа продуктов. Единственное, в чем они колебались, – продавать русским или англичанам. Этот вопрос каждый решал сам за себя, кому больше нравились российские империалы, кому английские гинеи. Вот только доллары никто брать не хотел.

Впрочем, после того, как Сувара взял штурмом Филадельфию и к нему в плен попал почти весь конгресс, влияние бешеных поослабло, хотя и не исчезло совершенно. Поэтому генерал Вашингтон был вынужден воевать дальше.

Генерал отвлекся от своих грустных мыслей и поднял голову. Слева темнел лес, еще окутанный утренним туманом, из него ощутимо тянуло прохладой. Справа где-то в зарослях кустов мирно журчала речушка, впрочем, такая же неприятно холодная, а ведь через нее предстояло переправляться. Генерал предпочитал с некоторых пор узкие проселки, потому что по всем приличным дорогам с удобными мостами шныряли казачьи разъезды.

– Полковник Хоуторн, – окликнул он глуповатого, но старательного офицера, командовавшего сводным пехотным полком, недавно бывшим целой дивизией, – вы уже выслали охранение на другую сторону реки?

– Конечно, генерал, сэр. Обязательно. Во всяком случае, я думаю, что выслали.

– Так вы думаете или выслали? – обозлился Вашингтон.

– Я думаю, что майор Ратледж выслал. Я даже уверен.

– Так уверен или думаю?! – обозлился Вашингтон.

– Разрешите проверить? – проблеял Хоуторн, видя начальственный гнев.

– Нет, теперь я сам проверю. И помогай вам бог… – оборвал его Вашингтон и пришпорил коня.

Впрочем, проверить ничего не удалось. Голова колонны, упершись в реку, остановилась, солдаты сгрудились на берегу, и никто не собирался лезть в эту холодную воду. Во всяком случае пехота охотно уступила эту честь нескольким уцелевшим пушкам, и сейчас орудийные передки вместе с зарядными ящиками застряли посреди реки, видимо, увязнув в иле. Артиллеристы также не спешили спускаться в воду, чтобы вытащить пушки, и все их действия свелись к разнообразной витиеватой ругани.

При виде этого бардака Вашингтон вскипел. Он и так уже был зол на Хоуторна, потому что его глупая беспечность могла дорого обойтись, а тут еще новое препятствие. И он просто сорвался, начав орать на солдат, как обычный капрал:

– Вперед! Быстро! Вытащить пушки! Где ваши офицеры?!

Разумеется, все сразу оживились, закипела суета, сержанты начали метаться взад и вперед, и, самое главное, ругань сделалась еще более громкой и изощренной. Солдаты, лениво отругиваясь, полезли в воду, вот только никто не собирался помогать артиллеристам. Те, наконец, тоже соизволили спрыгнуть с передков, облепили первую пушку и, ругаясь громче пехотинцев, поволокли ее к берегу. Но не успели.

В этот момент с противоположного берега ударил ружейный залп. Сразу завопили раненые, истошно заржала лошадь, которой, похоже, тоже досталось. Следом тут же ударил второй залп, который оказался более смертоносным, потому что теперь по течению поплыли большие красные пятна. Солдаты ошалело кинулись из воды обратно.

Вашингтон невольно вздрогнул, по спине пробежал неприятный холодок, хотя, может быть, это была просто утренняя свежесть? «Засада? Неужели проклятые казаки опередили? Это запросто может случиться. Но, может, удастся прорваться? Вдруг там лишь конный разъезд?» – заметались в голове испуганные мысли. Теперь Вашингтон уже и сам выругался, помянув недобрым словом дурака Хоуторна, а заодно Ратледжа и вообще всех лавочников, вообразивших себя офицерами. До берега добрались далеко не все, хуже других пришлось артиллеристам, которые погибли почти полностью. Их пушки так и торчали посреди реки, на лафетах остались лежать пять или шесть трупов. Генерал поспешно спрыгнул с лошади, чтобы не соблазнять вражеских стрелков. Тут из-за поворота вылетел полковник Хоуторн, судорожно рванул поводья, заставив лошадь встать на дыбы.

– Назад! – заорал Вашингтон, потому что полковник представлял собой великолепную мишень, а казаки, как он уже успел убедиться, стреляли ничуть не хуже его шарпшутеров. И действительно, грохнули еще несколько разрозненных выстрелов, лошадь Хоуторна закрутилась на месте и рухнула, придавив полковника. Впрочем, если судить по отчаянной ругани, он особо не пострадал, разве что получил несколько ушибов.

В это время из леса прогремели еще несколько выстрелов, американцы растерянно заметались, не зная, где прятаться, откуда последует новый удар. Вашингтон понял, что неизвестный противник хорошо подготовил засаду, похоже, его ждали здесь заранее. После этого он сразу решил, что на такую подлость способны только русские. Британские генералы могут, конечно, организовать правильное сражение, но вот ни на какие хитрости не способны в принципе, во всяком случае за три года войны ни Хау, ни Корнуоллис, ни уже попавший в плен Бургойн ничего особенного не показали.

Тому, что началась стрельба в хвосте колонны, Вашингтон уже совершенно не удивился. Засада была организована просто идеально, русские не упустили ни одной мелочи. Они окружили остатки американской армии и, судя по всему, ждали капитуляции, иначе бы сейчас они расстреливали беспорядочно кричащих солдат. Увы, всякая воля к сопротивлению пропала, американцы не могли уже не только сражаться, но и бежать.

– Эй, американ! Здавайт! – закричали из-за деревьев на ломаном английском. – Hande hoch! – совершенно неожиданно добавили по-немецки. – Иначе мы будет убить всех!

Несколько солдат все-таки решились и бросились, пригибаясь, к прибрежным кустам. Непонятно, на что они рассчитывали. Тут же прогремели выстрелы, и незадачливые беглецы упали. Генерал еще раз выругался. Но почему русские не стреляют в него? Ведь они убивают офицеров ничуть не хуже самих американцев. И лишь теперь до генерала дошло – они не стреляют в него, потому что иначе будет некому приказать сдаваться. А русские явно предпочитают организованную капитуляцию беспорядочной беготне по кустам за каждым солдатом. Полковник Хоуторн наконец сумел выкарабкаться из-под лошади, и подполз к генералу.

– Из-за вас, Хоуторн, мы вляпались в этот капкан! – обозлился Вашингтон. – Только из-за вас! Так что идите теперь к ним и договаривайтесь… – ему трудно было продолжать, однако он кое-как выдавил: – Договаривайтесь о сдаче. И постарайтесь выторговать хоть что-то. Хотя куда вам… – он безнадежно махнул рукой.

Полковник растерянно захлопал глазами, потом развязал белый шейный платок и вскочил, размахивая им. Из леса прозвучало:

– Сюдыть! И генерал!

Молчаливый верзила с густой черной бородой, облаченный в странного вида синий камзол, отконвоировал Вашингтона и Хоуторна на большую поляну в глубине леса. Жестом приказав им стоять, он подошел к невысокому, крепкому человеку в зеленом мундире, чье лицо показалось Вашингтону знакомым, и что-то сказал ему на своем варварском наречии. При всем желании американцы не сумели бы разобрать, о чем идет речь, хотя догадывались. Потом русские дружно рассмеялись, ехидно поглядывая на американцев. Прискакал еще один казак и что-то сообщил этому, в зеленом мундире. На американцев пока никто не смотрел. Что было уже совсем удивительно, занялись совершенно мирным делом – начали разогревать на кострах какие-то котелки. Это даже обидело Вашингтона – до такой степени презирать своего противника… Каким же это надо быть самоуверенным?! Ведь сражение еще не закончилось.

– Неужели этот и есть Сувара? – шепотом поинтересовался Хоуторн.

– Не думаю, – покачал головой Вашингтон. – Он слишком молод для генерала и к тому же, смотрите, эполеты явно не генеральские.

Наконец русский генерал подошел к ним. У Вашингтона буквально отвисла челюсть.

– Вы барон?!

Русский чуть улыбнулся, одним только уголком рта.

– Генерал, вы приписывает мне титул, которого я не имею. Разрешите представиться: полковник граф Валов-Мариенбургский.

– Кто?! – невольно воскликнул Вашингтон. – Но как барон Петер фон Вальдау?

– Простите, не имею чести знать, – откровенно усмехнулся русский.

И лишь теперь Вашингтон вспомнил, что уже слышал эту фамилию, Рошамбо несколько раз говорил об одном отчаянном русском.

– Так это… вы… который взял в плен короля Фридриха?

– О, вижу, моя слава докатилась и до Нового Света, – кисло улыбнулся русский. – Так что можете не расстраиваться, генерал, вы попали в хорошую компанию.

– И все-таки…

– Не бойтесь, генерал, ничего ужасного с вами и вашими солдатами не произойдет. Я же не Кровавый Бен. Кстати, вы знаете, что он плохо кончил?

– Простите?

– Его повесили, – сухо сообщил русский полковник.

– Банастр Тэрлтон мертв?

– Да. – Было заметно, что русскому совершенно не хочется разговаривать на эту тему.

– Но что будет с моими солдатами?

– Они сложат оружие, за этим проследит ваш… Э-э…

– Полковник Хоуторн, сэр, – представился Хоуторн.

– Вот-вот, – кивнул русский. – Полковник Хоуторн проследит, чтобы ваши солдаты сложили оружие на обозные телеги. Вы также вытащите пушки из реки, они тоже присоединятся к обозу. Там их примут мои офицеры и солдаты. Вы, генерал, с вашими офицерами отправляетесь вместе с нами. Увы, вам придется некоторое время погостить в нашем лагере. А солдаты… Ну пусть отправляются куда хотят.

– Вы даже не будете брать их в плен?

– А зачем?

– Сэр, позвольте поблагодарить вас за столь великодушные условия, – поклонился Вашингтон. – Хоуторн, отправляйтесь к нашим солдатам и организуйте сбор оружия. Проследите, чтобы не произошло ничего неприятного.

И как же был изумлен генерал, когда выяснилось, что он фактически без боя сдал остатки армии отряду, в котором насчитывалось не более четырехсот человек. Так вот почему веселились русские! Вот почему они отказались брать в плен солдат, а ограничились одними офицерами! Ведь американцев было в семь раз больше… Впрочем, как заметил русский полковник, Вашингтон оказался в хорошей компании, если уж он сумел самого Фридриха Великого пленить, то и американскому генералу незазорно.

* * *

– Рошешуар, и какие же последние сплетни вы принесли на хвосте из Версаля?

– Мадам, кажется, мне так и не удастся до самой смерти отмыться от клейма сплетника. Ах, злые дамские язычки куда страшнее пистолета.

– Как вам не стыдно говорить такие гадости, Рошешуар!

– Правда всегда горька.

– Так что в Версале?

– Увы, мадам, в Версале всеобщая печаль. Наш христианнейший король в страшной печали, говорят, что он даже перестал посещать Олений парк. Госпожа дю Барри рвет и мечет, ведь в этом случае король перестает к ней прислушиваться.

– А в чем дело?

– Увы, авантюра американская графа Рошамбо завершилась полным афронтом. В последнем сражении его наголову разбили, и вы только представьте кто! Московиты! Рошамбо попал в плен со всеми, кто только уцелел. Король пришел в ярость и пообещал по возвращении во Францию отправить графа в Бастилию. Так что я не удивлюсь, если милейший граф постарается задержаться в Америке как можно дольше. И главное – на переговорах мирных здесь же, в Париже, по настоянию англичан было велено передать колонию Луизианскую этим московитам в виде платы за участие в подавлении американской смуты.

– Да, проклятый Альбион ловко это устроил. Чужими руками воевал, за чужой счет расплатился.

– Это верно, англичанам сие не стоило совершенно ничего. Единственно король пожаловал русскому генералу… генералу… нет, не могу вспомнить эти варварские фамилии. Короче, пожаловал ему титул графа Йорктаунского, по месту решающей битвы.

– Ловко!

– Но хуже другое, от огорчения великого король занемог и, поговаривают, что вскоре мы будем иметь счастье иметь на троне Людовика XVI.

– Нет, положительно, Рошешуар, вы в своих сплетнях начинаете переходить грани. Какое же это счастье?! Дофин милый человек, но совершенный тюфяк, а эта его австриячка еще принесет нам немало горя. Я не люблю госпожу дю Барри – как она ловко пробралась на тепленькое местечко! – но лучше уж она чем эта Мария-Антуанетта.

– Посмотрим, мадам, может все еще и образуется. А нет – так все в руце божьей. В конце концов, сам король сказал: «После нас хоть потоп». Что нам до той Луизианы? Пусть теперь у русских голова болит. Гораздо важнее другое. Вы слышали, что госпожа де Вьевиль принимала у себя самого герцога… Только тс-с-с… Это наиважнейшая государственная тайна.

* * *

Седни оглашаются рескрипты всемилостивейшей государыни императрицы Екатерины Второй: «За успешные действия по искоренению смуты американской мы жалуем генерал-поручику Суворову орденские знаки Святой Анны первой степени и разрешаем присоединить к фамилии пожалованный нашим братом королем Георгом титул графа Йорктаунского.

Внемля слезным просьбам жителей тамошних американских земель об устроении порядка согласно справедливым законам Российской империи, мы, соболезнуя сердцем малым сим, почли за благо принять их в подданство российское по принесении ими присяги, согласно регламентам и артикулам надлежащим. Отныне же и впредь жители губернии Луизианской и сопредельных земель, каковые наш наместник Американский почтет необходимым поименовать особо, будут считаться под защитой скипетра российского и пользоваться всеми правами и привилегиями наших верноподданных сообразно исполняемым повинностям. Мы же, по завершении обустроения власти в оных землях, согласно обстоятельствам и порядкам российским, повелеваем впредь титул императорский, каковой будет передан наследнику-цесаревичу Павлу Петровичу, читать тако: «Божиею милостию, Мы, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, Американский и прочая, и прочая, и прочая».

Content

Александр Больных
Штык-молодец
Суворов против Вашингтона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12