Майкл Палмер

«Пятая пробирка»

Посвящается Зое Мэй Палмер, Бенджамину Майлзу, Палмеру и Клемме Роуз-Принс:

Растите в спокойном мире.

И, как всегда, Люку

ПРОЛОГ

Во всяком деле самое главное — это начало.

Платон, «Государство», кн. II

«Спокойно. Будет совсем не больно».

Уже несколько часов Лонни Даркин слышал только эти слова. Будет совсем не больно.

Винсент говорил это каждый раз перед тем, как воткнуть иглу в руку Лонни, чтобы взять кровь.

—     Я хочу домой! Пожалуйста, отвезите меня домой! Ну пожалуйста!

Лонни вскочил с койки, вцепился пальцами в металлическую сетку и пнул ногой запертую дверь. Он знал, что такое кошмар. Однажды, когда Лонни был еще маленьким и часто просыпался по ночам с криком, мать успокаивала его, говоря, что ему приснился плохой сон. Но сейчас он точно знал, что эта клетка — вовсе не сон.

Она была настоящей.

—     Пожалуйста!

В этот момент фургон резко качнуло на повороте, и Лонни сильно ударился головой и плечом о стенку. Он вскрикнул, свалился на пол, а потом снова залез на койку.

Фургон был как дом на колесах, похожий на тот, что принадлежал дяде Гасу и тете Дайане. Но в их фургоне в задней части вместо клетки была настоящая красивая комната с большой кроватью и шкафами. Пять лет назад, когда Лонни исполнилось шестнадцать, они взяли его с собой в Йеллоустоун. Каждую ночь во время дороги они разрешали ему спать на кровати в фургоне. Здесь же, в клетке, кровать оказалась для него слишком маленькой, а матрас — чересчур жестким. Рядом стоял стул, в специальном держателе на стене висели и кувшин с водой и несколько бумажных стаканчиков. На стуле лежали журнал с картинками из мультиков и щелкалка для телевизора, висевшего за стеной клетки. И больше ничего.

Лонни все время вспоминал отца, мать и тех парней, что работали на ферме. Они все знали, как он любит M&M's, и всегда угощали его, когда он приходил к ним в поле.

—     Отпустите меня! Пожалуйста, мне больно! Ну отпустите меня!

С трех сторон стенами клетки являлись борта фургона, а с четвертой — забор из сетки, такой же, какой был закрыт курятник за амбаром, там, дома. Сетка перегораживала весь фургон, в ней имелась дверь с замком снаружи. На потолке, за сеткой, висел фонарь, окон не было вообще. А еще за сеткой находился туалет, и за ним — стенка, которая раздвигалась и закрывала проход туда, где были Винсент и Конни.

Лонни встал и в отчаянии пнул ногой сетку. Он догадывался, что сидит в клетке уже дня три, а то и четыре, а фургон почти все это время ехал.

Лонни было неуютно, одиноко и страшно.

—     Пожалуйста! Пожалуйста, я хочу домой!

Он почти совсем охрип.

Кроме уколов Винсент и Конни не делали Лонни больше ничего плохого, но Лонни понимал, что он им не нравится. Они смотрели на него точно так же, как мистер и миссис Уилкокс, которые жили в доме у дороги недалеко от фермы.

Однажды Лонни услышал, как Винсент назвал его «чертовым дебилом».

—     Отпустите меня! Я хочу домой! Пожалуйста! Ну пожалуйста! Это нечестно!

Фургон замедлил ход и остановился. Через несколько секунд стенка за туалетом отодвинулась, и появился Винсент. Он был крупным мужчиной со светлыми вьющимися волосами, не толстым, как Лонни, а просто большим. На обеих руках у него, повыше запястий, красовались татуировки с изображениями кораблей. Сначала Винсент был очень добрым, и Конни тоже. Лонни шел по дороге, когда они остановили свой фургон и спросили, как проехать на ферму. Они сказали, что мать Лонни их кузина, иначе Лонни ни за что не полез бы в фургон. Мама объясняла ему, что нельзя садиться в машину к чужим. Но они же не чужие! Это были родственники, они знали, как зовут и его, и отца, и маму, просто они никогда не приезжали к ним на ферму.

Уперев руки в бока, Винсент стоял у двери туалета. Он еще ничего не сказал, а Лонни уже чувствовал, что Винсент сердится.

—     Я тебе говорил не кричать?

—     Го-говорил. Не надо кричать.

—     Так почему ты кричишь?

—     Я бо-боюсь.

Лонни почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. А ведь совсем недавно мама говорила, что очень рада за него, потому что он уже почти совсем не плачет. А теперь опять собирался заплакать...

—     Я же говорил тебе, что бояться нечего! Еще один день, и мы тебя отпустим.

—     О-обещаешь?

—     Обещаю. Но если еще раз закричишь или вообще будешь нас доставать, то заберу свои слова обратно. И пульт от телевизора тоже.

—     А телевизор плохо работает.

—     Что?!

—     Ничего. Ничего!

—     Не шуми больше. Понял?

Винсент повернулся и исчез прежде, чем Лонни успел ответить. Он вытер глаза, натянул на себя одеяло и, поджав колени, повернулся лицом к стенке. «Еще один день, и мы тебя отпустим». Слова Винсента снова и снова звучали в его ушах. Еще один день... Слезы опять набежали на глаза Лонни, но постепенно он перестал всхлипывать и забылся тревожным сном.

Когда он проснулся, фургон стоял. Плечо, которым Лонни ударился о стенку, болело, а на лбу появилась приличная шишка. Он медленно повернулся и почувствовал, что скоро ему нужно будет в туалет. За сеткой стояла женщина и смотрела на него. На ней была голубая больничная одежда, такая, какую носили доктора, вырезавшие ему грыжу, а поверх нее — белая кофта. На стянутых сзади волосах красовалась голубая больничная шапочка. Позади женщины показался Винсент, он постукивал по своей ладони короткой черной палкой. Дверь за ним была закрыта.

— Привет, Лонни! — сказала женщина, поправив очки и глядя на него сверху вниз. — Меня зовут доктор Праути. Тебе Винсент или Конни про меня говорили?

Лонни покрутил головой, что должно было означать «нет».

— Ну ничего, — продолжала доктор Праути, — бояться не надо. Я тебе померяю температуру и осмотрю, как врач. Ты меня понимаешь?

На этот раз Лонни кивнул. Несмотря на спокойный голос и внешнее добродушие, было в этой женщине нечто такое, от чего у Лонни пропал дар речи.

— Хорошо. А сейчас я хочу, чтобы ты сказал мне, что если я открою дверь и войду к тебе, ты будешь мне помогать... Помогать, Лонни! Ты понимаешь, что это значит?

-Да.

— Хорошо.

Доктор Праути кивнула Винсенту, тот щелкнул замком и открыл дверцу. Палку он при этом держал так, чтобы Лонни ее все время видел.

— Все в порядке, Лонни, — произнесла она. — Сейчас я сделаю тебе укол, а потом осмотрю. Только сначала я хочу, чтобы ты снял свою одежду и надел вот эту рубашку с завязками на спине. Ты меня понимаешь?

—     Мне надо пописать.

—     Хорошо. Винсент тебе поможет, а потом переоденет тебя. Но сначала давай сделаем укол.

—     А потом мне можно будет пописать?

—     Конечно! — В голосе женщины послышалось нетерпение.

Когда игла вошла в руку, Лонни лишь чуть-чуть вздрогнул. Потом он встал и пошел в туалет. После этого Винсент взял его за руку, привел обратно и помог переодеться в рубашку. Но даже в рубашке Лонни чувствовал себя голым. Ему стало страшно, и этот страх, как обручем, сжимал его грудь. Доктор Праути вернулась из передней части фургона и закрыла за собой дверь. Пока она осматривала Лонни, у него стали закрываться глаза.

—     Он отключается, — услышал Лонни голос доктора. — Давайте его сюда, пока он еще может стоять на ногах.

Винсент помог Лонни встать, доктор Праути открыла дверь.

В первый раз с того дня, как фургон остановился рядом с ним, Лонни оказался в его передней части. Там все было по-другому. На потолке ярко горел светильник в форме блюдца, а под ним находилась узкая кровать, закрытая зеленой простыней. Около кровати стоял высокий доктор, его нос и рот закрывала голубая маска.

—     Укладывайте его, пока я мою руки, — приказала доктор Праути.

Лонни повернул голову и увидел, что докторша тоже надела маску. Его охватила дрожь, он едва мог стоять на ногах. Винсент помог ему лечь на кровать лицом вниз, а потом перекинул через его спину ленту. Лонни накрыли простыней, затем высокий доктор воткнул ему в руку иглу и оставил ее там. Глаза Лонни закрылись и больше не хотели открываться, страх куда-то исчез.

—     А теперь, Лонни, — сказал высокий доктор, — я надену тебе на лицо специальную дыхательную маску... Отлично. Теперь дыши, просто: вдох-выдох, вдох-выдох. Это будет совсем не больно.

* * *

—            Тело принадлежит хорошо упитанному белому мужчине двадцати с небольшим лет. Рост пять футов[1] девять дюймов, вес — сто девяносто семь фунтов[2], волосы каштановые, глаза голубые, татуировок нет...

Во время работы патологоанатомом Стэнли Войцек использовал для записи микрофон над головой и ножную педаль. Уже второй год он трудился медэкспертом на девятнадцатом участке штата Флорида. Участок включал в себя округа Сен-Люси, Мартин, Индиан-Ривер и Окичо- би, расположенные к северу и западу от Уэст-Палм-Бич. Войцеку нравилось решать сложные задачи, которые были постоянными спутниками его работы, и он еще не очерствел к человеческим трагедиям. Некоторыми случаями он занимался неделями, а то и месяцами. Сейчас Стэнли был уверен, что данное дело именно из таких. Молодой человек без всяких документов вышел из лесополосы и оказался на безлюдном участке трассы № 70, где на него налетел грузовик с прицепом. Шофер утверждал, что ехал со скоростью шесть миль в час[3], когда этот человек возник буквально из ниоткуда. Войцек подумал, что парню повезло: смерть от удара оказалась практически мгновенной.

Первичные тесты на алкоголь и наркотики, сделанные водителю, оказались отрицательными. А если предположить, что и более тщательное токсикологическое исследование тоже ничего не покажет, оставались еще два вопроса, на которые экспертиза вряд ли могла ответить. Кто и почему?

—В левой паховой складке хорошо зарубцевавшийся шрам, предположительно после хирургического удаления грыжи. Рваная рана головы длиной семь дюймов и перелом черепа в левой височно-теменной области, вертикальный разрыв тканей длиной двенадцать дюймов в левой стороне груди, сквозь который видна часть порванной аорты.

Войцек кивнул ассистентке, показывая, что тело жертвы можно переворачивать.

—     Далее, имеется глубокая потертость на правой лопатке, других...

Эксперт замолчал, вглядываясь в поясницу жертвы, сначала с правой стороны, над бедром, потом с левой.

—     Шанталь, как вам кажется, что это такое?

—     Колотые раны, — сказала она.

—     Несомненно!

—     Подождите, доктор Войцек, здесь с каждой стороны их штук по шесть, а то и больше!

—     Надо сделать микроскопическое исследование, чтобы установить время нанесения, но я уверен, что они свежие. Кажется, здесь есть еще кое-что.

Доктор отошел на шаг и снял перчатки.

—     Шанталь, пару минут подержите оборону, а я вызову детективов. Конечно, я могу ошибаться, но, кажется, не сейчас. В последние сутки, максимум двое, у этого бедняги брали для пересадки костный мозг.

ГЛАВА 1

Завзятый спорщик, если возникает разногласие, не заботится о том, как обстоит дело в действительности; как бы внушить присутствующим свое мнение — вот что у него на уме.

Платон, «Федон»

—     Продолжайте, мисс Рейес. Можете зашивать его.

Натали смотрела на разрез, проходящий по лбу Даррена Джонса, через бровь и вниз по щеке. До этого момента самым большим ножевым ранением, которое ей доводилось видеть, был порез, когда она сама нечаянно поранила себе палец. Тогда лечение ограничилось двумя кусочками пластыря. Натали постаралась не встречаться глазами с Клиффом Ренфро, старшим хирургом-ординатором приемного покоя, и вышла вслед за ним в коридор.

За три года и один месяц обучения медицине она зашила бесчисленное число подушек, несколько разновидностей фруктов и мягких игрушек, а недавно (и Натали считала это большим достижением) даже порвавшиеся на заднице любимые джинсы.

Но сегодняшнее распоряжение Ренфро! Прошло всего два часа второго дня ее практики в приемном покое больницы Метрополитен в Бостоне, а Ренфро, хотя и проверил ее умение ставить диагноз на нескольких пациентах, захотел еще посмотреть, как она накладывает швы.

— Доктор Ренфро, я... м... думаю, что, может быть, мне стоит вместе с вами...

— Нет необходимости. Когда закончите, выпишите ему рецепт на какой-нибудь антибиотик — любой, а я подпишу.

Ординатор повернулся и исчез, прежде чем Натали успела что-нибудь ответить. Ее подруга Вероника Келли, которая уже прошла хирургическую практику в больнице Метрополитен, говорила, что в будущем году Ренфро займет должность главного хирурга-ортопеда в Уайт Мемориал, одной из ведущих клиник, где проходят стажировку студенты-медики. За годы своей работы Ренфро приобрел репутацию человека, повидавшего почти все и вконец измученного той категорией пациентов больницы, которую он называл уличной. «Ренфро умен и очень грамотен, — говорила Вероника, — он здорово справляется с самыми тяжелыми травмами. А на простые случаи и смотреть не хочет».

Очевидно, что и чернокожего подростка, которому не повезло в уличной драке, Ренфро считал «простым случаем». Натали стояла у двери палаты и думала о том, что будет, если она разыщет Ренфро и попросит его продемонстрировать свое мастерство.

— Вы в порядке, Нат?

Медсестра с голосом, осипшим за многие годы работы в приемном покое, приобрела и некоторые привычки вчерашних студентов, включая традицию называть друг друга в таких заведениях, как Метрополитен, по имени. Сестру Беверли Ричардсон все звали Бев.

—     Я попросилась сюда на практику, потому что здесь, как мне сказали, приходится делать много разных процедур, но уже на второй день зашивать лицо парнишке — к этому я как-то не готова.

—     Вы раньше накладывали швы?

—     Из живого материала — только на несколько органов в анатомичке...

Бев вздохнула.

—     Клифф — чертовски хороший доктор, но еще молодой, иногда не умеет найти общий язык с людьми. И, по правде говоря, я не думаю, что он слишком переживает за наших пациентов.

—     Ну я, во всяком случае... — Натали остановила готовившуюся нахлынуть череду воспоминаний о том, как ее много раз втаскивали, вносили или вкатывали в этой самый приемный покой.

—     Мы хотим, чтобы здесь работали люди, способные сопереживать. Ведь к нам поступают пациенты, которым и так уже порядком досталось, и для них больница должна быть... ну чем-то вроде приюта.

—     Согласна с вами. Декан Голденберг как-то сказал мне, что слышал, будто меня собираются принять в хирургическую ординатуру в Уайт Мемориал. Может быть, доктор Ренфро тоже слышал об этом и просто проверяет меня?

—     Или чувствует, что вы не такая, как он, и хочет посмотреть, справитесь ли вы, не отступите?

—     Не он первый, — ответила Натали и, стиснув зубы, стала мысленно перелистывать прочитанный всего неделю назад конспект по пластической хирургии.

—     Вы бегунья, верно?

Вопрос не застал Натали врасплох. Несчастный случай во время тренировки кандидатов в олимпийскую сборную комментировали все местные и национальные программы новостей, а фотография попала на обложку «Спорте иллюстрейтед». С того дня, когда она в тридцать два года стала первокурсницей медицинского колледжа, люди знали, кто она такая.

—     Была раньше, — краткость ответа намекала на желание сменить тему разговора.

—     Думаете, сможете справиться с лицом этого парня?

—     По крайней мере, им займется кто-то, кто умеет сопереживать, если это слово что-то значит.

—     Это многое значит, — ответила Бев. — Ладно, начинайте, я принесу вам нитки шесть-ноль. И вот еще что. Мы тут считаем, что любой пациент с кровотечением может оказаться ВИЧ-инфицированными, хотя на самом деле таких немного. Но все равно наденьте халат и пластиковую маску. Я буду рядом, и если замечу, что вы делаете что-то не так, то покашляю, тогда вы подойдете, и мы поговорим. Держите пальцы подальше от иглы, делайте прямые стежки с двойным верхним узлом через одну восьмую дюйма. Не стягивайте слишком сильно, иначе края разреза лягут валиком, и не выбривайте бровь — она потом неправильно отрастет.

—     Спасибо!

—     Да ладно вам...

—     Вы там все путем делаете, а, док?

Натали бросила взгляд на Бев Ричардсон, и та кивком подтвердила, что все идет правильно. С той секунды, когда Нат прикоснулась к краям раны, Даррен Джонс болтал без умолку. «Нервничает, — подумала Натали, — и если бы только он один!» Процедура шла, наверное, в три раза медленнее, чем обычно. Натали успела зашить только лоб и бровь, а щека еще ждала своей очереди, но уже сделанное выглядело вполне прилично.

—     Да, я все делаю путем, - подтвердила она.

—     И чо, шрам останется?

—     Если разрезать кожу, всегда остается шрам.

—     Женщинам нравятся шрамы! Интересно, почему? Вообще-то я крепкий парень, почему бы не показать это? Верно, док?

—     Ты выглядишь как толковый парень, а это лучше, чем просто крепкий.

—     А вы не боитесь крепких ребят вроде меня?

—     Я, наверное, испугалась бы того парня, что тебя порезал, — сказала Нат, улыбаясь под маской. — Ты еще учишься в школе?

—     Мне год остался, только я бросил.

—     Подумай, может, стоит вернуться?

—     Пустое дело, — Даррен засмеялся. — Вы, вероятно, не знаете, док, но там, где я вырос, главное — это быть крепким!

Нат снова усмехнулась. Этого парня она победила бы, наверное, в любом аспекте «крепкости» одной левой. Она вспомнила, что убедить ее вернуться в школу — Женскую академию в Ньюхаузе — удалось не с первого и даже не со второго раза. Но, слава богу, кто-то смог, наконец, пробить брешь в ее «крепкой» позиции.

—     Быть крепким — это уметь плыть против течения, иметь смелость быть другим, не таким, как все, — сказала она, завязывая последние узлы. — Надо понимать, что жизнь у тебя одна, и только если ты выжимаешь из нее все по полной, тогда можешь считать себя крепким!

—     Это надо запомнить, док, — улыбнулся парень.

Впрочем, прозвучало это не слишком искренне.

Натали обернулась к Бев, и та, оценив технику исполнения поднятым вверх большим пальцем, одними губами произнесла:

—     Стерильный пластырь! — кивнув в сторону подноса с инструментами.

После того как несколько полосок пластыря скатались в бесполезные шарики, Натали сообразила, как их нужно отрезать и наложить на зашитую рану, чтобы уменьшить стягивающее действие швов.

—     Пять дней, — беззвучно произнесла Бев, подняв растопыренные пальцы.

—     Швы можно будет снять, наверное, дней через пять, — сказала Натали, втайне радуясь той неопределенности, что скрывалась за словом «наверное».

— У вас добрая душа, док, — ответил Даррен, — это я вам точно говорю!

Натали сняла маску и перчатки. «Еще один рубеж», — подумала она. Все-таки это большое преимущество — быть студенткой в тридцать пять, когда уже кое-что в жизни повидала. Принимать решения ей оказалось легче, чем большинству однокурсников, которые были лет на десять, а то и двенадцать, моложе. Свои перспективы Натали видела более отчетливо, уверенности в собственных силах ей тоже было не занимать.

— Ладно тебе, парень! — бросила Нат.

— Погоди-ка, Даррен, — сказала Бев. — Я должна еще сделать тебе укол против столбняка и дать кое-какие таблетки.

— От боли? — с надеждой в голосе спросил пациент.

— Извини, парень, только антибиотики.

— Ты же говорил, что крепкий! — Натали обернулась, уже подходя к двери палаты. — Крепким ребятам не нужны паршивые таблетки от боли!

Она сделала запись на посту медсестры, в душе порадовавшись тому, как смогла выполнить работу в «сложных условиях». Ренфро подбросил ей это дело явно не просто так, но она достойно вышла из положения. В свое время Натали устанавливала школьные и национальные рекорды на дорожке, и ей не хватило всего одного злосчастного шага до олимпийской сборной. На пути ей попадалось много таких Клиффов Ренфро, подпитывавших свой эгоизм за счет неуверенности других, но она осталась той же самой Натали, которая пробегала полторы тысячи за четыре ноль восемь и три десятых. Пусть этот Клифф Ренфро выпендривается и дальше. Не такие пытались на нее давить, и этому ее тоже не запугать.

Рядом снова появилась Бев.

— Вас хотят видеть в четвертой палате. Знаете, что это такое?

— Да, для алкоголиков.

— И для других таких же, с улицы, — добавила Бев. — Пациентов туда направляют, если они особенно... хм... грязные.

—     Знаю. Я уже работала там вчера. В общем, не так уж и страшно.

—     Пока вы зашивали, поступили еще несколько пациентов, и сейчас, к своей досаде, Клиффу приходится держать оборону в этой четвертой палате. Он хотел, чтобы вы подошли туда, как только закончите.

—     Я уже закончила.

—     Отлично. Вы хорошо справились с этим парнишкой, Нат. Думаю, Уайт Мемориал сделала правильный выбор. Вы станете отличным доктором!

—     Эта больница, конечно, может быть лучшей из лучших, но когда речь заходит о приеме женщин на должность хирурга, там начинают мыслить, как двадцать лет назад.

—     Я слышала об этом, но у вас все получится. Это я вам говорю, а я много чего повидала!

Они повернулись на шум, доносившийся из дальнего конца коридора.

—     А я вам говорю, док, что вы ошибаетесь! Со мной что- то случилось, причем что-то нехорошее. У меня сильно болит глаз! Я не могу терпеть эту боль!

Санитар выводил мужчину из четвертой палаты. Даже издали было заметно, что пациента, без сомнения, должны были направить именно туда. Седой и потрепанный, он выглядел лет на пятьдесят. На нем была разодранная в нескольких местах ветровка, все в пятнах легкие брюки и кроссовки без шнурков. Засаленная бейсболка с эмблемой «Рэд сокс» была низко надвинута на лоб, но не могла скрыть глубоко запавших печальных глаз.

В коридоре появился Клифф Ренфро и, взглянув на стоявших поодаль Натали и Бев, обратился к мужчине.

—     С тобой действительно кое-что случилось, Чарли. Тебе нужно бросить пить. Я рискнул бы предложить тебе отправиться в приют «Пайн-стрит» и попросить, чтобы тебя пустили в душ. Может, у них и кое-какая одежда для тебя найдется...

—     Док, прошу вас! Это серьезно — у меня в глазу все мерцает, и боль страшная. И все как-то темнеет!..

Не скрывая своего раздражения, Ренфро отвернулся от бродяги и двинулся по коридору в сторону женщин.

— Вам следовало бы быстрее поворачиваться, доктор Рейес, — сказал он, замедлив шаг. — Займитесь, пожалуйста, четвертой палатой. Я собираюсь помыться и... наверное, пройти дезинфекцию, — добавил он вполголоса.

Прежде чем пациент повернулся и позволил санитару увести себя через холл и дальше, на улицу, Натали успела заметить в его глазах короткую вспышку разочарования и гнева.

— Могу поспорить, Ренфро его даже не осмотрел, — прошептала она.

— Возможно, но обычно он...

— А у этого человека что-то серьезное, я уверена! Невыносимая боль, мерцание перед глазами, ухудшение зрения. Я ведь только что прошла шестинедельный курс неврологии. У этого Чарли опухоль или лопнувший сосуд, а может быть и воспалительный процесс в мозгу. Такие люди каждый день испытывают боль и неприятные ощущения, и если он почувствовал себя настолько плохо, что сам притащился сюда, то, значит, дела в самом деле неважные. Ренфро распорядился сделать какие-нибудь анализы?

— Не знаю, но не думаю, что он...

— Послушайте, Бев, я хочу осмотреть этого человека, а потом сделать компьютерную томографию. Сможете организовать это?

— Смочь-то я смогу, но не думаю, что это хорошая...

— И еще анализы крови — общий и биохимию. Надо перехватить его, пока он не исчез. Поверьте, если бы он был хорошо одетым бизнесменом, то в Уайт Мемориал уже лежал бы под сканером!

— Возможно, но...

Бев не успела закончить фразу — Натали исчезла. Она окинула взглядом холл, а потом выскочила на Вашингтон- авеню. Мужчина уже успел пройти шаркающей походкой с десяток ярдов по направлению к центру города.

— Чарли, подождите!

Бродяга обернулся. Глаза его были налиты кровью, но голову он держал прямо и взглянул на Натали спокойно и даже с вызовом.

—     В чем дело? — проворчал он.

—     Я доктор Рейес. Я хотела бы осмотреть вас и, возможно, сделать пару анализов.

—     Значит, вы мне верите?

—     Верю. — Натали осторожно взяла его за руку и повела обратно к приемному покою.

Бев Ричардсон уже ждала за дверью с креслом-каталкой.

—     Шестая палата свободна, — сказала она заговорщицким тоном. — Поторопитесь, я не знаю, где Ренфро. Лаборантка сейчас подойдет, и надеюсь, что мы сможем отвезти его на томограф без свидетелей.

Натали быстро помогла Чарли скинуть лохмотья и переодеться в голубую больничную сорочку. «Да, в одном Ренфро был прав, — подумала она. — От Чарли и в самом деле пахнет хуже некуда».

Она провела простой неврологический тест, показавший определенные нарушения в движении глаз, координации глаз и рук и изменения в походке, каждое из которых и все вместе одновременно могли быть следствием опухоли мозга, воспалительного процесса или лопнувшего кровеносного сосуда.

Лаборантка едва закончила забор крови, когда Бев снова появилась в палате, толкая перед собой каталку.

—     Я потянула за кое-какие ниточки, — сказала она. — Чарли готовы принять на томограф.

—     У него явно выраженная патология, — озабоченно сказала Натали. — Я отвезу его на томограф, потом займусь четвертой палатой.

—     А я пока приберу все здесь.

Натали покатила каталку в коридор.

—     Спасибо, Бев. Я скоро вер...

—     Что здесь, черт возьми, происходит?

Клифф Ренфро, красный от злости, шел ей навстречу со стороны сестринского поста.

—     Я полагаю, что у этого человека серьезные проблемы, — начала Натали. — Вероятно, опухоль или разрыв

сосуда.

—     И поэтому вы поспешили вернуть его после того, как я распорядился выписать?

Ренфро настолько повысил голос, что и пациенты, и медики остановились и стали оглядываться на него. Люди выходили из процедурной, появилось несколько человек из комнаты медсестер.

Натали держалась.

—     Я полагаю, что действую правильно! У пациента есть проблемы, связанные с неврологией.

—     Вы действуете неправильно. Эти проблемы, как и все остальные у этого человека, — результат употребления алкоголя. Знаете, я слышал от многих коллег, что вы слишком самонадеянны и резки, чтобы стать хорошим врачом. Если у вас выдались пятнадцать минут славы, это еще не значит, что вы можете здесь всем распоряжаться.

—     А если вам нравится, чтобы ваш халат был чистым, то это не значит, что вы можете отмахиваться от таких пациентов, как этот человек! — не осталась в долгу Натали.

Бев Ричардсон быстро вклинилась между двумя противниками.

—     Это была моя ошибка, Клифф, — сказала она. — Это я обеспокоилась за Чарли и подумала, что это стало бы хорошей практикой...

—     Вздор, и вы сами это знаете. Не защищайте ее. — Ренфро шагнул влево, чтобы снова оказаться лицом к Натали. — В медицине нет места для таких эгоцентричных и самонадеянных особ, как вы, Рейес.

Натали стиснула зубы. Такой публичный нагоняй разозлил ее, и ей очень захотелось, чтобы все присутствующие поняли, почему предубеждения Ренфро не дали ему возможности правильно оценить состояние этого бедняги.

—     Мне по-крайней мере, не безразличны такие люди, как Чарли, и я считаю, что он заслуживает тщательного осмотра.

—     После пяти лет работы я вправе решать, кому нужен тщательный осмотр, а кому нет. И я намерен сделать так, чтобы в вашем колледже все узнали о том, что здесь произошло.

—     Полагаю, что до того вам все-таки стоит взглянуть, что покажет компьютерная томография!

Взгляд Ренфро, казалось, мог растопить айсберг. Он собирался что-то сказать, но потом повернулся и зашагал в сторону рентгенкабинета. Через две невообразимо долгих минуты подошел техник томографа и увез Чарли.

Натали перевела дух.

—     Уф! Я была уверена, что он из вредности отменит томографию, — сказала она Бев, когда они шли к посту.

Медсестра посмотрела на нее и покачала головой.

—     Извините, я не смогла его успокоить, — проговорила она. — Наверное, это надо было делать по-другому.

—     Ренфро мог признать, что не прав, — сказала Натали. — Ведь тот факт, что он все-таки решил сделать сканирование, говорит именно об этом. Когда они найдут опухоль в глазу бедного Чарли, Ренфро еще будет благодарить за то, что я спасла его шкуру.

«Опухоль, нарыв, кровоточащий сосуд», — в уме Натали уже предполагала, какой будет реакция Ренфро и всего персонала, когда ее подозрения подтвердятся.

Натали представила себе, как отреагирует на такую победу ее наставник, хирург Дуг Беренджер. Когда-то, еще на предпоследнем курсе в Гарварде, задолго то того, как она порвала себе ахиллово сухожилие, он сам нашел ее и предложил работу в своей лаборатории, — работу, которую она сохранила до сих пор. Позже Дуг сумел собрать лучших спортивных медиков, чтобы помочь ей восстановиться, а еще позже убедил пойти учиться медицине.

Беренджер, вероятно лучший кардиохирург-трансплантолог в Бостоне, если не во всей стране, уже заговаривал с ней о совместной работе, когда она закончит стажировку в отделении хирургии. В кабинете Беренджера на стене за его креслом висит в рамке плакат: «ВЕРЬ В СЕБЯ». Он бы чертовски гордился тем, как она выдержала нападки Ренфро. А особенно гордился бы, узнав диагноз Чарли.

Натали пошла в четвертую палату и занялась ожидавшими там тремя пациентами. Ее пульс никак не хотел успокаиваться — отчасти из-за стычки с Ренфро, отчасти в ожидании результатов лабораторных анализов и обследования ее пациента. Наконец она увидела через приоткрытую дверь палаты, как мимо прошел Ренфро, толкая каталку с лежащим на ней Чарли. Под тонкий матрас был подсунут конверт со снимками. Секунду спустя ординатор громко заговорил:

— Доктор Рейес, персонал, могу я попросить всех вас подойти сюда? Будьте любезны!

В коридоре столпилось человек десять-пятнадцать. Ренфро подождал, не подойдет ли кто еще, а затем, подняв конверт со снимками томографа, продолжил:

—           Некоторое время назад все вы были свидетелями... э... дискуссии по поводу внимательного отношения к пациентам, состоявшейся между доктором Рейес и мной. Сейчас в моем распоряжении имеются все результаты лабораторных анализов и компьютерной томографии. Хотел бы проинформировать вас, что ни один результат не показал какой-либо патологии. Ни один. У нашего Чарли то, о чем я говорил — о чем я всегда говорил, мисс Рейес, — головная боль, вызванная употреблением алкоголя. Уровень алкоголя, зафиксированный у него при поступлении, один и девять, и я подозреваю, что в настоящий момент этот уровень не снизился, поскольку наш пациент ухитрился притащить с собой в кармане куртки пинту виски. Бев, будьте любезны, выпишите этого человека во второй раз и не забудьте оформить докладную записку. Мисс Рейес, можете отправляться домой. Видеть вас в своей смене я больше не желаю.

ГЛАВА 2

Пока в государствах не будут царствовать философы, государствам не избавиться от зол, да и не станет [это) возможным для рода человеческого.

Платон, «Государство», кн. V

Послеполуденные часы были без сомнения лучшим временем для покупок в «Натуральных продуктах». До сегодняшнего дня Натали об этом даже не догадывалась. Со списком необходимых покупок для матери в одной руке и для себя в другой она неторопливо бродила между рядами прилавков, наслаждаясь отсутствием толчеи. Прошло три часа, как Клифф Ренфро выставил ее из приемного покоя больницы Метрополитен, и на данный момент времени у нее было больше, чем дел, которые надо сделать.

На завтра она планировала встречу со своим куратором и, если получится, с Дугом Беренджером, чтобы совместно обсудить сложившуюся ситуацию. Главное, что никто не пострадал. Если сравнить происшедшее с кровоостанавливающим зажимом, забытым в брюшной полости при операции, или неправильно назначенным лекарством, что привело к летальному исходу, или ампутацией по ошибке левой ноги вместо правой, то событие в приемном покое виделись сущим пустяком. Если она и оказалась в чем-то виновата (сама Натали в это не верила), то это было «преступление без жертвы». А как сказала Бев, Ренфро хотя и работал уже давно, все еще был молодым. Но, как бы там ни было, пока Натали и Клифф являлись врагами, и так будет до тех пор, пока у нее не появится шанс доказать ему, какой она преданный делу и заботливый врач. В худшем случае ей придется заканчивать свою стажировку в приемном покое какой-нибудь другой больницы. В идеальном же варианте через день-два, когда страсти утихнут, они с Клиффом смогут встретиться и все уладить, а пообещав не повторять таких действий впредь, она снова придет на работу в свою смену.

Продукты для себя Натали выбирала самые свежие и полезные. Сеть «Натуральных продуктов» славилась своими качественными товарами, и Натали предпочитала делать покупки именно в этих магазинах. От долгих и порой утомительных занятий медициной деться было некуда, но в душе она оставалась спортсменкой. Она тренировалась так часто и регулярно, как только могла, и иногда это случалось в совсем ранние или слишком поздние часы. Восстановленное ахиллово сухожилие держало ее достаточно далеко от некогда привычных результатов мирового уровня, но время шло, и Натали понимала, что недалек тот день, когда ее секунды — в своей возрастной группе — будут очень приличными, если не лучшими. Цель — вот что двигало ею. Всегда ставить перед собой цель и добиваться ее, и еще уделять внимание своему организму — таков был секрет успехов Натали Рейес в учебе и спорте.

Просматривая список, который мать продиктовала ей вчера по телефону, Натали поморщилась. Стейк, замороженные овощи для жарки, ореховый рулет, мороженое с вишневым вареньем, походная смесь[4], сосиски с булочками, цельное молоко, взбитые сливки, чипсы... Половину этих товаров в «Натуральных продуктах» вообще считали недостойными для употребления. Да, Эрмина Рейес настолько же пренебрежительно относилась к себе и к своему организму, насколько ревностно следила за собой ее дочь Натали. А еще ей нужно было контролировать то, что и как ест ее племянница Дженни, и поскольку готовила для нее Эрмина, к списку было добавлено немного брокколи, ямса, сыра и салата.

Последней строчкой Натали с неохотой записала: «Винстон — один блок», добавив про себя: «Если будет возможность». Часто она отказывалась покупать для матери сигареты, но дела это не меняло. У Эрмины была машина, и она, не колеблясь, оставляла Дженни на некоторое время дома одну. К тому же у Эрмины имелось множество знакомых, кому она могла позвонить и кто не отказал бы ей в маленькой услуге. Все знали, что Эрмина и сигареты неотделимы друг от друга. Эрмина ни за что не рассталась бы со своим любимым «Винстоном» до самой смерти, да и умерла бы, наверное, с сигаретой в руке.

С полчаса Натали неторопливо выбирала овощи и фрукты для себя. Летом всего было в изобилии, и она радовалась, что может доставить себе удовольствие, особенно сейчас, когда у нее неожиданно появилось несколько свободных часов.

«Да, мне нужно стараться быть более терпимой к людям типа Ренфро, — думала она, применяя пальпацию и перкуссию для выбора самой спелой дыни. — Первым делом с утра надо будет предпринять все возможные шаги, чтобы урегулировать конфликт с Клиффом».

В «Натуральных продуктах» сигареты, разумеется, не продавали, поэтому, загрузив восемь бумажных пакетов в багажник своей «субару», Натали пересекла улицу и зашла в супермаркет. Объяснить свое появление в доме у матери несколько ранее, чем ее там ждали, не представляло для Натали трудности. Времена, когда Эрмина знала распорядок ее дня и все мельчайшие подробности жизни, давно миновали, так что ничего серьезнее заданного вскользь вопроса: «Почему ты не в своем приемном покое?» — ждать не следовало. Впрочем, имелось немного шансов не застать Эрмину дома. Необходимость ухаживать за Дженни не давала той возможности надолго покидать дом, когда девочка была не в школе.

Дорчестер, быстро растущий на песчаной равнине поселок к югу от города, находился всего в нескольких милях по трассе № 203 от уютной квартиры Натали в Бруклине. Элегантные, тщательно ухоженные дома и участки в Дорчестере все еще встречались, но они уже стали островками в море бедности, иммигрантов, наркотиков и — слишком часто — насилия. Натали подъехала к тротуару, у которого стоял дом на две семьи, обшитый досками, с облупившейся серой краской, небольшим неопрятным газоном и покосившимся крыльцом. Этот дом Натали покинула вскоре после того, как мать переехала в него, но ее младшая сестра Элена, которой тогда было всего восемь, жила здесь до самого своего трагического конца.

Натали сомневалась, был ли в Дорчестере хоть кто-нибудь, кто не знал бы, что Эрмина Рейес держит ключ от дома под горшком с каким-то полузасохшим растением у самой двери. «Есть некоторая выгода в том, что у тебя нечего украсть», — любила повторять она.

Как всегда, как только Натали открыла дверь, ей в нос ударил стойкий запах табака.

—Санитарная инспекция, прячьте окурки! — крикнула она, затаскивая в холл сразу пять пакетов.

Квартира была, тоже как всегда, чистой и опрятной, включая старинную пепельницу, которую Эрмина после каждых двух-трех сигарет мыла, соблюдая некий ритуал.

—Мам?

Эрмина обычно сидела за кухонным столом с недопитой чашкой кофе, коробкой ванильных вафель, «Винстоном», пепельницей и книжкой кроссвордов — приложением к воскресной «Нью-Йорк тайме». Но сейчас все элементы картины были на месте, кроме хозяйки. Натали поставила пакеты с продуктами на пол и поспешила в комнату матери.

—Мам? — она снова позвала.

—Бабушка прилегла вздремнуть, — раздался голос Дженни.

Натали пошла в комнату племянницы — чистую, аккуратную и очень «девичью» — с кружевными занавесками и выкрашенными в розовый цвет стенами. Дженни, в шортах и спортивной майке, сидела в своем кресле-каталке с книжкой, установленной на специальной подставке, чтобы легче было переворачивать страницы. На полу, около кровати, лежали скрепы для голеностопных суставов, с которыми девочка могла ходить на костылях. Официальный диагноз Дженни гласил: «церебральный паралич средней тяжести». Элена, мать девочки, пила, курила и употребляла наркотики в течение всей беременности, и сейчас, когда Натали узнала, что такое синдром врожденного алкоголизма, этот диагноз занимал верхнюю строчку в списке возможных причин инвалидности Дженни.

—     Привет, малышка! — сказала Натали, целуя племянницу в лоб. — Что случилось?

—     Сегодня у учителей какое-то собрание, поэтому занятия в школе отменили, — обворожительной улыбкой и кожей цвета кофе со сливками Дженни очень напоминала свою мать. — Бабушка сидела, решала свои кроссворды, а потом решила прилечь.

—     Если я тебя когда-нибудь увижу с сигаретой...

—     Постой, постой! Я сама догадаюсь. Ты мне все губы пообрываешь!

—     Что ж, ты правильно догадалась. Что читаешь?

—     «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Ты читала эту книжку?

—     Давно. По-моему, она мне нравилась, но вот подробностей уже не помню. А тебе не сложно следить, как время и место действия постоянно скачут?

—     Совсем нет. Это же интересно! Я так хотела бы когда-нибудь съездить посмотреть на мавров, если они там еще живут.

—     Конечно, живут! Мы обязательно съездим, я тебе обещаю, — Натали отвернулась, чтобы бедная девочка не увидела печаль в ее глазах. — Дженни, ты всех вокруг делаешь немножко лучше, даже меня.

—     И что это должно означать?

—     Так, ничего особенного... Ты не хочешь помочь мне разбудить бабушку?

—     Нет, спасибо! Я лучше еще немного почитаю. Мне не нравится, как Хитклиф обращается с людьми.

—     Ну, если я правильно помню, когда он был молодым, люди с ним тоже не очень хорошо обошлись.

—     Это как порочный круг?

—     Точно. Ты уверена, что тебе всего десять лет?

—     Уже почти одиннадцать!

Эрмина в своем цветастом домашнем платье дремала на кровати. Рядом на столике в блюдце еще дымилась дотлевшая до фильтра сигарета. Хотя любимым местом Эрмины была кухня, в последние месяцы Натали все чаще находила ее либо в спальне, либо на диване в гостиной. Сигареты делали свое дело: мать быстро утомлялась, и ей не хватало воздуха. «Скоро придется везде возить с собой тележку с кислородным баллоном...»

—     Эй! — сказала Натали, осторожно тряся мать за плечо.

Эрмина потерла глаза и приподнялась на локте.

—     Я ждала тебя позже, — пробормотала она сонным голосом.

Неестественно глубокий сон матери обеспокоил Натали, особенно когда та попыталась зажечь еще дымившуюся сигарету. В пятьдесят четыре года эта женщина, еще недавно полная жизни и очарования, быстро старела, ее кожа становилась суше и тоньше чуть ли не с каждой выкуренной сигаретой. Мать была гораздо темнее, чем старшая дочь, поскольку отец Натали все-таки был белым. Но, в отличие от увядающей кожи, большие карие глаза Эр- мины оставались такими же веселыми, умными и притягательными. И очень похожими на глаза самой Натали.

—     Мам, ты бы не курила здесь, — сказала Натали, помогая матери встать и пройти в кухню.

—     Так я почти и не курю!

—     Я вижу.

—     Ты становишься некрасивой, когда ехидничаешь!

Эрмина была уроженкой Островов Зеленого Мыса.

Родители привезли ее в Штаты, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Дженни. Но до сих пор у нее сохранился явный португальский акцент. В девятнадцать она окончила среднюю школу, получила диплом помощницы медсестры и собиралась учиться медицине дальше. Именно в это время она в первый раз стала матерью-одиночкой.

—     Дженни выглядит неплохо.

—     Да, с ней все в порядке.

—     Я рада!

Последовала короткая стесненная пауза. Для Эрмины Дженни продолжала быть Эленой. Неважно, сколько раз дочь номер два проходила безуспешную реабилитацию, неважно, что говорила полиция про скорость, с какой она врезалась в дорожное ограждение, — Эрмина всегда считала ее жертвой внешних обстоятельств. Дочь номер один, сбежавшая из дома в пятнадцать лет, являла собой совсем другую историю. Эрмина Рейес, кроме всего прочего, обладала хорошей памятью, и потому в этом доме любимым ребенком была и навсегда осталась Элена. Ни пакеты с продуктами, ни ежемесячные чеки, ни кубки и медали, ни гарвардский диплом, ни грядущий медицинский — ничто не могло перевесить боль, однажды причиненную Натали своей матери.

—     Ладно, помоги-ка мне с этим, — сказала Эрмина, беря в руки карандаш и книжку с кроссвордами. — Очень нервный, семь букв?

—     Понятия не имею. Я никогда не нервничаю. Мам, это очень хорошо, что ты так заботишься о Дженни, но постарайся хотя бы не курить, когда она дома. Пассивное курение так же опасно, как и активное, когда речь идет...

—     Что с тобой происходит? Ты очень напряжена.

Многие, включая Натали и ее младшую сестру, считали

необыкновенную проницательность и интуицию Эрмины колдовством.

—     Со мной все в порядке, — ответила Натали, перекладывая пакеты с покупками. — Просто устала и все.

—     А тот доктор, с которым ты встречалась? У вас ничего не получилось?

—     Мы с Риком остались друзьями.

—     Дай сообразить. Он хотел серьезных отношений, но ты не любила его?

Колдовство.

—     Я же собираюсь в ординатуру, на личную жизнь совсем не остается времени.

—     А Терри, с которым ты приходила на обед? Он был очень милым и симпатичным.

—     К тому же он веселый и поэтому очень мне нравится. Кроме дружбы он от меня ничего не требует. Да у нас никогда и речи не заходило о каких-то обязательствах или... э... другом уровне отношений. Мам, поверь: почти все мои подруги, кто замужем, большую часть времени сожалеют об этом! Девяносто процентов своей энергии они тратят на выяснение отношений. В наши дни любовь — штука временная, а брак неестествен; все это — работа рекламщиков с Мэдисон-авеню и телевизионных продюсеров.

—     Я знаю, что ты давно перестала меня слушать, но вот что я тебе скажу. Тебе нужно приоткрыть эту свою раковину и впустить любовь, иначе ты станешь очень несчастной женщиной.

Впустить любовь. Натали удержалась от того, чтобы ответить сразу или, того хуже, рассмеяться. С двумя детьми, рожденными от разных отцов, давно пропавших, Эрмину Рейес вряд ли можно было считать олицетворением верности. В ее случае, по мнению Натали, физическая красота обернулась смертельным врагом. Но ее стойкие романтические чувства, вера в мужчин и неослабевающая любовь к жизни были такими же необъяснимыми, как неспособность отказаться от «Винстона».

—     Сейчас у меня нет времени быть несчастной.

—     Ты уверена, что все в порядке?

—     Абсолютно. Почему ты об этом спрашиваешь?

—     Не знаю. Однажды, когда я смотрела твои забеги, я заметила, что если перед стартом ты выглядишь как-то не так, то бежишь плохо и проигрываешь. Сейчас с тобой происходит нечто похожее.

—     Да нет же, мам! Поверь, все в порядке.

В этот момент зазвонил мобильник. Натали посмотрела на дисплей — номер высветился незнакомый.

—     Алло!

—     Натали Рейес?

-Да.

—     Это декан Голденберг.

Натали сжала в руке трубку и вышла в холл, чтобы мать не слышала разговор.

—     Слушаю вас.

—     Натали, у вас найдется время подъехать в мой офис, чтобы обсудить утренний инцидент в больнице Метрополитен?

—     Я смогу быть у вас через двадцать-двадцать пять минут.

—     Отлично. Позвоните моей секретарше за десять минут до того, как появитесь.

—     Хорошо!

Голденберг подождал, пока Натали возьмет карандаш, и продиктовал номер телефона. Во время их короткого разговора Натали безуспешно пыталась уловить что-нибудь в голосе декана и сейчас с трудом подавила желание выведать у него хоть какие-нибудь подробности столь срочного вызова. За годы их знакомства доктор Сэм Голденберг не раз говорил Натали о том, что болел за нее на соревнованиях и доволен ее успехами в учебе. Как бы ни сложилась ситуация, они смогут разобраться, Натали была уверена в этом.

—     Неприятности? — спросила мать, когда Натали вернулась на кухню.

—     Ничего серьезного, просто проблема с расписанием занятий. Мне надо бежать. Извини, мам.

—     Да ладно уж.

—     Я скоро приеду навестить вас.

—     Будем ждать. Береги себя!

—     И ты, мам, тоже. Дженни, я скоро приеду!

—     Я люблю тебя, тетя Нат!

—     И я тебя люблю, малышка!

—     Паникер! — воскликнула вдруг Эрмина.

—     Что?!

—     Очень нервный, семь букв. Паникер!

Молодые годы Натали Рейес были описаны во многих печатных изданиях. Ее бурные похождения на улицах Бостона продолжались почти год, пока сотрудникам агентства с символическим названием «Мост через бурные воды»[5] не удалось убедить ее и женский колледж в Ньюхаузе, что вместе они, возможно, составят неплохой альянс. Потребовалось несколько месяцев, чтобы шаткое перемирие с учителями и администрацией позволило Натали обнаружить у себя способности к бегу и к учебе. Через три с половиной года она поступила в Гарвард.

После окончания колледжа, кроме тренировок и соревнований, Натали работала в лаборатории доктора Дуга Беренджера — ее персонального болельщика и патриота беговых дорожек Гарварда. К моменту той злосчастной травмы на предолимпийских стартах Натали уже была соавтором полудюжины исследовательских работ, выполненных кардиохирургом и его группой. Она закончила курсы, необходимые для поступления в медицинский колледж. Рано или поздно, она все равно нашла бы свое место в медицине, но случайная травма ахиллова сухожилия, нанесенная бежавшей сзади соперницей, значительно ускорила ход событий.

Во время учебы Натали деканом в колледже был доктор Сэм Голденберг. Человек мягкий, увлеченный своим делом, блестящий эндокринолог, он считал, что поступить в медицинское учебное заведение — дело более серьезное и ответственное, чем самообучение в нем.

Как просил Голденберг, Натали позвонила ему в офис за десять минут до своего прихода. Сейчас она сидела в приемной и пыталась сформулировать фразы, из которых бы следовало, что в результате ее самовольных действий никто не пострадал, но она понимает, что вопрос можно было решить другим, более правильным путем. И теперь она хочет одного: урегулировать конфликт с доктором Ренфро и снова взяться за работу.

Через пару минут в приемную вышел Голденберг, без обычной теплоты пожал Натали руку, поблагодарил за то, что она так быстро откликнулась на его приглашение, и сопроводил в свой кабинет. Вокруг стола для совещаний стояли с мрачными и встревоженными лицами ее ближайшие коллеги: Дуг Беренджер, Терри Миллвуд, а также Вероника Келли, которая зачастую проявляла в отношении важных, самоуверенных профессоров большую нетерпимость, чем сама Натали.

Внезапный холодок, пробежавший по спине Натали, не имел никакого отношения к температуре в кабинете. Оба хирурга официально поздоровались с ней за руку. Вероника, с которой Натали довелось путешествовать на Гавайи и один раз даже в Европу, напряженно улыбнулась и кивнула. В свое время они вдвоем часто гуляли по Бостону — настолько часто, насколько могли себе позволить занятые студентки медицинского колледжа, а приятелю Вероники, биржевому брокеру, приходилось иногда даже поднимать настроение Натали, когда оно опускалось ниже уровня «нет-нет, у меня все в порядке».

Голденберг пригласил всех сесть и занял место во главе стола. Надежды Натали очаровать декана и восстановить отношения с Клиффом Ренфро начали таять.

—     Мисс Рейес, — начал Голденберг, — я хотел бы, чтобы вы прочитали докладные, написанные доктором Клиффом Ренфро и миссис Беверли Ричардсон, медсестрой, присутствующей при инциденте сегодня утром. Затем я хотел бы узнать, есть ли у вас существенные возражения по поводу изложенного.

Удивленная таким быстрым развитием событий, Натали прочитала обе докладные. Не считая двух-трех незначительных расхождений, содержание документов совпадало, и факты были изложены точно. Бев Ричардсон постаралась объяснить душевное состояние Натали в описываемый момент, однако ее разговор с Клиффом передала почти дословно. На бумаге все выглядело сухо и недвусмысленно. Натали ощутила прилив страха, и в голове вдруг всплыло семибуквенное слово из книжки с кроссвордами матери.

—Факты изложены подробно и весьма точно, — с трудом произнесла Натали. — Но я думаю, что здесь не указан мотив моих действий.

—Нат, — сказал Беренджер, — уверяю вас: мы понимаем, что в ваших мотивах не было злого умысла.

Сидевший рядом с Беренджером Миллвуд кивнул в знак согласия.

—Я буду рада признать ошибочность своих действий и извиниться перед доктором Ренфро.

—Боюсь, все не так просто, мисс Рейес, — сказал Голденберг. — Доктор Шмидт, который, как вы знаете, является заведующим хирургическим отделением, настаивает на вашем исключении из медицинского колледжа.

Слова, словно кинжал, вонзились в грудь Натали.

—Не может быть! У меня всегда были хорошие оценки, и, насколько я знаю, практику в клинике я прошла успешно.

—Видите ли, — ответил Голденберг, — к вашей работе с пациентами действительно не было никаких замечаний, однако имелись жалобы, что вы неуважительно относитесь к руководству, проявляете нетерпимость в отношениях с ординаторами и даже однокурсниками, а ваша самоуверенность, как предположил один из преподавателей, может стать источником серьезных проблем в будущем.

—Этого просто не может быть! — снова повторила Натали. — Единственный инцидент с однокурсником, насколько я помню, заключался в том, что я отказалась работать с ним в паре, потому что он имел обыкновение разбрасывать части трупов по анатомичке!

—Простите, декан, что вмешиваюсь, — подала голос Вероника, — но я считаю, что должна поддержать в данном вопросе Натали. Когда доктор Миллвуд позвонил мне и объяснил, что случилось, я попросила его узнать, можно ли мне присутствовать. Я благодарна вам за разрешение. Студент, о котором говорит Натали, вел себя абсолютно недопустимо и заслужил такое отношение. Натали и я были подругами с первых дней учебы, и я хочу, чтобы вы знали, как любят и уважают ее все студенты и студентки, а также то, как иногда сложно бывает общаться с доктором Ренфро. У меня самой произошло с ним несколько стычек во время практики в хирургии.

—     Но на вас мне не поступало докладных, — возразил Голденберг.

—     Да, — смущенно ответила Вероника, — не поступало.

—     Благодарю вас, мисс Келли.

—     Нат, — сказал Миллвуд, — ты не задумалась о том, какие неприятности могут произойти из-за того, что ты вернула пациента, которого уже выписал старший ординатор, не посоветовавшись с ним?

Натали покачала головой.

—     Да, сейчас я понимаю, что действовала неправильно, но в тот момент думала только о пациенте, бедном пьянице, которого, как я полагала, вышвырнули из больницы, не обследовав.

Миллвуд повернулся к Голденбергу, взглянул на декана и Беренджер. Натали смотрела, как решается ее судьба, и едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не сказать: «Черт с вами, я ухожу!» Вероника, похоже, почувствовала ее состояние и успокаивающе подняла руку. Наконец Голденберг кивнул, приняв решение, и повернулся к Нагали.

—     Мисс Рейес, многие преподаватели, включая двух присутствующих здесь, дали письменное заверение, что у вас отличные перспективы стать хорошим врачом. Я ценю также усилия, предпринятые вашей подругой мисс Келли, для того чтобы присутствовать здесь сегодня, равно как и то, что она сказала. Я знаю и о том, что ваша кандидатура серьезно рассматривалась для приема в почетное медицинское общество «Альфа Омега Альфа», но могу вас разочаровать: этого не произойдет. Вы — человек необычный, у вас много хороших качеств, однако в вашем характере есть черта — можете назвать ее твердостью или самонадеянностью, — которая совершенно не способствует тому, чтобы стать таким врачом, которого мы хотели бы выпустить из своего заведения. Учитывая мнение ваших сторонников, находящихся здесь, я решил, что исключение из колледжа было бы более серьезным наказанием, чем ваш проступок, но не намного. С сегодняшнего дня вы отстраняетесь от учебы на четыре месяца. Если дальнейших инцидентов не последует, вы выпуститесь со следующим после вас курсом. Для пересмотра данного решения нет других возможностей, кроме обращения в суд в установленном законом порядке. У вас есть вопросы?

— Что с моей ординатурой?

— Нат, мы поговорим об этом позже, — сказал Беренджер. — Но могу сказать, что твое место в хирургической программе Уайт мемориал будет отдано другому.

— Господи! А как с моей работой в вашей лаборатории?

Прежде чем ответить, Беренджер взглянул на Голденберга и, получив молчаливое согласие, ответил:

— Ты можешь продолжать работать у меня и даже присутствовать на заседаниях и конференциях по своему выбору.

— Это решение никого из нас не обрадовало, — добавил Голденберг.

— Мне оно кажется слишком суровым, — спокойно ответила Натали. В этот момент она, скорее, ощущала гнев, нежели была расстроена.

— Возможно, возможно. Но вы сами дали повод, мисс Рейес.

— Скажите, декан Голденберг, сидели бы мы здесь, если бы после результатов сканирования, которое я велела сделать тому бедняге, обнаружился тромб, сдавливающий его мозг?

Сидевший напротив Терри округлил глаза и вздохнул.

Сэм Голденберг был, похоже, готов к такому вопросу. Он переложил несколько бумаг на столе перед собой, потом поднял голову и посмотрел на Натали.

—     Поскольку частью рассмотренного нами инцидента являлось ваше несогласие с клиническим заключением доктора Ренфро, считаю необходимым напомнить, что никакого тромба не оказалось. Результат компьютерной томографии, на которую вы поставили свою медицинскую карьеру, оказался нормальным, мисс Рейес. Совершенно нормальным.

* * *

Десять долгих секунд, пока финальный пассаж скрипичной сонаты Бетховена плыл по концертному залу «Королева Элизабет», стояла абсолютная тишина. Потом аудитория взорвалась, потопив эхо последней ноты в криках восторга и аплодисментах.

—     Браво!

—     Брависсимо!

—     Wunderbar[6]!

Семнадцатилетняя красавица, прижимая скрипку Страдивари, как новорожденного, улыбаясь, смотрела на зрителей. Она выглядела совсем крошечной на громадной сцене, но те, кто разбирался в музыке, а таких в зале было большинство, знали: перед ними великий музыкант. Аккомпаниатор скрипачки поклонился и ушел за кулисы, чтобы не мешать ей купаться в лучах заслуженного успеха. Все чувствовали: такие моменты в жизни бывают нечасто.

Стоящий в середине десятого ряда мужчина, немного похожий на индейца, в великолепном смокинге, продолжая аплодировать, повернулся к своему спутиику.

—     Ну как?

—     Я очень горд за нее и за нас, — ответил высокий мужчина, одетый столь же элегантно — Ведь шрам на ее груди едва зарубцевался, а она уже вон что творит...

—     Великолепно, просто великолепно! Не думаю, что мне когда-либо доводилось слышать «Весеннюю» сонату, исполненную с таким чувством и так виртуозно.

У Хранителей было принято на публике никогда не обращаться друг к другу по имени, и даже на своих собраниях они использовали лишь греческие псевдонимы.

Овация продолжалась, и юное дарование, которому, возможно, суждено было покорить в будущем весь мир, снова и снова выходило на поклон.

—Эти розы, которые она держит в руках, — от нас, — сказал Индеец.

—Очень мило.

—Согласен, благодарю вас. Знаете ли, просто удивительно, как важно правильно выбрать тело, которому требуются новое сердце и легкие!

ГЛАВА 3

Без испытания жизнь не в жизнь для человека.

Платон, «Апология»

Застукали.

Бен Каллахэн положил на стол пачку глянцевых отпечатков размером пять на семь дюймов[7], потом бросил в рот пару таблеток, понижающих кислотность, и запил их чашкой кофе, уже третьей за это утро. Еще одно дерьмовое начало еще одного дерьмового дня. Наверное, пришло время снова обратиться к консультанту по профессиям из общества «Добрые соседи». На улице шел холодный дождь, старавшийся смыть застарелую грязь с окон офиса. Вчера температура дошла почти до 38 градусов по Цельсию, а влажность, наверное, составила тысячу процентов. Сегодня же не было и 15 градусов и лило, как из ведра. Лето в Чикаго, черт бы его побрал!

Бен снова разложил снимки по столу в два ряда. Господи, как же он ненавидел иногда такой заработок! Бен ненавидел бы его даже в том случае, если бы он составлял и более существенную сумму, но это определенно было не так. Зато теперь хотя бы Катрин де Суси будет счастлива. Она потребовала, чтобы Бен «застукал этого подонка», то есть Роберта де Суси, что он и сделал, правда, не совсем так, как ожидала Катрин.

Ну и что, что Роберт активно работал в руководстве десятка благотворительных организаций? И что с того, что он был, как удалось установить Бену, замечательным отцом и исполнительным директором крупной корпорации? Катрин, которую Бен представлял себе как некое сочетание Лизи Борден[8] и своей бывшей жены, подозревала супруга в неверности и теперь благодаря блестящей работе частного детектива Бенджамена Майкла Каллахэна имеет тому доказательства. В скором времени она сможет получить сумасшедшую сумму в качестве компенсации и благородную голову своего мужа на блюде.

Но имелись еще две проблемы.

Тайной любовью Роберта был он, а не она, как думала Катрин. И вторым, так сказать, действующим лицом являлся человек, которого Бен хорошо знал. Калеб Джонсон, столп темнокожей части местного общества, был, вероятно, самым опытным, честным и умным судьей по уголовным делам в округе. Возможно, он и переживет надвигающийся скандал, но со значительной потерей своего влияния в судейских кругах. А этот человек, безусловно, по праву заслужил подобное влияние.

Бен перебрал тонкую пачку неоплаченных счетов. Чек Катрин де Суси заставит их исчезнуть не хуже, чем это сделал бы Дэвид Копперфильд, и наличных останется вполне достаточно, чтобы что-нибудь купить.

Он засунул фотографии обратно в конверт и собрался звонить Катрин. Какого черта он должен думать о последствиях? Ему предложили выполнить работу, он предложение принял, потратил аванс и почти все суточные, но все исполнил. Дело закрыто.

Конечно, начав работать частным детективом, Бен совершил ошибку, но тогда он искренне надеялся стать похожим на героев романов — странствующих рыцарей справедливости вроде частных сыщиков Майка Хаммера, Трэвиса Макджи и Джима Рокфорда. Он знал, что начинать нужно с малого и браться за любое дело, какое подвернется. К сожалению, эти дела — поиски отпущенных под залог, загулявших супругов и других сбежавших и пропавших тем или иным образом — остались главным источником его доходов и, за несколькими исключениями, никак не могли называться благородными. И ни одной таинственной и прекрасной «дамы-в-отчаянном-положении».

И сейчас Бен собирался получить кучу денег от человека, который ему не нравился, в обмен на то, чтобы испортить жизнь двум людям, которых уважал.

Де Суси и Джонсону нужно быть более осмотрительными, попробовал убедить себя Бен. Есть же малоизвестные небогатые благотворительные организации, и есть чернокожие мальчишки, ищущие образец для подражания, которые надеются на такие организации... Надо было лучше продумывать свое поведение. Существуют же способы все держать в тайне, по крайней мере в относительной тайне, но по каким-то причинам любовь же слепа — они к этим способам не прибегли.

И вот теперь эти фотографии...

Бен поднял трубку, набрал номер Катрин и, как обычно, преодолел первый заслон в лице секретарши.

—  У вас есть что-нибудь для меня? — светская дама задала вопрос, не удостоив детектива даже формальным «здравствуйте».

Голос в телефоне был скрипучим. Бен мысленно представил себе его обладательницу — безупречно накрашенное, гордое, высокомерное и непроницаемое лицо. И теперь в ее скучной жизни, полной власти, привилегий и побед, появятся обнаруженные им факты, которые... Да, ну и денек будет! Катрин де Суси, просим на сцену! Вы победили, и вас ждет приз!

Последовала небольшая пауза.

—     Итак? — повторила Катрин.

—     Э... видите ли, у меня ничего нет, миссис де Суси. Ничего. Полагаю, что ваш муж чист.

—     Но...

—     И, честно говоря, я не считаю себя вправе и дальше тратить ваши деньги. Если вы хотите продолжить расследование, я советовал бы вам найти кого-нибудь другого.

—     Но...

—     Всего доброго, миссис де Суси!

«Судья, будьте осторожнее. Жена Роберта мстительна!» — написал Бен на чистом листке бумаги. Подписавшись «Друг», он положил листок в конверт с фотографиями, нацарапал на нем адрес судьи, не указав отправителя, поставил штамп «Лично и конфиденциально» и отложил конверт до того момента, когда наступит время пойти перекусить. Лучше будет отправить письмо заказной почтой, решил Бен. Дождь за окном продолжал барабанить вовсю, и через несколько минут энтузиазм, который ощущал Бен, так славно разочаровав Катрин де Суси, начал уступать место обычному состоянию безразличия и тоски. Трудно было поверить, что жизнь, однажды начатая в предвкушении блеска, пыла и духа приключений, ожидает такой финал. Но еще труднее верилось, что на все это Бену было плевать.

Телефон прозвонил пять или шесть раз, прежде чем Бен обратил на него внимание и снял трубку.

-Да.

—     Мистер Каллахэн? — спросил женский голос.

-Да.

—     Детектив?

—     Да. Кто говорит?

—     Это офис профессора Элис Густафсон.

—     Понял.

—     Отдел антропологии Чикагского университета.

—     Понял.

—     Мистер Каллахэн, у вас была назначена встреча с профессором Густафсон пятнадцать минут назад.

—     У меня было что?

Бен порылся в бумагах, лежавших на столе, нашел ежедневник, в котором каждому дню в году он оптимистично выделил целую страницу. Имя Элис Густафсон. Адрес, номер телефона в офисе и время встречи (пятнадцать минут назад!) были написаны его каракулями на сегодняшней странице. Под временем встречи стояли два слова: «Охрана органов». Только сейчас Бен вспомнил о звонке секретарши примерно с неделю назад, которая едва не захлебывалась от восторга по поводу возможностей, которые предоставит ему предлагаемая работа.

Он согласился на встречу, не сказав женщине, что не имеет ни малейшего понятия, о чем речь. И вот оказалось, что он просто забыл об этом. После учебы в колледже Бен некоторое время преподавал социальные науки в старших классах школы, а потом бросил кости и решил стать частным детективом. Видимо, пришло время снова бросить жребий и заняться чем-нибудь другим. Быть может, ему суждено узнать, что его призвание — торговать с лотка горячими сосисками, а может — дрессировать животных.

—     Я... прошу прощения, — сказал он. — Неожиданно появились кое-какие дела, которые меня задержали.

—     Догадываюсь, — ответила женщина. — Но профессор Густафсон говорит, что если вы все еще заинтересованы во встрече, она сможет принять вас сегодня в час дня.

Бен потер темно-рыжую щетину, которая начала в последнее время появляться на подбородке все раньше и раньше, не дожидаясь вечера, и снова взглянул на слова «Охрана органов» в ежедневнике. В голове ничего не щелкнуло. Пожалуй, пора всерьез заняться укреплением памяти.

—     Эта встреча, — начал он, — э-э... вы не могли бы мне напомнить?..

В трубке было слышно, как женщина вздохнула.

—     Вы откликнулись на объявление, которое мы дали в газетах около года назад, предложив свои услуги «Охране органов». Мы сообщили вам и другим соискателям, что составляем базу данных о частных сыщиках, которым можем в будущем предложить работу. Вы обнадежили нас, изъявив желание быть включенным в базу...

«Что за вздор!» — подумал Бен. Он не смог припомнить, когда в последний раз и кого обнадеживал хоть чем-то.

—     Так, и о чем пойдет речь?

В трубке снова послышался вздох.

—     Мистер Каллахэн, я полагаю, что у профессора Густафсон есть для вас работа.

—     И деньги, чтобы ее оплатить?

—     Думаю, да. Итак, вы будете в час дня?

Бен выдвинул из-под стола клавиатуру и хотел было набрать в поисковике «Охрана органов», но вспомнил, что на днях его отключили от сети по вполне обычной причине. Что ж, по крайней мере предстоящее дело не обещало стать еще одной операцией по уличению в неверности. А после миссис Катрин де Суси, возможно, он за них больше вообще не возьмется.

—     В час дня, — услышал он собственный голос. — Я буду.

* * *

Бен был уверен, что где-то у него лежит зонтик, но он никогда им не пользовался. Порывшись в шкафу в маленькой полупустой приемной, он прекратил поиски. Взять такси представлялось логичным, но сулило дополнительные расходы, а одним из немногих приобретений за годы учительства был приличный теплый плащ. Подпоясавшись и надев на голову кепку, как у младшего отряда бойскаутов, он прошел под проливным дождем двенадцать кварталов, забегая под козырьки подъездов каждые две минуты, чтобы передохнуть. Хаскелл-холл на Пятьдесят девятой улице, куда он направлялся, был солидным каменным зданием с украшенными резьбой арками, за которыми виднелся ухоженный, обсаженный деревьями внутренний двор.

На небольшой бронзовой дощечке у двери на четвертом этаже была выбита надпись:

Д-Р ЭЛИС Т. ГУСТАФСОН МЕДИЦИНСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

Ниже располагалась другая табличка, поменьше, где на черном пластике белыми буквами красовалась надпись «Международная компания охраны органов». Дверь была заперта. Бен негромко постучал, потом постучал чуть сильнее.

«Вот, значит, как», — подумал он. Единственное, чего ему на самом деле сейчас хотелось, — сидеть дома на диване, гладить кота Пинкуса и думать, что делать со своей жизнью, если вообще нужно что-то делать. Как насчет того, чтобы заняться торговлей? Ведь каждому нужны новая «мазда» или новый пылесос. Бен поднял руку, чтобы снова постучать, потом решил: «К черту все это», и повернулся, чтобы уйти.

В десяти футах от себя он увидел женщину, которая стояла, скрестив руки, и оценивающе смотрела на него. Клетчатая рубашка с длинными рукавами была заправлена в простые холщовые брюки типа тех, что носят плотники, тонкую талию опоясывал широкий кожаный ремень с массивной серебристой пряжкой. Женщине на вид было около шестидесяти, на узком интеллигентном лице сидели очки в золотой оправе, а темные с проседью волосы были собраны в пучок на затылке.

Первое впечатление о женщине, особенно после трех недель общения с Катрин де Суси, оказалось, бесспорно, положительным.

—     Мистер Каллахэн, я — профессор Элис Густафсон, — сказала она. — Простите, если напугала вас.

—     Самую малость. Кажется, я несколько утратил кошачью осторожность своей профессии.

Бен пожал узкую ладонь и с сожалением ощутил явные признаки хронического артрита суставов.

—     Мне много лет довелось пробыть в местах, где я не хотела тревожить людей или пугать диких животных, — сдержанно объяснила профессор. — Там я и приобрела такую мягкую походку.

Она открыла ключом дверь, и Бен заметил, что это далось ей с некоторым трудом. Помещение оказалось неожиданно большим, немного захламленным, но в то же время уютным. Одна стена представляла собой два широких окна высотой в восемь футов, а напротив от пола до потолка высились книжные полки с книгами академического вида, журналами в переплетах и россыпью и даже несколькими томами фантастики. В углу стоял высокий шкаф со стеклянными дверцами, в нем — десятки самых разных предметов, без этикеток и без всякого видимого порядка. На дальней стене висели фотографии в рамках, на которых были изображены большей частью мужчины, все темнокожие. Почти каждый из них демонстрировал шрамы на своем теле, и никто не выглядел богато или счастливо.

—     Кофе? — спросила Густафсон, показав на кофейный автомат в углу. Потом она уселась за большой дубовый стол антикварного вида. За ее спиной висела двухметровая карта мира, утыканная разноцветными булавками.

Бен покачал головой и устроился напротив профессора. На ее лице было странное, но привлекательное выражение спокойствия и энергичности.

—     Я... я прошу прощения, — начал Бен, — но должен признаться, что плохо помню содержание вашего объявления.

—     Да, Либби, наш секретарь, так и сказала. Неважно. Главное — вы пришли.

Бен огляделся.

—     Да, я пришел.

—     Но плохо представляете себе, что вас ждет. Верно?

—     Думаю, что вы правы.

Несколько секунд профессор изучающее смотрела на Бена, и ему показалось, что она готова поблагодарить его за визит и отправить обратно в ту берлогу, из которой он вылез. И он ни в коем разе не стал бы ее винить за это, да и не слишком бы огорчился.

Что это? Депрессия? Кризис среднего возраста? Наверное, и то и другое. Наплевать. Может, вместо консультанта по профессиям у «Добрых соседей» ему стоит наведаться к их же психофармакологу[9]?

— Полагаю, вам стоит знать, — заверила Густафсон, — что вы не первый детектив, с которым я встречаюсь по поводу этой работы. Вы уже третий.

— Чем вас не устроили первые два?

— Они сами отказались.

— Мало предложили? — спросил Бен, зная по опыту' общения с «коллегами по цеху», что это самая вероятная причина.

— Около года назад мы надеялись получить грант и расширить ту часть нашей работы, которая ориентирована на расследования и исполнение законов. Поэтому я и дала объявление, чтобы подыскать подходящих людей. Но потом спонсор решил найти своим деньгам другое применение. Сейчас мы получили средства от другой организации. Их не слишком много, но все же...

— Поздравляю...

— Не хотите ли узнать, о чем идет речь?

«Ладно. Что бы там ни было, я еще ни на что не согласился», — подумал Бен.

— Слушаю вас, — сказал он.

Густафсон взяла из ящика небольшую стопку сложенных вдвое листков и передала один Бену. Заголовок гласил: «Незаконная торговля органами». Ниже, более мелким шрифтом: «Всемирная проблема».

— Торговля человеческими органами в большинстве стран считается незаконной, — заговорила профессор, пока Бен просматривал листок, — но она продолжается и растет в геометрической прогрессии. Доноры, у которых незаконно берут органы, могут быть живы, могут быть мертвы, а могут пребывать и в промежуточном состоянии — «мертв, но не совсем». Большинство из них объединяет одно — нищенское существование. В систему вовлечены продавцы, покупатели, посредники, больницы, клиники и врачи-хирурги. Поверьте мне, мистер Каллахэн, что деньги в этом тайном и нелегальном бизнесе крутятся очень большие — миллионы, даже миллиарды долларов.

Бен отложил листок в сторону.

—Скажите, доктор Густафсон, — сказал он, — если я правильно понял, то бедняку позарез нужны деньги, а человеку со средствами — почка, печень или что там еще, гак?

-Да.

—Если посредничество в обмене органа на наличные считается преступлением, то кто его жертва? И что не менее важно, кому какое до этого дело?

—Сначала я отвечу на ваш второй вопрос, мистер Каллахэн. Доноры очень редко получают то, на что рассчитывали. Обычно это бедняки, которых используют в своих целях богатые. Если вам нужна аналогия, представьте себе бедную молодую женщину, которую подонок с деньгами принуждает заниматься проституцией. «Охрана органов» — всего одно из двух агентств такого типа, но число наших клиентов постоянно растет. Во всех странах начинают понимать необходимость выделять средства на решение этой проблемы. Даже здесь, в Штатах, ситуация, как вы увидите, начинает меняться.

—Вы говорите, что правительства выделяют средства, — сказал Бен, — но мне кажется, что они могут требовать слишком многого.

Снова Густафсон внимательно посмотрела на него.

—Прогресс в этой сфере не слишком быстр, — нехотя призналась она, — вы правы. Но он есть. Когда мы представляем властям любой страны твердые доказательства нелегальной торговли органами, виновных арестовывают.

— Поздравляю, — снова произнес Бен, не зная, что еще можно сказать, и надеясь, что не был циничен или неискренен.

В мире, где обычным делом являются болезни, терроризм, диктатура, наркотики, проституция, продажность политиков и корпоративные сговоры, то, чем занималась Элис Густафсон, не имело первостепенной важности. Она была доньей Кихот — идеалисткой, сражавшейся с преступностью, в которой не имелось жертв и к которой, кроме редких статей в «Таймс», не проявлялось большого интереса.

— Позвольте спросить вас, мистер Каллахэн, почему вы стали частным детективом?

— Сейчас, пожалуй, не могу сказать с уверенностью. Я преподавал в школе, но директор считал, что мои уроки слишком неопределенны и что я не поддерживаю должной дисциплины. Дети меня любили, и я их любил, но... но директор считал, что это ничего не значит.

— Мило!

— Я не читал его рекомендательного письма, но результат моих поисков другой преподавательской работы дает основания полагать, что отзывы были не блестящими. Мне всегда нравились детективные романы, вот я и решил, что стоит попробовать. Я представлял, что нахожусь на месте этих парней, их героев.

— Да, это были парни, что надо, а мой любимый автор — Джон Макдональд. Я прочитала почти все, что он написал.

— Его Трэвис Макджи — вот кто являлся настоящим парнем, я считаю.

Смех профессора был очень естественным и заразительным.

— Действительно, кто бы не захотел жить во Флориде в плавучем доме и спасать красоток-в-отчаянном-положении!

В сознании Бена снова всплыл образ Катрин де Суси.

— Проблема заключалась в том, что я забыл, что все образцы для подражания и все красотки — плод фантазии автора.

—Жить в реальном мире — для многих из нас задача сложная, — профессор откинулась на спинку кресла, постукивая по столу кончиками пальцев. Было очевидно, что она решает, стоит ли продолжать разговор или лучше переключиться на детектива номер четыре. — Так вот, — сказала она, видимо, приняв решение, — кстати о Флориде. Вы еще хотите подробнее узнать о предстоящей работе? Потому что именно во Флориду мы вас бы и отправили.

—Профессор Густафсон, я солгал бы, если бы сказал, что сильно заинтересован в этой работе.

—Ценю вашу прямоту, мистер Каллахэн. Мы всегда это приветствуем.

—Есть небольшая разница между откровенностью и безразличием, профессор.

—Понимаю... Что ж, взгляните на эти фотографии. Мне прислал их патологоанатом из Форт-Пирса, штат Флорида. Его зовут Стэнли Войцек, он изучал у меня медицинскую антропологию. Он хорошо знаком с нашей организацией. Вы, вероятно, правы, говоря о том, что нелегальная торговля органами — это преступление без жертвы, но вот...

За годы работы Бен видел много фотографий, сделанных патологоанатомами: и черно-белых, и цветных, как эти. Тем не менее снимки заставили его глубоко вздохнуть: тело жертвы, юноши лет двадцати, напоминало отбивную.

—Он переходил автостраду в три часа утра и был сбит грузовиком, — объяснила Густафсон. — По мнению Стэнли, смерть оказалась мгновенной.

—Могу себе представить.

—А теперь взгляните на три нижних фото.

—Вы имеете в виду ягодицы этого парня?

—Точнее, область непосредственно над ними. Стэнли пишет, что он абсолютно уверен в том, что за сутки до смерти этот человек стал донором костного мозга.

—И что?

— Он обзвонил все больницы, клиники и всех гематологов в округе, но этот парень нигде не зарегистрирован в качестве пациента.

— Личность установили?

— Нет.

— Отпечатки пальцев?

— В картотеке отсутствуют.

— Господи! И, по мнению патологоанатома, нет никаких сомнений, что он являлся донором костного мозга?

— Сейчас мы может говорить о недобровольном донорстве.

— Уверен, что должно найтись какое-то простое, логическое объяснение.

— Возможно. Теперь взгляните на это.

Густафсон передала Бену папку, на ярлыке которой было от руки написано единственное слово: РАМИРЕС. В папке лежали кассета с пленкой, несколько листков с отпечатанным на машинке текстом, фотографии и две вырезки, одна из газеты «Хэллоуэл-репортер», город Хэллоуэл, штат Мэн, другая из журнала «Нэйшнл Инкуайрер». Обе газеты вышли приблизительно четырнадцать месяцев назад. Бен начал с той, что имела более крупный заголовок:

ВАМПИРЫ ВЫСОСАЛИ МОЮ КРОВЬ

Современные вампиры пользуются фургонами и пьют кровь через иголки.

В короткой заметке, сопровождавшейся фотографиями, подробно изучалось происшествие с Хуанитой Рамирес, пятидесятилетней хозяйкой мотеля. Она утверждала, что ее чем-то одурманили, завязали глаза, похитили, держали взаперти в доме на колесах, и над ней проводили эксперименты вампиры, представлявшиеся врачами. Доктор, осматривавший ее после предполагаемого похищения, нашел свидетельства того, что у женщины через толстые иглы, введенные в бедренную кость, брали костный мозг. Один из газетных снимков, на котором предположительно был запечатлен участок кожи над ягодичными мышцами, поразительно походил на тот, что прислал бывший студент профессора Густафсон.

—     Стэнли Войцек ничего не знал об этом случае, когда посылал мне свои фотографии, — сказала она.

—     А как же вы о нем узнали? — спросил Бен.

Густафсон загадочно улыбнулась.

—     Кое-кто читает газеты, когда не работает, кто-то смотрит телевизор, кто-то бродит по сети... Я пользуюсь Google и нахожу там много интересного. Вторая заметка, та, что покороче, приводит слова одного доктора-остеопата из штата Мэн, который согласен с тем, что у женщины могли взять костный мозг. Я встретилась и разговаривала и с Хуанитой, и с доктором. Хуанита рассказала о большом сером доме на колесах с каким-то темным рисунком на стене. Еще до того как я получила материалы от Стэнли, я не сомневалась, что она говорит правду: ее похитили, откачали костный мозг, а затем надели повязку на глаза и выбросили из фургона в незнакомом месте.

—     Но зачем?

—     Чтобы ответить на этот вопрос, мистер Каллахэн, нам и нужен детектив. Я бы и сама этим занялась, но у меня лекции. Да и с моим артритом, знаете ли... Времена, когда я могла бы тайно рыскать по больницам Турции, Молдавии или Южной Африки в поисках подпольных торговцев органами, боюсь, уже прошли.

—     Надеюсь, что нет, профессор!

—     Вы думаете? Спасибо.

—     Так почему Флорида? Я думал, что вы больше интересуетесь странами третьего мира.

—     В основном потому, что именно там сейчас разворачивается действие. Если мы сможет представить доказательства, — любые! — что подобная организация орудует у нас в стране, то думаю, нам не придется волноваться за финансирование. Даже если считать, что взятие костного мозга не так сильно подрывает здоровье, как потеря почки или части печени, все-таки это незаконная трансплантация.

История женщины и неубедительные доказательства не вызвали у Бена большого интереса к «Охране органов» и ее работе.

Не верил он и в то, что за смертью молодого человека из Флориды кроется нечто более ужасное, чем удар о радиатор грузовика, но сама профессор Густафсон произвела на Бена сильное впечатление, а ее энтузиазм даже вызвал зависть.

— Боюсь, что средства, которыми мы располагаем, не слишком велики, мистер Каллахэн.

— Звучит угрожающе!

— Не хотели бы вы отправиться во Флориду, установить личность этого несчастного на снимках и, по возможности, выяснить, что с ним произошло?

— Моя лицензия во Флориде недействительна.

— Это, надеюсь, вам не помешает. Уверена, что пару раз вы следили за людьми в других штатах.

— Приходилось.

— Кроме того, мой бывший студент хорошо знаком с тамошней полицией. Стэнли пообещал, что сведет меня с нужными людьми, и я не думаю, что он откажется сделать то же самое для вас.

— Полиция уже занимается этим делом?

— Вряд ли. Пока факт преступления не установлен, а поэтому, думаю, они не слишком торопятся идентифицировать жертву. Да и других дел у них хватает, а у вас будет только это. Ну как, вы заинтересовались?

Бен хотел было сказать что-то о своей занятости, но интуиция подсказывала, что собеседница вряд ли в это поверит.

— Что я буду иметь? — спросил он вместо этого.

— Мы можем оплатить вам перелет эконом-классом и восемь дней по сто пятьдесят долларов за каждый. Плюс расходы. В разумных пределах.

Бен постарался не дать волю своему черному юмору. Катрин де Суси платила ему сто пятьдесят долларов в час.

—     Я понимаю, почему вы столкнулись с трудностями при поиске сотрудников, — сказал он. — Предположу, что тот, кто соглашался работать за такую малость, не был тем, кто вам нужен.

—     Вы тот, кто нам нужен, мистер Каллахэн. У вас хватило мужества признаться, что вас не заботят наши проблемы, а когда-то хватало интеллекта, чтобы быть хорошим — по моим понятиям — учителем.

—     Что если мне потребуется больше времени?

—     Сомневаюсь, что наблюдательный совет «Охраны органов» выделит вам дополнительные средства.

—     А кто это «наблюдательный совет»? — спросил Бен.

—     Это я, — скромно улыбнулась Элис Густафсон.

ГЛАВА 4

Ясно, что начальствовать должны те, кто постарше, а быть под началом те, кто помоложе.

Платон, "Господство", кн. III

Беговая дорожка школы Сент-Клемент, пробковый овал в четверть мили, была для Натали любимым местом в городе. Она находилась не слишком близко от дома и от медицинского колледжа, поэтому Натали не удавалось бегать так часто, как хотелось. Сегодня, в предвкушении удовольствия потренироваться на почти идеальным покрытии, она дала себе слово что-нибудь придумать, дабы изменить существующее положение вещей.

Натали, сколько себя помнила, всегда знала, что умеет бегать быстро, и пока не поступила в Ньюхаус, в целом ряде неприятных ситуаций, в которые она время от времени попадала, это спасало ей жизнь. Учитель физкультуры в школе измерил ее время на нескольких дистанциях и сразу же отправил к своему приятелю, который работал в Гарварде. К моменту поступления в колледж Натали уже побила несколько рекордов и утвердилась в роли восходящей звезды на средних дистанциях.

Как-то, когда она училась еще на младшем курсе, статья про нее в «Глоб» попала на глаза Дугу Беренджеру, и он пришел посмотреть на ее тренировку. Он и сам был в свое время неплохим бегуном в Гарварде, хотя рекордов не ставил. Через неделю Дуг пригласил ее на ланч и предложил работу в своей лаборатории с условием, что она не бросит заниматься бегом. С тех пор они с Дугом стали своего рода командой.

В одиннадцать утра было уже жарче, чем Натали хотелось бы, но дорожка, казалось, поглощала жару, снижая ее до приемлемого уровня. После десяти минут легкой пробежки ее ахиллово сухожилие, казалось, благодарило за то, что его не заставили топтаться по асфальту. Сегодня Натали надела темно-бордовое трико, футболку в мелкую полоску и белую повязку на голову. Пробегая поворот, она оглянулась в поисках Терри Миллвуда.

Прошло уже три недели из четырех месяцев ее отстранения от учебы — незаслуженного, по мнению Натали, наказания, которое отодвигало ее назад на целый год, разлучало с однокурсниками и лишало места в ординатуре Уайт Мемориал. Ни одного дня не проходило, чтобы она не злилась на Клиффа Ренфро, его шефа из хирургии Уайт Мемориал или декана Голденбера. В тридцать пять остается очень мало времени на то, чтобы успеть состояться в профессии. А благодаря им у Натали не было другого выбора, кроме как ждать и догонять.

Миллвуд протиснулся в ворота, подошел к беговой дорожке и помахал рукой, увидев Натали. Ростом он был дюйма на четыре выше Натали, и по сравнению с ней — стройной и гибкой — выглядел очень плотным. Миллвуд очень прилично играл в теннис, да и в других видах спорта тоже смотрелся неплохо. Впрочем, подлинных высот он достиг в хирургии. По настоянию Дуга Беренджера Натали стала появляться в операционной еще до поступления в колледж. Ее наставник был человеком вежливым, сохранял спокойствие почти в любой ситуации и считался уважаемым кардиохирургом-трансплантологом. Но во время сложных операций он мог выйти из себя, и тогда доставалось всей хирургической бригаде.

Миллвуд, протеже Беренджера, являлся его полной противоположностью — даже в очень сложные и напряженные минуты он держал себя в руках. Первый раз Натали увидела его за работой во время двенадцатичасовой операции на аневризме аорты, осложненной дисфункцией аортального клапана. Он тихо напевал арии и ни разу не повысил голоса и не потерял самообладания за все время изнурительной, но успешно окончившейся работы. В глубине души Натали хотела походить на Миллвуда, когда (теперь надо было бы сказать, если) придет ее время стать первым номером у операционного стола, но подозревала, что скорее окажется такой же взрывной, как Беренджер.

—     Как бегается? — спросил Миллвуд, присоединившись к Натали на прямом отрезке.

—     У тебя бывали приступы «дорожного гнева»?

—     Да, как-то раз был.

—     Вот, а у меня они постоянно, еду я в машине или нет, и направлены практически на всех. Удивительно, как я еще не стерла свои зубы до десен.

—     Обращалась к кому-нибудь?

—     Типа дантиста?

—     Ну, чувство юмора у тебя осталось.

—     Я рада, что ты ценишь это. Правда, похоже, что ты единственный. Если ты имеешь в виду, обращалась ли я к своему психотерапевту, доктору Фирстайн, то я хожу к ней почти каждый день. Мы общаемся по десять-пятнадцать минут, но ничего не меняется. Я говорю ей, что мне хочется кого-нибудь убить, а она мне в ответ, что это, возможно, только усугубит положение. К сожалению, я не уверена, что она права.

—     Когда будет возможность, мы с Дугом постараемся включить тебя в другую хирургическую программу, обещаю!

—Но сначала мне нужно исправить все, что я наделала в колледже и в больнице Метрополитен. — Натали подняла руку, не давая ему повторить снова, что если бы она вела себя более сдержанно, то осталась бы в колледже. — Знаю, знаю!

—Произносимые так, эти два слова — мои самые нелюбимые, — сказал Миллвуд.

—Я знаю.

—Осторожно, слева! — раздался крик сзади.

Двое парней, одетых в фиолетово-белую форму основной команды бегунов Сент-Клемент, пронеслись мимо по внутренней дорожке, вынудив Натали и Терри взять вправо. Через секунду оба парня синхронно обернулись: на лицах читалось явное недовольство тем, что на их дорожку пускают всех подряд.

—Спокойно, — пробормотал Миллвуд. — За то, что думаешь сделать, людей сажают в тюрьму. К тому же у тебя нет пистолета.

—Напрасно ты так уверен!

—Дуг сказал, что ты проводишь много времени в лаборатории.

—А что еще мне делать? Остальные готовы меня убить за то, что я прихожу первой и ухожу последней, потому что они при этом выглядят бездельниками. Только они не понимают, что у меня просто нет других занятий! И еще они не знают, что у меня желание прибить их гораздо сильнее.

—Во сколько, ты говоришь, виделась сегодня со своим психиатром?

—Что, я слишком агрессивная?

—Я был бы плохим другом, если бы все время повторял тебе, что ты права. Ты знаешь, Нат, что я тебя обожаю, но должен согласиться с тем, что сказал Голденберг насчет твоей вспыльчивости, которая тебе постоянно мешает.

—Я такая, какая есть. И ты лучше других должен понимать это.

—Хочешь сказать, потому что я — гей? И что? Я не хотел бы ничего менять, даже если бы смог. Но это совсем другая история, а у тебя, какой бы чудесной ты ни была...

—     Осторожно, слева!

Снова бегуны Сент-Клемент бесцеремонно оттеснили их вправо.

—     Эй, ребята! — крикнула Натали.

—     Не думаю, что мне хочется это видеть, — пробормотал Миллвуд.

Пробежав еще несколько метров, парни остановились и обернулись. Они были старше, чем поначалу показалось Натали, — скорее всего, из выпускного класса. Один из них, со светлыми вьющимися волосами и прыщеватым лицом, продолжал топтаться на месте, другой — смуглый и выглядевший очень самоуверенным, сделал шаг назад, уперев руки в бока и наклонив голову. У Натали не было сомнений, что этот молодняк не в первый раз самоутверждается подобным образом среди обычных любителей бега. Она чувствовала молчаливую мольбу Миллвуда плюнуть на все и забыть, но остановиться уже не могла. Миллвуд был прав: у нее не имелось пистолета, чтобы пристрелить этих юнцов, или ножа, чтобы нарезать из них ремни, но у нее были ее ноги.

—     Почему бы вам просто не обогнать нас?

—     Потому что мы серьезно тренируемся, а вы можете бегать трусцой где угодно!

Неправильный ответ. Краем глаза Натали заметила, как Миллвуд сделал шаг назад и скрестил руки.

—     В самом деле? Вот что я вам скажу, серьезные бегуны. Если кто-нибудь из вас двоих сможет за один круг, от этого самого места, обогнать старую дряхлую тетку, которая путается под ногами, то мой друг и я слиняем отсюда и будем бегать где-нибудь в другом месте. Но если вы проиграете мне на четверти мили, то мы остаемся здесь, а вы оба найдете себе другое место. Или нет, даже так: вы сядете на травку и будете ждать, пока мы закончим.

Юнцы посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись. Оба находились в прекрасной форме, определила Натали. Но надеялась, что не слишком в прекрасной.

Натали была спринтером, а четверть мили — это все-таки длинный спринт, но сейчас ей было не до того: главное — сделать этих парней. Нет, разбить их.

Натали сняла трико и осталась в спортивных трусах. Миллвуд все еще стоял неподалеку.

— Я дам старт, — сказал он, не в силах повлиять на ход событий.

Встав рядом с юнцами, ближе к наружному краю дорожки, Натали ощутила знакомую дрожь предстартового волнения. Вам меня не победить... Вы не можете меня победить... Вы не можете отправить этого человека на улицу, не обследовав его...

— На старт!.. Внимание!.. Марш!

Юнцы начали бег вызывающе резво. Подумать только: им бросила вызов старая тетка, трепыхавшаяся на дорожке с каким-то типом средних лет. Но уже через двадцать ярдов[10] Натали знала, что если только у этих ребят не привязаны к ногам ракеты, то их ждет неприятный сюрприз. Оба бежали примерно с равной скоростью, плечом к плечу. Некоторое время Натали держалась сзади, «сидя на пятках», но четверть мили — это не полуторка, а у нее не было настроения вести тактическую борьбу и вышрывать на финише рывком. Этим двоим требовалась показательная выволочка, и больше ничего. Светлый был Клиффом Ренфро, смуглый — Сэмом Голденбергом.

— Эй, парни! — крикнула она. — Ну-ка, правее!

Оба оглянулись, явно удивившись, что тетка не слишком отстала. Этого момента ей хватило, чтобы проскочить мимо них и начать ускорение. Смогли бы юнцы бежать быстрее, если бы знали, что умеет на дорожке Натали, сейчас было уже неважно. В сотне забегов они бы проиграли ей сто раз, разве что не так позорно, как сейчас.

Миллвуд дал старт на середине прямого отрезка. Сейчас он с интересом наблюдал, как Натали проходит последний поворот и финиширует, не сбавляя темпа. Серьезные бегуны из Сент-Клемент в этот момент только выходили на последнюю прямую. Не оглядываясь и стараясь не показать, что дышит чаще обычного, Натали подхватила своего друга под руку и они продолжили свой неторопливый бег.

—     Счастлива? — спросил Миллвуд.

—     Менее несчастна, — ответила Натали.

* * *

Вскоре после полудня, завезя пакеты с продуктами матери с Дженни и себе, Натали появилась в лаборатории. Дженни, как всегда жизнерадостная, закончила читать «Грозовой перевал» и взялась за «Оливера Твиста». Натали считала, что если ее племяннице и не суждено вскочить с кресла-каталки и побежать играть с другими детьми, то относительно всего остального Господь щедро возместил потери.

Работа в лаборатории Беренджера не могла занять все свободное время. Последний эпизод того, что она считала «романтическими отношениями», мирно закончился около трех месяцев назад, и по правде говоря, Натали об этом не жалела — пока что. Беренджер и Миллвуд обещали ей помочь найти другую вакансию в ординатуре, но ничего конкретного еще не появилось. Она стала чаще бывать в женском приюте, где работала волонтером еще со времен колледжа, и даже записалась на курсы вязания. Но все равно, после того как ее вынудили резко перейти с четвертой передачи на первую, жизнь вокруг являла собой череду стоп-кадров.

В дополнение к беговой дорожке лаборатория была для Натали даром судьбы — местом, где она ощущала свою полезность. Их небольшая группа из трех человек по заданию Беренджера исследовала побочные эффекты нового иммуносупрессора[11], находящегося на ранних стадиях опытов над лабораторными животными. Если результаты окажутся обнадеживающими, в будущем новое лекарство сможет заменить, полностью или частично, одно из применяемых сегодня токсичных средств, подавляющих отторжение трансплантатов.

Натали переоделась в легкие голубые брюки и халат и вошла в лифт. Лаборатория Беренджера находилась на десятом этаже Николс-билдинг. Двое других членов группы, Спенсер Грин и Тоня Левицкая, поздоровались с ней, как обычно, без энтузиазма. Принимая во внимание интеллект Беренджера, его обаяние, разносторонние интересы и мастерство хирурга, Натали удивлялась, что никого из этих двоих до сих пор не выгнали.

Грин, бледный как смерть мрачный доктор, которому никогда не удавалось получить грант, работал с Беренджером уже десять лет. Левицкая, получившая образование в России, ординатор службы трансплантологии, проходила полугодовую исследовательскую стажировку и, казалось, имела собственное мнение по всем вопросам — обычно отрицательное.

Замужняя, почти сорокалетняя и абсолютно лишенная чувства юмора, Левицкая явно «неровно дышала» к их руководителю и поэтому относилась к Натали как к сопернице. Сам же Беренджер не обращал никакого внимания на постоянные разногласия среди своих сотрудников.

Войдя в лабораторию, Натали первым делом проверила, что маленькая комната, где проводилась процедуры с животными, свободна, а потом прошла в виварий[12] и вернулась с клеткой, в которой сидела дюжина специально откормленных белых мышей.

—Мне нужна процедурная, — сказала Левицкая с акцентом, напомнившем Натали графа Дракулу.

Начинается. Натали подавила вздох. Маленькая порция хорошего настроения от поставленных на место бегунов в Сент-Клемент быстро улетучилась.

—Я только заглянула туда, Тоня, — сказала она с демонстративным дружелюбием. — Комната свободна!

—Вот я и собираюсь ее использовать.

—Тоня, мне нужно всего двадцать минут.

—Сделаешь свои дела позже.

—     Тоня, пожалуйста, не надо! У меня сейчас очень трудное время...

—     Или еще лучше, займешься ими вечером. Ты же все равно сидишь тут до полуночи и делаешь из всех нас лентяев.

«Отношения с людьми», — напомнила себе Натали. Именно это, как сказали ей декан и Терри, ей нужно в дальнейшей работе. Отношения с людьми.

—     Тоня, — сказала она с милой улыбкой, — если ты не перестанешь выкобениваться, я расквашу тебе нос!

Ну, как там насчет отношений с людьми?

Левицкая сделала шаг вперед. Коренастая, чуть выше Натали, она весила на добрых тридцать фунтов больше. Ее кривая улыбка давала понять, что она слышала такое и раньше и вовсе не собирается уступать.

«Черт побери, — подумала Натали. — Ну что еще плохое может случиться?»

Последний раз ей пришлось драться в седьмом классе в Ньюхаузе. Тогда ей сломали нос и палец, но она громко возвестила о своей победе над другой девочкой, практически не пострадавшей. Научится она хоть когда-нибудь лезть в драку с теми, против кого у нее есть шансы?

—     Может, выйдем в коридор, чтобы ничего сломать? — спросила она, мысленно готовясь к худшему.

—     Эй, дамы! — крикнул из своего угла Спенсер Грин, игнорируя конфликт, который он не мог не заметить. — Дуг звонил, сказал, что вы обе должны прямо сейчас подойти к нему в клинику.

Глаза Левицкой сузились. Казалось, она прикидывала, сможет ли разделаться с Натали и вовремя успеть в клинику. Наконец, Тоня пожала плечами, что должно было означать «ладно, в другой раз», и направилась к двери.

Клиника, используемая в разные дни различными службами, представляла собой четыре палаты для осмотров, консультационный кабинет и маленькую приемную на седьмом этаже. Сегодня вторая половина дня была отдана пациентам Беренджера с трансплантатами, их оказалось человек пять-шесть. Он обычно делал по две операции каждые три недели, но их число могло бы быть гораздо больше, если бы имелись подходящие доноры. Дело обстояло так, что число людей, умиравших в ожидании донорского сердца, было намного больше, чем спасенных пересадкой.

Когда Натали пришла в клинику, Левицкая уже находилась в комнате для консультаций и во все глаза смотрела на Беренджера. Натали с удивлением отметила, что дышит она ровно, хотя из лаборатории явно бежала.

Сидя за своим столом, Беренджер на сто процентов выглядел профессором кардиохирургии — с квадратной челюстью, серо-стальными глазами и удивительными длинными пальцами. Его уважали и пациенты, и студенты, и коллеги, его знали во всем мире как преподавателя, исследователя и как очень скромного человека. Несколько раз Натали встречала его жену и двух дочерей-подростков, и знала достаточно, чтобы поверить: если Беренджер и нарушал в своей многообразной жизни какие-то правила, так только со своими домашними.

—Значит, — сказал он, — в лаборатории произошло некоторое недоразумение?

«Грин», — догадалась Натали.

—Мы уже все выяснили, — быстро ответила Левицкая, улыбаясь сквозь стиснутые зубы.

—Мы готовы, — преувеличенно бодро добавила Натали. — Я очень рада, что вы нас пригласили.

—Вы, надеюсь, знаете, что такое работать в команде?

—Конечно, — в унисон ответили женщины.

—Хорошо. Значит так: в соседней комнате находится мистер Калвер. Три месяца назад ему сделали операцию. Тоня, вы знаете этого пациента, поэтому ознакомьте Натали с положением дел и возьмите ее с собой на осмотр. Натали, с вами мы поговорим позже.

Левицкая вышла с Натали в холл и там в течение полуминуты скучным голосом изложила историю болезни сорокасемилетнего водителя грузовика, страдавшего кардиомиопатией, которому посчастливилось получить спасительный трансплантат — после двух лет прогрессирующей сердечной недостаточности, осложненной одышкой и отеками. Послеоперационное состояние больного — вполне удовлетворительное.

Карл Калвер оказался мужчиной крупным, смуглым, с круглым широким лицом и несоразмерно маленькими глазами. Но было в нем еще кое-что, более непривлекательное, чем внешность, — Калвер, казалось, насквозь провонял табачным дымом. Левицкая особо упомянула о том, что он много курил, но бросил, когда появились проблемы с дыханием. Ему дали понять, что, продолжая курить, он будет вычеркнут из листа ожидания на пересадку трансплантата. После этого Карл покинул «вагон для курящих».

Без всякого рукопожатия или даже приветствия ординатор Тоня сразу взорвалась.

— Черт возьми, Карл, — чуть ли не закричала она, — от вас за милю воняет сигаретами!

— Вы же знаете, меня уволили, а потом еще и дочь заболела, так что...

— Это не оправдание! Вы хоть представляете себе, сколько времени и денег потрачено на то, чтобы поставить вам новое сердце? А что говорить о том бедняге, который вам его отдал? А о десятках других, кому не выпал такой шанс, как у вас? А вы тут дымите, как паровоз, и стараетесь все испортить!

— Но я...

— Никаких «но»! Не знаю, захочет ли доктор Беренджер вообще разговаривать с вами. Если нет, то вам придется отправиться домой и прийти, когда снова бросите курить. А ведь это новое сердце могло бы на годы продлить жизнь кому-нибудь некурящему!

Она повернулась и, чуть не сбив Натали с ног, бросилась вон из палаты, оставив Карла смущенным и расстроенным.

— Сожалею, что так получилось с вашей работой, мистер Калвер, — сказала Натали.

— Спасибо. А мне жаль, что так вышло с сигаретами, доктор, ей-богу жаль! Но трудно удержаться, особенно когда все идет так скверно...

— Ваша дочь серьезно больна?

— Была простуда. Врачи думали, что у нее, возможно, опухоль мозга, но оказалось, что это просто мигрень. Док, я постараюсь бросить, честно!

— Да уж, постарайтесь, — сказала Натали, подойдя к Карлу и положив руку ему на плечо. — Вы сейчас особенно нужны своей дочери. Я знаю, что это трудно, но вам обязательно надо постараться бросить курить!

Дверь открылась, и в палату вошел Беренджер в сопровождении Левицкой, лицо которой все еще было красным. Следующие десять минут стали для Натали показательным уроком доктора Беренджера. Все время глядя пациенту в глаза, он убеждал его, но не упрекал, расспрашивал о семье и положении дома, успокаивая, ободряюще похлопывал по руке, все время ненавязчиво упоминал о том, какую опасность представляет курение... Спокойный, строгий, доброжелательный, понимающий.

— Я слышу какие-то хрипы, Карл, — сказал Беренджер, осмотрев шофера. — Это плохо, очень плохо. Пора тебе заняться этим серьезно. Я запишу тебя в программу БКС — «Бросай курить сейчас», но врачи и социальные работники могут только помочь тебе, а основное ты должен сделать сам.

— Я займусь, доктор, Беренджер. Обещаю, что все сделаю!

— И еще тебе нужно немного увеличить физическую нагрузку. У тебя есть недалеко от дома какой-нибудь центр здоровья?

— Да, кажется, есть.

—По дороге домой зайди в реабилитационный кардиоцентр. Я им позвоню и скажу, чтобы они подготовили для тебя программу упражнений, связались с центром здоровья и записали тебя туда. Если есть проблема с деньгами, поговори с людьми из БКС, у них должны быть какие-то фонды. В общем, я свою работу сделал хорошо, а ты постарайся не испортить ее. Договорились?

—     Спасибо, док! Я постараюсь, обещаю вам!

—     Ты нужен своей семье, Карл!

Мужчины пожали друг другу руки, после чего Беренджер сделал несколько звонков и выписал необходимые направления. Закончив, он отдал бумаги Левицкой и попросил ее заняться следующим пациентом.

—     Тоня очень хороший хирург, — сказал он, когда они остались с Натали вдвоем.

—     Охотно верю.

—     Ты действительно обещала расквасить ей нос?

—     У меня не получаются отношения с людьми, извините, доктор. Я знаю, что повела себя неправильно. Но я чувствовала такую злость и такую жалость к себе, что чуть было не ввязалась в драку...

—     Понимаю. Но вы обе очень нужны мне, и я плачу вам за то, чтобы вы сражались с тайнами природы, а не друг с другом. Больше никаких ссор, понятно?

—     Понятно, никаких ссор, — эхом откликнулась Натали.

—     Кроме того, подозреваю, что наша Тоня может оказаться крепким орешком.

—     Я тоже так подумала, — усмехнулась Натали.

—     В общем, как бы ты отнеслась к тому, чтобы на некоторое время отойти от всего этого?

—     Простите?

—     Подальше.

—     Надеюсь, вы меня не увольняете?

—     Чтобы я тебя уволил, тебе придется сделать что-нибудь посерьезнее, чем угрожать Тоне. Как у тебя с португальским языком?

—     Третья степень. Может быть, четвертая. Я наполовину «островитянка Зеленого мыса», но с детства не слушалась мать, а она очень хотела, чтобы я хорошо говорила по-португальски.

—     Ну, это, возможно, не понадобится. На следующей неделе состоится международная конференция по трансплантологии в Бразилии — точнее, в Рио-де-Жанейро. Бывала там?

—Я участвовала в универсиаде в Сан-Паулу, но в Рио съездить не удалось.

—Я планировал поехать на эту конференцию и сделать доклад по нашей теме, но из-за этого чертового диска... Пол Энгл, мой нейрохирург, не рекомендует долгие перелеты или поездки в машине. Мне кажется, что у тебя есть кое- что, от чего ты хочешь ненадолго избавиться, я подумал об этом даже раньше, чем узнал о твоих... э... разногласиях с коллегой.

—Вы хотите, чтобы я отправилась в Рио?

—Бизнес-классом.

—Может, вы просто пытаетесь сделать так, чтобы мы с Тоней не поубивали друг друга?

—Уволить вас было бы гораздо дешевле!

Натали ощутила прилив волнения. Последние три недели выдались хуже, чем после той травмы на предолимпийских стартах. Недавний эпизод с бегунами-школьниками и стычки с Левицкой были симптомами нервного кризиса. Сейчас она походила на скороварку с неисправным клапаном, готовую взорваться. Ей не оставалось ничего другого, кроме как сменить обстановку.

—Когда я должна дать ответ? — спросила она.

—А когда сможешь? — ответил вопросом на вопрос Беренджер.

—Прямо сейчас!

ГЛАВА 5

...в точном смысле этого слова врач — управитель телами, а не стяжатель денег.

Платон, «Государство», кн. I

Девочка была очень слаба. Ее звали Мариэль. Несмотря на антибиотики, капельницы, кислород и питательные трубки, шестилетний ребенок угасал на глазах. Инфекция в брюшной полости и поражение нервной системы усугублялись недостатком питания. Доктор Джо Энсон согнал мух с воспаленных потрескавшихся губ девочки и беспомощно посмотрел на медсестру. Работая в больнице в этом бедном районе, в тридцати милях севернее Яунде[13], Энсон видел много детских смертей. Каждая новая причиняла боль сильнее, чем предыдущая, и хотя на счету доктора было немало побед, они никогда не могли перевесить число поражений.

Но сейчас, в четыре часа утра, умирающая девочка не являлась единственной заботой доктора Энсона. В последние часы он сам ощущал все возрастающий недостаток кислорода. Чувство, что задыхаешься в замкнутом пространстве, не проходило. За семь лет первичный легочный фиброз — образование рубцов в легких — приблизился к последней стадии. Причина заболевания была неизвестна, состояние ухудшилось, а эффективного лечения не имелось. Болезнь тяжелая, изнурительная, и Энсон знал, что рано или поздно единственной надеждой станет пересадка.

—     Клодин, — обратился он к медсестре на беглом камерунском французском, — не дадите ли вы мне баллончик с кислородом и маску?

Сестра, прищурившись, посмотрела на Энсона.

—     Может, стоит известить доктора Сен-Пьер?

—     Нет, не стоит, пусть Элизабет поспит... Мне с кислородом станет лучше.

Ему приходилось делать паузы между фразами, чтобы перевести дыхание.

—     Я беспокоюсь за вас, — сказала сестра.

—     Я знаю, Клодин. Я тоже беспокоюсь.

Энсон закрепил маску на лице и нагнулся, чтобы сила тяжести помогла ему расправить грудную клетку и легкие. Закрыв глаза, он пытался успокоиться и подождать, пока кислород окажет свое живительное действие. Прошло пять бесконечных минут, но улучшения не наступало. Еще пять минут... Да, ситуация — хуже некуда. Приступы одышки повторялись все чаще и длились все дольше.

Однажды — и это «однажды» случится довольно скоро, догадывался Энсон, — кислорода просто не хватит. Однажды, если он не согласится на пересадку и если, конечно, для него вовремя не найдется подходящий донор, его сердцу не хватит сил, чтобы качать кровь через покрытую рубцами легочную ткань. На медикаментах долго не продержаться, потом сердце начнет еще больше слабеть, и он, в буквальном смысле будет тонуть в «собственном соку». Тогда, если и найдется подходящий донор, пересадка станет пустой тратой времени.

Вдох... Медленно... Не останавливайся... Нагнись... Тяжесть помогает... Вот так... Вот так...

Считая себя агностиком[14], Энсон тем не менее начал молиться. У него еще было здесь много работы — очень важной работы. Клинические испытания препарата «Сара-9» уже шли, и результаты были удивительными. Лекарство, которое он создал на основе местных уникальных почвенных дрожжей, еще находилось на экспериментальной стадии, но уже было ясно, что это — прорыв в области образования новых кровеносных сосудов. Новое средство уже доказало, что способно лечить такие случаи, как боевые ранения, инфекции, болезни сердца, различные формы рака... Но, по иронии судьбы, не легочный фиброз. Прошло больше пятнадцати минут, пока Энсон наконец смог дышать нормально. Но через несколько секунд, когда он уже подумал, что приступ кончился, легкое покалывание в груди вдруг обернулось надсадным мучительным кашлем. Черт возьми! Через минуту, когда он справится с кашлем, опять может начаться приступ! А ведь когда-то он часами мог играть в регби, только изредка переходя на шаг. Трудно было поверить в то, что крохотный комочек слизи в бронхах может вытворять с ним такое.

Лежа поодаль на своей узкой кровати, Мариэль шумно дышала. Энсон потрогал лоб девочки. Их борьба за жизнь становилась до боли похожей. Победит ли кто-нибудь из них? Он наклонил голову и сумел вдохнуть немного спасительного воздуха. Крайне измотанный, лишь пару раз ненадолго сомкнувший глаза за последние сутки, Энсон не мог думать о сне. Сначала пациенты. Сон, как всегда, потом.

Энсон родился, вырос и получил образование в Южной Африке. В молодости он был красавцем и щеголем, встречался с самыми красивыми женщинами и совершенно не предполагал, что когда-нибудь свяжет свою жизнь с медициной. Но это было давно.

Еще пятнадцать минут кислорода, и Энсон почувствовал, что обруч, сжимавший его грудь, стал ослабевать. Клодин, которая не могла смотреть на его мучения, отошла взглянуть на остальных пациентов. Их было человек двадцать, большинство из них — и дети и взрослые — страдали от различных осложнений СПИДа. Благодаря фонду «Уайтстоун» со штаб-квартирой в Лондоне и назначенной им доктору Элизабет Сен-Пьер маленькая больница содержалась хорошо и была оборудована почти всем, что просили Энсон и Элизабет.

Опасаясь нового приступа, Энсон немного выждал и только потом отложил кислородный баллон. От усиленного дыхания у него кружилась голова и слегка подташнивало. Нельзя было доводить себя до этого. А ведь за пятнадцать лет работы он ни разу не брал отпуск, да и вообще не думал об этом.

Однажды, после одной, особенно утомительной и скучной вечеринки с людьми, которые его больше не интересовали, с развлечениями, которые он все больше и больше ненавидел, жизнь Энсона-плейбоя внезапно кончилась. Реализовав все свое наследство и заняв, сколько удалось, он забрал жену и ребенка и отправился в джунгли с миссией спасать людей своего континента.

Сейчас, в пятьдесят пять, от него осталась лишь тень прежнего Джо Энсона, но, живя в постоянном страхе, что его работу отберут у него прежде, чем он ее закончит, и даже с одышкой и кислородным голоданием, его мозг обрабатывал информацию и решал задачи в лихорадочном темпе. Ни в коем случае Энсон не собирался останавливаться. Пока не закончена работа, он не мог подвергать себя риску пересадки легких и лечения сопутствующими препаратами.

Дав себе молчаливое обещание заняться собой, как только будет доведена до конца «Сара-9», Энсон поправил стетоскоп и снова осмотрел девочку. Ребенок протянет еще день, максимум два, если не произойдет какого-нибудь божественного вмешательства — три. Божественное вмешательство. Слова точно выражали суть дела. Энсон не признавал могущества Господа, но полностью доверял силе препарата «Сара-9», названного в честь единственной дочери, и надеялся, что когда-нибудь она поймет сделанный им выбор. Даже Мариэль, которая не значилась в протоколах клинических испытаний, могло бы спасти новое лекарство.

Но сделать это было трудно.

Элизабет Сен-Пьер, контролировавшая финансирование Уайтстоунского центра здоровья Африки была ответственной и за клиническое испытание лекарства. Она строго запретила выборочное применение «Сары-9», пока специалисты в Лондоне не закончат исследования. Запрет на использование лекарства выглядел, на первый взгляд, необоснованным, но Энсон знал, что эту проблему создал он сам.

Пока он держит под своим полным контролем его производство, «Сара-9» будет существовать в очень малых количествах и стоить очень дорого. При мысли о том, чтобы украсть собственное лекарство, сердце Энсона заколотилось. Он делал для девочки все возможное, но болезнь оказалась слишком запущена. Необходимо было усилить циркуляцию крови в области воспаления, чтобы доставить туда больше кислорода и больше антибиотиков. «Сара-9» — именно такое средство. «Может, удастся заключить с Элизабет что-то вроде сделки», — думал он, его секретные тетради с записями и клеточные культуры обменять на дозу «Сары-9», достаточную для девочки.

Нет, решил он. Его могут считать неразумным или даже параноиком, но он просто не готов передать свои исследования в «Уайтстоун». В данный момент будет лучше попросить прощения, чем разрешения.

Исследовательский комплекс, построенный из бамбука и шлакобетонных блоков, состоял из нескольких лабораторий и жилых помещений и находился всего в пятидесяти ярдах от больницы. Он был отлично оборудован — с современными инкубаторами, двумя масс-спектрометрами и даже электронным микроскопом. Культуры дрожжей и тканей хранились в холодильниках, для обеспечения работы которых имелся целый блок мощных генераторов, автоматически включающихся при прекращении подачи электричества из Яунде — линия тянулась меж высоких деревьев вдоль реки Санагра.

Стараясь скрыть слабость и неуверенную походку, Энсон присоединился к Клодин и другой медсестре из ночной смены, которые раздавали пациентам лекарства. Кроме Энсона и Сен-Пьер в больнице работали еще два врача из Яунде и два ординатора. Они поочередно несли ночное дежурство, но Клодин и другие сестры были достаточно опытными и могли справиться с большинством проблем.

—     Ну как наши подопечные, Клодин? — спросил он, осторожно опершись о стену.

Сестра сообщила ему последние наблюдения.

—     Вам уже лучше? — спросила она.

—     Намного, спасибо. Я схожу домой, помоюсь и переоденусь, а потом вернусь.

—     Вы бы поспали, доктор.

—     Потом, попозже, когда придут остальные. Сейчас, хотите верьте, хотите нет, у меня сна ни в одном глазу.

—     Мы беспокоимся о вас, доктор.

—     Спасибо, я ценю это, Клодин. Вы мне тоже нужны. Проследите тут за всеми, а я скоро вернусь.

Энсон еще раз посмотрел на девочку, убедился, что ее состояние стабильно, и вышел. За дверью его ждал охранник в форме.

—     Доброе утро, Жак!

—     Доброе утро, доктор! Трудная ночь выдалась?

—     Ребенок тяжелый. Слушай, Жак, если хочешь, можешь остаться, я только дойду до квартиры, чтобы помыться и переодеться.

—     Сэр!..

—     Да знаю я, знаю!

Ночные переходы без сопровождения были запрещены. Там, где есть бедность, преступность неизбежна. Основная задача охраны, состоявшей из бывших военных, была защищать специалистов от похищения и любых форм промышленного шпионажа. Коммерческий потенциал формул и записей, хранившихся в массивном сейфе Энсона, был буквально бесценным.

Вымощенная камнями дорожка от больницы до исследовательского комплекса слабо освещалась низкими светильниками. Она тянулась среди густой травы до бамбукового вестибюля, от которого отходили пять галерей — в трех из них находились лабораторные помещения, а в двух других — квартиры сотрудников. У дверей вестибюля стоял еще один охранник — ростом выше шести футов, широкоплечий, очень внушительного вида, одетый в накрахмаленную форму цвета хаки.

—     Доброе утро, доктор, — официальным тоном сказал он. — Доброе утро, Жак!

—     Привет, Франсис, — первый охранник коротко кивнул. — Доктор хочет помыться и переодеться, а потом снова вернуться в больницу.

—     Я понял. Спасибо, Жак, я здесь справлюсь.

Первый охранник на секунду задумался, очевидно пытаясь припомнить, есть ли в инструкции положение о передаче персонала больницы от одного охранника другому. Не вспомнив, он пожал плечами, кивнул обоим и пошел по тропинке назад. Прежде чем Энсон заговорил, Франсис

Нгале слегка кивнул в сторону камеры, установленной в защитном корпусе на середине ствола пальмы и направленной на вход. В этом напоминании не было необходимости. Энсон хорошо знал об электронной системе охраны комплекса. Эту систему установили специалисты из «Уайтстоуна», когда подписали соглашение с фондом.

В сопровождении Нгале доктор направился по коридору к своей квартире. На полпути, в том месте, которое не просматривалось камерами, они остановились.

—Простите мое замечание, доктор, — сказал Нгале, — но мне кажется, что вы дышите с трудом.

—Да, недавно был приступ, но сейчас уже лучше. Пришлось бороться за жизнь маленькой девочки.

—С вами никто не может сравниться, доктор.

—Спасибо, друг мой. Мне повезло, что сегодня дежуришь именно ты. Мне нужно взять лекарство.

—Для девочки?

—Да. Ты знаешь, что правила это запрещают?

—Конечно!

—И ты согласен рискнуть и помочь мне?

—Не спрашивайте об этом, доктор!

Как почти весь обслуживающий персонал Уайтсто- унского фонда здоровья Африки, охрана подчинялась Элизабет Сен-Пьер. И хотя они с Энсоном по-прежнему работали в тесном контакте, бывали моменты, когда ей приходилось напоминать ему о том, что, согласно подписанному соглашению, Уайтстоунский фонд оплачивает счета и этот же Фонд устанавливает правила.

Доктор Сен-Пьер наняла на работу Нгале, но она не знала о том, что однажды Энсон спас жизнь его отцу, вылечив от практически безнадежного менингита. Из всех охранников Нгале был единственным, кому Энсон полностью доверял.

Быстро приняв душ и переодевшись, Энсон снова встретил Нгале в коридоре. Первые лучи солнца начинали пробиваться сквозь ночной мрак. Двигаясь рядом, доктор и охранник прошли вестибюль и направились в лабораторное крыло комплекса, туда, где находились два хранилища, защищенные бетонными стенами толщиной в четыре фута. Время рассчитали наилучшим образом: охранник, дежуривший у видеомониторов, должен был быть полусонным, и его можно было легко отвлечь. Энсон посмотрел на свои часы.

— Пять ноль две, — сказал он.

— Пять ноль две, — согласился Нгале.

— Мне потребуется три минуты, не больше. Начнем в пять ноль семь.

— Три минуты. Я их обеспечу. Сейчас дежурит мой приятель Жозеф Джемба. Он страсть как любит поговорить о футболе, о «Непобедимых львах Камеруна».

— Команда в этом сезоне опять хороша, да?

— Парни должны делать все, что в их силах, доктор.

— И мы тоже, Франсис, — прошептал Энсон, показывая на часы и кивая в сторону помещения охраны. — Мы тоже.

Доступ к хранилищам, где хранились тетради Энсона и другие исследовательские материалы, открылся с помощью клавиатуры. Комбинация правого была известная только ему и адвокату в Яунде. В случае внезапной смерти доктора содержимое хранилища должно было быть передано Элизабет Сен-Пьер вместе с информацией о том, как расшифровать записи.

Другое хранилище — слева — представляло собой холодильник с пробирками «Сары-9». Каждая была снабжена этикеткой с номером и записана в каталог. Казалось странным и нелогичным, что Энсону приходилось красть лекарство, которое он сам разработал, но процесс его синтеза из бактериальных культур и дрожжей являлся очень сложным и чрезвычайно медленным, и пока Уайтстоун- ский фонд не получил разрешения Энсона на массовое производство, лекарства было мало.

Доктор стоял в тамбуре перед входом. Когда часы показали ровно пять ноль семь, он подошел к хранилищу. Всего в тридцати футах от него, в помещении охраны, на стене висели двадцать четыре монитора — три ряда по восемь экранов. В этот момент, надеялся Энсон, Франсис должен сделать так, чтобы Жозеф Джемба смотрела куда-нибудь в другую сторону, а не на экраны.

Он достал из кармана кусочек бумаги, наклонился к пульту и, шепча про себя цифры, набрал комбинацию. Когда замки щелкнули и дверь открылась, Энсон облегченно вздохнул. Сквозь облачко холодного воздуха он увидел восемь пробирок с лекарством — продукт двух-трех дней работы лаборатории. Каждая пробирка, закрытая резиновой пробкой, содержала количество «Сары-9», достаточное для недельного курса инъекций, но во многих случаях положительный результат появлялся уже на второй или третий день. Энсону оставалось только надеяться, что его пациентке удастся прожить эти два-три дня.

Положив холодную пробирку в карман, Энсон вдруг подумал о том, сколь тщательно вела учет Элизабет. Зная эту женщину, приходилось сомневаться, что она не заметит пропажу. Отрицать и отрицать — такой должна быть его линия поведения. Если он будет твердо стоять на своем, Элизабет придется предположить, что она ошиблась. Энсон тихо закрыл дверь... Когда истекла третья минута, он уже находился в коридоре. Через несколько секунд Франсис вышел из помещения охраны и подошел к нему.

—     Вы в безопасности, доктор, — сказал он.

—     По крайней мере, сейчас.

—     Видеокамеры пишут все на пленку, и запись стирается каждые двадцать четыре часа. Если вам удастся задержать доктора Сен-Пьер на это время, доказательство того, что вы были в хранилище, исчезнет.

Вернувшись в больницу, Энсон дышал уже намного легче, чем уходя из нее. Он никак не мог понять, почему происходят такие резкие изменения в самочувствии — в течение часа, а то и нескольких минут, — то ли из-за недостаточности кровообращения в пораженных болезнью легких, то ли из-за спазмов в бронхах, то ли из-за чего-то еще. Во все более редкие моменты относительно хорошего состояния он старался убедить себя, что у него еще есть время — много времени — до того, когда надо будет принимать срочные меры.

Мариэль пребывала в таком же состоянии, в котором Энсон оставил ее, хотя высокая температура спала и стала почти нормальной. Девочка реагировала на громкие голоса, но лежала почти без движения. У ее матери, жившей в деревне у реки недалеко от больницы, раньше уже умерли от голода двое из троих детей. Социальные работники больницы пытались сделать все, чтобы подготовить ее к возвращению Мариэль, но когда Энсон как-то раз увидел женщину, ему стало понятно, что надеясь на лучшее, она ожидала самого плохого.

Было половина шестого, когда Энсон достал пробирку из кармана и набрал в шприц первую из десяти доз, которые собирался ввести девочке в течение недели. Если она сумеет выжить, то, может быть, ему придется искать способ достать еще одну пробирку. Клинические испытания шли настолько успешно, что уже были рассчитаны оптимальные дозы и графики лечения для различных случаев. Энсон отсоединил резиновую трубку капельницы от иглы и ввел порцию «Сары-9» в содержимое резервуара. Лекарства еще не полностью смешались, когда Энсон почувствовал, что в палате есть кто-то еще. Это и спасло его от слишком резкой реакции.

— Как она? — спросила Элизабет Сен-Пьер.

Она стояла позади Энсона с правой стороны. Он не мог сказать, как долго она там стояла, но, прикинув угол зрения, понял, что коллега могла увидеть пробирку в его руках.

— Состояние плохое, — сказал он.

— Я неожиданно проснулась среди ночи и не смогла больше заснуть, вот и решила приехать посмотреть, как тут обстоят дела. Хотите, я подменю вас, а вы немного отдохнете?

Доктор Сен-Пьер родилась в Яунде и, получив степень доктора медицины в Лондоне, вернулась домой. Она проработала с Энсоном и его командой два года и в больнице, и в лаборатории, а потом стала посредником в его соглашении с Уайтстоунским фондом об обмене права на «Сару-9» на неограниченную поддержку Центра здоровья Африки.

В рассветном полумраке Сен-Пьер внимательно смотрела на Энсона. Элизабет было немного за сорок, чуть полноватую фигуру дополняли орлиный профиль и гладкая кожа цвета черного дерева. Очки в черепаховой оправе казались несколько широковатыми для ее лица, но не скрывали острого проницательного взгляда. Она свободно говорила на полудюжине европейских языков и вдобавок знала несколько племенных наречий своей родины.

—     У меня весь день расписан, — сказал Энсон, пытаясь понять, заметила ли Элизабет то, что он сделал, — но думаю, что смогу поспать пару часов.

За годы их сотрудничества Энсон на удивление мало узнал о личной жизни Элизабет — только то, что она недолго была замужем за бизнесменом из Яунде и что у нее остался дом на холме с видом на город. Он знал, что она — врач по призванию, очень грамотный специалист по почечным заболеваниям и признанный эксперт в области пересадки почек.

—     Джозеф, вы не хотите рассказать мне, что происходит? — спросила она, переходя с французского на английский.

Энсон замер.

—     Прошу прощения?

—     Сегодня утром Клодин рассказала мне, что у вас был серьезный приступ.

Энсон разжал стиснутые зубы и провел рукой по нагрудному карману рубашки, удостоверившись, что пробирки не видно.

—     У меня легкий бронхит, — сказал он.

—     Чепуха, Джозеф. У вас прогрессирует легочный фиброз, и вы знаете это не хуже меня.

Энсон ощутил, как в груди опять появилось знакомое щемящее чувство — сейчас это было бы очень некстати. Он ухватился за сиденье стула и заставил себя дышать медленно. Сен-Пьер опытный клиницист. Ей не потребуется много времени, чтобы распознать надвигающийся приступ.

—  Я еще не готов к пересадке, — решительно ответил он.

—  Джозеф, после операции вы почувствуете себя другим человеком.

—  Мне и сейчас бывает неплохо.

—  Как мне убедить вас?

—  Сейчас — никак. Послушайте, Элизабет, мне и правда нужно немного поспать перед утренним обходом. Вы в самом деле можете меня подменить? Мариэль я уже сделал все, что нужно.

—  Конечно!

Все еще борясь с нехваткой воздуха, Энсон поднялся, поблагодарил Сен-Пьер и подчеркнуто спокойно направился к выходу.

—  Джозеф! — окликнула его Элизабет, когда он уже открывал дверь.

Он быстро обернулся.

-Да?

—  Подышите кислородом. У вас дыхание двадцать четыре в минуту, и вы делаете паузы в разговоре, чтобы перевести дух.

—  Я... я так и сделаю. Спасибо!

* * *

Элизабет обошла пациентов, вернулась в свой кабинет и заказала разговор с Лондоном.

—  Лаэрт слушает, — раздался в трубке низкий мужской голос.

—  Лаэрт, это Аспазия. Говорить безопасно?

—  Продолжайте, Аспазия. Надеюсь, вы в порядке?

—     Положение со здоровьем Э ухудшается, — сказала Сен- Пьер. — Не знаю, сколько он еще протянет в таком состоянии. Даже если мы получим его тетради и сможем расшифровать записи, проект сильно задержится, если он умрет. Думаю, нужно перебороть его страх и поторопиться с пересадкой.

—     Совет согласен.

—     Я постараюсь сделать все, чтобы убедить его.

—     Отлично. Мы знаем, что можем рассчитывать на вас.

—     Только имейте в виду, Лаэрт, совместимость тканей должна быть полной или почти полной, не хуже, чем но одиннадцати пунктам из двенадцати. Я не хочу работать с другим материалом.

—     У нас есть сведения, что найден подходящий донор.

—     Тогда я продолжаю.

—     Хорошо. Детали мы вам скоро сообщим.

—     Передайте мои наилучшие пожелания остальным членом совета!

ГЛАВА 6

...Государство было признано справедливым, когда каждое из различных сословий делало в нем свое дело.

Платон, «Государство», кн. IV

—     Что значит Пинкус пропал, миссис Саттерфилд?

Прижав ухом телефонную трубку к плечу, Бен подоткнул под голову тонкую подушку.

—     Он хотел выйти на улицу, дорогой, я его выпустила, и он не вернулся.

Бен тяжело вздохнул и уставился в потолок номера 219 в мотеле 6, Окичоби. Было начало девятого утра, и день обещал снова быть безоблачным и жарким. Мотель (52 доллара за ночь в одноместном номере) находился рядом с шоссе в двенадцати милях от того места, где грузовик сбил Гленна. О личности погибшего Бен знал сейчас не больше, чем когда Элис Густафсон впервые посвятила его в это дело, но ему было легче называть его хоть каким-то именем, а не «неизвестным белым мужчиной» или «потерпевшим».

Имя Гленн Каллахэн выбрал, увидев «престижный» номерной знак ГЛЕНН-1 на черном «ягуаре»-кабриолете, который обогнал его взятый напрокат «сатурн» при выезде из международного аэропорта Мельбурн на Атлантическом побережье Флориды. Возможно, тот Гленн выиграл свой «ягуар» в лотерею. Или в покер. В любом случае, ему крупно повезло, и Бен понимал, что ему тоже нужна удача, и чем больше, тем лучше. Но пока что, за пять дней пребывания в графстве Окичоби и его окрестностях, удача ему не сопутствовала. Хотя и без особого энтузиазма, он каждый день работал с утра до вечера, но не нашел абсолютно ничего, что пролило бы хоть какой-нибудь свет на личность Гленна или на то, что с ним произошло.

Его преследовало постоянное чувство, что, если не считать нескольких удачных «домашних» дел, как частный детектив он оставляет желать лучшего.

А тут еще кот пропал.

—Миссис Саттерфилд, вы помните, что я вам говорил? Пинкус — домашний кот, у него нет когтей и он не может залезть на дерево, чтобы спастись от собак.

—Но, дорогой мой, он так отчаянно просился на улицу и так жалобно мяукал!..

Бен вздохнул. Алтея Саттерфилд, его соседка, была доброй и жалостливой, как святой Франциск, но ей уже перевалило за восемьдесят, и память начинала ее подводить. Голос соседки напомнил Бену о Джонатане Уинтерсе[15], представляющем старушку Моди Фрикерт[16].

—Ладно, миссис Саттерфилд, ничего страшного, Пинкус умеет быстро бегать. Конечно, это моя ошибка, что я позволил удалить ему когти.

Да, с сожалением подумал Бен, это его ошибка. Еще за пару лет до их шумного расставания с Дайаной, она как-то застукала его старого приятеля за тем, как он драл мебельный чехол. «Значит так, Бен, или этому твоему коту удалят когти, или меня здесь больше не будет!» Вспоминая ее слова, Бен, как всегда, горько усмехнулся. Нельзя было сказать, что его жена никогда не оставляла ему возможность выбора.

—     А как продвигается ваше последнее дело, мистер Каллахэн?

Мое единственное дело.

—     Я его еще не раскрыл, миссис Саттерфилд.

—     Вы обязательно его раскроете!

— Не раскрою.

Бывший студент Элис Густафсон, патологоанатом Стэнли Войцек, старался помочь, чем мог, но полиция в Порт-Сен-Люси и Форт-Пирсе, — как служба шерифа, так и полиция штата — невзлюбила частного детектива, само присутствие которого предполагало, что она не справляется со своей работой. Не было ни одного вопроса, который не звучал бы для полицейских снисходительно или покровительственно. После пяти дней визитов в участки и отделения, попыток поболтать о «Марлинах», «Скатах», «Пиратах», «Ягуарах», «Дельфинах» и других кумирах местных болельщиков и нескольких дюжин совместно съеденных пирожков Бену так и не удалось обзавестись надежным источником информации. В конце концов он пришел к заключению, что будь он сам одним из полицейских, он бы, наверное, реагировал и разговаривал так же, как и они.

—     Миссис Саттерфилд, не беспокойтесь о Пинкусе. Я уверен, что он вернется.

—     Хотела бы разделить ваш оптимизм, дорогой мистер Каллахэн, но даже ваш цветок расстроился.

—     Мой цветок?

—     Ну да, у вас только один цветок в квартире!

—     Я знаю, миссис Саттерфилд.

—     Он цвел таким большим красивым розовым цветком...

—     Цвел?!

— Боюсь, что он засох.

Эхмея была подарком скрипачки из филармонии, которая была верной подругой Бена целых десять недель, пока не ушла к трубачу-французу, заявив, вполне обоснованно, что у Бена просто нет цели в жизни. Неудивительно, что за последующие два года новой верной подруги у него не появилось.

— Миссис Саттерфилд, надо было поливать этот цветок каждый... — он запнулся на полуслове, представив себе Дженнифер Чин лежащей обнаженной на красных шелковых простынях со своим французским трубачом. — Знаете что, миссис Саттерфилд?

— Что, дорогой?

— Подкормите цветок кошачьим кормом, и все будет в порядке.

— Как скажете, дорогой. И не волнуйтесь за ваше дело. Вы его раскроете!

— Конечно, раскрою.

— Просто начните с того, что вам известно.

— Как вы сказали?

— Прошу прощения?

— Ничего, миссис Саттерфилд, не обращайте внимания. Все в порядке, спасибо вам. Я вернусь через несколько дней.

— До встречи, дорогой!

* * *

Начните с того, что вам известно.

С крутящимися в голове странно-удивительными словами Алтеи Саттерфилд Бен остановился у скромного покрытого бежевой штукатуркой дома в тихом переулке городка Индрио, севернее Сен-Люси. В одном из окон красными неоном горело простое слово: «ПРЕДСКАЗАНИЯ». Дверь открыла высокая стройная женщина лет сорока со смуглой кожей и угольно-черными прямыми волосами ниже лопаток. На лбу женщины, от кончиков бровей до линии волос, дугой был вытатуирован полумесяц, а внутри него — цветные знаки зодиака.

—     Мадам Соня!

—     Входите, мистер Каллахэн, — сказала она сонным голосом, — входите. Не помню, должны вы были прийти сегодня утром или завтра.

—     Вы могли просто заглянуть в будущее, — ответил Бен, стараясь не смотреть на знак Весов, его знак, который он еще во время прошлого визита разглядел над левой бровью мадам Сони.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы оценить его слова. После этого мадам Соня улыбнулась.

—     Забавно!

—     Рад, что вы так считаете. Иногда, даже слишком часто, я говорю вещи, которые считаю забавными, но я единственный, кто так думает.

—     Да, это ваша беда!

Она провела его через комнату, где занималась предсказаниями. Там были тяжелые занавески, карточный стол, доска для Таро, чайные чашки и такое же множество загадочных предметов, какое Бен видел в кабинете доктора Густафсон. Помимо этого в захламленной каморке с книжными полками имелось несколько компьютеров, сканеров и прочих ящиков с электронной начинкой. Неожиданным во всей этой обстановке казался большой профессиональный мольберт. Кроме компьютерного стола, карточного и небольшого кресла, в комнате не было никакой мебели. В углу громоздился гончарный круг, заляпанный засохшей глиной. Видно было, что им часто пользовались.

—     Удалось что-нибудь сделать? — спросил Бен.

—     Возможно. Лично мне нравится то, что я для вас приготовила.

—     Доктор Войцек очень хвалил вашу работу.

—     Ценю его мнение. Хотелось бы только, чтобы это мнение разделяли и его друзья — детективы и полицейские. Но боюсь, что они считают меня шарлатанкой. У них есть свои художники, поэтому они не хотят со мной сотрудничать, хотя у меня имеется много весьма успешных работ.

Войцек в сдержанных выражениях описал мадам Соню как несколько странную особу, которая использует самые последние достижения компьютерной графики для создания и воссоздания портретов, но часто дополняет свои произведения теми деталями, которые видит мысленным взором. Три дня назад Бен принес ей ужасные фотографии того, что осталось от лица Гленна. Некоторое время она сидела за столом, изучая снимки, при этом время от времени закрывала глаза. Бен молча ждал, хотя считал все эти действия пустым фарсом. Несмотря на восхищение Войцека талантом женщины, Бен заявил ему о своем более чем скептическом отношении к ясновидению, телепатии, телекинезу, предсказаниям судьбы и вообще ко всему сверхъестественному.

—Я сделала один комплект эскизов в цвете, другой — черно-белый, — сказала мадам Соня. — Но они отличаются друг от друга. Не могу объяснить, почему. — Она сидела за компьютером, а Бен изучал экран из-за ее плеча. — Вот ваш человек.

На экране появилась первая картинка, анфас в цвете. Лицо, благодаря особой программе, имело ощутимый объем, без сомнения, его нарисовал талантливый художник. Лицо было круглым и довольно молодым, с пухлыми румяными щеками, маленькими, широко расставленными глазами и немного низко расположенными ушами. Ничего особенно интересного в лице Бен не заметил, но оно явно имело какое-то детское выражение. Мадам Соня развернула монитор к Бену.

Дав ему пару минут полюбоваться на свое творение, она вывела на экран другой, черно-белый рисунок. Немногие согласились бы, что на обоих рисунках было лицо одного и того же человека. Черно-белое лицо выглядело уже, интеллигентнее, а глаза казались более выразительными.

—Как вы можете объяснить разницу? — спросил Бен.

—Я не пытаюсь что-либо объяснять. Я рисую то, что вижу — на снимках и здесь, — она прикоснулась длинным красным ногтем к знаку Близнецов на своем лбу. — Не удивлюсь, если этот человек обладает, то есть обладал, пониженным интеллектом. Наверное, я нарисовала его таким, каким он мог бы стать, если бы не возможная родовая травма.

«Еще один аут», — подумал Каллахэн. Войцек, может, и был прав в своем отношении к этой женщине, но Бен считал, что ее уникальность начинается и заканчивается знаками зодиака на лбу. Интересно, сколько клиентов и какие деньги платили за подобную «мудрость»?

—Я сделала распечатки пяти видов. Они в этих конвертах. Обычно я беру по тысяче долларов за комплект, но поскольку вас прислал доктор Войцек, отдам вам оба за пятьсот. — Потрясенный услышанным, Бен подумал, не отказаться ли от картинок, но женщина добавила: — Разумеется, вы можете отказаться от оплаты и оставить все здесь. Но уверяю вас, мистер Каллахэн, это — тот человек, которого вы ищите.

Бен прищурился. Любой мог догадаться, о чем он думает, решил он наконец. Этот логичный и очевидный вывод напрашивался сам собой, судя по тому, как он колебался и, вероятно, по выражению лица. Он неохотно вынул из кармана чековую книжку.

—Боюсь, я принимаю только «Мастеркард» и «Виза», — сказала мадам Соня без всякого смущения, — ну и, разумеется, наличные.

Предприниматель с татуированным лбом. Что случилось с простыми, беззаботными людьми, выступавшими против правящих кругов, с которыми он общался в колледже? Немного травки, немного пива, немного рок-н-ролла... Бен проверил содержимое бумажника и протянул женщине деньги. Он очень сомневался, что Элис Густафсон и ее охранники органов возместят ему такой расход в полном объеме. Ну и черт с ними!

В этот момент мадам Соня протянула руку и, очень удивив Бена, прикоснулась к его запястью.

—Мистер Каллахэн, мне очень жаль, что вы так неуютно себя чувствуете. У вас очень доброе лицо, и я знаю, что вы хороший человек. Прошу вас, выпейте со мной чашечку чая.

Бену хотелось поскорее уйти. Он побывал в каждой больнице в радиусе двадцати пяти миль от места гибели парня и во всех полицейских участках. Сейчас, когда он купил портрет Гленна, Каллахэн хотел использовать то время, что оставалось у него до возвращения в Чикаго, чтобы показать его кое-кому, и начать, решил он, наверное, надо было с врачей-гематологов. Но эта женщина притягивала его. Он чувствовал в ней что-то загадочное и неотразимое. Бен последовал за ней в каморку и сел. Через минуту она уже наливала ароматный красно-коричневый чай в две чашки восточного стиля с непонятными символами на стенках.

—Пожалуйста, выпейте, — настойчиво сказала мадам Соня. — Уверяю вас, тут ничего нет, кроме чая. Когда выпьете, передайте мне вашу чашку.

Бен сделал, как она просила. Мадам несколько мгновений вглядывалась в пустую чашку, а потом сжала ее в ладонях и внимательно посмотрела на Бена. Затем она закрыла глаза.

—Я уловила немного, — начала она.

С каких пор, интересно, пять сотен долларов — это немного?

—Но я все время слышу одни и те же слова.

Пора уматывать отсюда.

—Какие слова?

—Просто начните с того, что вам известно.

Бен замер и молча глядел на женщину. Это были слова Алтеи Саттерфилд.

—Э... один друг из Чикаго сказал мне именно эти слова не больше часа назад.

—Они прозвучали четко и ясно.

—Невероятно! Что-нибудь еще?

Мадам Соня пожала плечами и покачала головой.

—     Ничего. В некоторые дни у меня получается лучше, в другие — хуже. Сегодняшний — не самый удачный.

—     Вы думаете, что это было просто... удачей? Совпадением?

—     А вы?

Она проводила Бена к выходу.

—     Что же, спасибо за рисунки и вообще за помощь, — поблагодарил Бен, пожимая женщине руку.

—     Надеюсь, вы отыщете своего человека, — сказала она, когда он уже повернулся к ней спиной.

—     И я надеюсь на это.

—     И своего кота тоже...

* * *

Не представляя себе, куда он едет и что собирается делать, Бен остановился на узкой дороге, упиравшейся в небольшую лужайку. По карте выходило, что перед ним Внутренний канал. Прощальная реплика мадам Сони об исчезновении Пинкуса заставила Бена вздрогнуть, равно как и дословно повторенные ею слова Алтеи.

Начните с того, что вам известно.

Фраза вовсе не такая уж необычная, убеждал он себя, и, может быть, слова соседки звучали как-то по-другому. Что до Пинкуса, он сосредоточился на его исчезновении, как сыщик, да и передача пяти сотен долларов наличными тоже случалась не каждый день. Но все-таки Бен осознавал, что его тесная связь с миром живых ослабла. А не мог ли он как-то обмолвиться о пропаже кота? Наверное, так оно и было. Вполне вероятно, что он что-то сказал, а потом забыл об этом.

Другого объяснения случившемуся Каллахэн не находил. Неужели эта женщина с вытатуированными на лбу знаками зодиака, живущая в маленьком доме на тихой улочке во Флориде, смогла как-то проникнуть в его мысли? И если есть вокруг люди с такими способностями, то почему об этом не знает каждый? Сколько раз сам Бен проходил мимо палатки на городской ярмарке, где предлагалось предсказать будущее за пять долларов?

Бен вспомнил разговор со своим другом, врачом Джилбертом Форестом, чьи фундаментальные представления о медицине были сильно подорваны китайским «традиционным» медиком, вылечившим неоперабельный рак у одного из пациентов Джилберта исключительно иглоукалыванием и тем, что он называл витаминами. На данном этапе своей жизни Бен верил в очень немногое, и наибольшую опасность для себя благодаря Элис Густафсон и мадам Соне он видел в том, во что не верил.

Начните с того, что вам известно.

Солнце поднималось все выше, температура и влажность не отставали. Бен вышел из машины, уселся на траву, положил рядом папку с бумагами и снова начал изучать ее страницу за страницей, пытаясь найти то, что, возможно, упустил из виду. Может, портрет Гленна напомнит что- нибудь гематологам, подумал он, но тут же решил, что это невероятно.

Ладно, Каллахэн. Кроме того, что ты не слишком удачливый сыщик, что ты еще знаешь наверняка?

Взгляд Бена блуждал по блестящей водной поверхности. Вернувшись к бумагам, он увидел заметку о женщине, Хуаните Рамирес. Текст сопровождали три фотографии не слишком хорошего качества. На одной была сама женщина, на другой — раны в нижней части ее спины, на третьей — трейлер, похожий на тот, в котором ее держали после похищения и оперировали. Дом на колесах...

Бен вытащил распечатку разговора между женщиной и доктором Густафсон. Те места, которые он считал важными, он выделил желтым маркером. Но то, чем он заинтересовался сейчас, отмечено не было.

Э.Г.: Можете вы описать дом на колесах, в котором вас держали?

Х.Р.: Я видела его снаружи только один раз, когда они остановились спросить меня про дорогу, а потом затащили внутрь. Он был большой, очень большой. Выкрашен в серый или серебристый цвет, а на стене рисунок бордового или лилового цвета, что-то типа спирали или волны.

Это описание не давало много зацепок, но все-таки кое- что. Бен уже побывал в полицейских участках, больницах, пунктах переливания крови и медицинских центрах, разыскивая человека, которого он называл Гленн. Теперь, когда у него были рисунки мадам Сони, он планировал сделать еще один заход по кругу, слабо надеясь на то, что кто-нибудь сможет опознать юношу. Безумие заключается в том, что ты делаешь одно и то же, ожидая других результатов. Кто ему это говорил?

—     Ладно, Каллахэн, — пробормотал он. — Ты называешь себя сыщиком — вот и ищи!

Через два часа, когда он посетил четыре агентства, торговавших домами на колесах, энтузиазм Бена почти иссяк. «Бивер», «Альпина», «Грэйт вест», «Дайпамакс», «Виннебаго», «Сафари Самба»... Список производителей казался бесконечным. «Дэмьен», «Форест ривер», «Одиак», «Тор Колорадо»... Почти у каждого имелась модель или две с рисунком на кузове, который мог быть тем, что описала Хуанита Рамирес.

Часам к двум ноги и спина Бена уже болели, а буррито со сложной начинкой, которое он съел в «Тако белл» — обычный элемент его дневного рациона, — представлялось ему привлекательнее, чем концерт «Роллинг Стоунс». Сто пятьдесят долларов в день — это что-то около десятки за час работы. Похоже, хватит. Элис Густафсон придется искать другой способ потратить деньги «Охраны органов». Хотя его не слишком интересовала эта организации и таинственная миссия, он и в самом деле сделал все, что мог. Пора было сворачиваться и ехать домой.

Еще через три часа, когда тени уже начали удлиняться, Каллахэн повернул свой «сатурн» к заправке Скайлера Гейнса — пятнадцатой по счету с того момента, когда он решил все бросить и возвращаться в Чикаго. К боли в ногax и спине добавилась еще и мигрень. Это состояние он решил назвать синдромом Каллахэна — сокращенно СК.

Блестящей идеей, которая тащила его по дорогам до появления СК, был нарисованный им на карте круг радиусом в десять миль с центром в точке, где погиб Гленн. Вооружившись каталогами производителей фургонов и портретом Гленна, Бен решил навестить все заправочные станции внутри этого круга. Учитывая расход топлива самого большого фургона, тот, который искал Бен, должен был достаточно долго задержаться на заправке. Надо бы добавить к СК еще и тупое упрямство, подумал он. Заправка Гейнса в трех милях от шоссе в Кертисвилле, казалось, находилась в другой реальности. Это было хлипкое строение, обшитое красными досками, с острой крышей и маленькими крыльцом, где стояли два кресла-качалки. Нарисованная от руки вывеска над дверью давно выцвела и облупилась. Перед зданием торчала одинокая колонка, выглядевшая почти как антиквариат на фоне своей суперсовременной сестры — колонки «Эссо», стоявшей у дальнего края площадки.

Было даже хорошо, что действующая колонка находилась далеко от крыльца, поскольку человек, являвшийся по разумению Бена Скайлером Гейнсом, сидел в одной из качалок и курил трубку. В комбинезоне, клетчатой рубашке и засаленной кепке с эмблемой «Катерпиллер»[17] он, казалось, перенесся сюда прямо из середины прошлого века, из фильма про Крошку Эйнара[18]. Бен остановил «сатурн» недалеко от крыльца и подошел к мужчине, который с интересом, но молча, смотрел на него. Табак в трубке Гейнса был сорта «Черри» и явно очень неплохим.

—     Добрый день, — Бен слегка махнул рукой, ступив одной ногой на крыльцо и держась за перила, которые, как он предположил, могли выдержать его с вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

Гейнс вытащил золотые часы на цепочке и посмотрел на них.

— Да, пожалуй, еще не вечер, — сказал он именно тем голосом, который Бен предполагал услышать.

— Меня зовут Каллахэн, Бен Каллахэн. Я частный детектив из Чикаго, ищу человека, которого сбил грузовик на Семидесятом шоссе, к югу отсюда.

— Он погиб, а вы все его ищете?

— Вы правы, скажу по-другому. Вообще-то я хочу узнать что-нибудь про него. Никто не в курсе, как его звали, не говоря уже о том, что он делал на Семидесятом шоссе в три часа утра.

— Его сбил «Петербилт», модель три восемь семь со спальным местом в кабине и обтекаемой крышей.

— Вы знаете, кому принадлежит этот грузовик?

— Заезжает иногда сюда на заправку. У меня там одна колонка с дизельным топливом. У меня галлон на десять центов дешевле, чем на шоссе, но когда заливаешь сотню галлонов, выгода приличная. Его водит парень по имени Эдди.

— Эдди Кумбс. Я с ним разговаривал. Он до сих пор переживает.

— Еще бы. Классная у него таратайка, с каммингсовским движком в шестьсот лошадей... Парень, которого он сшиб, даже не успел понять, что случилось.

— Вот этим я и занимаюсь, — сказал Бен. — Взгляните сюда, это компьютерный рисунок. Парень мог выглядеть примерно так.

Бен протянул пакет с фотографиями, на мгновение почувствовав себя идиотом. Что он здесь делает? Что ему может сказать этот немногословный старик? И вообще, зачем он согласился работать на Элис Густафсон?

Покачиваясь в кресле и дымя своей трубкой, Гейнс просмотрел рисунки и, покачав головой, вернул их Бену.

— Ничего не могу сказать.

— Да я особо и не рассчитывал, — вздохнул Бен. — У вас есть холодная кола?

— Кола есть. Льда, правда, в ведерке маловато.

— Понятно, — Бен вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Банки в холодильнике. Оставьте доллар на прилавке и все. Хорошо сижу, неохота вставать!

Кола, действительно оказавшаяся холодной, немного приглушила переполнявшее Бена чувство тщетности своих усилий. Он оставил деньги у антикварного кассового аппарата и, сунув под мышку пакет с рисунками мадам Сони, направился к машине. Примет ли Элис Густафсон оправдание типа «но я же старался?» Вряд ли. Скорее всего, она потребует вернуть аванс.

Просто начните с того, что вам известно.

Бен открыл дверцу машины и, секунду подумав, взял рекламные листки, а также список моделей фургонов и снова подошел к крыльцу.

— Мистер Гейнс, я еще разыскиваю фургон, ну, дом на колесах, — сказал он.

-Что?

— Дом на колесах. Знаете, такой фургон на прицепе. Может, он появлялся где-нибудь в этих краях в то время, когда погиб этот парень. Возможно, фургон ехал с севера, довольно большой, серого цвета с лиловым рисунком на стене. У меня тут есть проспекты, взгляните, может, увидите что-нибудь похожее.

— Это, должно быть, тридцатидевятифутовый «Виннебаго эдвенчер», — спокойно ответил Гейнс, даже не взглянув на цветные брошюры. — Модель ноль четыре или ноль пять, кажется. Номера из Огайо. Заправлялся здесь, взял больше семидесяти галлонов.

Сердце Бена на мгновение замерло.

— Расскажите мне о нем.

— Да нечего особо рассказывать. Только парочка, что в нем ехала не того типа.

— Что значит «не того»?

— Ну, слишком молодые, мало похожие на сельских ребят, какие-то шустрые. Купили три сэндвича и три пакета чипсов, хотя их было всего двое.

—     Можете их оиисать?

—     У меня хорошая память на машины, а не на людей. Девчонка была, правда, очень ничего, это я помню. Задница аппетитная, вы уж простите. Я хоть и старый, но не мертвый.

—     Все в порядке, мистер Гейнс. А что-нибудь еще помните про фургон или про людей?

—     Пока он не отъехал, я ничего не заметил, но по-моему, на задней стенке не было окон. А в ваших листках видно, что обычно они с окнами.

—     Не было окон?! Вы уверены?

—     Если я так сказал, значит уверен. А что? Вы имели дело с людьми, которые говорят не то, что думают?

—     Да, приходилось!

Бен чувствовал, как кровь запульсировала в кончиках пальцев. Вся эта история с фургоном «Эдвенчер» могла оказаться ерундой, но интуиция подсказывала, что это тот дом на колесах, который описывала Хуанита Рамирес. Бен лихорадочно пытался сообразить, как можно использовать полученную информацию. Сколько человек в Огайо покупали фургоны фирмы «Виннебаго» длиной тридцать девять футов? Ведут ли продавцы учет? Как далеко мог уехать на семидесяти галлонах такой зверюга? Вопросов было немного, но после недели жалких разочарований они казались пальмами в Сахаре.

—     Мистер Гейнс, я очень благодарен вам за помощь, — сказал Бен. — Больше вы ничего не можете вспомнить про этот фургон? Хоть какую-нибудь мелочь?

—     Нет. Разве что...

-Что?

—     Может, вам пригодится его номер?

—     Что?!

—     Они расплатились за горючку и еду кредитной карточкой, по-моему, «Виза». Я однажды здорово прогорел, когда шофер подсунул мне ворованную карточку, ну и с тех пор записываю номера машин на копии слипа[19].

—И вы сохранили запись?

—Конечно, — сказал Гейнс. — Иначе я бы считался плохим бизнесменом.

ГЛАВА 7

Наиболее мужественную и разумную душу меньше всего расстроит и изменит какое-либо внешнее воздействие.

Платон, «Государство», кн. II

Время в Рио — понятие растяжимое. Если только речь не идет о деловых встречах, серьезных деловых встречах, то опоздать на полчаса означает быть вовремя.

—Мне это нравится, — прошептала Натали, читая журнал Varig[20].

Если где-нибудь существовал город, где «на полчаса позже» значит «вовремя», то определенно это было ее место. Картины танцев с таинственным незнакомцем в ночном клубе и пробежек по черно-белой мозаике набережной Копакабаны занимали ее воображение с того дня, как Дуг Беренджер предложил ей съездить с докладом на международную конференцию по трансплантологии. Скоро все это должно было стать явью.

За эти дни она успела пролистать не один рекламный журнал и мысленно составить список того, что надо будет купить матери, племяннице, друзьям и подругам. Для подруг и Эрмины это украшения с камнями, для Дженни и Терри — подставки для книг из полированного агата, а для Дуга, скорее всего, копия статуи Христа Спасителя.

Она отложила путеводитель и взглянула в иллюминатор Боинга-747, пытаясь разглядеть город сквозь редкие облака. Было уже далеко за полночь, но даже за пятнадцать часов полета Натали почти не устала. Учитывая «зимнее» время, в Рио было всего на два часа раньше, чем в Бостоне, и благодаря комфорту бизнес-класса ей удалось хорошо выспаться. Женатый торговец каким-то промышленным оборудованием, бывалый воздушный путешественник, сидевший в соседнем кресле, предпринял несколько слабо замаскированных попыток завязать знакомство, получил адекватное количество вежливых отказов и отступил, уткнувшись в книгу, которую, похоже, твердо решил дочитать до посадки.

Из-за слишком напряженного воздушного движения, как им объяснила стюардесса, самолет почти час кружил над аэропортом Антониу Карлуш Жобим. Натали решила, что из всех пассажиров ее меньше всего волновала эта неожиданная задержка, а пара стаканчиков мерло сделала ожидание даже приятным. Антониу Карлуш Жобим... Какой другой город в мире имел аэропорт, названный именем композитора — джазового композитора, между прочим?

«...девчонка из Ипанемы идет себе мимо...» — звучала из динамиков популярная песенка. Натали еще раз проверила документы и задумалась над дилеммой: открыть ноутбук и поработать или на тот же срок закрыть глаза и... Самолет накренился вправо, выровнялся, а затем снизу послышался характерный гул и стук выпускаемых шасси. Мгновение спустя велели приготовиться к посадке — по- английски и по-португальски. Натали вполне освоилась с языком — благодаря девяти дням занятий, пленок и долгих разговоров с матерью. Между бразильским и зелено- мысским диалектами была разница, иногда очень заметная, но Натали легко давались языки, и на этот раз она с успехом справилась с трудностями.

Восемь дней в Рио! Она всегда считала, что хорошее времяпрепровождение — лучший вид отмщения. Может, послать открытку с благодарностью Клиффу Ренфро и декану Голденбергу?

Посадка была безукоризненной, а таможенный контроль организован гораздо лучше, чем она ожидала, исходя из опыта в Сан-Паулу.

Путеводитель по Рио предупреждал о зимней температуре в районе пятнадцати градусов по Цельсию, и советовал купить талон на такси в аэропорту, а не доверять показаниям счетчиков в машине. Войдя в главное здание, Натали накинула легкую кожаную куртку и без труда нашла киоск, где продавались талоны. Пряча бумажку и сдачу в кошелек, она почувствовала какую-то легкость и головокружение. Ощущение было не слишком приятным, беспокоящим, но легко объяснялось долгам перелетом и мерло.

Снаружи воздух оказался прохладным и ароматным, несмотря на интенсивное движение транспорта. Аэропорт находился в двадцати милях севернее Рио. Натали с трепетом ожидала встречи с волшебным городом, но сейчас могла думать только о том, чтобы сесть в такси и добраться до отеля. Ее доклад стоял в повестке только через два дня, и не имело смысла терять время даром. Да и путеводитель утверждал, что ночная жизнь в Рио начинается только под утро, поэтому несколько часов отдыха — и она будет готова попробовать ее на вкус.

«Красное» — мысленно приняла решение Натали, выбрав одно из трех взятых с собой платьев. Ей не хотелось выглядеть глупо в городе, где за такое можно поплатиться, но всегда был присущ дух приключений, и она любила танцевать, особенно под латиноамериканскую музыку. Портье в отеле наверняка подскажет ей место, где будет и весело, и безопасно.

Когда подошла очередь Натали на такси, служащий в форме взял ее багаж, проверил талон и подвел к желтой машине с голубой полоской на дверце. Устроившись на заднем сиденье, Натали снова почувствовала ощущение какой-то нереальности происходящего.

— Отель «Интер-Континенталь Рио», — услышала она собственный голос.

Водитель, темнокожий мужчина лет тридцати, обернулся, улыбнулся ей, но ничего не ответил. Такси тронулось, а Натали тщетно пыталась сосредоточиться и разглядеть внешность шофера. Дорогу она тоже видела неотчетливо и несколько раз ощущала подступающую тошноту. Водитель свернул с шоссе раньше, чем Натали этого ожидала, и через минуту они уже ехали через плохо освещенные трущобы. Рванувшийся по венам адреналин не оставил следа от слабости и неуверенности.

—Куда мы едем? — спросила она шофера по-португальски.

—Вы сказали «Интер-Континенталь», — последовал ответ. — По этой дороге доедем быстрее.

—Я не хочу быстрее. Я хочу обратно на шоссе, — потребовала Натали, чувствуя, что путает порядок слов.

—Вы очень красивая женщина, — сказал через плечо водитель на приличном английском.

—Возвращайтесь сейчас же на шоссе! — повторила Натали.

—Очень красивая!

Он прибавил газ. Теперь они ехали по еще более запущенным и грязным кварталам. Уличные фонари были разбиты, ветхие дома стояли с заколоченными окнами. Улицы выглядели пустынно, лишь редкие смутные тени изредка появлялись на углах.

Натали взглянула на табличку с именем водителя и его номером, но в темноте не смогла ничего разобрать. Что делать? Налицо была проблема, и очень серьезная. Натали перебрала в памяти содержимое сумочки. Было ли там хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие? Благодаря мерам безопасности в аэропорту ответ почти наверняка был отрицательным.

—Черт возьми! — закричала она, стукнув по плексигласовой перегородке, отделявшей ее от водителя. — Вернитесь обратно на шоссе!

—Посетителям дома любви вы понравитесь. Вы там будете счастливы... Очень счастливы!

Слова отозвались жутким эхом. Холодный ужас сковал Натали, не полностью прошедшее головокружение усилилось. Слова водителя казались то четкими и ясными, то какими-то неразборчивыми. Натали посмотрела за окно. Похоже, они ехали не быстрее тридцати-сорока миль в час. Сможет ли она выскочить из машины — и, прокатившись по дороге, встать на ноги и побежать? Если ей удастся выбраться, не сломав при этом ноги, то убежать она сможет от любого. Ради того, чтобы избежать участи наркоманки и проститутки в каком-нибудь борделе, стоило рискнуть. Она вытащила из сумочки бумажник и паспорт и сунула их поглубже в карман куртки.

—Возьмите деньги! — умоляюще заговорила Натали. — Я дам вам денег, только выпустите меня! У меня есть три тысячи — три тысячи рейсов. Отпустите меня!

Она медленно передвинулась к правой дверце, взялась пальцами за ручку и стала готовиться к тому моменту, когда выпадет из машины на дорогу. Перед глазами мелькали какие-то тени, и Натали резко помотала головой, чтобы прояснилось сознание.

«Вот сейчас!»

В этот момент такси резко затормозило и остановилось. Дверь, у которой сидела Натали, распахнулась, и она увидела двух мужчин, лица которых закрывали маски из черных чулок. Еще до того как она успела среагировать, ее вытащили из машины и бросили лицом вниз на землю. Машина с ревом исчезла. Игла вонзилась в основание шеи, и содержимое шприца оказалось в мышце. «Наркотик», — подумала Натали. Оглушающая доза, возможно, героина.

Положение было ужасным, но она ощущала какую-то непонятную отстраненность от происходящего. Отстраненность и в то же время решительность не сдаваться без боя. Каждый из них держал ее за руку и вместе они тащили ее куда-то в узкий неасфальтированный переулок, вонявший отбросами. Решив позвать на помощь, Натали поняла, что в этом переулке часто слышали такие крики, но вряд ли когда обращали на них внимание. Она попыталась сгруппироваться и резко дернула руками. Налетчик, державший правую руку, выпустил ее. В тот же миг Натали развернулась и что было сил ударила второго бандита кулаком в пах.Тот упал на колени и отпустил левую руку Натали. Она вскочила и ударила того, что стоял справа, прямо в лицо.

Через мгновение она уже бежала по переулку. Впереди, в неясном свете виднелись два ряда темных домов, двух- и трехэтажных. Дальше и правее она увидела мигающий свет.

Сзади один из мужчин закричал по-португальски:

—     Tenho uma pistola. Parej ou eu atiri![21]

Переулок впереди был загроможден ржавыми бочками, ящиками и прочим мусором, наваленным у какого-то забора, возвышающегося на добрых шесть-семь футов.

—     Стой! — кричали сзади.

Натали забралась на кучу мусора и уже потянулась к забору, когда раздался выстрел.

«Мимо», — успела отметить она, схватившись руками за грубые доски и перекинув через них одну ногу.

Раздался еще один выстрел, потом еще. Дважды ослепительная боль обожгла правую лопатку Натали. Ее бросило вперед, руки отпустили забор. Зарычав от боли и хватая ртом воздух, понимая, что дважды ранена, она опрокинулась и беспомощно рухнула на груду мусора.

ГЛАВА 8

Кто всего более способен творить добро своим друзьям, если они заболеют, и зло — своим врагам? Врач.

Платон, «Государство», кн. I

Яунде расположено всего на четыре градуса севернее экватора. Джо Энсон не умел переносить камерунскую жару и влажность так же легко, как те, кто родился здесь, но сегодняшний день, когда до начала муссонов оставалось всего пара недель, выдался просто ужасным. Кондиционеры больницы не справлялись с работой, запах болезней заполнял здание, повсюду вились мухи, а тяжелым воздухом просто нельзя было дышать.

Единственным светлым пятном в этих гнетущих условиях являлась Мариэль, состояние которой после подпольного лечения «Сарой-9» значительно улучшилось. Сейчас она уже сидела на стуле возле своей кровати и самостоятельно пила и ела. Лекарство оказалось настоящим чудом, как с самого начала и предполагал Энсон. Еще день-два, и фургончик Уайтстоунского центра здоровья Африки отвезет девочку домой, к матери, доставив в деревню рис и другие продукты, которых должно было хватить жителям до прихода муссонов. А после этого начнется новый цикл голода и болезней...

—Хорошо, милая, — повторял Энсон, прикладывая стетоскоп к спине девочки, — вдохни, выдохни... Молодец! Завтра ты, может быть, поедешь домой.

Девочка повернулась и обхватила ручонками шею доктора.

—Я так люблю тебя, доктор Джо! Так люблю!

—И я тебя люблю, мой орешек!

Энсон никому бы не признался в том, как много сил отняли у него всего несколько слов. Он дал Мариэль книжку с картинками и едва дошел до маленького кабинета, который делил с дежурным врачом. Что же это такое с ним творится? Через полминуты, борясь с надвигающимся приступом одышки, он достал из кармана рацию, которую всегда носил с собой и которая использовалась только в экстренных случаях для вызова помощи.

—Это Клодин, доктор Энсон, — раздался голос сестры. — Где вы находитесь?

—В комнате врачей... в больнице.

—Вам нужен кислород?

-Да.

—     Одну минуту. Я сейчас буду.

Прошло всего полминуты, и Клодин влетела в кабинет, таща за собой 650-литровый баллон драгоценного газа, установленный на двухколесной тележке. Ей было уже около пятидесяти. Клодин была высокой, с гладкой очень темной кожей, а ее глаза смотрели одновременно гордо и заботливо. Она работала в больнице почти со дня ее основания.

—     Вы сегодня в дневную смену? — успел спросить Энсон до того как медсестра приладила ему к лицу маску и открыла кран подачи кислорода.

—     Дышите спокойно, — сказала она. — Я... одна из сестер заболела, и я ее подменяю.

Энсон не обратил внимание на встревоженное выражение лица Клодин. Он вынул из верхнего ящика стола ингалятор с кортизоном и сделал два глубоких вдоха, а затем снова припал к маске.

—     Хорошо, что вы здесь оказались, — проговорил он.

—     Вам лучше?

—     При такой влажности тяжеловато.

—     Пока не начнутся дожди, влажность будет расти.

—     Значит, станет еще тяжелее. Стопроцентная влажность... Не представляю, как я переносу ее.

И снова тень пробежала по лицу сестры.

—     С вами все будет хорошо, доктор, — она сказала это уверенно.

—     Конечно, Клодин.

—     У вас назначена встреча с доктором Сен-Пьер. Отменить ее?

—     Нет-нет, я не отменяю встреч. Вы это знаете.

Энсон, на которого некогда можно было надеяться, как на ветер, стал абсолютно дисциплинированным человеком. Каждую среду в полдень он встречался в небольшой больничной столовой с доктором Сен-Пьер; там он ел свой любимый чаудер[22] с зеленым салатом, выпивал бутылку камерунского «Гиннеса», а на десерт поглощал шарик шоколадного мороженого. Там они с доктором Сен-Пьер общались неофициально, обсуждая дела больницы, клиники и лаборатории, работу над «Сарой-9» и в последние годы его собственное здоровье.

— Простите меня, доктор, — начала Клодин, — но, по- моему, вы все еще дышите с большим трудом.

— Возможно... трудно сказать.

— Нет ли какого-нибудь другого лекарства, которое я могла бы вам дать?

— У меня... столько лекарств... что я сам... иногда путаюсь... в них.

— Успокойтесь и просто дышите! Мне, наверное, стоит позвать доктора Сен-Пьер.

Энсон махнул ей рукой, что должно было означать «подождите, не беспокойтесь!» Сестра отошла к стене, но не сводила с доктора внимательного сочувственного взгляда. Незаметно для него, она сунула руку в карман халата и нервно потрогала лежащую там пробирку с бесцветной жидкостью.

Точно, один и четыре десятых кубика — не больше и не меньше.

Такой была инструкция.

Точно один и четыре десятых...

Ланч назначался на полдень, но когда доктор Энсон надышался кислородом и смог пройти в столовую, было уже четверть первого. В столовой за одним из трех небольших столов сидела только доктор Сен-Пьер. Перед ней стоял высокий стакан со льдом и лежал бутерброд с тунцом, а сама она листала какой-то журнал. Одета она была в шорты цвета хаки и белую футболку, обтягивающую весьма соблазнительную грудь. На несколько секунд Энсон отвлекся от своих проблем с дыханием. За годы, проведенные вместе с Элизабет, он часто ощущал, что их отношения готовы перейти за границу близкой дружбы, но этого так и не произошло.

Энсон уселся за столик, и через секунду повар уже почтительно расставлял перед ним тарелки с едой — немое свидетельство того, что не было в больнице, лаборатории или во всем центре человека, в жизни которого доктор не играл бы важную роль.

—Понять не могу, — сказал он Элизабет по-английски, сделав паузу, чтобы сделать глубокий вдох, — как вы ухитряетесь выглядеть свежей в такую погоду.

—Думаю, что и вы выглядели бы посвежее, если бы дышали чем-нибудь получше, нежели кислородный коктейль восьмидесятипроцентной крепости.

—Я сегодня уже принял дневную норму.

—Боюсь, что долго вы так не протянете.

—Кто знает? Легкие могут привыкнуть.

—Только не с легочным фиброзом, Джозеф, и вы это знаете не хуже меня.

Энсон принялся за салат и, как обычно, сделал большой глоток своего камерунского «Гиннеса» прямо из горлышка. «Элизабет права», — подумал он. Она всегда была права, когда речь заходила о его здоровье. Но все же...

—Сейчас не время ложиться на операцию. Сезон муссонов вот-вот начнется, а работа в лаборатории идет так хорошо... Мне же столько еще надо сделать!

—Вы каждый день рискуете умереть от сердечной недостаточности! — Элизабет положила свою ладонь на руку доктора. По выражению ее лица можно было безошибочно определить, что ее забота являлась столь же личной, сколь и профессиональной. — Вы так много сделали для стольких людей, Джозеф! Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось. А ваше состояние становится все хуже и хуже, и улучшения не предвидится. Если положение еще осложнится, оперировать станет намного рискованнее.

—Возможно.

—А послеоперационный период не затянется так надолго, как вы думаете. Врачи, с которыми я работаю, — лучшие трансплантологи в мире. Они сделают для вас все возможное.

Энсон допил пиво. Он надеялся, что у него хватит силы духа убедить Элизабет, что медицинские показатели для пересадки еще не столь серьезные и вообще время неподходящее.

— У меня выдалось несколько хороших дней... — начал он.

— Ради бога, Джозеф! Будьте честным хотя бы с самим собой. Если вы среди дня не хватались за ингалятор или кислородную маску, это еще не значит, что был хороший день. Взгляните на себя. Вы же умный человек, ученый. Но вы не можете сказать и половины того, что думаете, только потому, что вам просто не хватает воздуха! — Она снова взяла его руку в свои ладони. — Джозеф, прошу, послушайте меня! Доктора в «Уайтстоуне» узнали о доноре, Джозеф, исключительное совпадение тканей! Ради этого мы объехали весь мир. Вам почти не потребуются иммуносупрессоры, а это значит, что не будет побочных эффектов. Вы вернетесь к работе гораздо раньше, чем думаете.

Энсон внимательно посмотрел на Элизабет. Впервые разговор зашел о конкретном доноре, не говоря уже о совпадении тканей. Доктор Сен-Пьер и ее коллеги-консультанты сделали первый ход в этой игре с такими высокими ставками.

— Как долго ваши люди искали донора?

— С тех пор, как сделали анализы и поняли, что у вас редкий тип тканей.

Энсон откинулся на спинку стула и покачал головой.

— И где вы нашли... такое совпадение?

— В Индии. Город Амритсар, штат Пенджаб, к севе- ро-востоку от Дели. Человек подключен к аппарату искусственного дыхания в местной больнице. Смерть мозга в результате обширного кровоизлияния. В больнице торопятся с изъятием органов, но мы упросили их подождать.

Энсон встал и прошелся по столовой. Даже эти несколько шагов дались ему с трудом, но он убеждал себя, что это из-за высокой влажности.

—     Я не могу, — сказал он наконец. — Я просто не могу. Здесь много работы, и надо предупредить дочь, и... и...

—     Джозеф, пожалуйста, — остановила его Элизабет, — перестаньте! Если вы не готовы, значит, не готовы. В таком случае почему бы вам просто не пойти домой и не отдохнуть час-другой перед послеобеденным обходом? Я управлюсь здесь без вас.

—     По... пожалуй, — ответил Энсон тоном капризного ребенка. — Я рад, что вы на меня не сердитесь.

—     Я за вас волнуюсь, Джозеф, и за наш проект «Сара-9», но вряд ли я на вас сержусь. Позвольте, я вызову охранника, и он отведет вас домой. Может, вам нужна кресло-каталка?

—     Нет! — воскликнул Энсон. Он повернулся, но вдруг на него нахлынула волна слабости. — Хотя, наверное, с каталкой будет лучше, — капитулировал он.

Когда охранник вкатил в столовую кресло и помог Эн- сону усесться в него, доктор был уже настолько слаб, что едва мог дышать. Он пытался вдохнуть, но, казалось, его мозг не хотел больше участвовать в этом процессе. Доктор хотел что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова.

Охранник покатил кресло и дверь, стены комнаты начали кружиться перед взором Энсона. На дорожке, ведущей к жилому комплексу, проехав всего несколько футов, Энсон вдруг почувствовал, что его дыхание остановилось. Мир вокруг потемнел и провалился в черноту. Потеряв сознание, доктор вывалился из кресла и упал лицом на дорожку.

Охранник, крупный коренастый мужчина, подхватил доктора, словно тряпичную куклу, и бросился обратно, зовя на помощь. Через мгновение тело Энсона лежало на носилках в палате экстренной помощи, а Клодин готовила к работе оборудование жизнеобеспечения. Сен-Пьер, которая умела сохранять хладнокровие и в более тяжелых ситуациях, приказала подсоединить кардиомонитор, приготовить катетер и иглу для внутривенного вливания, а затем, запрокинув Энсону голову, приступила к вентиляции легких с помощью маски и дыхательного мешка. Один из ординаторов предложил заменить ее, но Элизабет отказалась.

—Я знаю, что вы опытный специалист, Даниэль, — сказала она, — но в данном случае своему опыту доверю больше. Без этого человека мы все пропадем. Проверьте лучше пульс на бедренной артерии. Клодин, подготовьте все необходимо для интубации[23], трубка семь с половиной. И проверьте баллон!

Между двумя женщинами промелькнула незаметная для других искра.

—Пульс есть, — произнес ординатор. — Но слабый.

—Следите за монитором, попробуйте измерить давление.

Сен-Пьер продолжала делать интенсивное искусственное дыхание. Лицо Энсона немного порозовело, но в сознание он не приходил. Клодин проверила баллон, который использовался для установки и фиксации дыхательной трубки в трахее. Элизабет нагнулась над головой Энсона, велела ординатору удерживать ее вверх подбородком, а сама прижала язык коллега пластинкой ларингоскопа и за две секунды ввела трубку сквозь его голосовые связки. Порция воздуха из баллона закрепила трубку на своем месте.

Затем Элизабет заменила маску дыхательного мешка адаптером, который подсоединила к трубке, и продолжала вентиляцию легких, пока не подсоединили аппарат искусственного дыхания. От интенсивной работы шести человек жара и влажность в маленькой комнате стали почти нестерпимыми, и только Сен-Пьер не выказывала признаков усталости, хотя один раз сняла очки и вытерла их о рубашку.

Пятнадцать минут в комнате царила напряженная тишина. Внешне Энсон не менялся, но его жизненные показатели медленно улучшались. Наконец с видимым усилием он открыл глаза.

Сен-Пьер поблагодарила всех ассистентов и медсестер и попросила их покинуть палату. Потом она подошла к Энсону и наклонилась над ним.

— Все в порядке, Джозеф, — сказала она, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу доктора. — Просто жара и влажность оказались слишком сильными. У вас случилась остановка дыхания, понимаете? Не надо даже кивать, просто сожмите мою руку. Хорошо! Я знаю, что эта трубка вещь неприятная. Я вам сейчас дам успокоительное. Пока стоит трубка, опасность намного меньше. Пожалуйста, Джозеф, прошу вас, послушайте меня! Если бы это случилось у вас дома, мы бы не успели прийти вам на помощь. Вы нужны нам, Джозеф! Вы нужны мне и всему миру. Мы не можем позволить, чтобы такое повторилось снова. Пожалуйста, согласитесь на пересадку!

Вначале слабо, а затем с усилием он сжал руку Элизабет.

— О, Джозеф! — воскликнула она, целуя его в лоб, а потом в щеку. — Спасибо, спасибо! Мы будет действовать быстро. Вы понимаете? «Уайтстоун» держит наготове для вас самолет в Индию, он Ждет в аэропорту Кейптауна. Я буду с вами. Вы будете подключены к прибору всю дорогу, я введу вам успокоительное. Понимаете? Прошу вас, не бойтесь. Скоро все ваши мучения кончатся, и вы снова вернетесь сюда помогать людям. Вы понимаете меня? Хорошо, Джозеф, я звоню. Скоро мы отправимся в Яунде и будем ждать самолет.

Сен-Пьер назначила бригаду, которая должна была следить за состоянием Энсона, пока она организует выезд в аэропорт Яунде, а потом перелет в Амритсар. Когда вошла Клодин, чтобы принять дежурство, Сен-Пьер покачала головой и кивком предложила сестре выйти в коридор.

— Вы чуть не убили его, — выпалила она прежде, чем Клодин произнесла хоть слово.

Глаза сестры вспыхнули от такого упрека. Элизабет Сен-Пьер Клодин знала и уважала много лет. Если бы не это, она ни за что не согласилась бы добавить в пиво доктора Энсона смесь транквилизаторов и дыхательных депрессантов.

— Я все сделала правильно, — сказала она. — Вы велели мне добавить один и четыре десятых кубика в бутылку. Я все точно выполнила.

Доктор Сен-Пьер сдерживала холодную ярость.

— Вздор! — повысила голос она. — Все, что я хотела, — это вызвать у него чуть более серьезное затруднение, чтобы он осознал необходимость пересадки, пока еще не слишком поздно и пока есть идеальный донор. Я рассчитала дозу на основании массы его тела и уровня кислорода. Если бы вы дали нужнее количество смеси, это не вызвало бы остановку дыхания.

— Но сегодня было особенно жарко и душно, и поэтому...

— Представьте себе, что это случилось бы на пять минут позже, у него дома! Если бы он не смог позвать на помощь, то сейчас был бы мертв, а мы потеряли бы одного из самых великих людей! Совершенно ясно, что вы ошиблись с дозой, признайте это.

— Доктор Сен-Пьер, я не могу признать то, что я не...

— В таком случае я требую, чтобы вы собрали вещи и к двум часам вас здесь не было. Я велю одному из охранников отвезти вас в Яунде. Если вам нужны мои положительные рекомендации, то никаких разговоров о том, что произошло сегодня, быть не должно.

Не ожидая ответа, Сен-Пьер повернулась и, придя в свой кабинет, заказала разговор с Лондоном. Ответил снова тот человек, который называл себя Лаэртом.

— Все в порядке, — сказала она по-английски. — Начинайте действовать. Если совпадение тканей такое, как вы говорите, мы продлим жизнь Э, и он сможет работать с нами так долго, как нужно. Ведь мы уже столько сделали...

— Согласен.

— У донора констатирована смерть мозга?

— А вас это беспокоит, Аспазия?

— Нет, — без колебаний ответила доктор Сен-Пьер. — Нет, меня это не беспокоит.

ГЛАВА 9

Он стал нарушителем законов, хотя раньше соблюдал их предписания.

Платон, "Государство", кн. VII

—     Позвольте говорить прямо, мистер Каллахэн. Источником вашей информации об этом доме на колесах был старик, хозяин заправки из какого-то захолустья. Его вы разыскали после того, как гадалка вдохновила вас на то, чтобы продолжить расследование.

—     Э... да, пожалуй, можно сказать и так.

—     Вы поверили старику?

—     Да. Полагаю, что это тот фургон, который мы ищем.

—     А гадалка с татуированным лбом?

—     Она узнала, что у меня пропал кот, а я не помню, чтобы говорил ей об этом.

—     Но она не сообщила вам, где его искать?

—     Нет.

—     Но вы его все равно нашли?

—     Он сидел в кустах напротив моего дома. Думаю, чтобы поймать мышь или крысу, ему даже не надо было двигаться с места.

Густафсон попыталась скрыть улыбку, но Бен успел это заметить.

—     Значит, — продолжила она, — после недели бесплодных усилий во Флориде, когда мы так и не узнали, кто сбил на шоссе человека, вы хотите, чтобы я оплатила вашу поездку в Цинциннати?

—     Всего-то триста миль.

—     В один конец.

Бен нагнулся к ней и с заговорщицким видом произнес:

—     Не говорите никому, док, но я поеду в Цинциннати, даже если вы мне не заплатите!

Элис Густафсон повторила его движение и сказала таким же тоном:

—     Ну что же, тогда вам пора собираться!

* * *

Всю дорогу от Чикаго до Цинциннати Бен ехал под дождем. Большую часть пути он слушал новый диск Джона Прайма[24], во многих песнях которого речь шла о несвободе либо за решетками тюрьмы, либо внутри стен собственной жизни. Иногда Бен напевал припев своей любимой песни, которая, полагал он, будет таковой до тех пор, пока он не услышит что-либо получше.

Отче, прости неразумных деток!

Ты нас простишь, ну а мы — Тебя.

Простили друг друга за все за это,

Свистнем и в рай попадем шутя.

Используя информацию, полученную от Скайлера Гейнса, кое-какой софт, купленный по каталогу для частных детективов (его можно было применить на практике только после погашения задолженности за Интернет), а также с помощью полицейского, за которым числился старый должок, Бен встретил на удивление мало трудностей в установлении фургона и его владельца: «Фолкнер Ассошиэйтс», Лавровая улица, 4а, Цинциннати. В городском телефонном справочнике такой фирмы не значилось, не удалось найти ее и в онлайновых поисковых системах. Сейчас, следуя по широкой дуге шоссе № 1-74 и вглядываясь в виднеющийся впереди город, Бен попытался представить себе, как в здоровенный фургон затаскивают жертвы, выкачивают из них костный мозг против их воли, а потом отпускают. Ничего осмысленного не получалось.

Бен знал, что понравился Элис Густафсон и что она заплатит ему за потраченное время (как — это другой вопрос), но мысленно похвалил себя за то, что сообразил не поднимать пока вопрос о пятистах долларах, которые выложил мадам Соне за портреты Гленна. На самом деле вместо того чтобы пытаться объяснить разницу между двумя комплектами рисунков, он показал Элис только один, «реальный» вариант. А в целом, добавив эти пять сотен к цене реанимации своего браузера и к тому, что он заплатил нескольким людям во Флориде за оказавшуюся бесполезной информацию, и предположив, что потерял несколько заказов во время работы в Солнечном штате[25], Бен пока еще не обанкротился.

Если эта шестисотмильная увеселительная поездка в Город королевы[26] окажется пустой, решил Бен, тогда все, он выходит из игры. Он выбросит из головы и ужасные фото Гленна, и газетную историйку про Хуаниту Рамирес, и загадки мадам Сони. «Охрана органов» может обратиться в органы охраны правопорядка, а он, Бен, снова займется преследованием и подглядыванием.

Отче, прости неразумных деток!

Ты нас простишь, ну а мы — Тебя...

В изумрудном ожерелье парков с великолепным концертным залом, художественными галереями, университетом, богемным кварталом, спортивными площадками и зоопарком, Цинциннати всегда казался Бену таинственной жемчужиной среди других городов. Сверившись со страницей из Мап-Квест[27], он съехал с шоссе и свернул к реке Огайо. После восьми часов, проведенных за рулем, его несговорчивая спина просила об отдыхе. Что бы ни случилось в доме номер 4а на Лавровой улице, в ближайших планах Бена стояли мотель и горячий душ.

Густые облака, непрекращающийся дождь и тот факт, что Цинциннати расположен у западной границы восточного часового пояса, делали ранний вечер темным, как полночь. Мап-Квест провел Бена через восточную часть центра города к низине реки с кривыми улицами, узкими переулками и похожими на склады зданиями, давно требовавшими ремонта.

В отличие от своих коротких и плохо освещенных соседок, Лавровая улица имела указатель. Бен остановился за углом и задумчиво посмотрел на запертую крышку ящика для перчаток, решая вопрос, есть ли смысл брать с собой «смит-вессон» тридцать восьмого калибра. Кроме единственного занятия в тире пару лет назад, Бен ни разу из него не стрелял и надеялся, с учетом скромных масштабов своих целей, что не придется стрелять и впредь. После недолгого колебания оружие было оставлено на своем месте. С сумкой из мягкой кожи дело обстояло иначе. В ней лежали фонарик с чехлом, небольшой ломик, набор отмычек, цифровая видеокамера и цифровой фотоаппарат, лазерное подслушивающее устройство, веревка, моток бечевки, изоляционная лента и еще куча разных приспособлений, которые можно было вместить в сумку, не сломав молнии.

Движение в этом районе было не оживленное. Чувствуя, как сильнее забилось сердце, Бен сунул фотографии Гленна в наружный карман сумки и надел свою скаутскую кепку, надвинув козырек на глаза. Выключив свет в салоне своего видавшего виды «рейнджровера», он тихо открыл дверцу. Выдался тот редкий за годы работы частным сыщиком случай, когда ему действительно предстояло заняться сыском.

На улице вдоль безликого ряда мастерских, гаражей и складов из бетона, гофрированного металла и даже дерева стояло несколько машин. От дороги здания отделял узкий разбитый тротуар, а сами здания — еще более узкий проход. На дороге повсюду были выбоины, заполненные грязной дождевой водой.

Идя по тротуару в тени зданий, Каллахэн свернул на Лавровую улицу. Чтобы взглянуть на тридцатидевятифутовый «эдвенчер», Бен побывал в автоцентре недалеко от Чикаго. Сейчас он с облегчением заметил, что эта улица была шире, чем почти все остальные. Все еще размышляя о том, может ли фургон размером с автобус заехать в какое-нибудь из зданий, Бен заметил перед одним из них — деревянным, обшарпанным — просторную площадку, заваленную мусором. Само здание было высотой в два-три этажа и когда-то, видимо, использовалось в качестве амбара. В стене, обращенной к улице, виднелся проем, закрытый парой массивных дверей на металлических рельсах, достаточно большой, чтобы в него вписался фургон. Если на Лавровой улице был дом 4а и если там скрывался тридцатидевятифутовый дом на колесах, то это место являлось самым подходящим. А где-то рядом должна быть и входная дверь, сообразил Бен.

Не обращая внимания на дождь, он осторожно двинулся по узкому, не больше трех футов, проходу между зданиями. По дороге ему попалось единственное окно на высоте пяти футов, но изнутри оно было закрыто занавеской. На улице, параллельной Лавровой, в зданиях не имелось ни окон, ни дверей, одна сплошная стена в двадцать пять футов, увенчанная острой крышей. Бен оглядел улицу и вернулся назад вдоль другой стороны здания, подсвечивая себе фонариком. Примерно на середине пути он обнаружил в стене дверь, которую искал. На массивной деревянной панели выделялись установленные совсем недавно ручка и замок.

Вскоре после того, как Бен стал частным сыщиком, он прослушал специальный курс для детективов по обращению с замками почти всех известных типов. В дополнение к недешевому обучению он получил приложение в виде набора похожих на пластиковые карточки пластинок самой разнообразной формы и связку из двадцати толстых проволок, изогнутых под причудливыми углами и названных по имени их изобретателя комплектом Таггерта. Какое- то время Бен тренировался на замках в своей квартире, а также на дверях друзей и соседей, и достиг достаточного умения в выборе нужной проволочки и работе с ней. Но все это выглядело игрой в приключения. За последующие годы у Каллахэна не было ни одного повода применить свои навыки. До сегодняшнего дня.

Практически невидимый в темном проходе, Бен приложил к двери свой стетоскоп и несколько минут внимательно прислушивался. Изнутри не доносилось ни звука. Вытащив из сумки комплект Таггерта, он принялся за работу. Только четвертая по очереди проволочка зацепилась за что-то внутри. Поворот вправо — и замок открылся. Глаза Бена еще не привыкли к почти полной темноте, но он уже знал, что фургон здесь.

Тридцатидевятифутовый «эдвенчер» стоял, занимая почти все внутреннее пространство помещения от стены до стены. Бен проскользнул в дверь, бесшумно прикрыл ее за собой и опустился на одно колено на бетонный пол, пытаясь унять бешено колотившееся сердце. Когда шум в ушах стих, Бен снова достал фонарик и посветил им по сторонам.

Сверкающий фургон с закрытой дверью и зашторенными темными окнами резко контрастировал на фоне захламленного гаража со стенами, сложенными из грубого камня. Бен отметил, что Скайлер Гейнс оказался прав, припомнив, что на задней стенке фургона не было окон. От крыши фургона до потолка имелось пятнадцать-двадцать футов свободного пространства, лишь несколько балок пересекались над ней. К крыше были прикреплены кондиционер, антенна и нечто похожее на тарелку спутниковой связи. Слева от Бена возвышались полки со щетками, кистями, тряпками и десятком банок и аэрозолей с краской. Справа полки тоже были заполнены очистителями, растворителями и грудой запчастей. Но за этими полками показалось нечто более интересное — короткая лестница, ведущая наверх к небольшому помещению, похожему на офис, с двумя окнами, обращенными внутрь гаража.

Бен направился к офису, пытаясь отогнать противную мысль о том, что его более разумный образец для подражания предпочел бы, прежде всего, не появляться в одиночку в подобном месте. Подхватив кожаную сумку, он медленно поднялся по лестнице, оказавшейся на удивление крепкой. Через стекло Бен разглядел стол, стул, шкаф с двумя выдвижными ящиками для папок, факс, копировальную машину и компьютер. Две стены без окон были неокрашенными, а дверь офиса оказалась запертой.

Бен погасил фонарик и присел на верхней ступеньке лестницы, снова дожидаясь, пока пульс придет в норму, а предательская дрожь в руках исчезнет. Он всегда считал себя любителем приключений, но по сравнению со своими друзьями и коллегами никогда не был по-настоящему рисковым парнем.

И какого черта его сюда занесло?

Замок в двери не устоял против комплекта Таггерта, и через минуту Бен уже находился внутри, подсвечивая короткими вспышками прикрытого фонарика и убеждая себя, что подобная предосторожность излишня. Наконец он сдался и оставил фонарик включенным, хотя и держал его в опущенной руке. На столе валялось несколько бумаг, но ничего интересного или подозрительного среди них не нашлось, кроме листка с результатами последнего тура бейсбольной лиги и нескольких счетов за ремонт фургона.

Шкаф с ящиками оказался тоже заперт. Решив не тратить время на возню с замочком, Бен просто открыл его с помощью толстой отвертки. Верхний ящик был пуст, если не считать нескольких спортивных страниц, вырванных из «Цинциннати Инкуайер», и старого, с загнувшимися углами экземпляра журнала «Хастлер». В нижнем ящике Каллахэна ждал сюрприз. Он был практически до верху забит оружием — револьверы, пистолеты, один тупоносый автомат, десяток коробок с патронами и даже три ручные гранаты. Целую минуту Бен смотрел на этот тайный арсенал, и здравомыслящая часть его «я» вопила о том, что он по уши вляпался черт знает во что, отсюда надо выбираться как можно быстрее и бежать как можно дальше.

Вероятно, анонимный звонок в полицию про оружие и террористов будет иметь отклик. Может, кто-нибудь из друзей Бена в чикагской полиции подскажет ему, что делать дальше. Но ни одно из этих действий не даст ответа на вопрос, все еще остающийся без ответа: есть ли какая-то связь между этим фургоном и противозаконным изъятием костного мозга или с чем-нибудь еще, способным заинтересовать Элис Густафсон.

Бен снова погасил фонарик и посмотрел сквозь окна офиса вниз на массивный силуэт фургона. Предположим, думал он, что дверь фургона заперта. Есть ли возможность попасть внутрь? Вполне вероятно, что там стоит какое-нибудь сигнальное устройство. Наверное, будет лучше сейчас уйти и вернуться с кем-нибудь, кто разбирается в этих штучках. Бен вспомнил о двоих ребятах, которые как он знал, имели большой опыт и могли ему помочь.

Приняв такое решение, он повернулся и уже хотел покинуть офис, когда на глаза ему попался широкий ящик письменного стола. Бен машинально выдвинул его и осветил фонариком содержимое — несколько счетов за ремонт фургона и какие-то черно-белые распечатки из Интернета. Перебирая счета, он заметил в глубине ящика каталожную карточку, к которой была приколота небольшая — три на три дюйма — цветная фотография, немного смазанная, но абсолютно узнаваемая.

У Бена перехватило дыхание.

Сходство лица на фотографии с первым комплектом портретных эскизов мадам Сони не вызывало сомнений. Из месива переломанных костей и разорванных тканей она воссоздала с поразительной точностью лицо человека. На карточке твердым мужским почерком было написано: Лонни Даркин, маленькая ферма, Пагсли-хилл-роуд, Конгда, штат Айдахо.

Бен невесело усмехнулся. После многих дней и стольких миль пути человек, которого он называл Гленном, обрел настоящее имя и адрес. Теперь горькую правду предстояло узнать и семье в Айдахо.

Бен сунул карточку и фотографию в карман и вышел из офиса. Спустившись по лестнице, он секунду колебался, потом подошел к фургону и остановился в темноте перед дверью, размышляя. Он нашел то, за чем приходил, говорило его здравомыслящее «я», так зачем торопить события? Но, с другой стороны, возражала более авантюрная часть его «я», даже если и сработает сигнализация, он сможет выскочить из гаража и добежать до своей машины раньше, чем кто-нибудь успеет сообразить, в чем дело.

Бен чуть приоткрыл дверь, поставил около нее свою сумку, подошел к «эдвенчеру» и осторожно взялся за ручку. Дверь открылась, но не так, как он ожидал. От сильного удара ногой изнутри она распахнулась, ударив Бена в лицо, чуть не выбив из него дух, и отбросила на пол. На мгновение ослепнув от света внутри фургона, Бен смог лишь различить силуэт мужчины, чьи плечи едва помещались в дверном проеме.

—     Ты оказалась права! — сказал мужчина кому-то внутри фургона. — Тут и в самом деле кто-то есть.

Смеясь, мужчина спрыгнул с лестницы и в тот же самый момент, хотя и был босиком, нанес Бену два сокрушительных удара ногой — один в грудь, второй в челюсть. Каллахэн, который уже встал на колени, отлетел к полке с красками, и банки с грохотом посыпались на бетон. Оглушенный, Бен откатился в сторону и едва успел разглядеть, что мужчина одет в шорты и черную футболку, а светлые волосы доставали ему до плеч. В следующую секунду новый удар пришелся ему в бок, отозвавшись болью в ребрах. Бен был уверен, что слышал, как хрустнула кость.

Боль в груди казалась невыносимой, кровь из разбитого носа залила рот и проникла в горло. Бен лихорадочно пытался отыскать помутневшим взором хоть какое-нибудь орудие или придумать убедительную историю, подходящую к обстоятельствам и способную хотя бы остановить избиение. Тут ему под руку попался баллончик с краской, крышка с которого, очевидно, соскочила.

— Конни, черт бы тебя побрал, вылезай сюда и выключи свет! — заорал блондин, нагибаясь, хватая Бена за отвороты куртки и поднимая его, как куклу

Молясь, чтобы в баллончике оказалась краска и головка распылителя смотрела в нужном направлении, Бен, которого все еще тянули куда-то вверх, сумел развернуть руку, поднес баллончик к лицу своего обидчика и нажал на распылитель. Струя темной краски ударила с расстояния в шесть дюймов и мгновенно залила глаза нападавшего. Громко выругавшись, он отскочил назад, тщетно стараясь стереть краску руками. Когда громила свалился на ступеньки фургона, Бен уже был у двери.

— Боже, Винсент! — раздался женский крик, а Бен, прижимая к себе драгоценную сумку, выскочил в переулок и, превозмогая боль, бросился на Лавровую улицу.

ГЛАВА 10

Боги не различают свойств того или иного человека.

Платон, «Государство», кн. X

Первым, что услышал Джо Энсон, придя в себя, было постоянное шипение респиратора, мягко качавшего воздух в его изуродованные болезнью легкие. Вторым — мерное гудение реактивного двигателя. Они летели на восток, за четыре с лишним тысячи миль от Камеруна в индийский город Амритсар, где его уже ждала бригада хирургов. Многолетняя изнурительная борьба, которую вел Энсон буквально за каждый вдох, должна была скоро закончиться.

Он знал, что в его горло вставлена эндотрахеальная трубка, но данный факт не сильно его заботил. Наверное, это благодаря лекарствам, думал он, какой-то наркотик, успокаивающее, плюс несколько капель блокиратора памяти... Психофармакология все больше и больше становилась похожей на «умные бомбы» военных — она с такой же точностью находила свои цели в мозгу. Но каким бы ни являлся этот коктейль из медикаментов, он действовал. Джо совершенно не испытывал чувства удушья, на которое так часто жаловались пациенты после интубации.

Сейчас он ощущал только облегчение и печаль. Облегчение от того, что испытание легочным фиброзом подходит к концу, а печаль, поскольку для этого потребовалась смерть другого человека.

Потом постепенно Джо понял, что рядом с его носилками сидит Элизабет Сен-Пьер и держит его за руку. Он немного повернул голову и кивнул в знак того, что понимает происходящее. Выражение лица Элизабет казалось таким спокойным и умиротворенным, какого Джо никогда не видел.

—Привет, Джозеф! — тихо сказала она по-французски, а потом продолжила на английском, который сейчас Джозефу было легче понимать. — Я немного уменьшила дозу снотворного, чтобы вы могли проснуться и узнать, что все в порядке. В самом деле, все идет отлично. Мы уже пролетели больше половины пути, еще до нашего прибытия там все подготовят. Хирурги, которые будут пересаживать вам легкие, — лучшие в мире. Вы меня понимаете?

Энсон кивнул и жестом показал, что хочет что-то написать.

—О, конечно! — воскликнула Элизабет. — Я совсем забыла! У меня же здесь есть бумага.

Она протянула Энсону фанерную подставку и ручку.

«Вы узнали что-нибудь о человеке, который скоро спасет мою жизнь?» — написал он.

—Не больше того, что уже знаем. Ему... было тридцать девять. Примерно неделю назад у него произошел разрыв мозгового сосуда. Кровоизлияние оказалось очень обширным, и ему ничем нельзя было помочь. Врачи в центральной больнице Амритсара констатировали смерть мозга. До изъятия сердца, легких, роговицы глаз, печени, поджелудочной железы и костных тканей жизненные функции его органов обеспечивает аппарат. Благодаря этому человеку удастся спасти несколько жизней, в том числе вашу.

«У него есть семья?»

—У него есть жена. Это она дала разрешение и даже просила о пересадке его органов.

«Дети?»

—Не знаю, но постараюсь выяснить.

«Хорошо. Я хотел бы что-нибудь сделать для его семьи».

—Всему свое время, Джозеф. Если они примут нашу благодарность в материальной форме, то, уверена, будут удовлетворены компенсацией.

«Я хотел бы встретиться с вдовой моего спасителя».

—Если это возможно, я организую встречу. А сейчас, пожалуйста, отдыхайте.

«Подождите».

-Да?

«Сару известили?»

—Еще нет.

«Свяжитесь с ней до того, как начнется операция. Передайте ей, что я люблю ее».

—Я обязательно разыщу ее и все передам.

«Я боюсь умереть, не завершив работу».

—Чепуха, Джозеф! Вы уже однажды чуть не умерли. По правде говоря, если вы помните, у вас остановилось дыхание. Но вы будете жить! У нас превосходная совместимость тканей, Джозеф, — по всем двенадцати пунктам. Таких шансов один на миллион. Да нет, учитывая вашу редкую структуру белков и группу крови — один на десять миллионов. Вы не умрете.

«Я не умру», — написал он.

—Отдыхайте, Джозеф. Пусть вам приснится жизнь, где воздух свежий, чистый и такой богатый кислородом, какой бывает только в джунглях, и где вы можете вдыхать его, сколько вам угодно.

Элизабет убрала фанерку и осторожно поцеловала Энсона в лоб. Потом он увидел, как она вводит какое-то лекарство в капельницу, и через считаные секунды его мягко накрыла теплая волна безмятежности.

* * *

Открыв глаза, Энсон увидел над головой огромное яркое блюдце операционной лампы. В воздухе чувствовался запах дезинфицирующих средста. В помещении было прохладно, и он невольно вздрогнул.

—     Доктор Энсон, — раздался мягкий уверенный голос, говоривший по-английски с характерным индийским акцентом, — я доктор Санджай Хандури. Ваше новое легкое здесь, и мы готовы поставить его на место. За очень короткое время объем вашего нового легкого увеличится так, что ваш организм сможет функционировать как с двумя легкими. Уверяю вас, доктор Энсон, что я хорошо проведу эту операцию, очень хорошо. Если бы такая же операция предстояла мне, то я бы очень жалел, что ее буду делать не я. — Доктор Хандури звонко рассмеялся. — Значит так, доктор Энсон, вы закрываете глаза и мысленно начинаете вместе со мной отсчитывать от десяти в обратную сторону. Когда вы проснетесь, то будете уже новым человеком. Готовы? Десять... девять... восемь...

ГЛАВА 11

Бог в тех из вас, кто способен командовать, примешал при рождении золота... в помощников их — серебра... железа же и меди — в земледельцев и разных ремесленников.

Платон, «Государство», кн. III

—     Куда мы едем?

—     Вы сказали «Интер-Континенталь». По этой дороге быстрее.

—     Я не хочу быстрее, я хочу обратно на шоссе.

—     Вы очень красивая женщина.

— Возвращайтесь сейчас же на шоссе!

— Очень красивая.

Машина едет быстрее. Вокруг сплошные трущобы.

Уличные фонари разбиты. Окна многих домов заколочены. На улицах почти никого.

С каждой секундой мне становится страшнее. Я пытаюсь рассмотреть табличку с именем шофера, но слишком темно. Происходит что-то ужасное. Что-то страшное. Есть ли у меня хоть какое-то оружие? Что я могу сделать?

— Черт возьми! Вернитесь на шоссе!

— Посетителям дома любви вы понравитесь. Вы там будете счастливы... Очень счастливы... Очень счастливы...

Мне никогда не было так страшно. Я слышала, что женщин похищали, приучали к наркотикам и отправляли в бордели. Я знаю, что женщины бесследно исчезали, и никто о них больше не слышал. Все вокруг расплывается, потом снова становится четким, пейзаж меняется каждую секунду. Нужно выскочить. Неважно, как быстро мы едем, мне надо выбраться из этой машины и бежать. Я могу выскочить и не сломать ноги. Я могу бежать быстрее этих ублюдков... быстрее всех. Я не стану проституткой, сидящей на игле. Никогда. Лучше я убью себя. Мой паспорт. Мне нужны паспорт и бумажник. Я достаю их из сумки и кладу в карман куртки.

Возьмите деньги! Я дам вам денег, только выпустите меня отсюда. Три тысячи рейсов. У меня есть три тысячи рейсов. Отпустите меня!

Я берусь за ручку, готовлюсь выскочить на скорости сорок миль в час из машины и шлепнуться на асфальт. Я не успеваю, машина со скрежетом останавливается, меня отбрасывает на спинку переднего сиденья. Что случилось? Опять все вокруг плывет, движение невозможно разглядеть. Дверь внезапно распахивается. Крупный мужчина хватает меня за руку. Я пытаюсь сопротивляться, но он очень силен. Лицо его закрыто черным чулком. Я хочу сорвать маску, но второй хватает меня за другую руку. Его лицо тоже скрыто. От него ужасно пахнет рыбой и чесноком. В его руке появляется шприц. Первый верзила еще сильнее стискивает мою руку. Нет! Пожалуйста, не надо! Нет!

Игла впивается в основание шеи. Я кричу, но крика не слышно. Это, наверное, героин. Такое не может происходить со мной. Машина срывается с места, из под колес летят камни и грязь. Я чувствую слабость. Пытаюсь собраться с мыслями и понять, что происходит, но от этого усилия мне становится еще хуже. Наркотик не может подействовать так быстро. Не поддавайся! Борись! Бей ногами, царапайся, пытайся укусить, но только не сдавайся! Не сдавайся!

Они держат меня за руки и волокут лицом вниз по грязному переулку. Я чувствую запах отходов. Я изо всех сил брыкаюсь и выкручиваюсь, и вдруг правая рука оказывается свободной. Тот, кто поменьше, слева от меня, его пах всего в нескольких дюймах. Что было сил бью его, он кричит и падает. Я на ногах, хватаю ртом воздух, меня душит страх и злость. Чертовы звери!

Бежать! Бежать, пока наркотик не подействовал. Верзила движется на меня. Я бью его кулаком в лицо, он падает. Бежать! Бежать! Путь один — по переулку.

Вокруг дома — одно-двух-трехэтажные. Деталей не разобрать, но впереди я ясно вижу мигающий свет. Все опять плывет... Все происходит как будто не со мной...

—     У меня пистолет. Стой или я буду стрелять!

Страх придает мне силы. Я лучше умру, но не сдамся. Не думать про пистолет, бежать! Бежать!

Тело повинуется мне. Я бегу... Бегу изо всех сил.

О боже! Переулок загорожен! Гора каких-то коробок, ящиков, бочек, мусора... и забор! Я могу перелезть через него! Я заберусь наверх по мусору и перемахну через забор. Я должна!

Сзади слышен выстрел. Боли нет, значит я не ранена. Я сумею! Ногу через забор... Ну вот, почти... Еще выстрел. Боль обжигает правую сторону спины. Господи! Меня ранили. Нет! Не может быть...

—     Доктор Санторо, кажется она приходит в себя!

«Еще один выстрел. Снова боль. Нет! Я не хочу умирать!»

—     Она очнулась!

Слова женщины, произнесенные по-португальски, проникли в сознание Натали, вытеснив страшные видения переулка.

«Это, кажется, происходит на самом деле... Я, видимо, жива».

—     Мисс, очнитесь! Вы слышите? Просто кивните, если слышите меня. Хорошо? Не надо открывать глаза, они закрыты повязкой!

Натали понимала речь женщины, но говорить не могла, и просто пошевелила головой.

—     Доктор Санторо, она нас слышит!

—     Отлично. Наша голубка расправляет крылышки! — голос мужчины был низким и успокаивающим. — Скоро мы разгадаем эту тайну. Выключите свет, я сниму ей повязку с глаз. Мисс, вы меня слышите? Сожмите мою руку, если слышите.

—     Я... я... американка, — Натали смогла произнести это хриплым сдавленным голосом по-португальски. — Я... не очень хорошо... говорю... по-португальски!

Она была очень слаба, голова кружилась, но постепенно сознание возвращалось к ней. В висках стучало, глаза резало. Запах изопропилового спирта и дезинфицирующих средств был, безусловно, больничным, это подтверждалось и ощущением «больничности» простыни под руками. Потом Натали почувствовала кислородную трубочку в носу. Новая реальность постепенно вытесняла слишком яркие воспоминания о нападении в переулке, о почти удавшемся побеге и о выстрелах в спину.

—     Ну, ваш португальский совсем неплох, — сказал мужской голос по-английски, хотя и есть заметный акцент, — но я постараюсь вам помочь. Я доктор Хавьер Санторо. Вы в больнице святой Терезы в Рио-де-Жанейро. Вы здесь уже несколько дней. Мы сейчас выключим свет, и я сниму с ваших глаз повязку. Но потом я ее вам снова повяжу. У вас повреждена роговица, правая немного сильнее левой. Лекарство действует хорошо, но не очень быстро. Когда я уберу тампоны, открывайте глаза медленно, чтобы они успели привыкнуть к свету. Если будут очень неприятные ощущения, закройте глаза, и я снова наложу тампоны.

Повязку осторожно сняли, но Натали не торопилась открывать глаза. С минуту она пыталась ощутить свои руки и ноги. Суставы болели, но, похоже, действовали. Паралича нет. Чуть ниже живота рука наткнулась на трубку катетера, и это подтвердило слова доктора о том, что она здесь лежит уже несколько дней. Натали осторожно открыла глаза. Комната была скупо освещена светом неоновых ламп из коридора, видимых через окно над дверью. Свет резал глаза, но предметы быстро обрели форму. Из левой руки торчала игла капельницы. Рядом с дверью висело резное распятие. На трех стенах окон не было.

Доктор Хавьер Санторо сквозь очки в проволочной оправе ласково смотрел на нее. У него было умное, узкое и длинное лицо с крупным носом. Натали он показался довольно высоким.

—     Я... в меня стреляли, — сказала она. — Как я сейчас?

—     Давайте-ка я помогу вам немного приподняться.

Санторо подтянул Натали к изголовью кровати, а потом помог принять полусидячее положение.

—     Я студентка, медик... выпускной курс в Бостоне... Меня зовут Натали Рейес... Я ехала на такси из аэропорта... в переулке меня... Со мной все в порядке?

Санторо глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

—     Вас нашли в переулке в одних... трусиках, мисс Рейес. На вас не было даже лифчика. Вы правы, вас дважды ранили в спину, в правую сторону. Мы полагаем, что вы пролежали под кучей мусора без сознания двое суток. Вы потеряли много крови. Сейчас в Бразилии середина зимы, и температура ночью падает ниже десяти градусов по Цельсию. Еще не мороз, но достаточно холодно.

—     Когда я сюда попала?

Санторо посмотрел на табличку, прикрепленную к кровати.

— Восемнадцатого.

— Я прилетела пятнадцатого... на меня напали по дороге из аэропорта... значит, три дня... какое сегодня число?

— Двадцать седьмое, среда. Все это время вы находились в коме, это из-за долгого пребывания на холоде, от шока и воспаления. Мы не знали, кто вы.

— Никто не звонил в полицию? Меня разыскивали?

— Насколько я знаю, нет. Полиция приезжала сюда, они сказали, что им нужно будет с вами поговорить.

— Мне трудно дышать.

Санторо взял Натали за руку.

— Это вполне понятно, — начал он, — но обещаю, что со временем вам станет лучше.

— Со временем?

Санторо заколебался.

— Вы были в тяжелом состоянии, когда попали сюда, — сказал он наконец, — организм сильно обезвожен, да еще и шок. От ранений и внутреннего кровоизлияния произошло полное спадение вашего правого легкого, инфекция угрожала вашей жизни... Мне очень жаль говорить вам об этом, но ваши жизненные показатели ухудшались, и мы приняли решение удалить легкое, чтобы снасти вам жизнь.

— Удалить?!

Натали почувствовала приступ тошноты. Она часто задышала, в горле появилась горечь.

«Мое легкое!»

— У нас не оставалось выбора, — ответил Санторо.

— Нет, этого не может быть!

— Но я должен сказать, что к сегодняшнему дню ваше состояние заметно улучшилось.

— Я была спортсменкой, — сумела выдавить Натали, — бегуньей...

«Пожалуйста, пусть это окажется сном!»

В голове пронеслась картина, как она ковыляет по улице с палкой... «Мое легкое!» Она навсегда останется инвалидом, никогда не сможет бегать, всегда будет страдать одышкой... Натали попробовала упрекнуть себя в том, что не оценила старания этих людей, которые спасли ей жизнь, но единственное, о чем она могла сейчас думать, это о том, что привычная жизнь кончилась.

—Были спортсменкой, — повторил Санторо. — Что ж, это многое объясняет. У вас сильный организм. Я понимаю, это для вас огромное потрясение, но хирург, который делал вам операцию, мисс Рейес, уверен, что вы снова сможете бегать. Со временем ваше левое легкое разрастется и компенсирует дыхательную способность из-за отсутствия правого.

—О боже, я не могу в этом поверить!

—Может быть, вы хотите, чтобы мы сообщили вашим близким?

—О да, конечно! Моя семья, наверное, очень волнуется. Доктор Санторо, простите, что не поблагодарила вас и весь персонал за то, что вы спасли мне жизнь. Просто я пока не могу поверить в то, что случилось.

—В такой ситуации это вполне нормальная реакция, поверьте мне. Но ваша жизнь не изменится настолько, насколько вы предполагаете.

—Я... я очень надеюсь на это. Благодарю вас!

—Когда вы будете чувствовать себя лучше, мы обсудим некоторые наши больничные дела. Несколько дней вы были в палате интенсивной терапии, а потом, поскольку сейчас больница заполнена до отказа, вас перевели в соседний корпус, который мы называем пристройкой, хотя он и не соединяется с главным корпусом. Сестра Эштелла запишет необходимые данные для наших документов и счетов.

—У меня есть страховка, которая должна покрыть все расходы... Я смогу узнать номер своего полиса, когда позвоню домой.

—Мы здесь, в больнице святой Терезы, много занимаемся благотворительностью, но конечно же, приветствуем, если пациенты в состоянии оплатить счета. Тут, в пристройке, у нас есть небольшой зал для реабилитации, и я считаю, что вы как можно скорее должны встать на беговую дорожку или сесть на велотренажер.

Натали вспомнила долгие часы, проведенные в кабинете физиотерапии, когда разрабатывала свое поврежденное сухожилие. Будет ли и в этот раз так же трудно? Конечно, после такой травмы чудес ждать не приходится, но пока Натали не могла всерьез думать о далеком будущем. Сначала временное исключение из колледжа, а теперь еще и это... Неужели такое могло случиться?!

—Как насчет телефона? — спросила она.

—Разумеется. Я скажу Эгателле, чтобы она позаботилась об этом.

—Вы не могли бы подождать? Я хочу позвонить своему профессору, доктору Дугласу Беренджеру... Может, вы поговорите с ним?

—Кардиохирург из Бостона?

—Да. Вы его знаете?

—Я знаю про него. Он считается одним из лучших специалистов в своей области.

—Я работаю у него в лаборатории.

Натали не хотела вдаваться в подробности причин своей злосчастной поездки в Бразилию. Ей хотелось лишь поскорее вернуться домой.

—Вы, вероятно, очень хорошая ученица профессора, — сказал Санторо. — Подождите, сейчас мы найдем телефон. Кстати, полиция просила сообщить им, если... когда вы придете в себя. Им нужно будет ваше заявление... А я должен снова положить вам на глаза тампоны.

—Но я не чувствую боли.

—Мы применили обезболивающее.

—Я, конечно, расскажу полиции все, что вспомню, но, боюсь, этого будет недостаточно.

—Наша полиция действует весьма эффективно, хотя часто, путешествуя, мы слышим совсем другое.

—Даже если и так, — ответила Натали, — я сомневаюсь, что им удастся раскрыть это дело.

* * *

«Я берусь за ручку, готовлюсь выскочить из машины на скорости сорок миль в час и шлепнуться на асфальт. Я не успеваю, машина со скрежетом останавливается, меня отбрасывает на спинку переднего сиденья. Что случилось? Опять все вокруг плывет, движение невозможно разглядеть. Дверь внезапно распахивается. Крупный мужчина хватает меня за руку. Я пытаюсь сопротивляться, но он очень силен. Лицо его закрыто черным чулком. Я хочу сорвать маску, но второй хватает меня за другую руку. Его лицо тоже скрыто. В его руке появляется шприц. Нет! Пожалуйста, не надо! Нет!»

Как и прежде, Натали одновременно чувствовала себя и участницей, и очевидицей тех событий, которые так резко изменили ее жизнь. Она была пленницей собственной памяти, наблюдая и ощущая одновременно и внутри, и снаружи, но не имея сил покинуть место действия или изменить исход. Голос водителя, как и прежде, звучал ясно и четко, а его внешность казалась какой-то расплывчатой. Она не узнала бы этого человека, даже если бы столкнулась с ним лицом к лицу, но если бы он произнес хоть слово, Натали бы опознала его.

...Переулок загорожен мусором, картонными коробками... и забором!

Упрямая пленница, Натали снова убегала от своих преследователей, лезла по мусору и коробкам наверх, слышала сзади выстрелы, чувствовала боль и проваливалась в темноту. Потом, как это уже не раз случалось, в страшные воспоминания вклинивался голос. На этот раз голос был знакомым.

—     Нат, это я, Дуг. Ты меня слышишь?

—     Слава богу! Слава богу, вы здесь!

—     Мы в аэропорту, Нат, вылетаем домой. Они дали тебе какое-то успокоительное на время поездки, и мы приехали сюда на «скорой помощи». Все будет в порядке.

—     Сколько... Сколько времени прошло с тех пор, как я вам позвонила?

—     Меньше суток. Я прилетел на специальном санитарном рейсе. Колледж согласился заплатить за все, на что не хватит твоей страховки.

—     Спасибо... Спасибо вам! Это все так ужасно...

—     Я знаю, Нат, знаю. Но ты жива, мозги в порядке, и поверь мне, что твой организм гораздо сильнее, чем ты думаешь. Кстати, со мной прилетела Эмили Троттер анестезиолог, она ждет нас в самолете. И Терри тоже здесь.

—     Меня ничто не могло удержать, Нат, — голос Терри был таким знакомым и спокойным! — Мы доставим тебя домой в лучшем виде. Я всем рассказывал, как ты убежала от этих школьных звезд на дорожке, так что теперь мне нужны твои новые подвиги.

Он погладил ее по голове и сжал ей руку.

—     Нат, нам всем очень жаль, что так получилось, — произнес Беренджер. — Мы очень за тебя переживаем.

—     Полицейский, который ко мне приходил... он сказал, что никто не звонил.

—     Глупости! Я даже нашел в Бостоне одного родом из Бразилии, так он сам сюда звонил.

—     Тот, что приходил... он все время порывался уйти... Было похоже, что ему на все плевать...

—     Мы звонили много раз!

—     Спасибо!

—     Доктор Санторо сказал, что ты крепкая девочка и быстро поправляешься. Он назвал это чудом. Он заверил, что твое левое легкое работает превосходно и вообще весь организм хорошо компенсирует потерю правого.

—     Мои глаза...

—     Я говорил с офтальмологом. Тебе положили тампоны, потому что роговица пострадала от холода там, в переулке. Он объяснил, что если не будет неприятных ощущений, то в самолете тампоны можно будет убрать. А прилетим домой — покажем тебя нашим специалистам.

Натали почувствовала движение, и через несколько минут ее уже вносили в самолет. Тампоны сняли, и она увидела Беренджера со стетоскопом, который слушал ее дыхание.

—Все идет хорошо, — сказал он.

Натали подняла руку и прикоснулась к его лицу.

—Я так и не сделала наш доклад.

—Ничего страшного, сделаешь на следующий год.

—Посмотрим. Где будет следующая конференция?

Беренджер улыбнулся.

—В Париже, — сказал он. — Теперь отдыхай. Все будет хорошо.

* * *

Как всегда, телефонное совещание совета проходило во вторник, ровно в полдень по Гринвичу.

—Лаэрт присутствует.

—Симонидис на связи.

—Фемистокл, привет из Австралии.

—Главкон.

—Полемарх.

—Призываю к порядку, — провозгласил Лаэрт. — У меня новость от Аспазии. Операция пациенту Э завершилась благополучно. Совместимость тканей — двенадцать из двенадцати, поэтому понадобится минимум лекарств, если вообще понадобится. Аспазия ожидает, что Э сможет вернуться к работе через две недели. Прогноз весьма благоприятный.

—Отличная работа.

—Прекрасно.

—Что с другими случаями?

—Говорит Полемарх. Давайте начнем с меня. На следующую неделю у нас запланированы две пересадки почек, одна печени и одна сердца. Все реципиенты сертифицированы нашей службой, и все необходимые приготовления — транспортные и финансовые — выполнены. В случае с почками — обе пересаживаются одному реципиенту. При трансплантации печени будет пересажен максимально анатомически возможный сегмент органа.

Сначала о почках: первый донор — двадцатисемилетний рабочий из штата Миссисипи, США.

— Одобрено, — ответили в унисон пять голосов.

— Второй — сорокалетняя владелица ресторана из Торонто, Канада.

— Какого ресторана?

— Китайского.

— Одобрено, — снова сказали все и засмеялись.

— Печень — тридцатипятилетний учитель из Уэльса.

— Говорит Главкон. Кажется, мы договаривались — никаких учителей. Есть другие варианты?

— Насколько я знаю, нет, — ответил Полемар, — но я могу еще раз проверить. Имеется совместимость по двенадцати пунктам для Л, тридцать первого номера в вашем списке. Как вы знаете, он один из самых богатых людей в Великобритании. Не знаю, сколько он согласился заплатить за процедуру, но, предполагая, как ведет переговоры Ксеркс, полагаю, что сумма будет значительной.

— В таком случае, — сказал Главкон, — одобряю, но давайте не будем создавать из этого прецедент.

— Одобрено, — отозвались остальные.

ГЛАВА 12

Государство... создает наши потребности.

Платон, «Государство», кн. II

Алтея Саттерфилд суетилась на маленькой кухне Бена, насколько ей позволял возраст.

— Не хотите ли к чаю лимона, мистер Каллахэн? У вас в холодильнике нет лимона, но у меня, к счастью, есть!

Бена впечатлила тактичность, с которой его соседка не упомянула об остальных продуктах, которые тоже отсутствовали в его холодильнике. Прошло три дня с тех пор, как он вернулся из Цинциннати, и восьмидесятилетняя соседка восприняла его синяки под глазами и распухший нос как сигнал к действию. «Всего лишь трещина у основания, — сказал доктор Бэнкс. — Ничего делать не надо, просто постарайтесь, чтобы вас больше не били в эти места». По правде говоря, Бен был благодарен старушке за заботу, хотя иногда она бывала немного навязчивой. Головная боль, которая, по мнению Бэнкса, являлась следствием сотрясения мозга, ослабла с восьми баллов до терпимых четырех и беспокоила его уже не постоянно, а лишь тогда, когда Бен шевелил головой. Он никогда не отличался мужеством, когда речь заходила о любом виде боли, и сейчас ее различные проявления доставляли ему массу неудобств, равно как и чувство досады от временного безделья. Оставалось еще несколько дел, которые он должен был и хотел завершить.

—     Спасибо, миссис Саттерфилд, я выпью простой чай. Я очень ценю вашу помощь и даже не знаю, как смогу вас отблагодарить.

—     Пустяки, дорогой! Вот доживете до моих лет, тогда сами почувствуете, что значит быть кому-нибудь нужным.

«Ну это вряд ли», — подумал Бен.

Донкихотство Элис Густафсон, трудная неделя во Флориде, удивительное знакомство с мадам Соней, неожиданная помощь Скайлера Гейнса, запоминающаяся встреча на Лавровой улице и наконец идентификация Лонни Даркина — все это по отдельности наносило заметные царапины на защитную оболочку отрешенности и безразличия, но Беи Каллахэн все еще считал эти царапины несущественными. Он сделал то, для чего его нанимали, и планировал ненадолго забиться в свою берлогу до следующего заказа. Но до этого нужно было покончить с одним незавершенным делом, касавшимся семьи из Конде в штате Айдахо.

—     Вы знаете, миссис Саттерфилд, — сказал он. — Я позволю себе попросить вас еще об одном одолжении.

—     Конечно, дорогой!

—     Мне снова надо будет уехать, и я хочу, чтобы вы кормили Пинкуса и поливали... э... я хотел сказать — кормили и поили Пинкуса.

—Простите, мистер Каллахэн, но, по-моему, вы не в том состоянии, чтобы куда-нибудь отправляться.

—Возможно, вы правы, но мне все равно надо уехать.

С постоянной колющей болью в боку, усиливавшейся при малейшем движении, Бен еще как-то мог справиться. Но головная боль делала, по крайней мере сегодня, поездку в Айдахо невозможной. После того как он вернулся домой, проведя шесть часов с доктором Бэнксом и рентгенологом, его навестила добрейшая Элис Густафсон с букетом полевых цветов. За чаем с печеньем, о котором позаботилась миссис Алтея Саттерфилд, он рассказал доктору все подробности своей находки и последующей битвы в гараже на Лавровой улице.

—Я знала это! — воскликнула Элис, когда Бен завершил рассказ. — Я знала, что та женщина из штата Мэн говорила правду. Такие вещи чувствуешь сразу. — На ее лице появилось странное сочетание радости от доказанной правоты и суровой решительности. — Меня очень беспокоит оружие, — продолжала она, — хотя меня это не удивило. Там, где речь идет о незаконной торговле органами, крутятся огромные деньги. И многие из вовлеченных в этот бизнес не просто гангстеры.

—Большинство гангстеров, которых я знаю, позавидовали бы арсеналу в гараже.

—Трудно даже представить себе, о каких деньгах идет речь. В некоторых странах тот, кто отправляется за границу, чтобы ему нелегально пересадили почку, получает компенсацию от министерства здравоохранения до ста тысяч долларов! В конечном счете это оказывается гораздо выгоднее, чем оплачивать диализ[28] и другие медицинские расходы, да еще и сокращает список ожидающих трансплантации, что тоже экономит средства.

—Я думаю, что те, кому нужен для пересадки костный мозг, находятся в еще более тяжелой ситуации.

—     Совершенно верно. Процедура пересадки костного мозга — это всегда вопрос жизни и смерти. И при этой операции гораздо важнее, чем при пересадке других органов, максимально возможная совместимость тканей донора и реципиента. Не удивлюсь, если окажется, что эти люди занимаются только костным мозгом.

—     Я тоже. Но чем бы они ни занимались, оружие, что я видел в гараже, говорит о том, что это серьезные ребята. Кстати, как вы думаете, почему эта парочка из фургона не убила Лонни и ту женщину из Мэна?

Густафсон пожала плечами.

—     Может, просто не хотели брать на себя убийство, — сказала она. — А может, они оставляют этих людей в живых на случай, если им снова потребуется провести подобную процедуру. Помните, женщина говорила, что у нее постоянно была повязка на глазах и ей кололи какие-то лекарства? Она запомнила очень мало подробностей того, что с ней случилось, поэтому и не потребовалось убивать ее.

—     А может, они специально выбирают таких людей, которым власти не поверят?

—     Теоретически это возможно. Но если люди из фургона знали, что делают, тогда, вероятнее всего, речь идет о полной совместимости тканей.

—     А сколько таких полных совместимостей существует для одного человека?

—     Полных — очень немного, особенно если у реципиента первая группа крови или присутствуют один-два редких вида белков в лейкоцитах.

Сначала Густафсон хотела сразу позвонить семье Лонни Даркина, но Бен настоял на том, чтобы съездить туда самому.

—     Я просто чувствую, что должен это сделать, — сказал он.

—     Вы не в том состоянии, чтобы куда-то ехать.

—     Буду в состоянии. Дайте мне три или четыре дня.

—     Откуда такой энтузиазм, мистер Каллахэн? У меня не так много денег осталось, чтобы заплатить вам.

— Дело не в деньгах, профессор. Это... я не знаю, как сказать, вроде как потребность завершить дело.

— Понимаю... Не стоит стесняться таких чувств, мистер Каллахэн. Многие из тех, кто нас поддерживает, обнаруживают, что чем больше они понимают происходящее, тем быстрее рассеивается их скептицизм. — Густафсон протянула Бену конверт. — Вы проделали отличную работу. Может быть, мы снова решим прибегнуть к вашим услугам. Что вы собираетесь делать с этим фургоном «Виннебаго» дальше?

— Я думаю, что тот парень из фургона, который меня... гм... стукнул, не знает точно — детектив я или обыкновенный грабитель, забравшийся к нему в гараж, — начал объяснять Бен. — Я уверен, что он даже не успел меня толком разглядеть, пока я не ослепил его краской, — там было совсем темно. Если же сейчас там появится полиция, то все станет ясно. Люди, которым принадлежит тот фургон, сразу сообразят, что к ним забрался вовсе не простой воришка.

— Но из-за них погиб Лонни Даркин. Если мы будем сидеть сложа руки и кто-то еще пострадает... или еще того хуже, я буду чувствовать себя виноватой в этом.

— Хорошо, я вас понял. — Бен немного подумал и предложил: — Я могу позвонить кое-кому, чтобы помогли разыскать частного детектива в Цинциннати, у которого есть связи с полицией. Он убедится, что фургон на месте, а потом туда нагрянут полицейские с ордером на обыск и найдут оружие или еще что-нибудь.

— Боюсь, что у нас не хватит денег, чтобы заплатить ему, — сказала Густафсон.

Бен вынул из конверта только что полученный чек от «Охраны органов».

— У меня есть, — улыбнулся он.

* * *

Превозмогая боль, Бен добрался, до офиса и через двадцать четыре часа разыскал в Цинциннати детектива, который согласился сделать то, о чем его просили за предложенную сумму. Детектива звали Эрн Делан, и много времени расследование у него не отняло.

—     Его нет, — сказал он, позвонив Бену через пару часов.

—     Фургона?

—     Его тоже, но я имел в виду гараж. Сгорел вчера до основания, головешки еще дымятся. Дом рядом тоже сгорел. Тушили три машины.

—     Полиция поняла, что это поджог?

—     И очень неумело совершенный, как они сказали. Очевидно, нашли канистру из-под бензина.

—     Выглядит немного подозрительно, — сказал Бен, раздумывая над тем, не означает ли подобная новость, что люди из фургона и те, с кем они связаны, догадались, что их посетил не грабитель, или же просто приняли меры предосторожности. Во всяком случае, теперь Бен понял, что, найдя фото Лонни Даркина, ему нужно было на цыпочках выйти из гаража и побыстрее уехать.

Даже сидя в безопасном салоне своего «рейнджровера», Бену не хватило бы всех обезболивающих таблеток в придорожных аптеках, чтобы проехать тысячу шестьсот миль от Чикаго до Коды в штате Айдахо. Городок лежал чуть севернее Сода-Спрингс, что в пятидесяти семи милях к юго-востоку от Покателло, в самой юго-восточной оконечности штата, откуда меньше ста миль до Вайоминга и Юты. Так что Каллахэн просто сел в самолет до Покателло, а прилетев, взял напрокат «шевроле-блейзер».

Деньги, полученные от «Охраны органов», таяли, как весенний снег, но неоплаченных счетов пока не имелось. «Пока» означало — до следующего визита почтальона. Возможно, вернувшись в Чикаго, ему придется дать какое-нибудь объявление в местных газетах, но в данный момент он находился там, где должен был, и делал то, что, по правде говоря, хотел.

Во время путешествия Бен размышлял над тем, почему изобретателя эластичного пояса для грудной клетки не удостоили Нобелевской премии. С головной болью он научился справляться, ноздри уже начали пропускать немного воздуха, но треснувшее ребро — это не шутки. Доктор Бэнкс уверял, что пострадало только одно ребро и смещения нет, но вот уже шесть дней Бен отказывался в это верить. Даже с чудесным поясом большинство движений отзывалось в болевом центре звуком «долбистерео», а без этого куска пластика дыхание давалось с трудом.

Но физическая боль не могла сравниться с эмоциональной тяжестью предстоящей встречи с отцом и матерью погибшего парня. Не испытывая желания внезапно появляться на маленькой ферме, Бен позвонил родителям Лонни Даркина из аэропорта в Покателло. Мать Лонни, Карен, не стала требовать от него сказать по телефону всю правду, но Бену стало ясно, что она уже все поняла. Они договорились о времени, когда встретятся с Беном, и рассказала, как добраться до их фермы. После этого, остановившись ненадолго передохнуть в Сода-Спрингс, приняв пару таблеток, получив номер в «Хупер-Спрингс В&В»[29] и полюбовавшись без особой радости на знаменитый гейзер в Хупер-Спрингс-парке, Бен свернул на шоссе № 34 и двинулся на север в Конда.

Сонный, мирный и очень маленький городок напомнил Бену Кертисвилл во Флориде, где жил на своей заправке Скайлер Гейнс. Бен старался представить, как громадный «эдвенчер» с Винсентом за рулем и Конни, восседающей на пассажирском сиденье, как на троне, рыщет по городу, словно большая голодная белая акула по коралловому рифу, вынюхивая Пагсли-хилл-роуд и человека, чьи клетки, как им стало известно, почти идеально совместимы с клетками другого, живущего за две с половиной тысячи миль отсюда.

Выполняя инструкции Карен Даркин, Бен свернул на пыльный проселок, разделявший два огромных пшеничных поля, и начал смотреть по сторонам, надеясь увидеть

Пагсли-хилл. Через пару миль поля уступили место загону для скота и конюшне, возле которой бродили несколько лошадей. Позади загона стоял большой красно-коричневый амбар, а неподалеку от него, на холме, — аккуратный двухэтажный белый дом. На деревянной арке над дорожкой висела табличка, утверждающая, что все это и есть маленькая ферма.

Карен Даркин и ее муж Рэй стояли на крыльце, напряженно глядя на Бена. Обоим было уже далеко за пятьдесят. Их честные обветренные лица говорили о годах тяжелой работы в своей нелегкой и непредсказуемой профессии. Рука Рэя была мозолистой, пожатие — крепким, но в глазах читалась нескрываемая печаль.

—     Лонни мертв? — спросил он, еще не успев войти в дом.

Бен кивнул.

—     Мне очень жаль, — с трудом произнес он.

Карен провела мужчин в светлую уютную кухню с ситцевыми занавесками и старым круглым столом из дуба, явно ручной работы. Бен задержался в дверях и почесал за ухом подошедшую хозяйскую собаку.

—     Это наш Джошуа, — объяснила Карен.

—     Хороший пес, — ответил Бен, оглядывая черно-белого питбуля.

—     Да, хороший. Это у нас второй, ему четыре года. Первый, Вуди, дожил до шестнадцати. Им обоим дал клички Лонни. Очень славный и очень преданный пес. Если бы Джошуа был в тот день с Лонни...

Она замолчала и поднесла к глазам платок.

В буфете в углу кухни на полке стояло несколько фотографий мальчика и одна — молодого мужчины. На всех, без сомнения, был изображен Лонни.

—Он всегда был очень хорошим мальчиком, — начала Карен, поставив на стол чашки с кофе и тарелку с печеньем. — Врачи говорили, что в утробе пуповина обмоталась вокруг его шеи и в мозг поступало недостаточно кислорода. Из-за этого у него и в школе не слишком хорошо получалось... Но Лонни очень любил животных, а все, кто работает на ферме, любили его.

Бен вспомнил объяснения мадам Сони, почему она сделала два комплекта рисунков. На одном Лонни был в точности, как выглядел на фотографии. Изображал ли второй комплект человека, которым Лонни Даркин мог бы стать? Эта мысль не давала покоя Бену, пока он пересказывал подробности гибели Лонни. Но Бен решил не показывать родителям снимки тела сына и рисунки мадам Сони, если только они об этом не попросят.

— Вот номера телефонов полиции в Форт-Пирсе и доктора Войцека, медэксперта. Они скажут, нужно вам опознавать Лонни лично или достаточно будет прислать им какую-нибудь вещь с отпечатками его пальцев и стоматологическую карту. Полиция штата здесь, в Айдахо, поможет вам, и похоронная контора, которую вы выберете, тоже должна посодействовать доставить тело домой.

— Я тебе говорил, Карен, — произнес Рэй с каменным выражением лица. — Я тебе говорил, что он мертв.

— Я даже рада, что он не мучался, — ответила жена. — Мистер Каллахэн, мы бы хотели узнать все о том, как наш сын оказался во Флориде и кто мог с ним такое сделать.

— Мне кажется, я примерно знаю, зачем и даже как, но вот кто это сделал и почему жертвой оказался именно Лонни, хотите верьте, хотите нет, и ответить на эти вопросы могу только с вашей помощью.

В течение следующего часа Бен, изредка перебиваемый Рэем и Карен, рассказал им почти все о том, как он оказался втянутым в это дело, начиная с первой встречи с Элис Густафсон и заканчивая решением отправиться в Конду и лично сообщить родителям Лонни печальную новость.

— Так вот откуда у вас эти синяки под глазами, — догадался Рэй, явно впечатленный услышанным.

— Хорошо, что вы не спросили об этом раньше. Вы, может, и не поверите, но думаю, тому парню досталось не меньше.

—Вы нам так и не объяснили, почему эти люди выбрали Лонни, — сказала Карен.

—Я и сам не знаю. Одно скажу — не может быть, чтобы они приехали сюда бог знает откуда за Лонни, не зная результатов типирования его тканей.

—Но откуда они могли их узнать?

—Единственным способом — по анализу крови.

—Но ему никогда не делали такого анализа!

—А вообще у него когда-нибудь брали кровь?

Рэй и Карен обменялись вопросительными взглядами.

—Два года назад, — вспомнила Карен.

—Когда у него появились эти приступы головокружения, — добавил Рэй. — Анализ сделали по требованию доктора Кристиансен.

—Думаете, он расскажет мне об этом? — спросил Бен.

—Она, — поправила Карен. — Этот доктор — женщина. Думаю, что расскажет, если я съезжу с вами в Сода- Спрингс.

—Можно позвонить ей сегодня?

—Почему бы нет? Она очень милый человек.

—Даже я к ней обращался, — тихо сказал Рэй.

—Надеюсь, когда я с ней поговорю, она согласится встретиться с вами и без нас. Я, конечно, не против прокатиться в Сода-Спрингс, если надо, но после вашего... рассказа... у нас будет много дел.

—О, конечно! Простите, что я так необдуманно...

—Пустяки! Вы хороший человек, мистер Каллахэн. Вряд ли вы что можете исправить, разве только докопаться до истины, а именно этим вы и занимаетесь.

Несколько минут все сидели молча. Бен смотрел на Даркинов, пытаясь оценить степень той пустоты, которая вдруг образовалась в их жизни. Может быть что-нибудь страшнее, чем гибель единственного ребенка? Глядя в их напряженные и потерянные лица, Бен ощутил и кое-что еще, что — как он теперь понял — накапливалось в нем все эти недели после первой встречи с Элис Густафсон. Он беспокоился. Он сочувствовал этой немолодой паре, которая потеряла сына. Он волновался за напуганную и высмеянную владелицу мотеля из штата Мэн, которую никогда не видел. Он хотел, чтобы справедливое наказание настигло безжалостного убийцу, который был, пусть и частично, повинен во всех этих муках и страдания.

—Значит, в Сода-Спрингс есть больница? — спросил наконец Бен.

—Да, Карибу Мемориал. И знаете, но о ней народ рассказывает ужасные вещи. Слава богу, нам не приходилось туда обращаться. Я хочу сказать...

Карен Даркин снова расплакалась.

Бен молча пытался допить кофе, борясь с внезапно появившимся в горле комом. Раньше он часто думал, что когда-нибудь будет отцом. По крайней мере, раза два или три точно. После развода, в захватившей его скуке и отстраненности от жизни Каллахэн редко задумывался об уходящем времени. Сейчас же, несмотря на горе хозяев, он вдруг поймал себя на мысли о том, каково это — иметь детей.

—Я остановился в гостинице в Сода-Спрингс, — сказал он. — Думаю, мне стоит сейчас вернуться, а завтра мы договорим.

—Нет-нет! — воскликнула Карен, беря себя в руки. — Все в порядке. Я сейчас позвоню доктору Кристиансен.

—Вы уверены, что именно в больнице Карибу Мемориал Лонни делали анализ крови?

—Думаю, да, — ответила Карен.

—Нет! — вмешался Рэй. — Там, около аптеки, открылась новая лаборатория. Я сам возил Лонни.

—Новая лаборатория?

—Верно! — подтвердил Рэй. — Такое новое здание. Оно открылось за полгода-год до того, как мы там были. Не помню, как она называется.

—И я тоже не помню, — сказала Карен. — Я сейчас позвоню доктору Кристиансен и узнаю, сможет ли она с вами встретиться, Бен. Она очень огорчится, узнав о... Лонни.

Он, хоть и редко виделся с ней, был одним из ее любимых пациентов.

Пока она звонила, Рэй и Бен сидели молча, глядя на чашки с кофе.

—     Все в порядке, Бен, — заверила Карен, закончив разговор. — Доктор ждет вас завтра утром в десять часов у себя в кабинете. У вас будет время, чтобы хорошо позавтракать и успеть посмотреть на гейзер в парке Хупер-Спрингс.

—     Я так и сделаю, — ответил Бен, вставая и пожимая хозяевам руки.

Он повернулся, снова потрепал Джошуа по холке и уже взялся было за ручку двери, когда Карен неожиданно воскликнула:

—     О, кстати, я вспомнила! Это лаборатория «Уайтстоун».

—     Прошу прощения? — не понял Бен.

—     Лаборатория, где делали анализ крови Лонни! Она называется «Уайтстоун». Думаю, что она принадлежит к сети лабораторий.

—     Наверное, самой большой в мире, — пробормотал Бен.

ГЛАВА 13

Можешь ли ты видеть чем-нибудь иным, кроме глаз?

Платон, «Государство», кн. I

Кровь была повсюду. Она била ключом из-под земли, растекалась по асфальту, заливала Бену лицо. Он редко запоминал сны, но, проснувшись в половине пятого утра в своем номере в гостинице, четко помнил, что беспокойная ночь была полна кошмарных эпизодов, которые связывались воедино окровавленным фургоном «Виннебаго». Иногда Бен сам вел этот фургон, иногда за рулем сидел Винсент — звероподобный обитатель исчезнувшего гаража на Лавровой улице. Дважды Бен просыпался в холодном поту но тут же забывал о его причине. Он шел в туалет, возвращался в постель, но только для того, чтобы снова погрузиться в кровавый кошмар.

Наконец усилием воли Бен прогнал видения, зажег настольную лампу и, положив рядом старый томик Тревиса Макги в обложке, попытался выжать хоть какой-нибудь смысл из своих мрачных сновидений. Почувствовав, что глаза опять слипаются, он встал, принял душ и вышел из гостиницы, чтобы прогуляться по еще спящему городу.

Проходя мимо закрытых магазинов, Бен на секунду остановился перед аптекой. «Если предположить, — подумал он, — что «Виннебаго эдвенчер» являлся транспортом, на котором доноров принудительно доставляли к нетерпеливо ожидающим их реципиентам, то сколь же велики масштабы этого бизнеса?»

Еще несколько шагов, и Бен оказался у скромного здания из красного кирпича с вывеской «Лаборатория Уайтстоун». В Чикаго, как он припомнил, такие лаборатории попадались чуть ли не на каждом углу. Некоторые из них, как например, та, которую Бену пришлось посетить пару лет назад, являлись всего лишь центрами для забора крови. Пробирки с анализами они отправляли курьером в региональную лабораторию, где и делалось большинство анализов. Чикагская лаборатория, где у него взяли кровь, находилась на первом этаже здания всего в пяти кварталах от офиса Бена. Он вспомнил, как доктор Бэнкс говорил о скорости, эффективности и надежности этих лабораторий, об их почти военной точности, которая помогла им из малоизвестного учреждения стать одной из самых крупных клинических лабораторий в мире.

Если верить указателю на западном въезде в город, в Сода-Спрингс проживало чуть больше тридцати трех тысяч человек. Похоже, этого лаборатории «Уайтстоун» хватало. В этот утренний час за окном, выходящим на улицу, было темно, но, вглядевшись, Бен увидел холл с несколькими крупными растениями в кадках. Полицейский автомобиль, проезжавший мимо, притормозил, и после беглого осмотра одинокого прохожего патрульный улыбнулся и помахал рукой. «Наверное, — подумал Бен, — кто-то из бдительных соседей позвонил и сообщил о странном незнакомце, не спеша прогуливающемся по Главной улице в предрассветных сумерках. Добро пожаловать в маленький город!»

До намеченной встречи надо было убить еще несколько часов. Бен вернулся в гостиницу, съел неожиданно приличный завтрак из двух яиц всмятку и домашнего рагу из мяса с кукурузой, а потом позвонил в свой офис в Чикаго и выслушал сообщение, записанное на автоответчик:

«Мистер Каллахэн, — говорил низкий мужской голос, — мне посоветовал обратиться к вам судья Калеб Джонсон. Он сказал, что вы лучший детектив в городе...»

«Если Джонсон знает, кто я такой, — подумал Бен, — то он куда круче детектив, чем я сам».

Голос продолжал рассказывать о своем деле — возможной супружеской неверности — и о том, что от результатов тайного расследования может зависеть судьба нескольких миллионов долларов. Каким бы ни был обычный тариф мистера Каллахэна на подобные услуги, голос обещал заплатить втрое больше, если его делом Бен займется немедленно.

Он быстро подсчитал и понял, что если дело будет сделано быстрее обычного, хотя на это не стоило слишком рассчитывать, у него окажется на руках сумма, в несколько раз превышающая ту, что была на чеке «Охраны органов», и ту, которую он почти потратил, не говоря уже о деньгах, не полученных от Катрин де Суси. Втрое больше... Густой бас представился Бену лестницей, выводящей наверх из глубокой дыры, в которой он пребывал. Он вспомнил припев из песенки Прайна:

Отче, прости неразумных деток...

«Как бы там ни было, но все оборачивается лучшим образом», — подумал Каллахэн.

* * *

Доктор Мэрилин Кристиансен, остеопат по основной специальности, оказалась симпатичной женщиной немного за сорок. Ее офис располагался в старом здании в викторианском стиле на восточной окраине городка. В противоположность вечно спешащему и суетящемуся доктору Бэнксу, она была собранной и спокойной. Известие о гибели Лонни Даркина действительно очень огорчило ее, а новость о том, что его использовали как донора костного мозга, повергла в шок.

—Очень грустно, — сказала она. — Лонни был единственным сыном Даркинов. Есть ли какое-нибудь другое возможное объяснение случившемуся?

—По мнению эксперта из Флориды, нет. Следы изъятия костного мозга обнаружены на обоих бедрах.

—Очень странно. Видите ли, я не часто видела Лонни, он редко болел, но хорошо его знала, как и все в городе. Славный мальчик. Я говорю «мальчик», хотя ему было двадцать с лишним, потому что, как вы, вероятно, поняли...

—Я понял, — ответил Бен, прервав объяснения доктора. — Родители сказали мне, что обращались к вам по поводу головокружений у Лонни.

—Да, два года назад. Я, хотя и не подозревала ничего серьезного, рекомендовала сделать обычный набор лабораторных исследований. Все результаты оказались нормальными, да и головокружения вскоре прошли. Может, это было какое-то вирусное заболевание.

—          Исследование проводили в лаборатории «Уайтстоун»?

—Да. Я могла бы воспользоваться лабораторией больницы, но посчитала, что в «Уайтстоуне» будет более эффективно.

—Вы знакомы с заведующим лабораторией?

—Ее зовут Ширли Мэрфи. Я ее не очень хорошо знаю, но слышала, что она одинокая, живет с дочерью-подростком.

—     Вы не могли бы позвонить ей и спросить, не сможет ли она меня принять сегодня?

—     Конечно. Но, подозреваю, что вы и без меня сможете встретиться с ней.

—     Почему вы так думаете?

Кристиансен поколебалась, загадочно улыбнувшись.

—     Я вижу, что у вас нет обручального кольца, — ответила она наконец.

—     Я разведен.

—     Ну а Ширли, как я сказала, одинока, образована, а Сода-Спрингс — это, как бы вам объяснить, типичный маленький город, с семейной репутацией...

* * *

Каллахэн никогда не отличался особой интуицией или наблюдательностью в отношениях с женщинами, но даже он понял, что Ширли Мэрфи старается произвести на него впечатление. Она оказалась довольно привлекательной женщиной примерно одних лет с Беном с крашеными волосами, пышным бюстом и полными губами. Стал ли причиной тому предварительный звонок доктора Кристиансен или она так приходила на работу каждый день, но сейчас от Ширли исходил очень сильный запах духов, и косметики на ней тоже было немало. Впрочем, ни то ни другое Бена не слишком впечатлило. Но, пока существовала, пусть и теоретическая, возможность получить от Ширли какую-то помощь, Бен не собирался развеивать ее иллюзии.

Главный вопрос заключался в том, какой информацией можно было с ней поделиться. Если она уже знает хоть что- нибудь о том, что случилось с Лонни, или если расскажет о визите Бена тому, кто знает, можно допустить ошибку, подобную той, что он сделал при попытке открыть дверь фургона. Требовался флирт или изобретательная ложь, но ни в том, ни в другом у Бена опыта не имелось. Хорошо, что доктор Кристиансен согласилась не упоминать о его настоящей профессии.

— Не думаю, что стоит выдумывать что-то о себе, мистер Каллахэн, — сказала она, позвонив в лабораторию. — По-моему, Ширли запомнила лишь два слова: «одинокий» и «симпатичный». Я сказала, что вы жалуетесь на зрение после того как попали в аварию и интересуетесь лабораторией «Уайтстоун». Вас это устроит?

Офис Мэрфи выглядел аккуратно и очень по-деловому. На стенах висели репродукции французских импрессионистов, несколько дипломов в рамках и два свидетельства о присуждении звания «Региональный служащий месяца» лабораторией «Уайтстоун». Правда, папки и книги, стоявшие на полках небольшого шкафа, не производили впечатления того, что ими часто пользуются.

Как и предсказывала доктор Кристиансен, Ширли гораздо больше заинтересовал сам рассказчик, чем его история.

— Я владею небольшой компанией, которая занимается типированием тканей, — начал объяснять Бен, внимательно следя за реакцией Ширли. — «Уайтстоун» собирается ее купить, оставив меня в должности директора, а наш офис перенести из Чикаго в другое место. Как вариант рассматривается или Покателло, или, как я слышал, Сода- Спрингс. Что-то там насчет маленьких городков, где служащие более преданы своей работе.

— Это точно! Многие из наших сотрудников работают здесь с момента открытия, уже три года. Любопытно, но я ничего не слышал о том, что вы говорите.

— Это не было известно широкой публике. Уверен, что как только выбор будет сделан в пользу вашего региона, вы обо всем узнаете.

— Полагаю, вы нравы, — сказала Ширли.

На этом разговор о делах, похоже, закончился.

— Послушайте, Бен! — начала она неофициальную беседу, глядя ему прямо в глаза. — Расскажите мне о Чикаго.

— О, это огромный город, — ответил он, стараясь придумать, как вернуться к теме типирования, не игнорируя интереса Ширли к Чикаго, — полный сил и энергии. Музеи, симфонический оркестр, концертные залы... Ну и, конечно, озеро Мичиган.

—     Звучит впечатляюще!

—     И романтично. Не сомневаюсь, что вам бы там понравилось.

—     О, я уверена в этом. Особенно, если будет хороший гид!..

—     Ну, это можно устроить.

—     А может, сначала вы хотели бы посмотреть на центр нашего Сода-Спрингс? У моей дочери сегодня после школы тренировка, и раньше шести она не вернется. Думаю, я могу уйти с работы пораньше... Господи, что это я говорю? Я же босс! Я уверена, что могу уйти пораньше!

—     Видите ли, мне еще нужно сделать несколько звонков, но идея... э... с экскурсией мне очень нравится, однако... В общем, посмотрим!

Обещание зажгло в глазах Ширли огонь.

—     Так скажите мне, Бен, чем я могу вам помочь? Что вы хотите знать о нашей деятельности? Мы выполняем только половину того объема анализов, который делает лаборатория больницы, ведь мы открылись всего три года назад.

—     Всего три года? И такие впечатляющие достижения. Скажите, как вы делаете типирование для трансплантологии?

—     Сказать по правде, таких анализов у нас сейчас мало. Местных кандидатов на пересадку обычно обследуют в одном из университетских медицинских центров, а то немногое, что делаем мы, отправляем в Покателло.

—     Вы ведете записи результатов типирования тканей?

—     Не всегда. Вообще-то мы можем по нашей программе контроля качества обобщить сведения о тех пациентах, у кого отмечены специфические результаты анализов, включая типирование тканей, но раскрывать их имена... Впрочем, я понимаю, как это для вас важно, Бен. Думаю, что смогу сделать для вас исключение. Я имею в виду, что вы уже почти один «из наших», так сказать.

Она одарила Бена таким многозначительным взглядом, который ясно говорил о долгих одиноких ночах в штате Айдахо. Он понял, что с учетом его будущей предположительной должности в системе «Уайтстоун» готовность Ширли посвятить его в данные о пациентах вовсе не выглядела как нарушение служебных обязанностей. Скорее, это была попытка оказать ему любезность. А Бен очень нуждался в копии списка тех, чью кровь брали на типирование тканей. Обнаружение в этом списке имени Лонни Даркина означало, что от Мэрилин Кристиансен, при всей ее доброте и сочувствии, потребовались бы серьезные объяснения. Но пока что...

—     Послушайте, Ширли, — услышал Бен собственный голос, — это действительно очень любезно с вашей стороны, но я хотел бы просто ознакомиться с работой вашей лаборатории. И еще, насчет встречи вечером... Я очень хотел бы пригласить вас куда-нибудь на обед, поговорить, но считаю своим долгом сказать, что дома, в Чикаго, я недавно... короче, мои отношения с одним человеком стали довольно серьезными, поэтому максимум, что я могу вам предложить, — это поговорить.

Вот так. Интересно, имел бы успех частный детектив из книжек Трэвиса Макги, если бы вел себя таким образом?

На лице Ширли отразилось чувство, которое никак нельзя было назвать разочарованием. Странно, но Каллахэну даже показалось, что ей стало легче.

—     Спасибо, Бен, — сказала она. — Спасибо за откровенность. Пойдемте, я покажу вам лабораторию.

Пока он с Ширли обходил помещения, в которых шла работа, в его голове необычайно четко начало вырисовываться некое действо. Будто бы он, Бен, находился в каком- то зале суда, ходил взад-вперед и подвергал перекрестному допросу некую нервничающую женщину с неясными чертами лица. Правда, Бен был уверен, что это Ширли.

—     Могу предположить, — говорил он, — что Лонни Даркина никогда не стали бы использовать в качестве донора костного мозга, если бы его кровь не была подвергнута анализу на типирование тканей. И все же, все же... мы должны отталкиваться от того факта, что такая пересадка имела место. Могли ли взять кровь у мистера Даркина без его ясного представления о том, что происходит? Ведь и родители, и врачи признали, что он несколько... э... отставал в развитии. Возможно, кто-то взял у Лонни кровь, а потом пригрозил, что сделает что-нибудь ему или его родителям, если он об этом кому-нибудь расскажет. Вы улавливаете в этом какой-либо смысл? Лично я — нет. Нет, мадам, так все не могло произойти. Прежде всего зададимся вопросом: почему они его выбрали? Единственное место, где все это можно было сделать, — здесь...

Воображаемая речь Бена была внезапно прервана. Он стоял позади Ширли, а она расхваливала достоинства ка- кой-то новой машины, название и предназначение которой он пропустил мимо ушей. Через плечо Ширли Бен увидел молодую лаборантку, худощавую рыжеватую блондинку с конским хвостом. Она вытаскивала из холодильника пробирки с кровью и осторожно укладывала их в ячейки контейнера для транспортировки, заложенного сухим льдом.

—Замечательный агрегат, Ширли, — сказал Бен, надеясь, что та не задаст ему даже самого простого вопроса по предмету. — Скажите мне вот что: какой процент анализов вы делаете здесь и много ли образцов отправляете?

—Хорошие вопросы. Вообще-то оборудование стало настолько сложным, точным и эффективным, что всего два лаборанта могут справиться со всем объемом, но самые сложные анализы мы отправляем в более крупную региональную лабораторию сети «Уайтстоун» и в специальные лаборатории вроде вашей. Но в целом мы обрабатываем здесь практически все.

—Отлично. А вон те пробирки, которые упаковывает ваша лаборантка, они что, отправляются на специальное исследование?

Ширли рассмеялась.

— Когда я говорила, что мы кое-что отправляем, я вовсе не имела в виду такой большой объем материала, — она мягко взяла Бена под руку и подвела к лаборантке. — Сиси, это мистер Бен Каллахэн из Чикаго. Он — владелец небольшой лаборатории, где делают типирование тканей для пересадки.

— Опасная работа, — сказала Сиси, кивнув на синяки, все еще украшавшие лицо Бена.

— Э... — ответил Бен с искренностью, неожиданной для него самого, — вы бы видели другого парня!..

— Сиси, — снова заговорила Ширли, — мистер Каллахэн очень интересуется пробирками, которые ты упаковываешь.

— Этими? Это контрольные образцы.

— Контрольные образцы?

— На тот случай, если основной анализ будет испорчен или результат окажется сомнительным. Или если по ка- ким-то причинам придется провести повторный. Всякое бывает.

— Насколько я знаю, — гордо сказала Ширли, — «Уайтстоун» — единственная сеть лабораторий, где предпринимаются такие меры предосторожности. Наверное, поэтому мы и являемся номером один в своей области. Конечно, это немного увеличивает расходы на проведение анализов, но мне говорили, что «Уайтстоун» не перекладывает эти расходы на пациентов или страховые компании.

В мозгу у Бена что-то щелкнуло и завертелось.

— Значит, у каждого пациента берут запасные дозы крови, замораживают и отправляют на хранение?

—Нет, только пробирки с зелеными пробками, — ответила Ширли. — Нам сказали, что благодаря новым технологиям этого вполне достаточно. Обычно мы берем у пациента четыре дозы крови в пробирки — с красной, серой, фиолетовой и черной пробками. Цвет пробок указывает на то, какие реактивы там содержатся. Зеленой пробкой мы закрывает пятую, контрольную, пробирку. Мы называем ее пятой, даже если на самом деле у пациента взято всего две дозы.

—     И эти, зеленые, вы отправляете?

—     Конечно, — сказала Сиси. — Если бы мы этого не делали, у нас тут уже места бы не хватало. Их перевозят в специальное хранилище в Техас.

—     И они хранятся там в течение года, — добавила Ширли.

—     Любопытно, — произнес Бен, подумав над тем, законно ли изъятие лишней дозы без ведома пациента, и решив тут же, что такое вполне возможно, поскольку речь идет о контроле качества.

Бен небрежно взглянул на пеструю транспортную этикетку службы «Федерал экспресс».

Лаборатория «Уайтстоун», шоссе Джона Хаммана, Фейдиман, Техас, 79249. Так просто, и в то же время объясняет практически все. В лаборатории, скорее всего, даже в этом самом Фейдимане, в Техасе, провели типирование тканей Лонни Даркина по крови и, конечно, зафиксировали результат. «Интересно, — подумал Бен, — а возможно, что пробирку и с моей кровью отправили в Техас? Если так, тогда вполне допустимо, что данные по моим тканям, как и по тканям Лонни, хранятся в одной огромной базе данных...»

* * *

Не сразу, и только пообещав пригласить ее на обед в следующий приезд, Бен смог покинуть заведение Ширли Мэрфи. Когда это ему все-таки удалось, он поспешил сделать звонок Элис Густафсон, рассказав новости из Сода- Спрингс и задав единственный вопрос:

—     Какие пробирки используются для образцов крови, предназначенных для типирования тканей?

Ожидание ответа, последовавшего через секунду, тянулось для Бена больше часа:

—     С зеленой пробкой, — уверенно ответила доктор Густафсон.

ГЛАВА 14

Врач — поскольку он врач — не предписывает того, что пригодно врачу, а только лишь то, что пригодно больному.

Платон, «Государство», кн. I

—     Невероятно!

Физиотерапевт и пульмонолог стояли рядом с «бегущей дорожкой» и с изумлением наблюдали, как Натали быстрым шагом уже тридцать минут имитировала подъем со скоростью четыре с половиной мили в час по уклону в четыре процента.

Дышать ей становилось все труднее, в подвздошной области появилась боль, но Натали твердо решила продержаться еще несколько минут. Прошло немногим более двух недель, как ее привезли из Бразилии, и чуть больше трех, как в больнице святой Терезы в Рио ей удалили правое легкое. Первые три дня после больницы она провела в доме у матери. Натали могла остаться там и дольше, если бы не всепроникающий запах табачного дыма, хотя из-за здоровья дочери Эрмина ограничилась тем, что курила только на крыльце и в ванной.

Дженни очень радовалась тому, что тетя постоянно находится рядом, а еще тому, что теперь ей для разнообразия можно побыть и медсестрой, и сиделкой, и нянькой. Они проводили долгие часы, беседуя о жизни, о стойкости духа перед невзгодами и напастями, о литературе (Дженни только что прочитала первую книгу о Гарри Поттере и с нетерпением ждала остальные), о кинозвездах, о перспективах медицины и даже о мальчиках.

—     Тебе не слишком рано интересоваться мальчиками?

—     Не беспокойся, тетя Нат, мальчики тоже еще молодые!

Скорость, с которой Натали восстанавливалась, и ее настрой удивляли врачей и специалистов по реабилитации. Безобразный шрам на правом боку еще иногда побаливал, но других внешних признаков перенесенной операции не было. С каждым днем, даже с каждым часом ее левое легкое усиливало работу, которую раньше делали оба.

—Миллвуд! — сказала Натали. — Думаю, завтра мы сможет выйти на стадион!

Хирург, занимавшийся на соседнем тренажере, недоверчиво посмотрел на нее.

—Ты только не мучай себя, — предостерег он. — Знаешь, время — это инструмент природы, который она применяет, чтобы все не случилось сразу. Тебе вовсе не нужно полностью восстановиться за одну тренировку.

—Когда все это закончится, я пойду на триатлон. Это будет мой новый вид спорта.

—Я думаю, пора остановиться, Нат, — сказал физиотерапевт. — Обещаю, завтра нагрузку немного добавим.

Натали стала замедлять шаг. Миллвуд выключил свой тренажер и спрыгнул на пол.

—Спасибо, дамы, что дали попользоваться вашей машинкой. Вижу, что слухи о том, что у вас тут занимается «супервумен», подтвердились.

—Ты веришь в чудеса? — спросила Натали.

—Теперь — безусловно!

—Тогда сам можешь сотворить чудо — пригласи меня во «Френдлис»[30] на пломбир с горячей сливочной помадкой. Если сможешь вытерпеть меня, такую грязнулю, то я приму душ, когда вернусь домой. Мне еще нужно заехать за покупками для матери, а «Френдлис» как раз по дороге. Можем встретиться прямо там.

Натали сделала несколько расслабляющих упражнений, а потом врач провела функциональные легочные пробы.

—Что же, показатели в норме. Все идет очень хорошо. Честно говоря, я никогда не слышала, чтобы кто-то так быстро восстанавливался после пневмонэктомии[31].

— Вы просто наблюдайте. Если такое возможно, я это сделаю!

Натали вытерлась полотенцем и переоделась в легкую хлопчатобумажную футболку. Потеря целого легкого означала почти катастрофу, но восстановление, по крайней мере до сегодняшнего дня, не шло ни в какое сравнение с той жуткой болью, с которой ей пришлось бороться, приводя в порядок оперированное сухожилие. Тогда она справилась, не отступит и сейчас.

Единственное, что омрачало ей настроение, — это повторяющиеся воспоминания о нападении, нарушавшие сон и случавшиеся иногда даже днем. Они были почти в точности такими же, как в больнице святой Терезы: с одной стороны, неясные, искаженные и эмоционально пустые, а с другой — с мельчайшими подробностями и пронизывающим до глубины души ужасом. В одном случае она была испуганной пассажиркой зловещего такси, следующего из аэропорта, в другом — не более чем сторонним наблюдателем за нападением на саму себя и последующей стрельбой. Натали обсуждала это непонятное явление со своим психотерапевтом доктором Фирстайн, а та рассказала ей о различных проявлениях посттравматического шока.

— Ваш мозг выбирает для воспоминаний то, с чем он может справиться, — объяснила она. — Все остальное он или отвергает, или переводит в такую форму, которую могут воспринять эмоции. Это вопрос самосохранения и душевного равновесия, и если подобные защитные механизмы начнут давать сбои, то подлинные эмоции, связанные с травмировавшим вас событием, могут оказаться слишком сильными. Будем следить за этим вместе.

Было решено некоторое время не применять для лечения посттравматического шока медикаменты, пока его симптомы не слишком усложнят жизнь Натали. Кроме некоторого расстройства сна ничего угрожающего для ее здоровья врач не усматривала. Фирстайн полагала, что Натали необычайно успешно справляется с курсом реабилитации потому, что ее организм лучше функционирует, борясь против чего-либо, и мобилизует внутренние резервы.

Миллвуд дожидался Натали на стоянке у «Френдлис». Эта сеть существовала на северо-востоке уже семьдесят лет и смогла пережить не самые лучшие времена в снабжении продуктами и в обслуживании благодаря своему несравненному мороженому.

—     Я не могу объяснить все, что случилось со мной после операции, — сказала Натали, когда они устроились за столиком и начали быстро возмещать потерянные на «бегущей дорожке» калории с помощью горячей сливочной помадки и пломбира. — Что-то изменилось у меня внутри. — Она усмехнулась, показав на видневшийся шрам, и добавила: — Я имею в виду, кроме очевидного.

—     Я заметил эти перемены, — согласился Миллвуд. — И Дуг тоже. Мы думали, что привезем домой мрачную, замкнутую, жалеющую себя и жалующуюся на судьбу женщину. По правде говоря, мы бы этому не удивились. Думаю, что, окажись я на твоем месте, я бы выглядел именно так.

—     Какое-то время так все и было, — кивнула Натали, — но потом стало меняться. Началось это после того как я переехала от матери к себе. Я размышляла о том, что ничего бы этого не случилось, если бы меня не отстранили от учебы, а меня не отстранили бы, не реши я продемонстрировать Клиффу Ренфро, что такое хороший сострадающий доктор.

—     Ты подверглась почти смертельной опасности, — сказал Миллвуд. — Разные люди по-разному реагируют на такого рода травмы. Одни до конца жизни пребывают в сомнениях и страхе, другие обретают полную свободу.

—Доктор Фирстайн считает, что я могла бы постараться все забыть. Нет, думаю, что все произошедшее в Рио помогло мне открыть глаза на себя, на собственные силы и на то, как они действуют на окружающих. Понимаешь, бывает так, что ты слишком много внимания уделяешь некоторым вещам. А я за эти годы, кажется, только этим и занималась. Энтузиазм — замечательная штука, когда он имеет конкретную цель, но когда проявляется беспорядочно, может свести с ума кого угодно.

Миллвуд протянул руку и накрыл ладонь Натали.

—Не могу поверить в то, что слышу, — сказал он.

Натали чувствовала, что по ее щекам текут слезы, но не пыталась вытереть их.

—Я всегда так гордилась тем, что я сильная, и думала, что все, с кем мне приходится сталкиваться, слабее, потому что не отдают делу столько сил и энергии, сколько я. Да, я такая, и не следовало надеяться, что я изменюсь. А теперь, в тридцать пять, с одним легким и всеми доводами, чтобы признать свое поражение, мне просто все равно — сильная я или нет.

—Знаешь, Нат, даже в такое сложное для тебя время, как сейчас, ты много значишь для нас. Гораздо больше, чем кто бы то ни было. Все любят и уважают тебя за преданность делу, хотя, должен признаться, иногда становится страшно, что ты можешь взорваться.

—Я очень постараюсь быть помягче. А ты, если заметишь, что я начинаю злиться или «наезжать» на кого-ни- будь, подай мне знак — почеши нос, например, чтобы я могла дать задний ход. Договорились?

—Договорились. — Миллвуд почесал нос. — Годится?

—Отлично, спасибо! Пока я не привыкну, будешь моим Джимми Крикетом[32].

—Можешь на меня рассчитывать.

—Кстати, об угрызениях совести. Терри, ты ни за что не догадаешься, что я сделала вчера. Я написала письма с извинениями декану Голденбергу и Клиффу Ренфро без всякой задней мысли. Кажется, я наконец поняла, что сделала неправильно и почему это было неправильно. И еще я просто захотела поблагодарить декана за то, что меня вообще не выгнали из колледжа...

В глазах Миллвуда вспыхнула искорка.

—     Ты говоришь, что написала эти письма без всякой задней мысли?

—     Ну да. А что?

Миллвуд выпрямился, сложил руки и в упор посмотрел на Натали.

—     Все это не так просто, как кажется на первый взгляд. Я читал эти письма, Нат. Оба. Декан Голденберг интересовался моим мнением, и Клифф тоже. Они написаны очень убедительно и, без всякого сомнения, очень искренне. Ты можешь говорить о том, что в тебе что-то изменилось, но в письмах это чувствуется гораздо сильнее, — Миллвуд сделал многозначительную паузу. — Нат, декан хочет просить дисциплинарную комиссию разрешить ему восстановить тебя в колледже.

Натали вытаращила глаза.

—     Ты не шутишь?!

—     Я бываю жестоким, но не настолько, чтобы так шутить, он собирается еще переговорить с доктором Шмидтом по поводу твоей ординатуры. Гарантий, конечно, никаких нет, но рассказывал он об этом в довольно оптимистичных выражениях. Я хотел сам сообщить тебе эту новость, и Сэм мне разрешил. С возвращением, коллега!

—     О, слушай, это... я... я не знаю, что сказать!

—     И не надо. Ты все сказала в своих письмах. Помнишь, на стадионе, когда ты проучила этих ребят из Сен-Клемента, мы говорили о том, что всегда гораздо важнее, кто ты, а не что ты. Здесь главное для всех — найти баланс, и кажется, что тебе это удается. Короче, — он слегка пожал руку Натали, — поздравляю!

—     Ну спасибо, Терри! Спасибо, что поддержал меня.

—     Да ладно! Есть какие-нибудь просьбы?

—     Только одна. Если ты не хочешь доедать свой пломбир...

* * *

В отличнейшем настроении Натали пробежала по рынку. Когда все ее неприятности только начались, она решила не говорить матери, что ее отстранили от учебы. Правда, она знала, что рано или поздно, когда подойдет время выпускных экзаменов, ей придется что-то придумать. Теперь же, благодаря декану, Дугу, Терри и всем, кто замолвил хоть слово в ее защиту, вопрос разрешился сам собой.

Главное, что все, что она сказала Терри, являлось абсолютной правдой. Она написала свои письма, совершенно не рассчитывая на то, что это будет иметь какие-то последствия. Однажды, еще на втором курсе, когда они проходили лечение «заболеваний пристрастия», ее группа должна была побывать как минимум на двух занятиях общества анонимных алкоголиков и детально описать известную методику «12 шагов» — способ изменить поведение личности, испытывающей необходимость в выпивке, наркотиках, обжорстве, азартных играх или распутстве. Восьмой пункт в этих «12 шагах» предусматривал составление списка тех, кому раб вредной привычки причинил боль словом или действием, а девятый требовал загладить свою вину перед этими людьми, извиниться просто так, не ожидая прощения. «Сейчас, — подумала Натали, — пришло время дополнить свой список, внеся в него имя матери».

Растянувшаяся на четыре квартала дорожная пробка привела к тому, что дорога в Дорчестер заняла времени вдвое больше обычного. С некоторой гордостью Натали заметила, что число выражений, традиционно используемых ею в таких ситуациях и не предназначавшихся для несовершеннолетних, не достигло даже среднего уровня.

Кто это такая и что вы сделали с настоящей Натали Рейес?

Что-то тихо напевая себе под нос, Натали подъехала к дому Эрмины. Взяв в каждую руку по два пластиковых пакета, она подошла к крыльцу, поставила их на ступени и вытащила из-под горшка ключ. Повернувшись к двери, Натали вдруг почувствовала запах дыма и увидела, как из щели под дверью просачиваются темно-серые струйки.

—О господи! — воскликнула она, вставляя ключ в замок и хватаясь за ручку Та была очень горячей.

—Пожар! — закричала Натали всем вокруг и никому конкретно. — Пожар! Звоните девять один один!

Захватив рукой край своей футболки, она снова взялась за ручку, повернула ключ и, наклонившись, что было сил ударила плечом в дверь.

ГЛАВА 15

Разве народ не привык особенно отличать кого-то одного, ухаживать за ним и его возвеличивать?

Платон, «Государство», кн. VIII

Дверь распахнулась, и Натали буквально влетела в стену из горячего темного дыма. В голове пронеслось где-то услышанное предупреждение, что при пожаре не следует открывать дверь, потому что огонь может разгореться с новой силой, но выбора у нее не оставалось. В доме находились ее мать и племянница.

Жар еще можно было терпеть, но дым с каждым шагом все глубже проникал в глаза, нос и легкое. На полпути по коридору на кухню она, кашляя и чихая, опустилась на пол и закрыла рот и нос футболкой. Гостиная по левую руку уже была вся в дыму, обои на стене кухни тлели, но пожар явно начался не там. Основная трудность ждала ее впереди.

—Мама! — крикнула Натали, добравшись до кухни. — Мама, ты меня слышишь?

Занавески на окне пылали, стенка за ними — тоже. Горели стена между кухней и гостиной, дубовый стол и часть пола. Едкий дым кружился по кухне. Языки пламени стреляли в потолок и лизали пол вокруг стола.

—Мама?.. Дженни?..

Натали повернула в сторону спальни. «Пожар, очевидно, начался там», — подумала она, живо представив себе Эрмину, задремавшую у стола над кроссвордом из «Таймс» с карандашом в одной руке и дымящимся «Винстоном» в другой. Но где же она? Жар усиливался, и Натали вдруг вспомнила о газовой плите. Там постоянно горел запальник, но его пламя не проникало обратно в трубу, а Натали никогда не слышала о том, чтобы газ взрывался, кроме тех случаев, когда пламя гасло и газ начинал заполнять комнату. На трубах должна иметься какая-то защита, решила она, но и это тоже не имело решающего значения. Она не уйдет, пока не отыщет мать и Дженни.

Стараясь не наглотаться дыма, Натали уперлась в пол локтями. Теперь к едва терпимому жару добавился звук — треск горячего дерева, отваливающейся штукатурки и шипение пламени. Она ползла вперед, почти с закрытыми глазами, и наконец увидела не дальше чем в пяти футах лежащую ничком мать в домашнем халате и босиком. Эр- мина находилась в проходе, ведущем к спальне, и Натали поняла, что мать, пока не потеряла сознание, пыталась добраться до комнаты Дженни.

Собравшись с силами, Натали ухватила мать за щиколотки, приподнялась, и рывками потащила ее обратно к кухне. Воздух раскалился уже намного сильнее, чем пару минут назад, и дышать было совсем невмоготу, будто стоишь у открытой печи. Мать не подавала признаков жизни. Натали не стала тратить драгоценные секунды, чтобы нащупать пульс, может быть, с матерью случился сердечный приступ. Прежде всего требовалось вытащить ее из дома, а потом вернуться за Дженни.

Задняя дверь, позади горящего стола, тоже была объята пламенем. Оставался единственный выход — назад по коридору, к парадной двери. Позвонил ли уже кто-нибудь пожарным? Ведь дым, наверное, валит из двери вовсю. Есть ли хоть кто-то там, снаружи, кто сможет помочь?

Дважды руки Натали соскальзывали, и она падала на спину, давясь кашлем. Но она снова хватала мать за ноги и тащила к выходу — фут, еще, еще два... Она уже почти достигла двери, когда рядом возникла фигура Рамона Сантьяго, семидесятилетнего жильца верхнего этажа. Сосед пытался сделать что-нибудь, что в его силах.

—     Осторожно, Рамон, — выдавила Натали, переводя дух. она знала, что сосед мучается артритом, и с сердцем у него не все в порядке. — Осторожно! Не упадите.

—     Она жива?

—     Я... не знаю!

Несмотря на все свои старания, Рамон только мешал Натали, и, поняв это, старик отступил в сторону.

—     Наверное, люди уже вызывали пожарную команду, — сказал он.

—     Пойдите... узнайте!

—     Это все из-за сигарет, верно?

—     Рамон, идите... идите встречать пожарных!..

—     Иду, иду!

Он повернулся и исчез. Натали наконец выбралась на крыльцо, задыхаясь от непрерывного кашля. В груди жгло. Перед домом стояли несколько соседей, но только один из них, пятидесятилетний мужчина, который, как слышала Натали, не работал из-за какой-то болезни или травмы, реально мог чем-то помочь.

—     Помогите мне! — закричала Натали, лихорадочно соображая, что ей делать.

Если мать не дышит, доверить соседу сделать ей искусственное дыхание и вернуться в дом искать Дженни или молиться о том, чтобы та оказалась в школе, и заняться матерью? Они с соседом перевернули Эрмину на спину и стащили по ступенькам. Она была вся в саже и копоти, а ее длинные, иссиня-черные волосы сильно опалены. Натали нагнулась и приложила пальцы к сонной артерии. В ту секунду, когда она почувствовала слабые толчки, Эрмина шевельнулась и сделала слабый хриплый вдох.

Слава богу!

Натали зажала нос матери двумя пальцами, другую руку просунула под шею, чтобы запрокинуть голову, и начала делать искусственное дыхание. Эрмина снова вздохнула — теперь глубже.

—  Мам, ты меня слышишь? Дженни в доме?

Голова Эрмины дернулась, но ответа не последовало. Натали поднялась на ноги, с трудом ловя ртом воздух.

— Присмотрите за ней! — крикнула она.

— Не ходите туда! — отозвался мужской голос, когда она снова бросилась на крыльцо, в облако дыма.

Сзади послышалась сирена, но повернуть обратно и ждать Натали не могла. Пока она способна двигаться, нужно идти. Судьба и так поступила с ее племянницей крайне несправедливо, и нельзя было допустить, чтобы она погибла в этом огненном капкане.

Дым, жар и треск стали еще сильнее, но у самого пола Натали еще могла дышать. Почти зажмурившись, прикрыв рот и нос, она поползла к кухне. Маленькая гостиная была уже полностью объята пламенем. Горела перегородка между комнатой и кухней, полыхали диван и ковер. Задержав дыхание, Натали рискнула встать.

Мысленно прикидывая, где ее ждала большая опасность — от обвалившегося потолка или от провалившегося пола, — Натали рванула через кухню. На самой середине ее ноги за что-то зацепились, и она упала лицом вниз. Ничего не видя вкруг, она никак не могла набрать в грудь достаточно воздуха. Именно в этот момент Натали услышала голос Дженни.

— Помогите! Пожалуйста, помогите! Бабушка! Тетя Нат! Кто-нибудь, помогите мне!

Натали поднялась на четвереньки и поползла вперед. Нет, она, скорее, понеслась, как на последних ста метрах полуторакилометровки, чувствуя жесткие локти соперниц. Легкие на пределе, ноги гудят от последних усилий, но линия финиша приближается, и Натали знает, что не может проиграть. Неважно, сколько сил осталось у соперниц, у нее их больше...

Полуослепленная и задыхающаяся, она ввалилась в комнату Дженни и споткнулась о девочку, лежащую на полу рядом с опрокинутым креслом-каталкой. У Дженни была истерика и, кажется, она не понимала, что происходит.

—     Я здесь, малышка... Все в порядке... Это я... тетя Нат...

Дженни в ответ только кричала и повторяла имя тетки.

По сравнению с Эрминой, десятилетняя девочка казалась перышком, но она тоже не могла двигаться самостоятельно, а сил у Натали почти не осталось. Она прикрыла майкой Дженни рот и нос, просунула руки ей подмышки и потащила так же, как пятью минутами раньше мать — по шесть невозможных дюймов за рывок. Но Натали не проползла и трети кухни, как ощутила, что ноги ее больше не слушаются и дышать стало совсем нечем.

Пытаясь укрыться от падающих сверху раскаленных углей, она прижала к себе племянницу, крепко закрыла глаза и стала молиться, чтобы неизбежное произошло быстрее и им было не очень больно.

ГЛАВА 16

Если представить человека, овладевшего властью быть невидимым и не пожелавшего когда-либо поступить несправедливо или притронуться к чужому, то всем, кто это заметит, он покажется в высшей степени жалким и неразумным.

Платон, «Государство», кн. II

—     Сократ, приветствую тебя! С возвращением на совет.

—     Спасибо, Лаэрт. До моего следующего срока еще остается два месяца, но уверяю, что с нетерпением жду этого. Все в сборе?

—     Все.

Четыре члена совета, говоря с трех разных континентов, приветствовали одного из основателей своей организации.

—     Итак? — сказал Сократ.

—     Итак, — ответил Лаэрт, — мы звоним тебе по поводу X, клиента под номером четырнадцать в нашем списке. Его здоровье стало ухудшаться. Процедуру необходимо провести в течение десяти дней, хотя его врач говорит, что нужно быстрее — если еще вообще возможно. Как все вы, без сомнения, можете судить по имени клиента, на карту поставлено очень многое — и с точки зрения политики, и с точки зрения финансов. Мы знаем, что ты был очень занят, действуя от нашего имени, но нам нужно знать, сможешь ли ты взяться за этот случай.

—     Постараюсь сделать все, чтобы быть полезным. Кто донор?

—     Есть три варианта. Номер один — сорокалетний пекарь из Парижа. Совместимость по одиннадцати пунктам.

—     Что о нем известно?

—     Немногое. Типичный ремесленник. Сам пекарней не владеет и никогда не станет владельцем. Двое детей. Соседи говорят, что он печет отличный хлеб.

—     Говорит Фемистокл. Мне кажется, что изъятие из мира даже одного хорошего пекаря было бы грехом. Предлагаю рассмотреть другие варианты.

—     Два других донора из Соединенных Штатов. Первый — актер из Лос-Анджелеса, тридцать семь лет, совместимость — одиннадцать пунктов.

—     Чем он известен?

—     В основном фильмами ужасов категории В. Был женат минимум четыре раза, имеет пристрастие к азартным играм и по уши в долгах. Кредит доверия низкий, уважением в отрасли не пользуется.

—     Это не имеет значения, — сказал Главкон. — Даже малоталантливый, он все равно актер, а это делает его помощником. И совместимость одиннадцать. Только в крайнем случае.

—     Согласен, — отозвался Полемарх. — Ремесленники раньше помощников, такова наша политика. Кстати, уверен, что Сократ был бы первым, кто проголосовал за двенадцать пунктов, если бы такого нашли.

—     Верно, — отозвался Сократ, — хотя наши труды показали, что разница в результате между одиннадцатью пунктами и двенадцатью минимальна Но я все же при прочих равных условиях предпочел бы полную совместимость. Взрослый ремесленник, без отклонений в здоровье, чем моложе, тем лучше.

—     Рад сообщить, что у нас есть вариант с такой совместимостью, — сказал Лаэрт. — Женщина, тридцать шесть лет, ремесленник низкого уровня. Официантка в каком-то ресторане. Разведена, один ребенок. Мало чем интересуется помимо работы. Наш человек докладывает, что некоторые замужние женщины в ее городе ей не доверяют.

—     У нее совместимость по двенадцати пунктам?

-Да.

—     Из какого штата? — спросил Сократ.

—     Сейчас посмотрю. Думаю, что... да, Теннеси. Она из штата Теннеси.

—     Наверное, целыми днями слушает эту ужасную музыку в стиле кантри, — пробормотал Полемарх.

—     Мы окажем ей честь нашим выбором. Возражения?

—     Нет.

—     Нет.

—     Правильный выбор.

—     Хорошо, Сократ. С этого момента ты должен пребывать в полной готовности. Всего доброго, джентльмены!

ГЛАВА 17

Ты помнишь слова больных — что они говорят, когда хворают? Нет ничего приятнее, чем быть здоровым. Но до болезни они не замечали, насколько это приятно.

Платон, «Государство>, кн. IX

—     Ну что же, Нат, пора! Газообмен в крови практически восстановился, уровень кислорода девяносто восемь процентов. Думаю, мы можем вытащить трубку. Ты готова?

Натали решительно кивнула доктору. Рэйчел Френч была заведующей пульмонологическим отделением в Уайт Мемориал. Долгие часы Натали провела в блоке интенсивной терапии на искусственной вентиляции, плавая по тонкой линии, разделяющей реальность и забытье, и почти всегда, когда приходила в себя, видела рядом доктора Френч.

Наверное, это зависело от препаратов, на которых ее держали, но для Натали эндотрахеальная дыхательная трубка оказалась не такой страшной, как она представляла. Она совершенно не помнила ту трубку, которая поддерживала в ней жизнь в больнице святой Терезы, и не думала, что сохранит в памяти и этот случай.

Боже, благослови фармакологов! После того как она потеряла сознание на полу горящей кухни, первым ощущением, что она жива, была сирена «скорой помощи», мчавшейся по скоростной юго-восточной к Уайт Мемориал. Похоже, что с кислородом у нее дела были плохи, потому что, как сказала Рэйчел, трубку ей ввели сразу же, в приемном покое. Но о том, что там происходило, Нат тоже ничего не помнила.

Судя по часам, висевшим на стене напротив кровати, успокоительные и обезболивающие прекратили давать часов двенадцать назад, и Натали могла сосредоточиться на своих мыслях уже больше пяти минут подряд. Всего же с момента пожара прошло почти двое суток.

Натали нужно было несколько раз услышать, прежде чем она смогла удержать в сознании новости. Ее мать и Дженни живы и поправляются — они в другой больнице. Пожарная служба и пресса признают, что именно благодаря ей удалось спасти две человеческие жизни. Говорили, что всего через несколько минут после того как пожарные вытащили ее и Дженни из кухни, потолок обвалился и дом в считаные минуты выгорел дотла. Для Натали невыясненным оставался вопрос, насколько серьезны травмы, которые она получила. Она стала заложницей ситуации, в которой часто оказываются врачи и студенты-медики, которые слишком хорошо знают о возможных последствиях несчастного случая...

Доктор Френч, мать близнецов и одна из самых молодых заведующих отделением в Уайт Мемориал, относилась к такому типу врачей, которым когда-нибудь надеялась стать и Натали, — уверенной в себе и решительной, но оставалась женственной и умеющей сочувствовать. Френч стала «своим» врачом для Натали в период ее короткого пребывания в больнице после возвращения из Рио. Они много часов провели, беседуя о философии, рассказывая друг другу разные истории и делясь планами на будущее.

— Немного хрипов в нижней доле, — сказала Френч, тщательно прослушав Натали, — но это неудивительно. Тут пришел доктор Хадави из анестезиологии, так что делай, как он скажет, и мы вытащим эту трубку в две секунды. Но если все пройдет не очень хорошо, мы не будем долго ждать и снова вставим ее обратно, понимаешь?

Натали кивнула. Потом, выполняя указания анестезиолога, она напряглась, прокашлялась, и все — трубку вынули. Несколько минут она лежала неподвижно, медленно и глубоко дыша через маску увлажненным кислородом. Привыкая к этой перемене, Натали напряженно и со страхом ожидала появления признаков ухудшения дыхания и необходимости снова вставлять дыхательную трубку. Френч несколько минут внимательно наблюдала, а потом поблагодарила анестезиолога и отпустила его. Натали лежала по-прежнему неподвижно, стараясь справиться с волнением и дышать нормально.

Что-то было не так.

Даже сейчас, через два дня, она ощущала запах дыма, засевший, очевидно, в носовых пазухах. Видела она все хорошо, но в глазах, несмотря на закладываемую за нижние веки каждые несколько часов мазь, было неприятное чувство — ощущение песка. Главной проблемой, осознавала Натали, являлось ее легкое. Благодаря интенсивным тренировкам она почти восстановила свои дыхательные функции, но сейчас, даже при глубоком вдохе, создавалось впечатление, что ей не хватает воздуха. Не так сильно, чтобы это можно было назвать одышкой или испугаться, но Натали знала свое тело так, как знают только спортсмены, и понимала — что-то не так. Заметив выражение лица Рэйчел, Натали догадалась, что врач того же мнения.

—Как ты? — спросила Френч.

—Даже не знаю. Вроде бы ничего.

—Выглядишь хорошо...

Натали заметила, как по лицу доктора пробежала тень.

—Выглядишь хорошо. Не это ли самое сказали Марии Антуанетте... перед тем как упал нож гильотины?

Пауза в середине предложения, которую сделала Натали, чтобы вдохнуть, была необычной.

—Поверь, ты выглядишь гораздо более румяной, чем она, — улыбнулась Френч, — поэтому я и решила, что трубку можно вынимать. Но у тебя еще немного понижена степень усвоения кислорода, и в легком присутствует остаточный отек. Отсюда и трудности с дыханием.

—Думаешь, это пройдет?

—По большей части уже прошло.

—Но у меня обожжены альвеолы... Поэтому появился отек и понижено усвоение кислорода?

—Нет, ты надышалась дымом и горячим воздухом...

Натали почувствовала страх.

—И что?

Френч подняла изголовье кровати так, чтобы Натали могла полусидеть, и сама устроилась рядом.

—Слизистая трахеи, бронхов, а также альвеолы у тебя повреждены, это без сомнения.

—Понимаю, повреждены. Значит, этот отек — не просто реакция на... на раздражение легочной ткани дымом?

—В некоторой степени. Но в основном причина заключается в термической травме. Ты же знаешь, что при пожаре можно получить ожоги первой, второй и третьей степени? Так вот, именно это и произошло.

—Первая и вторая степень обычно полностью вылечиваются, — сказала Натали.

—     Верно. Но ожог третьей степени поражает эпидермис и все остальные слои ткани. И ткань, получившая такой ожог, восстанавливается не в своем первоначальном виде, а рубцуется. Такая ткань, хотя и является некоторой защитой, теряет почти все свои функции, в твоем случае — способность осуществлять газообмен.

—     Значит, вопрос в том, сколько... какая часть моего легкого получила ожог третьей степени?

—     Пока что мы не знаем. Ты героиня, Нат, и с того момента как тебя сюда привезли, я молилась, чтобы поражение не было слишком обширным.

—     Но точно ты не знаешь, — пробормотала Натали, больше для себя, чем для Рэйчел.

—     Не знаю. Нат, то, что случилось в Бразилии, а теперь еще и это — слишком много для одного человека. Я не хочу, чтобы стало еще хуже.

—     А что, может?

Френч задумалась, подыскивая правильный ответ.

—     Мы не знаем точно объем поражения, поэтому можем сказать, какой процент ожогов второй степени может функционально оказаться ожогами третьей.

—     Боже! Что я могу сделать?

—     Подождем неделю, потом сделаем анализы, назначим новое лечение.

—     Не знаю... выдержу ли я это...

—     Если ты заползла в горящий дом, чтобы спасти племянницу, то выдержишь.

—     Не знаю, — повторила Натали и сделала глубокий вдох, который, как ей показалось, наполнил легкое лишь наполовину. — Что если все окажется совсем плохо? Если поражение такое обширное, что я вообще не смогу дышать нормально?

Рэйчел посмотрела Натали прямо в глаза.

—     Не нужно делать таких мрачных прогнозов. Ты можешь так погрузиться в то, что могло случиться, что потеряешь всю силу воли.

—            А ты не хотела бы знать, что будет дальше? Не хотела бы ты знать, сможешь ли когда-нибудь снова бегать?.. Или просто ходить, не борясь за каждый глоток воздуха?

—Успокойся, Нат! Прошу тебя.

—Ведь можно же что-то сделать!

—Ладно, скажу, — наконец решилась Рэйчел. — Сделать можно. Я взяла на себя смелость отправить образец твоей крови на типирование.

—Пересадка?!

—Я не утверждаю, что она тебе понадобится, но, как ты понимаешь, процесс может быть сложным и длительным.

—Да, я понимаю. Нужно, чтобы меня внесли в список.

—У нас есть региональный список, но это не совсем то, что делается для пересадки почек. Лист ожидания на пересадку легких сопровождается еще и сложными математическими расчетами, которые называются показателями легочной совместимости. Но пока еще не время говорить об этом. Я всего лишь дала ход этому процессу, потому что он требует много времени. Тебе пересадка может понадобиться еще очень нескоро.

—Если я не буду в норме или почти в норме, — сказала Натали, — не думаю, что мне захочется жить.

Френч вздохнула.

—Нат, мне, наверное, стоило подождать с этой новостью... Извини!

—У меня первая группа крови. Я знаю, это самая неподходящая группа для подбора трансплантата.

—Нат, прошу тебя!

—Я не собираюсь глотать иммуносупрессоры... каждый день до конца жизни... А еще побочные эффекты — список длиной в два фута... Инфекции, остеопороз, диабет, почечная недостаточность...

—Слушай, милая, сделай глубокий вдох, соберись и выкинь все это из головы. Ты слишком забегаешь вперед. Я даже не знаю, будешь ли ты когда-нибудь...

—Буду ли я когда-нибудь в порядке, да? Ладно, пусть я не смогу снова бегать... Но учеба в ординатуре требует выносливости, не так ли? Стоять несколько часов у операционного стола... Значит, я не стану хирургом, если буду не в состоянии даже дойти до магазина за углом без одышки! Такое можно выдержать?

Доктор Френч не стала спорить или возражать. Вместо этого она просто обняла Натали и прошептала ей на ухо:

—     Успокойся. Успокойся, Нат!

Натали поняла, что через секунду расплачется. Но она собралась, глядя на стену перед собой, и не дала волю слезам.

* * *

Следующие сутки были для Натали малоприятными, хотя ее дыхание немного улучшилось. Она, конечно, радовалась тому, что ей удалось спасти мать и племянницу, но депрессия, вызванная новостью о состоянии ее легкого, продолжала усугубляться. Несколько раз приходила психотерапевт и наконец смогла убедить Натали попробовать принимать легкий антидепрессант. Но кроме лекарства она попросила принесли ее ноутбук и почти все время, что не спала, проводила теперь в сети, читая о трансплантации легких, типировании тканей, гистосовместимости и о недавно принятой формуле, определяющей, кто может получить этот весьма редкий орган, — показателе легочной совместимости.

Этот показатель, если упростить сложную терминологию, определял вероятность выживания на последующий год. В математических уравнениях мало значения придавалось возможной инвалидности — речь шла только о вероятности смерти. И без того тягостное настроение Натали стало еще мрачнее, когда она поняла, что даже вероятность того, что ее ждет смерть в ближайшем будущем, лишат ее призрачного шанса получить трансплантат. Она может годами еле волочить ноги, борясь за каждый вздох, но это не шло в расчет. Качество жизни отступало на второй план, а основным становились количественные показатели.

Впрочем, какая разница? Натали все равно не хотела пересадки. Она не хотела готовиться и ждать, не хотела операции, не хотела пить эти чертовы препараты против отторжения и страдать от их побочных эффектов. Не хотела провести остаток жизни под дамокловым мечом экстренной госпитализации в случае отторжения чужого органа. Жить, имея силы не больше, чем у помидора, или жить, поглощая таблетки, которые позволят чужому легкому не дать ей умереть... Большой выбор...

В довершении всех бед Натали снова начали посещать видения ужасов Рио. Без всякого предупреждения, полностью захватывая ее сознание, — обычно по ночам, но иногда и днем. Сцены эти никогда не были воспоминаниями, они являлись ужасом на уровне инстинктов. Появление их спустя почти месяц после действительных событий доктор Фирстайн не могла объяснить иначе как рецидивом посттравматического шока.

Натали снова в своем полусне висела на заборе в темном переулке, когда звук шагов вернул ее к действительности. Она медленно открыла глаза в ожидании очередного репортера, хотя настоятельно просила охрану и сестер не пускать их к ней. Но вместо репортера Натали увидела свою мать, державшую в руках номер «Геральда» с большой, на две страницы, статьей про нее, отважную спасительницу. Позади матери стоял Беренджер, а рядом с ним, с каким-то пластиковым ящиком в руках, Терри Миллвуд, оба — самые частые посетители ее палаты.

—     Привет, мам! Тебя уже выписали? И Дженни тоже?

—     Да, еще вчера вечером. Мы живем у тебя, пока не решили, что делать дальше. Сейчас с Дженни осталась моя подруга Зуки.

—     Это хорошо. Думаю, меня не сегодня-завтра тоже выпишут, но нам хватит места и на троих.

—     Я так беспокоилась за тебя! Как ты?

—     Нормально, мама. Ты помнишь доктора Беренджера и... Терри?

—     Конечно! Мы только сейчас говорили о тебе в холле.

Натали не хотела давать волю злости, но новости о состоянии легкого и возможной пересадке были еще слишком болезненными.

—     Мама, они оба хирурги, — сказала она. — Думаю, они показали тебе все бумаги о несчастном случае... Дом сгорел полностью, сгорело все твое имущество... Ты и Дженни чуть не погибли. И из-за чего? Из-за твоего «Винстона»... Я знаю, как судьи относятся к табачным компаниям, помню, какое горе ты пережила, потеряв Элену, но я знаю и то, что ты палец о палец не ударила, чтобы бросить курить. Ты делала все, что могла, для Дженни, и ты же чуть не погубила бедную девочку...

Такой долгий монолог забрал у Натали столько сил, что она едва дышала.

Эрмина не ожидала такого словесного натиска.

—     Я... Прости меня, Нат! Мне очень жаль...

Натали не смягчилась.

—     «Очень жаль»... Слишком мало, мама!

Эрмина вытянула вперед правую руку и покрутила в воздухе кистью:

—     Ну хоть что-то хорошее есть, — сказала она с глуповато-застенчивым видом. — Я уже три дня не курю, и посмотри — никотиновые пятна исчезли!

Беренджер и Миллвуд пробормотали что-то одобрительное, но Натали была непреклонна.

—     Больше ты не будешь курить, мама! Ни одной сигареты, — выпалила она.

—     Обещаю! Я буду стараться.

—     Ни одной! — снова повторила Натали, представив себе поврежденные альвеолы в единственном легком. Наконец она вздохнула и добавила: — Ну хоть вы с Дженни живы и здоровы, а это главное...

Дуг Беренджер подошел к кровати, поцеловал Натали в лоб и положил рядом с ней коробку шоколадных конфет. Потом он повернулся к Эрмине.

—     Миссис Рейес, не могли бы мы, я и Терри, побеседовать с Натали несколько минут с глазу на глаз?

Эрмина, смутившись, но стараясь не показать обиды, пробормотала:

—     Конечно! — и вышла из палаты.

—     О тебе тут только все и говорят, — начал Беренд- жер. — Я слышал, что мэр и Сэм Голденберг собираются устроить что-то вроде церемонии награждения.

—     Сделайте, что можно, чтобы поскорее избавить меня от этого.

—     И у меня еще не было возможности поздравить тебя с возвращением в колледж.

—     Спасибо. Хорошие новости я обычно праздную на искусственном дыхании. Это становится традицией.

Миллвуд поставил рядом с кроватью свой пластиковый ящик.

—     Это карточки с пожеланиями выздоровления, — сказал он. — Все любят такую замечательную героическую женщину, включая нас. Тут послания отовсюду, не только из Бостона.

Они встретились глазами лишь на мгновение, но Нат поняла, что друг почувствовал всю глубину ее меланхолии.

—     Поставь их куда-нибудь в угол. Прочитаю, когда вернусь домой.

—     Натали, — Беренджер дотронулся до ее руки, — у меня имеется одна идея, которую я хотел бы обсудить с тобой. У нас с друзьями небольшой бизнес — мы ремонтируем многоквартирные дома и делаем из них кондоминиумы, а потом продаем с небольшой выгодой. Получилось так, что в данный момент мы закончили здание в восточной части Бостона и продали все квартиры, кроме одной, предназначенной для демонстрации. Это неплохая меблированная квартирка с двумя спальнями. Я посчитал бы честью для себя, если твоя мать и племянница поживут там, пока не урегулируют вопросы со страховой компанией и не найдут новое постоянное жилье. Квартира на втором этаже, и проблем с креслом-каталкой не будет.

Натали подавила готовые сорваться с языка слова, что они нормально устроятся и в ее квартире.

—     Очень мило с вашей стороны, — пробормотала она вместо этого, — и было бы чудесно... Но только одно условие. Если моя мать закурит... то все, она окажется на улице. Никаких «последних разов". Она может отправляться куда угодно, снять комнату или квартиру, а я заберу Дженни. Мне бы следовало сделать это несколько лет назад...

—     Договорились, — сказал Беренджер. — Если закурит, окажется на улице. Надеюсь, что она поймет это. Если ты на этом настаиваешь, так тому и быть. Но никотиновая зависимость — штука серьезная. Вспомни Карла Калвера, моего пациента, которому твоя подруга Тоня Левицкая чуть не оторвала голову. Даже новое сердце не удержало его от того, чтобы снова закурить. Ты удивишься и когда узнаешь, сколько человек, которым пересаживали печень, употребляют алкоголь, причем некоторые в большем количестве, хотя доказано, что даже пара унций может вызвать жировое перерождение ткани.

Натали оставалась непреклонной.

—     Мы будем подавлять малейшее сопротивление! — воскликнула она.

Беренджер сложил ладони домиком и наклонился.

—     Как сказано, так и будет, — произнес он. — Надеюсь, твоя мать согласится на эту сделку.

—     Это ужасно. Я всегда подозревала, что у моей матери есть какие-то мистические способности... Не позволяйте ей убедить вас уступить ей по части сигарет!

—     Постараюсь, — ответил Беренджер, пятясь к выходу.

—     Я не шучу, Дуг! Я очень ее люблю, но ей на жизненном пути встречалась куча людей, которые думали, что смогут перехитрить ее.

—     По большей части мужчины, могу поспорить, — сказал Миллвуд, когда Беренджер вышел.

—     Ты выиграл, — ответила Нат.

—     Ты меня прости, конечно, но для героини ты выглядишь не слишком бодро.

—Знаю. Рэйчел Френч сказала, что у меня повреждено легкое, и пока нельзя точно определить, насколько серьезно. И еще она сказала, что на всякий случай внесла меня в список как возможного кандидата на трансплантацию.

—Я знаю, — кивнул Миллвуд. — Только что говорил с ней. Это действительно на всякий случай, потому что все эти анализы, сбор данных, определение совместимости — дело долгое и трудоемкое.

—Я не смогу, Терри!

—Это трудно, но нужно смотреть фактам в лицо и не расстраиваться раньше времени.

—Тебе легко рассуждать! Ведь это не твое легкое чахнет и погибает...

—Я говорю только о том, что нельзя отступать перед тем, чего не знаешь. Ты слишком далеко зашла, чтобы сдаться.

—А что я могу сделать? — спросила Натали кисло.

Миллвуд встал.

—Нат, поверь, мне очень жаль. Если тебе что-то нужно, я всегда рядом. Наша дружба для меня много значит.

—Это радует, — сказала Натали без особого энтузиазма.

Миллвуд, казалось, хотел добавить что-то еще, но только с сожалением покачал головой и вышел. В коридоре он свернул направо, в строну от лифтов, и подошел к посту медсестры. Рэйчел Френч, просматривая бумага, ждала его.

—Ну как? — спросила она.

Миллвуд в ответ вздохнул.

—Я никогда не видел Натали такой подавленной. Всего несколько дней назад она чуть не прыгала от радости, что ее восстановили в колледже, а теперь вот... это.

—Боюсь, я допустила ошибку. Надо было подождать, пока Нат выпишут, и только потом говорить про пересадку. А теперь она считает, что ее легкое навсегда испорчено, хотя я пытаюсь ее убедить, что пока еще ничего нельзя сказать наверняка.

—Натали сильная. Думаю, она возьмет себя в руки.

—     Хорошо, что она не знает всего.

—     Всего?

—     У меня есть друзья в лаборатории типирования, поэтому я попросила их об одолжении, чтобы они сделали анализы побыстрее.

—     И что?

—     У нее первая группа с положительным резусом, а это уже ограничивает возможность пересадки. Но есть еще кое- что. Я получила предварительные результаты анализов гистосовместимости по двенадцати антигенам. Многие из них редкого типа, а некоторые — очень редкого. Шансов найти донора мало, и даже если мы сумеем обойти самые острые углы в проблеме совместимости донор-реципиент, она будет вынуждена до конца жизни принимать большие дозы препаратов против отторжения. А ее опасения, что такие препараты могут вызвать значительные побочные эффекты и интоксикацию, не лишены основания.

Миллвуд нахмурился:

—     И что в результате?

—     В результате Натали оказалась между молотом и наковальней, — ответила Френч.

ГЛАВА 18

Мы полагаем, что наши стражи — подлинные спасители.

Платон, «Государство», кн. IV

Было бы несправедливым сказать про джунгли, окружавшие Уайтстоунский центр здоровья Африки, что они бывают тихими и спокойными. Впрочем, за прошедшие годы Джо Энсон заметил странное, но вполне предсказуемое временное затишье в их «белом шуме»[33] между тремя часами и половиной четвертого утра. В этот небольшой промежуток, полчаса плюс-минус несколько минут, все обитатели джунглей — птицы, жуки, шимпанзе, цикады и вся прочая живность — затихали практически в унисон. Никто из местных жителей не желал подтвердить эти наблюдения, но Энсон был в них уверен.

В это раннее утро он стоял на террасе своей лаборатории, опершись на бамбуковые перила, и слушал, как в окружающей темноте стихает какофония звуков. Воздух был насыщен сотней разных запахов цветущих растений. Энсон медленно и глубоко вдыхал его, наслаждаясь самим процессом.

Жизнь, наступившая после пересадки, была именно такой, как оптимистично предсказывала Элизабет. Сама операция, конечно, оказалась тяжелой, но в последующие два или три дня Джозефа так накачали разными препаратами, что он сохранил об этом времени весьма смутные воспоминания. Единственной серьезной проблемой, с которой столкнулись его врачи, оказался послеоперационный период. Вероятность внутрибольничной инфекции, вызванной патогенными бактериями, вынудила их срочно эвакуировать Энсона из Амритсара, да и вообще из Индии. Его переправили, под анестезией и подключив к аппарату искусственного дыхания, в Кейптаун, где в новой больнице дальнейшее выздоровление протекало нормально. Благодаря почти идеальной совместимости тканей с донором легкого число иммуносупрессоров, подавляющих отторжение, могло быть сведено к минимуму, что в значительной мере уменьшало возможность инфекции из-за снижения иммунитета.

Если бы Энсон знал раньше, насколько эффективным окажется весь этот процесс, вернувший ему способность нормально дышать, он бы любому признался в том, что о пересадке надо было позаботиться еще несколько лет назад.

—     Это твое любимое время, верно?

Элизабет появилась рядом и стояла, положив руки на перила, почти касаясь Энсона локтем. После операции их отношения постепенно вернулись к тем, какими были раньше — глубокой дружбой, основанной на взаимном уважении и постоянно грозящей перерасти в роман. Место работы являлось удобным и надежным, плоды исследований Энсона вот-вот должны были вступить в стадию клинического применения, и никто из них не беспокоился о том, что они перейдут эту грань.

Джозеф напомнил Элизабет о своих мыслях по поводу «белого шума» джунглей и показал на часы. Несколько минут оба молчали.

—     Теперь слушайте, — сказал наконец Джозеф. — Слушай, как просыпается звук. Вот, слышите? Это обезьяны де Бразза[34]. Они не издали ни писка за полчаса и теперь вроде как проснулись. Как будто у них выдалась короткая сиеста.

—     Я верю вам, Джозеф. Вам надо записать свои наблюдения, и мы пошлем их в зоологический журнал. Правда, есть еще одно небольшое дело, которое нужно закончить до этого.

Энсон рассмеялся:

—     Я понял.

—     Английское и французское лекарственные управления уже готовы начать широкие клинические испытания «Сары-9».

—     Это очень хорошо.

—     И американское Федеральное агентство тоже не отстает. Джозеф, вы скоро измените весь мир!

—     Я не часто позволяю себе думать о нашей работе в таком ключе, — ответил Энсон, — но рад, что все складывается так удачно и здесь, и в Уайтстоунском центре в Европе, в этом вы можете быть уверены.

—     Вы вообще сегодня спали?

—     Мне не хочется. Энергии у меня теперь хоть отбавляй. Ваши хирурги и вы, мой замечательный доктор, подарили мне новую жизнь. Ведь мне каждый вдох давался с таким трудом, а сейчас не стоит ни малейшего усилия!

—Это хорошо, Джозеф, но будьте, пожалуйста, осторожны. Если у вас новое легкое, это еще не гарантирует от истощения.

—Нет, вы только подумайте! У нас есть документально подтвержденные факты излечения некоторых форм рака, считавшихся неизлечимыми!

—Я об этом все время думаю, — сказала Сен-Пьер.

—А болезни сердца?! — Джозефа переполнял детский восторг.

—Я еще раз повторю, друг мой, что ваша работа может изменить мир. Простите мой вопрос, но как много вам осталось проверить до того, как вы передадите записи в «Уайтстоун»?

Энсон смотрел в темноту, улыбаясь одними глазами. Последние две-три недели он боролся с собой — с чувством собственности, стремлением к совершенству и недоверием. «Да, — думал он, — время пришло. Время отблагодарить «Уайтстоун» и Элизабет за то, что мне предоставили все необходимое для завершения работы, за больницу и спасенные жизни вылеченных в ней людей, время сесть за стол со специалистами и передать им все оставшиеся секреты «Сары-9», время решить, как жить дальше».

—Вы и ваша организация были очень терпеливы со мной, — задумчиво сказал он.

—Значит, можно организовывать встречу в нашими учеными?

Энсон не торопился с ответом. Он смотрел на небо, которое за несколько минут из черного превратилось в розовосерое. Рассвет в джунглях всегда был необычайно красив. «Да, пришло время сотрудничать с "Уайтстоуном"», — признался себе Энсон. Но имелось еще одно дело, стоявшее под номером один в его жизненной программе, дело, имевшее самое непосредственное отношение к тому, чтобы он мог наслаждаться рассветом в джунглях.

—Понимаете, — начал он, — мне нужно от вас еще кое- что.

—Что-то, что мы еще вам не предоставили?

—     В это, наверное, трудно поверить, но так и есть. Я хочу встретиться с семьей человека, вернувшего мне жизнь, и в финансовом отношении сделать для них все, что смогу.

Сен-Пьер помолчала, а потом твердо сказала:

—     Джозеф, надеюсь, вы в самом деле знаете и цените то, как терпеливо и терпимо к вам относились в «Уайтстоуне».

—     Знаю.

—     У нас права по всему миру на «Сару-9» и на все, что выходит из стен этой лаборатории, но мы позволяли вам хранить секреты своих методов. Мы знаем, что не все емкости с дрожжами в лаборатории используются для производства лекарства.

—     И я благодарен за...

—     Джозеф, прошу, выслушайте меня. Терпение разработчиков и совета директоров «Уайтстоуна» не безгранично. В наших соглашениях было сказано, что весь объем «Сары-9» для исследований здесь и в Европе мы получаем от вас. Вы можете возразить, что производите препарат быстро, но это не так. Каждый день задержки в поступлении этого замечательного лекарства на мировой рынок оборачивается миллионными потерями. Я знаю, что деньги вас не интересуют, но подумайте о тех жизнях, которые мы тоже теряем. Нужно завершить процесс, Джозеф. Нам нужны микробы и источник рекомбинантной ДНК, и нам нужны ваши записи, чтобы закончить клинические испытания и начать массовое производство. Обещаю, что мы объявим всеми миру о том, что вы — создатель «Сары-9».

—     Вы же знаете, что для меня это неважно.

—     Джозеф, я не могу понять, что вообще для вас важно. Если вы хотите, чтобы на рынке появилось ваше лекарство, которое может спасти жизни многих тысяч людей, тогда вы должны предпринять какие-то шаги. Все сводится к этому. Вы хотите чего-то еще от «Уайтстоуна», мы хотим чего-то еще от вас.

—     Точнее, пожалуйста.

—Хорошо. Если вдова вашего донора согласится, мы организуем для вас полет в Амритсар, чтобы встретиться с ней и, возможно, с ее детьми.

—А что требуется от меня?

—После вашего возвращения из Индии сюда прилетит группа исследователей из Англии и привезет оборудование для переправки клеточной линии на наше производство в Европе. Пока они будут здесь, вы покажете им свои записи — не те, фиктивные, которые вы так тщательно изготавливали, а настоящие. Мы заплатили достаточно много за все это, и настало время получить их в собственность.

—Вы можете удивиться, Элизабет, но я считаю, что секретность, которой я окружил свою работу, не только оправдана, но и служит общим интересам. Поскольку я несу личную ответственность за все, то все и делалось по-моему, без привлечения множества помощников и без угрозы похищения материалов фармацевтическими фирмами. Но сейчас я согласен с вами — время секретов закончилось.

—Значит, мы договорились?

—Договорились.

—Спасибо, Джозеф, дорогой! Спасибо от всего мира!

Сен-Пьер обняла его и поцеловала в губы.

—Мы столько пережили вместе, Элизабет, — сказал он.

—Наша работа подходит к концу. Вы должны гордиться тем, что сделали, а я горжусь вами. Но сейчас мне надо немного отдохнуть, у меня сегодня работа в клинике. Да и у вас тоже.

—Я буду готов, — пообещал Энсон, делая замечательный глубокий вдох.

* * *

Сен-Пьер вернулась в свою квартиру — небольшую комнату с душем в том же крытом коридоре, где находилась квартира Энсона. Ее раздражала эта тесная комната и постоянно появлявшаяся на плитках пола в душе плесень, поэтому она старалась бывать здесь как можно реже, предпочитая свой элегантный дом на зеленом холме в Яунде. Останется ли она в Камеруне после того как Хранители закончат работу с Энсоном, или нет, Сен-Пьер еще не решила. В любом случае ей полагались солидные премиальные, которые сделают ее состоятельной женщиной, а пакет акций в новой компании «Уайтстоун фар- масьютикалс» — просто богатой. Неплохой результат за несколько лет работы нянькой у эксцентричного и недоверчивого гения.

По частной линии она набрала лондонский номер.

—     Договоренность достигнута, — начала диктовать Сен- Пьер на автоответчик. — Мы свозим его в Индию на встречу с семьей донора, потом он садится с нашими людьми за стол для окончательной передачи записей и клеточных культур. Я ему доверяю. Он всегда держал слово, а финансовых аргументов для отказа у него нет. Деньги для него не играют решающей роли, но акций «Уайтстоун фармась- ютикалс», которые он получит, будет вполне достаточно для продолжения работы здесь еще на много лет. Это была долгая история, но она почти завершена. Моей самой большой ошибкой в начале работы являлось то, что я не смогла предвидеть глубину паранойи этого человека и того, что он будет защищать свои разработки от тех, кто их финансирует. Хорошо, что мне удалось справиться с сумасшествием и поддержать гениальность. Стоило оттолкнуть моего дорогого Джозефа, и он, несомненно, оттолкнул бы нас.

ГЛАВА 19

Души робеют перед могуществом наук гораздо больше, чем перед гимнастическими упражнениями.

Платон, "Государство", кн. VII

Натали понимала, что за одну тренировку ничего не изменится. С ее стороны было глупо соглашаться начать занятия физиотерапией так скоро после пожара. Она посмотрела на секундомер «бегущей дорожки», а потом на большие часы на стене, так, на случай, если отказала электроника. Семнадцать минут на горизонтали. «Вот черт», — подумала она. Разгадывать загадку дальше не было смысла: ее легкое работало плохо, вот и все. Рэйчел Френч могла говорить все что угодно о заживлении ожогов и восстановлении функций, но ждать этого не приходилось.

«Что ты, милочка! Ты поправишься очень быстро, быстрее, чем поймешь это».

—     Давай, Нат! — поторопила ее физиотерапевт. — Еще пять минут. У тебя отлично получается!

—     Хреново у меня получается, и вы это знаете.

—     Ты ошибаешься. В отделении мне сказали, что твои функциональные тесты в основном стабилизировались и со временем ожидается их улучшение.

—     Никто из медиков никогда не предсказывает улучшения, — резко бросила Натали, переводя дух. — Обычно они говорят, что не рассчитывают на него... или... Тогда они... либо выглядят умными и объективными, героями, если дела в самом деле пойдут на лад.

—     Ты же понимаешь, что с таким настроением не очень себе поможешь.

—     Поправка, — сказала Натали, выключая тренажер. — Я себе вообще никак не помогу... Спасибо, что потратили на меня время... Я позвоню, когда почувствую, что готова продолжать.

Она схватила полотенце и чуть ли не бегом выскочила из кабинета, чувствуя, что врач могла обидеться на нее. Натали знала, что ведет себя, как последняя стерва, но, по правде говоря, ей было плевать. Потерю одного легкого она перенесла стойко, мужественно и даже философски. Но сейчас, даже учитывая то, что и мать, и племянница остались живы благодаря ей, и каждый день приходили все новые и новые карточки с наилучшими пожеланиями, и планировалась какая-то церемония, было ощущение, что у нее просто не осталось ни стойкости, ни мужества, чтобы исправить случившееся.

Она помчалась домой, втайне надеясь, что какой-ни- будь несчастный полицейский рискнет остановить ее и попытается оштрафовать. Возможно, со временем, она справится с отчаянием и перестанет жалеть себя, снова обретя уверенность и оптимизм. А пока что где-то сидел какой-то математик, который, вероятно, не смог устроиться на работу даже в младшие классы школы и, достав из кармана калькулятор, старался определить ее показатель легочной совместимости...

Так, посмотрим. Плюс двадцать два года, она будет до конца жизни ковылять, останавливаясь через каждые пять футов, чтобы передохнуть... Плюс двадцать восемь, она будет мучиться, ожидая порцию яда, разрушающего ее иммунную систему и превращающего поездку в общественном транспорте в смертельно опасную затею...

Эрмина стояла у стола и писала записку для Нат. Внизу, на полу, лежали два пакета с разными моющими и чистящими средствами.

—     Привет, дочь, — сказала она. — Не ожидала, что ты вернешься так скоро.

—     Дженни здесь?

—     Она в машине. Я как раз собиралась отвезти ее в новую берлогу. Думаю, что сегодня мы уже сможем остаться там ночевать.

—     Отлично, мама.

—     Милая, мне и правда очень жаль, что все так получилось... Я очень виновата и знаю, что ты на меня злишься. Ты имеешь на это полное право.

—     Всякое бывает, мама. Хорошо, что вы с Дженни остались целы. Если ты жалеешь о том, что произошло со мной, ты знаешь, что тебе надо делать.

—     Знаю. И пока что у меня получается.

—     Надеюсь.

—     Ты приедешь к нам?

—Не знаю. Возможно, завтра.

—Как твоя терапия?

—Замечательно.

—Прости, но по голосу этого не скажешь.

—Да нет, все нормально.

—Поверь мне, детка, если бы я могла вернуть все назад, я бы либо бросила курить, либо заползла в шкаф во время пожара и сгорела.

—Ерунда, мама. Ты же все-таки бросила курить, и это главное. А теперь я хочу, чтобы ты перестала повторять, что лучше бы сгорела. Этим ты ничего не поправишь.

—Нат, а ты не можешь приехать и помочь мне устроиться на новом месте?

—Обязательно, как-нибудь приеду. Со мной все в порядке.

—Они говорят, что ты поправляешься!

—Есть постепенное улучшение, вот что они говорят.

Уловив в словах дочери плохо скрываемую правду, Эрмина обняла ее, и Натали сделала некоторое подобие ответного движения.

—Я очень виновата, милая моя... Мне так жаль...

—Я верю, мама.

—Ты уверена, что ничего...

—Уверена, мама. Мне надо немного отдохнуть, вот и все.

—Ну хорошо. Я пойду, а то Дженни уже, наверное, устала ждать в машине. Как ты думаешь, сможешь прийти попозже на обед?

—Нет, мам. Мне надо еще позаниматься.

—Да, спасибо за деньги, что ты одолжила нам на квартиру Я отдам их сразу, как получу страховку.

—Да ладно, мам.

—Нет-нет, я так и сделаю.

—Хорошо. Отдашь, когда захочешь.

Когда входная дверь захлопнулась, Натали еще некоторое время стояла в гостиной. Идти в душ не было необходимости — она даже не вспотела на тренажере. Сняв футболку, она бросила ее на пол, подумала о том, чтобы включить какую-нибудь музыку, а потом просто тяжело опустилась в глубокое кресло. Напротив, над мраморной доской, украшавшей небольшой газовый камин, на стене висела цветная фотография в рамке с прекрасной композицией и четко выделявшимися деталями. Ее сделал фотограф-профессионал семь лет назад на Панамериканских играх в Мехико, когда Натали выиграла финальный забег на полторы тысячи метров. Поднятые вверх руки были сжаты в кулаки, а выражение огромной радости на лице невозможно было описать словами.

Никогда больше. Ни на дорожке... Ни в операционной... Ни даже в спальне, черт возьми...

Левой рукой Натали помассировала все еще чувствительный шрам на боку. Как там пелось в этой песне: «Убить себя просто... Убить себя не больно... Убить себя легко...» Просто, не больно, легко... Вряд ли этими словами можно описать процедуру реабилитации после того, как сожжешь себе единственное легкое.

Если бы у нее хватило смелости, как бы она это сделала?

Вообще-то Натали уже не первый раз рассматривала возможность покончить с собой, но это было много лет назад. Жизнь инвалида она себе просто не могла представить, равно как и свою немощь в результате действия иммунотерапии после пересадки легкого. Самое же скверное заключалось в ожидании и наблюдении за тем, как ее показатель легочной совместимости растет и падает, как индекс Доу-Джонса.

Трудно было поверить, что жизнь, столь много обещавшая, приведет к такому печальному финалу. Казалось, на Натали начали со всех сторон надвигаться стены, и не имелось никакой возможности остановить их.

«Может, таблетки?» — подумала Натали. Она вспомнила, как где-то слышала, что общество сторонников эвтаназии рекомендует проглотить кучу успокоительных и болеутоляющих пилюль, чтобы впасть в кому, а перед потерей сознания успеть надеть на голову пластиковый мешок. Все это выглядело не слишком привлекательным, но главное — реально возможным. Может, стоит поискать в сети? Если там есть инструкции, как изготовить термоядерное устройство, то эффективный и безболезненный способ совершить самоубийство и подавно имеется.

Глядя на фотографию с Панамериканских игр, Натали невольно начала прикидывать, где и как найти нужные таблетки, чтобы вызвать кому. Телефон на столе прозвенел несколько раз, когда она наконец обратила на него внимание. Определитель показал только номер и штат Нью-Джерси.

«Опять, наверное, реклама по телефону», — подумала она, усмехнувшись. Надо же, как проза жизни вторгается в такие глубокие размышления... Натали сняла трубку.

—Алло?

—Говорит Джун Харви из «Норт-ист Колониал Хелс». Могу я поговорить с мисс Натали Рейес?

«Норт-ист Колониал» — это ее медицинская страховая компания. Ну что еще?

—Я Натали Рейес.

—Мисс Рейес, мне поручено рассмотреть возмещение расходов, связанных с вашей недавней операцией в Рио-де-Жанейро в Бразилии и с вашей доставкой спецсамолетом в Соединенные Штаты.

-Да?

—Прежде всего, я надеюсь, что вы поправляетесь.

—Спасибо. Не помню, чтобы когда-нибудь кто-то из медицинской страховой компании интересовался моим здоровьем. По правде говоря, в последнее время мне стало немного хуже.

—Очень жаль слышать это. Но я звоню, чтобы сообщить хорошую новость: «Норт-ист Колониал» рассмотрела ваш случай и приняла решение полностью возместить ваши расходы по перелету в Бостон.

Возместить. До этого момента Натали не задумывалась, как было оплачено ее возвращение. Сейчас она поняла, что все организовал Дуг Беренджер. Он, конечно, не разорился, но такой перелет, несомненно, обошелся в кругленькую сумму. Что характерно, Дуг никогда не упоминал, что заплатил за все сам.

—     Что ж, спасибо, — сказала Нат. — Большое вам спасибо.

—     Есть еще один момент, мисс Рейес.

-Да?

—     В наших записях говорится, что вам удалили легкое в больнице святой Терезы в Рио-де-Жанейро.

—     Совершенно верно.

—     К сожалению, мы не получили из этой больницы подтверждающих документов. И, хотя ваши расходы полностью покрыты, из больницы не поступило счетов за ваше пребывание там и за операцию.

—     Видите ли, я некоторое время находилась без сознания, но потом, когда пришла в себя, позвонила домой, узнала номер страховки и сообщила его персоналу больницы. Я не помню деталей своего пребывания там, но совершенно точно помню, что сделала это.

—     В таком случае, — сказала Джун Харви, — возможно, вы напишете или позвоните в больницу святой Терезы. Нам нужны копия вашей истории болезни и счета. Если хотите, я вышлю вам формы этих документов.

—     Да, конечно, пожалуйста!

Джун Харви пожелала ей скорейшего выздоровления, сообщила свой электронный адрес и повесила трубку. Натали еще некоторое время сидела в кресле, размышляя над тем, что этот звонок каким-то образом отвлек ее от суицидальных раздумий. «Еще будет время, — решила она. — Много времени».

Натали поднялась, вскипятила воду, заварила себе чашку чая и взяла ее с собой в маленькую комнату рядом со спальней, которую можно было назвать кабинетом. Вместо того чтобы искать с помощью Google общество сторонников эвтаназии, она решила найти больницу святой Терезы. В списке оказалось 10 504 записи, большинство из них на португальском языке. Машина нашла их за семь сотых секунды.

«Кто же захочет покинуть этот мир, когда в нем возможно такое?» — спросила она себя. Искусственное легкое размером с рюкзак могло оказаться в пределах досягаемости.

Через полчаса у Натали были адрес и номер телефона больницы в округе Ботафого в Рио-де-Жанейро.

Некоторое время она размышляла над тем, стоит ли прибегнуть к помощи матери, чтобы позвонить, но потом решила действовать самостоятельно. Она нашла код Бразилии, потом код Рио и начала набирать номер. Несколько раз разговоры прерывались из-за неполадок при переключении и из-за ее португальского с зеленомысским акцентом. Но мало-помалу поиски начали приносить результаты. Натали связалась с отделом информации о пациентах, потом с бухгалтерией, с архивом и даже с охраной. Через час и пятнадцать минут после окончания разговора с Джун Харви она уже вела оживленную дискуссию с заведующей архивом больницы святой Терезы по фамилии Да Сото, которая говорила по-английски, видимо, так же хорошо, как Натали по-португальски.

—     Мисс Рейес, — сказал она, — Санта-Тереза одна из самых хороших больниц во всей Бразилии. Наша электронная система записей есть очень хорошая. Вы не были поступить в нашу больницу восемнадцатого июля. Вам не было делать операцию в никакой из наших операционных комнат. И вы точно не быть пациент здесь двенадцать дней. Даже один день! Вы спрашивать, уверена я в то, что говорю? Могу ручаться за это моей карьерой. Нет, я могу ручаться моей жизнью.

—     Большое спасибо вам, сеньора Да Сото, — сказала Натали, ощущая, как ее сердце забилось сильнее, но не желая еще полностью поверить в то, что женщина, чем бы она ни ручалась, не проглядела что-то. — Вы были очень любезны, поговорив со мной, не зная даже, кто я такая.

—     Всегда готова помочь.

—     У меня есть еще одна просьба, последняя.

-Да?

—     Не могли бы вы дать мне номер телефона полицейского участка, который, вероятнее всего, занимался делом о моем ранении?

ГЛАВА 20

Человек этот так же разнообразен, многолик и пестр, как его государство.

Платон, «Государство», кн. VIII

Закусочная «Большой поворот». Сэнди Мак-Фарлейн выключила красно-зеленую неоновую вывеску, хотя до закрытия оставалось, строго говоря, еще десять минут. Ну и черт с ним, хозяева — мистер и миссис Карлисс — возражать не стали бы. За шесть лет работы у них Сэнди не пропустила ни одного дня. У нее были огненно-рыжие волосы и очень красивая фигура, которой она очень гордилась, упоминая иногда невзначай о парочке килограммов, которые ей надо бы сбросить.

—     Что-то рановато сегодня, Сэнди, а? — спросил Кенни Хупер.

Хупер, вдовец лет под семьдесят, все еще работал в компании «Камень и гравий». Домой ему торопиться было незачем. Кроме старой охотничьей собаки его никто не ждал, поэтому каждый вечер после смены он заходил в «Большой поворот» пообедать.

—     Да, Кенни, надо успеть кое-какие дела доделать, — сказала Сэнди. — Никто больше до закрытия не появится, у меня на это нюх.

Сэнди не любила врать, особенно о таких пустяках как планы на вечер, но если городок Твин Ривер, штат Тенесси, чем-то и славился в мире, так это слухами, и Кенни Хупер знал в них толк. Если он прознает, что она собирается на свидание с одним из посетителей, весь город будет судачить об этом через полчаса, и каждый мужчина в округе, неважно, холостой или женатый, станет считать, что к ней можно запросто подкатить. Одинокая женщина с восьмилетним сыном и красивой фигурой должна держаться настороженно, чтобы люди не могли подумать о ней бог знает что.

Но Руди Брукс, похоже, стоил того, чтобы рискнуть.

—     А как насчет последней чашечки кофе, если ты еще не вылила свою бадейку? — спросил Кенни.

Сэнди собиралась уже сказать, что кофе кончился и пол подметен, но заметила, что Кенни смотрит прямо на кофейник на прилавке.

—     Ладно, ладно, — сдалась она, наливая кофе в кружку и добавляя двойную порцию сливок и сахара, не дожидаясь, пока Кенни об этом попросит. — Только давай побыстрее.

Хупер смотрел, как она поправляет волосы и подкрашивает губы, глядя в зеркало за баром.

—     Ты уверена, что надо сделать только дела? — спросил он, прищурившись.

—     Давай, пей свой кофе, Кенни Хупер! Вот, если хочешь, остался последний кусок пирога с черникой.

Руди был техасцем, крепким и симпатичным парнем. Джинсы и спортивную рубашку он купил явно не на распродаже в универмаге. С узкой талией и очень широкими плечами, он являлся как раз таким типом мужчины, который нравился Сэнди. Но еще больше ей нравилась его улыбка, привлекательная и хитрая, как у ковбоя из фильма: «Неважно, что ты быстро выхватываешь свой револьвер, я знаю, что я быстрее!» А в Твин Ривер, если речь шла о свободных мужчинах, выбор был чертовски ограниченным, и похожих на Руди не нашлось ни одного.

Сэнди закончила вытирать столы и последний раз бросила взгляд на кухню. Да, Руди может оказаться женатым, призналась она себе. Мужчины всегда врут про это. Но сегодня они просто собираются встретиться в «Зеленом фонаре», чтобы выпить по коктейлю. Ничего особенного. Если, как он говорит, его компания собирается строить первый супермаркет в Твин Ривер и если, как он обещал, будет регулярно приезжать на стройплощадку на западной окраине, тогда, может быть, Руди получит свой шанс на нежные отношения. А может быть, много шансов.

—     Где сегодня малыш Тедди? Ник забрал его?

—     Ник забирает Тедди каждую среду.

—     Слышал, твой бывший устроил как-то заварушку у Миллера. Четверо парней еле смогли выставить его. Да, я бы сказал, у мужика проблемы...

—     А я бы сказала, чтобы ты держал свои мысли при себе, если у тебя нет доказательства или это не касается Тедди.

У Сэнди сжалось сердце, когда она услышала, что Ник снова стал заглядывать в бутылку. Впрочем, за пять лет их брака он никогда не ударил сына — он бил ее, и много раз, когда бывал пьяным. Она говорила судье про характер Ника и про его проблемы с алкоголем, даже нашла свидетелей, которые поддержали ее просьбу не оставлять Тедди у отца на ночь, пока тот не предъявит документ о том, что прошел курс лечения или посещает клуб анонимных алкоголиков. Но судья был убежден, что ребенок нуждается в общении с обоими родителями, и отклонил ее просьбу. Поэтому каждую среду и каждое второе воскресенье она ничего не могла поделать, кроме как молиться, чтобы Ник и его новая подруга Бренда не сорвались, и на следующий день ненароком спрашивала у Тедди, не было ли каких проблем.

До сих пор, слава богу, никаких инцидентов, связанных с алкоголем, не случалось, но каждый раз Сэнди с болью переносила разлуку с сыном, даже если точно знала, что вечер он проведет, играя с приятелями. Люди, едва познакомившись с Тедди, через несколько минут уже любили его. Может, всему виной была его улыбка, может быть, что никогда не капризничал, а может быть, то, что он никогда в жизни не сделал и не сказал никому ничего плохого. Поэтому и Сэнди, и все в городке были уверены в том, что Тедди Мак-Ферлейну уготовано большое будущее.

Наконец, спустя целую вечность, Кенни Хупер вышел из-за стола, расплатился, оставив обычные чаевые, и потащился к двери. Снова глянув на часы, Сэнди вытерла столик, за которым сидел Кенни, и выключила свет. Подойдя к своему ярко-красному «мустангу» с откидным верхом, она решила ради сохранения прически опустить верх и через минуту рванула со стоянки на Бразелтонское шоссе. Бразелтон, городок не больше Твин Ривер, был гораздо более интересным местом, а клубов и баров в нем имелось больше, чем жителей. Проехав по шоссе пару миль, Сэнди взяла сотовый и набрала номер Ника.

Она не часто звонила ему, когда там был Тедди, к тому же Нику не нравилось, когда бывшая жена это делала, но даже в предвкушении встречи с Руди Бруксом Сэнди чувствовала потребность пообщаться с сыном и заодно, призналась она себе, проверить состояние отца.

—Алло?

—Привет, это я.

—Ну и?

—Я звоню, чтобы спросить, как у вас дела.

—Нормально. Все путем.

Этих слов Сэнди оказалось достаточно, чтобы понять: Ник уже пропустил пару стаканчиков, хотя еще держится. Речь начинала выдавать его раньше всего, но спрашивать о том, сколько он выпил, было равнозначно просьбе бросить трубку.

—Можно мне пожелать Тедди спокойной ночи?

—Он смотрит мультики с Брэном. Я не хочу его отвлекать, если у тебя нет ничего важного сказать.

—Нет, ничего, я... Я просто хотела пожелать ему спокойной ночи.

—Я ему скажу, что ты звонила.

—Хорошо, обязательно скажи.

—Увидимся завтра.

—Да... Спасибо!

Не успела Сэнди положить телефон, как он зазвонил снова.

—     Сэнди, привет, это Руди!

Черт возьми, сначала Ник не дал ей поговорить с сыном, а теперь, похоже, с видание накрылось!

—     Привет! — ответила она. — Я только что закончила работу. Ну как, мы встречаемся?

—     Я весь день ждал тебя!

Хоть что-то еще идет хорошо.

—     Рада слышать! Я тоже весь день о тебе думала, Руди Брукс.

—     Только одно маленькое изменение. Я все еще торчу здесь, на стройплощадке, с одним из подрядчиков — Грэгом Лампертом. По-моему, ты его знаешь.

—     Я знаю, кто он, но мы не знакомы.

—     Ну так вот, у нас с Лампертом есть еще кое-какие дела, которые надо обязательно завершить. Ты не могла бы сюда заехать на несколько минут? Было бы интересно узнать твое мнение, как будущей покупательницы, по паре вопросов. Наша площадка по дороге в «Зеленый фонарь» в паре сотен ярдов от Бразелтонского шоссе.

—     Я... думаю, что смогу, — сказала Сэнди, решив что у Грэга Ламперта нет причин распускать про нее разные слухи. Радовато и то, что договоренность с Руди оставалась в силе. — Подъеду минут через десять.

—     Прекрасно. Хочу тебя!

Поворот на площадку с Бразелтонского шоссе оказался всего в миле. Шоссе здесь проходило через лесистую местность, до которой строительство пока не добралось, но про которую много говорили в последнее время. Сэнди была чуть-чуть взволнована: это здорово — оказаться на том месте, где рождается проект, способный полностью изменить жизнь в ее городке, да еще и давать советы.

Сэнди свернула с шоссе на грунтовую дорогу и сбавила скорость, чтобы не биться днищем о камни. Свет фар прыгал по стволам деревьев, и, когда она уже начала сомневаться в том, что свернула куда надо, лес расступился. Открылась большая площадка, на которой повсюду были ямы, кучи песка и гравия. Сбоку стоял «форд бронко», а около него, опершись о капот, Руди. Он был один. Чуть дальше, у деревьев, виднелся большой фургон — дом на колесах. В его окнах горел свет.

Руди помахал рукой. На нем были туго сидевшие джинсы, ковбойские сапоги из тисненой кожи и пестрая спортивная рубашка с длинными рукавами. «Очень симпатичный мужчина», — подумала Сэнди.

—     Привет, — сказала она.

—     Отлично выглядишь!

—     Спасибо. А где Грэг Ламперт?

—     Позвонила его жена, какие-то проблемы дома. Мы тут все равно почти закончили, я и сказал, чтобы он ехал.

—     Ты не путаешь, что звонила его жена? Я почему-то была уверена, что он вдовец.

—     Кажется, Грэг так сказал, — ответил Руди, — но, может, я чего не расслышал. Я, вообще-то, о другом думал в тот момент.

Он слегка толкнул Сэнди локтем и улыбнулся своей ковбойской улыбкой. Дважды видев Руди в «Большом повороте», Сэнди знала, что этот парень крепко сложен, но сейчас он выглядел еще крупнее и сильнее, чем она себе представляла.

—     А зачем тут автобус?

—     Ну знаешь! Назвать эту штуку автобусом все равно, что сказать про Джессику Симпсон «девчонка».

Сэнди решила дальше не развивать эту тему: против Джессики Симпсон ей было не выстоять.

—     Он принадлежит вашей компании? — поинтересовалась она.

—     Это вроде моего походного дома, когда я работаю на площадке. Хочешь заглянуть внутрь?

Внезапно Сэнди почувствовала какое-то необъяснимое волнение.

—     Да нет, в другой раз. Это... ну я не знаю, вроде как... твоя комната в гостинице.

—     Я так не считаю, — ответил Руди, — но как скажешь.

Сэнди посмотрела на темный лес, стоявший вокруг.

Шум машин сюда почти не доносился.

—     Может, поедем в клуб? — нервно спросила она. — Я слышала, у них там отличный оркестр.

—     А почему такая спешка? — спросил Руди, не отходя от своего грузовичка.

—     Руди, пожалуйста, поехали! Мне здесь как-то неуютно.

—     Да что ты! Не бойся, все в порядке!

Стоя от Руди в нескольких футах, Сэнди с удивлением и растущим страхом увидела, как он достал из кармана носовой платок, аккуратно положил его на капот «форда», а потом осторожно полил чем-то из металлической фляги.

Сэнди оглянулась на свой «мустанг» и прикинула расстояние до него. Вряд ли ей удастся добежать до машины. В этот момент до нее докатилась волна густого запаха хлороформа, и тут же открылась дверь фургона. В проеме показалась стройная молодая блондинка.

—     Эй, Сэнди! — приветливо крикнула она. Заходи к нам, прокатимся вместе!

Сэнди машинально обернулась на голос. Этой секунды было достаточно, чтобы исчез ее призрачный шанс на спасение. Руди преодолел разделявшее их расстояние двумя быстрыми шагами и так крепко прижал пропитанную хлороформом ткань к ее лицу, что она не смогла даже пошевелиться. Все вокруг закружилось, потом стало меркнуть. Ужас заполнил ее сознание, но тут же сменился единственным образом и единственным словом: Тедди. Лицо ее сына было последним, что увидела Сэнди, перед тем как погрузиться в темноту.

Пятнадцать минут спустя громадный «Виннебаго эдвенчер» свернул налево, выезжая на Бразелтонское шоссе. За ним, на некотором отдалении, ехал ярко-красный «мустанг». Через восемнадцать миль фургон остановился на площадке для отдыха, а «мустанг» повернул на ухабистую дорогу, которая через две мили заканчивалась у карьера Редстоун — маленького озера, которое местные жители считали бездонным. От обрыва до воды было пятнадцать футов, и пустой «мустанг» исчез в темноте, еще не коснувшись ее поверхности.

Никто, кроме человека, называвшего себя Руди Брукс, не услышал всплеска.

ГЛАВА 21

Будущий страж, мало того что он яростен, он должен еще и стремиться к мудрости.

Платон, «Государство», кн. II

—     Натали, со следующей недели вы должны возобновить посещение хирургической практики.

Декан Голденберг потряс пачкой бумаг, которую пришлось написать, чтобы восстановить Натали в колледже.

—     Я знаю.

—     И вы говорите, что физически готовы к этому?

—     С того дня, когда я звонила в Бразилию, я ежедневно провожу в реабилитационном центре три часа, а то и больше. Показатели легочных функций выросли почти на двадцать пять процентов по сравнению с первоначальными, сразу после пожара. Я даже могу бегать.

—     Но сейчас вам требуется еще немного свободного времени?

—     Да, мне это необходимо.

Кабинет Голденберга выглядел точно так же, как в день, когда Натали Рейес отчислили из колледжа, но с тех пор все изменилось. На этот раз кроме Натали и декана присутствовали только Дуг Беренджер и Терри Миллвуд. Вероника предлагала свою моральную поддержку, но Натали сказала, что справится сама и что ей не стоит прерывать практику по акушерству.

После первой серии звонков в разные отделения больницы святой Терезы Натали переговорила с несколькими полицейскими участками в Рио. Насколько она смогла понять, в Бразилии существовал закон, по которому больницы обязаны были сообщать в полицию обо всех огнестрельных ранениях, но в ее случае такого сообщения в полицию не поступало и сам факт ранения в полицейских протоколах отмечен не был.

На следующее утро Натали первым делом привезла к себе мать и усадила за телефон для второй попытки. Результаты оказались теми же, но с новой подробностью — доктора Хавьера Санторо не удалось найти ни в больнице святой Терезы, ни во всем городе. Через час после последнего звонка матери — на этот раз в медицинский совет штата Рио-де-Жанейро, где про доктора Санторо тоже ничего не знали, — Натали уже была в спортзале, истязая себя разными физическими упражнениями. На следующий день она позвонила своему физиотерапевту, извинилась и попросила назначить ей дополнительное время для занятий.

—     Терри, у вас есть заключение пульмонолога о состоянии Натали? — спросил Голденберг.

—     Да. Рэйчел Френч передала его мне, поскольку не смогла присутствовать лично.

Миллвуд передал декану лист бумаги. Голденберг его внимательно прочитал, кивая в знак того, что выводы ему ясны.

—     Натали, если вы хотите успеть выпуститься со своим курсом, имейте в виду, что отстаете от программы, — предостерег он. — Вы говорили, что все эти проблемы с Бразилией — результат взаимного недопонимания из-за языкового барьера и трудностей в общении с персоналом больницы на другом конце света, так?

—     Если бы мне удалось слетать туда и лично проверить, какие записи есть в больнице и в полиции, касающиеся моего случая, я смогла бы вернуться следующим ближайшим рейсом. Я даже не стала бы пытаться выяснить, кто такой доктор Санторо и где он находится.

—     Дуг, вы разговаривали с этим доктором Санторо?

—     Да, один раз, — ответил Беренджер. — По словам Нат, этот человек сказал, что знает меня, хотя я о нем никогда не слышал. Большей частью я общался с медсестрой, чьего имени не номню.

Голденберг выглядел озадаченно.

—Натали, — сказал он, — как вы знаете, с вашего разрешения я переговорил с вашим психотерапевтом доктором Фирстайн. Она считает, что вам не следует предпринимать такую поездку. У вас ведь были серьезные вспышки воспоминаний, связанных с тем днем, когда в вас стреляли.

—Они начались еще в больнице в Рио. Доктор Фирстайн полагает, что это проявление посттравматического шока.

—Я знаю. Она беспокоится, что ваше возвращение на место событий может вызвать опасные последствия.

—Доктор Голденберг, — начала Натали, — о том, что я хочу сейчас вам сказать, знает только Терри и больше никто, даже мой психотерапевт. На тот момент, когда мне позвонили из страховой компании, я всерьез подумывала о самоубийстве. Я считала свое положение безнадежным, поскольку выбор был между пожизненной инвалидностью из-за состояния дыхательной системы и серьезным расстройством здоровья вследствие применения иммуносупрессоров после трансплантации. Я все еще опасаюсь этого, но когда закончила первый раунд переговоров с Бразилией, осознала необходимость найти ответ на вопрос: почему нигде нет никаких записей о преступлении, так резко изменившим мою жизнь. Если мне придется пропустить из-за этого год учебы, я готова.

Трое врачей переглянулись.

—Хорошо, — наконец сдался Голденберг. — Вот что я могу для вас сделать. Я даю вам две недели и освобождаю от одного факультативного предмета. Половина студентов их и так не посещает, нет разницы, то ли это акушерский курс в Сан-Франциско, то ли дерматология в Лондоне. Вы об этом, наверное, не знаете, но в нашу бытность студентами мы делали то же самое.

Двое остальных улыбнулись.

—Так когда ты, Нат, собираешься лететь? — спросил Миллвуд.

—Как только достану билет.

—     Спасибо, Сэм, — сказал Беренджер, поднимаясь из-за стола и пожимая руку декану — Я считаю, что вы приняли верное и разумное решение.

Они вышли из кабинета в приемную и там, дождавшись, пока Миллвуд уйдет, Дуг вытащил из кармана пиджака конверт.

—     Нат, в тот момент, когда ты рассказала мне, что происходит, я сразу понял, что ты снова отправишься в Бразилию. Понял, потому что знаю тебя. И поскольку это я тебя туда отправил в первый раз, полагаю, что помочь тебе туда вернуться, чтобы разобраться во всем, — самое малое, что я могу сделать.

—     Билеты! — воскликнула Нат, еще не раскрыв конверт.

—     Бизнес-класса, — добавил Беренджер.

Натали без всякого смущения обняла Дуга, вызвав заинтересованный взгляд секретарши.

—     На какое они число? — спросила Натали, открывая конверт.

—     А как ты считаешь? У меня терпения не больше, чем у тебя. Кроме того, думаю, ты помнишь, что моя жена владеет туристическим агентством.

Наташ потребовалось пять секунд, чтобы найти на билете дату вылета.

—     Завтра!

—     Теперь твоя очередь, Нат, — сказал Беренджер. — Надеюсь, ты сможешь быстро решить эту задачку.

—     Я тоже надеюсь.

—     И еще один совет.

-Да?

—     Поезжай в город на автобусе, а не на такси.

* * *

Врач, известный среди Хранителей как Лаэрт, ходил по своему кабинету в особняке на берегу моря, близ устья Темзы. Он был профессором хирургии колледжа святого Георга в Лондоне, всемирно известным кардиотрансплантологом. Он же являлся и одним из первых Хранителей. Последние полгода этот человек выполнял обязанности очередного правителя-философа общества, обеспечивая повседневное руководство и в редких случаях пользуясь правом решающего голоса в спорных ситуациях.

— Главкон, повторите, пожалуйста, — сказал он в устройство громкой связи, стоявшее на письменном столе времен Людовика XIV.

— Пациент В, номер восемьдесят один в списке, — повторил Главкон, молодой уролог из Сиднея, блестящий специалист по пересадке почек. — Как видите, он промышленник, один из самых влиятельных людей в Австралии. Пятьдесят восемь лет, капитал — минимум четыре миллиарда долларов, приличную часть которого он готов передать нам в обмен на определенные услуги. Состояние сердечно-сосудистой системы изменилось со стабильного на критическое, без трансплантации умрет в ближайшие несколько недель.

— Здесь сказано, что он заядлый курильщик.

— Да, но пообещал бросить.

— Есть еще проблема.

— Да. У него довольно необычный набор антител.

— Что лучшее есть в нашей базе данных?

— Восемь из двенадцати, что потребует интенсивного применения иммуносупрессоров. Разумеется, велика вероятность отторжения органа.

— Правда, — согласился Лаэрт, — мы нашли для него донора в штате Миссисипи, совместимость по всем двенадцати пунктам.

— Так в чем проблема? — спросил Фемистокл.

— Донору всего одиннадцать лет.

— Понятно. Вес?

— Тут хороший момент. Он толстяк. Наш человек оценивает его вес в сто двадцать фунтов. Это пятьдесят четыре килограмма.

— А реципиент?

— Сто семьдесят фунтов, или семьдесят семь килограммов.

—     Разница почти тридцать процентов. Получится ли?

—     Идеальной была бы разница в двадцать процентов и меньше, но у В отличный кардиолог. При усиленной терапии трансплантат может прослужить некоторое время, пока мы будем искать что-либо более подходящее.

—     Какое время?

—     Месяц. Возможно, меньше или немного больше.

—     Данные на донора?

—     Ничего примечательного. Один из четырех детей, отец много пьет, мать работает в химчистке.

—     Наши средства и объекты в Новой Гвинее находятся в готовности, и я хочу организовать перелет, как только донор будет туда доставлен.

—     Тогда я снова спрашиваю, — сказал Фемистокл, — какие проблемы?

ГЛАВА 22

Человеку лучше быть под властью разумного начала, особенно если имеешь его в себе как нечто свое.

Платон, «Государство», кн. IX

От кого: Бенджамин М. Каллахэн

Кому: конгрессмену Мартину Шапиро

Тема: Расследование. Миссис Валерия Шапиро

К настоящему прилагаю диски и фотографии, относящиеся к моему трехнедельному расследованию в отношении Вашей жены. С высокой степенью уверенности сообщаю, что миссис Шапиро не вовлечена в любой вид связи в общепринятом понимании этого термина. В ходе моего расследования установлено четыре случая посещения миссис Шапиро дома Алехандро Гарсиа (см. фото), механика автомагазина «Гудьир», находящегося по адресу 13384, Ветеране Парквэй, Сисеро, и его жены Джессики (см. фото). Дважды миссис Шапиро оставалась в доме более часа и дважды выходила из дома с девочкой в возрасте около двенадцати лет (см. фото). Оба раза они совершали покупки в магазинах, преимущественно одежду. Отношения миссис Шапиро и девочки можно назвать очень теплыми и дружескими. Дважды я слышал, как девочка называла миссис Шапиро «тетя Вал». Прилагаю документы, подтверждающие, что девичья фамилия миссис Гарсия — Нуссбаум, такая же, как у Вашей жены. Других детей у семьи Гарсия нет. Может быть проведено дополнительное расследование, однако на основании изложенного выше могу сказать следующее: полагаю, что Джулия Гарсия на самом деле является дочерью Вашей жены, рожденной ею в шестнадцатилетнем возрасте и переданной для удочерения старшей (на тринадцать лет) сестре. У меня есть сведения, что адвокат Клемент Горит (см. приложение) либо сам оформил удочерение, либо знает, кто это мог сделать.

Очевидно, что со стороны Вашей жены имеет место обман, но не тот, какой Вы предполагали.

Как я Вам говорил, начиная расследование, я могу посвятить ему не более одного месяца, поскольку после этого должен буду заняться другим делом.

Желаю удачи в решении данной проблемы. Надеюсь, что Вы согласитесь с моими выводами и с тем, что я смог оказать Вам услугу.

Каллахэн вложил свой доклад в толстый конверт с фотографиями, документами и компакт-дисками, приложив к ним счет, оплата которого должна была на некоторое время избавить его от финансовых проблем. Из всех его последних дел это обещало быть самым стоящим. Энергичный и перспективный конгрессмен Мартин Шапиро был женат на женщине почти вдвое моложе его — умной, красивой, образованной, настоящей находке для политика... Если только они смогут решить свои семейные проблемы. Одна из этих проблем касалась его жены, которая в шестнадцать лет не захотела прерывать беременность, но и не могла позаботиться о ребенке.

Оба Шапиро казались вполне достойными людьми, и Бен им сочувствовал, теперь же пришло время закончить работу из-за случая с Лонни Даркином. Было удивительно чувствовать в себе такую непривычную заинтересованность, особенно после столь долгого периода безразличия почти ко всему. После поездки в Айдахо он не мог выкинуть из головы память о безграничной печали, застывшей на лицах Карен и Рэя Даркин.

Каллахэн был убежден, что сотрудники лабораторий «Уайтстоун» по всей стране, а возможно и по всему миру были невольными соучастниками того, что могло оказаться невиданным злом, и желал узнать, что Же все-таки происходит.

Пока Алтея Саттерфилд суетилась, наводя порядок в его квартире, Бен уложил в чемодан немного летней одежды и приготовил запас кошачьей еды, которого должно было хватить на пару недель. Обняв старушку-соседку и почесав на прощанье за ухом Пинкуса, он спустился к своему черному «рейнджроверу». Машина была украшена несколькими вмятинами, размер которых еще не достиг того уровня, когда надо задуматься о ремонте, а двигатель, несмотря на более чем пренебрежительное к нему отношение, все еще работал неплохо. Всего пару дней назад механик, менявший масло в мастерской, объявил, что «тачка вполне пробежит тыщу миль». «Тыща миль» была как раз до Фейдимена, штат Техас.

В дополнение к своему чемодану и паре двадцатипятифунтовых гантелей Бен положил в машину кожаную сумку с кое-каким новым содержимым, включая несколько подслушивающих устройств, не новый, но вполне работоспособный прибор ночного видения, стофутовый моток бельевой веревки и новый швейцарский армейский нож. Затем он переложил свой свежесмазанный «смит-вессон» тридцать восьмого калибра из замшевого мешочка в наплечную кобуру и засунул ее под бумажки в перчаточный ящик.

Доктор Густафсон, переставшая в конце концов звать его мистер Каллахэн, поначалу была, как и Бен, очень взволнована и полна энтузиазма относительно того, что ему удалось разузнать в Цинциннати и в Уайтстоуновской лаборатории в Сода-Спрингс, но в последующие недели стала проявлять гораздо больше осторожности.

—Бен, я думаю, нам надо подключить к этому делу ФБР, — сказала она во время их последней встречи.

—И сказать им что? У нас нет ни одного весомого доказательства. Вполне возможно, что люди из «Уайтстоуна» легко отобьются от наших весьма сомнительных обвинений, а потом переберутся в другое место, обзаведутся новым оборудованием и начнут все сначала.

—Я связалась с друзьями, которые навели справки об этой компании, — сказала Густафсон, — и то, что они раскопали, очень меня тревожит. Главный офис «Уайтстоуна» находится в Лондоне, а с финансовой поддержкой, которую обеспечивает их фармацевтический бизнес, это, пожалуй, самая быстрорастущая частная компания в мире.

—Фармацевтический?

—Да, в основном препараты, получившие лицензию в Европе и Африке, но не здесь, в Штатах, по крайней мере, на сегодняшний день. Бен, я думаю, что мы влезли в это дело слишком глубоко.

—И что?

—И то, что я не хочу, чтобы вы пострадали.

—Поверьте, Элис, я вовсе не рвусь в герои, но люди уже пострадали, и, похоже их много. И будет становиться больше, пока мы это не остановим. Смотрите, доктор назначает человеку анализ крови на сахар, а тот, ни о чем не догадываясь, отдает свою кровь на типирование и потом ходит с бомбой замедленного действия в кармане. Сколько этих пробирок с кровью — так называемых проб контроля качества — приходит в Фейдимен, Техас, каждый день? Сколько человек вносят в базу данных, как вы думаете?

Густафсон покачала головой.

—     Я беспокоюсь, вот и все, — сказала она. — Все эти лаборатории, этот фургон, оружие, тот бандит, который вас чуть не убил, — это далеко не мелкие воришки.

—     Подождите, — улыбнулся Бен. — Неужели это говорит та самая женщина, которая надела халат медсестры и зашла в операционную больницы в забытой богом Молдавии, чтобы зафиксировать нелегальную продажу почки в обмен на предоставление работы? Причем, насколько я помню из вашей статьи, этой паршивой грязной работы бедняга так и не получил? Кажется, тогда кого-то арестовали, не так ли?

—     Это был один из первых случаев, когда мы действительно смогли вывести из игры и хирурга, и посредника, — задумчиво сказала Густафсон. — Хотя бы на некоторое время.

—     Профессор, в Google и Yahoo больше ста тысяч ссылок на вас, как вы лишаете подпольных дельцов миллионов долларов прибыли, как рискуете собой ради людей, которые дошли до предела отчаяния. И не похоже, что вы когда-либо перед кем-нибудь или перед чем-нибудь отступали.

—     Я думаю, что была слишком молодой, чтобы оценить все последствия...

—     Вы достойный пример, Элис, и за те деньги, что мне платит ваша организация, я готов встретиться с любой опасностью.

—     Очень интересно. Хорошо, Бен, делайте то, что считаете нужным, но прошу вас, будьте осторожны!

—     Буду.

—     И, кстати, о деньгах...

-Да?

—     Вот вам моя карточка заправок «Саноко»[35].

* * *

И еще один день Каллахэн провел в дороге, изображая детектива, и снова остановился в дешевом мотеле — на этот раз под названием «Звездный свет» в Холлисе, штат Оклахома. В половине четвертого утра он проснулся и долго рассматривал обстановку номера 118. В половине пятого он уже принял душ, собрал вещи, проглотил чашку кофе у стойки ночного портье и снова отправился в путь. Его всегда пугала бескрайняя голая пустыня, но нынешнее утро выдалось особенно мрачным, когда освещенный серым светом песок, разрезанный полосой шоссе, уходил, казалось, в бесконечность.

Бен выключил музыку, приоткрыл окно и стал размышлять о том, что может ждать его в Фейдимене. Он вспомнил героев комикса, регулярно появлявшихся на страницах еженедельной газеты в его колледже, Фреда и Эда. В одном из выпусков, особенно понравившегося Бену, медлительный и неповоротливый Фред, с большой сетью и длинной веревкой в руках объявлял своему маленькому шустрому приятелю, что собирается охотиться на крокодила.

«А если ты его поймаешь, что будешь с ним делать», — спрашивал Эд.

«Об этом я еще не подумал», — ответил Фред.

Очень глупо и очень глубокомысленно.

В Фейдимен Бен въехал вскоре после полудня. Сонный городок выглядел, словно декорация к знаменитому «Последнему киносеансу»[36]. Он был определенно больше, чем Кертисвиль во Флориде, на родине Скайлера Гейнса и его заправки, но в целом не сильно от него отличался. Деревянный указатель на въезде в город, облупившийся и пробитый во многих местах пулями, объявлял, что Фейдимен глубокими корнями уходит в прошлое и протягивает руки в будущее. Судя по тому, что Бен успел разглядеть, пока доехал до центра, основными мостами, связывающими «прошлое» и «будущее», являлись салоны по продаже фургонов, прицепов и домов на колесах, а также складского оборудования. Только в этой части города их оказалось аж по три штуки.

Чувствуя растущую потребность перекусить и принять душ, но имея на все остальное не больше планов, чем персонаж комикса, собиравшийся на охоту, Бен медленно ехал по главной улице длиной в четыре или пять светофоров и такой ширины, какой бывают только главные улицы городков Среднего Запада. Он насчитал пять баров, где подавали еду, но ни один из них не выглядел так, будто санитарная инспекция разрешила им это делать. Не то чтобы Бен был очень придирчив к обстановке, да и гурманом себя не считал, но он только недавно перестал пить маалокс и зантак и наслаждался шатким перемирием со своим желудком. Снова проезжая по улице, Бен заметил пару ресторанчиков, которые в первый раз ускользнули от его взгляда: «У матушки Молли» и «Голодный койот». Выбрать не составило труда.

Заведение Молли в стиле ранчо, украшенное подлинными предметами ковбойского быта, оказалось немного больше и приличнее, чем Бен ожидал. По краю зала стояли кабинки, отделанные красной кожей и темным деревом, в центре — столы, покрытые бумажными скатертями в красную клетку. Занято было не больше трети мест. Бен, уже начинавший чувствовать усталость от раннего подъема и долгой дороги, собрался заказать кружку «Коорса»[37] и свой любимый бургер с говядиной, грибами и чеддером, но потом склонился к мнению, что кофеин ему сейчас нужнее, и заказал колу. Пиво подождет, сначала работа.

Пользуясь Мап-Квестом, до Фейдимена Каллахэн добрался довольно легко, но в атласе не было ничего похожего на шоссе Джона Хаммана. Бен не сомневался, что правильно запомнил название, увиденное в лаборатории в Сода-Спрингс, но сейчас этой уверенности поубавилось. Жуя свой бургер, он представил себя с сетью и веревкой, наблюдающим за вереницей идущих мимо крокодилов.

И что теперь?

«Надо начинать по порядку», — решил Бен и подозвал официантку Это оказалась крепкая, уже в годах женщина с коротко стриженными серебристо-седыми волосами. По спокойным уверенным движениям можно было судить, что окружающие редко заставляют ее нервничать и расстраиваться. На карточке, прикрепленной к ее фартуку, значилось имя «Кора».

—Простите меня, Кора, — улыбнулся Бен, — я ищу шоссе Джона Хаммана. Вы мне не поможете?

Женщина озадаченно посмотрела на посетителя и покачала головой. В это время мимо прошла еще одна официантка с подносом.

—Эй, Микки, — негромко, чтобы не беспокоить клиентов, позвала Кора, — не знаешь про шоссе Джона Хаммана?

—Мне нужна лаборатория «Уайтстоун», — добавил Бен.

—Про такую я тоже не слышала, — сказала Кора.

—Постой, шоссе Джона Хаммана — это не то же самое, что Лоутонвилл-роуд? — спросила Микки. — Его переименовали около года назад, помнишь?

—Точно! Шоссе называли по фамилии этого парня Ло- утонвилла, который получил медаль за то, что его убили в Ираке, я вспомнила.

—Верно. Езжайте по главной улице на запад, а на развилке сверните направо. Только я тоже не знаю про эту вашу лабораторию.

—И за это спасибо! — обрадовался Бен, воодушевленный тем, что шоссе все-таки существует. — Я найду.

—Конечно, найдете!

Это утверждение прозвучало из соседней кабинки, где в одиночестве сидел мужчина. Ему было лет под сорок. Широко посаженные глаза снизу дополнял квадратный подбородок, а сверху — густая шевелюра вьющихся каштановых волос.

—Вы знаете Уайтстоуновскую лабораторию? — спросил Бен.

Судя по тому, что этот человек не болтал с официантками, напрашивался вывод, что он не местный.

—     Я там буду завтра работать.

—     Вы что, химик или что-то в этом роде?

—     Я? — мужчина рассмеялся. — Боже упаси. Я стюард. Один мой приятель в «Саутвесте» иногда подрабатывает на частных рейсах в «Уайтстоуне». А тут он не смог и попросил меня заменить его. Сэт Степански! — представился он.

Бен пожал протянутую руку и оценил пожатие в семь баллов по десятибалльной шкале.

—     Бен, — отрекомендовался, в свою очередь, он, чувствуя, что если начнет выдумывать себе имя на ходу, как это делали герои его любимых книг, то запнется и будет выглядеть неуверенно. — Бен Каллахэн.

Не дожидаясь, пока его пригласят, Степански положил банкноту на свой столик и пересел к Бену.

—     Вас ждут в Уайтстоуне? — спросил он.

—     Нет, — ответил Бен, начиная соображать быстрее и готовя какой-нибудь экспромт, чтобы поддержать разговор, но было очевидно, чло Сэт Степански просто рад пообщаться. — Я продаю оборудование для лабораторий, и их директор заказал у нас кое-какие новинки.

—     Знаете, не уверен, что они сегодня работают, — сказал Степански. — Я прилетел из Корсиканы — это к югу от Далласа, гораздо быстрее, чем предполагал, вчера вечером. Поэтому сегодня с утра я к ним наведался, узнать, не нужно ли что подготовить на самолете.

—     И что?

—     Я даже к зданиям не смог подойти. Повсюду высоченный забор с колючей проволокой. Выглядит, как тюрьма строгого режима, только без сторожевых вышек. До этого места отсюда прилично, оно находится посередине пустыни, и вокруг ничего. Совсем ничего. Стоит куча зданий, но когда я позвонил у ворот и объяснил, кто я такой, какая-то тетя сказала, что меня ждут только завтра после полудня, а сегодня со мной заниматься некому.

Бен был заинтригован.

— Значит, вы летите завтра вечером?

— Нет, в четверг утром. Похоже, они готовят для меня место, чтобы завтра переночевать.

— Но не сегодня?

— Не сегодня, — согласился Степански.

— Выходит, мне тоже придется ждать до завтра.

— Туда ехать миль десять. Наверное, вам надо позвонить. Я вот дал промашку...

— Точно, надо позвонить.

— Если вам нужен мотель, то я остановился в «Кволити инн». Ничего местечко, не хуже других.

— Спасибо! — сказал Бен, стараясь нащупать тему для продолжения разговора. — Послушайте, а почему бы мне не позвонить прямо сейчас и не узнать, на месте ли мой человек? Если нет, то мы можем пойти в какой- нибудь ковбойский бар, выпить пивка и даже в дартс сыграть.

«По-моему, я стал говорить, как южане», — подумал Бен. Положив на столик двадцатку, он вышел на улицу к своему «роверу» якобы за сотовым. Каллахэн снова вспомнил своих книжных героев, которые точно знали бы, как вести себя в подобных обстоятельствах. Для Бена же каждый шаг был подобен плаванию среди рифов без лоцмана.

* * *

Сэт Степански оказался малоинтересным компаньоном. Его хобби заключалось в том, чтобы смотреть телевизор и пялиться на грудастых девок в клубах, а основной целью в жизни было найти замену женщине по имени Шерри, которая дала ему отставку после того, как он не сделал ей предложения в ожидаемый ею срок.

Они сидели в кабинке тускло освещенного бара, называвшегося просто «У Чарли», уже второй час и пили по третьей кружке пива.

—     Женщины любят встречаться со стюардами, потому что с ними можно задешево слетать куда угодно, — объяснял Сэт уже слегка заплетающимся языком.

—     Я вижу в этом плюс, — сказал Бен, который наконец добился того, что беседу можно было уже не поддерживать, а только направлять.

Но, к сожалению, после первого всплеска многообещающей информации «У матушки Молли» Степански быстро иссяк. Он не представлял, куда ему придется лететь, и не имел ни малейшего понятия о том, кто будет на борту. Сэт только знал, что ему потребуется паспорт и что они не пробудут в месте своего назначения дольше двух-трех дней. Еще он сообщил, что за все это время ему пообещали заплатить столько, сколько он получает в «Саутвесте» за месяц.

С учетом того, что разузнала про «Уайтстоун» Густафсон, Бен предположил, что кто-то из крупного начальства может возвращаться в Англию. Он пытался придумать, что бы еще такое спросить у Сэта, как вдруг у того округлились глаза, и он показал на окно.

—     Черт побери! Ты только посмотри на эту колымагу!

Бен обернулся и почувствовал, что его глаза тоже округляются. По улице медленно, похожий на космического пришельца, катился серебристо-серый «Виннебаго эдвенчер» — тот самый «Виннебаго». Бен был уверен в этом настолько, что даже подался вперед, пытаясь рассмотреть, уж не Винсент ли сидит за рулем.

—     Вот тебе раз! — пробормотал он.

—     Тыщ на двести потянет, могу поспорить! — воскликнул Сэт, присвистнув, — а то и больше. Настоящий отель на колесах.

«Верная мысль, — подумал Бен. — Неверное слово отель».

Они молча проводили взглядом громадный фургон, направлявшийся по главной улице на запад. Бен понял, что крокодил только что попал в его сеть. Следующий ход был за охотником.

* * *

Бену потребовалось почти все послеобеденное время, чтобы разработать план, убедить себя в том, что идея хороша, и уточнить детали. Каллахэн чувствовал себя сосредоточенным, собранным, но в то же время напоминал себе, что нужно быть осторожным. Очень осторожным. Была примерно тысяча пунктов, которые могли пойти не так, из них многие вообще грозили все испортить, а среди этих последних имелись и те, что угрожали жизни Бена.

История, которую он сочинил, чтобы отделаться от Сэта, дала сбой сразу, когда Элис Густафсон не ответила на телефонный звонок. Резервный план предусматривал звонок на его сотовый от Алтеи Саттерфилд.

—     Что бы я ни говорил, миссис Саттерфилд, вы просто слушайте, — медленно втолковывал он старушке, отойдя к своему «роверу» якобы за картой. — Не говорите ничего в ответ, ни единого слова!

—     Я буду слушать, дорогой, — повторила она. — Я великолепный слушатель.

—     Не сомневаюсь. Значит так, через пять минут вы позвоните мне на сотовый.

—     Номер, который передо мной?

—     Совершенно верно. Как там Пинкус?

—     О, с ним все в порядке, дорогой. Всего несколько часов назад он...

—     Отлично, миссис Саттерфилд. Позвоните мне точно через пять минут. Время пошло!

Представление, которое устроил Бен, когда Алтея Саттерфилд слушала его в Чикаго, а Сэт Степански — в кабинке бара, было достойно Оскара. К концу разговора стюард уже не сомневался, что шеф Бена связался с клиенткой в уайтстоуновской лаборатории и организовал деловую встречу для них двоих в доме женщины в Пулман-хиллс в десяти милях к востоку от Фейдимена. Хитрость заключалась в том, чтобы с этого момента и до той минуты, пока Бен не будет готов, не попасться на глаза Степански, который мог колесить по городу.

—     Я зарегистрируюсь в «Кволити инн», когда вернусь, — пообещал Бен, во время расставания перед входом в бар «У Чарли». — Сохрани свой аппетит, и мы хорошо пообедаем, если ты не против.

Было почти восемь вечера, когда Каллахэн подъехал к мотелю и подобрал своего нового приятеля. Решительность Бена уменьшалась с каждой минутой. Без четверти десять, в то время, как город уже готовился ко сну, они прикончили свои стейки размером с ладонь в баре под названием «Родео гриль» и направились к «роверу», стоявшему на почти пустой стоянке.

—     Пока не наступила ночь, — сказал Бен, который все это время старался выкачать из Сэта максимум полезной информации, — я тебе хочу кое-что показать.

Они ехали на север почти двадцать минут. Имелись некоторые признаки того, что Фейдимен будет расширяться именно в этом направлении, но на это уйдут годы, а может быть и десятилетия, пока цивилизация доберется сюда. Если у Степански и появилось какое-то любопытство относительно того, куда они направляются, то пять кружек пива и солидный ужин удерживали его от того, чтобы заострить на этом внимание.

Наконец Бен свернул на подъездную дорогу к хранилищу складского оборудования, первому из тех, мимо которых он проезжал по дороге из Оклахомы. Неоновая вывеска не горела, окна небольшого офиса были темными.

—     Что тут такое? — спросил Степански, не слишком обращая внимание на человека, с которым провел большую часть дня.

Они проследовали мимо одного ряда каких-то стальных конструкций, потом подъехали ко второму. Там Бен остановился.

—     Послушай, Сэт, — начал он, — нам надо поговорить.

—     Какого черта ты?..

Стюард запнулся на полуслове, когда осознал, что новый знакомый небрежным жестом направил ствол прямо ему между глаз.

ГЛАВА 23

Если я прав, то некоторые профессора ошибаются, заявляя, будто в душе у человека нет знаний, и они их туда вкладывают, вроде того, как вложили бы в слепые глаза зрение.

Платон, "Государство", кн. VII

Хотя ее место и находилось в бизнес-классе, полет до Рио не был для Натали в удовольствие. Три или даже четыре раза в ее мысли вторгались видения. Поездка на такси из аэропорта, лачуги — мать сказала, что они называются фавелы, — нападение, стрельба... Казалось, нет разницы в том, спит она или нет, — разворачивавшееся действие снова кромсало ее память. Оно было то ясное и всепоглощающее, то смутное и неопределенное, скорее плохая игра воображения, чем ужасные воспоминания.

Один раз она даже проснулась, хватая ртом воздух и ощущая испарину на лбу и над верхней губой.

—     С вами все в порядке? — участливо спросил сидевший рядом пожилой бразилец.

Он оказался общительным вдовцом, учителем на пенсии, возвращавшимся домой из Штатов, где навещал детей и внуков, и довольно прилично говорил по-английски.

—     Да, все нормально, — ответила она. — Просто последствия болезни.

—     Вот, посмотрите, — сказал бразилец, протягивая ей листок с распечаткой электронной почты. — Это мне дал сын в Ворчестере. Вы, наверное, знаете, что нас, жителей Рио-де-Жанейро, называют «кариока». Это написал один юморист-кариока, репортер, для отличного издания: «Путеводитель по Бразилии для грин го».

Насмешливо-ироничный текст был бы, наверное, в самом деле смешным, если бы Нат читала его при других обстоятельствах. Но сейчас он вряд ли мог помочь ей справиться с «последствиями болезни».

«Уличная торговля в центре города — зрелище захватывающее, похожее на нерест лосося на Юконе».

«Холм Манжерия ночью — отличное место для смельчаков, любящих фейерверки. Только стреляют там не шутихи или «римские свечи», а «спешиап» тридцать восьмого калибра.

«Любите смотреть фильмы ужасов? Они не сравнятся ни с одним полицейским участком в Рио. Как любят говорить копы, это то место, где ребенок кричит, но даже мать его не слышит».

«Устали от своих местных городских бездельников и придурков? Познакомьтесь с нашими. Их можно найти в коридорах Государственной ассамблеи — они там принимают законы».

«Туалеты Центрального вокзала. После десяти вечера — это ничейная земля, самый большой в мире бордель. Вам нужно только выбрать пол партнера».

Натали слабо улыбнулась и отдала листок.

—     Мне уже намного лучше, — сказала она.

* * *

Перед тем как выехать из дома в Бостонский аэропорт «Логан», Натали вспомнила о том, что ей настоятельно советовали не садиться в такси в аэропорту Рио.

К нежелательному транспорту она добавила автобус, поэтому пошла в сеть и заказала себе джип с жестким верхом.

Сейчас, выезжая со стоянки аэропорта Жобим и направляясь на юг по скоростному шоссе, ей удавалось дышать ровно и контролировать пульс. Благодаря в основном непрекращавшимся приступам воспоминаний о том, как в нее стреляли, два месяца, прошедшие с той ее злополучной поездки в город, могли показаться шестью часами.

«Клиенты в доме любви будут вами довольны. Вы там будете очень счастливы...»

Было уже позднее утро — безоблачное и довольно теплое. Натали время от времени посматривала направо, куда, как она точно помнила, свернуло такси в ту ночь. Но сейчас ей попадались на глаза лишь жалкие барачные поселки, рассыпанные по склонам безлесных холмов. Выше этих бидон вил ей росли пальмы и красовались газоны, окружавшие поместья, отличавшиеся, очевидно, замечательным видом на океан. Где-то там, внизу, среди убогих фавел, ее сначала вытащили из такси, а потом подстрелили.

Отель «Руи Мирадор», который выбрала Натали, был отмечен в туристическом справочнике двумя звездочками, объявлялся чистым, аккуратным и безопасным — три главных для Натали качества. Он находился в районе Ботафого, который тот же справочник описывал как место исторических достопримечательностей, но для нее главным являлось то, что в этом районе находилась больница святой Терезы.

Движение на шоссе было оживленным, водители не отличались вежливостью, но скоро Натали оценила, что благодаря годам езды по бостонским улицам оказалась неплохо подготовленной к этому. Несмотря на постоянную напряженность, она успевала рассмотреть и невысокие холмы, и пышную растительность, и причудливые строения. Ботафого являлся, по существу, узким коридором, соединявшим центр города с пляжами Копакабаны и Ипанемы.

Благодаря отличной карте Натали легко преодолела узкие улочки, ведущие к обзорной площадке Пасмадо — единственному туристическому объекту, который она себе обещана посетить, исключая, может быть, только пляжи с восхитительным белым песком. У нее не было желания задерживаться в Рио, и домой она собиралась вернуться, как только выяснит, где на самом деле лечилась и кто ее лечил. Остальные городские диковины, какими бы привлекательными они ни казались, навсегда останутся для нее неведомыми.

Неожиданно нахлынувшая после долгого перелета усталость заставила Натали остановиться недалеко от смотровой площадки, выйти из машины и присесть на скамью, с которой открывался замечательный вид на залив Гуана- бара и статую Христа Спасителя. «Красиво», — отметила она, ощущая в то же время, что все эти красоты ее почти не волнуют.

—     И что вы думаете о нашей маленькой статуе? Может составить конкуренцию вашей?

Вздрогнув, Натали обернулась на голос, говоривший по-английски с сильным акцентом. Рядом со скамьей стоял полицейский в форме. Правая рука его покоилась на рукоятке тяжелой черной резиновой дубинки. Он был смуглым, крепко сложенным и выглядел немного театрально из-за своих тонких черт лица и орлиного взгляда темных глаз. На нагрудном кармане был приколот прямоугольник с именем Варгаш.

—     Очень красиво, очень трогательно, — ответила Натали. -- А откуда вы узнали, что я американка?

—     Вы выглядите, как бразильянка, но рядом с вами лежит одна веская улика, которая с головой выдает, что вы туристка. — Полицейский показал на карту. — А догадка, что любой турист — американец, чаще всего оказывается правильной.

Натали сумела улыбнуться.

—     Моя семья родом с Островов Зеленого Мыса. А вы местный полицейский?

—     Точнее — военный полицейский.

—     А где вы так хорошо научились говорить по-английски?

—     Польщен такой оценкой. Я провел год в Миссури, когда учился в школе. А вы давно в Рио?

Натали покачала головой.

—     Я даже не доехала до отеля.

—     О! Какой у вас отель?

Возможно, она снова вспомнила ночной кошмар с такси, возможно, ей послышалась напряженность в голосе мужчины — явная или мнимая, но внезапно Натали насторожилась. Что ей сейчас меньше всего было нужно, так это заигрывания полицейского.

—     «Интер-Континеталь», — солгала она, быстро поднимаясь со скамьи. — Что ж, я, наверное, поеду устраиваться. Всего вам хорошего!

—     Вы знаете дорогу? Может, я мог бы...

—     Нет-нет, благодарю вас! Мы очень подружились с этой картой.

Она избегала смотреть мужчине в глаза, чтобы не увидеть в них разочарования или, еще хуже, злобы.

—     Ладно, — сказал полицейский. — Желаю вам приятно провести время в Рио.

* * *

Отель «Руи Мирадор», солидное четырехэтажное здание, оказался, как и обещал справочник, чистым и аккуратным. Что касалось безопасности, клерк у небольшой стойки при входе заверил Натали, что дежурство ведется круглосуточно семь дней в неделю.

—     И каждый из нас хорошо владеет вот этим, — добавил клерк по-португальски, гордо помахав большим длинноствольным пистолетом, который вытащил из ящика под стойкой.

Не столь уверенная в системе безопасности отеля, как ей хотелось бы, Натали зарегистрировалась и сама отнесла свой чемодан на четвертый этаж в маленькую комнатку, в которой кроме двух не самых шикарных кроватей почти ничего не было. «Две звезды — это две звезды», — напомнила она себе, предполагая, что со сном будут трудности. Не желая испытывать городское милосердие и гостеприимство, гуляя по улицам поздно вечером, Натали решила, что будет очень благоразумно купить заранее бутылку хорошего местного виски и, наверное, зайти в аптеку.

Когда она приняла душ и переоделась в льняной костюм бежевого цвета и бирюзовую блузку с короткими рукавами, уже был полдень. Джип Натали припарковала на стоянке недалеко от отеля — цели ее сегодняшних визитов находились в пределах пешеходных возможностей. Очень плотное движение также говорило не в пользу поездок на автомобиле. После пожара, несмотря на все тренировки и процедуры, с дыханием еще возникали трудности. Глубокие вдохи были весьма редки и немногочисленны, а потому поистине бесценны. Она могла продлить курс реабилитации еще на две или три недели, но и врач, и психотерапевт дали ясно понять, что и в этом случае ничего нельзя гарантировать, кроме вполне возможного снижения индекса легочной совместимости.

Портье показалось очень странным, что туристка хочет посетить два или три полицейских участка, особенно, когда выяснилось, что она имеет весьма смутное представление о том, что существуют три совершенно разных вида полиции — муниципальная, туристическая и военная. С помощью телефонной книги он нашел адреса участков каждого типа и, отметив их на карте Натали, объяснил, как туда добраться. На самом деле предположения портье были не вполне верными. После возвращения домой Натали выучила все, что нашла в Интернете про бразильское полицейское разнообразие. Факты, которые она сумела добыть, не давали серьезных оснований надеяться на полицию или предположить, что ее похищением в фавелах на севере или востоке от центра города вообще кто-то занимался.

Не имея ни малейшего желания снова столкнуться с полицейским, дежурившим у смотровой площадки Пасмадо, и резонно думая, что он все еще может находиться там, в поисках других туристок, которым может оказать любезность, Натали решила начать с участка военной полиции. Он располагался в одноэтажном здании современной постройки из стекла и кирпича на улице Сан-Клементе. Размером оно было с половину среднего Макдоналдса в Бостоне, и примерно так же заполнено посетителями. Дежурный за стойкой, после того как она попросила его говорить немного помедленнее, направил ее к детективу Перейре, коротышке с сорока фунтами лишнего веса, тонкими усиками и холодной улыбкой. Его английский оказался более или менее приличным, хотя и говорил он с сильным акцентом, но Натали решила не ставить детектива в известность, что ее португальский, вероятно, лучше.

—     Да, я вижу, что наш город встретил вас совсем не дружелюбно, — сказал он после того как Натали поведала свою историю и вручила одну из сотни копий изготовленной на компьютере листовки. Она содержала краткую информацию на португальском обо всех событиях, как она их помнила, сопровождавшуюся фотографией самой Натали.

—     Я не могу вам передать, какой ужас пережила, когда на меня напали, — закончила она. — Таксист сказал, что собирается отвезти меня в какое-то место, называемое домом любви.

Перейра на это отреагировал, начав печатать на компьютере. Натали ждала, стараясь не слишком пристально смотреть на массивный второй подбородок детектива, превосходивший по размерам первый, настоящий.

—     Значит, вы говорите, что об этом преступлении сообщили в полицию? — спросил детектив, закончив печатать.

—     Я была без сознания, когда меня нашли, но мне сказали, что именно полиция вызвала скорую помощь, которая и доставила меня в больницу.

—     Больницу святой Терезы?

—     Именно.

—     Но вы связывались с ними по телефону, и они ответили, что о вашем пребывании у них нет никаких сведений?

—     После вас я собираюсь посетить больницу и постараться все выяснить.

—     И вы уверены, что данные, которые вы мне сообщили, точные?

—     Уверена.

Перейра громко вздохнул и похлопал кончиками толстых пальцев по столу.

—     Сеньорита Рейес, — сказал он, — мы в военной полиции очень внимательно относимся к людям, в которых стреляли на улицах нашего города, особенно к туристам. Мы должны поддерживать свою репутацию.

Раньше Натали непременно попросила бы детектива уточнить, о какой именно репутации он говорит. Ее поиски в сети во многом пролили свет на роль, которую военная полиция играла в деятельности «эскадронов смерти», а они, как предполагалось, были ответственны за убийство сотен, если не тысяч уличных мальчишек за последние несколько лет, включая печально известную бойню 1993 года, когда перед церковью Канделарии убили восемь и ранили пятьдесят детей.

—     И что вы выяснили по поводу стрельбы в меня? — спросила Натали, бросив взгляд на компьютер.

—     Я проверил базу данных военной полиции и базы, как вы называете их, муниципальной и туристической полиции.

—     И что?

—     В них нет никаких данных о том, что кого-то с вашим именем ранили в дни, которые вы здесь указали.

—     А что насчет...

—     Я проверил данные по неизвестным женщинам, получившим ранения в те же дни. Тоже ничего.

—     Не может быть.

—     Не может. А может, и может. Сеньорита Рейес, вы сказали, что вы студентка?

—     Да, студентка медицинского колледжа.

—     В нашей стране студенты очень часто оказываются бедными. У вас много денег?

Натали поняла, куда клонит детектив, и начала внутренне закипать.

—     Я старше, чем большинство студентов, — холодно сказала она. — У меня достаточно денег, чтобы содержать себя. Детектив Перейра, прошу вас, ближе к делу.

—К делу... минуту... вы знаете, что в странах, подобных нашей, странах третьего мира, как вы, американцы их называете, некоторые люди отчаянно нуждаются в деньгах... Они продают на черном рынке свою почку или часть печени, или даже легкое. За это платят, как я слышал, довольно дорого.

—Но даже если я и продала свое легкое на черном рынке, чего я, разумеется, не делала, тогда зачем я вернулась?

Перейра торжествующе улыбнулась.

—Вина! — воскликнул он. — Чувство вины за то, что вы совершили, вместе с отрицанием того, что вы это действительно сделали. Простите, что я говорю так, сеньорита, но за время работы в полиции я видел и более странные вещи. Намного более странные!

Этого Натали было достаточно. Она поняла, что, выйдя из себя, ничего не добьется, но может многое потерять. Полиция в Бразилии мало перед кем несла ответственность, кроме своего начальства, и военная полиция, как Натали могла судить, являлась самой опасной частью этой структуры.

—Поверьте, детектив Перейра, — сказала она вставая и собирая свои вещи, — что я скорее десять раз поверю в ошибку вашей компьютерной системы, чем один раз в свою. Если у вас что-нибудь появится, вы сможете найти меня в отеле «Руи Мирадор».

Натали повернулась и вышла. Только на улице она поняла, что этот короткий всплеск гнева чуть не закончился приступом одышки.

* * *

Следующие четыре часа оказались утомительными и бесплодными. Началось с того, что больница святой Терезы, если верить карте, находилась всего в шести-семи кварталах от участка военной полиции. Будь карта топографической, Натали, вероятно, взяла бы такси. Улицы поднимались по крутому холму, дороги в обход не было, и прогулка по живописному Ботафого превратилась в восхождение на гору в полуденную жару. Когда Натали наконец добралась до главного входа в больницу, она вся вспотела.

Главный корпус больницы, четыре этажа камня, занимавший почти целый квартал, выглядел так, будто его выстроил в начале XVI века открывший Бразилию Педро Кабрал. К центральному зданию были добавлены галереи и башни десятка различных архитектурных стилей. Натали решила начать свой визит с офисов администрации, и сразу добилась успеха.

Заместитель директора Глория Дуарте, выглядевшая интеллигентной и образованной женщиной, очень заинтересовалась проблемой Натали и, похоже, прониклась к ней симпатией. Они говорили по-португальски, хотя, взглянув на солидную библиотеку, занимавшую много места в комнате, Натали поняла, что Дуарте владела иностранными языками, включая английский.

—     Что меня больше всего беспокоит в вашей истории, — сказала она, — это то, насколько вы и ваш куратор, доктор...

—     Беренджер, Дуглас Беренджер.

—     Доктор Беренджер... уверены в том, что хирург, делавший вам операцию, был Хавьером Санторо. В нашей больнице нет такого доктора, и я не знаю никого в городе с таким именем. Может, вам следует обратиться в медицинскую ассоциацию штата?

—     Уже обращалась. Вы правы, такого доктора нет.

—     Понятно... Значит, методом исключения...

—     Да, методом исключения, — повторила Натали, чувствуя, что энтузиазм Дуарте начинает остывать.

—     Хочу сказать, что пациенты из нашей больницы никогда не пропадали, — продолжала женщина, — хотя это, конечно, не ваш случай. У нас больше двух тысяч коек, и почти постоянно они все заняты. Простая канцелярская ошибка — и все ваши данные могут быть записаны на имя, отличающееся от вашего всего на одну букву. Потерпите немного, я думаю с этой частью вашей загадки мы разберемся быстро, и ответ окажется простым и логичным.

С этими словами заместитель директора отправила Натали в офис службы безопасности, где ей должны были выдать карточку посетителя, открывающую доступ во все отделения больницы, включая архив, терапию и хирургию. Она сделала копии с листка Натали и дала указание своей секретарше разослать их во все службы, снабдив распоряжением немедленно информировать ее, Дуарте, о любых полученных сведениях, какое бы далекое отношение к делу они не имели.

Выпив эспрессо в кафе, находившемся во внутреннем дворике административного корпуса, Натали отправилась в архив. Рейес, Рейез, Райес... Сидя за терминалом в кабинке одной из служащих архива, Натали перепробовала все возможные варианты написания своей фамилии. Безрезультатно. Потом она просмотрела записи по женщинам с неустановленной личностью — тоже ничего. После этого отправилась в реанимацию, потом в хирургию. Она помнила лица двух медсестер, которые ею занимались, и лицо Санторо, поэтому смутно надеялась, что вдруг просто встретит кого-то из них в коридоре.

Даже в таком городе как Нью-Йорк или Рио неизвестная женщина, найденная почти обнаженной в глухом переулке с огнестрельными ранениями, которой впоследствии удалили легкое, стала бы на некоторое время главной темой всех больничных слухов и сплетен. Скорее раньше, чем позже, об этом знал бы каждый. Но в данном случае никто из медсестер в обоих отделениях ничего подобного не слышал.

В пять часов, до крайности озадаченная, не имея больше сил продолжать поиски, Натали вышла из больницы. Шесть недель назад она прилетела в Бразилию, подверглась нападению, ее ранили и она потеряла легкое. Это были исходные факты. Но где-то должно было найтись какое-то объяснение, способное связать эти события в логическую цепочку. Натали сверилась с картой и решила возвращаться в отель по самым широким и, предположительно, самым ровным улицам. Солнце скрыла небольшая дымка, и температура была сносной.

Она прилетела в Бразилию. На нее напали. В нее стреляли.

Эти мысли кружились в голове, не давая любоваться красотами города, да и разглядывать бойкую разноликую толпу прохожих, в основном спешивших домой после работы. Вопреки всем путеводителям, описывающим кариокас[38] как людей неторопливых и ленивых, они практически ничем не отличались от жителей Нью-Йорка: пешеходы так же суетились, перебегали улицы, в то время как машины пытались полностью использовать каждый пятачок свободного пространства.

Натали была зажата в толпе на одном особенно оживленном перекрестке, и вдруг откуда-то сзади услышана женский голос. Незнакомка обратилась к ней по-португальски:

—     Пожалуйста, не оборачивайтесь, доктор Рейес. Пожалуйста, не смотрите на меня, просто слушайте. Дом Анджело знает ответы на ваши вопросы. Дом Анджело.

В этот момент светофор переключился, и людской поток двинулся вперед, через улицу, увлекая с собой Натали. Только оказавшись у противоположного тротуара, она смогла обернуться и оглядеть толпу Никто, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания. Она начала раздумывать над странным сообщением, но тут ее взгляд остановился на плотной женщине в ярком цветастом платье, которая, вырвавшись из толпы, быстро удалялась, немного прихрамывая, в противоположную сторону. Мужской голос, попросивший Натали не стоять на пути, на секунду отвлек ее, а когда она снова обернулась, женщина уже исчезла.

Натали снова застряла в гуще толпы. Машины мчались через перекресток, и не было никакой возможности вернуться назад, пока не зажжется зеленый свет. Когда она опять оказалась на том месте, где ее настиг голос, обладательницы пестрого платья нигде не было видно. Натали поспешила к соседнему перекрестку, внимательно посмотрела по сторонам, но никого похожего не увидела.

Устав от быстрой ходьбы, она прислонилась к витрине магазина одежды. Натали не сомневалась, что голос принадлежал именно той прихрамывающей женщине. Они уже встречались сегодня, хотя и мельком, в отделении интенсивной терапии больницы святой Терезы.

ГЛАВА 24

Необходимость — мать изобретательности.

Платон, «Государство», кн. II

—     Это Степански. Сэт Степански, стюард.

—     Добро пожаловать в «Уайтстоун», мистер Степански. После того как ворота откроются, поезжайте прямо, к зданию шесть в «оазисе», и заходите, чтобы зарегистрироваться. У вас есть с собой униформа?

—     Да, есть.

—     Отлично. Ждем вас здесь через минуту.

Тяжелые ворота высотой в десять футов, увенчанные колючей проволокой, бесшумно сдвинулись вправо, открыв взору Бена прямую, как по линейке проложенную дорогу длиной не меньше четверти мили. «Себринг» с откидным верхом, недавно принадлежавший Степански, медленно двинулся вперед. В нише, под запасным колесом, лежала сумка с «джентльменским набором детектива», под которой покоился револьвер тридцать восьмого калибра.

Стены восьми-девяти строений из какого-то шлифованного известняка блестели в лучах послеполуденного солнца. Пара десятков довольно крупных деревьев, единственных представителей растительного мира на многие мили вокруг, скрашивала суровость этого места, которое голос из переговорного устройства, как понял Бен, называл «оазисом».

В одном из строений, казавшимся больше остальных, помещалась, очевидно, лаборатория. Ее сотрудники, скорее всего, не подозревали о творящемся здесь зле и о том, что являются его соучастниками, занимаясь простой работой по типированию тканей и электронной каталогизацией миллионов пробирок с зелеными пробками, в которых находилась кровь ничего не подозревавших людей со всей страны. А может быть, и со всего мира.

От этой мысли Бену стало не по себе.

Кроме мотора «себринга», единственным источником шума, разрежавшего неподвижный горячий воздух Техаса, была находившаяся на крыше здания мощная установка кондиционирования воздуха. Проезжая мимо стоявших вдоль дороги, как часовые, деревьев, Бен краем глаза заметил знакомый «эдвенчер», припаркованный за крайним справа строением. Он не мог отделаться от болезненной мысли, что какой-то несчастный, вроде Лонни Даркина, сидит или лежит взаперти, напуганный до предела и пытающийся понять, как и почему он здесь оказался.

Накануне Бен перекрасил волосы в темный цвет и купил очки в массивной оправе, отказавшись от других попыток изменить свою внешность. Фотография в удостоверении личности Степански оказалась немного смазанной, довольно потертой и к тому же семилетней давности. Сам Сэт оказался на пять лет моложе Бена, но цвет и форма лица у них были довольно схожи, так что Каллахэн не особенно рисковал, выдавая себя за него. Но самым лучшим было то, что стюард, ныне обитатель секции 89 компании складского оборудования, ясно дал понять, что никто из «Уайтстоуна» не знал, как он выглядит.

Про себя, к сожалению, с полной уверенностью сказать подобное Бен не мог. Приближаясь к зданию номер шесть, он снова и снова восстанавливал подробности той короткой, но яростной стычки в гараже на Лавровой улице в Цинциннати. Схватка с человеком по имени Винсент продолжалась не больше полуминуты, освещение было очень скудным, и только один раз, за мгновение до того как струя краски залила глаза бандита, он имел возможность разглядеть лицо Бена. Может, он потерял зрение насовсем? Маловероятно. Сидел ли он за рулем «эдвенчер», когда тот колесил по улицам Фейдимена? Если так, то будет ли он на борту предстоящего рейса? Пока что вопросов было гораздо больше, чем ответов.

Здание шесть оказалось небольшим офисом, украшенным постерами в красивых рамах, представляющими памятники и монументы в разных частях света. За стойкой, следя глазами за Беном с самого первого момента, стояла стройная брюнетка средних лет в форме, отчасти напоминавшей военно-морскую. На пиджаке, над левым нагрудным карманом было вышито единственное слое «УАЙТСТОУН».

Бен пытался выглядеть и вести себя в меру беззаботно и небрежно, но состояние «красной тревоги» и пульсирующая в висках кровь не давали такой возможности. Он с сожалением подумал о том, что хорошо бы сейчас выйти на улицу, взять себя в руки и войти снова. Вместо этого он представился «военно-морской» брюнетке.

— Добро пожаловать, мистер Степански! — сказала женщина, не сводя с него пристального взгляда. — Я Джанет, офис-менеджер. У вас с собой удостоверение личности и наше письмо?

Бен выложил оба документа, изъятых из номера Степански в мотеле, на стойку. Джанет бегло взглянула на них, немного задержавшись на фотографии, потом отодвинула в сторону. Бен положил руки на стойку, чтобы они не дрожали.

Вы знаете, Джанет? Вы знаете, что здесь происходит?

— Я вчера заглядывал к вам, узнать, не нужна ли моя помощь в подготовке к полету, — протянул Бен с одной-единственной целью — немного расслабиться и чуть глубже вжиться в образ.

— Я знаю, — ответила женщина. — Это я с вами разговаривала. Но мы действуем строго по нашему плану.

— Понимаю.

Никакого объяснения, никаких извинений. Офис-ме- неджер Джанет делает только свое дело. Нужно прямо смотреть ей в глаза — с этого момента Бен находится на вражеской территории. Если его на чем-то поймают, то вряд ли оставят в живых.

—     Хорошо, мистер Степански. Если погода останется такой же благоприятной, вы вылетите завтра в девять утра. Вам нужно быть в офисе в семь, в форме и с запасом одежды на четыре дня. Возможно, как мы указывали в письме, командировка затянется на два-три дня. Ваша задача — обслуживать шесть пассажиров и экипаж из трех человек. Самолет будет перевозить в Южную Америку больную женщину. Пациентка вместе с наблюдающими за ней врачами расположится в хвостовой части самолета. Вам запрещается заходить туда без специального вызова. Если наши пассажиры захотят поговорить с вами, они могут это сделать. В других случаях вам не следует их беспокоить. Вопросы?

—     Не имею.

—     Хорошо. Вот ключ от комнаты номер семь, она находится в здании два, немного дальше по дороге, с правой стороны. Вам разрешается выходить только во внутренний дворик, куда смотрят окна вашей комнаты, и в столовую, расположенную в здании три, рядом со зданием два.

—     Понятно.

Он взял ключи и повернулся к выходу

—     Мистер Степански!

Бен на секунду замер, а потом медленно повернулся к женщине. Его пульс снова участился.

-Да?

Джанет протянула ему удостоверение личности.

—     Похоже, вам пора поменять фотографию.

* * *

Каллахэн решил оставить ствол в нише запасного колеса. Он не планировал оказаться в такой ситуации, когда придется убегать и отстреливаться, особенно если учесть, что стрелять ему приходилось только по мишеням в тире, причем чрезвычайно редко, да и результаты были не особо выдающиеся. Если он уже как-то выдал себя Джанет, это станет ясно, и очень скоро, решил Бен, а поделать с этим, к сожалению, уже ничего было нельзя.

Комната номер семь, маленькая, но вполне чистая и аккуратная, не сильно отличалась от номеров в недорогих мотелях, где Бен обычно останавливался. Распаковывая свой чемодан и ставя будильник на шесть утра, он размышлял о том, что Сэт Степански скорее всего отдал бы всю свою замечательную коллекцию пивных кружек за то, чтобы провести ночь в этой комнате, а не там, где он находился в данное время.

Бен ощущал некоторые угрызения совести из-за того, что так обошелся с малознакомым человеком, а особенно потому, что пришлось причинить ему такие неудобства, лишив свободы передвижения. Детектив был уверен, он не подвергает жизнь Степански опасности, но осознавал, что в тот момент, когда вынул пистолет, сам ступил на скалистый гребень, и теперь ему ничего не оставалось, кроме как стараться изо всех сил не свалиться вниз, на острые камни. Имея в своем арсенале вдохновение и воображение, десяток замков и длинных цепей, а также тщательно выбранный бокс в хранилище, он в итоге соорудил такую конструкцию, которой гордился бы сам Руби Голдберг[39].

Основным элементом конструкции являлись стальные подпорки, стоявшие по стенам бокса и пересекавшие потолок. Сам бокс был из самых крупных в хранилище, размером шестнадцать на двадцать футов. Раздетого снизу до пояса Степански Бен пристегнул цепями к стенам и к потолку в центре бокса так, что передвигаться тот мог только между раскладным столом-стулом и прикрепленным к нему переносным туалетом, который Каллахэн купил в магазине больничного оборудования. Руки Сэта он сцепил за спиной наручниками, обмотал вокруг головы липкую ленту чтобы закрыть рот. Посередине проделал дырку, дабы облегчить узнику дыхание и позволить пить через соломинку содержимое любой из десятка бутылок с водой, соком или питательным белковым напитком, выставленных в ряд. Единственной проблемой могла бы стать жара, но Бен выбрал секцию 89 не только потому, что она дальше всех располагалась от офиса, но и потому, что находилась в затененном месте.

К одиннадцати вечера Степански был «зафиксирован», а сама конструкция проверена и перепроверена. Бен еще дважды навещал своего пленника, чтобы проверить его состояние и пополнить запас напитков. В полдень, за несколько часов до того как отправиться в «Уайтстоун», он сел на пол рядом со стюардом и долго и подробно рассказывал ему о том, что творится в лаборатории, и что он, Бен, надеется с этим сделать. Степански просил отпустить его, обещал тут же уехать домой и молчать обо всем, но Бен уже зашел слишком далеко.

—Я послал коробку, — начал Бен, — профессору в Чикагский университет. В ней — ключи от всех замков и письмо с объяснениями. Через три дня она или перешлет ключи экспресс-почтой в полицию Фейдимена, или приедет сама и выпустит тебя. Надеюсь, что этого времени мне хватит, чтобы выяснить, кто и что делает в «Уайтстоуне», и собрать достаточно доказательств, чтобы вывести их из игры и отправить за решетку. Мне на самом деле очень жаль, Сэт, что пришлось втянуть тебя в это, но, думаю, остановить этих людей и прекратить их бизнес гораздо важнее, чем твои или мои трудности.

Бен повесил на плечо Степански пару наушников и пригладил к его спине маленький радиоприемник.

—Я сам пробовал, — объяснил он. — Немного практики, и ты сможешь регулировать громкость и настраивать станцию. Здесь их три или четыре, но мне кажется, что ты любишь стиль кантри и вестерн.

Закончив разговор, Бен поставил рядом с водой и соком три небольших бутылочки с виски «Джек Дэниэлс» и три с текилой «Хосе Куэрво голд». В каждую была вставлена соломинка.

— Поскольку ты путешествуешь с нами бизнес-классом, — сказал он Сэту, — эти напитки бесплатно.

Бен вставил ему в уши наушники, похлопал по плечу и вышел.

* * *

С той минуты, как Каллахэн открыл дверь своего седьмого номера, его мучили сомнения, стоит ли рискнуть пройти по «оазису» и добраться до «виннебаго». Если идти, то хорошо бы взять с собой компактный микрофон. Модель этого чуда шпионской техники, которую он приобрел, была не новой, но вполне пригодной для прослушки. Если его схватят с этим микрофоном, никакие объяснения уже не помогут выпутаться. Мало на что надеясь, он попытался позвонить по сотовому Элис Густафсон, чтобы обсудить ситуацию, но связи не было.

Несколько часов, пока совсем не стемнело, Бен отдыхал, читая один из журналов, лежавших на тумбочке у кровати, — недавний номер «Пипл». Обычно читать этот журнал было равносильно тому, что пить шоколадное фраппе[40] — не требовалось никаких умственных усилий. Сегодня же статьи про знаменитостей воспринимались с трудом. Где-то недалеко стоял самолет, который готовили к полету куда- то в Южную Америку. В результате этого рейса, Бен был совершенно уверен, кто-то с деньгами, может, даже одна из звезд «Пипл», получит новую жизнь за счет бедняги вроде Лонни Даркина или Хуаниты Рамирес.

Одевшись в темноте, Бен вышел из комнаты во внутренний дворик. Воздух был теплым и влажным, черное небо затянуто облаками, с запада дул горячий ветер. Комната семь находилась в конце здания, не дальше пятнадцати ярдов от забора. По поросшей травой тропинке Бен подошел к забору. За ним чернота неба смешивалась с чернотой пустыни, а вдали вспыхивали отблески молний — гроза подступала с нескольких сторон.

Сам «оазис» был освещен скупо, здания стояли близко друг к другу, обеспечивая некоторое прикрытие. Бен осмотрел ближайшую постройку, ища камеры наблюдения, не очень надеясь их рассмотреть, даже если они и имелись. Потом он осторожно прошел к своей машине, чтобы взять микрофон и — все-таки — пистолет. В такое время самой вероятной неприятностью могла стать встреча с одиноким охранником. Если с помощью пистолета ему удастся обеспечить себе отход к машине, тогда был шанс пробиться сквозь ворота в начале дороги. Сама идея, что его жизнь зависит от того, выдержат ли они этот натиск, вызвала неприятный комок в горле. У героев из книг никогда не возникало проблем с пробиванием ворот, при этом они не получали ни царапины, но здешние ворота, как подозревал Бен, могли оказаться более ударопрочными.

Продолжая искать взглядом камеры, он прошел к столовой в здании три и взял себе диетическую колу. Потом, пытаясь оставаться в тени, направился к соседнему строению, затем к следующему. Молнии вспыхивали уже гораздо ближе, и Бен мог поклясться, что слышит гром. Самое большое здание, номер пять, изнутри слабо освещалось. Через окна виднелось какое-то сложное оборудование, стоявшее ровными рядами. Было совсем нетрудно и очень неприятно представить, что где-то там пробирку с кровью, на которой написана его, Каллахэна, фамилия, открывают и обрабатывают на одной из этих лабораторных машин.

Улицы «оазиса» казались пустынными. Лишь кое-где свет из окон разрывал ночную мглу. Прижимая к себе сумку с микрофоном, Бен осторожно приближался к «виннебаго», часто останавливаясь и прислушиваясь. Под черной майкой с длинными рукавами он чувствовал неприятную испарину.

Пять минут, потребовавшиеся, чтобы подкрасться к фургону, показались Бену часом. С левой стороны, там, где по-видимому находилось помещение для столовой, из окон пробивался слабый свет. Переднее стекло было закрыто изнутри занавеской. Тяжело дыша от нервного напряжения, Бен опустился на колени перед левым задним колесом и беззвучно расстегнул молнию на сумке. В ней были маленькие наушники, усилитель и цилиндр приемника длиной примерно в три дюйма и диаметром с двадцатипятицентовую монету. Вставив наушники, он прижал микрофон к стене фургона. Качество приема не было идеальным, но Бен слышат голоса и мог разобрать почти все, что говорили в фургоне.

—Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня! Я же вам ничего не сделала! — женский голос, доносившийся из задней части фургона, звучал вполне отчетливо.

—Ничего у него не выйдет! Господи, Конни, ты что, играть не умеешь?

Винсент! Бен был уверен, что узнал его голос.

—Послушай, Руди! У меня есть сын, он еще маленький, его зовут Тедди, я говорила тебе про него. Я ему нужна! Пожалуйста, отпустите меня! Найдите кого-нибудь другого, у кого нет ребенка!

—Господи, Конни, дурья твоя башка! Надо было брать две червы! А теперь он их все заберет. Ты что, не поняла, что кроме пик у него ни черта нет? Послушай, Сэнди, или ты перестанешь скулить, или я тебе сейчас запихну в рот носок! И не называй меня Руди, ненавижу это дурацкое имя. И на кой черт я его придумал?

Левая пуговка наушника сидела очень туго. Бен вынул ее и начал пристраивать поудобнее, как вдруг услышал негромкие шаги справа. Вынув из-за пояса пистолет, он лег на землю и быстро, стараясь сделать это беззвучно, заполз под фургон. Через секунду пара ковбойских сапог появилась не дальше трех футов от его лица и буквально в дюйме от того места, куда он уронил микрофон.

В течение следующих десяти бесконечных секунд двигался только большой палец Бена, бесшумно сдвигавший предохранитель. Потом сапоги повернулись, чуть не наступив на микрофон, и направились к передней части фургона. Бен, замерев, наблюдал, как они прошли мимо окна и направились к дальней двери. Через секунду тишину разорвали два сильных удара по железу.

—     Винсент, Конни, это я, Билли! — Бен услышал молодой звонкий голос.

Дверь «эдвенчера» распахнулась, осветив кусок земли. В тот же момент внутри фургона закричала Сэнди.

—     Помогите! Ради бога, помогите, они хотят убить меня! Я здесь, в клетке! Меня зовут Сэнди, пожалуйста, помогите мне! У меня маленький ребенок, ему всего восемь лет!

—     Ох, как она мне надоела своими воплями!

Прямо у Бена над головой послышался звук шагов, потом крики сразу прекратились. Бену стало нехорошо. Он должен это сделать! Может, просто ворваться в фургон и открыть стрельбу? Придется убить охранника Билли, Винсента, Конни и кого-то еще. Убить четверых человек. Но есть ли шанс, что он сможет это? Или лучше подождать?

Сжимая в руке пистолет, Бен медленно, как во сне, вылез из-под фургона. Он представил себе, что мог думать и чувствовать тот парень, Лоутонвилл, перед тем как бросить гранату в пулеметное гнездо или что он там еще сделал, чтобы его наградили посмертно и в его честь назвали дорогу.

Бен поднялся. Если что-то предпринимать, это надо делать сейчас, решил он, пока дверь фургона открыта. Можно ли остановиться, просто вернуться в свою комнату и позволить им продолжать и дальше творить свои непонятные дела с запуганной до ужаса женщиной по имени Сэнди? Если же оставить пока все как есть, он сохранит надежду раскрыть жуткую тайну «Уайтстоуна». Бен взвесил в руке пистолет и двинулся к задней стене фургона.

—     Эй, Билли, что нового? — внутри фургона раздался еще один голос, совершенно спокойный, будто никаких женских криков и не было.

—     Привет, Пол! Как вы тут?

—     Да ничего, Билли. Сидим вот, в картишки с Винсентом и Конни играем.

Бен стоял уже около угла фургона. Сейчас надо будет сначала снять охранника, стоявшего в дверях, прикинул он, потом перескочить через его тело и успеть застрелить трех бандитов раньше, чем они достанут оружие. Есть ли у него шанс? Где-то в глубине души Бен понимал, что ответ отрицательный, но остановиться уже не мог.

—     Ты завтра сопровождаешь рейс? — спросил охранник.

—     Мы все, вчетвером.

—     А, это ты, Смит? Я тебя и не заметил!

—     Привет, Билли! Как там на улице, все тихо?

Пятеро!

Бен опустил пистолет. Здравый смысл взял верх.

—     Неплохая прогулка вам предстоит — сказал Билли. — Слушай, Винсент, замолви за меня словечко, ладно? Надоело мне что-то здесь службу нести. Тут, если заметил, почти ничего не случается.

—     Я тебя понял! Посмотрим. Сделаю, что смогу. Ну что, играем дальше?

—     Не расслабляйтесь, ребята!

—     Ладно, Билли, увидимся.

Дверь закрылась, изнутри щелкнул замок. Десять минут спустя, все еще не уняв дрожь от осознания того, как близко он подобрался к грани, разделявшей жизнь и смерть, Бен снова был в своей комнате.

В полночь над «оазисом» разразилась гроза, но кончилась она так же внезапно, как и началась.

В три часа утра, так и не сумев заснуть, Бен стоял у окна. Вдруг в черноте, окружавшей забор, через всю пустыню до самого, казалось, горизонта, протянулась двойная линия голубых огней, которую нельзя было ни с чем спутать: так освещают взлетно-посадочные полосы. Через пару минут с грохотом, сотрясшим все здание, пролетел самолет. Похоже, Боинг-727 мягко приземлился, пробежал по полосе и остановился у ее дальнего конца.

Униформу Сэта Степански по фигуре Бена успел подогнать портной в Фейдимене. Бен достал ее из шкафа, осмотрел, смахнул прилипшие ворсинки.

Крокодил попал в сеть.

ГЛАВА 25

Женщинам надо вменить в обязанность заниматься... военным делом; соответственным должно быть и использование этих женщин.

Платон, «Государство», кн. V

Дом Анджело.

Имея в активе только эти два слова, Натали долго и безуспешно листала все телефонные справочники, какие смогла найти. Ничего. Она обратилась к портье в своем отеле, и тот первым делом поинтересовался, не ослышалась ли она, может, женщина на самом деле сказала «дон Анджело».

—     А что, это что-то меняет? — спросила Натали, заинтересовавшись таким вариантом.

—     Нет, — ответил портье.

Ее португальско-английский словарь утверждал, что дом означает «дар», или «одаренный», а также титул, приблизительно соответствующий лорду.

Натали теперь уже была намного меньше уверена в том, что сказала ей на улице та встревоженная женщина в цветастом платье, и с тяжелым сердцем поднялась в номер. Она чувствовала себя совершенно разбитой. День выдался тяжелый, да еще эта жара, а кроме того давала себя знать разница во времени. Натали не помнила, чтобы когда-ни- будь ей было так больно и одиноко. Она, спортсменка, осталась с одним легким, теперь к тому же поврежденным. Шансов получить трансплантат было мало, и дон или Дом Анджело, даже если она его найдет, вряд ли мог исправить положение.

В эту ночь, чтобы заснуть, ей не потребовалось прибегать к помощи ни бразильского виски, ни чего-либо другого, кроме шума кондиционера. Завтра, решила Натали, она снова зайдет в больницу святой Терезы — сначала в офис Глории Дуарте, а потом в хирургическое отделение, в блок интенсивной терапии. Если не повезет ни там, ни там, придется снова идти в полицию.

Дон Анджело... Дом Анджело.

Засыпая, она видела, как названия, переплетаясь друг с другом, образовали бесконечную, как лента Мебиуса[41], череду вопросов. Был ли это чей-то титул? Или просто имя? Почему та женщина ничего не попыталась объяснить? Может, ей казалось, что доктор Рейес это обязательно поймет?

Но в результате той мимолетной встречи одно Натали поняла четко: в нападении на нее в том переулке и в последовавшей затем операции по удалению легкого скрывалось что-то такое, о чем она пока не знала.

Под мерное гудение кондиционера Натали заснула, но дважды за ночь ее посещали до боли знакомые картины — она снова переживала нападение. Ее обманул водитель такси в аэропорту, в нее стреляли, потом прооперировали и удалили легкое. Все это являлось абсолютной правдой, а вот теперь оказалось, что не все...

Заснуть ей все же удалось. Когда она проснулась, было уже почти одиннадцать. Приняв душ и одевшись, Натали отправилась в больницу. Дуарте была где-то на совещании, и ей сказали, что в больнице она сегодня не появится. Из чистого любопытства она спросила секретаршу Дуарте, говорит ли ей что-нибудь название дон или Дом Анд жело. Та вежливо улыбнулась и посоветовала обратиться к ее боссу, которая знает почти все.

По тому, как развивались события, Натали догадывалась: медсестры, которую она искала, в больнице тоже нет. Она решила подняться на следующий этаж, в хирургическое отделение, предположив, что если легкое ей удаляли в одной из двадцати операционных этого отделения, то, скорее всего, потом перевезли в палату блока интенсивной терапии.

«Только бы она оказалась здесь, — беззвучно прошептала Натали, проходя через автоматические стеклянные двери. — Только бы она оказалась здесь...»

Она оглядела оживленный коридор отделения, и ее настроение начало падать. Блок интенсивной терапии представлял собой десять стеклянных боксов, начиненных сложным современным оборудованием, расположенных вокруг центрального поста медсестер, где находилась аппаратура наблюдения за больными. Медленно, как бы беспечно кивая и улыбаясь встречным, Натали прошла по кругу. «Не надо было приходить во время обеда, — подумала она, следовало...»

Одетая в голубые брюки и куртку, делая на ходу записи в красном блокноте, из дальнего бокса вышла женщина, которую искала Натали, и направилась по коридору. Увидев ее плотную фигуру со спины, Натали в тот же миг узнала характерную прихрамывающую походку: это была она, женщина с улицы. У Натали бешено застучало сердце. Догнав женщину у поста, она сумела сбоку рассмотреть ее лицо. Оно показалось ей очень открытым и добрым. Табличка на куртке сообщала, что женщину зовут Дора Кабрал.

—     Простите меня, сеньора Кабрал, — тихо обратилась к ней по-португальски Натали.

Женщина, улыбаясь, повернулась, и в тот же миг ее лицо стало напряженным. Она нервно огляделась. Такая реакция рассеяла последние сомнения Натали.

—     Да? — спросила Дора.

—Простите, что вот так вас отрываю, но, поверьте, сеньора, я просто в отчаянии, — начала Натали, надеясь, что хорошо объясняет свое состояние на португальском. — Я полагаю, вы — тот человек, который говорил со мной на улице вчера вечером. Если это так, пожалуйста, помогите мне узнать, кто такой Дом Анджело. Я пыталась найти его, но не смогла.

—Это не кто, — сказала Дора шепотом. — Это где. Это деревня. Она...

Сеньора Кабрал вдруг замолчала, быстро написала что- то на клочке бумаги, протянула его Натали и направилась в сторону той палаты, откуда недавно вышла.

В полном смятении Натали хотела было взглянуть на бумажку, но что-то заставило ее повернуться ко входу. В блок вошел человек в форме военной полиции. Он двинулся прямо к тому месту, где стояла Натали. Было ясно, что именно его появление спугнуло Дору.

Натали все-таки скосила глаза на листок и увидела одну строчку:

8 веч. 16 УД. Феликс № 13

Через минуту полицейский, улыбаясь, подошел к ней. Натали узнала его: это был Варгаш, тот самый, который демонстрировал гостеприимство на смотровой площадке Пасмадо.

Хотя они увиделись первый раз в Ботафого, той же части города, где находилась больница и где, видимо, патрулировал Варгаш, Натали в глубине души была уверена, что их вторая встреча не случайна. И ей очень захотелось увести его подальше от поста медсестры, где Дора написала записку.

—О, вы, кажется, офицер Варгаш! — быстро заговорила она, поспешив навстречу. — Тот самый полицейский, который так хорошо говорит по-английски! Я вас сразу узнала.

—Мы, по-моему, виделись в Пасмадо, да?

—Совершенно верно! Очень мило, что вы меня запомнили.

Он спросил, как ее зовут, и Натали ответила, хотя почти не сомневалась в том, что ее имя ему уже известно. Видел ли он, как Дора писала записку? Стол находился всего в пяти футах от того места, где они стояли. Натали поспешила увести Варгаша подальше от поста.

—     Сеньорита Натали, — сказал он с чарующей улыбкой, — простите меня, но, по-моему, больница Санта-Тереза не входит в число туристических объектов.

Натали начала лихорадочно соображать. Что он делает здесь? Если он следил за ней от самого Пасмадо, то знает, что она солгала, сказав, будто остановилась в «Интер- Континентале». Но если он следил за ней с самого начала, от аэропорта Жобим, то происходит нечто действительно ужасное.

Натали никогда не отличалась любовью к флирту и тем более не считала себя специалисткой в подобных делах, чем даже гордилась. Но сейчас, кажется, выдался подходящий случай попробовать.

—     Когда я последний раз была в вашем городе, — заговорила она, — у меня случилась неприятность. Я столкнулась с одним бессовестным водителем такси...

—     К сожалению, у нас таких много, — перебил Варгаш, — хотя мы, военная полиция, стараемся искоренить это явление.

—     Так вот, этот шофер завез меня в темный переулок и... О, мне очень трудно об этом говорить. Я пришла в больницу, чтобы утрясти некоторые вопросы со страховкой и поблагодарить персонал — ко мне так хорошо все относились, пока я здесь лежала!

—     Я понимаю.

Натали шагнула вперед и посмотрела на полицейского так, чтобы это выглядело жалобно и беззащитно.

—     Офицер Варгаш, когда мы выйдем отсюда, я хотела бы побеседовать с вами о том, что случилось.

—     В самом деле?

—     У вас найдется для меня несколько минут? Может, мы выпьем по чашечке кофе?

—Для вас, сеньорита, я с удовольствием найду время.

—Спасибо! — она прикоснулась к его руке и вздохнула. — Со мной произошла ужасная история, и мне очень нужно докопаться до истины. Я готова на все. Наверное, мне просто повезло, что вы встретились на моем пути не один, а целых два раза!

—Возможно, — сказал полицейский, когда Натали повела его к выходу, а затем к кафе. — А возможно, повезло мне.

* * *

Дом Анджело, штат Рио-де-Жанейро, население 213 человек.

В районной библиотеке Ботафого больше информации об этой деревне не было. На некоторых картах она располагалась в семидесяти пяти милях к северо-западу от города, в том месте, где, как сказала библиотекарша, лежит восточная оконечность сельвы, знаменитых бразильских джунглей. На других картах этой деревни не было вовсе. Через полтора часа кропотливой работы Натали смогла нарисовать нечто вроде карты, которая, как она надеялась, поможет ей добраться до этого места, по крайней мере — в тот район. И еще она рассчитывала, что в восемь вечера Дора Кабрал расскажет ей еще что-нибудь об этом Доме Анджело и ответит на ее вопросы.

Чтобы отделаться от Родригу Варгаша, ей потребовался почти час. За это время она узнала, что он ветеран службы в военной полиции, имеет награды, давно расстался с женой, но принимает активное участие в жизни двоих детей. Он хорошо был знаком с детективом Перейрой и говорил, что тот слишком много времени проводит, сидя за столом. Во время их беседы Натали ни разу не упомянула Дору Кабрал или Дом Анджело, а полицейский никоим образом не дал понять, что его появление в блоке интенсивной терапии именно в тот момент, когда там оказалась Натали, не просто случайность.

Под конец разговора он сказал, что, учитывая ее печальный опыт пребывания в Рио, вполне понимает, почему она не захотела называть незнакомому человеку, даже в полицейской форме, отель, где остановилась. Он пообещал, что поговорит с Перейрой и попытается выяснить «некоторые подробности», и назвал ей бистро, где они смогут встретиться на следующий день за ланчем и обменяться информацией.

—     Надеюсь, что сегодняшний день станет началом нашей дружбы, сеньорита Натали, — сказал Варгаш, когда они встали из-за столика.

—     Я тоже надеюсь, Родригу, — ответила она, пытаясь соблазнительно улыбнуться и с замиранием сердца отвечая на рукопожатие. — Очень надеюсь.

После того как они расстались, Натали, узнав у справочной стойки больницы адрес, отправилась в библиотеку. На улице она приложила максимум стараний, чтобы, выполнив все виденные в кино трюки, выявить, нет ли за ней «хвоста». Пару способов пришлось придумать и самой. До встречи с Дорой оставалось четыре часа — четыре часа и длинный список того, что нужно было достать, если она собирается ехать в сельву.

До половины седьмого Натали посетила библиотеку, магазины, где продавали разные туристические и прочие товары, несколько лавок, торгующих одеждой. Кое-что она взяла с собой, за остальным пообещала вернуться позже, на машине. Если кто-то наблюдал за ее джипом, то взять его незаметно шансов не было. Но и выбора тоже. Хуже было бы, если бы машину угнали или каким-то образом повредили, но, к счастью, она оказалась именно там, где Натали ее оставила, в небольшом гараже в двух кварталах от отеля.

16 УД. Феликс № 13

С помощью той же библиотекарши Натали нашла улицу де Феликс в районе Гавеа, в трех милях к западу от Ботафого. Она загрузила все имущество в джип, прикрыв сверху брезентом. Потом, жалея, что еще слишком светло, долго кружила по улицам, вверх от пляжа на холмы, а затем обратно, проскакивая на красный свет, насквозь проезжая стоянки и переулки, делая бесчисленное количество разворотов и не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

Вполне удостоверившись, что за ней не следят, Натали остановила джип на хорошо освещенной улице, заперла его и с нехорошим чувством стесненности где-то в районе желудка остановила желтое городское такси. Водителем оказалась солидных лет женщина, которая все время жевала жвачку. Держа в руках карту и придумывая маневры по ходу дела, Натали некоторое время заставляла ее кружить по улицам, вокруг одних и тех же кварталов, проезжать одни и те же переулки. Наконец она попросила высадить ее на углу улицы де Феликс и немного успокоилась, когда таксистка так и сделала.

Квартал выглядел хуже и грязнее, чем ожидала Натали, зная о месте работы Доры. Дома, в основном грехэтажные, стояли вдоль узких, плохо освещенных улиц, тянувшихся вверх ио холму. Многие здания давно нуждались в ремонте. Кое-где высились многоквартирные дома, но их было мало. Сумерки быстро сгущались, но народу вокруг оставалось много, и Натали не ощущала себя в одиночестве.

Ровно в восемь она подошла к невыразительному четырехэтажному зданию, по обеим сторонам которого располагались узкие переулки не шире десяти футов, умеренно замусоренные старыми газетами, картонными коробками и консервными банками. На фасаде из красного кирпича белой краской был написан номер 16.

В закрытом холле висело два ряда относительно новых почтовых ящиков и вертикальная панель со звонками. Д. Кабрал значилась у самого верха. Натали нажала кнопку раз, потом еще, затем заглянула сквозь стеклянную дверь внутрь. На второй этаж вела короткая лестница. Натаяи позвонила в третий раз, а после, со смутным ощущением тревоги, нажала на ручку двери, и та открылась без всякого сопротивления. Вот вам и безопасность. Номер тринадцать, обозначенный золотистыми цифрами в середине темной деревянной двери, оказался справа, в дальнем конце холла. Натали прислушалась, потом осторожно постучала, затем еще раз, но уже громче. Тишина.

8 веч. 16 УД. Феликс № 13.

Сомнений в том, что она правильно поняла написанное второпях послание, у Натали не было. Десять минут девятого. Неприятный комок в горле рос с каждой секундой. Просьба Доры на улице, чтобы Натали не оборачивалась, и ее реакция на появление в блоке интенсивной терапии сотрудника военной полиции явно говорили о ее страхе, но то, что женщина назвала Дом Анджело и написала записку, позволяло предположить, что она хотела помочь Натали.

Ну же, открывай!..

Натали опять постучала, потом вернулась к входу и еще раз нажала кнопку звонка. Мысли ее уже бежали дальше, но доктор Рейес понимала, что не уйдет до тех пор, пока не сделает все возможно, дабы убедиться, что с Дорой Кабрал все в порядке.

Восемь пятнадцать.

Сначала Натали хотела постучать в соседнюю дверь и спросить, нет ли у них ключа от квартиры номер тринадцать, но потом передумала, вышла из дома, с опаской дошла до угла и снова вернулась назад. Ничего подозрительного она не заметила, и потому опять дошла до переулка и нырнула в него. Если предположить, что планировка всех квартир примерно одинакова, решила она, то пятое и шестое окно с левой от нее стороны должны принадлежать Доре. Их подоконники были фута на два выше головы Натали, и из окон пробивался тусклый свет.

Но не это Натали хотела увидеть. Темные окна означали бы, что Дора просто где-то задержалась, а включенный свет делал такую возможность куда менее вероятной.

Приняв решение, Натали поспешила по переулку к его дальнему концу, где рядом с уличным фонарем поблескивала железная урна. Она опрокинула ее, притащила к дому и поставила под окном. Теперь подоконник оказался на уровне груди.

Через окно виднелась аккуратная спальня с двумя кроватями. Свет лился откуда-то сзади, похоже из кухни. Натали моргнула пару раз, пока глаза не начали привыкать к полумраку. Теперь она разглядела раковину, спинку стула и часть кухонного стола. Через несколько секунд она поняла, что со стола свешивается рука.

— О боже, нет! — простонала Натали.

Не колеблясь, она резко ударила локтем в стекло, и сотня мелких осколков влетела в комнату. Несколько больших кусков все еще торчали из рамы, но Натали не стала их вытаскивать. Она сунула руку внутрь, открыла защелку, подняла раму и, собравшись с духом, перевалилась через подоконник в комнату. Не обращая внимания на кровь, сочащуюся из глубокого пореза чуть ниже локтя, она бросилась на кухню.

На столе лежала Дора Кабрал — мертвая. Ее голова была повернута набок, прижимаясь щекой к столешнице, рот широко открыт. Натали проверила пульс на запястье и сонной артерии, хотя уже знала, что его не будет. Тут же, на столе, поблескивал шприц, а рядом с ним пустая ампула, в которой находился, как догадалась Натали, сильнодействующий наркотик.

В то, что Дора наркоманка, просто нельзя было поверить. Натали понимала, что это убийство и, хуже того, оно как-то связано с деревней Дом Анджело в сельве и военным полицейским Родригу Варгашем.

Все еще не придя в себя от увиденного, Натали взглянула на пол и заметила, что кровь, капавшая с раны на ее j руке, уже образовала небольшую лужицу. Порез у локтя был длиной в пару дюймов и достаточно глубокий, но Натали знала, что перевязка остановит кровь, и со временем, если в дело не вмешается какая-нибудь инфекция, у нее просто будет еще один шрам на память о Рио. Она взяла лежавшее около раковины посудное полотенце и завязала им руку. В этот момент вдалеке послышался вой сирены. Звук приближался.

Неужели она попала в ловушку?

Приток адреналина заставил Натали соображать быстрее. Нужно уходить отсюда. Прихватив майкой ручку входной двери, Натали открыла ее, выбежала в холл, но тут же остановилась. Туда идти было нельзя. По узкой маленькой лестнице она сбежала вниз, в темный подвал. На ощупь попыталась найти на стене выключатель, и уже была готова сдаться и вернуться назад, как рука уперлась в пластмассовую коробку. Свет включился, и в десяти футах от себя Натали увидела голые бетонные ступени, ведущие наверх к двери. Открыв ее, она оказалась в проходе между тыльными стенами двух соседних зданий всего в шесть футов шириной. В нос ударил резкий запах мочи.

Сирена выла уже совсем рядом, затем откуда-то справа послышались быстрые тяжелые шаги. Значит, это действительно была ловушка, все сомнения отпали. Скорее всего, это опять Варгаш. Скоро, очень скоро ее убьют при попытке оказать сопротивление, дабы избежать ареста, и все концы будут обрублены.

Не замечая своего тяжелого дыхания, Натали рванула в дальний конец прохода. Она успела прижаться к стене как раз в тот момент, когда мимо по переулку пробежал полицейский. Доктор Рейес пересекла улицу, миновала еще один переулок, но через квартал, обессилев, остановилась. Окружающая обстановка резко изменилась — это был район, где жил «верхний средний класс», с частными домами и пышными садами. Задыхаясь, Натали опустилась на землю рядом с густой рощицей из пальм, папоротников и юкк. Не в силах больше сдерживаться, она заплакала, не столько от страха за себя и ужасной смерти Доры Кабрал, сколько от полного замешательства.

Ей предстояло либо найти ответы на массу вопросов, либо погибнуть в поисках. И поиски эти должны были начаться, а может, и закончиться в месте, называвшемся Дом Анджело.

ГЛАВА 26

Разве ты не заметил, как неодолим и непобедим яростный дух: когда он есть, любая душа ничего не страшится и ни перед чем не отступает.

Платон, «Государство», кн. II

Ночь Натали провела на заднем сиденье своего джипа в общественном гараже к северу от города, используя вещевой мешок в качестве подушки, а кусок брезента вместо одеяла. Шесть часов напряжение и волнение боролись с физической и эмоциональной усталостью. В результате борьба закончилась более или менее вничью, и два-три часа Натали смогла поспать.

В половине шестого, с затекшей спиной и неясными мыслями, она вылезла из джина и прошлась по второму этажу гаража. Она находилась примерно в пятнадцати-двадцати милях от Рио и в десяти милях от шоссе № 44, которое тянулось от побережья на северо-запад. Эта двухполосная дорога обещала превратиться в извилистый, скорее всего неасфальтированный проселок, вьющийся по горам миль двадцать, а затем соединяющийся с дорогой, ведущей к деревне Дом Анджело. «Та еще будет поездка», — подумала Натали, но это можно было сказать почти о каждом дюйме, которые ей пришлось преодолеть с того момента, когда она вышла из самолета, когда впервые оказалась в Рио.

Ей было ужасно жалко Дору Кабрал. Она с трудом могла представить себе, что пришлось пережить перед смертью бедной женщине. На ее теле не имелось видимых следов пыток, но Натали не сомневалась, что Родригу Варгаш владеет искусством добавлять ответы на вопросы, не оставляя свидетельств о способе их получения.

Она чувствовала себя очень одиноко, как, наверное, никогда в жизни. Один раз она мельком подумала о том, чтобы позвонить Терри или Веронике и спросить, не сможет ли кто-нибудь из них прилететь и помочь ей в поисках. Но из тех, кто пытался протянуть ей руку помощи, один человек уже погиб... Нет, это будет ее игра, и неважно, выиграет она или проиграет. Хотя, с горечью призналась себе Натали, в какой-то степени она уже проиграла, и об этом красноречиво свидетельствовал кривой шрам на ее нравом боку. Но сейчас правила изменились. Речь уже о другом. Теперь на кону стояла жизнь.

Второй этаж гаража оказался полупустым. Натали сделала несколько глубоких вдохов, потом пару упражнений на растяжку. Конечно, после операции и пожара о прежней выносливости не могло быть и речи, хотя внешне это никак не проявлялось.

Да, проводить разминку в грязном общественном гараже ей еще не приходилось...

Было очень жаль, что жизнь, начинавшаяся так многообещающе, привела к такому результату, но тут уж ничего не поделаешь. Почти все ее планы и мечты стать великим врачом и чемпионкой мира в буквальном смысле слова разбились вдребезги. Единственное, что ей сейчас хотелось, это узнать, что же, черт возьми, с ней произошло и почему, но еще сильнее Натали ощущала потребность найти и наказать того, кто в этом повинен.

В небольшом кафе через улицу она воспользовалась туалетной комнатой, затем позавтракала и купила экземпляр «О Глобо», отпечатанный в Рио. Про Дору Кабрал там не было ни строчки. Но очень скоро, как полагала Натали, появится тщательно подготовленное сообщение, вместе с именем главного подозреваемого...

Женщина за прилавком кафе выглядела так, словно за последние десять лет не имела ни одного выходного дня. Натали оставила под своей пустой чашкой щедрые чаевые и пошла назад в гараж. Если ей не суждено вернуться из этой поездки в сельву, то хоть кто-то вспомнит ее добрым словом.

Приводя в порядок свою походную экипировку, Натали подумала о том, что нужно бы позвонить матери или Дугу Беренджеру. Неважно, какую историю она сочинит, каждый из них обладал достаточной интуицией, чтобы почувствовать неладное. Однажды им уже пришлось пережить кошмар ее исчезновения, но она вернулась. Что может дать звонок сейчас, кроме нового всплеска беспокойства и тревоги? Кроме всего прочего, в Рио еще не было и семи утра, а в Бостоне, соответственно, пяти...

Вместо звонка Натали написала Эрмине длинное письмо и велела пересказать его содержание Дугу. Она подробно описала все события, произошедшие с момента ее прилета в Рио, с указанием всех имен, которые смогла припомнить. Официантка в кафе сначала пыталась вернуть Натали часть чаевых, полагая, что та ошиблась, убедившись, что свалившаяся удача не сон, а реальность, принесла конверт и охотно пообещала наклеить марку и отправить письмо.

Пора.

Стрелка топлива в джипе показывала полный бак. Сзади, под брезентом, стояли две пятигаллоновые канистры: одна с бензином, другая — с питьевой водой. За время своей спортивной карьеры Натали привыкла путешествовать с комфортом, в палатках она ночевала редко. Сегодня ей удалось сносно отдохнуть на заднем сиденье машины, и она не сомневалась, что в самом ближайшем будущем, каким бы оно ни было, ей придется пережить немало подобного.

Утро выдалось безоблачным и теплым, обещая хорошую погоду на весь день. Натали выехала на Северное скоростное шоссе и попыталась подстроиться к манере вождения кариока. Это предполагало нечастое использование сигналов поворота и как можно более редкие взгляды в зеркало заднего вида, перестраиваясь из ряда в ряд, а также почти полный отказ от педали тормоза. Рядом на сиденье лежала весьма приблизительная карта, по которой Натали надеялась добраться до Дома Анджело. Вопросы про этот Дом проносились в ее голове с такой же скоростью, как встречные машины. Самым мучительным из них являлся вопрос, не ошиблась ли Дора Кабрал, думая, что деревня имеет какое-то отношение к злосчастной поездке Натали на такси и утрате легкого. Мысль о том, что бедную женщину убили по ошибке, была невыносимой. Но если Дора и в самом деле что-то знала, то какая связь могла быть между студенткой медицинского колледжа из Бостона, медсестрой из Рио и деревушкой в бразильской сельве?

Западное шоссе № 44 оказалось почти там, где ожидала Натали. Она приятно удивилась, увидев недавно заасфальтированную, с разметкой посередине трассу, хорошими обочинами и не слишком плотным движением. Если расчет Натали был правильным, нужный ей поворот налево находился милях в пятнадцати впереди, а там дорога, скорее всего грунтовая, должна тянуться через горы в направлении Белу-Оризонте, столицы штата Минас-Жераис. Карта говорила, что дорога однополосная. Маловероятно, что добраться туда можно будет без особого труда, однако решимости Натали было не занимать. Она найдет это место.

В пяти милях от предполагаемого поворота на Дом Анджело Натали сбавила скорость и начала внимательно рассматривать каждый подозрительный съезд с дороги, на которой появились многочисленные выбоины. К тому же она медленно, но неуклонно забиралась все выше и изобиловала неожиданными поворотами. Машин стало еще меньше, и иногда проходила целая минута или две, пока не попадалась встречная либо попутная.

Натали поехала еще медленнее и открыла окно. Это, конечно, могло быть игрой ее воображения, но воздух здесь казался другим. Похоже, в нем содержалось больше кислорода, и глубокие полноценные вдохи получалось все чаще. Густая сельва подступала с обеих сторон почти к самой дороге, прикрывая ее от начинавшего припекать солнца. Иногда из леса выныривала широкая быстрая река, бежала некоторое время параллельно дороге, а потом снова скрывалась среди густых зарослей.

Какой-то отрезок пути оказался прямым, и в это время Натали заметила нужный ей поворот. За ним начиналась покрытая гравием изъезженная просека, ширина которой была явно меньше двух полос. На ближайшем дереве висел указатель с небрежно написанными словами «Кампу Белу», а под ним стрелка. Натали предположила, что Кампу Белу — это ближайший городок, скорее всего небольшой, но сколько от него до Дома Анджело, определить было невозможно. Она почти не сомневалась, что нашла нужное место, но на всякий случай еще раз сверилась с картой и подсчитала покрытое расстояние. Убедившись, что не ошиблась, доктор Рейес свернула влево и медленно поехала сквозь все более сгущавшийся лес.

Слегка успокоившись, Натали уже начала думать, что доедет до Дома Анджело без особых трудностей, и уверенность Натали росла с каждой милей.

Первое чувство тревоги появилось, когда она съехала на обочину, чтобы немного размяться и перекусить. За двадцать или двадцать пять минут, что она ехала по этой дороге, ей попалась всего одна встречная машина, но когда Натали выключила зажигание, за секунду до того как плотная тишина тропического леса окружила ее, она услышала нечто. Казалось, будто это скрип колес по гравию и едва уловимый гул мотора. Через мгновение все затихло. Было ли это просто эхом ее собственной машины? Возможно, решила она. Возможно, так оно и есть.

Натали быстро поела, прислушиваясь, не появится ли посторонний звук среди звона мошкары и птичьего щебета. Потом она сунула в карман швейцарский армейский нож, а из мешка достала охотничий нож и положила его на переднее сиденье. Всего лишь эхо, больше ничего.

Дальше дорога стала еще уже, но так же упорно шла вверх. С левой стороны, почти от самой обочины, круто поднимался поросший густым лесом склон горы, с правой находился почти такой же крутой обрыв. Появись встречная машина, разминуться было бы невозможно, кому-то пришлось бы сдавать назад. Натали вела джип, одновременно пытаясь сосредоточиться на дороге впереди и пыльной пустоте сзади. Отчасти от напряжения на трудном участке, отчасти от звука, который она слышала, Натали стиснула зубы.

Через мгновение доктор Рейес почувствовала толчок. Вероятно, на какое-то время она отвлеклась от зеркала заднего вида, потому что удар оказался для нее полной неожиданностью. Инстинктивно Натали нажала на тормоз, машину развернуло на сорок пять градусов и потащило к обрыву. Если бы она вовремя не утопила педаль газа и не вывернула влево руль, здесь все бы и закончилось. Джип подмял бортом кусты у подножия холма и подпрыгнул на корнях деревьев.

Еще не обернувшись, Натали поняла, что сзади Родригу Варгаш. Когда она взглянула через плечо и встретилась с ним глазами, он усмехнулся и помахал ей рукой.

Большой черный «мерседес» отстал на несколько футов, а потом снова ударил по «джипу». На этот раз увернуться было невозможно. Джип взмыл в воздух раньше, чем Натали отреагировала на удар, и невыносимо медленно полетел вниз, сквозь кусты. Первый удар о землю встретили колеса. Левое стекло разлетелось, дверцы распахнулись, и одна левая тут же оторвалась. Джип снова подпрыгнул, перелетев через невысокий куст, и, накренившись, едва не налетел на дерево. Пристегнутая ремнем и изо всех сил вцепившаяся в руль, Натали была абсолютно беспомощна.

Наконец, получив еще один сильнейший удар в левую часть бампера, машина перевернулась на правый бок и замерла. Колеса все еще крутились.

Первое, что осознала Натали, это то, что она жива — висит, пристегнутая к сиденью, в совершенно невероятной позе. С левого виска капала кровь. В воздухе стоял какой-то странный туман, вероятно, это надулась, а потом лопнула подушка безопасности. Правое бедро отозвалось пульсирующей болью, но руки и ноги, когда она попробовала ими пошевелить, слушались. Сильно пахло бензином — из пробитого бака или из поврежденной канистры.

Отстегнув ремень, Натали вылезла через место, где еще недавно находилась водительская дверь, едва не закричав от боли. Ушиб или разрыв мышцы, решила она, но не перелом. Это, конечно, сильно замедлит передвижение, но не остановит. Она увидела охотничий нож, застрявший в правой передней дверце, и, превозмогая боль, дотянулась до него, а потом засунула за эластичный пояс брюк. Джип так далеко улетел вниз, что дороги с этого места не было видно, однако Натали знала, что там Род- ригу Варгаш, скорее всего собирается спуститься и проверить результат своей работы, а если потребуется, то завершить ее.

Натали отползла от машины, прижала, встав на колени, ухо к земле и прислушалась. Внизу, недалеко, журчала вода; сверху не доносилось ни звука. Через минуту, привлеченные запахом ее дыхания, крови и пота, начали атаку насекомые — сначала поодиночке, потом целыми эскадрильями, заползая в уши и ноздри.

«Не двигаться!» — приказала она себе, выдержав первый налет.

«Не двигаться! Ни звука!»

—Натали! — донесся сквозь листву голос Варгаша. — Натали, вы живы? Как глупо я поступил! Сейчас помогу!

Натали оглядела крутой, заросший деревьями и кустами склон, но не заметила никакого движения. Медленно, припадая к земле, дюйм за дюймом, она двинулась по склону, удаляясь от обломков машины и стараясь не обращать внимания на боль в ноге. У Варгаша есть оружие, в этом она не сомневалась. У нее был нож, но о скорости передвижения думать не приходилось. За ней оставался след из примятой травы и сломанных веток, и она понимала, что очень скоро Варгаш его обнаружит. Единственным шансом, правда маленьким, оставалась засада выше по склону. Плюс непреклонная решимость воспользоваться в нужный момент семидюймовым лезвием.

—     Натали! Я знаю, что вы ранены и вам нужна помощь! Я помогу вам и все объясню! Я расскажу вам про Дом Анджело!

Варгаш говорил, немного задыхаясь, и Натали поняла, что он спускается к джипу. Отогнав прилипших к носу насекомых, Натали осторожно выпрямилась, пытаясь отыскать подходящее место. Шум воды снизу становился громче, и вдруг с правой стороны заросли оборвались, открыв спуск к реке. Он оказался высотой в двадцать пять- тридцать футов, но очень крутым.

—     Натали, я вижу, куда вы пошли. Если вам нужна помощь, оставайтесь на месте. Я знаю, что вы ранены!

Время истекло. Натали проползла еще футов двадцать, потом поднялась на десять футов вверх и повернула обратно к джипу. Если Варгаш идет по ее следам, то должен будет пройти прямо под ней. Когда он появится там, у нее будет один-единственный шанс.

Она прижалась к толстому стволу пальмы. Но как бы ни поворачивалась Натали, тяжесть тела с поврежденной ноги она снять не могла, поэтому решила просто игнорировать боль, если только она не лишала ее возможности двигаться. Где-то Натали читала, что в тропических лесах обитает более двух с половиной миллионов видов насекомых. Сейчас у нее не было ни малейших оснований не верить этой статистике.

Справа от себя в кустах она заметила движение. Натали достала из-за пояса нож. Лезвие, которое до этого использовалось, наверное, только для разрезания оберточной бумаги в магазине, выглядело угрожающим. Натали взвесила его в руке и решила, что удар надо наносить сверху, целясь Варгашу в шею или грудь, припомнив кадр из фильма «Психопат», где мать Норманна Бэйта так же нападала на детектива. Хруст веток приближался, и Натали вдруг представила себе Дору Кабрал, распростертую на кухонном столе. Родригу Варгаш, при всей своей привлекательности, являлся безжалостным убийцей, и ей необходимо было быть сильной и решительной.

Через пару секунд над кустами показалась мужская голова. Варгаш двигался медленно, внимательно оглядываясь по сторонам. Прочь сомнения! Натали пригнулась, выпрямив правую ногу и сжимая рукоятку ножа. Варгаш приближался. Через три-четыре шага он должен был оказаться точно между Натали и обрывом над рекой. Шум воды теперь стал ее союзником, он скрывал звуки движения. В руке Варгаша блеснул револьвер. Еще два шага...

«Не поднимай головы! Не смотри вверх!..»

Натали рванула вперед и обрушилась на мужчину. Удар ножом пришелся немного вскользь за правым плечом Варгаша, и Натали показалось, что она попала в кость. Полицейский вскрикнул, нажал на курок, но выстрел не достиг цели. Перевалившись за край обрыва, они по инерции покатились вниз, к реке, как две тряпичные куклы, цепляясь по дороге за кусты и ломая ветки.

В десяти футах от берега Натали, ободрав кожу с ладони, сумела ухватиться за ствол какого-то небольшого дерева. Варгаш пролетел склон до конца и замер на берегу, рухнув лицом в ил. Нижняя часть его тела оказалась в воде. Он лежал, не двигаясь. Из раны между правой подмышкой и лопаткой сочилась кровь. Ни его пистолета, ни своего ножа Натали не видела.

Она лежала, дрожа всем телом и тяжело дыша. Болела, казалось, каждая клеточка ее тела. Варгаш оставался недвижимым. Сломал шею, падая? Или случайно выстрелил в себя? А может, рана, нанесенная ему Натали, оказалась смертельной? Из трех версий последняя была наиболее сомнительной. Натали помнила, что нож не проник слишком глубоко. Правда, все могло случиться.

Застонав, Натали повернулась и села, обхватив себя руками. Было такое чувство, будто ее долго били палками, целясь преимущественно по рукам. Внизу лежал Варгаш. Он был плохим человеком, говорила она себе, и заслужил такую судьбу но в глубине души ей было не по себе — ведь она совершила убийство.

Оперевшись о ствол дерева, Натали встала и снова посмотрела на полицейского, пытаясь придумать, что делать дальше. Родригу Варгаш и взятый напрокат джип находились там, где скорее всего и останутся навсегда. Ее задача — попасть в Дом Анджело, и самым верным способом для этого было воспользоваться «мерседесом».

Но где могут быть ключи?

Карабкаться вверх по склону было бы нелегко и, разумеется, бесполезно, если бы ключи остались в кармане Варгаша, а такое казалось вполне вероятным. Мысль о том, что их придется вынимать, вызвала у Натали приступ тошноты. Но лезть вверх, чтобы проверить, нет ли ключей в машине, а потом возвращаться, если их там не окажется, было еще глупее.

Осторожно спускаясь к телу, Натали высматривала глазами какой-нибудь тяжелый камень, который можно было бы использовать как оружие, если она ошибалась относительно Варгаша. Но обнаружила она нечто гораздо лучшее — его револьвер. Он лежал в грязи около толстого ствола папоротника, футах в двадцати от воды. Тяжелый, с длинный стволом и рукояткой из темного дерева, похожий на тот, которым мог пользоваться Джесси Джеймс[42]. Неудивительно.

Она вытерла ствол пистолета о брюки и осторожно приблизилась к телу полицейского. Его щека была вдавлена в ил, лицо повернуто в другую сторону от Натали, руки широко раскинуты. Опустившись на колено, доктор Рейес немного помедлила, и, вместо того чтобы сунуть руку в карман, прикоснулась пальцами к запястью Варгаша. Пульс был!

Прежде чем она успела осознать это, послышался хриплый стон. С рычанием он перевернулся и схватил запястье той руки, в которой Натали держала револьвер. Некогда любезный полицейский теперь походил на зверя. Его верхняя губа была разорвана, из нее сочилась кровь, смешиваясь с грязью на лице. Глаза блестели, как у безумца.

Свободной рукой Натали со всей силы ударила его по лицу, а потом попыталась несколько раз лягнуть, целясь в пах. Варгаш был тяжелее на добрую полусотню фунтов, постепенно он подминал ее под себя. Вторая его рука сомкнулась на горле Натали.

Уже почти теряя сознание, она все-таки сумела попасть коленом в пах полицейскому, и на короткий момент тиски на горле разжались. Натали рванулась, освободила правую руку и, повернув револьвер в направлении своего противника, выстрелила.

Брызнула кровь, и тело Варгаша мгновенно обмякло. Верхняя часть черепа была снесена выстрелом. Почти в шоке, ловя непослушными губами воздух, с заложенными ушами, Натали вытерла кровь Варгаша, залепившую ей веки, а потом опустила лицо в холодную мутную воду.

ГЛАВА 27

Что касается рассудительности, мужества, великодушия, а также всех других частей добродетели, надо не меньше наблюдать, кто проявляет благородство, а кто — подлость.

Платон, «Государство», кн. VII

Доктор Санджай Хандури, смуглолицый красавец, вел машину по извилистым, заполненным прохожими улицам города Амритсар, и расхваливал его достопримечательности сидящему рядом Энсону и расположившейся на заднем сиденье Элизабет Сен-Пьер.

—     Мы находимся в штате Пенджаб, доктор Энсон, — говорил он по-английски с характерным для индуса акцентом. — Амритсар — мой родной город, он один из самых красивых в нашей стране. Это духовный центр и объект паломничества сикхов. Вы знаете что-нибудь об этой религии?

По словам Сен-Пьер, Хандури являлся одним из лучших в мире специалистов по пересадке легких. Сейчас, через два месяца после столь успешной операции, у Энсона не было никаких причин сомневаться в этом.

—     Кое-что слышал, — сказал он. — Глубоко мистическая, очень возвышенная... Один бог, никаких идолов, всеобщее равенство, пять символов... Минуту, я попробую вспомнить: не стричь волосы, всегда носить четыре предмета — расческу, стальной браслет, особое нижнее белье и... и, кажется, маленький кинжал. Правильно?

—     Кинжал символизирует меч, а белье — знак принадлежности к воинам — свидетельствует о постоянной готовности сикхов бороться за свою веру. Отлично, доктор, ваши знания впечатляют!

—     Но вы чисто выбриты, поэтому смею предположить, что вы не сикх.

—     Совершенно верно, доктор. Я, хотя и разделю многое из их философии, однако не полностью с ней согласен.

—     Санджай, — спросила Сен-Пьер, — до дома миссис Нарджот еще далеко?

—     Не очень, доктор Элизабет, но, как видите, движение очень плотное. Мы сейчас находимся на Корт-роуд, а нам нужно попасть на Султан-роуд, туда ехать около трех миль. Если бы мы на самом деле ехали, то добрались бы быстро. — Хандури усмехнулся своей шутке.

Послеполуденное солнце припекало. «Тойота» хирурга практически не двигалась, а со всех сторон ее облепили уличные попрошайки, непрерывно галдящие и стучащие руками по стеклам.

—     Я хотел бы дать что-нибудь этим людям, — сказал Энсон.

—     Вы очень добрый человек, доктор. К сожалению, попрошаек гораздо больше, чем у вас для них денег.

—     Могу предположить.

—     И это только в этом районе города... Я очень рад, что ваше дыхание сейчас совершенно нормальное и естественное. Теперь я сам убедился, что доктор Элизабет нисколько не преувеличивала в своих сообщениях ваше состояние.

—Вы проделали замечательную работу, доктор!

—Благодарю. Но должен признаться, что очень беспокоился, когда в больнице, где вы лежали, произошла вспышка пневмонии, и мы вынуждены были срочно переправить вас в другое место.

—Сказать по правде, я очень смутно помню первые дни после операции. Фактически, мое первое впечатление — это больница в Кейптауне.

—Вспышка была опасной, Джозеф, — объяснила Элизабет, — особенно в тот момент, когда вас держали на препаратах, препятствующих отторжению.

—Я не решился переводить вас в другую больницу Амритсара, — добавил Хандури. — Заболевание уже распространилось в городе и поразило пациентов с ослабленным иммунитетом. Кроме того, там не хватало персонала.

—Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Энсон, вдруг поняв, что никогда раньше по-настоящему не осознавал смысл этой фразы Шекспира. И сейчас он не был уверен, что согласен с ней.

—Да, все хорошо, что хорошо кончается, — эхом откликнулся Хандури.

Машины снова тронулись, и попрошайки отстали. Энсон смотрел в окно, удивляясь тому, каким калейдоскопом оказался Амритсар — кварталы богатых домом с вычурной архитектурой то и дело сменялись бедными лачугами. Было просто чудом, что в этом человеческом муравейнике в самый критический момент появился спасительный для него дар — человек, у которого отказал мозг, но имевший практически полностью совместимые с Энсоном ткани.

«Уайтстоун» собирает информацию буквально со всего мира, говорила ему в свое время Элизабет, когда они только обсуждали его все ухудшающееся состояние.

—Мы полны решимости защитить свои инвестиции любой ценой! — именно так тогда сказала Сен-Пьер.

Разумеется, благодаря доктору, который в данный момент выполнял обязанности шофера и гида, инвестиции «Уайтстоуна» были защищены самым лучшим образом. Теперь, когда Энсон успокоит свою душу, встретившись с вдовой и детьми неизвестного ему Т. Дж. Нарджота, он выполнит свои обещания и передаст последние секреты по синтезу «Сары-9».

Хандури повернул машину и провез своих пассажиров мимо позолоченных стен Золотого храма.

—     Озеро, около которого стоит Золотой храм, называется Источник нектара, — объяснил он. — Начиная с пятнадцатого века сикхи постоянно перестраивают и украшают здание самыми разными способами.

—     Вы, похоже, очень гордитесь сикхами, Санджай, — сказал Энсон. — Почему вы не принимаете их религию?

—     Я же индуист, — просто ответил Хандури. — Я твердо верю в кастовую систему, а сикхи ее не поддерживают.

Энсон все еще смотрел на храм, иначе он заметил бы, как Сен-Пьер поймала взгляд Хандури в зеркале заднего вида и строго и выразительно покачала головой.

Спустя четверть часа хирург остановил машину у скромного двухэтажного дома на тихой и относительно чистой улице, где машин было заметно меньше.

—     Нарджот был старшим группы ремонтников, выполнявших работы для электрической компании, — начал объяснять он. — Его жена, Нарендра, как это часто бывает у нас в Индии, сидела дома с детьми. Она не говорит по- английски, поэтому я буду вам переводить. Здесь, в штате Пенджаб, существует свой язык, но и я, и она говорим на хинди. Элизабет, вы пойдете с нами?

—     Да, — ответила Сен-Пьер после некоторого раздумья. — Да, думаю, что мне тоже стоит пойти с вами. Как вы считаете, Джозеф?

—     Совершенно согласен. Доктор Хандури, пожалуйста, скажите миссис Нарджот, что мы надолго ее не задержим.

У дверей дома их приветствовала стройная привлекательная женщина лет тридцати с небольшим. На ней было традиционное сари мягких темных тонов, но никаких украшений на руках или на голове. Длинные черные волосы свободно рассыпались по плечам. Она не проявляла показной застенчивости, а напротив, пожала руки гостям почти по-европейски, и при разговоре не прятала глаза, а смотрела прямо и открыто. Небольшая гостиная, где все они находились, была уютно обставлена, на стенах висело несколько картин, а на столе стояли мелкие национальная безделушки. Там же было несколько фотографий худощавого смуглолицего мужчины с усами и приятной улыбкой. Нарендра позже сказала, что это и есть ее муж. Откуда-то сверху доносились шум и смех детей.

Энсон выразил женщине свое сочувствие, поблагодарил за то, что она согласилась их принять, и спросил про мужа.

—     Мы были женаты двенадцать лет, — сообщила Нарендра. — У нас двое сыновей, девяти и шести лет. Они очень скучают без отца и неохотно говорят о том, что случилось.

—     Я не буду их беспокоить, — пообещал Энсон.

—     Я вам признательна. Вы знаете, до того как произошло это кровоизлияние, у мужа было отличное здоровье. Удар оказался совершенно неожиданным и очень сильным, мне сказали, что у него порвался какой-то сосуд, который был слабым от рождения.

—     Да, врожденный артериовенозный порок, — вступила в разговор Сен-Пьер.

—     Я так и предполагал, — сказал Энсон.

—     Мы обсуждали с мужем, в общих чертах, что бы мы хотели сделать, если нечто подобное случится. Конечно, мы не ожидали, что... — Нарендра прослезилась. Хандури жестом дал понять, что все в порядке и женщине просто нужно дать время, чтобы она овладела собой и смогла продолжать. — ...что кому-то из нас придется принимать такое решение.

—     Я понимаю, — вздохнул Энсон.

—     У мужа взяли для пересадки легкое, роговицы и почки, — объяснила Хандури. — Потом ему устроили пышные похороны — шраддха, — и тело кремировали.

—     Семья Нарджот — не сикхи? — поинтересовался Энсон, видя, что на фотографии у мужчины нет бороды и традиционного тюрбана.

—     Нет, — ответила Хандури. — Они, как и я, индуисты.

—     А разве индуисты не считают, что пересадка органов — это глумление над телом и потому недопустима? — спросил Энсон.

За Нарендру ответил Хандури.

—     Раньше это, безусловно, было так, — сказал он, — но теперь все больше индусов понимают, что пересадка органов — благо для других, и поэтому отдать часть своего тела почетно. К счастью для вас и для тех, кто получил органы Т. Дж., его семья отличалась прогрессивными взглядами.

Беседа с переводом длилась больше часа. Энсон задавал много вопросов о личности Т. Дж. Нарджота, его интересах и образе жизни.

—     Похоже, ваш муж был незаурядным человеком, — сказал он, когда Нарендра закончила свой рассказ.

—     О да, вы правы, — ответила женщина. — Он был особенным человеком, и нам всегда будет его не хватать.

В конце визита Нарендра провела гостей по дому, и Энсон заглянул в детскую к мальчикам. В холле он достал из кармана конверт. Нарендра, сразу догадавшаяся, что это значит, сначала протестовала, но тут вмешался Хандури, и после довольно долгих объяснений на хинди женщина взяла конверт, поднялась на цыпочки и быстро поцеловала Энсона в щеку.

—     Берегите себя, доктор Энсон, — сказала она. — Мой муж живет в вашем теле.

—     Мое тело будет храмом в его память, миссис Нарджот, — ответил Энсон.

* * *

—     Итак, доктор Джозеф, — начал Хандури, когда они ехали обратно в аэропорт, — полагаю, что встреча с вдовой вашего благодетеля оказалась именно такой, как вы ожидали?

—     Вообще-то я привык поменьше ожидать и надеяться, — сказал Энсон, — но эта встреча, безусловно, на многое раскрыла мне глаза. Я ее никогда не забуду.

Кулаки Энсона, когда их не могли видеть ни Хандури, ни Сен-Пьер, сжались так сильно, что ногти до боли врезались в ладони.

* * *

Была половина четвертого утра, когда Энсон вылез через окно своей квартиры на улицу. Джунгли, промытые легким дождем, пахли ароматно и таинственно. Пригибаясь к земле и обходя места, которые просматривались камерами, Энсон по большой дуге обошел густой кустарник, а потом свернул направо к подъездной дороге к больнице. Ночью там ходили охранники, но делали это редко.

Перелет из Амритсара домой с двумя пересадками занял почти целый день. Энсон призвал на помощь своего испытанного друга Франсиса Нгале, и тот сделал все, что от него требовалось. Потом Энсон принял душ, отдохнул, оделся в чистый темный спортивный костюм и наконец вылез в окно. Через двадцать минут он стоял на дороге, которую власти заасфальтировали в благодарность за работу его клиники. Для того чтобы сориентироваться, понадобилось несколько секунд, и доктор понял, что Нгале ждет его совсем рядом, чуть южнее по дороге.

Энсон был человеком выдающегося ума и очень любил разгадывать разные головоломки. Но та, которая занимала его сейчас, шла вразрез с логикой его рассуждений. Он знал, что ночное путешествие в деревню Аконолимба, которое он собирался предпринять, будет важным шагом к ее разгадке. Многие, как он полагал, включая Элизабет, считали его слишком осторожным и подозрительным. Теперь же казалось вполне возможным, что он вовсе не являлся параноиком.

Тучи делали неосвещенную дорогу почти невидимой, но вдалеке мокрый асфальт отражал слабый свет.

—     Франсис! — тихо позвал доктор, пройдя поворот.

—     Я здесь, доктор! — раздался голос охранника. — Идите вперед!

Черный, как ночь, Франсис стоял неподалеку на обочине, держа крепкими руками четырнадцатискоростной велосипед, некогда принадлежавший Энсону, но сейчас перешедший в общее пользование для сотрудников клиники и лаборатории, кто иногда хотел немного покататься. Для Энсона это был первый случай за последние два года, хотя результаты операции не давали поводов для беспокойства.

—     Вы помните, как пользоваться этой штукой? — спросил Нгале.

—     Думаю, что не сложнее, чем ездить на велосипеде, — ответил доктор.

—     Очень смешно. Я смазал цепи, оси, проверил тормоза и переключатель скоростей. Если свалитесь, виноваты будете только сами.

Энсон похлопал охранника по плечу и сел в седло. Нгале сделал несколько шагов рядом с набиравшим скорость велосипедом, потом остановился на обочине.

—     Я передам от тебя привет мэру, — крикнул Энсон через плечо.

—     Я уже его сам передал. Платини ждет вас!

Как всегда, звуки и запахи джунглей гипнотизировали, и дважды Энсон заставлял себя не отвлекаться от дороги. Пятимильная поездка в деревню Аконолимба, расположенную на берегу реки Ньюонг, заняла чуть больше получаса. Дорога, проходившая через деревню, оказалась слишком грязной, поэтому последние четверть мили Энсон шел пешком. Многие дома были построены из шлакобетонных блоков и гофрированного алюминия, но попадались и тростниковые хижины, крытые пальмовыми листьями. В деревне имелись водопровод, электричество и телефон, но пользоваться всем этим могли немногие ее обитатели, а некоторые из тех, кто мог, просто не хотели этого делать.

Платини Катджаоха, мэр поселка, владел магазином и жил в самом богатом доме — оштукатуренном, двухэтажном, с навесом для автомобиля, несколькими комнатами и цистерной для воды. Одну из стен украшала тарелка спутниковой антенны. На тихий стук Энсона вышел сам хозяин. Он был босиком, в красных бермудах и застегнутой на все пуговицы цветастой рубашке, обтягивающей мощный торс. Улыбка открывала безупречно белые зубы, которые, казалось, фосфорецировали на фоне абсолютно черного лица.

—     Господин мэр, — прошептал Энсон по-французски, — я очень благодарен вам за помощь.

—     Вы, доктор, всегда дорогой гость в моем доме, — пробасил Катджаоха, сопровождая свои слова рукопожатием и почти медвежьим объятием. — Дверь наверх закрыта, так что вы никого не разбудите. Моя жена спит, как корова, а дети так набегались за день, что... Могу я предложить вам немного вина, чая или чего-нибудь еще?

—     Нет, только телефон.

—     Я слышал, что вас успешно прооперировали. Мы все очень рады.

—     Спасибо, мой друг. Теперь у меня новое легкое.

—     Откуда-то из Индии, мне говорили.

—     Вообще-то, как раз, чтобы это уточнить, я и пришел к вам. Франсис предупреждал вас, что я хочу позвонить за границу?

—     За все то, что вы сделали для людей моей деревни, доктор, вы можете звонить хоть на Луну, если пожелаете!

—     Спасибо. Напишите, пожалуйста, свой номер. Мой друг перезвонит сюда.

—     Одну минуту!

—     Может быть, мне придется немного подождать.

—     Конечно!

—     Вы чудесный человек, Платини Катджаоха!

—     Тогда вы, доктор, эталон чудесного человека! Я буду наверху. Если понадоблюсь, позовите.

Энсон снова поблагодарил его, уселся в потертое кресло у телефона и вытащил из кармана сложенный лист бумаги. Между Камеруном и Нью-Дели было пять часов разницы во времени, поэтому доктор немного сомневался, где может находиться Бипин Гупта — дома или уже в офисе. Но, хорошо зная шеф-редактора авторитетной «Индиан экспресс», Энсон сначала набрал служебный номер и не удивился, когда Гупта снял трубку после первого звонка.

—Привет из Камеруна, дружище, — сказал Энсон на почти беглом хинди.

—Джозеф? Какая приятная неожиданность! Ты должен звонить чаще, а то твой южноафриканский акцент становится слишком заметным!

Вместе с Гуптой Энсон два года жил в одной комнате в общежитии Кейптаунского колледжа. Хотя Бипин очень хорошо говорил по-английски, Джозеф настоял, чтобы между собой они говорили только на хинди. У него, несомненно, имелись способности к языкам, и скоро родной язык Гупты был добавлен к английскому, африкаанс, голландскому, французскому, испанскому и немецкому.

Во время поездки в Амритсар Энсон с удивлением понял, что никогда не упоминал о своем знании хинди в разговорах с Элизабет. Сначала Джозеф был немного смущен, когда сидел рядом с Санджаем Хандури и слушал, как тот переводит с языка, который и так прекрасно понимал, но думал, что этот маленький обман не зайдет слишком далеко. Однако все резко изменилось после того как Нарендра Нарджот, или кто она там была на самом деле, спросила: «Ну как, вам понравилось наше представление?», на что Хандури быстро и резко ответил: «Пожалуйста, без комментариев».

—Бипин, — начал Энсон после обмена вежливыми приветствиями, — мне нужно, чтобы ты проверил для меня две вещи. Если это возможно, я буду ждать твоего ответного звонка. Первое — узнай про человека по имени Т. Дж. Нарджот, который проживал на Султан-роуд в Амритсаре. Возраст — примерно сорок лет. Предположительно, он скончался в центральной больнице города в течение недели после восемнадцатого июля.

—     А второе?

—     Почти в это же время в стационаре якобы произошла вспышка внутрибольничной пневмонии. Мне надо знать, так ли все было на самом деле.

Журналист попросил продиктовать название бактерии — возбудителя пневмонии по буквам, а потом сказал:

—     Ты знаешь, гораздо труднее определить, что человека не существует или что событие не произошло, чем наоборот.

—     Но я верю, что мой друг Бипин Гупта может все.

—     Дай мне твой номер и час времени, — ответил индиец.

ГЛАВА 28

Если уж идти на риск, так не при том ли условии, что в случае успеха они станут лучше?

Платон, «Государство», кн. V

Черный «мерседес» Родригу Варгаша оказался мощным четырехдверным седаном, пропахшим сигарами. Натали, с трудом двигавшейся от усталости, затрудненного дыхания и глубокой ссадины на бедре, пришлось проехать с четверть мили, пока она не заметила узкую дорожку, уходившую в сторону, прямо в густую сельву. Убедив себя в том, что машину не будет видно с дороги, она четыре раза возвращалась к джипу, чтобы поднять наверх все свое имущество. Когда Натали наконец перенесла к «мерседесу» палатку, рюкзак воду и запас продуктов, был уже вечер. За все это время на дороге не появилось ни одной машины.

Не имея представления, как далеко еще до Дома Анджело, она решила немного проехать вперед. Через полчаса дорога резко повернула вправо и пошла под уклон.

К дереву, стоявшему на повороте, был прибит указатель со стрелкой и незамысловатой надписью: «ДА 2 мили». Проехав еще примерно с милю, Натали увидела дорогу, вернее — колею, уходившую влево, в лес. Она ехала по этой колее, пока та не исчезла у подножия холма, и на этот раз постаралась тщательно прикрыть машину ветками. Ключ зажигания она засунула под правое переднее колесо.

За время поездки Натали сочинила достаточно правдоподобный рассказ американской натуралистки, путешествующей по сельве и в данный момент занятой поисками дальней родственницы, которая по последним сведениям работала медсестрой в Доме Анджело. В эту историю входило и неудачное падение с горы.

Рюкзак вместе с привязанной к нему палаткой оказался тяжелее, чем хотелось, но меньший объем экипировки мог вызвать подозрение. Боль в ноге была довольно сильной, хотя и терпимой, и служила постоянным напоминанием о том, что сам факт ее, Натали, существования представляет угрозу для некоей личности или даже для целой группы. Требовалось решить, что делать дальше.

Вечер в сельве нельзя было сравнить ни с чем — насыщенный кислородом воздух смешивался с тысячью разных ароматов. Двигаясь вперед, Натали пыталась постигнуть невероятность того, как она оказалась здесь, за многие тысячи миль от своего дома. Дорога сделала плавный поворот вправо, и вдруг совершенно неожиданно лес кончился. Прямо перед ней, ниже по склону, в широкой долине показалось то, что было, как предположила Натали, целью ее путешествия. Деревня Дом Анджело.

Некоторое время она сидела, прислонившись к толстому пальмовому стволу и изучала развернувшуюся впереди панораму. Немощеные улицы, вдоль которых стояли дома, большей частью жилые, из глины и гофрированных листов металла. Дым, поднимавшийся над некоторым из них. Слева — нечто похожее на вход в шахту, вырытый в основании высокой горы. К удивлению Натали, в деревне имелось электричество — на нескольких столбах горели фонари, под которыми играли дети. Число жителей она оценила человек в двести-двести пятьдесят.

В сотне ярдов за входом в шахту узкий водопад высотой футов в двадцать наполнял небольшое озерцо. Из него вытекал ручей, бегущий вдоль деревни. Вероятно, эта же вода, подумала Натали, дальше по течению омывает тело Родригу Варгаша. В озере плескались дети, несколько женщин там же стирали белье. Еще дальше двое мужчин в каких-то лотках промывали песок, похоже в поисках золота или драгоценных камней.

«Какая идиллия», — подумала Натали. Как все тихо и мирно. Но именно здесь кто-то знает, почему ее искалечили, а другую женщину убили.

Вздохнув, она поднялась и поплелась вниз к водоему. Первыми ее встретили куры и две рыжие собаки неизвестной породы. Следующими встречными оказались три женщины — все по виду из индейского племени. Самая высокая из них была меньше пяти футов ростом. Они улыбались Натали открыто и без малейшей тени подозрительности.

—     Добрый вечер, — сказала Натали.

—     Добрый вечер! — ответило трио, широко улыбаясь.

Немного пройдя вдоль по улице, Натали остановилась

у маленького магазина и купила немного мясной нарезки, имбирного пива и дыньку, видимо местного сорта. Хозяйка магазина, тоже с индейской внешностью, отрицательно покачала головой, когда Натали спросила ее, не знает ли она Дору Кабрал. Несколько других жителей ответили так же. Двое из них оказались шахтерами, возвращавшимися домой после смены.

Натали чувствовала подступающую усталость — слишком долгим и страшным выдался этот день в горах. Она подумала о том, что надо найти подходящее место и поставить палатку, но тут заметила церковь — небольшое здание из белого камня с красной черепичной крышей и четырехгранным шпилем, увенчанным крестом высотой футов в шесть. Верхняя часть стен и дверь оказались из брезента. Сейчас этот брезент был закатан вверх и завязан. Внутри виднелись два ряда грубо сколоченных скамеек. Алтарь тоже был весьма скромным, без украшений, если не считать керамического распятия на стене.

Натали Рейес, хотя и считала себя верующей в том смысле, что с благоговением относилась к бесконечности божиего мира и чудесам природы, а также полагала, что к ближним надо относиться с уважением и некоторой любовью, никогда не соблюдала религиозные обряды. Однако простота этой церквушки настолько ее тронула, что она не смогла пройти мимо и уселась на одну из скамеек.

Попытки расслабиться и привести мысли в порядок оказались безуспешными — слишком свежими были воспоминания о нападении Варгаша, его ужасной смерти, о загадке гибели Доры Кабрал. Натали просидела в раздумьях минут пятнадцать и услышала за спиной мужской голос, говоривший по-португальски с небольшим акцентом.

—     Добро пожаловать в нашу церковь!

Голос был низким, осипшим, но странным образом успокаивающим. И еще Натали, до того как повернулась, уловила до боли знакомый запах сигарет.

За ее спиной стоял священник в забрызганной грязью черной сутане с белым воротничком и сандалиях на босу ногу. Сухопарый, лет пятидесяти, с коротко стриженными темными волосами и седоватой двухдневной щетиной на подбородке, он внимательно смотрел на Натали. На его груди на толстой серебряной цепи висел простой тяжелый крест.

—     Очень хорошее место, — сказала Натали.

—     Вы американка? — спросил священник на отличном английском, если можно считать отличным произношение жителя Бруклина или Бронкса.

—     Из Бостона, — ответила Натали, протягивая руку. — Натали Рейес.

—     Рейес. Так вы бразильянка?

—     Моя мать с Островов Зеленого Мыса.

—     А я отец Франсишку Нуньеш — Фрэнк Нуньес, из бруклинских Нуньесов.

Священник сел на скамью напротив Натали, и она непроизвольно улыбнулась. Было в нем что-то безусловно притягательное, но в то же время явно ощущалась какая- то грусть, которая, как предположила доктор Рейес, имела отношение к тем причинам, которые забросили отца Франсишку так далеко от Нью-Йорка.

—     Непростой тут у вас, должно быть, приход, — сказала Натали.

—     Вообще-то я провожу службы еще в нескольких деревнях в сельве, но основное мое место здесь. Если хотите, это можно назвать искуплением грехов.

Натали отклонила молчаливое предложение развить тему покаяния дальше, хотя отец Франсишку явно хотел поговорить.

—     Что здесь за жизнь?

—     Дом Анджело — шахтерская община. Добывают в основном изумруды, а еще зеленые турмалины, опалы, топазы, попадаются сапфиры. Я между делом стал даже экспертом по чистоте камней. А вы чем занимаетесь?

—     Я студентка, но сейчас сделала перерыв в учебе. Надо немного разобраться в жизни. Решила побродить по джунглям, пока они совсем не исчезли.

—     До этого еще далеко, но я вас понимаю.

—     Я заметила, что большинство населения здесь индейцы.

Священник засмеялся.

—     Да, многие жители — аборигены здешних лесов, — ответил он. — Правда, есть и другие, которым нравятся такие заброшенные места, где все расчеты идут наличными, а люди, если хотят, называют только одно свое имя.

—     Шахтой владеют индейцы?

Снова ироничный смех.

—     Эти бедные чистые душой люди не владеют практически ничем, — сказал священник, — и, пожалуй, не стремятся к этому. Камни, которые они добывают, приносят хороший доход, а в Бразилии хороший доход часто означает, что в деле участвует военная полиция. Именно ей принадлежит это место. Не всем, конечно, но определенной группе людей. Мы считаем их вроде шерифов, а Дом Анджело — городком на Диком Западе.

Перед мысленным взором Натали промелькнуло окровавленное лицо Родригу Варгаша, когда он напал на нее. Она невольно вздрогнула.

—     Меня сюда привели личные причины, — немного помолчав, она рискнула. — Наша родственница по имени Дора Кабрал, сама из Рио, написала моей матери, что работает здесь медсестрой. Возможно такое?

—     Да, вполне, — кивнул отец Франсишку. — У нас тут недалеко есть больница, и в ней работают сестры из Рио. Я знаю некоторых, но про Дору Кабрал не слышал. Впрочем, можно поспрашивать людей в округе.

—     Я уже пыталась, но безрезультатно. Трудно поверить, что в такой глуши есть больница!

—     И между прочим, вполне современная. Они делают какие-то сложные операции, хотя я не знаю точно, какие.

—     Очень интересно! Значит, ваши прихожане обращаются туда за помощью?

—     Только не за хирургической. Операции проводят врачи и сестры, которые прилетают сюда или приезжают из Рио, и только своим пациентам. Если кто-то из местных жителей нуждается в госпитализации, им предоставляют машину.

—     А кто руководит больницей?

—     Те же люди, которые управляют Домом Анджело.

—     Военная полиция?

—     По существу, да. Когда им нужна помощь, они нанимают местных жителей — поварами, санитарами. Раз в неделю или две при больнице открывается что-то типа амбулатории и доктор или сестра принимают деревенских.

—     Они делают доброе дело!

—Это доброе дело — часть политики управления. Помощь, которую жители получают от больницы, им не смогут оказать больше нигде, поэтому простая благодарность заставит их дважды подумать, прежде чем решиться припрятать камешек-другой для себя. И скорее всего, они сделают разумный выбор. У полиции целая сеть осведомителей и информаторов, порядок наводится быстро и твердой рукой. Если вы говорили с кем-то из местных, то, возможно, что полицейский, дежурящий в больнице, уже знает о том, что вы здесь.

—Ну если так, они скоро узнают, что я здесь не собираюсь задерживаться надолго.

Отец Франсишку вынул из смятой пачки недокуренную сигарету, зажег ее и глубоко затянулся.

—Полагаю, что у меня было много грехов, которые я должен искупить, — сказал он, — но право и дальше грешить этим я оставил за собой.

—Ваш выбор! — усмехнулась Натали.

Священник поднял ее рюкзак и повесил себе на плечо.

—Пойдемте. Я покажу вам хорошее место, где можно поставить палатку.

—Это очень любезно с вашей стороны, святой отец! А я могу посетить больницу? Я недавно свалилась с обрыва и поранила ногу.

—Я могу обработать и перевязать ваши ссадины, а завтра узнаю, как обстоят там дела. Правда, гарантировать, что вас примут, не могу.

—Все равно спасибо. Скажите, а где она, эта ваша больница?

—Не дальше мили к югу. Надеюсь, что, если на завтра не запланировано никаких операций, доктор Санторо сможет вам помочь.

Натали замерла.

—Как вы сказали? — переспросила она, стараясь не выдать своих чувств.

—Доктор Санторо, — ответил священник. — Доктор Хавьер Санторо.

ГЛАВА 29

Рассматривая, философская ли душа у какого-нибудь человека или нет, ты еще в его юные годы заметишь, справедливая ли она и кроткая, или трудна для общения и дика.

Платон, ""Государство», кн. VI

Среди крутых холмов и высоких деревьев ночь наступила быстро. Небольшая поляна, куда отец Франсишку привел Натали, находилась немного выше ручья и недалеко от водопада. Она вежливо отклонила предложение священника помочь поставить палатку, опасаясь, что он заметит, что та абсолютно новая. Завтра, если только сочтет это возможным, она расскажет ему подлинную историю своего появления в Доме Анджело.

Между тем Натали постаралась получить от отца Франсишку как можно больше информации о докторе Хавьере Санторо. Правда, узнала она немногое. Священник подозревал, что, как и у многих в этом лесу, у Санторо было такое прошлое, о котором он предпочел бы забыть. Восемь лет назад, когда святой отец здесь поселился, больница и аэродром уже были, как и доктор Санторо.

—     Он приятный человек, — сказал отец Франсишку, — и очень искренне заботится о местных жителях.

«Если это так, — чуть не вскрикнула Натали, — то почему же он удалил мне легкое?»

Установка палатки почти в полной темноте могла бы показаться весьма комичной, если бы не напряженность всей ситуации. Изрядно вспотев и вылив на себя половину флакона спрея от насекомых, Натали наконец победила высокотехнологическое изделие и уселась рядом со своим новым домом, с удивлением отметив абсолютное отсутствие всяких эмоций по поводу совершенного ею всего несколько часов назад убийства. По словам отца Франсишку, группа полицейских, охранявших шахту и медицинский центр, насчитывала четыре человека, из которых один всегда находился в больнице. Полиция же содержала церковь и платила, хотя весьма скупо, священнику как за его умение молиться и совершать богослужения, так и за способность работать с драгоценными камнями.

Завтра, возможно, Натали поделится с ним новостью о том, что число военно-полицейских управляющих сократилось на одну четверть, но сейчас ей хотелось просто посидеть и подумать. Как из грязного переулка в фавелах на окраине Рио она попала в больницу, расположенную черт знает где, в самой середине этого «где»?

Самым замечательным в ее лагерной стоянке был вид на водопад, озерцо, деревню и еще кое-что. К югу, в долине, за верхушками деревьев сияла россыпь огней.

Больница.

—  Мы постараемся завтра привести в порядок вашу ногу, — пообещал священник. — Думаю, доктор Санторо сможет решить эту проблему.

«Будем надеяться», — злорадно подумала Натали.

* * *

Было почти одиннадцать вечера, когда хороший глоток кашасы[43] возымел свое действие, и Натали забралась в палатку. В тонкий спальный мешок она взяла вместо плюшевой игрушки револьвер Варгаша и постепенно погрузилась в сон, подозревая, что близость к доктору Хавьеру Санторо спровоцирует очередной приступ видений. Но проснулась Натали всего через несколько минут от тихого шарканья где-то рядом с палаткой. Она беззвучно вытащила револьвер, затаила дыхание и прислушалась.

Ничего.

Удивляясь своему спокойствию, Натали направила ствол в то место, откуда последний раз слышался звук.

—  Предупреждаю, что у меня есть оружие, — сказала она по-португальски. — Уходите, пока я не выстрелила.

— Не стоит этого делать, — ответил мужской шепот. — Если бы я хотел вас убить, вы уже давно умерли бы. Такая моя работа.

— Кто вы и что вам нужно?

— Меня зовут Луиш Фернандеш. Дора Кабрал — моя сестра.

Сжимая в одной руке револьвер Варгаша, а в другой мощный фонарь, Натали вылезла из палатки. Луиш Фернандеш сидел, скрестив ноги и подняв руки, ладонями вперед, чтобы показать, что не вооружен. Он, по-видимому, тоже был индейцем, худощавым, но гораздо более высоким, чем другие обитатели деревни. Левый глаз его прикрывала черная повязка, и выглядел он весьма угрожающе.

— Говорите немного помедленнее, — попросила Натали, опуская револьвер и фонарь. — Я не слишком хорошо владею португальским.

— Вообще-то вы говорите очень неплохо. Вы из Лиссабона?

— Штат Массачусетс, США, но моя семья с Островов Зеленого Мыса. Вы на самом деле профессиональный убийца?

— Я делаю то, что должен, и мне за это платят. Моя сестра работает медсестрой в больнице святой Терезы в Рио. Это та Дора Кабрал, которую вы ищете?

Несколько секунд Натали изучала лицо Луиша, худощавое, изборожденное глубокими морщинами. Ему можно было дать лет тридцать, а можно и все пятьдесят, но Натали решила, что все-таки ему немного за тридцать. Чисто выбритый, с небольшими баками, спускающимися чуть ниже ушей, он, вероятно, был красивым, пока жизнь не наложила на его внешность свой отпечаток. Сейчас же он выглядел просто суровым и даже грубым. Натали подумала, что с таким человеком надо говорить прямо.

— Боюсь, что у меня для вас плохая новость, — сказала она.

Пришло время, решила доктор Рейес, поделиться своей историей. Завтра она расскажет все отцу Франсишку, вероятно, в форме исповеди. Сегодня — этому мужчине, который, как она интуитивно чувствовала, не представлял для нее опасности. Луиш внимательно слушал рассказ Натали о двух ее поездках в Бразилию и о тех ужасных событиях, которые случились после того как Дора Кабрал сказала ей несколько слов на перекрестке в центре Рио. Внешне Луиш оставался спокойным, даже бесстрастным, но и в темноте Натали видела, как он стиснул зубы.

— Верите или нет, но когда-то я был учителем, — сказал он, когда Натали закончила. — Я учил школьников музыке. Но как-то раз десять лет назад я вступился за отца одного из учеников — его избивали полицейские. Во время экзекуции один из них упал, ударился головой и умер. Я несколько лет скрывался и, да, убивал. Потом я оказался здесь, и, хотя полиция заправляет всем и в деревне, и в больнице, тут не задают вопросов.

— Я понимаю, — ответила Натали.

— Несмотря на то, что столько лет был в розыске, я стал начальником охраны больницы. В мою задачу входит доставлять людей из деревни, когда требуется помощь при операциях. От медсестер я узнал, как хорошо им платят, и уговорил свою сестру поработать на доктора Санторо. Она была здесь всего два раза, а потом вдруг решила бросить эту работу и никогда не говорила мне, почему.

— Наверное, в больнице происходит что-то, что ей не понравилось. Когда Дора в последний раз была здесь?

— Два месяца назад, может чуть меньше. Вы уверены, что это Варгаш убил ее и что именно Варгаша убили вы?

— Уверена. Это его револьвер.

Луиш взял оружие, осмотрел его, покачал в руке, как профессионал.

— Да, это его револьвер, — сказал он. — Варгаш был очень жестким человеком. Он не уважал ни меня, ни кого- либо другого, кто ниже его по положению.

— Ваша сестра очень боялась его.

— Это непросто — уйти с работы из такой больницы, скорее даже невозможно. Вы отомстили за Дору, и я в большом долгу перед вами.

— Я уверена, что ваша сестра погибла потому, что попыталась помочь мне. Она знала, что со мной сделали в этой больнице. И теперь мне нужно понять, была ли я здесь на самом деле, и если да, что именно тогда произошло.

Луиш задумался.

— Мы поклялись хранить в секрете все, что связано с больницей и с тем, что там происходит. Этот поселок полностью зависит от работы больницы.

— Отец Франсишку упоминал, что шахта тоже приносит хороший доход и может поддержать жизнь здесь.

— Возможно, — сказал Луиш. — Он об этом знает лучше, чем я.

— Скажите, пожалуйста, вы ведь знаете, что творится в больнице, так?

Наемный убийца смотрел в землю. Натали знала, о чем он размышляет. Люди, руководившие всеми этими делами, требовали лояльности и не походили на тех, кто прощает отступников и дает им второй шанс. Если Луиш пойдет против них, если они узнают, что он выдал их секреты, обратной дороги для него не будет.

— Здесь делают пересадку, — тихо ответил он. — Пересадку органов. Во многих случаях доноры не выживают. Тогда нам приказывают закопать мешки с их останками.

— Но... в меня же стреляли! — воскликнула Натали. — Как они могли взять у меня легкое, если оно было повреждено?

— Не знаю. Я редко вижу пациентов — живых, я имею в виду.

— Луиш, я понимаю, что вы многим рискуете, рассказывая мне все это. Я вам очень благодарна... У вас здесь семья?

— Нет, только женщина... Ее зовут Роза. Она единственный человек в Доме Анджело, про которого можно сказать, что он сильнее меня. Роза знает... знала мою сестру и очень опечалится, узнав, что она погибла. Родригу Варгаш был не из тех, кто ей нравился или кому она доверяла. Моя подруга тоже захочет вам помочь, всем чем сможет. Вам следует быть в курсе, что в больнице что-то планируется в ближайшие несколько дней. Мне поручили набрать команду охранников — восемь человек, две смены по четверо — для дежурства в стационаре, начиная с завтрашнего утра.

—       В таком случае, есть ли возможность попасть туда сегодня ночью?— спросила Натали.

Луиш Фернандеш размышлял не дольше трех секунд.

—        Вообще-то есть, — ответил он.

ГЛАВА 30

Уж пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, и что из этого лучше, никому неведомо, кроме Бога.

Платон, «Апология»

—Вы можете взять с собой фонарь, — сказал Луиш, — только не включайте его, пока я не скажу, что это безопасно. Если там не происходит ничего такого, о чем я не знаю, - то сейчас в больнице только доктор Санторо и Оскар Барбоза, охранник. Если все идет, как обычно, каждый из них будет со своей женщиной.

—        Я сделаю все, как вы скажете.

Ночь выдалась безлунной, в лесу было темно, но шумно, как днем. Сначала они шли по едва заметной тропинке. Луиш даже с одним глазом двигался, как ягуар, — быстро и грациозно. Натали пробовала не отставать, но высота и травмированная нога скоро дали о себе знать, поэтому ей пришлось попросить Луиша сбавить шаг, что он и сделал, воздержавшись от замечаний. Натали заметила у него один ствол и длинный узкий нож в ножнах, прикрепленных к правой голени.

Они шли на юг, потом на запад, затем снова повернули на юг, все время постепенно спускаясь к подножию гор. Воздух был прохладным и невероятно чистым. «Как нелепо потерять легкое в таком месте!» — подумала Натали.

Было уже за полночь, когда путешествие наконец подошло к концу. На верхушке небольшого холма они остановились, Натали перевела дух, а Луиш, прикоснувшись пальцем к губам, указал вперед. Прямо внизу, намного ближе, чем ожидала доктор Рейес, стояла больница, освещенная полудюжиной мощных фонарей на высоких мачтах. Светлое одноэтажное строение располагалось поперек долины и было огорожено забором из четырех рядов колючей проволоки. К одной стороне здания примыкало длинное поперечное крыло.

— Как видите, здание имеет форму буквы «эль», — сказал Луиш. — Забор не сплошной, есть промежуток. Теперь я должен задать вам один серьезный вопрос. Как сильно вы хотите попасть внутрь?

— Это зависит от того, сколько у меня будет времени, когда я там окажусь.

— Двадцать минут, не больше. Может, даже меньше. Давайте считать, что их будет восемнадцать.

Больница была немаленькой. На стене, обращенной к ним, находилось десять окон.

— Сколько там операционных, Луиш? Только не забывайте, говорите медленнее!

— Две, в середине здания. Окна, которые вы видите, выходят в длинный коридор, соединяющий все помещения. За третьим окном справа вход в две палаты. Я думаю, что это послеоперационные. Дальше, там, где примыкает крыло, столовая и кухня, а за ними, уже в самом крыле, два маленьких кабинета и несколько спален — это клиника. Я не знаю точно, сколько там всего палат, но думаю, что не больше десяти. В одном конце столовой стоял диваны и несколько кресел — там отдыхают родственники пациентов, которым проводится операция.

— А что в другом конце, за операционными?

— Кабинет доктора Санторо и еще один для прилетающих хирургов.

— Эти кабинеты заперты?

— Не знаю. Когда я там бывал, они всегда были открыты и вокруг толпилось много народу.

— Это все?

— Да. Хотя нет! Есть еще одно помещение, в дальнем левом конце. Оно большое, размером с операционную, и набито всяким электронным оборудованием. В центре строит кресло — сложная конструкция, вроде того, какое бывает в кабинете стоматолога. На стене несколько телевизионных экранов. Я был там один или два раза. Докторам вообще не нравилось, когда я или мои охранники заходили в помещения больницы без надобности. У них нет для нас специальной одежды, и они считают, что мы недостаточно чистые.

Натали рассматривала здание, пытаясь мысленно проникнуть за окна и представить, как за двадцать минут, а может и меньше, она сможет найти какую-нибудь информацию о себе. Завтра в больницу прилетают люди. Кто-то в Доме Анджело может проговориться доктору Санторо или полицейским, что в деревне появилась женщина, разыскивающая Дору Кабрал. Завтра может быть уже поздно.

— Вы спрашивали, Луиш, как сильно я хочу попасть туда?

-Да.

— Я готова рискнуть всем.

— Всем, значит. И жизнью? Оскар Барбоза — очень крепкий парень. У него мускулов гораздо больше, чем мозгов, и этого борова просто распирает от собственной силы.

Натали вдруг подумала, что бы делала в последнее время, если бы не тот звонок из страховой компании, вызвавший столько вопросов про больницу святой Терезы. Но и тогда, и теперь ей не приходилось рассчитывать на что-то большее, чем поиск ответов.

— Повторяю, я готова рискнуть всем.

— Вы смелая женщина, сеньорита Натали. Я так про вас и думал. Слушайте дальше. Во дворе больницы, недалеко от угла, где соединяются два крыла, есть бассейн. Около него стоит железный сарай. В полу сарая есть люк, прикрытый тростниковым ковриком. От люка ведет туннель, который служит запасным проходом к взлетной полосе, правда, непонятно зачем. Если пройдете по туннелю в другую сторону и подниметесь по лестнице, то окажетесь в кладовке, соединяющейся с кухней. Ясно?

— Ясно.

— Задняя часть здания, где вы будете, просматривается камерами. Отвлекающий момент, который вам нужен, наступит, когда я выстрелю в ящик, управляющий этими камерами. Один выстрел. Когда он прозвучит, включится сигнал тревоги, и ваше время пойдет. Барбоза и Санторо, вероятно, находятся в своих комнатах с женщинами, но они могли уже отправить их в деревню... Впрочем, это неважно. Если женщины там, то они останутся на все то время, что потребуется мужчинам для выяснения причин тревоги. Я смогу их задержать самое большее на двадцать минут. Вы выйдете тем же путем, каким войдете. Ящик управления разобьется так, что его нельзя будет быстро отремонтировать, поэтому камеры проблемой не станут. Остановитесь в десяти ярдах от бассейна и ждите моего выстрела. Встречаемся на этом самом месте. Вы сможете найти его?

— Смогу.

— Я дам вам время выйти к бассейну. Обойдите территорию больницы по дуге.

— Спасибо, Луиш! Спасибо, за то что вы делаете для меня.

— Я делаю это для своей сестры.

* * *

Натали обогнула больницу по дуге с востока. Лес был таким густым, что фонари иногда терялись из виду. Наконец она увидела бассейн — небольшой прямоугольник, окруженный бетонной оградой, отстоящей от стен здания футов на двадцать. Дворик освещался тусклым светом, падавшим из нескольких окон. Сарай из рифленых железных листов оказался именно там, где сказал Луиш.

«Я готова рискнуть всем».

Эта решительная фраза эхом звучала в ушах Натали, когда она, согнувшись, сидела в кустах футах в сорока от сарая. Если ее поймают, она умрет, — это было абсолютно ясно. А какой есть выбор? Жить калекой из-за своего редкого сочетания антигенов и низкого показателя легочной совместимости или из-за побочного эффекта мощных лекарств, которые должны будут подавить отторжение чужеродных тканей малоподходящего легкого? Она, наверное, с радостью поменялась бы местами с Одиссеем, стоявшим между Сциллой и Харибдой.

«Я готова рискнуть всем».

«Неужели я на самом деле готова на это? — мимолетно подумала Натали. — Неужели мне действительно наплевать на то, как могла бы сложиться моя жизнь дальше?»

Ответ еще не успел оформиться, как раздался выстрел, и через секунду совсем рядом завыла сирена. Не колеблясь, Натали нажала кнопку секундомера на своих часах и бросилась к сараю. Забежав внутрь, она, тяжело дыша, припала на колено. В этот момент сирена смолкла, но Натали уже нащупала коврик, прикрывающий люк. Она бросила его и открыла крышку. Восемь ступеней вели вниз, где бетонный пол туннеля уходил в сторону больницы, до которой, как прикинула Натали, было футов сто.

Подсвечивая себе фонарем, она дошла до конца туннеля, поднялась по лестнице и открыла крышку другого люка, стараясь не уронить ее. «Где-то там, наверху, — думала Натали, — Санторо и Барбоза с оружием в руках осматривают забор и лес вдоль него».

Сильный запах еды и специй подтвердил, что расчет Луиша оказался точным. Натали выключила фонарь и осмотрела помещение, где почти все пространство, примерно двенадцать на двенадцать футов, от пола до потолка занимали коробки, ящики, банки с продуктами и разными кухонными принадлежностями. Через застекленную дверь проникал слабый свет. Закрыв люк и положив на место коврик, Натали быстро проползла через столовую и комнату отдыха. Помещение было просторным и казалось удобным, в нем могло разместиться человек тридцать- тридцать пять. Столовая соединялась с больничным коридором широкой аркой без дверей. Коридор тоже слабо освещался. Достигнув арки, Натали ненадолго задержалась, прислушиваясь, а потом снова двинулась вперед. По словам Луиша, не имело смысла терять время и осматривать маленькие комнаты по правой стороне, поэтому она направилась в главный коридор.

Две почти одинаковые послеоперационные палаты оказались небольшими, но оборудованы были по последнему слову техники, с настенными мониторами и капельницами с электронным управлением. Увидев распятие над дверью в первой палате и часы на стене рядом с ним, Натали поняла, что уже была здесь. Вот, значит, какая это больница святой Терезы! В обеих палатах не имелось никаких шкафов для документов, да Натали и не ожидала найти их здесь.

Четыре минуты.

Первая операционная оказалась неожиданно большой и тоже отлично оборудованной — с аппаратом «искусственное сердце-легкие» и электронным микроскопом. Между этой и другой операционной имелся небольшой шлюз, где хирурги и сестры мылись и переодевались. Во второй операционной было меньше разной техники, но Натали почувствовала, что именно здесь ей удаляли легкое. Вопросы звучали все отчетливее. Как она попала сюда из Рио? Почему удалили поврежденное легкое, а не здоровое? И наконец вопрос, ставивший в тупик: почему ее оставили в живых?

Семь минут.

Прочные двери обоих кабинетов с левой стороны от второй операционной оказались заперты. На одной из них висела бронзовая табличка с надписью «Д-р ХАВЬЕР САНТОРО», на другой - «ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ». Натали почувствовала, что ее энтузиазм резко ослабел. У нее оставалось одиннадцать минут, плюс еще две, чтобы выбраться за территорию, после чего Луиш не сможет больше отвлекать внимание. А записи, которые она искала, если они, конечно, существовали, наверняка находились за одной из запертых дверей. Стоило ли попробовать сломать какую-нибудь? Натали колебалась, физически ощущая, как бегут секунды. Переборов желание сломать дверь, она направилась к последней комнате в коридоре, где, как говорил Луиш, находилось много всякой электроники. Дверь, как и все остальные, оказалась закрыта, а на бронзовой табличке было написано всего лишь «Д-р Д. ЧЖОУ».

Десять минут.

Ожидая худшего и уже готовясь бежать обратно в кухонную кладовку, Натали попробовала повернуть ручку двери. Дверь распахнулась. Она вошла внутрь и закрыла ее за собой, а потом включила фонарь. Взглянув по сторонам, Натали не обнаружила в комнате окон, поэтому нащупала на стене выключатель и щелкнула им. В тот же миг яркий свет флуоресцентных ламп заполнил помещение. Комната вызвала определенные ассоциации — Натали сразу поняла, что уже была здесь раньше, и не один раз.

На всех стенах висели экраны, динамики и какие-то электронные устройства. У одной стены стоял стеклянный шкаф с медикаментами, а в центре кресло, про которое говорил Луиш, покрытое мягкой кожей и состоящее из нескольких частей, каждая из которых, очевидно, устанавливалась в нужное положение. Над этой странной конструкцией на тяжелом металлическом рычаге с пружиной висел толстый, кубического вида шлем из мягкого блестящего материала, к нему был прикреплен черно-серый пластиковый экран. К шлему и экрану тянулось с потолка несколько проводов разного цвета и толщины. Натали ясно увидела, как ее переносят с носилок в это кресло. Она представила, нет, вспомнила, как ей на голову надевают шлем и опускают экран.

Виртуальная реальность. Натали в этом не сомневалась. Комната предназначалась для создания и внедрения в сознание ситуаций, который в действительности никогда не было. А поскольку ее шрам, рентгеновские снимки и плохое функционирование легкого были абсолютно реальны, то, следовательно, искусственно созданным должен был являться сценарий, который привел ее на операционный стол.

Четырнадцать минут.

Натали бросилась к столу, заваленному бумагами и письмами. Все они были адресованы доктору Дональду М. Чжоу на почтовый ящик или в Рио, или в Нью-Йорке. Она сложила несколько наиболее интересно выглядевших бумаг и сунула в карман. Одно из писем привлекло ее внимание. Точнее, это оказался факс на имя Чжоу, написанный по-английски неким доктором Седриком Чжаном, «психофармакологом, аудиовизуальным имплантологом».

Замерев, позабыв о быстро истекающем времени, Натали читала письмо.

«Дорогой доктор Чжоу!

Я был очень рад узнать, насколько успешно вы применили мой метод для имплантации виртуальных событий в сознание ваших пациентов. Как вы поняли, потенциал моих теорий и средств их применения практически безграничен. Мы, бесспорно, гениальны, — вы и я, и владеем техникой, которая в буквальном смысле слова способна изменить мир. После короткого курса воздействия свидетели могут быть запрограммированы на то, чтобы дать показания о том, что они видели или чего не видели, по нашему желанию. Тайные агенты и солдаты могут, не выдержав пыток, выдать информацию, которую они считают абсолютно правдивой. Модификации, которые вы разработали и испытали, в частности применение электродов, вызывающих мотивированное ощущение боли, тепла и холода, просто великолепны. Я предлагаю встретиться, как только вы найдете это возможным, после вашего возвращения в Нью-Йорк.

С глубоким уважением, доктор Седрик Чжан».

Семнадцать минут.

Цепь странных событий начала замыкаться. Теперь Натали знала, что в нее не стреляли. Последним реальным событием, случившимся в ту ночь, был укол в шею. Повторяющиеся ночные кошмары являлись всего лишь небольшими сбоями в системе, созданной Седриком Чжаном и модифицированной доктором Дональдом Чжоу. У Натали еще оставались вопросы, много вопросов, но на некоторые, самые важные, она нашла ответ. Где-то здесь, в комнате, должны быть диск или пленка, на которых сняты — с ее точки зрения — сцены нападения и стрельбы, выстрелы, которых в реальности не существовало. Их сделали из какого-то «киноружья».

Девятнадцать минут.

Сжимая в руке фонарь, с карманами, набитыми поспешно сложенными бумагами, с револьвером Варгаша за поясом, Натали выключила свет и вышла в коридор. Было очень неразумно так долго оставаться в кабинете. Если ее сейчас схватят, она наверняка не выдержит пыток или наркотиков и выдаст Луиша. Это будет ужасно!

Стараясь не подниматься выше уровня подоконников, Натали торопилась к входу в столовую. Она уже почти дошла до него, когда услышала, как открывается входная дверь. Не оборачиваясь, чтобы узнать, кто вошел — Санторо, Барбоза или оба, — она нырнула вправо, в зону «семейного отдыха» и распласталась на полу за диваном. Револьвер оказался на полу, но Натали не рискнула пошевелиться, чтобы достать его. Через несколько мгновений в столовую вошли двое мужчин. Они говорили быстро, слишком быстро, чтобы Натали могла все понять.

Она подумала, что мужчины наверняка услышат ее тяжелое дыхание, стоит им на секунду замолчать и прислушаться. Натали подняла край рубашки и прижала его ко рту, дыша через тонкую ткань и заставляя себя делать паузы после каждого вдоха. Вжавшись в угол между полом и спинкой дивана, она ждала, когда мужчины пройдут мимо, меньше чем в десяти футах от нее. Из их разговора она поняла, что они очень злятся, пытаясь понять, кто мог выстрелить по блоку охранной сигнализации. Один раз Натали услышала имя Луиша Фернандеша, но не поняла, в каком контексте.

Свет в столовой был выключен, но Натали могла видеть обоих и знала, что если они повернутся, то увидят ее.

«Нет, пожалуйста... не поворачивайтесь... не смотрите...»

Барбоза и в самом деле походил на борова, точнее на быка: невысокий и очень плотный. У него оказался на удивление высокий, даже писклявый голос. Санторо был таким, каким она его запомнила, — высоким, худощавым, большелобым, в очках. Он кивнул охраннику, и, к ужасу Натали, Барбоза опустился на диван, за которым она пряталась. К счастью, ее дыхание успокоилось, а охранник, что естественно при его комплекции, дышал хрипло и шумно. Натали продолжила прижимать рубашку к губам. О том, чтобы пошевелиться и достать револьвер, нечего было и думать.

—Кто мог осмелиться стрелять? — спросил бык.

—Наверное — виски, — ответил Санторо и добавил несколько слов, которые Натали не разобрала.

Она лежала, свернувшись в клубок. Плечи Барбозы, отделенные лишь спинкой дивана, находились от нее всего в полутора футах. Револьвер больно давил на поврежденную ногу.

«Уходите! Пожалуйста, уходите!»

Мужчины обменялись еще несколькими фразами, которые Натали не разобрала. Потом, через целую вечность, Барбоза встал.

—Завтра тут будет весело, — сказал он. — Люблю, когда что-нибудь происходит.

—  Да, скоро тут много чего будет происходить.

—         Скажите, Хавьер, вы что-нибудь слышали про Варгаша? Он должен был приехать вечером.

— Ничего не слышал.

— Наверное, опять связался с какой-нибудь бабой. Одинокой, замужней, молодой, старой, девственницей, шлюхой, согласной, упрямой... Поверьте мне, Санторо, однажды из-за одной такой он свернет себе шею.

ГЛАВА 31

Они видят только тени, свои или чужие, отбрасываемые огнем на расположенную перед ними стену пещеры.

Платон, «Государство», кн. VII

Еще две мучительные минуты Натали пролежала за диваном, стараясь не шевелиться, а потом распрямилась и поползла в кладовку. Слегка удивившись, что никто больше не попался ей на пути, она прошла через туннель, мимо бассейна, за забор и направилась в лес, думая о том, ждет ли ее Луиш на холме. Обратная дорога, хотя и поднималась в гору, была уже знакомой. На середине подъема напряжение последних часов, боль в ноге и высота заставили ее остановиться и, тяжело глотая воздух, опуститься на землю.

Луиш, наверное, уже давно ушел, вдруг решила она. Ей стало очень жаль себя. Вся эта загадка с больницей в Доме Анджело оказалась ничем иным, как мошенничеством — кражей органов с использованием высоких технологий. Ей просто не повезло, что она села не в то такси в аэропорту Жобим. И как обычно, явное и простое зло оказалось просто и явно связано с деньгами. Легкое человека с первой группой крови, резус положительный? Вам повезло, на этой неделе как раз поступило такое. На следующей неделе будет печень. А заправляет всем квартет из военных полицейских, хотя нет, теперь лишь трио.

Драгоценные камни и органы — изумруды и почки, опалы и легкие. Хочешь — покупаешь одно, хочешь — другое. Отвратительно!

Натали тяжело поднялась и двинулась вперед, не очень заботясь о том, встретит ли она Луиша и найдет Дом Анджело или нет. Поднявшись на вершину холма и не увидев Фернандеша, она повернулась и долго смотрела на больницу, лежавшую в долине в свете электрических фонарей и первых лучах наступающего утра.

«Сколько легких? — думала она. — Сколько сердец? Сколько смертей?»

Это нельзя было назвать торговлей органами, это была просто кража — кража и имплантация фальшивых фактов в сознание жертв. Когда Луиш рассказывал, что ему приходилось закапывать мешки с останками доноров, она удивилась, почему ее миновала такая участь. Теперь Натали знала. Ей сохранили жизнь, как контрольному образцу применения новой методики и технологии, разработанной Дональдом Чжоу и Седриком Чжаном — новый вид промысла для предприимчивых военных полицейских, позволяющий набивать деньгами чемоданы. Вполне вероятно, что кто-то наблюдал за ней в Бостоне, скорее всего копаясь в записях ее психотерапевта.

Все сходилось.

—    Столкнулись с трудностями?

Натали чуть не подпрыгнула и обернулась на голос. Луиш, несмотря на густую растительность, подошел абсолютно беззвучно.

—    Господи, зачем вы так подкрадываетесь ко мне! У меня же в руках револьвер!

Луиш усмехнулся. У Натали не было ни единого шанса не то что выстрелить, но даже поднять оружие.

—    Пойдемте, — сказал он. — Для разговоров есть место получше.

Они молча пошли в северо-западном направлении, постепенно углубляясь в густой лес. Натали даже не подозревала о его существовании. На этот раз Луиш был более внимателен к ней и даже помогал преодолевать трудные места. На вершине одного из самых крутых подъемов лес внезапно закончился, появилась гранитная площадка, расположенная на склоне холма. На юг и восток открывался вид на больницу и ее окрестности. В свете восходящего солнца все выглядело очень мирно и красиво, ничем не напоминая о зле, что жило здесь.

— Меня чуть не схватили, — сказала Натали, немного отдышавшись.

— Я так и думал и, честно говоря, уже начал молиться за вас. Не хотите прилечь?

— Нет, спасибо! Все в порядке.

Натали коротко пересказала то, что ей удалось разузнать в больнице.

— Значит, вам промыли мозги и внушили, что в вас стреляли, — сказал Луиш, когда она закончила.

— Техника, которую они разработали, может стать источником огромных доходов, если окажется эффективной. Я не знаю точно, как все это действует, но думаю, что сначала они ввели мне какой-то препарат, чтобы «открыть» сознание для внушения. Потом мне показали что-то вроде фильма и внушили, что я все это пережила в реальности. Они даже применили электроды, чтобы вызвать боль в спине, когда в меня якобы попали пули.

— Да, впечатляет.

— Это ужасно. Представляете, сколько несчастных расстались здесь со своими органами?

— Они проводят подобные операции примерно каждые две недели.

— Страшно подумать.

— Значит, Варгаш мертв, а вы получили ответ на свои вопросы. Что ж, думаю, наше дело закончено.

Некоторое время Натали сидела, обхватив колени руками и смотрела на раскинувшийся внизу лес, пытаясь разобраться в своих чувствах. Луиш был прав. Она победила страх и депрессию, вернулась в Рио и нашла ответ на мучившие ее вопросы. Теперь можно было возвращаться в Бостон, продолжать курс реабилитации и ждать, пока подойдет ее очередь в списке на пересадку.

Натали оказалась не в том месте и не в то время, в результате чего вся ее жизнь так сильно изменилась. Но желание покончить с этой жизнью, по крайней мере на данный момент, отступило перед чувством гордости за то, что она смогла сделать всего за несколько дней после возвращения в Бразилию.

— Луиш, как вы думаете, что будет, если я свяжусь с американским посольством или руководством бразильской полиции и сообщу о том, что здесь происходит?

— Хотите правду?

— Конечно.

— Здесь крутятся огромные деньги. Вы можете разрушить здание больницы, но если люди, стоящие за всем этим, останутся живы, они скоро построят новое, только в другом месте. Я, конечно, не знаю, как обстоят дела в Америке, но у нас, перед тем как осудить человека, нужно доказать, что было совершено преступление. Сейчас единственными доказательствами являются взятый напрокат джип и тело полицейского в реке. Ах да, я совсем забыл, еще у вас осталась машина этого полицейского.

Натали кивнула. Она все поняла.

Постепенно рассвело. Единственное, что нарушало тишину, был шум леса.

Когда Натали снова заговорила, ей показалось, что она выступает против Клиффа Ренфро и Тони Левицкой.

— Луиш, — услышала она собственный голос, — эти люди многих убили и сломали жизнь еще большим, включая меня. Мне недостаточно просто ответов. Я хочу отомстить. Если я погибну, что ж, значит, так нужно. Единственный положительный момент во всей этой истории это то, что мне больше нечего бояться. Я сделаю все, что смогу, чтобы уничтожить это, — она кивнула вниз, — превратить в пыль. А еще я хочу отправить Санторо и Барбозу за решетку — если не смогу убить.

— Знаете, — ответил Луиш, — когда я думаю о своей сестре, мне хочется того же. Если бы ее не убил Варгаш, это сделал бы Барбоза или кто-нибудь другой.

— Я с вами согласна.

— Но вы должны быть уверены в том, что готовы поставить на карту все, чтобы отомстить. Это даст нам шанс, преимущество.

— Я уверена, Луиш. То, как я сейчас живу, совсем не то, о чем я мечтала.

— Тогда попытаемся.

Луиш протянул руку, и Натали крепко ее сжала.

— Что же мы можем сделать? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил Луиш, — но для начала нужно оружие. Потом понадобится помощь.

— Когда начнем?

— Прямо сейчас.

Луиш подошел к склону холма и выдернул из земли несколько кустов. За ними открылся вход в пещеру высотой в пять футов и столько же в ширину.

— Я даже не заметила! — воскликнула Натали.

— Да, замаскировано хорошо. Очень мало кто знает про это. Мы храним здесь оружие и взрывчатку, а если нужно, тут можно и спрятаться.

— Но почему вы?..

— В моей работе всегда нужно быть осторожным и планировать кое-что заранее.

— Можно взглянуть?

— Можно, но сначала посмотрите вон туда!

Натали повернулась, куда показывал Луиш, но не увидела ничего нового.

— Вот, взгляните, — сказал он и протянул мощный бинокль, который успел достать из пещеры. — Посмотрите за больницу, а потом прислушайтесь.

То, о чем говорил Луиш, Натали заметила сразу. Длинная взлетно-посадочная полоса, подсвеченная по краям белыми и синими огнями, прорезала джунгли с запада на восток на небольшом удалении от больницы. Спустя минуту она услышала звук приближающегося самолета, а через несколько секунд уже смогла разглядеть «боинг», заходивший с восточной стороны на посадку.

Луиш и Натали лежали рядом на каменной площадке, передавая друг другу бинокль и наблюдали, как самолет приземлился, пробежал по полосе, развернулся и покатил в обратном направлении. Примерно на середине полосы находился небольшой пятачок для стоянки. Из-за деревьев появились Барбоза, Санторо, четверо сопровождавших их охранников, вооруженных автоматами, и направились к самолету.

Из фюзеляжа опустился гидравлический подъемник с носилками, на которых лежала женщина. Рядом с ними находились мужчина и женщина в хирургической одежде. В следующий раз подъемник опустил на землю троих мужчин, один из которых был крупный блондин с собранными в хвост волосами, и женщину. Потом из самолета появились два летчика в форме. Когда все они двинулись по направлению к больнице, подъемник опустился в последний раз, доставив человека, одетого как командир экипажа, и еще одного мужчину, в рубашке с короткими рукавами, по всей видимости, решила Натали, стюарда.

Барбоза и двое его людей поднялись на борт, и началась разгрузка.

—Я насчитал десять человек — восемь мужчин и две женщины, — сказал Луиш. — Плюс Санторо, Барбоза и четверо охранников из деревни.

—Похоже, наши шансы на успех резко снизились, — константировала Натали.

—До определенного предела.

—Объясните.

—Один из людей Барбозы обязан мне жизнью, а охранник в красной бандане — это моя Роза.

ГЛАВА 32

Творить несправедливость, оставаясь при этом безнаказанным, это всего лучше, а терпеть несправедливость, когда ты не в силах отомстить, — всего хуже.

Платон, «Государство», кн. II

Каллахэн был доволен собой, очень доволен. Он бросил кубики, выпало семь очков[44]. Почти двадцать часов он находился в окружении врагов, выдавал себя за другого человека, выполняя работу, о которой не имел ни малейшего представления, и ему это удалось! Бен действительно сумел обслуживать пассажиров по высшему разряду и не попадался им на глаза, когда не было работы.

Перелет оказался долгим, но неутомительным. Один раз они приземлились в Венесуэле для дозаправки, а другой где-то в Бразилии, видимо, решить вопросы с властями. Никого из таможенников Бен не увидел. Очень интересно было узнать, какой спокойной может стать бурлящая вода, когда ее накрывают толстым слоем денежной массы. Последнее, что произвело на мнимого стюарда огромное впечатление, была посадка, за которой он наблюдал через маленький иллюминатор в передней двери: самолет пронесся над густым лесом, тянувшимся на сотни миль, сделал небольшой разворот вправо и опустился на хорошо освещенную полосу, которая появилась, казалось, прямо из-под деревьев.

Сама посадка прошла, как описано в учебниках.

Одной из неприятных сторон полета были несколько визитов в хвостовую часть лайнера, где находилась женщина, которую держали раньше в фургоне «эдвенчер». По всей видимости, ее напичкали лекарствами, и она лежала без сознания. Накануне ночью, в фургоне, женщина плакала и говорила, что ее зовут Сэнди и что у нее есть сын.

Сейчас она, казалось, находилась при смерти, и один из ее жизненно важных органов должен был быть — отнюдь не добровольно! — пересажен совершенно чужому человеку.

За жертвой постоянно наблюдали двое — мужчина и женщина — в хирургической одежде и со стетоскопами. Мужчина, смуглый, с толстой короткой шеей, выглядел скорее как портовый грузчик, а не как врач, но у седовласой женщины лет шестидесяти были вполне приличные манеры и довольно правильная речь. Они несколько раз заказывали прохладительные напитки и два раза еду. Жертва, лежавшая на носилках, была в кислородной маске, ее подсоединили к капельнице и кардиомонитору. Она казалась довольно милой: рыжеволосая, на вид около сорока. Сейчас на ее лице застыло безмятежное выражение, но Бен хорошо помнил, как совсем недавно она кричала и плакала.

Каллахэн понимал, что у него практически нет шансов, чтобы помочь ей избежать уготованной участи.

Человек, которого звали Винсент, оказался еще выше и шире в плечах, чем запомнилось Бену. С той минуты как этот убийца поднялся на борт самолета, Бен искал малейшие признаки того, что его узнали, и восстанавливал в памяти подробности их короткой схватки в Цинциннати. В гараже было темно, все произошло очень быстро, и скорее всего, Винсент его не разглядел. За несколько часов полета беспокойство Бена практически исчезло.

Винсент почти весь полет проспал, удобно устроившись на плече свой подруги. Эта Конни явно не была «девушкой мечты» Бена Каллахэна. Ее лицо походило на мордочку хорька, на предплечье красовалась татуировка с изображением колючей проволоки, а чересчур обтягивающая белая футболка подчеркивала слишком большой бюст. Весь полет она не переставая курила, а два других охранника резались в карты или спали.

—    Как у тебя дела, Сэт? Закончил уборку?

Командир экипажа, плотный мужчина по имени Стэнли Холиен, был настолько спокойным, даже безобидным, насколько устрашающими казались Винсент и охранники. Бен часто заходил в кабину и каждый раз с благодарностью вспоминал минуты, потраченные на просмотр «Спорт-экспресса». Обменявшись несколькими замечаниями о положении в турнирной таблице и немного поспорив о том, кто выиграет приз национальной лиги, он стал своим парнем для членов экипажа.

—Еще пару минут, Стэн!

Пока Холиен заканчивал дела в кабине, Бен еще раз прошелся по пустому салону, а потом заглянул в хвостовой отсек, отгороженный шторой. Он искал что-нибудь, что в нужный момент могло бы послужить оружием, однако ничего не нашел, но, возможно, это было к лучшему. Ведь на этот раз Каллахэну пришлось бы иметь дело не со Сэтом Степански, а с тройкой профессиональных убийц. То что Бену удалось справиться с Винсентом в Цинциннати, вовсе не означало, что ему повезет снова. Если никто не придет на помощь в джунглях, о том, чтобы спасти обреченную на заклание жертву и снова вернуться в цивилизованный мир, оставалось только мечтать.

Что делать дальше?

На стороне Бена, кроме фактора неожиданности, больше, похоже, ничего не было. Ему просто придется минута за минутой следить за развитием ситуации и действовать по обстоятельствам, пытаясь выработать хоть какой-нибудь план, пусть и с минимальными шансами на успех. Выжидать, бросив Сэнди на произвол судьбы? Возможно, признался себе Бен, так и получится. Погибнуть самому — тоже не лучший способ остановить этих людей и прекратить их преступный бизнес. Ему стало плохо от одной только мысли, что придется готовить самолет к обратному полету в Штаты, зная, что произошло с несчастной женщиной и что из-за этих людей восьмилетний мальчик больше никогда не увидит свою мать.

Стэн Холиен ждал Бена у подъемника. Имелся ли в кабине револьвер? Возможно, решил Бен. Он еще раз оглядел салон. Дверь в кабину была закрыта и, скорее всего заперта.

—Где мы, черт побери, сели, Стэн?

—В Бразилии.

—Очень смешно.

—Точно. Северо-западнее Рио, миль семьдесят пять, может сто.

—Никогда не был в Бразилии.

—Отличное место. Очень красивые женщины. Но, боюсь, что на этот раз экскурсий не будет. Послезавтра, самое позднее через два дня мы вылетаем обратно.

—Давно вы занимаетесь этим?

Холиен явно пропустил вопрос мимо ушей и махнул Бену, чтобы тот пропустил бразильцев, перетаскивающих привезенные ящики на платформу подъемника. Когда они спускались, Бен невдалеке заметил невысокое белое здание, которое скрывалось в глубине леса. Утро выдалось прохладным, и после многих часов пребывания в самолете влажный воздух, насыщенный ароматами джунглей, показался почти сладким.

Винсент ожидал их у обочины широкой тропинки, выходившей к самой полосе. Потом все трое — летчик, стюард и убийца — молча пошли по тропинке, которая превратилась в более широкую, посыпанную гравием дорогу со следами шин.

—Идите вперед, командир, — обратился Винсент к летчику. — Та же комната, что всегда. Ваш чемодан сейчас привезут. А мне нужно поговорить с Сэтом.

Холиен пошел дальше. Когда он скрылся за поворотом, Бен, впервые оставшись один на один с Винсентом, почувствовал, как в груди зашевелилось неясное тревожное ощущение.

—Больница здесь недалеко, — сказал Винсент. — Очень интересная операция, ты поразишься.

—Не сомневаюсь, — ответил Бен, ища в словах Винсента намек на скрытый смысл.

—Ты знаешь, что будет с женщиной, которую привезли?

Тревога начала возрастать.

— Понятия не имею.

— Понимаешь, приятель, мы вырежем ей сердце. А как насчет тебя, Сэт? Ты знаешь, что мы сделаем с тобой?

— Я и не...

Бен не успел договорить. В руке Винсента откуда-то появился пистолет, и Бен получил удар в скулу, отшвырнувший его на землю.

— Ты что, на самом деле думал, что тебе это сойдет с рук, придурок? — заорал Винсент. — Мне полдня выковыривали из глаз эту чертову краску! Ты что, решил, будто я тебя не запомнил? Тебе и Джанет в офисе не удалось провести. Она передала мне твою фотографию раньше, чем ты открыл свой чемодан! — Он с силой ударил Бена ногой по спине. — Интересно, когда ты окажешься на операционном столе? — Еще один удар. — Думаю, мы скоро это узнаем.

Сжавшись в комок, Каллахэн лежал на дороге, не в силах вымолвить ни слова.

— Встать! — рявкнул Винсент, ударив еще раз, на этот раз под колено. — Я отведу тебя в нашу комнату для гостей. А когда до тебя дойдет очередь, ты позавидуешь нашей пассажирке.

ГЛАВА 33

Как же можно убедить тех, кто и слушать не станет?

Платон, "Государство", кн. 1

— Ладно, давай еще раз. Кто ты?

— Каллахэн. Бенджамен Майкл Каллахэн.

— Чем занимаешься?

— Детектив. Я... частный детектив. Ради бога, пожалуйста...

— Откуда?

—    Ай... Айдахо. Покателло, Айдахо. Нет, пожалуйста, не надо... не надо больше!

Винсент прикоснулся к Бену электродом. Сильнейшая боль, какую ему еще не приходилось испытывать, пронзила руку и спину, опоясывая каждый мускул.

Бен вскрикнул.

Он был абсолютно беспомощен. Никуда не спрячешься, никто не поможет, и Винсент ни за что не отпустит.

Допрос продолжался несколько часов. Электрод вместе со штуковиной, которую ввинчивали под ногти, являлся основным источником боли. Сначала Бена избили, а потом притащили в эту комнату в подвале больницы, раздели и привязали к деревянному стулу с высокой спинкой. После десятков ударов током и манипуляций с пальцами он несколько раз терял сознание.

Дважды бразильский абориген, невысокого роста, но исключительно сильный, таскал его в душ и обливал холодной водой, после чего снова усаживал на стул, и пытки продолжались. Винсент снова и снова напоминал Бену об их встрече в Цинциннати и наслаждался каждым его стоном.

—    Откуда ты узнал про фургон?

—    К... кто-то в Сода-Спрингс записал номер.

—    Не пори чушь!

—    Я говорю правду, клянусь вам!

И опять тычок электродом, теперь по внутренней поверхности бедра. И снова страшная боль и судороги. И снова крик.

С той секунды, когда Винсент ударил Бена пистолетом, он уже знал, что его будут пытать. И знал, что должен сохранить в тайне имя Элис Густафсон, хотя вполне возможно, это будет последнее, что ему предстоит сделать в жизни. Когда она прочитает его письмо и освободит Сэта Степански, то сможет что-то предпринять, чтобы разрушить подпольную деятельность «Уайтстоуна». Но только в том случае, если сама останется жива. А если Винсент и его люди найдут ее, жертва Бена окажется напрасной. Пока его волокли в эту комнату, он пытался придумать более или менее правдоподобную историю о том, как все узнал. А теперь Каллахэн пересказывал ее снова и снова, чтобы ему поверили.

— Как ты нашел нас в Цинциннати?

— Я же детектив, мне за это платят! Зная номер фургона, это было совсем нетрудно.

— Кто еще в курсе всего этого?

— Никто. Никто, кроме меня. Никто ничего не знает, только я... Нет! Не надо больше!..

То ли это от холода, пробиравшего до костей, то ли из- за нервов, но Бен не мог унять дрожь.

Существовало несколько типов боли, с которыми Бен мог справляться: головная, растяжение связок, боль в горле, даже удары Винсента тогда, в гараже. Но еще с детства он ненавидел и боялся бормашины. Несмотря на обезболивание и все прочее, что придумали врачи, одно ожидание самого легкого прикосновения к зубному нерву представлялось почти невыносимым. Электрод в руке Винсента был как сотня бормашин, нацеленных на обнаженную пульпу. Только на этот раз никакого обезболивания.

Винсент снова приложил к Бену электрод, теперь уже к шее. Каждый мускул измученного тела вздрогнул и задеревенел. Рот непроизвольно закрылся с такой силой, что Бен прокусил кончик языка и сломал зуб.

— Еще раз спрашиваю: кто тебя нанял?

— Да... Даркины. Из Сода-Спрингс. Их сына сбил грузовик во Флориде. Местный полицейский решил, что у парня брали костный мозг. Это правда! Клянусь вам!

— Что правда, а что нет, здесь решаю я. И если решу, что ты мне лапшу на уши вешаешь, то разукрашу тебя этой штукой от ушей задницы. Скажи-ка мне еще раз, как ты очутился в Техасе?

Бену не нужно было притворяться, что он больше не может терпеть удары током. Ситуация казалась безнадежной, и все, чего он хотел, — это расстаться с жизнью менее мучительно, сохранить остатки воли и благородства и не выдать «Охрану органов» и ее основательницу. Бен снова повторил историю про лабораторию «Уайтстоун» в Сода- Спрингс и случайно попавшийся на глаза адрес на ящике с пробирками, приготовленный к отправке в Фейдимен.

Удары током стали реже, но отнюдь не слабее. Наконец Винсент махнул своему помощнику, чтобы тот снова отволок Каллахэна в душ. Бен опустился на грязные плитки пола, привалился к стене, и холодная вода смыла с его тела следи крови и рвоты. Немного отдышавшись, он дополз до своего стула.

Винсента не было. Рядом со стулом лежали большое белое полотенце и стопка сложенной одежды: легкие хлопчатобумажные брюки, серая футболка, тонкие белые носки. Рядом стояли черные берцы[45]. Молчаливый помощник его мучителя сделал знак, чтобы Бен одевался.

Каллахэн несколько раз задумывался о том, как его прикончат, после того как пытки перестанут развлекать палачей. Он ожидал и даже надеялся на обычную пулю в голову, но сейчас пребывал в замешательстве. Процесс одевания оказался долгим и непростым. Руки и ноги повиновались плохо, тело покрывали ожоги, а изуродованными и посиневшими пальцами справиться со шнурками оказалось вообще невозможным. Понаблюдав минут пятнадцать за безуспешной борьбой Бена с ботинками, охранник привязал его к стулу и сам завязал шнурки. Затем он подошел к небольшому холодильнику в углу камеры, принес пленнику бутылку воды, шоколадный батончик и освободил ему руку. Бен попытался войти с ним в контакт.

—    Ты меня понимаешь? — спросил он.

Охранник тупо взглянул на него.

—    Я спросил, ты меня понимаешь?

Пытаться укусить холодный шоколад разбитой челюстью было бесполезно. «Ну и ладно», — решил Бен. Все равно желудок, измученный рвотой, не принял бы никакой пищи. Разбитыми, кровоточащими губами Каллахэн приложился к бутылке и сделал несколько глотков. Перед глазами все плыло, потом немного прояснялось и снова плыло, ноги изредка конвульсивно подрагивали. Когда-то давно, в молодости, он иногда задумывался над философским вопросом, не имевшим ответа: когда и где ему предстоит умереть. Тогда казалось странным и пугающим само предположение, что этот момент вообще наступит.

Но зачем им понадобилось его одевать?

Прошло минут десять, потом еще десять. Бен иногда чувствовал, что теряет сознание и наверняка упал бы со стула, если бы не был привязан к спинке.

Стук открывшейся и снова захлопнувшейся двери привел его в чувство. Даже выдержав боль, которая была за гранью возможного, даже будучи готовым встретить верную смерть, Бен ощутил новый прилив страха, от увиденного. Винсент, который был его мучителем, собирался стать и его палачом.

Тот, кто стоял перед ним, подняв голову и расставив ноги, выглядел выше и крупнее, чем статуя в парке. Лицо человека было умело раскрашено мазками защитной краски, полностью совпадавшей с цветом рубашки и брюк. Длинные светлые волосы спрятаны под такой же камуфляжной расцветки кепкой фасона «коммандос». Но не эти доспехи являлись источником страха. За спиной убийцы висел колчан с дюжиной стрел, а в левой руке он держал едва не достающий до пола лук.

— Смотри, какая штучка, — сказал Винсент. — Это изготовленный из комнаундных[46] материалов лук для охоты на крупную дичь, натяжение тетивы семьдесят фунтов, знаменитые углепластиковые стрелы, длина тридцать один дюйм. Во время поездок у нас не остается времени на охоту, да и честная игра нынче штука редкая. Так что же делать охотнику, а?

— Я... я даже не знаю, — пробормотал Бен.

— В нашем случае охота будет очень короткой. Теперь слушай меня, и слушай внимательно: Рио милях в восьмидесяти к юго-востоку отсюда, Белу-Оризонте почти прямо на север, милях в ста пятидесяти, но там очень крутые холмы, можно сказать горы. В округе есть много маленьких городков и деревень, где ты сможешь найти помощь. Но лично я не уверен, что тебе это удастся. Хотя кто знает? Однако сначала тебе нужно суметь выбраться отсюда. Ребята не дадут соврать, я очень хорошо управляюсь с этой штукой. — Свободной рукой Винсент схватил Бена за волосы и запрокинул ему голову. — Мне хочется понюхать свежей крови. Обещаю тебе, Каллахэн, что если ты испортишь мне охоту, если не сможешь долго бегать и прятаться, я прострелю такое место, что ты умрешь не сразу. Потом тебя снова притащат сюда, и я опять так поработаю с тобой этой электрической палочкой, что предыдущие раунды покажутся тебе щекоткой.

Винсент отпустил волосы Бена, но перед этим так ударил его по лицу, что из свежей раны, недавно нанесенной стволом пистолета, снова брызнула кровь.

Бен не обратил внимания ни на удар, ни на боль, ни на кровь, которая текла по подбородку, заливая майку. Он понял одно — ему дают шанс не выжить, а умереть под открытым небом и сохранить хоть каплю достоинства. Он все-таки выиграл свою битву у этого убийцы из «Уайтсто- уна». Элис Густафсон и «Охрана органов» находились в безопасности, и то, что он умрет уже казалось не самым важным. Бен давно потерял веру и в церковь, и в Бога, но сейчас он вдруг почувствовал, что если те, кто в детстве учил его молитвам и катехизису, были правы и рай существует, то он сделал попытку, пусть и маленькую, попасть туда. Оставалось надеяться, что у него еще осталось немного сил и конец будет не слишком мучительным.

Радуйся, Мария, благодатная, Господь с тобой! Благословенна ты между женами, и благословен плод чрева твоего, Иисус.

— Развяжите меня! — услышал Бен свой голос и удивился тому, как твердо он прозвучал.

Винсент кивнул своему помощнику, и пленника развязали. Он стиснул зубы и поднялся. Волна тошноты и головокружение снова захлестнула его, но Бен устоял и даже смог сделать еще пару глотков из бутылки.

Дева Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

В голове эхом повторялось «Радуйся, Мария», и Бен сделал неуклюжий болезненный шаг к двери. Потом еще один. «Интересно, — подумал он, — каково это — чувствовать, как твое тело пронзает стрела?» Не такая, какими стреляют на соревнованиях в скаутских лагерях. Винсент собирался использовать настоящие охотничьи, с четырехгранным заточенным металлическим наконечником.

Следующий шаг дался ему чуть легче. Бен сделал глубокий вдох и вышел на улицу. Винсент последовал за ним.

— Вперед! — скомандовал он. — Я скажу, где остановиться.

Бен выпрямился. Он выиграл. Настало время просто сыграть роль до конца. Если бы кто-нибудь всего два месяца назад сказал, что ему предстоит умереть за дело, в которое он верит, Каллахэн рассмеялся бы этому человеку в лицо. Где же была мадам Соня в то время, как Бен так нуждался в ней? Переносить все эти пытки оказалось бы намного легче, знай он наперед, что выдержит их, что сохранит имя Элис Густафсон и ее дело в тайне до самой своей смерти. Бену очень хотелось увидеть лицо Винсента, в тот момент, когда он скажет, что игра окончена и «Уайтстоун» проиграл. Но это, разумеется, тоже должно остаться в тайне.

Подняв голову, Каллахэн медленно зашагал вперед. Остановившись на секунду, он сделал еще один, последний глоток воды и бросил пустую бутылку в кусты. С того места, где сейчас стоял Бен, больницы видно не было.

— Пора.

— Так, давай разберемся, — сказал Бен хриплым и не таким решительным голосом, как ему бы хотелось. — Если я тебя убью, я смогу просто уйти?

—Разумеется, — немного раздраженно ответил Винсент. — Убежишь — и ты свободен. Убьешь меня — тоже свободен. Если я подстрелю тебя — ты проиграл.

—Кому-нибудь удавалось уйти от тебя?

—А ты как думаешь?

—Тогда я буду первым.

—У тебя минута времени, придурок. Шестьдесят секунд! У меня будут закрыты глаза, но не уши. Можешь бежать, куда хочешь. Но ты передо мной в большом долгу за Цинциннати, поэтому первой стрелой я тебя только раню. И вторым, может быть, тоже. Я еще не решил.

—Скажи, когда начинать, — прохрипел Бен.

—Начали.

Начали!

С этого момента жизнь Бена зависела от стрелки часов. Несколько драгоценных секунд он потерял, решая, в какую сторону двигаться. Кустарник с правой стороны казался не таким густым, как слева, и Бен нырнул вправо, заботясь не столько о том, чтобы скрыться, сколько о том, чтобы просто устоять на ногах и хоть немного удалиться от человека, который собирался в ближайшее время убить его.

—Сорок пять секунд!

Голос раздался, казалось, совсем рядом, в нескольких футах. Отбрасывая в сторону ветки и хватаясь за стволы деревьев, Бен рванул вперед. Местность оказалась неровной, часто попадались большие камни, но было заметно, что это пологий склон холма, по нему Бен и двигался вниз. Если тут и имелась какая-нибудь дорога или тропа, которая хоть немного скрыла бы его следы, то Бен ее не видел. Миновав несколько крупных валунов, он заметил, что склон начал подниматься. «Надо идти в другую сторону», — подумал он. В его положении подъем мог сыграть с ним злую шутку. А вообще-то, черт возьми, какая разница? Ведь речь идет не о жизни или смерти, а только о смерти, точнее о том, когда она наступит. Заканчиваются последние секунды его земной жизни, жизни, которая когда-то была такой многообещающей, а заканчивалась так бессмысленно. Сознание вдруг пронзила неожиданная мысль о том, сколько он в этой жизни упустил, потерял и что вообще не успело произойти.

— Тридцать секунд! — на этот раз голос прозвучал уже немного дальше.

Склон, становившийся все круче, не стал бы серьезным препятствием, не находись Бен в таком ужасном состоянии. По мере подъема опять появилось головокружение, усилилась тошнота. Наверное, ему нужно было спрятаться, найти место с высокой густой растительностью, зарыться в нее и ждать, пока не наступит темнота. Чепуха! Во-первых, он еще не так далеко ушел, во-вторых, ветки и трава ломались при каждом движении, а потом неожиданно растительность вообще исчезла, и Бен оказался на открытой местности. Если остановиться здесь, Винсент сможет стрелять по нему, как в тире, с огромного расстояния.

Тут Бен оступился и упал, сильно ударившись головой о гранитный валун высотой не меньше десяти футов. Земля вокруг монолита навела Бена на мысль, что можно попробовать залезть на вершину камня. Но что потом? Лучшее, что можно было придумать, — это броситься сверху на своего преследователя и попытаться достать стрелу. Самый лучший выбор при отсутствии такового...

— Пять секунд!

Бен подумал, насколько далеко он смог уйти. Сто ярдов? Скорее всего, значительно меньше.

Он пополз на четвереньках наверх вокруг валуна. Воздуха не хватало, в голове звенело, но дюйм за дюймом он продвигался вперед.

— Все, придурок, — донесся до Каллахэна голос Винсента. — Пришло время умирать!

Бен распластался близ верхушки валуна. Снизу его вряд ли можно было заметить, но он все равно не чувствовал себя в безопасности. Затаив дыхание, беглец прислушался. Кроме гудения насекомых, ничего слышно не было. Бен огляделся. Невдалеке стояло несколько высоких деревьев. Густая трава и кусты поднимались на шесть-семь футов от земли, но шанс убежать был упущен. Оставалось надеяться, что его не видно и Винсент пройдет прямо под его камнем или вообще направится в другую сторону. Каллахэн снова затаил дыхание. Теперь недалеко от себя с левой стороны он услышал хруст веток. Винсент был близко, очень близко. Бен повернул голову, не поднимая ее, а наоборот, прижавшись щекой к камню, и взглянул в ту сторону, откуда доносился шум. В траве в самом деле что-то двигалось, и это движение было направлено в его сторону. Если Винсент обогнет валун и пойдет вверх, охоту можно будет считать оконченной. «Все- таки, — подумал Бен, — надо было продолжать идти». Сейчас же он мог только ждать, рассчитывать на то, что убийца появится внизу, и готовиться к броску.

Звук ломающихся веток и шуршащих листьев приближался. Слева. Прижимаясь к камню, Бен перенес свой вес так, чтобы было удобнее прыгать. Заметив движение над собой, Винсент поднимет лук, дабы произвести выстрел. Бену нужно лишь разминуться с наконечником стрелы, упасть на стрелка и быстро дотянуться до колчана.

Тихо... слушай... смотри... Не дыши... не дыши! Радуйся, Мария, благодатная, Господь с тобою... и... ДАВАЙ!

Бен поднялся на колени, готовый к прыжку, но Винсента под ним не было. Вместо него появилась облезлая рыжевато-коричневая бродячая собака с белыми лапами и длинной узкой мордой. Она что-то вынюхивала на своем пути через заросли. У Каллахэна затеплилась надежда. Возможно, Винсент все-таки пошел другой дорогой? Может, еще есть время убежать? И в этот момент Бен почувствовал удар сзади и понял, что его подстрелили.

Каллахэн упал, задохнувшись от боли, и полетел вниз. Он приземлился на бок. Воздух будто вышибло из легких взрывом.

Дева Мария, Матерь Божия... Матерь Божия... молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей...

Но в эту минуту смерть еще не пришла, как не пришла и в следующую. Бен лежал без движения, за гранью боли ощущая лишь твердую землю. Потом сзади почувствовалось какое-то движение, на самом краю видимого им пространства.

— Это было за Цинциннати, — сказал Винсент. — А это — за всех хитроумных придурков, которые думают, что могут меня провести.

Вот и настал момент истины. Бен разглядел стоящего в пятнадцати ярдах и улыбающегося призрака. Призрак поднял лук. Но вдруг голова его дернулась назад, и он хлопнул себя по щеке, будто его укусил москит.

— Какого че?..

Это были последние слова Винсента.

Откуда-то из леса вылетело длинное тонкое лезвие, сверкнуло и прошло насквозь через его шею. Кровь из перебитой артерии ударила фонтаном, пока Винсент еще даже не начал падать. Вытаращенные глаза, сдавленный крик, неуклюжий пируэт — и светловолосый бегемот рухнул на землю, умерев еще во время падения.

Бен, не в силах понять произошедшее, начал проваливаться в темноту. В последний момент перед кромешной тьмой он ощутил легкое прикосновение к своему плечу и услышал мягкий, успокаивающий женский голос.

— Все будет хорошо!

ГЛАВА 34

Стражи у нас должны быть благочестивыми и божественными, насколько это под силу человеку.

Платон, "Государство", кн. II

— Доктор Энсон, пожалуйста, поторопитесь! Ренни... По-моему он умирает. Он еще в сознании, но давление резко упало.

Энсон поспешил за молоденькой медсестрой в палату номер 10 — полуизолированную комнату в дальнем конце больницы. Ренни Оно, резчик по дереву, которому едва перевалило за сорок, умирал. Почти десять лет он боролся со СПИДом, но болезнь в итоге взяла верх. Ничего сделать было уж невозможно — по крайней мере, с точки зрения медицины.

Энсон пододвинул стул к кровати и сел, взяв исхудавшую руку умирающего в свои ладони.

—        Ренни, ты меня слышишь?

Оно чуть заметно кивнул, поскольку говорить уже не мог.

—    Ренни, ты добрый и хороший человек. В твоей новой, другой, жизни все будет хорошо. Ты мужественно боролся со своей болезнью. На это не каждый способен. Тебе сейчас страшно?

Больной покачал головой.

—        Хочешь, я почитаю тебе, Ренни?

Энсон раскрыл свой потертый блокнот, из которого торчали какие-то разрозненные листки. Там были рисунки, эссе, повседневные записи, стихи... Почти каждый день Энсон добавлял в блокнот что-то новое. То, что он собирался читать, не имело заглавия, только слова, аккуратно отпечатанные на машинке. Сам листок казался чуть белее остальных:

Мир может быть полным обмана, лжи,

несправедливости,

боли.

Но есть еще, друг мой, пустота, что ждет тебя, — Огромная, сверкающая пустота,

Мягкая, напоенная ароматом мира,

Ароматом безмятежности.

Ты уже почти там, друг мой.

Величественная пустота — вечная гавань твоей души. Возьми мою руку, друг.

Возьми мою руку и сделай шаг, только один шаг.

И ты будешь там.

Энсон почувствовал, как рука Ренни Оно ослабла. Едва заметное колыхание простыни на его груди прекратилось... На несколько минут все застыли — и сестра, и врач и пациент. Энсон встал, нагнулся и тихо поцеловал Оно в лоб. После этого он молча вышел из палаты.

Было самое любимое время суток доктора Энсона — наступал рассвет. С того момента в Амритсаре, когда он узнал об обмане хирурга Хандури и женщины, называвшей себя Нарендрой Нарджот, в котором участвовала Элизабет Сен-Пьер, доктор пребывал в печали и растерянности. Он практически не спал, полностью посвящая себя работе, ухаживая за пациентами больницы и клиники. Все это время он думал над тем, чем ответить на этот обман. Сейчас, после нескольких разговоров с медсестрой Клодин, которую Элизабет вынудила уйти, Энсон был готов.

Когда он пришел в лабораторию, у дверей его поджидал верный Франсис Нгале.

—Доктор Джо, в лаборатории все готово, — сказал здоровяк. — Доктор Сен-Пьер недавно прибыла в больницу.

—Хорошо.

—Ренни скончался?

-Да.

—Мирно?

—Очень мирно, Франсис.

—Ну что же... Он был славным парнем.

—Нам пора заняться делом. Ты подготовил мне пульт дистанционного управления?

Нгале протянул доктору маленькую прямоугольную коробочку.

—Я все проверил, — сказал он. — Но, надеюсь, вам не придется ее использовать.

—Если понадобится, я это сделаю. Стул на месте?

-Да.

—Ты хороший друг, Франсис. И всегда был им.

Мужчины коротко обнялись, а затем доктор отправил

Нгале обратно в больницу. Через минуту он вернулся, сопровождая Элизабет. На ее лице застыло выражение недоумения и тревоги. Энсон кивнул Сен-Пьер, показывая на стул, а сам встал рядом.

—Я так понимаю, — начала Элизабет по-английски, — что у вас имеются веские причины, иначе вы не вызвали бы меня сюда в четыре часа утра.

—Да, — ответил Энсон, — имеются. Как вы помните, перед тем как вы организовали нашу поездку в Индию для встречи с вдовой моего благодетеля, я пообещал вам, что раскрою последние секреты моих исследований по «Саре-9» специалистам из «Уайтстоуна».

—Совершенно верно.

Недоумение на лице Элизабет стало еще заметнее. Зачем он говорит то, о чем она и так хорошо помнит?

—Единственное, чего вы не знаете, — как идентифицировать один из десяти штаммов[47] дрожжей в емкостях, которые мы используем, а также одного этапа в процессе стимуляции дрожжей для выработки лекарства.

—Да. И что?

—Я решил изменить нашу сделку.

—Но...

—Вы обманули меня, Элизабет. Вы построили нашу дружбу, и вы же злоупотребили ею.

Энсон был исключительно спокойным человеком, но если его сильно задеть, мог проявить характер. Сейчас он заставил себя сдержаться, помня о пульте дистанционного управления в кармане.

—Я не понимаю, о чем вы говорите, — пожала плечами Сен-Пьер.

Энсон быстро произнес несколько фраз на хинди.

—Полагаю, вы узнаете язык, хотя он один из тех, на которых вы не говорите. Я достаточно свободно владею им, по-крайней мере для того, чтобы разгадать амритсарскую шараду.

— Я не понимаю! — снова сказала Элизабет.

— Все вы понимаете! После нашего возвращения, все еще надеясь нато, что ошибся и неправильно понял ваши действия, я позвонил в Нью-Йорк своему другу-журналисту. Нет никаких подтверждений того, что некий Т. Дж. Нарджот вообще существовал, и того, что в больницах Амритсара была вспышка эпидемии пневмонии.

— Подождите! — возмутилась Сен-Пьер, явно начинавшая паниковать.

— Больше того, — продолжал Энсон, — ранее меня вводили в заблуждение относительно моих странных приступов. Я позвонил сестре Клодин, которая находилась на дежурстве в тот день, который чуть не стал для меня последним. Сначала она пыталась защитить вас, вернее свое будущее, которому вы угрожали. Но в конце концов ее честность взяла верх. И что вы думаете я узнал? Я узнал, что моя дорогая Элизабет чуть не убила меня ради своих собственных интересов.

— Все это было сделано для вашего блага, Джозеф. Вам была необходима пересадка!

— Вы хотите сказать, что вам было необходимо сделать мне пересадку? Моя работа продвигалась недостаточно быстро для вас? Или вы боялись, что я умру раньше, чем ваши специалисты выяснят все мои секреты?

— Нет, Джозеф, это нечестно! Ведь «Уайтстоун» построил эту больницу, мы создали эти лаборатории!

Энсон вынул из кармана пульт дистанционного управления.

— Вы знаете моего друга Франсиса, правда? — спросил он, показывая на Нгале.

— Конечно!

— Так вот, Франсис — эксперт в подрывном деле. По моей просьбе он установил во всем крыле, где располагается лаборатория, взрывчатку. Элизабет, у вас есть ровно пятнадцать минут, чтобы я поверил, что вы говорите правду. Иначе все взлетит на воздух.

—Подождите. Нет! Вы не можете это сделать!

—Пятнадцать минут, и все превратится в пепел, включая драгоценные чаны с дрожжами и мои дневники, которые лежат вон в том углу.

—Джозеф, вы не понимаете! Я не вправе рассказывать вам что-либо, я... я должна позвонить. Я должна получить разрешение поделиться с вами информацией. Если я этого не сделаю, моя жизнь будет в опасности. Я... мне нужно время.

Энсон демонстративно посмотрел на часы.

—Четырнадцать минут.

Сен-Пьер огляделась, словно ища защиты.

—Мне нужно позвонить!

—Если только это не займет больше четырнадцати минут.

Сен-Пьер вскочила.

—Мне пойти с ней? — спросил Нгале.

—У нее единственный выход — сказать правду. Люди, на которых она работает, умны, очень умны. Они все поймут.

Через несколько минут Элизабет вернулась.

—Хорошо, — начала она, с трудом переводя дыхание, — хорошо! Мне разрешили раскрыть вам некоторые факты, не называя имен. Это вас устроит?

—Элизабет, я не собираюсь давать вам никаких обещаний.

—Хорошо, садитесь и слушайте.

Энсон кивнул Нгале. Тот принес стул, еще раз внимательно посмотрел на обоих и вышел из комнаты.

—Продолжайте, — потребовал Энсон, — только помните: если я почувствую, что вы снова лжете, второго шанса у вас не будет.

Он поднял руку с пультом, как бы в подтверждение своих слов.

Сен-Пьер выпрямилась на стуле и посмотрела Энсону прямо в глаза.

—Несколько лет назад, — начала она, — примерно пятнадцать, небольшая группа специалистов-трансплантологов и хирургов, встречаясь на международных конференциях по трансплантологии, начала обсуждать насущные вопросы по своей специализации и делиться мнениями о несовершенстве системы получения и пересадки органов.

—Продолжайте.

—По всему миру мы сталкивались с законодательными ограничениями, которые не позволяли нам принимать решения. Поэтому хирурги начали дезинформировать пациентов относительно серьезности их положения, чтобы вынудить внести свои имена в некий список. Кроме того, невежество, существовавшее в общественном сознании по этому вопросу, и позиция официальных властей и церкви не позволяли обеспечить нуждающихся необходимом количеством донорских органов. Но самое главное и самое печальное, что люди, чей образ жизни привел их к необходимости пересадки органа, после операции снова возвращались к старым привычкам и в буквальном смысле слова уничтожали драгоценный орган, который мог бы спасти жизнь другому, более ответственному и более достойному пациенту.

—Вы являлись членом этой группы?

—Не с самого начала. Меня пригласили присоединиться к Хранителям около одиннадцати лет назад

—Хранителям?

—Как вы можете себе представить, сначала все дискуссии в группе трансплантологов были глубоко философскими. В этой группе состояли выдающиеся врачи, перед которыми стояли огромные этические проблемы.

—И еще они были, как я слышал, величайшими эгоистами.

—Эти мужчины и женщины, особенно хирурги, несли такую ответственность, которую невозможно ни оценить, ни представить!

—Хранители?

— Постепенно в поисках объединяющей философской доктрины группа начала все больше и больше сосредоточиваться на трудах Платона, особенно на его трактате «Государство». Его философия и логика понятны и доступны любому. Так, со временем был выработан фундамент нашего закрытого тайного общества.

— Доктор Хандури тоже Хранитель?

— Я сказала — никаких имен!

— Черт бы вас побрал! Да или нет? — крикнул Энсон.

— Конечно. Конечно, он из Хранителей. Почему вы спросили?

— Потому, что он говорил о своих разногласиях с сикхами, касающихся отрицания ими кастовой системы. Платон, насколько я помню, делил общество на три касты.

— Он не использовал такое слово, но, в принципе, да. Низшее сословие из трех — ремесленники. Это рабочие, фермеры и им подобные. Следующими идут помощники: военнослужащие, менеджеры, руководители среднего уровня. Вершина же этой пирамиды...[48]

— Хранители, — закончил фразу Энсон. — Элита.

Сен-Пьер вскинула голову.

— Интеллектуальная, физическая, творческая, научная, политическая... Подумайте, что было бы, если бы Эйнштейн, или Нельсон Мандела, или Раймонд Дамидян, который изобрел магнитно-резонансный томограф, или... или мать Тереза нуждались в органе, который спас бы им жизнь, числясь в каком-нибудь бюрократическом списке с красной полоской или... или если бы такого органа вообще не оказалось? Подумайте о себе, Джозеф, и о том, что вы можете дать человечеству только по той причине, что мы обеспечили вам подходящее легкое, и не просто подходящее, а исключительно подходящее! Задача Хранителей в государстве, в нашем случае — специалистов-трансплантологов — обеспечить других Хранителей, где бы они ни жили, необходимым органом.

Убежденность, с которой говорила Элизабет, завораживала. Энсон едва мог дышать. Слово «обеспечили» резануло его, как ножом. Впервые он задумался над возможностью того, что источником его новой жизни мог стать кто-то, не признанный умершим в законном порядке.

— Где? — хрипло спросил Джозеф.

— Прошу прощения?

— Где? Где вы берете эти органы?

— Как где? У ремесленников и помощников, естественно, — ответила Сен-Пьер. — Конечно же, не у других Хранителей. Иначе это бы не имело смысла и противоречило нашим принципам.

Энсон смотрел на женщину, которую он знал, точнее думал, что знает, восемь лет. И самым ужасным было не то, что Элизабет говорила, а то, что она говорила это с полной уверенностью в своей правоте.

— Сколько всего Хранителей? — спросил он.

— Не очень много, — ответила Элизабет. — Человек двадцать пять, может быть, тридцать. Мы подходим к отбору очень тщательно и, как вы, наверное, догадываетесь, весьма осторожно. Только лучшие из лучших.

— Разумеется, — пробормотал Энсон. — Только лучшие из лучших. — Он поднял и покрутил в руке пульт. — Элизабет, предупреждаю, что если вы попробуете встать с этого стула, не ответив на все мои вопросы, я нажму на эту кнопку, и вы погибнете вместе с лабораторией.

— Но вы тоже погибнете!

— У меня другие приоритеты. Теперь расскажите мне о том, как удается обеспечить абсолютно совместимый орган.

Сен-Пьер беспокойно заерзала на стуле и снова огляделась, словно ожидая рыцаря-спасителя.

— Ну, понимаете, — начала она, уже хуже владея собой, — если Хранителю нужно пересадить орган, он должен быть абсолютно или почти абсолютно совместимым. В противном случае потребуется применение больших доз токсичных препаратов, препятствующих отторжению. Взгляните на себя, Джозеф! Вы принимаете минимум лекарств. После операции вы вернулись к своей важной и очень нужной работе в самые короткие сроки.

—Я догадываюсь, что многие Хранители, получающие органы, могут заплатить за них.

—Да, и они платят. Эти деньги идут на развитие общества.

—Через фонд «Уайтстоун».

—Да, «Уайтстоун» — это мы. Мы занимаемся благотворительностью по всему миру. Мы помогаем артистам, врачам, политикам, ученым вроде вас. Нам принадлежат лаборатории «Уайтстоун», компания «Уайтстоун фармасьютикалс», а скоро, если вы человек слова, будет принадлежать и «Сара-9».

—Не вам судить, человек я слова или нет! Вся эта поездка в Индию была одним большим обманом!

—Все потому, что вы были одержимы идеей познакомиться с семьей донора. Поэтому совет хранителей решил, что в данный момент, по крайней мере, это непрактично и нежелательно.

—Мне операцию делали не в Индии?

—Я старалась ответить на все ваши вопросы, Джозеф. Давайте больше не будем об этом.

—Где была сделана операция? — Энсон снова сжал в руке пульт. — Не лгать!

—В Бразилии. На одном из объектов «Уайтстоуна». Вас накачали снотворным, а потом, как только это стало безопасным, перевезли в хирургическую клинику Хранителей в Кейптауне.

Энсон сделал глубокий вдох.

—Ладно, Элизабет. Теперь скажите мне, кто он?

—Простите?

—Донор. Кто он и откуда?

И снова Сен-Пьер тщетно озиралась в ожидании чудесного спасителя. Ее губы решительно сжались.

—         На самом деле, — проговорила она наконец, — это была женщина. Женщина из Соединенных Штатов, из Бостона.

— Ее имя?

— Я же сказала, никаких...

— Черт возьми, Элизабет! — крикнул Энсон. -Назовите ее имя или приготовьтесь умереть — здесь и сейчас! Я не шучу, и вы это знаете!

— Ее имя Рейес. Натали Рейес.

— Хорошо. А сейчас вы мне расскажете все, что знаете об этой Натали Рейес, и почему выбрали именно ее, чтобы пересадить мне легкое.

ГЛАВА 35

Когда кому-нибудь близка мысль о смерти, на человека находит страх, и охватывает его раздумье о том, что раньше и на ум ему не приходило.

Платон, "Государство", кн. I

Придя в сознание, Бен почувствовал сильный, острый запах, не лишенный приятности, и услышал женский голос, тихо напевающей что-то на языке, которого он не понимал. Стрелы уже не было. Острая боль в ноге и мучительная тяжесть во всем теле еще ощущались, но уже приглушенно. Каллахэн понял, что не первый раз приходит в себя и не первый раз слышит пение женщины. Раздетый до пояса, он лежал на спине на куче одеял и ковриков в какой-то пещере. Через ее вход, футах в десяти от его ложа, проникал солнечный свет.

Постепенно к Бену вернулось зрение, а потом и память, начиная с момента смерти Винсента. Смертельную стрелу, которую ожидал Бен, убийца так и не успел выпустить. Вместо стрелы, как он вспомнил, появилась женщина. Она склонилась над ним и по-английски сказала, что все будет хорошо. Бен запомнил гладкую смуглую кожу и темные, полные жизни и участия глаза. Вместе с мужчиной с повязкой на глазу она подняла Бена на ноги и заставила сделать несколько шагов. Все остальное стерлось из памяти — все, кроме лица женщины. Приятного, выразительного и запоминающегося.

Преодолевая боль, Бен попытался привстать. Женщина, сидевшая рядом, не предприняла никакой попытки остановить его. Ее возраст определить было сложно, если вообще возможно. Похоже, она была из местного индейского племени. Ее лицо, изрезанное глубокими морщинами, чем-то напоминало лицо человека, который помогал Винсенту пытать Бена. Позади женщины он разглядел источник запаха, наполнявшую пещеру, — из горшка, кипевшего на небольшом очаге, поднимались струйки серого дыма.

Бен смог выпрямиться и остаться в таком положении несколько секунд, пока волна слабости снова не свалила его. Женщина успела подхватить его одной рукой и мягко опустила на одеяло. Потом она поднесла к его губам кружку и, поддерживая за затылок, подождала, пока он выпьет густую пахучую жидкость. Через минуту боль исчезла, а вместо нее появилась куча приятных мыслей и видений. Женщина заменила высохший компресс на плече Бена новым, свет снаружи стал меркнуть, пляска видений замедлилась, а потом пропала.

Через несколько минут, а может часов, когда Каллахэн снова пришел в себя, над ним склонилась женщина из леса. Увидев ее лицо, Бен улыбнулся.

— Привет! — сказала она. — Меня зовут Натали Рейес. Вы меня понимаете? Хороню. Вот вода, вам надо попить.

Бен кивнул и сделал несколько осторожных глотков из глиняной чашки. Сидевшая позади Натали старуха продолжала колдовать над своим очагом и горшком.

— Бен, — выдавил он, когда губы уже стали не таким сухими. — Бен Каллахэн из Чикаго. Вы местная?

— Из Америки. Студентка медицинского колледжа в Бостоне.

— Спасибо, что спасли меня.

— Это мой друг Луиш спас вас, а не я. Те люди, которые заправляют делами в больнице, убили его сестру за то, что она пыталась помочь мне. Его друзья из местных сказали, что вас пытали. Мы видели, как человек с луком вышел вслед за вами из больницы, а потом направился по дороге. Луиш знал, что должно было произойти, и спас вас.

— Очень рад, что он это сделал, — сказал Бен. — Я никогда не думал...

— Успокойтесь, — оборвала его Натали, — теперь у нас много времени.

Бен снова заставил себя сесть. На этот раз голова почти не кружилась. Его плечо было аккуратно перевязано марлей, которую, по-видимому, использовали уже не в первый раз. Когда мысли детектива немного прояснились, его голос стал тревожным.

— У нас нет времени, — с волнением начал он. — В больнице женщина, ее зовут Сэнди. Ее собираются прооперировать, а затем убить. Думаю, что у нее собираются взять донорское сердце. Они...

Натали осторожно приложила палец к губам Бена.

— У вас сильно обезвожен организм, — сказала она, — ему требуется много воды. Если мы не вольем в вас достаточно жидкости, вы никому не сможете помочь.

— Эта женщина, вон там, она дает мне совершенно невероятное лекарство!

— Она друг Луиша. Ее зовут Токима. Она говорит на смеси португальского, который я знаю хорошо, и местного диалекта, который не понимаю совершенно, но понимает Луиш.

— Попросите Луиша узнать, не согласится ли она постоянно обеспечивать мне такое самочувствие?

— Бен, вы сильно побледнели. У вас, похоже, упало давление. Сейчас вы почувствуете себя плохо, очень плохо. Думаю, вам лучше прилечь.

— Вы можете предсказывать, что случится?

Натали пощупала пульс Бена — он был частым и слабым.

—Ваша сердечно-сосудистая система в плохом состоянии, Бен. Вам нужно лежать и пить много жидкости.

—И немного того лекарства! — пробормотал Каллахэн и снова впал в забытье.

Когда следующие два раза он приходил в себя, Натали Рейес по-прежнему была рядом.

—Я видела, как вы лежали за камнем, когда это чудовище охотилось на вас, — сказала она, когда Бен снова очнулся. — Вы были очень слабы, но так мужественно держались... Теперь, когда я знаю, что вас сюда привело, думаю, что вы на самом деле еще смелее, чем кажетесь.

Она дала Бену воды, а Токима — немного своего волшебного снадобья. С каждым разом Бен чувствовал себя лучше и уже мог сидеть дольше. Разговаривая с Натали, он узнал о том, как она оказалась в Доме Анджело.

Открыв глаза в очередной раз, Каллахэн снова увидел Натали. Рядом с ней на корточках сидел человек, который спас ему жизнь.

—Луиш? — спросил Бен, поворачиваясь и протягивая руку.

—Бен! — ответил Луиш. Его пожатие оказалось невероятно сильным.

—Луиш не говорит по-английски, — пояснила Натали, — но он очень любезно согласился говорить по-португальски достаточно медленно, чтобы я смогла перевести все, что нужно.

—Скажите ему, что мне очень жаль его сестру, — сказал Бен.

—Вы очень добрый человек, раз вспомнили об этом, — ответила Натали. — Смелый и добрый. Мне нравится такое сочетание.

Она быстро переговорила с Луишем, и тот, взглянув на Бена, кивнул. В его единственном глазу мелькнула грозная искра.

—Женщина, о которой вы беспокоитесь, — сказала Натали, — все еще находится без сознания. Она подключена к дыхательному аппарату.

—         Она под наркозом, — объяснил Бен. — Ее похитили, а потом напичкали снотворным. Там, в Техасе, она плакала, говорила, что у нее есть ребенок и что ее держат в клетке. Потом кто-то, наверное Винсент, заставил ее замолчать. — Бен сел. — Что мы можем сделать? — спросил он.

— Расскажите нам точно, кто прилетел вместе с вами в самолете.

— Трое в кабине, четверо в салоне. Теперь благодаря Луишу их осталось трое. Одна из них — подруга Винсента, еще двое были с пациенткой, мужчина и пожилая женщина. Думаю, что она — анестезиолог.

Натали перевела все Луишу и получила несколько фраз в ответ.

— В больнице есть Барбозу — это охранник из полицейских, Санторо — врач, помощник Винсента, с которым вы уже встречались, плюс несколько поваров, уборщиков и прочей обслуги.

— Похоже, у них перевес, — констатировал Бен.

— И он может оказаться еще значительнее. Очень скоро из Рио должна приехать группа медсестер и сопровождающих того, кому собираются пересадить сердце бедной женщины.

— Нам нужно как-то ее вытащить, — сказал Бен.

— Что значит нам? — спросила Натали. — Вы сейчас не в состоянии помочь.

— Я сделаю все, что смогу. Я слишком далеко зашел, чтобы бросить это дело. Дайте-ка мне руку!

Бен протянул руку, и Луиш без усилий поставил его на ноги. Несколько секунд пещера вокруг Бена кружилась, но он прислонился к стене и устоял.

— Добрый, смелый и крепкий, — сказала Натали. — Отлично. Ладно. Значит, нас двое, плюс Луиш, его подруга Роза и еще один парень из деревни, на которого, по словам Луиша, мы может рассчитывать. Как у вас с военной подготовкой?

— Высший балл в колледже. У меня есть время сбегать за конспектами?

—Луиш, — обратилась Натали, показывая на Бена, — думаю, что нас пятеро.

Луиш ничего не ответил, повернулся, подошел к Токи- ме и заговорил с ней. Токима кивнула, взяла небольшое пластиковое ведро и вышла из пещеры.

—Токима много лет лечит людей, — объяснил Луиш, — наверное, лет восемьдесят.

Натали перевела это Бену, который улыбнулся, а потом сказал, что хотя знахарка и сотворила с ним чудо, но он хочет, чтобы она дала ему еще чего-нибудь из своих снадобий, дабы ему хватило сил на ближайшие несколько часов.

—Да, кстати, — добавил Бен, — она знает, что моя медицинская страховка вряд ли покроет эти расходы?

Натали перевела вопрос Бена, и Луиш улыбнулся. Потом они вдвоем о чем-то недолго поговорили, и Натали снова повернулась к Бену.

—Как вы, наверное, знаете, в местных растениях содержится много веществ, действующих на психику, — сказала она. — Токима пошла в лес, чтобы найти самое сильное из них. Это корень, и Луиш знает только его местное индейское название, что-то вроде хосаже. Высушенный, размолотый и подогретый, он является очень сильным галлюциногеном, но при передозировке на приятные галлюцинации и интересные эффекты останется слишком мало времени. Быстро появляются тошнота, диарея, сильная боль в животе, потеря ориентации, а после может наступить смерть. Если Токима найдет достаточное количество этого корня, Луиш думает, что сможет или сам добавить эту штуку в то, что готовят в больнице на обед, или привлечь себе в помощники одного из рабочих на кухне. Если повезет, то многие из вооруженных людей в больнице будут выведены из строя, а вместе с ними и те, кто назначен в ассистенты для проведения операции.

—Неплохой план, — одобрил Бен. — А как насчет Сэнди?

—Если у вас хватит сил, мы с вами пройдем через лес к тому месту, где я спрятала «мерседес» убитого полицейского. Потом мы подъедем к больнице, где к этому времени должен наступить полный хаос. Нам нужно будет вытащить носилки с Сэнди и погрузить ее в машину, а Луиш со своими людьми просто исчезнут в лесу.

— Он готов сделать все это?

— Он очень любил свою сестру.

Бен похлопал Луиша по руке, а потом, не желая, чтобы кто-нибудь заметил, как у него снова закружилась голова и задрожали колени, взял кружку с водой, вышел из пещеры и опустился на камень, привалившись спиной к скале. Внизу перед его глазами лежала больница. Больница. Бен печально улыбнулся. Со времен нацистской Германии это слово, наверное, никогда не употреблялось в более неподходящем случае. Жестокость, с которой обошлись с ним и со многими другими, заставила Бена вздрогнуть, но одновременно появилась надежда, что скоро этому придет конец.

«Мы идем, — гневно подумал он. — Мы идем».

Немного погодя вернулась Токима. Ее красное пластиковое ведро было до верху наполнено только что вымытыми, толстыми шишковатыми корнями цвета ржавчины. На них еще поблескивали капельки воды. Она принялась готовить ядовитое снадобье. Луиш, двигаясь, как хищник, которым он в сущности и являлся, направился вниз по склону холма. Натали вышла из пещеры, села рядом с Беном и взяла его за руку.

— Ну что, частный детектив, — спросила она, — у вас есть оружие?

— Конечно.

— Приходилось пользоваться?

— Разумеется. Кладбище Бутхилл в Чикаго — моя работа. Я многих туда отправил, включая женщин, детей и собак.

Каллахэн вытянул указательный палец в сторону больницы, а потом сдул воображаемый дым со ствола.

— Очень убедительно! — воскликнула Натали, осторожно загнув его палец к ладони. — У них нет ни единого шанса.

— А вы думаете, у нас есть?

—Конечно!

—Похоже, мы оба все равно живем в кредит...

Через пятнадцать минут около входа в пещеру неожиданно бесшумно появился Луиш.

—Люди взбудоражены исчезновением Винсента, — сказал он. — Предполагают, что Бен убил его. Я должен отправиться на поиски тела прямо сейчас.

Он зашел в пещеру и вернулся с тяжелым глиняным горшком, заполненным зловещим производным краснокоричневых корешков.

—Вы готовы, Бен Каллахэн? — спросила Натали, помогая детективу встать.

Бен сжал кулаки, чтобы побороть слабость.

—Готов! — ответил он.

—На кухне варят обед, — сказал Луиш и подождал, пока Натали переведет его слова Бену. — Я отнесу им недостающий ингредиент. Доктора находятся вместе со своей пациенткой, ожидая прибытия того, кому собираются делать пересадку. Экипаж самолета загорает около бассейна. Санторо суетится, готовясь к операции. Барбоза и другие охранники начеку и готовы к разным неожиданностям. Пора!

—Пора, — повторила Натали.

—Пошли, — сказал Луиш. — Я покажу вам, как пройти к машине. Подъезжайте к больнице через час. Если нам улыбнется фортуна, мы вытащим вашу Сэнди, и вы прокатитесь вместе.

ГЛАВА 36

...Здесь непроходимая чаща, кругом темно, и трудно хоть что-то разведать. Но все равно — надо идти вперед.

Платон, «Государство», кн. IV

Дорога через густой лес оказалась не такой легкой. Влажность усугубляла жару, а кроме того, почти все время пришлось идти в гору. Используя солнце как ориентир, Натали и Бен обогнули поселок и двинулись на север. Натали была уверена, что если они будут придерживаться этого направления, то скоро дойдут до дороги к Дому Анджело. Потом будет поворот направо и тупик, где она спрятала машину Варгаша.

Они с Луишем рассчитали, что ему потребуется полтора часа, чтобы доставить токсичный галлюциноген в больницу, добавить в обед и раздать персоналу. Такое же время отводилось Натали и Бену, чтобы забрать из леса «мерседес» и подъехать к заднему въезду в больницу. Учитывая то, что персонал больницы уже волновался из-за исчезновения Винсента, можно было предположить, что не все пройдет гладко.

Натали не знала точно, как далеко еще до дороги, поэтому приходилось идти быстрее, чем ей хотелось бы. После получасовой гонки по холмам дала знать о себе усталость. Но, насколько она могла судить, глядя на Бена, старавшегося не отставать и не просившего о передышке, ему приходилось еще тяжелее.

— Нужно остановиться, — сказала она, протягивая Бену флягу с водой,

— Вы еще держитесь?

— Стараюсь. Уже недалеко.

Она не стала задавать этот же вопрос Каллахэну. Он ответил бы, что с ним все в порядке, но Натали видела, что это не так. Кожа вокруг его губ снова побледнела, в глазах появился лихорадочный блеск. Доктор Рейес представляла себе, что пришлось выдержать этому человеку, до того как его выпустили в лес, чтобы подстрелить, словно оленя на охоте. Еще в пещере она заметила следы от ожогов, покрывавшие его тело, изуродованные пальцы, и что рана от стрелы, несмотря на повязки с лечебными мазями Токи- мы, начала воспаляться. Натали подумала о том, сколько еще он сможет выдержать. К счастью, напомнила она себе, им нужно всего лишь дойти до машины, а после Бен будет просто пассажиром.

— Пошли? — спросила она.

— Ведите. Я дойду.

— Выпейте еще воды!

— Как скажете. Хотя должен признаться, что вся вода, которую я выпил, мало похожа на продукцию «Кристального источника». Доктор Бэнкс, мой врач в Чикаго, потратит целый день на диагностику всех травм, инфекций и воспалений, которые я привезу домой из этой поездки. Так что вы поскорее заканчивайте свой колледж, чтобы помочь ему ухаживать за мной.

— Запросто! Как многие женщины, я обречена ухаживать за ранеными мужчинами и приводить их в порядок.

Они еще раз остановились, чтобы передохнуть и утолить жажду, и когда Натали уже начала думать, что они могли заблудиться, впереди вдруг показалась та самая дорога, которая вела к Дому Анджело. Бен еле шел и уже не мог скрывать усталость, но по времени, поняла Натали, они уложились. Дело было за малым — найти «мерседес».

— Все, Бен Каллахэн, привал! — скомандовала она. — Мы уже почти на месте.

Правый поворот, еще пять минут ходьбы, и Натали увидела поросший травой съезд с дороги. Бен отстал, и она на некоторое время потеряла его из виду. Когда Натали подошла к машине и увидела валявшиеся на земле ветки, которые использовала для маскировки, она поняла, что произошло нечто непредвиденное и уж точно неприятное.

«Мерседес» Родригу Варгаша стоял на том же самом месте, где Натали его спрятала, но ехать на нем было нельзя — все четыре колеса оказались проткнуты ножом и спущены, капот открыт, от двигателя практически ничего не осталось, стекло на дверце водителя разбито. Сунув руку под сиденье, Натали обнаружила, что исчезли все ее припасы.

— И в раю случаются трудности, — констатировал подошедший Бен и оперся на багажник. — По-моему, ущерб нанесен слишком старательно, чтобы посчитать его простым актом вандализма.

—         Я тоже так думаю, — сказала Натали, глядя на часы. — Бен, я могу спуститься вниз к больнице, но мне кажется, что вас на это уже не хватит.

— Не знаю. Думаю...

— Пожалуйста! Вы вот-вот потеряете сознание. Я оставлю вам воду. Вам нужно передохнуть, а потом вы спуститесь в деревню. Я вам говорила про отца Франсишку, вы его там найдете. Расскажите, что происходит и что случилось с вами. Он о вас позаботится, я уверена. Может быть, он даже найдет машину, чтобы отвезти вас в город, в больницу.

— Но...

— Бен, прошу вас! Луиш рискует очень многим, чтобы помочь нам. Мне нужно вниз. Дорога идет под уклон, я доберусь быстро. Ведь я же спортсменка, бегунья!

— Ну... ладно.

— Возьмите воду, мне она не понадобится.

— Не забудьте потом, когда все кончится, забрать меня, — сказал Бен.

— Конечно. Я запишу себе в ежедневнике: «Забрать Бена». Мы обязательно увидимся, обещаю. Передавайте привет отцу Франсишку.

Натали поцеловала Бена в щеку, повернулась и в первый раз после пожара в Дорчестере, случившегося в пяти тысячах миль и нескольких жизнях отсюда, побежала.

* * *

Никогда, даже в самых трудных забегах, Натали Рейес не приходилось так мучить свое тело, как в последние двадцать минут. Она бежала, вдыхая воздух единственным поврежденным легким, с рюкзаком за спиной, где лежали тяжелый револьвер Варгаша, скотч, веревка и швейцарский армейский нож. Бежать по склону вниз оказалось трудно: основная нагрузка приходилась на голеностопы и колени, сохранять равновесие становилось все тяжелее. Дважды она спотыкалась, один раз упала, ободрав кожу на ладонях. В груди жгло, глубоко вдохнуть не получалось.

Ей пришлось снизить темп, потом еще немного и, наконец, остановиться, схватившись за ствол дерева. Тридцать секунд, и Натали пошатываясь, снова рванула вниз.

Сделав еще одну короткую остановку, чтобы отдышаться и унять бешено колотящееся сердце, она увидела, что склон кончился — впереди была ровная местность. Дорога, сделав поворот вправо, привела ее к тому входу в больницу, где всего день назад она увидела Бена, выходившего навстречу, казалось, неминуемой смерти. Согнувшись и положив руки на колени, Натали позволила себе чуть расслабиться и дышать глубже, и через минуту первый сладкий глоток воздуха достиг наконец самых глубин ее легкого.

Она огляделась, достала из рюкзака револьвер и осторожно двинулась вокруг жилой части больницы, приблизительно повторяя тот путь, которым уходила отсюда в свой первый ночной визит. Стараясь оставаться в тени деревьев, она обогнула дальний конец здания.

Приблизившись к внутреннему дворику и бассейну, Натали сразу поняла, что Луишу удалось выполнить, как минимум, первую часть своего плана. У бассейна находились три человека, все они громко смеялись, а на столике рядом с ними стояли горшки с какой-то едой.

—...Так, значит, она выносит поднос, на котором лежат куски свинины, спотыкается и вываливает всю эту хренову кучу на колени раввину...

Рассказчик, рыжеволосый малый лет тридцати, разразился неудержимым смехом над собственной шуткой, опрокинул на себя содержимое своего стакана и даже не попытался вытереться.

«Экипаж самолета», — догадалась Натали.

Один из летчиков, выглядевший постарше двух других, вероятно командир, стоял на четвереньках и, продолжая смеяться, выплескивал содержимое желудка прямо на цветочный куст.

—Мне что-то нехорошо, — повторял он снова и снова. — Мне что-то нехорошо!..

Натали не могла пройти к сараю незамеченной. Она опустила рюкзак и направила револьвер на рыжего.

— Носом в землю! — громко скомандовала она. — Все!

Все трое, включая командира, посмотрели на нее и, показывая пальцами, закатились в хохоте. Натали подумала было просто прострелить каждому ногу, но потом решила, что не стоит поднимать шум раньше времени. Она подошла к рыжему и ударила его стволом по затылку. Из полуторадюймовой раны тут же показалась кровь, рыжий вскрикнул, упал лицом на бетонный пол, но потом снова засмеялся, бормоча что-то вроде «Госс...ди, ты чо эт?..»

Натали посмотрела на остальных, решая, что с ними делать дальше. Имелось ли в комнатах этих летчиков оружие? Как долго будет действовать снадобье Токимы? Луиш, разумеется, не мог знать, сколько этого зелья съел каждый из них. Может, они все умрут?

Пока она размышляла, тот, которому «было нехорошо», вывалился из своего шезлонга и его начало тошнить прямо в бассейн. Натали решила, что вполне может оставить всех там, где они находились. В этот момент из сарая появилась женщина в защитного цвета форме с автоматом наперевес. Ростом она была не выше пяти футов, крепкого сложения, с приятным смуглым лицом. Оглядев мизансцену, она быстро все поняла.

— Вы — Натали? — спросила она по-португальски.

— Роза? — в свою очередь задала вопрос Натали.

Подруга Луиша улыбнулась и кивнула.

— Надо их связать, — сказала она, показывая на веревку и скотч. — Луиш сказал, что надо всех связать.

Не встретив никакого сопротивления, вдвоем они быстро связали мужчинам лодыжки, а кисти рук завели за спину и замотали скотчем. По всему дворику кучками лежало то, что еще недавно находилось в их желудках.

Вытерев руки элегантным пляжным полотенцем, женщины поспешили в сарай, а потом по туннелю в здание больницы. В углу столовой они обнаружили работников кухни, связанных почти таким же манером, как экипаж.

Недалеко от бразильцев сидела, тоже связанная, белая женщина с короткими спутанными и грязными светлыми волосами и татуировкой на предплечье, изображающей колючую проволоку. Ее взгляд был способен прожечь дырку в груди Натали. Натали показала на нее глазами, молчаливо спрашивая, кто это может быть, но Роза только пожала плечами.

«Могло быть хуже, — хотела сказать Натали блондинке. — Ты могла и пообедать!»

—Ты не знаешь, где Луиш? — спросила Натали у Розы, когда они шли из столовой через комнату, где совсем недавно Натали пряталась за диваном от Санторо и Барбозы.

—Он был здесь, — прошептала Роза, выглянув в коридор и жестом показывая Натали на дверь в первую послеоперационную палату.

Прижимаясь к стене, Натали заглянула внутрь. На полу, выпучив глаза, лежали крепкий мужчина и седая женщина в хирургических костюмах. Их связали так, что позавидовал бы сам Гудини[49]. Выглядели они неважно, в основном из-за того, что рты у них были заклеены скотчем, и рвотные массы шли через нос. Рядом, на больничной койке, без сознания, подключенная к сложному аппарату искусственного дыхания лежала симпатичная рыжеволосая женщина — Сэнди.

—Думаю, ее можно оставить пока здесь, — решила Натали. — Как полагаешь?

Роза кивнула и двинулась дальше по коридору. Натали быстро подрегулировала дыхательный аппарат, выскочила из пропахшей рвотными массами палаты и поспешила вслед за Розой.

«Трое на кухне, — быстро считала она, — еще трое — экипаж самолета, плюс блондинка, вероятно подруга Винсента, и двое врачей, — всего девять человек». Но никто из них не представлял серьезной угрозы. Те, кто были по-настоящему опасны, находились где-то рядом.

Натали догнала Розу у главного входа. Коридор, который вел к кабинету, где занимался своей зловещей работой доктор Дональд Чжоу, был пуст. Сам факт, что мастер виртуальной реальности и психофармакологии не участвовал в предстоящей операции, свидетельствовал о том, что Сэнди ожидала печальная судьба. Ей не собирались внушать с помощью видеотехники фальшивую историю с операцией...

Роза остановилась перед тяжелой двойной стеклянной дверью, приложила палец к губам и кивнула в сторону двора. Там, лицом вниз, лежал человек в такой же форме, что и Роза. Следов крови видно не было, равно как и никаких ран, но если этот человек не был мертв, то притворялся мастерски.

— Салазар Бевелаква, — прошептала Роза. — Он часто бил свою жену. Луиш никогда его не любил.

— Не стоит напоминать мне, что с Луишем лучше не ссориться! — ответила Натали.

Кажется, шансы постепенно сравнивались. Если Натали считала правильно, их было четверо: Роза, она, Луиш и один из его друзей. Им противостояли Санторо, Барбоза и двое оставшихся охранников из тех, что прилетели на самолете. И вдруг тихий послеполуденный воздух разорвала автоматная очередь, раздался чей-то вопль, и тут же все стихло, так же неожиданно, как и началось. Откуда-то справа послышались стоны, кто-то ругался по-английски.

Сжимая в руке оружие, Натали последовала за Розой на шум. На углу здания на спине лежал один из жителей Дома Анджело, прошитый очередью. Роза подскочила к нему, приподняла голову ладонями, потом медленно опустила ее на землю, повернулась к Натали и печально покачала головой. Неподалеку корчился, держась за живот, другой мужчина; его свитер с высоким воротником был пропитан кровью. Это оказался охранник с самолета.

— Господи, черт побери! — стонал он. — Помогите мне!

Не колеблясь, Роза поднялась и с расстояния в пять футов выстрелила раненому в лоб. Раньше эта сцена потрясла бы Натали, но сейчас она уже не удивилась своему безразличию. Мир лабораторий «Уайтстоун» был миром больших денег, насилия и смерти. Ее втянули в этот мир против воли, и сейчас она в нем освоилась.

Не говоря ни слова, но думая наверняка об одном и том же — где Луиш и не ранен ли он, — женщины снова вошли в здание и направились в ту часть коридора, которая вела к лаборатории Чжоу. Проходя мимо кабинета Санторо, Натали остановилась у закрытой двери и нажала на ручку. Удивившись, что дверь не заперта, она шагнула в комнату, и в эту секунду дверь с грохотом захлопнулась. Мощная рука Барбозы потянулась к плечу Натали и схватила ее за горло. Он был почти на целую голову выше нее, его огромный торс прижимался к спине Натали. Жесткие волосы на предплечье напоминали наждачную бумагу.

—Брось! — прохрипел он. — Брось ствол!

Задыхаясь, Натали немедленно повиновалась. Барбоза

медленно открыл дверь и, используя Натали как прикрытие, вышел в коридор.

—Брось оружие, Роза! — крикнул он. — Брось немедленно или я сломаю ей шею и убью тебя! Ты знаешь, я могу это сделать, и я это сделаю! Хорошо! Теперь ложись на пол, лицом вниз! Быстро!

Улыбка Розы напоминала оскал тигра, но она медленно выполнила приказ полицейского. В тот момент, когда женщина распласталась на полу, наружная дверь открылась, и в коридор ворвался Луиш. Его как минимум дважды ранили — в левое плечо и справа в грудь. Лицо, рубашка и брюки были в крови — его собственной и, видимо, чужой. Правая рука, сжимавшая пистолет, беспомощно висела. Натали почувствовала, как Барбоза улыбнулся.

—Ну что, предатель? — сказал он, продолжая сжимать шею Натали. — Для тебя все кончено! Бросай оружие и ложись рядом со своей подружкой, а я посмотрю, может, кто-то из наших хирургов захочет спасти твою жизнь.

— Это будет очень любезно с твоей стороны, Оскар, — ответил Луиш. — Я знаю, что твоему слову можно верить.

Рука Луиша поднялась, подобно атакующей кобре — так быстро, что Натали не успела понять, что происходит, а все уже было кончено. Оранжевое пламя вылетело из ствола пистолета Луиша, и тут же лапища Барбозы отпустила горло Натали. Она упала на одно колено, обернулась и успела увидеть, как полицейский стал заваливаться назад. Его рука прижималась к тому месту, где только что был правый глаз, и из-под пальцев медленно текла кровь. Мощное тело тяжело ударилось о стену рядом с дверью и сползло на пол.

— Я же говорил, что умею убивать, — успел произнести Луиш, прежде чем упасть без чувств.

ГЛАВА 37

Богатство и бедность; одно ведет к роскоши и лени, другое — к низости и злодеяниям, и оба — к недовольству.

Платон, «Государство», кн. IV

Некоторое время Бен сидел на земле, прислонившись спиной к «мерседесу» и допивая воду из фляги. В плече появилась пульсирующая боль, в голове стучало, все тело было словно ватным. Натали правильно сделала, что оставила его здесь, он должен был ей сам это предложить. Интересно, какой была бы реакция Элис Густафсон, узнай она о его нынешнем положении? Она сама много раз рисковала жизнью, чтобы найти тех, кто занимается подпольной торговлей органами, так что вполне возможно, что Элис не придала бы большого значения тому, что он поставил на карту свою жизнь в ту минуту, когда заехал на территорию «Уайтстоуна» в Техасе. Хотя, кто знает, может, она и оценила бы этот поступок.

Из-за того, что кто-то раскурочил машину, план, который выработали они с Луишем и Натали, развалился, еще не начав осуществляться. Конечно, возможно, что Луиш сможет подмешать снадобье Токимы в больничную еду и ему удастся одолеть охранников и профессиональных убийц, расположившихся в этой больнице. Не исключено, что и Натали вовремя доберется до больницы и сумеет отсоединить Сэнди от аппарата искусственного дыхания, найти подходящую машину и вернуться сюда, на гору, чтобы вытащить его.

Все составляющие плана по отдельности казались возможными, но вместе это было маловероятно.

Бен заставил себя встать, поборол возникшую тошноту и слабость.

Нет, не для того он здесь оказался, чтобы просто сидеть и ждать. Натали сказала, что он сможет помочь, если доберется до деревни и найдет там священника. Если он попробует сделать это, но умрет на обочине дороги, то по крайней мере, будет знать, что все-таки попытался что-то сделать. И можно рассчитывать, что его жертва не останется незамеченной.

Сделав шаг от машины, Каллахэн ощупал карман, чтобы удостовериться, на месте ли револьвер, который ему дал Луиш. Он чуть про него не забыл.

Бен сделал еще несколько шагов, расправил плечи и зашагал к дороге. Как минимум, две женщины, с которыми свела его судьба, смогли бы гордиться его мужественным поступком, — Элис Густафсон и Натали Рейес. Еще могла бы Сэнди, если когда-нибудь узнает. Было странно думать, что она лежит без сознания в больнице и ни о чем не подозревает, в то время как вокруг происходит столько событий!

Бен добрался до дороги и повернул к деревне. Шаг, другой... Голову выше, плечи развернуть... Он старался не обращать внимания на боль, волнами прокатывающуюся по телу.

«Шагай, шагай...»

Отче, прости неразумных детей,

Ты нас простишь, ну а мы — тебя...

Святая Мария, Матерь Божья...

Простим друг друга за все за это...

Молись за наш, грешных...

Послеполуденное солнце жарило вовсю, на дороге почти не было тени, чтобы укрыться от палящих лучей. Сначала Джон Прайн, потом Дева Мария, потом снова Прайн... Бен двигался вперед, строчка за строчкой повторяя стихи и молитвы.

Иногда он спотыкаясь, но ни разу не упал. Сколько он так шел, Каллахэн не знал, да это и не имело значения. Вода закончилась, и надежда найти ее где-нибудь по дороге казалась призрачной.

Обходя выбоину, Бен на секунду остановился и вдруг увидел, что деревня лежит прямо перед ним, словно почтовая открытка с видом города, уютно устроившегося в зеленой долине. От боли Бен уже почти сходил с ума, но он дошел! На потрескавшихся губах появилось подобие торжествующей улыбки. Когда Бен Каллахэн подошел к окраине деревни, ног он уже практически не чувствовал. Пока он двигался по направлению к центру Дона Анджело, за ним следили десятки любопытных глаз.

—    Agua, рог favor[50], — обратился он к пожилой женщине, используя свой скудный запас испанских слов, которые, он надеялся, были похожи на португальские. — Donde vive padre Frank... a... padre Fransisco?[51]

Воды старуха ему не дала, но показала рукой дальше по улице, где стояла небольшая часовня. А еще Бен заметил на улице несколько машин разных размеров и марок. Если кто-то и мог взять напрокат или даже реквизировать одну из них, то этим кем-то мог быть только деревенский священник.

На дороге в лесу еще присутствовала хоть какая-то тень, но на улице спрятаться от нещадно палящего солнца было некуда. Бену казалось, что он стоит у огромной печи для обжига. Он попробовал сделать еще шаг, но понял, что может упасть в любую секунду. Перед глазами потемнело, а у самого входа в часовню Каллахэн вдруг вообще перестал чувствовать ноги.

Радуйся, Мария, Благодатная! Господь...

* * *

Мало-помалу окружающая действительность начала приобретать очертания. Когда Бен очнулся, он обнаружил, что лежит на кровати на чистом белье, а окончательно проясниться сознанию помог запах свежесваренного кофе.

—Ну, — сказал мужской голос по-английски, — мой американский пациент очнулся.

—Как вы узнали? — спросил Бен.

—Вы бредили почти полчаса. Ничего понять было невозможно, но я сам из Бруклина, поэтому всегда узнаю речь американца. Фрэнк Нуньес — отец Фрэнк, если угодно, отец Франсишку. Вы выпили два стакана воды. Может, хотите еще? Или кофе?

Вместе с сознанием к Бену быстро вернулась и намять. Он сел, спустил ноги с кровати, стараясь не замечать пульсирующую боль в висках и разноцветные пятна перед глазами.

—Послушайте, святой отец. Я пришел от Натали Рейес, она сказала, что...

—А, заблудившаяся путешественница! Я помог ей устроиться на ночлег в палатке, а когда на следующее утро пришел, она уже исчезла.

—Она в больнице, — задыхаясь, сказал Бен. — Там неприятности, очень серьезные неприятности. Мне нужна ваша помощь.

—Моя помощь?

—Там находится женщина, которую привезли на самолете. Я прилетел вместе с ними. Если мы не найдем машину и не заберем эту женщину, она умрет. Не просто умрет, ее убьют! Мне нужно найти машину и попасть в больницу как можно скорее!

—С сеньоритой Рейес все в порядке?

—Не знаю, отец Франсишку. Она... послушайте, у меня нет времени на объяснение, положение критическое! Натали в опасности, и вместе с ней несколько человек из деревни. Луиш...

—Луиш Фернандеш?

—Я не знаю его фамилии, но он пытается помочь нам.

—Нам?

—Натали Рейес и... пожалуйста, поверьте мне! Там погибнут люди, может быть, много людей. Если вы можете достать машину, я вам все объясню по дороге. Возможно, вы сможете вмешаться, что-то сделать для...

Бен взглянул на кухонный стол, стоявший неподалеку, и увидел, что на нем лежат ключи от автомобилей. Отец Франсишку проследил за его взглядом.

—Моя машина не очень надежна, — сказал он.

Бен начал раздражаться.

—Ну давайте хотя бы попробуем! — воскликнул он. — Или... или возьмем другую машину в деревне. Вам же наверняка...

—Мне очень жаль.

Бен встал.

—      Ладно, если вы не можете помочь мне, я найду кого-нибудь другого, кто сможет.

—Сядьте! — приказал священник.

—Нет! Мне нужна машина!

Бен потянулся за револьвером, но карман оказался пустым.

—Ваш маленький тридцать восьмой — опасная штука, — сказал святой отец. — Ствол совсем грязный, нельзя знать наверняка, куда полетит пуля. Вот «глок» — совсем другое дело, — он достал из-под сутаны блестящий пистолет и повернул ствол в сторону Бена.—Я чищу его каждое воскресенье, сразу после мессы. Кое-где в сельве бывает неспокойно и опасно. Случаются моменты, когда даже священнику может не хватить защиты десницы Божией[52].

—Вы не священник! — крикнул Бен.

В отчаянии, не задумываясь о последствиях своего поступка, он бросился на отца Франсишку. Тот с легкостью отбросил его обратно на кровать.

—Спокойно! Я не хочу причинять вам боль, поскольку я все-таки лицо духовного звания, не такой набожный, может быть, как некоторые, но более терпим, чем многие. Просто случилось так, что я поверил: в бедности нет большого достоинства или святости. В этом я немного не согласен со Священным Писанием. Люди, которые управляют больницей, следят за тем, чтобы наша церковь ни в чем не нуждалась и чтобы я жил достойно.

—А вам нужно всего лишь поддерживать с этими людьми хорошие отношения?

—Да, а также сообщать им, когда любопытные чужаки приезжают на машинах, которые им не принадлежат, и разгуливают по деревне в новехоньких ботинках, делая вид, что изучают сельву.

—Так это вы испортили машину, да?

—Я делаю, что мне говорят.

—Значит, мы имеем вооруженного священника, ломающего машины, молящегося о людях, которых трудно назвать людьми, берущего подаяние от убийц. Да, вы тот еще фрукт, святой отец. Я начинаю гордиться тем, что я не католик.

—Хавьер Санторо не убийца. И никто из тех, кто работает с ним, тоже не преступники. Мистер Каллахэн, так называемая незаконная торговля органами ведется по всему миру. Деньги переходят из одних рук в другие, а почки и прочие органы — из одних тел в другие тела. Что здесь плохого? Один получает блага материальные, другой, скажем, блага иного рода. По-моему, нет причин считать такой обмен незаконным или аморальным.

Обескураженный этими словами, Бен смотрел на священника, пытаясь понять, действительно ли он верит в то, что говорит. Но тут он вспомнил, что не так давно и сам говорил Элис Густафсон нечто похожее.

— Скажите, святой отец, — спросил Бен, немного справившись с волнением и взяв себя в руки, — вы знаете, кто эта Натали и почему она оказалась здесь?

— Кроме того, что она искала какую-то родственницу и представлялась кем-то, кем не является на самом деле, я ничего о ней не знаю.

— Опустите пистолет, отец, я не собираюсь больше бросаться на вас... Спасибо. Позвольте задать вам еще один вопрос, а потом я расскажу все, что вы захотите узнать.

— И что это за вопрос, мистер Каллахэн?

— Отец Франсишку, вы знаете, что на самом деле происходит в этой больнице?

ГЛАВА 38

Тирания возникает не из какого иного строя, как из демократии.

Платон, «Государство», кн. VIII

Столовая походила не передвижной армейский госпиталь. Роза и Натали сдвинули кресла и стулья в сторону, а своих пленников перетащили в помещение рядом и сделали загородку из повернутых набок диванов и столов так, чтобы все были на виду. Летчиков пока оставили связанными у бассейна, а все работники больницы и оставшиеся в живых охранники находились здесь.

Луиш, хотя и был серьезно ранен, смог довести Натали до лаборатории виртуальной реальности, где она и обнаружила Хавьера Санторо и охранника с самолета. Щеголеватый врач выглядел очень плохо. Он лежал, скорчившись, в углу, перемазанный содержимым своего желудка и все еще, похоже, видел галлюцинации. Иногда у него наступало просветление, и тогда он начинал твердить Натали о том, что она совершает ужасную ошибку.

Недалеко от доктора лежал рослый молодой парень с пистолетом в руке, теперь уже совершенно бесполезным. Натали взяла у него оружие, а потом помогла переползти в коридор.

Там она передала парня Розе, а сама вернулась с креслом-каталкой за доктором. Угрюмая подруга незадачливого охотника с луком и стрелами, на которую поначалу, казалось, снадобье не подействовало, почувствовала себя плохо совершенно неожиданно. Сейчас у нее были налицо все признаки отравления. Да, Луиш и Токима хорошо знали свое дело.

Несмотря на успех, радости Натали и Роза не испытывали. Луиш, лежавший на одном из свободных диванов, был совсем плох. Натали, как смогла, обработала его раны и установила капельницу с физиологическим раствором, чтобы давление не упало выше критического уровня, но она не сомневалась, что у Луиша внутреннее кровотечение.

Сейчас главной задачей было как можно быстрее стабилизировать его состояние, привести в себя Сэнди, вытащить их отсюда и перевезти в настоящую больницу, захватив по дороге Бена. На заднем дворе Натали заметила две малолитражные двухдверные машины. Чтобы перевезти всех, требовались обе, и как можно быстрее. Уже совсем скоро должны были прибыть новые визитеры — как минимум две медсестры из Рио, один или несколько хирургов и тот неизвестный пациент, которому собирались пересадить сердце, как сказал Санторо, Сэнди.

—Луиш, — начала Натали, когда ей удалось повысить давление выше восьмидесяти, — я должна перевезти тебя в палату, где есть кардиомонитор.

Мужчина покачал головой и поправил пистолет, который наотрез отказался отдать.

— Они уже близко, — сказал он. — Нужно или уходить, или готовиться к встрече.

— Нам почти все удалось, Луиш. Мы сделаем это, но при условии, что ты будешь с нами и снова поможешь спастись, если мы опять во что-нибудь вляпаемся. Ты мой герой, а я так закрутилась, что даже не поблагодарила тебя!

Она обернулась к Розе, показав на свои губы, а потом на Луиша. Женщина улыбнулась и кивнула в знак согласия.

— Спасибо тебе, Луиш, — шепнула Натали, целуя его сначала в щеку, а потом в губы. — Спасибо, что ты спас мне жизнь.

Луиш слабо улыбнулся.

— Ничего особенного, — ответил он. — Просто в ситуациях вроде этой часто бывает всего один шанс. Я должен был использовать его.

— Выстрел, которым ты прикончил Барбозу, оказался просто снайперским. Ты ведь даже не целился. Я почувствовала, как пуля пролетела рядом с моей головой

— Да, выстрел удачный, — согласился Луиш. — Если бы я попал в тебя, то просто еще раз нажал бы на курок! — он подмигнул Натали.

Оставив Розу охранять пленников, Натали пошла приводит в себя Сэнди. Капельница со снотворным давно кончилась, и женщина постепенно приходила в сознание.

— Сэнди, просыпайся, — тихо, но настойчиво повторяла Натали, похлопывая ее по лбу и щекам. — Просыпайся, Сэнди. Сожми мою руку! Хорошо, молодец! Сэнди, меня зовут Натали, я студентка медицинского колледжа из Бостона, я здесь, чтобы помочь тебе. Все хорошо. Сожми мне руку, если понимаешь!

Через несколько минут Сэнди пришла в себя настолько, что можно было удалить дыхательную трубку. Она еще плохо ориентировалась, говорила слабо и хриплым голосом, вспоминала своего сына и еще кого-то по имени Руди, но прогресс был налицо. Вскоре ее удалось перенести на каталку.

Натали повезла женщину в столовую. Внешне в состоянии пленников особых изменений не произошло. Большинство все еще боролись с приступами тошноты и галлюцинациями. Один из них, плотный мужчина в хирургической одежде, которого считали анестезиологом или ассистентом хирурга, лежал без движения и, как выяснилось при более тщательном осмотре, без дыхания. Не имея сил и возможности убрать куда-нибудь тело, Натали на долю секунду испытала жалость к человеку.

Она подошла к Санторо и опустилась около него на одно колено. Лицо у доктора было бледного землисто-зеленого цвета.

— Санторо, мне нужна машина или фургон. Что у вас есть?

— У меня ничего для вас нет. Вы совершаете ошибку, ужасную ошибку.

Не желая тратить время на споры, Натали ткнула стволом тяжелого револьвера Варгаша в пах хирурга.

— Вы, наверное, уже забыли меня, — сказала она по- английски, — но, надеюсь, вспомните. Два месяца назад вы и доктор Чжоу украли у меня легкое. Вы причинили мне боль, вы сломали мне жизнь, и я не задумываясь сделаю с вами то же самое. — Чтобы продемонстрировать свою решимость, Натали еще сильнее надавила на револьвер. — Считаю до пяти. Если вы не скажете, где ключи от машин, двух автомобилей или фургона, я нажму на курок и разнесу на куски все, что у вас между ног. И знаете что? Я сделаю это с удовольствием. Может быть, вы станете первым, кому заменят половые органы трансплантатом.

— Нет, подождите! Помогите, мне плохо! Я...

— Пять... четыре... три... два...

— Подождите! В столе, в моем столе! Ключи от фургона в верхнем ящике моего стола!

— От фургона? Где он? Я видела только две маленькие...

— Он с другой стороны здания, внизу на дороге. Помогите мне, меня сейчас опять вырвет!

He обращая больше внимания на вопли Санторо, Натали поспешила в кабинет, нашла ключи и вернулась в комнату, где лежал Луиш. Давление у него продолжало падать, он был очень бледен. Натали знала, что раны причиняют ему сильнейшую боль — иначе и быть не могло, но Луиш всем своим видом старался не показывать этого.

— Луиш, мы готовы. Я достала ключи от фургона Санторо. Там хватит места для всех.

— Не думаю, — ответил он. — Оставь нас с Розой. У нас есть друзья в деревне. Мы сможем о себе позаботиться.

— Это исключено. Тебе срочно нужно в больницу, и Бену тоже.

Луиш промолчал. Вместо ответа он приложил к губам палец и показал в окно, в сторону аэродрома.

— Вертолет, — сказал он. — Только что сел.

— Я ничего не слышала.

— Он, наверное, садился против ветра.

Натали позвала Розу.

— Роза, — зашептала она, — Луиш говорит, что подлетел вертолет. Ты что-нибудь слышала?

— Нет, — ответила Роза, — но поверь, если он говорит, значит так оно и есть.

— Может, нам удастся заставить пилота забрать Луиша и Бена в Рио?

— Я пойду посмотрю, — сказала Роза, меняя магазин в автомате. — Я пройду за бассейном, а потом — в лес.

— Будь осторожна!

Роза осторожно открыла дверь, ведущую во двор, к бассейну. Но она не сделала и пары шагов, как раздалась автоматная очередь, буквально изрешетившая ее тело и отбросившая его назад, в столовую.

Натали успела лишь вскочить, как тут же в комнату ворвались два смуглых человека в камуфляжной форме и традиционных арабских головных накидках, а вслед за ними еще двое. В считаные секунды, двигаясь исключительно ловко и быстро, они заняли позиции по углам комнаты, держа оружие наготове. Один из них направил дуло в сторону Натали и крикнул что-то по-арабски. Натали разжала ладонь, револьвер упал на пол, потом подняла руки.

Солдаты оглядели комнату, выискивая, откуда может исходить угроза, и не обращая внимания на окровавленное тело Розы. После этого один из них вышел на улицу и через полминуты вернулся, сопровождая смуглолицего человека с таким же головным убором, но в элегантном европейском костюме.

Не это ли был пациент, ожидавший сердце Сэнди?

Натали чувствовала себя так же плохо, как и отравившиеся снадобьем Токимы. Она, Бен, Роза и Луиш решились на невозможное, и всего несколько минут назад казалось, что им это удалось. Теперь Роза была мертва, Бен остался один в сельве, Луиш тяжело ранен, а она сама беспомощно стояла, глядя в лица профессиональным убийцам.

Они попытались и проиграли.

— Послушайте, — крикнула она, когда в комнату вошел последний гость, — пожалуйста, выслушайте меня! Вы знаете, что здесь происходит? — Мужчина в элегантном костюме безразлично смотрел на нее. — Вы говорите по-английски? — продолжала Натали. — По-португальски? Мне нужен кто-нибудь, кто говорит по-английски или по-португальски!

— Тогда вам повезло, мисс Рейес. Я свободно владею обоими языками!

С этими словами в комнату вошел ее учитель и наставник Дуг Беренджер.

ГЛАВА 39

Из людей первый, кто только войдет в силу, первым же и поступает несправедливо, насколько он способен.

Платон, «Государство», кн. II

Когда Натали увидела Беренджера, все недостающие кусочки драматической мозаики ее жизни встали на место. Охватившая ее ненависть была сильнее любого чувства, которое она когда-либо испытывала. Она медленно опустила руки и смотрела, как Дуг равнодушно оглядывает кровавую сцену. Потом он повернулся к ней.

— Наш друг в деревне, отец Франсишку, передал по радио сержанту Барбозе, что в Дом Анджело пожаловала симпатичная туристка в новых ботинках. Когда я услышал от Барбозы описание женщины, у меня появилось странное чувство, что это могли быть только вы. Вообще-то вы достойны похвалы. Вы так много сделали.

— Вы преступник, Дуг, — сказала Натали, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на него и не выцарапать глаза прежде, чем арабские солдаты срежут ее очередью. — Вы мерз'кий убийца.

Мозг Натали напряженно работал. Их связывали годы совместной деятельности и дружбы. Ей казалось, что она знает этого человека. Сейчас она пыталась сопоставить все факты, с его ролью во всех этих событиях. Было мало шансов остаться в живых, подумала Натали, и тут же поправила себя: шансов не было вовсе. Но требовалось хотя бы попытаться что-то сделать. Нужно было как-то использовать высокомерие Дуга, его любовь к власти и непомерный эгоизм, как-то смутить, вывести из себя, поднять на смех... и вынудить сделать ошибку. Умирать, сложа руки, Натали не собиралась.

— Вы знаете, даже Джордж Вашингтон убивал не просто так, — заговорил Дуг. — Были причины и у Эйзенхауэра, и у Трумэна, и у Моисея, и у Нельсона Манделы, и у Симона Боливара. И Линкольн отдавал приказы убить сотни и даже тысячи людей во имя того, что считал правым делом.

— Оставьте свои жалкие оправдания! Вы просто аморальное чудовище.

Глаза хирурга вспыхнули, и Натали поняла, что ее слова достигли цели. «Не в последний раз, надеюсь», — подумала она.

Беренджер повернулся к Санторо.

—Хавьер, где Оскар? — спросил он.

—Мой желудок... Мне плохо... так плохо!..

Доктор снова закашлялся, и вместе со слюной у него изо рта полетели брызги желчи.

—Черт возьми, Хавьер, где он?

—Он мертв, — безразличным тоном ответила Натали. — Я его застрелила. Выстрелила прямо сюда, — она показала пальцем на глаз. — Он был свиньей и убийцей, таким же, как и вы.

—А вы, моя дорогая, всего лишь назойливое, думающее о себе насекомое, достойное названия комара и ни в коем случае не заслуживающее статуса Хранителя.

—Не заслуживающее чего?

—Чем ты отравила этих людей?

—Не знаю. Маленький волшебник, которого я встретила в лесу, приготовил какую-то смесь, — она оглядела комнату. — Надо было ему меня послушать! Говорила же, чтобы он сделал ее посильнее!..

Беренджер пересек комнату и подошел к седовласой женщине, которая корчилась от боли, держась за живот, и стонала. С плохо скрытым отвращением Дуг посмотрел на лежавшее рядом тело ее напарника и осторожно обошел его.

—Дороти, — сказал он без тени сочувствия в голосе, — вы можете работать?

—Я... я не могу встать... меня все время тошнит, — хрипло ответила она. — Желудок словно разрывается пополам. Что-то подмешали в еду за обедом... я уверена. У меня даже галлюцинации были. Бедного Тони тоже все время рвало... Как он?

—Не слишком хорошо. Дороти, вы мне нужны. Я рассчитывал, что вы сможете заняться анестезией в обоих случаях. Это та женщина?

Увидев, как Беренджер показывает на нее, Сэнди снова начала истерически кричать.

—Нет, пожалуйста, не надо! У меня маленький сын... Пожалуйста, не трогайте меня!..

— Как мило, Дуг, — произнесла Натали. — У нее маленький сын. Вы гордитесь собой?

Беренджер что-то быстро прошептал человеку в элегантном костюме. Тот кивнул, подозвал двух солдат и отдал короткий приказ. Те ухватились за каталку, на которой лежала кричавшая Сэнди, быстро вывезли ее в коридор, а потом двинулись в дальнюю операционную. Через несколько секунд крики прекратились.

Анестезиолог с помощью Беренджера поднялась на ноги. Не увидеть тела Тони она не могла.

— О господи! — воскликнула она. — Бедный!..

— Послушайте, Дороти, — заговорил Беренджер, — мы позаботимся о семье Тони, хорошо позаботимся. Вы должны собраться. Принц прибудет с минуты на минуту. У него снова случился приступ. Мы должны действовать быстро, и нам нужна ваша помощь. Когда все будет сделано, когда вы поможете вернуть к жизни одного из самых просвещенных и могущественных правителей в мире, вам никогда в жизни больше не придется работать, если вы этого сами не захотите. До конца дней вы сможете жить в роскоши... Вы можете сделать, что я говорю?

— Я... Я постараюсь.

Натали смотрела, как женщина неуверенной походкой, держась за живот, направилась к двери. Она постоянно трясла головой, словно пытаясь освободиться от галлюцинаций. Краем глаза Натали заметила, что Луиш, бледный, как простыня, немного повернулся и приподнимается на локте. Она предупреждающее покачала головой, но он или не заметил, или, скорее всего, не внял предупреждению.

— Так, значит, — начала Натали, пытаясь отвлечь внимание своего наставника, — и доклад, который я должна была прочитать, и международная конференция по трансплантологии, — все было рассчитано так, чтобы я оказалась в Бразилии?

—         Если бы здесь не проходила конференция, я сумел бы, скромно признаюсь, найти другой способ. Понимаете, это вовсе не было случайностью или внезапно возникшей страстью к длинноногой звезде беговой дорожки, когда я нашел вас в Гарварде. Это...

—Дайте-ка я сама догадаюсь. Причина в результате анализа крови, сделанного в лаборатории «Уайтстоун». Пробирка с зеленой пробкой, если быть точной!

Беренджер не смог скрыть удивления.

—Кажется, когда мы закончим тут все процедуры, нам с вами надо будет немного поговорить о том, кто и что знает об этих пробирках с зеленой пробкой.

—Я знаю, что вы — убийца, безжалостный убийца!

—Можете думать, что угодно, — отрезал Беренджер. — Я и такие, как я, предпочитаем называть себя врачами, призванными исправлять серьезные ошибки в системе.

—Какой цинизм!

—У вас была совместимость тканей двенадцать из двенадцати с человеком, которому, мы знали, потребуется пересадка легкого. Этот человек произведет переворот в мировой медицине. Двенадцать из двенадцати, Натали! Это означает, что иммуносупрессивная терапия будет минимальной. Он нужен человечеству, а без твоего легкого мог умереть.

—И вы пригласили меня на ланч и сделали вид, что действительно заинтересовались мною.

—Нам нужно было держать вас на коротком поводке. Позволю спросить, кому нужнее это ваше легкое — вам или ему?

—Не вам было решать, Дуг!

—В самом деле? Знаете, до самого последнего момента я пытался отстоять тебя. Имелся другой кандидат в доноры, ремесленник, у него была совместимость с нашим человеком одиннадцать из двенадцати. Но после того, как вы так нагло повели себя с доктором Ренфро, пытаясь буквально вонзить ему нож в спину, после того, как вас отстранили от учебы, стало понятно, что ваш статус упал гораздо ниже, чем это позволительно Хранителю.

—Хранителю? Хранителю чего?.. О чем вы, черт возьми, говорите?

— Я и не предполагал, что вы поймете.

— Что еще за Хранители? Постойте, вы что, имеете в виду, тёх Хранителей, о которых писал Платон? Правители-философы?.. Вы что, на самом деле думаете... Нет, не может быть!.. Хотя... может! Вы считаете себя правителем-философом! — Натали поняла, что, стремясь вывести Дуга из равновесия, она только что получила карт-бланш. — И сколько вас таких, Дуг? Сколько правителей-философов-убийц? У вас что, тайное общество? Клуб Платона?

Выражение лица Беренджера говорило о том, что он готов взорваться.

— Я бы на вашем месте не смеялся, — сказал он. — Хранители государства — это самые великие, самые талантливые и образованные люди на земле. Принимая решения о пересадке органов, мы сделаем человеку гораздо больше добра, чем вы можете себе представить!

— Хранители государства! Кто бы мог подумать? А у вас есть гимн, Дуг? Пароль? Магическое кольцо? А как насчет тайного рукопожатия или регалий за заслуги?

— Хватит!

Беренджер быстро шагнул вперед и сильно ударил Натали по лицу. Она упала на колено. От удара у нее на глазах выступили слезы, а из уголка рта засочилась кровь.

— Очень смело, Дуг, — сказала она, поднимаясь. — Надеюсь, вы сломали себе руку.

— Не надейтесь!

— Жаль. А скажите, чем эта несчастная женщина там, в операционной, провинилась, что вы, Хранители, решили принести ее в жертву?

— Вы все равно не поймете.

— А вы попробуйте объяснить!

— Она из ремесленников — первой, низшей социальной группы. Что значит ее жизнь по сравнению с жизнью того великого человека, которого ей предстоит спасти! Все очень просто, даже не о чем спорить. Пересадка органов требуется только тем, кто может наилучшим образом послужить человечеству.

—Вы забыли упомянуть о тех, кто способен расплатиться миллионами за донорский орган!

—Нет! У многих Хранителей, которых мы спасли, нет таких денег!

—Какая благотворительность! А я еще удивлялась и гордилась, когда вы поставили на место Тоню. Помните случай с тем пациентом, который никак не мог бросить курить?

—Если бы вы не стояли рядом, я бы расцеловал Тоню: она была абсолютно права. Я готов был убить этого идиота Калвера за такое отношение к сердцу! Я убил бы его прямо на койке, разрезал ему грудь скальпелем, достал драгоценное сердце, которое система заставила меня пересадить ему, и отдал другому, который заслуживает его и берег бы!

Краем глаза Натали видела, что Луиш уже готов выхватить пистолет. Его лицо еще сильнее побледнело, а глаза были почти безжизненны.

—Слушайте, великий Дуг, — сказала Натали, — а почему же меня не убили и не закопали прямо здесь? Нет, постойте, не отвечайте, правитель-философ! Я знаю. Я жива только потому, что, если произойдет что-нибудь непредвиденное, например, легкое начнет отторгаться или перестанет функционировать, у вас в запасе будет другое! Прямо живой инкубатор!

—Сколько продлится действие этого яда? — спросил Беренджер.

—Я могла бы послать вас к черту, но у меня еще теплится надежда, что меня снова повысят до звания Хранителя, поэтому я не буду говорить ничего такого, что может этому помешать.

Натали заметила, что уголки глаз Беренджера начинают подергиваться. Еще один пропущенный удар! Повернувшись к ней спиной, Дуг велел Санторо встать.

—Хватит лежать, Хавьер. Ты нужен мне в операционной.

Санторо попытался подняться, поскользнулся на собственной рвоте, снова упал, одновременно застонав и захихикав. В этот момент совсем рядом с больницей прогрохотал вертолет, вероятно, направляясь к посадочной полосе. Одного из солдат тут же отправили встречать вновь прибывших.

— Черт бы тебя побрал, Санторо! — заорал Беренджер. — Вставай, иди в душ, одевайся и будь готов ассистировать мне!

Беренджер схватил Санторо за ворот рубашки и рывком поставил на ноги. Но в душ тот так и не попал. Луиш поднял пистолет и раньше, чем солдаты смогли среагировать, выстрелил. Пуля угадила Санторо прямо в грудь и отбросила на кресло. Вторая пуля, предназначавшаяся Бе- ренджеру, разбила окно.

— Нет! — закричала Натали, когда два солдата повели стволами и в секунду изрешетили Луиша пулями, от чего его тело несколько раз дернулось на каталке.

Она еле сдержалась, чтобы не броситься к Луишу, но поняла, что ему уже ничем не поможешь, да и испытывать выдержку солдат-арабов не было смысла. Натали отвернулась к стене, сказав себе, что ее герой обрел наконец мир и покой, а ее саму очень скоро ждет то же самое.

Беренджер был вне себя. Он подскочил к подруге Винсента, которая все еще видела галлюцинации, качала головой и дрыгала ногами.

— Ты кто такая? Что ты тут делаешь?

Конни подняла на него глаза и зашлась в истерике. Потом ее вырвало прямо на ботинки Беренджера. Тот брезгливо вытер их о брюки женщины, а затем повернулся к двери. Со двора трое солдат везли каталку, на которой лежал молодой смуглый мужчина с кислородной маской на лице и подсоединенным портативным монитором. Он дышал с трудом. Рядом с каталкой шел врач-араб в белом халате, за ним молодой худощавый африканец толкал небольшой стеклянный ящик на колесах, наполненный контейнерами с кровью.

—    Ты, Рэнделл, будешь работать в операционной, как обычно, — бросил Беренджер молодому человеку. — Насос в том же положении, как ты его оставил, все остальное найдешь сам. Готовься побыстрее.

Он похлопал юношу по плечу, подошел к лежащему на каталке принцу, прослушал его сердце и легкие.

—    Мне это не нравится, — сказал он по-английски вра- чу-арабу. — Очень не нравится. Где Хандури и сестры?

—    Мы их видели, они едут на двух машинах, милях в пяти от сюда. По такой дороге это займет полчаса, не больше.

—    Нужно было посадить их на самолет и везти прямо сюда!

—    Вы слышали, что сказал пилот в Рио: закрылки[53] неисправны, и лететь опасно.

—    Господи! Когда принц начал терять сознание?

—    В аэропорту, когда мы переносили его в вертолет.

—    Ладно, мы справимся. Вы сможете ассистировать мне в операционной?

—    Я не могу оставить принца, особенно когда он в таком состоянии.

—    Хорошо, везите его в реанимационную палату и сделайте все, что нужно, чтобы стабилизировать состояние, пока не прибыл Хандури. Стойте, как зовут того человека, в костюме?

—    Аль-Тани.

—    Спрошу его, сможет ли он быть ассистентом.

—    Не думаю, что от него будет толк, — ответил араб. — Он ведь...

—    Мне нужен помощник, черт бы вас побрал! Мне нужна еще одна пара рук, даже если это руки того, кто ничего не соображает... Подождите! Ладно, просто следите за состоянием принца. Я начну изымать сердце прямо сейчас, чтобы быть готовым, когда приедут Хандури и сестры.

— Но кто же будет вам ассистировать?

Беренджер хищно улыбнулся.

— Она! — сказал он, указывая на Натали.

ГЛАВА 40

Враг должен... воздать своему врагу как надлежит, то есть каким-нибудь злом.

Платон, «Государство», кн. I

— Вы с ума сошли! — закричала Натали. — Я лучше умру, чем войду с вами в операционную!

Беренджер, всегда владеющий собой, сейчас пребывал в бешенстве из-за внезапного ухудшения состояния пациента, гибели Санторо и постоянных язвительных замечаний Натали. Она видела, как уголки его глаз подергиваются все сильнее.

— Вообще-то Натали, — сказал он, стиснув зубы, — умирать будете не вы. По крайней мере, не сейчас. — Он наклонился и подобрал оружие Варгаша. — Это будут они. — Беренджер махнул стволом в сторону поваров и обслуживающего персонала. — Если вы через две минуты не переоденетесь в хирургический костюм, я начну с этого края и буду убивать по одному человеку каждую минуту, пока вы не будете готовы.

— Но...

— И еще. Если вы откажетесь мне помогать, мне придется использовать Дороти, анестезиолога. Но перед этим я велю ей привязать пациентку-донора к столу и разбудить ее. А потом мы займемся изъятием сердца.

— Господи, Дуг, да кто же вы?

— Сейчас я человек, которому нужно быстро сделать свое дело. Так вы со мной?

Он навел ствол на одну из работниц, симпатичную индейскую девушку не старше шестнадцати.

— Правитель-философ, — пробормотала Натали, направляясь в сторону операционной.

Беренджер шел следом за ней.

—Одежда вон в том ящике, — сказал он. — Мы можем переодеться во второй реанимационной палате. Я не стану подглядывать.

—Можете подглядывать, сколько угодно.

—Мой второй хирург и сестры должны появиться с минуты на минуту. Когда все будут на месте, вы сможете вернуться к остальным, сознавая, что спасли многим из них жизнь!

Надев маску и шапочку, Дуг провел Натали в маленькую комнату между двумя операционными и кивнул на раковину из нержавейки. Пока доктор Рейес мылась и протирала руки антисептиком, она отчаянно пыталась найти способ убить Дуга. Варгаш и, видимо, Луиш убивали по необходимости, по работе, но эта тварь и остальные фанатики-хранители убивали избирательно. Окажись сейчас в руке Натали револьвер, она не задумываясь направила бы его в голову своего бывшего учителя и нажала бы курок.

—...А в основе нашего сообщества Хранителей, — продолжал говорить Дуг, — лежит концепция Платона о формах, его определение, что совершенство есть врожденное качество Хранителей. Эту концепцию он использовал для того, чтобы вывести заключение о бессмертии души у подобных нам, иначе как бы тогда знание того, что есть совершенство, появлялось с момента рождения?

—Я давно учила философию в Гарварде, — ответила Натали, — но по-моему, вы все истолковали неправильно. Единственное, в чем Хранители достигли совершенства, так это в том, что они абсолютно аморальны.

В зеркале Натали увидела, как лицо Беренджера застыло.

«Бей его, — сказала себе Натали. — Бей, не переставая!»

— А мне так не кажется, — возразил Дуг, — наша организация процветает и приносит благо миллионам людей на земле, практически ничего не требуя взамен. Они даже не догадываются, что благодаря нам могут слушать прекрасную музыку или любоваться замечательными пейзажами. Они не узнают, что спасительное лекарство принимают только потому, что мы сумели пересадить его создателю нужный орган. Так что сами видите, дорогая Натали, что Хранители — это воплощение совершенства... А теперь мы займемся сердцем — возьмем его со своего места и переложим туда, где оно должно находиться и где принесет максимальную пользу.

— А почему бы не пересадить ваше сердце?

В эту секунду дверь распахнулась и в комнату вошел Рэнделл, техник-ассистент.

— Установка готова!

— Доктор Хандури и сестры еще не появились?

— Нет. Доктор Ар-Рабиа велел передать вам, что состояние принца ухудшается.

— Черт возьми! Пошлите вертолет навстречу Хандури и сестрам, а сами готовьтесь. Если будет нужно, подключим принца к аппарату прямо сейчас. Я начинаю работать в соседней операционной. Натали, идемте!

Беренджер вошел в операционную, где анестезиолог уже усыпила пациентку. Сэнди выглядела так спокойно и безмятежно, что Натали горько усмехнулась про себя: ей хотя бы не будет больно.

Она вспомнила, как перед операцией на порванном ахилловом сухожилии в шутку спросила анестезиолога, понимая, что шуткой это можно было назвать с большой натяжкой.

— А как я узнаю, что не проснулась после операции?

Анестезиолог слегка улыбнулся, похлопал ее по руке и

сделал первый укол. Сейчас же, зная, что ждет Сэнди, Натали была готова расплакаться от собственного бессилия.

— Дороти, у вас все готово? — спросил Беренджер. — Мы начинаем.

— Все готово.

— Запас льда есть? Возможно между изъятием и пересадкой будет задержка.

— Лед есть.

Натали снова посмотрела на Беренджера. Он выглядел уставшим, но этот человек двадцать лет стоял у операционного стола и успешно справлялся с десятками сложнейших случаев.

Хирургической сестры не было, поэтому анестезиолог сама придвинула к столу два больших подноса с инструментами и поставила так, чтобы и хирург, и ассистентка могли брать их.

Дуг Беренджер являлся не только одним из самых опытных хирургов, которых знала Натали; он был еще и одним из самых быстрых. Он сам, без помощи, начал обрабатывать операционное поле тампонами с красновато- коричневым бетадином.

—Позвольте последний раз предупредить вас, Натали. Если вы сделаете хоть одно неверное движение, я велю Дороти отключить анестезию. Я ясно выражаюсь?

—Ясно.

—Тогда просто молчите и выполняйте то, что я говорю. Подготовьте тампоны и зажимы. Дороти, я начинаю.

И тут Натали заметила три скальпеля, лежавших на дальнем краю подноса. Дотянуться до них незаметно не имелось никакой возможности, но безвыходная ситуация требует отчаянных шагов, а Натали знала, что у нее, как и у Сэнди, другого шанса не будет.

Не произнеся больше ни слова, Беренджер взял с подноса скальпель. Натали почувствовала что ее начинает тошнить.

В эту минуту дверь операционной открылась, и на пороге показался доктор Ар-Рабиа.

—Давление у принца упало до нуля, — с отчаянием в голосе сказал араб. Я не могу ничего сделать.

Нескольких секунд, на которые Беренджер отвлекся, оказалось достаточно. Натали протянула руку к двум оставшимся на подносе скальпелям, взяла один из них и зажала в руке. Потом она бросила взгляд в сторону Дороти и убедилась, что внимание анестезиолога также направлено на доктора Ар-Рабиа.

Теперь задача представлялась простой и ясной — найти возможность подойти поближе к Беренджеру, а потом отомстить ему за Розу, за Луиша, за Бена и за себя, а также за всех жертв Хранителей. Нужно просто забыть о страхе.

Беренджер находился на грани срыва, словно жонглер с шарами, который только что установил личный рекорд и которому вдруг подбросили еще один шар.

Но этот Хранитель был сильным.

— Хорошо, доктор, — сказал он, везите принца в операционную, я подключу его к аппарату. Дороти, поставьте здесь газ на минимум и идите со мной! Натали, вы тоже, — у нас есть работа.

Беренджер сделал шаг к двери, потом еще один. Натали, обойдя стол, оказалась у него за спиной.

«Часто бывает только один шанс».

Слова Луиша звучали в ее голове. Натали крепче сжала скальпель.

-Дуг!

Беренджер удивленно оглянулся.

«Забыть о страхе!»

Со всей силы, на которую только была способна, Натали взмахнула скальпелем и полоснула им по горлу Беренджера. Кровь фонтаном ударила из артерии, забрызгав женщину, и полилась на пол.

Не в силах произнести ни звука, тщетно пытаясь дотянуться рукой до гортани, один из главных Хранителей государства, пошатнулся и упал, обливаясь кровью. Последние секунды своей жизни он широко раскрытыми глазами смотрел на Натали, не веря в произошедшее.

— Скорее, доктор Беренджер! — крикнул из-за двери соседней операционной Ар-Рабиа. — У принца остановилось сердце! Идите скорее!

Натали поспешила на помощь, но она понимала, что без пересадки у пациента нет шансов.

—         Аллах всемилостивый, — шептал Ар-Рабиа, — Аллах милосердный, помоги нам!

Натали начала необходимые реанимационные действия, но бесстрастный монитор продолжал чертить прямую линию. У нее не было достаточно опыта и знаний, чтобы подключить принца к аппарату, и техник мало чем мог здесь помочь. Ар-Рабиа, очевидно, знающий специалист, даже попытался применить дефибриллятор[54], хотя и знал, что проблема заключается не в слишком частых сокращениях, а наоборот, в их полной остановке. Но и это тоже не помогло. Линия на мониторе оставалась безнадежно прямой.

Аль-Тани с суровым выражением на лице, прищурив глаза и скрестив на груди руки, стоял в коридоре, всего в нескольких футах от залитого кровью тела Беренджера. Он понимал, что Аллах уже принял душу принца.

Натали ждала, когда Ар-Рабиа даст команду прекратить попытки, но врач, похоже, еще на что-то надеялся. Внезапно рядом с Аль-Тани появился один из пилотов вертолета и заговорил, сначала по-португальски, потом, немногим лучше, по-английски.

—Господин! Две машины на дороге. Стоят. Люди лицом на земле. Мужчины и женщины с оружием вокруг.

«Бен!» — поняла Натали.

Бесстрастный наблюдатель вздохнул, отдал короткий приказ по-арабски, повернулся и вышел.

Реанимационные мероприятия были остановлены.

Ар-Рабиа печально взглянул на Натали и покачал головой.

—Аллах позаботится о нем, — сказал он. — Принц был очень добрым человеком и стал бы великим правителем своего народа...

—Мне очень жаль, — ответила Натали. — Вы сделали все, что могли. Просто его нельзя было вылечить.

—Может, когда-нибудь у нас будет такое лекарство...

—        Может быть, — повторила она.

— Ваше имя Натали?

— Да, Натали Рейес.

— Мадам Рейес, теперь это не имеет значения, но я хочу, чтобы вы знали: нам сказали, что у донора констан- тировали смерть мозга. До прибытия сюда мы так и думали. Но доктор Беренджер... в общем, все получилось не так...

— Я признательна вам за то, что вы сказали. Доктор Беренджер и его организация... Они очень эгоистичны... Они не желали прислушиваться к мнению людей, которых считали ниже себя.

Натали вернулась в операционную, где лежала под наркозом Сэнди, подключенная к аппарату искусственного дыхания.

Доктор Рейес вспомнила приемный покой больницы Метрополитен за несколько часов до того, как началась вся эта история с ее отстранением от учебы. Около нее тогда стояла медсестра, Беверли Ричардсон, а перед ней был мальчишка, Даррен Джонс. Последним, кому она оказывала медицинскую помощь в операционной... до сегодняшнего дня.

Натали невольно улыбнулась.

ГЛАВА 41

Ты не хочешь себя утруждать и украдкой пропускаешь целый — немалый — раздел нашей беседы.

Платон, «Государство», кн. V

Оставив анестезиолога приводить Сэнди в чувство, Натали поспешила в столовую. Господин Аль-Тани был все еще там, но все солдаты, кроме одного, ушли.

— Я могу войти? — с беспокойством спросила она у доктора Ар-Рабиа. — Там мой друг, я хочу посмотреть, не ранен ли он.

—Это тот, кто задержал прибытие хирурга и медсестер?

—Думаю, что да.

Ар-Рабиа разочарованно покачал головой и молча переглянулся с Аль-Тани, который явно понял вопрос Натали.

—Да-да, идите, — сказал он. — С ними ничего не случилось.

Не успела Натали выйти, как в комнату ввели Бена и отца Франсишку, а за ними — еще одного человека, второго хирурга, которого так ждал Беренджер.

Аль-Тани отдал короткий приказ, и солдаты опустили оружие. После второго распоряжения они вышли.

—Где Беренджер? — спросил хирург.

Ар-Рабиа пожал плечами.

—В коридоре, — сказал он, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

Натали бросилась к Бену и так крепко обняла его, что тот даже слегка поморщился.

—Неплохое место у вас тут, — сказал он, жестом обводя помещения. Его взгляд остановился на теле Луиша, изрешеченном пулями. — О господи! — только и смог сказать Бен.

—Он до конца держался как герой, — вздохнула Натали. — Перед тем, как погибнуть, сделал все, чтобы разрушить это осиное гнездо.

—Может, теперь его сестра упокоится с миром...

—Я не могла поверить, когда пилот сказал, что кто-то остановил машины с хирургом и сестрами и заставил всех лечь на землю. Но я знала, что это мог быть только ты. После того как Беренджер сказал мне, что отец Франсишку тоже работает на них, мне стало совсем плохо: ведь я послала тебя к нему за помощью! Что случилось?

—Хотите верьте, хотите — нет, — вступил в разговор священник, — но пока мистер Каллахэн не убедил меня, я понятия не имел о том, что всех доноров, которых привозили в больницу, просто похищали! Он мне рассказал про эту профессоршу из Чикаго, про парня с фермы в Айдахо... Я все понял!

— Нат, отец Франсишку очень быстро все смекнул. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы собрать с десяток самых крепких мужчин и женщин. Мы вышли на дорогу буквально перед машинами. Вон тот человек — хирург. Он пытался строить из себя большого босса, говорил, как важно им попасть в больницу, но через десять секунд все они уже лежали на земле. Ну а потом из леса появились солдаты, и мы... в общем, нас тоже уложили на землю.

Натали повернулась к Ар-Рабиа.

— Что будет с нами и со всеми этими людьми?

Прежде чем ответить, врач посмотрел на Аль-Тани и

получил подтверждающий кивок.

— Вы можете ошибочно полагать, будто нам свойственна бессмысленная жестокость. Вовсе нет! — сказал Ар- Рабиа. — Господин Аль-Тани печален и зол, но не на вас. Тело принца на вертолете отвезут в аэропорт, а когда мы вернемся на родину, его похоронят, с почестями, соответствующими его высокому положению.

Все замерли в молчании, когда солдаты выкатывали тело принца во двор. Следом вышли Ар-Рабиа и Аль-Тани.

Натали обернулась к отцу Франсишку.

— Когда экипаж самолета будет в состоянии, мы все вернемся в Рио и доставим Сэнди в больницу. Потом я свяжусь с американским посольством и постараюсь организовать встречу с детективом из военной полиции, с которым я виделась в Ботафого. Мне показалось, что он болеет за свое дело. Кроме того, его не любил Родригу Варгаш, а это уже само по себе хорошая рекомендация. Имя этого детектива Перейра.

— Я разузнаю через друзей, можно ли ему доверять.

— Спасибо, отец Франсишку. Сегодня вы показали себя как достойный служитель Господа.

Священник пожал Натали руку.

— Вы знаете, — сказал он, — этот человек, — он показал на Бена, — умеет складно говорить. Он способен убедить кого угодно в чем угодно. Знаете, что я думаю, мистер Каллахэн? Из вас получился бы отличный юрист, а может быть, даже и священник!

— Это исключено, святой отец, — ответил Бен, обнимая Натали. — Все следующие недели я буду очень занят. Начну писать свой первый детективный роман.

ЭПИЛОГ

Душа наша бессмертна и никогда не погибнет.

Платон, Государство», кн. X

— Теперь я понимаю, почему ты так любишь осень в Новой Англии, — сказал Бен. — Я очень рад снова оказаться здесь.

Натали сжала его ладонь и улыбнулась. Прошло четыре недели с тех пор, как они вернулись из Бразилии, и Бен уже во второй раз навещал Натали. Их отношения, начавшиеся так драматично, становились все более крепкими, хотя никто не пытался торопить развитие событий.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — начала Натали, когда они проходили по набережной, где всего несколько месяцев назад она с друзьями наблюдала за шествием, посвященным Четвертому июля[55]. — Только сначала объясни мне, как там все произошло в Техасе?

— Какая-то странная поездка, — ответил Бен. — Полицейские знали, кто я такой, и не выставили счет за буксировку и хранение машины. Потом, когда я выехал из города, то сам не понял, как попал на шоссе Джона Хаммана, чтобы взглянуть в последний раз на то место. На воротах висела цепь с замком, а «оазис» выглядел совершенно необитаемым. Я еще немного походил вокруг, посмотрел...

— Наверное, зрелище было впечатляющим?

— Еще бы! Я стоял и думал о том, сколько? Сколько там было исследовано образцов. Наверное, миллионы. Сколько было выявлено случаев абсолютной совместимости? И сколько человек в результате этого погибло?

— Бен, ты помог положить этому конец!

— Надеюсь. А как у тебя обстоят дела с учебой?

— Я сейчас вроде как в отпуске. У меня нет сил продолжать занятия — ни моральных, ни физических. Может быть, на следующий год. А пока у меня есть важное дело — моя племянница Дженни. Ей очень трудно пришлось после смерти матери — моей сестры. И с этой ее болезнью... В общем, я хочу убедиться, что она получит от жизни все, что должна. Да и мне самой нравится проводить с ней время!

— А как твоя ординатура?

— Всему свое время, Бен.

— Понимаю. Просто я за тебя переживаю, вот и все.

— Ну, что касается здоровья, тут многого ожидать не приходится, но мне по крайней мере не нужно повсюду таскать с собой кучу таблеток и кислородную подушку.

— Надеюсь, и не будет нужно, — не обращая внимания на проносящихся мимо роллеров и пешеходов, Бен осторожно приподнял подбородок Натали и поцеловал ее. — Может, присядем?

— А что, я уже так тяжело дышу?

— Давай без обид, ладно? Помнишь наш уговор? Ты не вспоминаешь про свое легкое, я не вспоминаю про то, что у меня не имеется других интересов, кроме тебя и подпольной торговли органами, и нет постоянной работы. Но мы имеем все то же, что и остальные, — наше сегодня. Так о чем ты хотела мне рассказать?

Натали ответила не сразу. Она положила голову на плечо Бена, пытаясь отогнать все неприятные мысли, потом сунула руку в карман и вынула письмо.

— Это пришло вчера, — сказала она. — Слушай внимательно, я прочитаю. — Натали не могла скрыть грусть в голосе. — Извини, но пока все это дело еще не закончилось, мне бывает тяжело переключаться на другое.

— Ладно, читай и ни о чем не беспокойся. Мои синяки и шрамы прошли, твои сохранятся немного дольше, — он нежно погладил ее по боку. — Если что-то хоть немного приблизит это самое завершение, надо это сделать.

Натали прижала ладонь Бена к своим губам.

Письмо было сложено вчетверо и уже изрядно потерто.

—    Это от детектива Перейры, — объяснила Натали, разворачивая листок.

Уважаемая сеньора Рейес!

Это письмо, как и первое, перевел мой американский друг, который преподает английский язык и на которого вполне можно положиться. Прежде всего хочу сообщить вам, что адвокат, которого вы наняли здесь, проявил незаурядную активность, и все мы убедились в его исключительном профессионализме. Полагаю, что против вас не будет выдвинуто никаких формальных обвинений, связанных с какими- либо событиями в Доме Анджело.

Хочу также поблагодарить вас и мистера Каллахэна за то, что направили ко мне вашего друга Элис Густафсон. Профессор произвела на меня впечатление очень милой и разумной женщины; вчера она обедала у нас дома. Мы вместе с ней съездили в Дом Анджело (это была моя третья поездка туда), она сделала там несколько фотографий и осмотрела больницу и деревню. Там было обнаружено и эксгумировано несколько тел. Идентифицировать их трудно, если вообще возможно, но профессор Густафсон полагает, что ответы на многие вопросы можно будет найти в Лондоне, куда она вылетит, закончив все дела здесь. Скотланд-Ярд тоже принял участие в расследовании и с нетерпением ожидает прибытия профессора. Хотя на идентификацию потребуется некоторое время, Элис Густафсон полагает, что ряд арестов неминуем. Профессор, как вы, надеюсь, знаете, очень решительная женщина.

Здесь, в Рио-де-Жанейро, высоко ценят ваше мужество и ваши с мистером Каллахэном заслуги перед моей страной. Надеюсь, что наше активное расследование этого дела, а также произведенные аресты, в том числе двоих наших сотрудников, изменят ваше мнение о бразильской военной полиции.

Если вы когда-либо захотите снова приехать в нашу страну, я буду искренне рад видеть вас в качестве своих гостей.

—    Власть портит людей, — помолчав, сказал Бен.

Натали хотела что-то ответить, но ее прервал звонок мобильного. Телефон проиграл мелодию Вивальди. Натали прослушала отрывок еще раз, а потом нажала кнопку вызова.

—Алло.

—Это Натали Рейес? — спросил женский голос.

—Вы что-то продаете? Потому что...

—Одну минуту, сейчас я вам все объясню.

—Да, Натали Рейес — это я. В чем дело? Кто вы?

—Натали, я знаю, что сегодня утром вы встречали в аэропорту мистера Бена Каллахэна. Он сейчас с вами?

—Послушайте, или вы мне скажете в чем дело, или я...

—Хорошо, хорошо. Это имеет отношение к Бразилии.

Раздражение Натали мгновенно сменилось заинтересованностью.

—И что насчет Бразилии?

—Натали, для начала я советовала бы вам присесть.

—Мы и так сидим.

—Отлично. Не могли бы вы повернуть телефон так, чтобы мистер Каллахэн тоже слышал наш разговор?

—Хорошо, — согласилась Натали. — Мы оба слушаем.

—Натали, меня зовут Бет Мэнн. Я — частный детектив из Бостона. По поручению моего клиента я наблюдала за вами после возвращения из Бразилии. Уверяю вас, никакого подглядывания в замочную скважину и тому подобного.

—Детектив с моральными принципами, — хмыкнул Бен, — наверное, какой-то розыгрыш.

—Продолжайте, — сказала Натали.

— По ходу расследования я несколько раз беседовала с доктором Рэйчел Френч...

— Мой пульмонолог, — шепнула Натали Бену.

— ...и с вашим другом доктором Терри Миллвудом. В данный момент он находится в больнице Уайт Мемориал и ожидает вашего звонка. Эти два врача разговаривали с заведующим больницей, и все необходимые приготовления уже сделаны.

— Необходимые приготовления к чему? - спросила Натали в полном недоумении.

— Натали, вам что-нибудь говорит имя Джозеф Энсон?

— Нет. Я должна его знать?

— Вряд ли. Он очень опытный терапевт и блестящий исследователь в области неоваскуляризации.

— Выращивание новых кровеносных сосудов, — все так же шепотом пояснила Натали Бену. — Продолжайте!

— Сейчас доктор Энсон находится где-то в районе Бостона, но точно не знаю, где. Он принял решение, от которого не собирается отказываться. Он сделал это после того, как я рассказала ему о пожаре в доме вашей матери и о том, что, спасая ее и вашу племянницу, вы травмировали легкое.

— А как вы?..

— Мистер Каллахэн, не могли бы вы на минутку вступить в разговор и объяснить этой женщине, чем мы, детективы, занимаемся.

— Мы расследуем, — коротко ответил Бен.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросила Натали, еще не зная, но уже догадываясь, что последует дальше.

— Сегодня в девять вечера, ровно через семь часов, доктор Энсон собирается тихо и спокойно уйти из жизни. Мне позвонит адвокат и сообщит, где можно будет найти его тело, после чего мне позвонит сам доктор Энсон. Я должна иметь наготове санитарную машину и ждать после звонка ровно тридцать семь минут, а затем направить автомобиль по указанному адресу. К моменту его прибытия сердце доктора Энсона будет еще биться, но мозг уже умрет. Поверьте мне, Натали, доктор Энсон — гений, и вполне способен организовать смерть мозга. Доктор Миллвуд и его бригада начнут работу по пересадке легкого доктора Энсона вам.

— Но... но почему? Почему нельзя отдать мне одно легкое, а другое оставить самому доктору Энсону?

— Потому, Натали, что у Джозефа Энсона только одно функционирующее легкое, и оно — ваше.

Натали ощутила странную легкость во всем теле и подумала, что впервые в жизни может упасть в обморок. Бен так сильно сжал ее руку, что ей стало больно.

— О господи! — воскликнула она. — Было уже так много смертей. Могу ли я поговорить с этим человеком?

— Поверьте, Натали, я сама много раз говорила с ним и сумела оценить его состояние. Доктор Энсон полностью осознает свои поступки. Сейчас нам нужно только ваше согласие и готовность к сотрудничеству.

Бен несколько раз решительно кивнул Натали.

— Ну... тогда... думаю, что вы его получили, — услышала она свой голос.

— В таком случае позвоните доктору Миллвуду. Он объяснит вам, что нужно делать. Я очень рада за вас. Обязательно загляните ко мне в офис, когда поправитесь после операции.

— Но что, если?..

Бет Мэнн уже повесила трубку.

Натали, не пытаясь сдержать слез, взяла Бена за руки.

— Помнишь, что я сказала про завершение? — спросила она.

* * *

«Время рассчитано правильно», — думал Энсон, — оно пришло».

Он сидел в небольшой машине в арендованном гараже всего в миле от квартиры Натали Рейес, почти в полной темноте. Окно в дверце со стороны пассажирского сиденья было приоткрыто на дюйм, из щели торчали тряпки. Через них внутрь машины был просунут конец садового шланга, а другой конец присоединялся к выхлопной трубе и обмотан скотчем. Сильный транквилизатор, который принял Энсон, уже начал действовать.

Он прочитал, а затем еще раз перечитал двухсотстраничный доклад Бет Мэнн о Натали Рейес, ее семье и даже о ее новом друге. Энсон изучил множество статей, относящихся ко времени учебы Натали в Гарварде, просмотрел видеозаписи соревнований, в которых она участвовала. Он даже один раз прошел мимо нее так близко, что задел рукавом.

Да, время было выбрано абсолютно верно.

Натали Рейес и, возможно, Бен Каллахэн отлично подходили для роли нового руководства больницей и к определению дальнейшей судьбы «Сары-9». После того, как Натали прооперируют, ее вместе с Каллахэном пригласят в офис адвоката Энсона, где вручат его дневник и диск, который Джозеф записал для нее.

От нее не потребуется принять на себя обязательство навсегда остаться в Камеруне, но Энсон подозревал, что, вдохнув однажды волшебный воздух джунглей и познакомившись с людьми, живущими и работающими там, она все-таки задержится в этой стране.

Натали и Бен Каллахэн являли собой все то, чем не обладала печально знаменитая организация неудавшихся правителей-философов типа Элизабет Сен-Пьер и Дугласа Беренджера. Они были истинными Хранителями.

Энсон включил свет в машине и посмотрел на часы. Потом открыл лежавший на коленях блокнот и прочитал вслух:

—Мир может быть жестоким, полным обмана,

Полным лжи,

Полным несправедливости,

Полным боли.

Но есть еще, друг мой, пустота, что ждет тебя -

Огромная сверкающая пустота,

Мягкая, напоенная ароматом мира,

Ароматом безмятежности.

Ты уже почти там, друг мой.

Величественная пустота — вечная гавань твоей души. Возьми мою руку, друг.

Возьми мою руку и сделай шаг, только один шаг.

И ты будешь там.

Энсон взял мобильный телефон и набрал номер.

—    Мисс Мэнн, — сказал он, — можете начинать отсчет. Не дожидаясь ответа, он отложил телефон, выключил свет, завел мотор и положил свой блокнот на потертый томик «Государства» Платона.

ПОСЛАНИЕ АВТОРА

Цель, которую я преследовал, когда писал этот роман, была заинтересовать читателя и переключить его, хотя бы на короткое время, со стрессов и повседневных забот на выдуманную действительность, а кроме того, проинформировать и представить его вниманию вопросы, имеющие общественное и этическое значение.

Я искренне надеюсь, что «Пятая пробирка» стала для вас интересным и захватывающим чтением. Благодарю вас за то, что вы нашли время прочитать мое послесловие, и за то, что обсудите изложенную тему со своими родными и близкими. Речь пойдет, как вы догадываетесь, о донорстве органов и о важности вашего участия в акте, который я считаю свидетельством смирения и доброжелательности: сделать свои органы доступными для других в случае научно установленной, документальной и перепроверенной смерти вашего мозга.

Тема для размышления, может быть и невеселая, но очень важная.

Почти каждый из нас сделает выбор в пользу пересадки, если дело коснется спасения жизни — своей или близкого человека. Признавая этот факт, почти невозможно поверить в то, что подавляющее большинство из нас не зарегистрировано как потенциальный донор на тот случай, если болезнь или случайная травма приведет нас к клинической смерти, точнее — к необратимой смерти головного мозга, подтвержденной самыми сложными методами доступными невропатологам и терапевтам. Тысячи потенциальных реципиентов ожидают спасительного органа, но многие из них умрут, так его и не дождавшись. В то же самое время бесчисленное число органов будет безвозвратно утеряно только потому, что необходимые меры не были приняты заранее.

Органы и ткани одного человека могут улучшить или спасти жизнь пятидесяти других людей.

Пятидесяти!

Донорство может добавить смысла и величественности тому, что в жизни оказывается печальной и трагической неизбежностью.

Стать потенциальным донором органов очень просто, достаточно лишь указать об этом в водительских правах или другом документе, который вы носите с собой, либо иметь при себе карточку донора органов, либо обратиться в местный или национальный регистр доноров. В крайнем случае можно обсудить этот вопрос с членами вашей семьи.

Вот короткие ответы на самые часто встречающиеся вопросы:

Кто может быть донором органов?

Человек в любом возрасте и с любой медицинской историей может считать себя потенциальным донором.

Какие ткани и органы вы можете отдать?

Органы, которые можно пересаживать, — это сердце, почки, поджелудочная железа, легкие, печень и тонкий кишечник. К тканям, которые подвержены пересадке, относятся роговица глаза, кожа, сердечные клапаны, сухожилия и вены.

Можете ли вы продать свои органы?

Нет. Американские федеральные законы считают незаконной продажу органов и тканей, поскольку тогда богатые получат несправедливое преимущество.

Должна ли семья донора нести часть расходов по пересадке органов или тканей?

Семья донора не несет никаких расходов при предоставлении органов или тканей для пересадки.

Если вы являетесь донором, влияет ли это на качество медицинского обслуживания?

Если вы заболели или получили травму и доставлены в больницу, важнейшей задачей является спасение вашей жизни. Вопрос об изъятии органов или тканей может рассматриваться только после клинической смерти человека.

Изъятие каких органов может обезобразить ваше тело?

Изъятие органов не влияет на внешний вид тела и не вызывает проблем с похоронами, в том числе на процедуры, проводимые у открытого гроба.

Можете ли вы быть донором органов, если у вас есть какое-либо заболевание?

Ваше медицинское состояние на момент смерти оценивают профессионалы, которые и определяют, какие органы и ткани могут быть изъяты.

Более подробные ответы на эти и другие вопросы можно получить в Интернете.

Ниже перечислены сайты, которые могут оказаться полезными для вас. После того, как вы получите ответы на свои вопросы и рассеете свои сомнения, надеюсь, что вы примете правильное решение.

С благодарность и самыми теплыми пожеланиями

Майкл

United Network for Organ Sharing, www.unos.org

U.S. Department of Health and Human Services, Organ Donation Initiative, www.organdonor.gov

National Marrow Donor Program, www.marrow.org

National Minority Organ Tissue Transplant Education Program, www.nationalmottep.org

New England Organ Bank, www.beob.org

Coalitionon Donation, www.shareyourlife.org

American Kidney Fund, www.afkinc.org

American Lung Association, www.lungusa.com

American Liver Foundation, www.liverfoundation.org

American Organ Transplant Association, www.a-o-t-a.org

И В ЗАКЛЮЧЕНИЕ...

«Охрана органов» и агентство Элис Густафсон, описанное в книге, является прообразом организации «Органе Вотч» и ряда независимых университетских исследовательских и медицинских проектов, призванных следить за справедливостью в деле изъятия и распределения органов. «Органе Вотч» следит по всему миру за незаконным перемещением органов и тканей, определяет случаи нарушений прав человека и злоупотреблений при изъятии и их пересадке. Эта организация работает в контакте с медицинскими, государственными и международными учреждениями, занимающимися проблемами этики и безопасности. За дальнейшей информацией о том, как вы можете принять участие и/или поддержать этот проект, обращайтесь по адресу:

Nancy Scheper-Hughes, Ph.D.

Director, Organs Watch Medical Anthropology Program University of Calofornia, Berkeley 232 Kroeber Hall Berkeley, С A 94720

nsh@berkeley.edu

sunsite.berkeley.edu/biotech/organswatch

БЛАГОДАРНОСТИ

Друзья, родственники и источники, упомянутые на этой странице, перечислены вовсе не в порядке их важности... кроме первых двух.

Джейн Берки, основатель Агентства Джейн Ротросен, была движущей и направляющей силой моего творчества больше двадцати пяти лет.

Дженнифер Эндерлин, мой редактор в «Сен-Мартинс пресс», присматривала за «Пятой пробиркой» во время ее создания, редактирования и издания, ни разу не забывать о моем видении этой книги.

Благодарю также Салли Ричардсон, Мэтью Шера, Джорджа Улита, Мэтта Балдаччи и всех из «Сен-Мартинс пресс».

Дэна Клери, Пегги Гордиджи и всю компанию в агентстве.

Эйлин Хаттон, Майкла Снодграсса и их команду из «Бриллианс аудио».

Мэтта Палмера, Дэниела Джеймса Палмера и Люка Палмера. Было бы здорово нам всем встреться когда-нибудь в списке «Таймс».

Врачей Джо Энтина и Джеффа Шервуда, читателей Робина Роади, Милли Сантини-Ритт и доктора Джулию Беллет, частного сыщика Рода Диаса и пожарного Синди Мур.

Билла Хинибергера из «Бразил Мэкс- ком», гида по Бразилии, и юмориста Александра Рапозо.

Профессора Нэнси Шепер-Хьюэс, основательницу «Органе Вотч» и директора медико-антропологической программы Университета Калифорнии из Беркли.

Экспертов по пересадке органов, пожелавших остаться анонимными.

Билла Уилсона из Ист-Дорсета, штат Вермонт, и доктора Боба Смита из Акрона, штат Огайо. Полагаю, ребята, вы знаете, почему я упомянул о вас.

Примечания

1

Фут - 0,3048 м (Здесь и далее примеч. ред.).

2

Фунт = 453.6 г.

3

Миля -1524 км.

4

Походная смесь — легкая высококалорийная закуска для походов, содержащая орехи, сухофрукты, цукаты, шоколадные лепешки и т.п.

5

Bridge over troubled wasters — название популярной во второй половине XX века песни, особенно часто звучавшей в исполнении дуэта Simon&Garfunkel.

6

Wunderbar (нем.) — Прекрасно, чудесно.

7

Дюйм = 2,54см.

8

Лизи Борден - женщина, которая в 1892 г. обвинялась в убийстве топором своего отца и мачехи, но была оправдана за недостатком улик.

9

Психофармаколог — исихиатр, который в основном выписывает лекарства. Также его называют фармакотерапевтом.

10

Ярд - 91,44 см.

11

Иммуносуппрессоры — медикаменты, подавляющие отторжение организмом донорских органов или тканей.

12

Виварий — помещение для содержания и разведения животных, используемых в опытах.

13

Яунде — столица Камеруна.

14

Агностик — приверженец агностицизма, философского учения, отрицающего возможность познания объективного мира, его сущности и закономерностей, ограничивающего роль науки познанием лишь явлений, доступных чувственному опыту.

15

Джонатан Уинтерс (род. в 1925 г.) — популярный американский актер-комик.

16

Старушка Моди Фриккерт — персонаж американских сказок, часто плачущая.

17

Катерпиллер — крупнейшая американская фирма по производству строительной техники, горного оборудования, двигателей на газу, дизельных двигателей и т.д.

18

Крошка Эйнар — герой нескольких волшебных рассказов Рэйя Брэдбери.

19

Слип — оттиск кредитной карточки, который делается с помощью специального пресса, копия остается у продавца.

20

Varig — бразильская авиакомпания и одноименный рекламно-информационный журнал.

21

У меня пистолет. Стой, или я буду стрелять! (порт.)

22

Чаудер — густая похлебка из рыбы или моллюсков со свининой, сухарями и овощами.

23

Интубация — введение через рот в гортань, трахею или бронхи особой трубки при нарушениях дыхания, а также для проведения наркоза.

24

Джон Прайн — американский певец и гитарист (род. в 1946 г.), в 90-е годы участник успешных музыкальных программ на ТВ.

25

Солнечный штат — неофициальное название Флориды.

26

Город королевы — неофициальное название Цинциннати.

27

Мап-Квест — подробный атлас дорог и населенных пунктов.

28

Диализ — процедура удаления конечных продуктов обмена и избытка воды из организма.

29

В & В — Bed and Breakfast (англ.) букв. «Кровать и завтрак» — недорогая гостиница, где в стоимость проживания включен завтрак.

30

«Френдлис» (Friendly’s) — популярная в США сеть кафе и закусочных, знаменитая своими десертами.

31

Пневмонэктомия — удаление всего легкого.

32

Джимми Крикет или Сверчок-Джимми — персонаж мультфильмов У. Диснея, всегда готовый прийти на помощь друзьям.

33

Белый шум — термин, принятый в акустике для обозначения сплошного шума, покрывающего весь диапазон частот, воспринимаемых человеческим ухом.

34

Обезьяны де Бразза — уникальный вид бородатых обезьян, названных в честь французского исследователя Африки Пьера Саворньяна Де Бразза. Популяция этого вида насчитывает всего лишь 35 представителей, численность популяции не меняется и всегда остается равной 35.

35

Саноко — нефтяная компания и сеть автозаправочных станций в США.

36

«Последний киносеанс» — известный фильм режиссера П. Богдановича. Вышел в 1971 г., получил премию «Оскар» в номинации «Лучшая мужская роль второго плана».

37

«Коорс» — один из самых популярных в США сортов пива.

38

Кариокас — так называют себя местные жители Рио.

39

Руби Голдберг — изобретатель, прославившийся созданием сложнейших механизмов для выполнения очень простых задач.

40

Фраппе — разновидность холодных густых коктейлей, составными частями которого являются кофе, мороженое, холодное молоко, фруктово-ягодные сиропы.

41

Лента Мебиуса — трехмерная поверхность, имеющая только одну сторону и одну границу. Модель ленты Мебиуса легко создать из полоски бумаги, повернув один из концов полоски вполоборота и соединив его с другим концом в замкнутую фигуру. Если начать рисовать карандашом линию на поверхности ленты, то линия уйдет вглубь фигуры и пройдет под начальной точкой линии, как уйдя на "другую сторону" ленты. Если продолжать линию, то она вернется в начальную точку. При этом длина нарисованной линии будет вдвое больше длины полоски бумаги.

42

Джесси Джеймс — один из самых известных в Америке преступников второй половины XIX века.

43

Кашаса — бразильский ром, сделанный из сахарного тростника.

44

Семь очков — в одной из разновидностей игры в кости выигрывает тот, который первым броском набирает 7 или 11 очков.

45

Берцы — высокие армейские ботинки на шнурках.

46

Компаундный, т.е. сделанный из пластика и металла.

47

Штамм — чистая культура микроорганизмов, выделенная из ка-кого-либо одного источника — организма заболевшего животного или человека, из почвы, воды и т.п. — и используемая для изготовления вакцин и сывороток.

48

Неточность автора. В «Учении» Платона люди делятся на три касты: первая (самая низшая) — ремесленники; вторая — стражи; третья — государственные и политические деятели. Внутри каждой касты, по Платону, запрещается менять профессию.

49

Гарри Гудини (род. 1926) — знаменитый американский иллюзионист, маг, гипнотизер, прославившийся разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.

50

Воды, пожалуйста!

51

Где падре Франк... падре Фрасишко? (порт.)

52

Десница Божия — знак Божественного присутствия, символ покровительства праведным.

53

Закрылки — отклоняемые поверхности, симметрично расположенные на задней кромке крыла.

54

Дефибриллятор — аппарат, применяемый для устранения процесса разрушения сердечной мышцы путем воздействия на нее кратковременным мощным электрическим импульсом.

55

Четвертое Июля — национальный праздник США, День независимости.

Content

Майкл Палмер
«Пятая пробирка»

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ЭПИЛОГ

ПОСЛАНИЕ АВТОРА

И В ЗАКЛЮЧЕНИЕ...

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания