Алла Киселева

ОСТОРОЖНО: БОГИ

I

Непонятое вами остерегайтесь называть несуществующим.

Л. Б. Бартини

Боль… Ритмично пульсирующая боль погружала сознание в густой туман. Наружу рвался крик, крик о помощи, который никто не слышал. В бесконечно далеком пространстве, мерцающем всеми оттенками жемчужно-серого цвета, светились силуэты. Подобно каменным изваяниям, равнодушно взирали они на корчащееся тело, молящее о смерти и покое. Сочувствия оно не вызывало. Тело было такое маленькое, такое смешное в своей изломанности, такое нелепое среди величественно безупречных фигур. Плоть устала просить, и мольбы сменились проклятиями, безумным протестом против них, против тех, кто смотрит, против тех, кто молчит.

Хотя этот громкий крик бессильной ярости не принес облегчения, произошли перемены, пространство раскололось, туман сгустился, а все окружающее исчезло. И все стало совершенно другим. Наблюдатели испарились, как будто их никогда и не было, а вокруг застыл мир безвременья.

— Вот она, ловушка для простаков, — промелькнула последняя перед падением в бездну мысль, — похоже, что именно это и называют чистилищем.

Я огляделась. Ощущение было странным. Боль почти прошла, став какой-то тягучей. Замкнутые границы, стеклянные стенки, чудовищный виртуальный стакан невероятной протяженности и тени, множество теней со стеклянными улыбками и остановившимся взором. Я попробовала проследить за ними. Они беспрестанно двигались, движение не было упорядоченным, но не было оно и хаотичным. Это был равномерный перенос сгустка энергии из одной точки пространства в другую и обратно, все дальше и дальше, все ближе и ближе. В этом не было ни цели, ни смысла, а только некий механический порядок. Все это казалось очень простым. Если где-то не хватало энергии, ее туда перемещали, как раз ровно столько, сколько было необходимо. Ни больше, ни меньше. В этой простоте было что-то холодное и жуткое, но, как ни странно, она успокаивала.

Теперь я совершенно расслабилась и стала искать Наблюдателей. Оказалось, что их силуэты вновь стали видимыми, никуда они, похоже, не исчезали, а так и стояли на том же месте, но теперь их отделяла плотная пленка, через которую не проходило ни звука.

— Ну что же, может, оно и к лучшему. Без них как-то спокойнее, — пробурчала я, просто для того чтобы услышать свой голос, уж очень неуютно было в этой гнетущей тишине.

Здесь царило вязкое, нескончаемое, затягивающее безмолвие. Оно было подобно неотвратимости зыбучих песков. Боль окончательно исчезла, но вместе с нею тонкой струйкой медленно уходила энергия. Прислушавшись к себе, я не почувствовала ничего: ни страха, ни отчаяния, только тупое равнодушие. Безучастно отметила, что все тело постепенно становилось похожим на безжизненные энергетические сгустки, вяло снующие вокруг. Их движение уже перестало пугать меня, в нем проступила строгая гармоничность. Да и сами тени изменились. В некоторых из них появилось что-то неуловимо знакомое. Так бывает, когда на старом, размытом снимке проступает родной силуэт. До этого они, похоже, меня не видели, но чем больше энергии теряло тело, тем сильнее становилось наше сходство, тем больше я становилась похожей на них.

Тени приблизились. Они обратили на меня внимание. Я услышала их шепот, и оказалось, что полной тишины здесь все-таки не было, просто все звуки были другими, непохожими на звучание обычного мира. Звуки эти своей безжизненностью немного напоминали шуршание полиэтиленовых пакетов. Но тем не менее завораживающий шепот теней, шорох этих энергетических сгустков успокаивал, даже усыплял. Мне стало хорошо и спокойно, появилось приятное ощущение, что я дома, что здесь, и только здесь, мое место. Мне показалось, что я была здесь всегда. Память уходила, становясь ненужной и бесполезной, мир ярких красок и громкого звука, оставленный где-то там, далеко, потерял свои очертания и стал докучливо обременительным. Тело продолжало меняться, каждую его клетку заполняла серая мгла, вытесняя жизнь. Где-то глубоко прозвучало предостережение, глухо закричал тревожный голос, но у меня не было ни сил, ни желания его услышать.

«Пусть себе кричит», — пронеслась далеким отголоском равнодушная мысль.

Мне здесь уже почти нравилось, только по-своему, на местный манер. Я решила получше присмотреться к окружающему, и оказалось, что множество оттенков ускользнуло от меня при первоначальном знакомстве. Это пространство оказалось гораздо объемнее. Никакого намека на тишину уже не было, здесь было даже шумно, стоял почти непрерывный гул низкой вибрации. Движение теней напоминало медленный танец под аккомпанемент нескончаемого шума. Тени были совершенно разными, они различались цветом и плотностью, и от них также исходили звуковые вибрации, принятые мною за шепот. Я стояла неподвижно, отдавшись вся этому невнятному гулу. Неожиданно он превратился в слова, и я отчетливо услышала их речь, которая рождалась в моем мозгу, почти полностью затянутом серым туманом. Если бы я еще оставалась той, прежней, то, возможно, смогла бы восхититься болезненной красотой происходящего, но теперь все растеклось и размазалось, так что оценивать что-либо стало просто некому. Ритмично покачиваясь, я слушала голоса, становившиеся все громче, и совсем немногое отделяло меня от них, я сама уже готовилась стать тенью, как вдруг откуда-то появилась неожиданная помеха. Рядом возникло чье-то раздражающее присутствие. Этот был кто-то другой, и он отличался от них. В этом мире полупрозрачных и легких теней он был до отвращения плотным. И он смотрел на меня, не мигая, стеклянными остановившимися глазами, безобразный, почти яркий сгусток. Его губы дернулись, это, казалось бы, простое движение неприятно поразило меня, здесь оно воспринималось просто неприличным. Тени не обладали мимикой и говорили с закрытым ртом.

— Пойдем, — с видимым усилием произнес он.

Его слова звучали непонятно, они были чуждыми для этого мира, странно было услышать здесь голос, так похожий на человеческий. Он повторил свой призыв, с трудом продираясь через окружавшую нас инерцию. Звуки его голоса что-то взволновали, нарушив тупое равнодушие, но я не сдвинулась с места, боясь последовать за ним. Внезапно до меня дошло, что энергии в теле осталось совсем немного, и перспектива потратить эти остатки на передвижение в неизвестном направлении, да еще и неизвестно с кем, окончательно напугала. Другой проявлял все больше и больше беспокойства, а я не могла на что-либо решиться.

— Пойдем, — теперь он почти кричал, пытаясь подтолкнуть меня, хотя здесь это было совершенно невозможно. Он был так настойчив, что мне только и оставалось покорно повиноваться. О возвращении я больше не тревожилась, мне вдруг подумалось, что возвращение — это только боль, и ничто другое.

За весь период пребывания здесь двигаться я еще не пробовала. Как ни странно, это оказалось достаточно сложно. Глядя на тени, можно было подумать, что передвижение не должно вызывать никаких затруднений. Так оно и было, но только для них. Движение теней подчинялось строго определенному рисунку, а мы шли напролом, нарушая энергетический строй пространства. Тени, попадавшиеся на нашем пути, застывали в недоумении, почти с удивленным выражением на неподвижных лицах. Мы прошли совсем немного, а энергия с каждым шагом катастрофически убывала. Я взглянула на своего провожатого, он шел передо мной, не оглядываясь, в спокойной уверенности, что я иду за ним следом. Туман становился более плотным, казалось, что от него исходит холодное жжение. Силы были на исходе, еще два-три шага, и дальше двигаться станет просто невозможно. Как будто услышав это, мой спутник остановился.

— Смотри, — прошелестел он, повернувшись вправо.

Пытаясь что-либо разглядеть, я подалась вперед, но движения не получилось, сил уже не было. Неожиданно тело отреагировало обычной человеческой реакцией, по лицу медленно и спокойно потекли горячие слезы. Было очевидно, что путешествие скоро закончится. Я закричала в надежде, что Наблюдатели услышат меня, в безумной надежде, что они наконец-то спасут меня от этой пытки и прекратят свой жестокий эксперимент. Зря, это была неразумная трата остатков энергии. Они не слышали или не хотели слышать. Быть может, крышка этого стеклянного стакана была прозрачной и звуконепроницаемой, а может, здешние звуки исчезают, попадая в тот, когда-то знакомый мир. Быть может, они видят только раздражающее глаз хаотичное движение серых неярких пятен, если только вообще что-либо видят. Как бы то ни было, на помощь рассчитывать было бесполезно, а я устала, мне полагалось смириться и из беспечного путешественника превратиться в узника стеклянной тюрьмы. Эта мысль не вызвала во мне никаких эмоций, а тело продолжало плакать равнодушными слезами. Все было кончено.

Вдруг перед моими глазами возник небольшой шарик, созданный из плотного, сильно спрессованного света. Холодное голубоватое свечение ласково манило меня, пробиваясь через густую вязкость тумана, и я потянулась к нему. Мы соприкоснулись, пальцы ощутили обжигающе горячий холод вещества, похожего на ртуть. Пульсируя, медленно кружась, как будто нехотя, шарик начал свое движение в центр ладони, и пространство вокруг меня стало понемногу расчищаться. Я смогла разглядеть, что находилась совсем близко к выходу, а энергия, полученная от моего пульсирующего приятеля, давала надежду на свободу. Но я не спешила, что-то держало здесь, тени звали, туманные сгустки тянули свои щупальца, уходить отсюда уже не хотелось.

— Дом, здесь твой дом, — пел хор беззвучных теней, — здесь так хорошо.

Пространство не собиралось отпускать, внушая, что здесь есть нечто, совершенно мне необходимое. Драгоценные мгновения таяли, а туман у двери начал угрожающе сгущаться.

— Дом, здесь твой дом, — не умолкали тени.

И вновь я почувствовала рядом чье-то присутствие, это был мой проводник. Его лицо приблизилось, я встретилась с немигающим взглядом. Невыразимая сила этих глаз поразила меня, но было еще что-то, что не давало покоя. Он явно еще что-то хотел, он требовал, он кричал, он тянулся ко мне. На осознание происходящего уже не оставалось времени, в каком-то внезапном порыве я прижалась к тени и вдохнула ее в себя. Оглушительный грохот расколол мое сознание, заполнив вихрем воспоминаний.

— Дом, здесь… — стремительно закружились тени.

Собрав остатки воли, я рванулась к выходу…

Даже не знаю, что было ужаснее: стеклянный стакан или возвращение обратно. Там, по крайне мере, я ничего не чувствовала, а здесь нестерпимо яркий свет и моментально вернувшаяся боль. Внутри была пустота, заполненная серым туманом. Наблюдатели молчали, пристально глядя на меня, в их облике сквозило слишком явное неодобрение. Их недовольство настораживало: интересно, что они могли увидеть в момент возвращения? Что они вообще знали о моем путешествии? Что им было известно? Мне-то казалось, что нас разделяла непроницаемая стена, но что я о них знала? А времени на раздумья не было совсем. И все же что-то говорило мне, что ни в коем случае нельзя им рассказывать про ту странную встречу, а уж тем более про то, что я оттуда вынесла. Вон и так тучи сгущаются, точнее, уже совсем потемнело. Наблюдатели недоверчивы и не терпят самоуправства.

Так и есть, похоже, прыжок в иное измерение не входил в их планы, а значит, есть надежда на то, что они там мало что видели. Да уж не в первый раз я сталкиваюсь с их осуждением. Они переглядывались, решение у них было уже готово. Почти явственно оно повисло в воздухе, им не понравилось, что в который раз я проявила бунтарские настроения, — по их мнению, надо было действовать совсем по-другому. Но в отличие от них я абсолютно не считала себя побежденной. У меня было еще кое-что — то, о чем не знали те, кто устанавливал правила игры. Измученная и разбитая, я медленно, с усилием, подняла руку, и тогда из центра ладони заструился плотный поток светящейся энергии. Боль исчезла, спокойная уверенная сила наполнила каждую клетку. Наблюдатели продолжали молча изучать меня, методично и неторопливо, похоже, они заколебались, видимо ощущая что-то новое.

«Знают», — забилась трусливая мысль, но я поспешно отогнала ее. Поединок взглядов длился целую вечность, я продолжала улыбаться, хотя мышцы уже сводила судорога. Наконец они ослабили напряжение и переглянулись. Это была победа, они согласились признать ее, правда, не сразу и не безоговорочно. Тем не менее экзамен был пройден. Но это не принесло мне особой радости, я не строила иллюзий и видела, что у Наблюдателей осталось слишком много сомнений. Так что, похоже, все только начиналось. Мне же любой ценой надо было выиграть время. В моем положении каждая минута имела огромную ценность. Мне жизненно необходимо было разобраться с тем, что же такое я вытащила из того странного призрачного мира, наполненного тенями.

II

С этими словами она схватила Черную королеву и стала трясти ее изо всех сил.

Л. Кэрролл

— Быр-рр! И вот вечно же я куда-то влипаю.

Меня трясло от воспоминаний, и даже горячий душ не помог согреться. Словно спасательный якорь я схватила блокнот и свернулась в углу дивана, стараясь спрятаться.

Сумасшедшие события, сопровождавшие последнее испытание, просто просились на бумагу, и я не стала противиться этому почти естественному желанию. Хотя могу себе представить, что будет, если эти листочки случайно попадут в чьи-либо руки. Это сколько же невероятно важных вопросов обрушится на мою голову! Что, зачем и почему, а главное — при чем тут экзамен. Ну, с последним-то все совсем просто. Экзамен, он и есть экзамен и ничуть не отличается от того, к чему с детства привыкли все. Так и в нашем случае, раз в год назначается испытание, которое показывает, насколько успешно усвоены полученные знания, то есть как их научились применять практически, теория там не очень ценится. Если же все прошло гладко, то состоится посвящение или переход на следующую ступень. Если кто-нибудь захочет узнать, сколько же всего ступеней должен пройти ученик, ответить не смогу при всем желании, так как нас в эти тонкости не посвящают. Во всяком случае на том уровне, на котором нахожусь я.

Тем не менее, коль скоро я решилась на эти заметки, следует помнить о предполагаемом читателе, любопытство которого пока остается неудовлетворенным. И вот уже следующий вопрос:

— Кто должен совершать такие обычные действия, как сдача экзамена в столь необычных условиях, и кому это надо?

Не знаю, насколько я могу распространяться на эту тему, но так как считается, что пишу я сугубо для себя, то скажу, что существует группа учеников, сформированная из детей, отобранных в раннем возрасте. Отбор этот происходит неизвестным мне образом, Учителями, или Наблюдателями, как мне нравится их называть. Им, кстати, такие вольности не очень по душе, на подобные вещи они смотрят косо и неодобрительно. Думается мне, что подготовка детей стереотипна и подчинена определенным правилам, но это только мои предположения, так как Учителя делают все возможное, чтобы их ученики не пересекались и не общались между собой. Если же по воле неведомой случайности это все-таки происходило, то с их стороны делалось все возможное, чтобы помешать запретному общению. Поэтому, если судить по моему обучению, то их система сводится к обычному для нашей жизни принципу кнута и пряника. И хотя они не ставят оценки, их подход порицания и поощрения работает даже эффективнее, чем в обычном случае. Да и смотрят они глубже. Если в нормальных школах ученик может преспокойно витать в облаках, в то время как бедняга учитель бьется у доски, то в нашем случае такие штуки не проходят. Видят сразу и пресекают немедленно. Есть и еще отличия. Например, должна признать, что Учителя стараются защитить своих подопечных, разумно и тщательно следя, чтобы предел прочности ребенка не превышал ту силу давления, которая на него оказывалась. О некоторых других деталях я не рискую писать здесь, так как даже их терпение имеет свои границы. По сути, во всем этом очень много положительных сторон, и если бы не непременное условие во всем следовать их жестким правилам, я была бы совершенно довольна жизнью. Но, к сожалению, это и есть моя ахиллесова пята. Именно из-за этой слабости я дважды чуть не провалила очень простой, но с хитроумной заковыкой экзамен. Именно из-за пресловутой нелюбви к правилам меня несколько раз вызывали на ковер, грозя самыми серьезными карами. Я старалась, честно старалась, но каждый раз происходило что-то непредвиденное, что не давало мне выполнить свои искренние обещания. Ну, прямо как у бедняги Буратино, ноги которого упорно шли в цирк, вместо того чтобы топать прямиком в школу. А что делать, если в цирке музыка и интересно? И вот опять, когда во мне было затеплилась надежда, что я научилась придерживаться не мною установленных правил, опять сорвалась и совершила страшнейшее нарушение.

Ага, вот и опять всплыло это самое пресловутое нарушение. Как было бы хорошо расслабиться после успешной (или почти успешной) сдачи этого треклятого экзамена и перестать о нем думать. Так нет, сижу тут в каком-то психоделическом состоянии, находясь одновременно в двух местах, да еще и воспринимаю окружающее с позиции двух совершенно разных людей. Естественно, что приятного в этом мало. Ведь, по сути, это то же самое, что смотреть одновременно два фильма на быстрой прокрутке — мельтешения много, а толку чуть. Мозг жужжал от напряжения, но как найти ключи к воспоминаниям странной сущности, которую так легкомысленно притащила с собой, я не представляла. По естественным причинам меня этому не учили, а сама я ничего подобного никогда не делала. Тогда, вспомнив обрывки старого фольклора, я решила воспользоваться зеркалом, — все равно ничего более интересного мне в голову не приходило. Уставившись на свое отражение, напрягая до боли утомленные глаза, вглядываясь в зеркало, я зашептала:

— Кто ты, кто ты?

Толку от этого было не больше, чем от повторения вслух правил дорожного движения. Потому что ответа не было. Потому что была тишина и было молчание. Хотя, конечно, на что я надеялась? Вряд ли все делалось правильно, может, зеркало не так стояло, может, свет не под тем углом падал. И вскоре я окончательно забеспокоилась, азарт и адреналин почти весь смыло душем, и пришла пора потихоньку возвращаться к реальности, не предвещавшей мне ничего хорошего. Отражение в зеркале погрустнело, на лице появилось раскаяние. Мало того, что все пошло не так и я чуть не осталась в этом жутком стеклянном мешке, так еще и, поддавшись неосознанному порыву, совершила вещь абсолютно недопустимую. Даже ребенок, только-только начавший свое обучение, знает, что, возвращаясь из путешествия, брать ничего нельзя. Даже мелкий симпатичный камушек, даже листик неведомого дерева, принесенный с собой, считался очень серьезным нарушением, пожалуй, даже одним из самых серьезных. Но если по какой-либо невероятной причине что-то все же пошло не так, следовало сразу признаться в проступке и покорно ожидать наказания и прощения. Я же нарушила все, что можно было нарушить, — и что же? Для чего? Я строго посмотрела на свое усталое лицо, ожидая вразумительного ответа.

Это был тупик, неуютный, неприятный тупик. Да, похоже, пора, наконец, признать, что законы пишут те, кто поумнее меня. И все, что находится за гранью нашего мира, действительно представляет собой большую опасность, тем более для таких желторотых путешественников. Зря, конечно же, зря я это затеяла. При всем при том меня не оставляло ощущение, что со мною играют, — иначе как объяснить упорное молчание незваного гостя? Да и страх — а как же без него?! — потихоньку начал подбираться все ближе и ближе. Я попыталась представить, чем все это может грозить и есть ли у меня хотя бы один шанс получить прощение. Если не медлить, а прямо сейчас объявить о своем проступке, может, тогда удастся списать все на шок, случившийся со мной во время испытания. Все равно ждать больше не имеет смысла, времени больше нет, и эксперимент по непослушанию пора завершать. Я только надеялась, что у меня еще оставалось несколько секунд, чтобы попытаться все исправить, чтобы признаться в ошибке и умолять о прощении. Я резко тряхнула головой и поднялась, стремясь избавиться от наваждения, но ноги налились свинцовой тяжестью, а дыхание стало прерывистым.

«Не надо! Молю!» — эти слова стучали в висках, а голова разламывалась от боли. С трудом добравшись до дивана, я попыталась успокоить дыхание и обрести контроль над телом. Это удалось лишь отчасти, боль ослабела только наполовину, а пот продолжал заливать глаза.

— Кто ты? — в который раз прошептала я, и впервые услышала ответ. Вихрем закружились предо мной стремительно сменяющиеся картины. Голос, свет — и сознание померкло.

III

Коль не от сердца песнь идет,

Она не стоит ни гроша.

Бернард де Вентадорн

«…И я надеюсь, что ты не откажешь мне в этой небольшой просьбе». Я с наслаждением рассматривал безупречный почерк, напоминавший о моем беспечном друге. Ровный наклон букв говорил о твердом характере и воле, о человеке, который ставит пред собой цель и достигает ее, мало задумываясь о результатах, к которым приведет его победа; изрядное число завитков выдавали вместе с тем артистическую натуру. Красавец, любимец и ценитель женщин, должен признаться, что даже я порой завидовал его успеху у прекрасного пола. Да, он умел наслаждаться жизнью и ценить ее удовольствия, и он, лучше, чем кто бы ни было, умел окружать себя дорогими и редкими предметами. Пергамент из телячьей кожи, лежащий передо мной, был великолепен, нежный и шелковистый на ощупь, как кожа младенца. Мой друг во всех случаях предпочитал только такой пергамент, презирая более дешевый пергамент из кожи ягненка, обычно используемый для писем. Он любил повторять, сообщая каждому, кто хотел его слушать, что если он что-то пишет, то это всегда бывает только отменного качества. В таком случае тогда и то, на чем он пишет, должно быть, несомненно, также отменного качества. Так оно и было: нежная, гладкая, теплая поверхность пергамента светилась легкой желтизной, а следы орешковых чернил коричневатого цвета, с легкой, приятной прозрачностью, создавали свой собственный арабеск, независимый от содержания. Ах, если бы можно было просто позволить себе наслаждаться красотою послания, не засоряя свой ум его не совсем приятным содержанием. Не меньше, чем мой друг, а может, и больше я всегда был влюблен в красоту и никогда не мог пройти мимо любого из ее проявлений, будь то человек или вещь. Это и определило род моих занятий, которые помимо явного удовольствия приносили мне так же и солидный доход.

Позвольте представиться — я охотник за артефактами, хотя некоторые злые языки имеют пагубное обыкновение обвинять меня в воровстве. Но это не совсем так, а точнее, совсем не так, моя деятельность не может быть названа столь низменным словом. Поистине преступно называть вором такого достойного человека, как я. Если бы меня попросили представиться, то о себе я бы с гордостью сообщил, что я путешественник, исследователь, но бывает, что в процессе изучения мне просто приходится перемещать предметы с одного места в другое, а иногда и менять их владельцев. А эти грубые натуры имеют наглость сравнивать меня с обычным базарным воришкой. Тот, кто разносил эту клевету, никогда не понимал моего искусства — искусства перемещения. А ведь это так непросто — сначала надо определить, где примерно может находиться искомый предмет, потом увидеть цвета, строго определенные, характерные только для этого конкретного мира. А уже потом, тщательно вслушиваясь в некоторое уже известное мне звучание, в новом, уникальном мире найти нужную мне вещь. Ну и скажите, какому воришке это под силу? Что касается миров, то это и есть главная особенность моей деятельности, мой уникальный талант — я умею перемещаться в самые различные миры.

Здесь мне должно, очевидно, объяснить, что мир, в котором мы имеем счастье или несчастье находиться, не так прост, как это принято считать. Представьте себе множество огромных лепешек, положенных друг на друга. Они имеют общие границы, но каждая существует сама по себе. А теперь мы возьмем острое копье и пронзим им все лепешки. Теперь у них появилось нечто общее, некий общий стержень. А теперь представьте кого-то очень маленького, например муравья, который ползет по копью и легко перебирается с одной лепешки на другую, используя мельчайшие разрывы ткани, которую мы повредили. Вот примерно так это все и выглядит. Просто, удивительно просто. Давным-давно об этом знали даже дети, но постепенно, по непонятной причине, знание это исчезло в бурных событиях прошлого. Но, к счастью, по воле Всевышнего не все древние секреты были утеряны. С незапамятных времен существовала группа хранителей, и благодаря им уцелели некоторые свидетельства путешественников, умеющих преодолевать границы нашего мира. Также сохранились описания дорог и более или менее подробные указания для тех, кто решился бы отважиться на подобное безрассудство.

По счастливому стечению обстоятельств, я, будучи еще совсем юным, встретился с тем, кто смог поведать мне эту тайну. Но даже мой учитель был удивлен, что я обладал уникальной особенностью приносить из своих странствий все, что угодно, при условии, что его вес и размер не превышали тех, что я смог бы поднять и здесь. Эта моя способность сделала бы меня счастливейшим из смертных, но очень скоро обнаружилось, что я не могу брать что-то лично для себя, и каждый раз, когда я думаю об этом, мое сердце наполняется печалью и разочарованием. Естественно, что при моей склонности к приобретению различных памятных вещиц, это было явным неудобством, и я стал искать тех, кому нужна была моя помощь, чтобы хотя бы на краткий миг побыть владельцем всех этих прекрасных вещей. Когда я возвращался обратно, держа в руках очередную драгоценность, душу мою переполнял восторг, и я казался себе создателем, творцом каждой вещи, которую мне удавалось возвратить в наш несовершенный мир. Но, к моему великому сожалению, не так уж и много истинных ценителей прекрасного, которые могли бы себе позволить эту необычайно дорогую прихоть. Поэтому, каждый раз, когда кто-то из моих друзей вспоминал о моих скромных способностях, я был готов прыгать от радости, так как это означало новое приключение и новое прикосновение к новой необычной вещи. Но не в тот раз.

С печальным вздохом, я очередной раз отложил письмо, как делал это уже не раз в течение десятка лет, и поднялся. Мой бедный друг (я буду называть его графом) в своем письме, просил меня тогда о совершенно невозможной вещи. Предмет, который он искал, не мог существовать в природе как нашего мира, так и любых других миров. Я не мог понять, как и каким образом мой ученый друг впал в заблуждение и стал считать грубый вымысел чудесной реальностью. В моей великолепной памяти прочно запечатлелся тот злосчастный день, когда мы услышали историю, которая изменила жизнь моего друга и, как я теперь подозревал, грозила испортить мою.

В таверне, где мы тогда решили поужинать, было людно и шумно. В то время я гостил у моего друга, и мы любили иногда совершать подобные вылазки. Моему другу нравилось наблюдать за людьми, «вдыхать запах города», как он поэтически выражался, а я с удовольствием составлял ему компанию. На этот раз мне не слишком хотелось заходить в это место, которое показалось мне каким-то затхлым. Но графа, похоже, привлекло именно это, и, отмахнувшись от моих возражений, он бодро двинулся к ободранной двери, хранившей множество самых различных следов. Найдя в углу незанятый столик, мы уселись и стали осматривать помещение, куда нас занесла судьба. Оказавшись внутри, я не только не изменил своего мнения, а еще больше укрепился в нем. Окружающее мне абсолютно не понравилось: грязные стены, стойкий запах дешевого вина, не внушающие доверия лица посетителей. И запах, странный запах запустения и затхлости. В тягучем гуле голосов кто-нибудь из посетителей изредка затягивал песню. Нестройно подвывая, к нему присоединялись другие, но песнь угасала, не в силах дожить до конца. Эти бесплодные попытки никому не мешали, но вдруг один из посетителей презрительно засмеялся, выкрикнув:

— Разве ж это пение?! Так ободранная волчица приветствует луну. Вы не можете петь, потому что в ваших песнях нет тайны. Только она одна имеет голос.

Ответом ему был шум, возмущение и громкие выкрики:

— Пой сам!

— Поем как умеем!

— Врежь ему!

А кто-то уже поднялся с места и стал приближаться к нему с видом, не предвещающим ничего хорошего. Я уже предвкушал хорошую драку, и право слово, так оно было бы и лучше. Но странный посетитель не испугался, он как будто даже ничего не заметил, он только засмеялся тихим и музыкальным смехом, задорно оглядывая возбужденную толпу.

— Я-то знаю историю, в которой сокрыта тайна, — нараспев проговорил он, — и если найдется охотник разгадать ее, то найдет он такое великое сокровище, что рядом с ним даже король будет казаться нищим.

Это подействовало, и посетители стали, некоторые, правда, с неохотой, расходиться по своим местам: всем хотелось послушать про сокровища. Мне стало смешно от того, как легко он завладел вниманием слушателей: ну, кто же не знает, что лучше всего люди ловятся именно на такие истории. На истории, где есть тайна и золото. «Человек с Востока», так я назвал его про себя, производил странное впечатление. Хотя было ясно, что никем, кроме шарлатана, он быть не может — это было видно по его потрепанному виду, дерзкой усмешке и глупым историям. Почему глупым? Ну, скажите на милость, кто же будет говорить умные и правдивые вещи в шуме придорожной таверны? Хотя, по правде, мне не давали покоя некоторые детали, которые делали его не слишком похожим на шарлатана. В нем было какое-то смущающее душу противоречие. Он был похож на бродячего актера, который получил роль, но не нашел подходящего костюма. У него были странные руки, великолепной формы, которые могли бы принадлежать высокородному синьору, но никак не такому проходимцу, каким должен бы быть этот торговец. Его руки резко контрастировали с лицом, иссушенным ветром и выжженным солнцем пустыни. А его голос… Голос, зазвучавший в наступившей тишине подобно музыке, был немного хриплый, отрешенный и, казалось, жил своей жизнью. Это было невероятно — полная, абсолютная тишина, какой здесь отродясь не было, да и не могло быть, и звуки слов, медленные, неторопливые, завораживающие.

— А было это в начале времен, когда люди еще не были людьми. Было это в начале времен, когда боги жили на этой земле, которая не была еще названа. Было это в начале времен, когда времени не было. Не было ни света, ни тьмы, а было мгновение. В нем было все, и боги пили силу его. В этой вечности — а как еще можно назвать миг, который никогда не кончается? — родилось Дитя. Впервые среди них появилось существо, которое было не таким, как они: похожим, но совсем другим. Это насторожило, кто-то даже предлагал избавиться от чуждого и непонятного создания, но самые мудрые из них понимали, что это уже ничего не изменит, что рождение, нарушившее ход вещей, произошло. Споры богов не умолкали, и, как всегда, голоса разделились. Одни предрекали конец, и разрушение существующего мира, другие, наоборот, приветствовали наступление перемен, предчувствуя новые возможности. Но и для одних, и для других было ясно, что в этом возлюбленном ими мгновении дальнейшее пребывание становится невозможным и что их величественной вечности, несомненно, приходит конец. Вот тогда и было решено, что часть их останется там, где они были всегда, и назовется это место «земля», и создадут они новый мир, используя вещество, которое назвали «время». А остальные уйдут наверх, и создадут там новые дома, чтобы возродить вечность. Так они и поступили, и там, наверху, в месте, которое теперь называлось «небо», засияли яркие точки, которым те, что остались, дали имя «звезды».

Как и предсказывали, на земле стали происходить перемены, появились различия и сходства, плохое и хорошее, ночь и день, свет и тьма, холод и тепло, снег, дождь и ветер, радости и печали. Земля стала слишком беспокойным местом, и богам, жившим на ней, не хватало привычного тепла и спокойствия. Только Дитя, родившееся среди богов, ничего не замечало и пребывало в состоянии гармонии и радости, ведь оно и не знало ничего другого. Оставшееся боги инстинктивно сторонились его, считая виновником всех их несчастий, и только далекие звезды стали его друзьями. Ребенок полюбил играть с ними, спускающимися с далекого неба, ему нравилось слушать истории, которые ему рассказывали эти мерцающие создания, ставшие для него такими близкими. Но вот однажды чудовищный ураган набросился на землю, и одна из звезд не успела вернуться на небо. Захваченная врасплох, потерянная и испуганная, она исчезла, и больше никогда и никто ее так и не видел. С тех самых пор звезды больше не приходили играть на землю, но они так никогда и не смогли забыть свою пропавшую подругу. Они ждут и верят, что она вернется, и чтобы помочь ей найти путь, каждую ночь они вычерчивают в небе таинственные рисунки, создавая удивительные фигуры и знаки, прочитав которые пропавшая звезда найдет дорогу домой. А осенью они разбрасывают огни, чтобы привлечь ее внимание и заставить посмотреть вверх.

«Человек с Востока» продолжал говорить, неподвижный взгляд его, казалось, видел иные миры, казалось, что он сам был свидетелем этих далеких, воистину печальных событий. Его черные глаза сверкали, и он поведал нам о тех, кто хранит историю, о том, что они верят, будто бы звезды также живы, как и мы с вами. Наконец, рассказ его подошел к концу, и завершил он его так:

— Пропавшая звезда не погибла, но попала в ловушку, и томится в самом ужасном из миров. Там нет жизни, там страшно, и холод морозит душу. Она в темнице, похожей на смерть, но еще жива. Люди моего народа верят, что однажды найдется смельчак, который спасет пленницу. И вот тогда она опять вернется на небо, а на Земле воцарится вечное блаженство и радость. Тот же, кто совершит этот величайший подвиг, станет королем этого мира.

Вся эта история, рассказанная усыпляющим голосом странного незнакомца, навеяла на меня дремоту, особенно если учесть сытный ужин, кстати, очень неплохой для такой дрянной таверны, запитый изрядным количеством красного вина. Но граф… Я никогда не видел его в таком состоянии: его глаза блестели, и он облизывался как зверь, увидевший вкусную и жирную добычу. Стоящая перед ним еда остыла, он даже не притронулся к ней, правда, кувшин с вином был пуст, но мне смутно припомнилось, что пил я один. Сейчас я понимаю, что одно только это должно было насторожить меня, ведь граф, страстный любитель жизни, считал хорошую трапезу одним из главных ее удовольствий, и ничто не могло помешать ему отдать должное хорошей еде. Но в тот момент, в тягучей расслабленности, мне показалось, что друг мой, к слову сказать, лучший трубадур Юга, просто нашел новую тему для песни. И пока я в приятной дреме лениво размышлял о его странном поведении, граф подозвал рассказчика, налил ему вина и засыпал его многими вопросами, но я их уже не слушал. Я почти сразу забыл обо всем, но, как оказалось, напрасно.

Песня об этих событиях так никогда и не была написана, а мой друг прислал мне письмо, от которого я тогда предпочел отмахнуться. Я ответил ему, что не считаю нужным заниматься детскими сказками и не понимаю, с каких это пор он стал, подобно доверчивым простакам, слушать то, о чем бормочут бродяги. Да, для пущей уверенности в своей правоте я предпринял некоторые попытки определить истоки этой легенды, но, по непонятной причине, все это вселяло в меня беспокойство и даже страх. Мне подумалось, что если это загадочное племя существовало не только в воображении того сомнительного рассказчика, но и на самом деле, то эти люди явно занимались вещами опасными и непонятными. Похоже, что они слишком много времени и сил тратили на изучение холодных звезд и приписывали им совершенно невероятные свойства. Эти варварские представления, вероятно, и породили ту странную и безыскусную легенду. Кстати сказать, больше поиски мои тогда ни к чему не привели, так что я со спокойной душой ответил отказом моему другу. Наверно, я был слишком резок, и он затаил на меня обиду, но как бы то ни было, я больше не получал от него вестей, а на все мои попытки увидеться с ним, он отвечал вежливым, но твердым отказом. Уже после его смерти я иногда гостил у его сына, наслаждаясь обстановкой, царившей в его доме. Но особенной близости между нами не было. И вот теперь, через десять лет после смерти моего друга, я получил короткое письмо, в котором сын его сообщал, что он нашел подтверждение старой истории, рассказанной торговцем, и собирается проверить свои догадки. И если эти его предположения верны, то он настоятельно просит меня присоединиться к нему.

И все, простое письмо от сына старого друга, которого я хорошо помнил, но с которым меня не связывало почти ничего, кроме моей поистине отеческой любви к его дочери. Меня согревала мысль о том, что это письмо переслала мне именно она. От нее лично была добавлена короткая записка, в которой суховато сообщалось, что ее отец скоропостижно скончался во время своего паломничества в Сантьяго-де-Компостелла. Это письмо было найдено в числе его бумаг, и если я захочу откликнуться на его последнюю просьбу, то должен буду приехать в Бордо, чтобы увидеться с ней. Совсем между прочим она упоминала о каких-то бумагах, которые должна была мне передать. Вот и все, несколько коротких строк и две жизни…

Первым моим побуждением было сунуть бумаги в ящик стола и забыть о ней так же, как я забыл обо всем, что меня связывало с этой пустой историей. Но какой-то странный, незнакомый оттенок присутствовал во всем этом. Что-то беспокоило и настораживало. Вдруг я понял: мой друг сам никогда не занимался поисками, часто он просил заняться этим меня, реже — кого-нибудь другого. Чем так поразила его та давняя история, что он наперекор всем моим возражениям решил действовать самостоятельно, да еще и втянул своего сына в нечто весьма сомнительное и, как показали недавние события, опасное? Что я проглядел и от чего отмахнулся? Я почувствовал, как помимо моей воли беспокойство сменилось сомнением, на смену которому чуть позже пришло раздражение. Последние лучи солнца, окрасили стены комнаты в зловещий багровый цвет, и желтоватый цвет пергамента, лежавшего на столе, также засветился красными бликами. Я встал, и почти сразу в дверь неслышно вошел Пьер, неся на подносе бутылку вина и бокал. Как и все немногочисленные слуги в моем доме, он был глухонемой, но не от рождения, как остальные, а по причине несчастного случая, случившегося с ним в уже зрелом возрасте. Самый смышленый из всех, он был единственным, на кого я, в случае сильной необходимости, мог бы положиться. Быть может, в бестолковости моих слуг и было некоторое неудобство, но, с другой стороны, при моих увлечениях это был единственный способ избежать лишних разговоров и досужих сплетен. Пока я пил вино, наслаждаясь его терпким вкусом, во мне окончательно созрело решение отправиться в Бордо и удовлетворить свое любопытство, которое уже стало меня одолевать. Размышляя над этим, я допил свое вино и написал Алиеноре, что выеду так скоро, как только позволят обстоятельства.

IV

Он вспомнил избитый анекдот о жене, которая так много разговаривала по телефону, что ее муж, желавший узнать, что сегодня на обед, вынужден был побежать в ближайший автомат и позвонить ей.

Р. Брэдбери

Я вздрогнула, резкий звонок телефона вернул меня к реальности.

«Ну вот, как всегда некстати», — мелькнула мысль.

Голова кружилась от восхитительных ощущений. Совершенно очарованная, я была еще вся во власти увиденного и даже чувствовала на губах терпкий привкус превосходного вина, никогда мною не пробованного. А в каком потрясающем месте жил этот… хмм… А кстати, кто? Я ведь даже не знаю его имени, он до сих пор не представился. И кроме его несколько сомнительной профессии, мне о нем все так же ничего не известно. Я воспринимала все происходящее его глазами, чувствуя почти то же, что и он. Но в том-то и дело, что почти. Там ощутимо маячила некоторая граница, за которой скрывалось нечто, о чем знать мне не полагалось. Это напоминало старую рваную книжку, без начала и без обложки, где подразумевается, что все герои уже самое главное о себе рассказали, а более и говорить не о чем. А этот симпатичный парень со своими глухонемыми слугами, чем же еще он там занимался, что ему так уж была необходима настолько строгая секретность? Воображение сразу нарисовало эдакого Жиля де Реца, расчленителя и пожирателя трупов, творившего в подвалах старого замка свои злодеяния. Подвала я, правда, там не видела, а видела только одну комнату и только одного слугу, ничего более, даже вид из окна остался, как говорится, за кадром. Но это не значит, что подвала там нет. Так что если подумать обо всем этом посерьезнее, то мне бы следовало насторожиться. Но в том-то и дело, что мне абсолютно не хотелось настораживаться и не хотелось ни о чем таком думать, не верила я в то, что предо мною этакий средневековый маньяк. Я находилась под впечатлением потрясающих картин, и в данный момент для меня важнее всего была та атмосфера, тот потрясающий воздух давно прошедшего времени, таким чудесным образом оживший передо мной. Нет, не так, это время ожило во мне. Это я находилась там, это я сидела за изысканным столиком, больше подходящим женщине, а не мужчине, это я дотрагивалась до нежной и теплой поверхности пергамента.

И вдруг меня так бесцеремонно вырвали из этого восхитительного состояния. Конечно же, внезапное возвращение было болезненным и раздражающим. А еще мне предстояло вести долгий разговор о вещах настолько малозначительных, что я не могла сдержать своей досады на ни в чем неповинного абонента. Ему-то было невдомек, из каких удивительных странствий он меня выдернул, поэтому пришлось смириться с неизбежным и постараться сдержать раздражение. Очень скоро я нашла в скучном разговоре еще и хорошую сторону, так как могла спокойно размышлять над бесчисленными вопросами, которые меня занимали, совершенно не мешая своими занятиями собеседнику. То есть каждый занимался своим делом, он говорил, а я не слушала, пытаясь подумать. Но, к сожалению, кроме полученного удовольствия, мое путешествие не дало никакой мало-мальски путной информации. Эмоций, конечно, было море, но, кроме них, не было ничего, никакой серьезной ниточки, за которую я смогла бы потянуть. С таким же успехом я могла полностью погрузиться в телефонный разговор, все равно ничего внятного в мой изумленный мозг не приходило. Всей душой я рвалась обратно, в этот чудесный предзакатный час, мечтая вновь оказаться там, среди ярких красок, но слабенький голос разума потихоньку набирал силу, по мере того как я продолжала монотонный разговор, почти в него не вникая. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы призвать себя к бдительности.

Отныне мне придется действовать по принципу «больше информации — больше осторожности». Эйфория отступала, вновь открывая дорогу страху, мне совершенно не хотелось быть пойманной на преступлении, особенно сейчас, когда я только-только испытала вкус этого восхитительного напитка. Надо постараться как можно меньше привлекать к себе внимание Наблюдателей. И еще я подумала, что мне было неизвестно, как карали Наблюдатели за подобный проступок, так как о чем-то подобном я никогда не слышала.

«То ли такое никому никогда не приходило в голову, то ли от них просто не осталось никаких воспоминаний», — эта мысль вызвала мрачную усмешку.

Но лучше пока не зацикливаться на этом и просто предположить, что я первая, кто решился на подобную глупость. Другого выхода у меня все равно нет, отступать вроде бы уже некуда, прошло слишком много времени, чтобы можно было отговориться рассеянностью или еще чем-то в этом духе. К тому же я действительно впервые столкнулась с реальной возможностью переноса предметов. Этот так нежданно свалившийся на мою голову приятель утверждает, что он мог забирать предметы по своему желанию из измерений, которые он посещал. Еще днем раньше, если бы кто-нибудь стал рассказывать мне подобную историю, я бы обозвала его лжецом, но теперь, когда я сама притащила непонятно кого из места, неожиданно оказавшегося вдруг очень опасным, я была готова поверить и в еще более невероятные вещи.

Что же делать, длинный нос был причиной бед Буратино, и всем известно, что кошку сгубило любопытство, но только одна мысль о том, что я позволю этой истории проскользнуть мимо меня, вызывала яростный протест. Я переживала настоящее приключение, у меня было ощущение, что мне преподнесли великолепный подарок, эдакую разноцветную коробочку, перевязанную красивой ленточкой. А когда я приподняла крышку, там оказалась машина времени, позволяющая мне путешествовать. Так неужели нашелся бы тот, кто мог отказаться от этого? Можно сколько угодно твердить о благоразумии, о правилах и осторожности, но я никогда не поверю, что любой на моем месте не поддался бы на это великолепное искушение. Так что, хотя все это не совсем безопасно, я собиралась рискнуть и продолжить свое фантастическое приключение. Тем более в течение некоторого времени я могла чувствовать себя в относительной безопасности. По давней традиции считалось, что после испытания ученик нуждается в отдыхе, и ему был положен один день для полного восстановления. В этот период он был полностью предоставлен самому себе. Что мне делать потом, я пока не решила, но надеялась, что смогу как-нибудь выкрутиться, может быть, к концу этого срока мне уже все будет ясно, и ничего не понадобится предпринимать. Все равно сейчас я знаю слишком мало, только намеки на какое-то неведомое племя с их странной легендой и женское имя Алиенора. Если речь идет о трубадурах и славном юге, то мне в голову приходило только одно имя: если мне не изменяла память, то так звалась мать английского короля Ричарда Львиное Сердце. Но король мне был больше знаком по балладам о Робин Гуде, а что касалось его уважаемой матушки, то мне припомнилось, что именно она мирила своих царственных сыновей, когда они не могли поделить корону. К сожалению, это и все — слишком мало, даже совсем ничего. Так что вместо того чтобы томиться от любопытства, ломая голову над неведомыми загадками, приходилось набраться терпения и надеяться, что этот разговор, казавшийся бесконечным, когда-нибудь закончится и я смогу вернуться к прерванному рассказу, хотя он, пожалуй, больше напоминал мне фильм или компьютерную игру.

V

Не вздор, не вожделенье

Меня к возлюбленной влечет,

А величавой воли взлет.

Пейре Карденаль

Я не видел Алиенору несколько лет, и был просто поражен произошедшей с ней переменой. Девушки Юга созревают раньше их бледных подруг с холодного сурового Севера. Из нескладного, смышленого и непоседливого ребенка она превратилась в женщину невероятной, даже пронзительной красоты. Меня мало чем можно удивить, и я считал, что видел достаточно красавиц, чтобы какая-либо из них смогла произвести на меня такое впечатление. Восхищенный и изумленный, я пристально рассматривал ее, пытаясь разгадать тайну ее поистине магического очарования. Прошло немало времени, когда я, наконец, понял, что дело было не в цвете ее великолепных рыжих волос, светящейся коже и восхитительной фигурке. Самым главным, конечно, была ее внутренняя сила, с трудом сдерживаемая энергия, которая окутывала ее переливающимся, светящимся одеянием. Темные глаза ее излучали мягкий свет, а на губах играла лукавая улыбка. Плутовка явно наслаждалась впечатлением, которое на меня произвела, прекрасно сознавая, как она хороша. Удивительно грациозно, почти не касаясь маленькими ножками великолепных восточных ковров, лежащих на полу, Алиенора стремительно пересекла залу.

— Дядюшка Анри, — радостно воскликнула она, наградив нежным поцелуем и на секунду прижавшись ко мне.

Видит Бог, я никогда не испытывал более сладостного мгновения, хотя я сомневаюсь, что кто-нибудь мог бы похвастаться таким же числом побед над прекрасными сердцами. Я восхищался ею и понимал, что любые слова были полной бессмыслицей, а она с чисто женской проницательностью читала все в моих глазах. Да, воистину девушки Юга взрослеют даже слишком рано.

— А ты совсем не меняешься, — с удивлением отметила она.

Тут уж пришел мой черед усмехаться и лукаво щуриться. Это было правдой. Движение времени почти не имело надо мной власти, это была еще одна особенность, связанная с моими путешествиями между мирами. Дело в том, что я совершал свои прыжки, оседлав «коня времени», и, конечно же, мне пришлось научиться обращаться с этим норовистым созданием. Время, этот враг людей, стало для меня другом и союзником. И я с естественной легкостью менял свою внешность, что, несомненно, было весьма полезно, ведь никогда не знаешь, куда тебя занесет неугомонный характер и переменчивая фортуна. Мне было достаточно нескольких минут для придания своей внешности черт, характерных для любого возраста, выбор всегда оставался за мной. По вполне понятным причинам я крайне редко выступал в роли почтенного старца, но несколько раз солидные черты поистине спасли мне жизнь. Бывало очень забавно видеть какого-нибудь всклокоченного мужа моей возлюбленной дамы, когда он врывался в комнату, размахивая кинжалом или еще чем-нибудь острым, и видел свою жену в обществе седобородого старца, отечески наставляющего ее, и искреннее изумление этого старца, пораженного тем, что его столь невежливо и даже грубо прервали. Также редко я использовал и совсем юношескую внешность, справедливо полагая, что детские черты малопригодны для настоящего мужчины. Так что, кроме редких случаев, мой внешний облик обычно колебался в периоде зрелого мужества. И в каждом отдельном случае я, как гениальный скульптор, с наслаждением создавал уникальное творение. Так что я не зависел, как большинство несчастных, от возрастных перемен, и мог свободно придавать своей внешности те черты, которые были необходимы мне в том или ином случае.

Учитель мой, правда, крайне неодобрительно относился к этому моему дарованию, считая это суетностью, легкомыслием и неоправданным тщеславием. К слову сказать, он вообще изо всех сил боролся с моими «неподобающими привычками», так он их называл, с шумным сопением и сдвинув брови. Характера он был тяжелого и, по моему мнению, слишком гневлив и несдержан. Гневался же он на меня по любому поводу, распекая за малейшую провинность, и, бывало, дело у нас доходило до того, что он частенько грозил оставить меня без своей опеки и поддержки, если я не брошу свои глупости. К слову сказать, однажды он свое обещание все-таки исполнил и в один прекрасный день отбыл в неизвестном направлении, даже не попрощавшись со мною. Вопреки его утверждению, что без него мне будет совсем уж плохо, горевал я недолго и стал сполна наслаждаться так неожиданно наступившей свободой. Слишком уж он донимал меня своими поучениями. А так как наставником он был хорошим, то научил он меня многим премудростям, пользоваться которыми я мог теперь и без его постоянного ворчания. И в первую очередь, конечно, внимание свое я направил на постижение самых восхитительных созданий, а именно на племя женщин, так несправедливо, с моей точки зрения, мало изученное. И естественно, что я смог достигнуть столь замечательных успехов в этой чудесной науке в основном благодаря своим счастливым способностям.

Так что и до сих пор, несмотря на свою очевидную зрелость, рядом с любой прелестницей я чувствую себя прекрасно. Но тогда, рядом с Алиенорой, я испытал легкую досаду, оттого что немного ошибся. Я готовился к встрече с подростком, почти ребенком, не предполагая, что девушка так изменилась и стала такой красавицей. Вот я и не рассчитал и выбрал облик молодого дядюшки. Было это, несомненно, прилично, но все же кольнуло мне сердце некоторым разочарованием, уж очень она была хороша. Ну что же придется мне, видно, попозже подправить свое творение. Я расправил плечи и бросил взгляд в одно из зеркал, которыми был украшен роскошный зал. То, что я там увидел, почти полностью утешило меня, и я остался доволен, так как смотрелись мы просто великолепно. Глядя на нас, никто бы не смог предположить, что когда-то я был одним из лучших друзей ее деда и видел ее ныне покойного отца совсем ребенком.

Ну что же, теперь можно было и пообедать. Галантно взяв свою прекрасную даму за локоток, я предоставил ей возможность отвести меня в пиршественный зал.

VI

Многие вещи невозможно полно объяснить словами, изучай начертанное.

Миямото Мусаси

Снова шум, теперь уже домофона, выбросил меня из обольстительной обстановки прошлого. Глаза не могли сразу привыкнуть к тусклому освещению северных широт, сознание нехотя возвращалось в привычное окружение. Домофон продолжал издавать резкие, раздражающие звуки, и, чтобы прекратить эту пытку, с покорным вздохом я открыла дверь. Гости… Без предварительного звонка и договоренности. И как я узнала чуть позже, без особой необходимости. Само по себе это, конечно, ничего не значило, ну, шли мимо, ну, вспомнили, ну, зашли — ну что в этом такого? Ведь надо же людям куда-то девать свое время. Зафыркал чайник, зашуршали пакеты и застрекотала быстрая бессодержательная беседа. Я никак не могла определить, как мне относиться к этому посещению, к этим людям и этим разговорам. С одной стороны, все было очень мило, и где-то в глубине души у меня зародился слабенький огонек зависти к тем, кто мог вот так спокойно сидеть, болтать, не мучаясь сомнениями, не смущая свой разум размышлениями о последствиях своих проступков. Но с другой стороны, там же, рядышком, тлела искра неприятного самодовольства, сознания собственного превосходства. Я представляла, что могло бы произойти, если бы я несколькими словами разрушила их ясные представления обо всем, что их окружает. Как смутила бы эти простые души, лишив их той первозданной невинности, в которой они так блаженно пребывали. И то и другое в равной степени было неприятно, и я постаралась побыстрее затушить эти незваные огоньки.

В конце концов, у меня были гораздо более неотложные дела. О том же самом визите можно подумать и совершенно в другом аспекте, например, попробовать разобраться, случайность это или все-таки здесь замешаны Наблюдатели. Могу представить, что мне могут возразить, ненавязчиво напомнив, что на воре и шапка горит, пространно объясняя, что мое преступление сделало меня подозрительной сверх меры. Возможно, это попахивало паранойей, но я знала, как действуют Наблюдатели. В их действиях всегда проступала некоторая достаточно четкая система. С нотаций, выговоров они не начинали, на непосредственный контакт никогда сразу не выходили. Сначала начинались знаки, чаще всего неприятные, но всегда регулярные. Вот представьте, сидите вы в летний полдень, на чудесной лужайке, впитывая нежные лучи солнца, и вдруг, раз, садится муха. Отгоняешь ее, садятся еще две, потом четыре, и, в результате, к этой геометрической прогрессии мух еще добавляются комары, слепни и любая нечисть на любой вкус. Так и тут: поначалу все это воспринимается просто как досадные помехи, но постепенно, когда мухи и слепни начинают донимать со всех сторон, до ученика начинает доходить, что что-то он делает неправильно. Я всегда называла это дрессировкой, потому что если вовремя спохватиться и перестать делать то, что им не нравится, то досадные помехи прекращались сами по себе, и наступало блаженное спокойствие. Но если по каким-то причинам ученик оказывался непроходимым тупицей или двоечником и не желал признавать свои ошибки, то эти мелкие укусы продолжали сыпаться и сыпаться и могли довести до полного отчаяния.

И вот тогда и наступал момент истины. Появлялись Наблюдатели, или Учителя, как они любили себя называть. Так как после этого начинался урок, с объяснениями, примерами и всем прочим, то понятно, что они оправдывали свое название в полной мере. Я до сих пор не поняла, откуда они и для чего все это делается, так как эти вопросы относятся к списку неразрешенных. Каждый ребенок, которого выбрали для обучения, начинает с того, что задает слишком много вопросов, и каждому ребенку, если его начали учить, очень быстро дают понять, какие вопросы он может задавать, а какие — нет.

Я же всегда была ребенком импульсивным и любопытным и с трудом привыкала к тем жестким требованиям, которые они устанавливали. Ну, а так как наказания обычно никому не нравятся, то и я не была исключением. Так что пришлось мне учиться скрытности. Совсем чуть-чуть, больше по мелочам, но сама техника, которую я придумала в детстве, сейчас могла мне помочь. Я представляла свое сознание как некое замкнутое пространство и создавала там разные потайные места, тайники, в которые забиралась сразу после того, как в очередной раз нарушала какое-либо из правил. Тогда мой поступок и знание о нем тоже исчезали в тайнике, и никто ни разу меня не поймал. Задумчиво помешивая чай, я размышляла о том, что мне надо будет попробовать сделать что-нибудь подобное. Во всяком случае, ничего лучше я пока придумать не могла. Наблюдатели тем и сильны, что видят все мысли и чувства, но последние их интересуют в меньшей степени. Мне всегда было ужасно интересно узнать, как они это делают, и, сидя в своем тайнике, я представляла, что перед ними находится огромный однотонный экран, на котором изредка проскакивают разноцветные вспышки. Это и есть мысли, которые могут привлечь их внимание, и как только свечение становится слишком устойчивым или чересчур ярким, то они знают, что пора принимать меры. Естественно, что после их вмешательства свечение выравнивается, и экран снова становится приятно однородным. Так что, если мое предположение правильно, то мне нужно просто приглушить свечение мыслей, что я и собиралась сделать при помощи старой детской уловки. А там будет видно.

Я почувствовала усталость, что бывает достаточно часто при резком возвращении из путешествия. За этой суетой я совсем забыла покопаться в том, что мне удалось узнать. Теперь мне было известно имя моего случайного приятеля. Товарищ он, конечно, невероятно любопытный, но все-таки что-то в нем есть настораживающее. Да и эти его способности… Одно только изменение внешности чего стоит — да любая женщина за такой секрет полцарства не пожалеет, а то и целиком царство отдаст. Потому что она такую сможет себе внешность создать, что у ее ног целая куча любых царств будет, только выбирай. Но, к сожалению, Анри, похоже, делиться своими секретами из области косметологии не спешил, и я опасалась, что и не поделится. Я опять пожалела, что сама в наших отношениях являюсь простым наблюдателем и не могу диктовать свои условия, во всяком случае такая возможность мне ни разу не представилась. Во время нашего контакта свобода моя была ограниченной. Я не могла задавать вопросы и рассматривать вещи, которые могли бы меня заинтересовать. Первую и главную партию вел Анри.

А тем временем шум в комнате нарастал, клубы дыма радостно зависли под потолком и угрожали заполнить все жизненное пространство. Я разыгрывала из себя гостеприимную хозяйку и с грустью думала, что драгоценные минуты превращаются в тот же самый дым. Говорили все одновременно, перекрикивая и не слыша друг друга, но, похоже, никто не чувствовал какого-либо дискомфорта. Наконец, разговор выдохся, народ явно подустал, вспомнили, что существует метро, которое закрывается всегда в определенное время, ахнули и потянулись к выходу. Поцелуи, улыбки, короткое прощание и долгое проветривание. Я окончательно загрустила, подумав, что половина безопасного срока подошла к концу. Придется сегодня бодрствовать, сон в моем положении был непозволительной роскошью.

VII

Занятия с книгами — юность питают, старость увеселяют, счастье украшают, в несчастии доставляют убежище и утешение, дома радуют, вне дома не мешают…

Марк Туллий Цицерон

Я пребывал в превосходном настроении после восхитительного обеда, во время которого мы много говорили о предстоящей свадьбе Алиеноры. Приготовления к ней шли полным ходом. От меня не укрылось, что юная невеста была настроена скорее скептически, во всяком случае, она не производила впечатления счастливой и влюбленной девицы. Ее замечания, с оттенком язвительности, безусловно, говорили об остром уме, но не о мягкости и снисходительности, что бывает обычным для жертвы стрелы Амура. Как я понял из ее рассказа, ее жених был человеком кротким, и я испытал к нему явное чувство жалости, представив яркую, независимую и стремительную богиню рядом с самым обычным человеком, пусть и королевской крови. Но как бы то ни было, несомненно, ясно без слов, в чьих безупречных ручках судьба этого монархического брака. Мы вышли во внутренний дворик, приятно прогретый лучами заходящего солнца. Ароматы весны туманили разум, по правде сказать уже и так затуманенный обильным обедом, вином и обществом прекрасной девушки. Честно говоря, я уже почти не помнил, что привело меня сюда, и предпочитал в благодушном молчании наслаждаться сверкающей красотой наступающего тихого вечера. Легкий ветерок приятно охлаждал лицо, разгоряченное обедом. Но, как я уже упоминал, эта девушка не давала спуску никому, и, улыбнувшись одной из самых восхитительных улыбок, она попросила разрешения удалиться, чтобы принести мне бумаги, оставленные для меня ее отцом. Мне ничего не оставалось, как только с покорным вздохом подчиниться. Не мог же я объявить, что меня совершенно не интересуют эти бумаги, даже если бы они были написаны самим королем. А вот ее общество, напротив, ценнее всех сокровищ этого мира.

Она прервала мои мечты, неслышно подойдя и тихонько дотронувшись до моего плеча своей нежной ручкой. Одарив меня еще парой улыбок, она протянула увесистый пакет и тотчас удалилась, сказав, что не хочет мешать. И как дать понять ей, что мешает мне совсем не она, а эти бумаги ее отца?

Погрустив еще немного, я заскучал, решил, наконец, обратить внимание на пакет и развязал плотную бечевку. Как оказалось, там находились две рукописи, к которым прилагалось письмо и маленький листок, целиком и полностью исчерченный линиями, на обратной стороне которого было несколько слов, начертанных по-арабски. Письмо было адресовано мне, и, поглядев на дату, я увидел, что письмо написано накануне смерти Гильома. Я смутился, когда с непозволительным запозданием понял, что занятый галантными и пищевыми вопросами, я ни разу не спросил у Алиеноры о причине гибели ее отца. Как мне припоминалось, он был еще совсем молодым человеком, не достигшим своего сорокалетия, и я никогда не слышал, чтобы он чем-то болел, напротив, он отличался отменным здоровьем.

Мысли об отце Алиеноры, сыне моего лучшего друга, отрезвили меня. Как мог, я стряхнул с себя наваждение неземной красоты девушки, постарался настроиться на серьезный лад и решил начать с письма, адресованного мне и написанного, несомненно, в очень беспокойном состоянии духа. Буквы в некоторых местах как будто пропадали, становясь мелкими и безжизненными, а кое-где, наоборот, перо врезалось в бумагу, и слова представали передо мной с резким криком. Да, бумага явно испанского производства, неприятного серого цвета, шероховатая на ощупь, кое-где проступали волокна, а в правом нижнем углу я заметил кусочек тряпки, из которой она была сделана. Странно, что Гильом решился написать хоть строчку на этой дешевке, должно быть он был очень сильно взволнован. Насколько я знал его, он тоже любил и ценил красоту окружавших его вещей, придавая этому почти такое же значение, как и его отец. Мне показалось даже, что он был напуган, хотя я с трудом мог представить себе событие, какое могло бы испугать этого сильного и смелого человека. Гильом не был экзальтированной натурой, скорее, его можно было бы обвинить в некоторой бесчувственности. Я еще раз брезгливо оглядел безобразный клочок бумаги и заставил себя сосредоточиться на содержании письма.

Дорогой Анри, я честно старался следовать завету отца и не беспокоить тебя по поводу истории, которая, по словам моего родителя, не пришлась тебе по вкусу с самого начала. Не знаю, помнишь ли ты, что с годами отношения наши понемногу наладились, а прошлые разногласия мало-помалу стерлись и покрылись плесенью времени. Он все рассказал мне. Рассказал историю, услышанную вами в таверне. Так же он поведал мне, как с самого начала она поразила его, и как он хотел привлечь тебя к поискам, и как натолкнулся на твое непонимание и недоверие. Тогда он был очень зол на тебя и поклялся, что сам найдет подтверждение всему услышанному и докажет тебе свою правоту. Для твоего утешения могу сообщить, что он однажды признался мне, что не раз сожалел о своей опрометчивой клятве, данной в пылу гнева и обиды. Что если бы он знал, насколько трудными и долгими окажутся эти поиски, то еще тогда бы отказался от своей неразумной затеи. Но, к сожалению, он, как ты, конечно же, знаешь, был очень упрямым человеком и находился в тисках собственной клятвы. В своих поисках он продвинулся гораздо меньше, чем ему хотелось, и, предчувствуя приближение смерти, взял с меня клятву продолжить его дело. Хотя мне и не хотелось связывать себя столь серьезными обязательствами, так как в этом вопросе я был скорее согласен с тобой, нежели с ним, и считал все это безумной затеей, он не переставал настаивать. И по обыкновению, он одержал верх, и я вынужден был согласиться.

Долгое время после его смерти я не мог заставить себя приступить к выполнению своего обещания, но однажды мне приснился сон — сон, в котором явственно звучало предупреждение. Мне снилось, что я, будучи маленьким ребенком, шел по лесу, плутая и путаясь в густых ветвях деревьев, которых становилось все больше и больше. Тьма сгущалась, и сердце мое сжималось от страха. Я знал, что заблудился и выхода из леса мне не найти. Отчаяние овладевало мною, но в этот миг я услышал голос отца, который звал меня. Не видя его, но чувствуя его присутствие, я пошел к нему, и почти сразу оказался на открытой солнцу поляне. Посреди нее мерцало небольшое озеро, а вокруг все было удивительно тихо и спокойно. Когда я пробудился, мне стало ясно, что медлить больше нельзя, а надо немедленно приниматься за дело.

С тех пор как я погрузился с головой в эту историю, со мной стали происходить странные вещи, а неприятные события просто преследуют меня. Кажется, что все призраки ада жаждут моей гибели, насылая кошмары. А как бороться с призраками, увы, я не знаю. Сколько раз я хотел отказаться от этой затеи, но клятва, данная отцу на смертном одре, крепко держит меня в своих цепях. Прости, что я перекладываю все это на тебя, но если ты сейчас читаешь это письмо, то значит, что удача покинула меня окончательно и удар неведомого убийцы достиг цели. Заклинаю тебя, закончи поиск, во имя памяти моего отца и твоего друга, которого ты, я надеюсь, любил. Прочти рукопись, что самым таинственным образом попала ко мне в Испании. Мне представляется, если я все правильно понял, что только ты сможешь выполнить все указания, перечисленные в ней, ведь отец много рассказывал мне о твоем даре. Не иначе как некая злая сила позаботилась привести вас, тебя и моего родителя, в тот злополучный день в ту злополучную таверну и заставила говорить того злополучного торговца. Как я хотел бы быть сейчас рядом с тобой и рассказать тебе обо всех приключениях, происшедших со мною, но в моем распоряжении, похоже, не так уж много времени, и я боюсь, что не успею даже начать свой рассказ. Отправившись в дорогу, я начал писать что-то похожее на дорожные заметки и надеюсь, что, если судьбе будет угодно, мои записи дойдут до тебя. Хотя я и уповаю на милость Всевышнего, я почти не верю, что смогу выбраться из этой истории. Мои преследователи уже совсем близко, так близко, что я слышу их прерывистое дыхание. Печалит меня лишь то, что ни разу я не видел своего врага лицом к лицу, вот тогда бы он подавился своими угрозами. С каким наслаждением мой меч напился бы его презренной крови. Но нет, мой враг труслив и подл. Я многого еще не знаю, но ясно, что это как-то связано с той старой рукописью, оригинал которой я спрятал в потайном, только мне известном месте. Если со мною что-нибудь случится, то я отдам распоряжение, чтобы тебе передали очень хороший перевод, я сам проследил, чтобы все было сделано правильно, хотя переводчик все время клял меня последними словами и причитал, что из-за меня он будет гореть в аду. Не беспокойся, я запечатаю пакет, и никто другой не будет знать, что находится внутри. Я вынужден закончить свое послание. Еще раз заклинаю, прочти рукопись и, если в тебе еще осталась хоть капля любви к моей семье, выполни мою просьбу, не дай мне остаться клятвопреступником тогда, когда придет Судный день и всем надо будет держать ответ перед Господом нашим. Прощай, друг отца моего.

Твой Гильом.

VIII

Общий порок всякого невежества — говорить, будто то, чего не знаешь, не существует вовсе.

Леон Альберти

Я уставала все больше и больше от колоссального потока информации, от того, что со времени начала испытания еще ни разу не отдыхала. И вот результат: я чуть было не уснула, прямо находясь в контакте, пригревшись на солнышке и утомившись от долгого чтения, мягко проваливаясь в сон. Но это было совершенно недопустимо, нельзя мне пока засыпать, особенно находясь там. Я пока что очень немного понимала в происходящем, но, похоже, ребята явно наткнулись на что-то, что представляло интерес не только для них, но и для…

Впервые я задумалась о том, что, возможно, все еще серьезнее, чем казалось в начале, и как это не похоже на мои обычные детские шалости. Внутри задребезжал голосок, противно нашептывающий мне, что я попала в самую противную историю, какую только можно представить. Да, «коготок увяз, всей птичке пропасть». Мой восторг от путешествия во времени постепенно угасал, и у меня появлялось все больше и больше сомнений. Теперь-то я понимала, что действия мои были, мягко выражаясь, неправильными, но как исправить все это, я совершенно себе не представляла. Этот приступ малодушия был вызван подозрением, пока еще смутным, что во всей истории изначально были замешаны Наблюдатели. Во всяком случае, их присутствие было заметным, по крайне мере, для меня. От этой мысли мне стало невыносимо холодно. Если бы я с самого начала смогла предположить нечто подобное, никогда бы не позволила тени Анри даже приблизиться ко мне, не то чтобы вытаскивать ее из призрачного мира, да и из других миров тоже. Я хотела захватывающего приключения, а не глобальных конфликтов с Наблюдателями. Происходящее же с герцогом Гильомом X, сыном герцога Гильома IX Аквитанского, графа Пуатье, было невероятно знакомым, а методы дрессировки были слишком узнаваемыми. Когда Наблюдатели хотят кого-то остановить, они создают множество препон, мелких или крупных препятствий. Но я ни разу не слышала, чтобы они совершали прямое убийство, мне всегда казалось, что это не соответствует их представлениям о взаимоотношениях Учителей и учеников. Но утверждать это наверняка трудно, хотя бы потому, что не раз мне приходила в голову мысль, что некоторые происшествия случаются подозрительно вовремя. Но, как известно, граница между случайностью и закономерностью столь тонка, что ее зачастую и не видно вовсе. Все эти размышления окончательно утомили меня и ввергли в абсолютное уныние.

Я подошла к окну и увидела, что погода полностью совпадает с моим настроением: мелкий холодный дождь уныло прятался в лужах. Созерцание дождя напомнило мне о том, что время-то утекает, и, если я не перестану заниматься ерундой, поводов для уныния у меня будет предостаточно. Так что я решила выбросить все из головы и пока не думать о грустном — а вдруг это просто очередное совпадение, а я тут понастроила самых разных теорий?.. Нельзя же во всем видеть какой-то заговор, «бывают, доченька, и просто сны», сказал Фрейд в старом анекдоте.

— Это все страх и нездоровая подозрительность. Чем мог помешать Наблюдателям некто ищущий сомнительный артефакт или что-то там еще? — строго сказала я себе.

Факты, факты, факты… Их было так же мало, как и времени, что у меня оставалось. История оказалась гораздо длинней и запутанней, чем я предполагала. Да еще этот Анри. Ну не понимаю я, каким образом он в этом замешан, и никак не подходит к нему роль бесстрашного искателя приключений, смелого спасителя женщин и детей. Хотя про женщин я, кажется, несколько погорячилась. По правде, он мне нравился, была в нем какая-то удивительная харизма, заставляющая забывать о его фантастическом эгоизме и самовлюбленности. Я искренне посочувствовала тем, кто в свое время попал в сети его обаяния, тем более что-то мне подсказывало, что он не очень-то церемонился со своими возлюбленными, когда они переходили в разряд бывших.

Перед глазами возник великолепный образ Алиеноры Аквитанской, которую мне посчастливилось увидеть на заре ее юности. Пройдет совсем немного времени, наступит июль 1137 года, и эта удивительная девушка благополучно вступит в брак с Людовиком VII и в самом скором времени станет королевой Франции. Хотя, как мне кажется, брак этот был неравным во многих отношениях. Слишком уж они были разными: яркая, независимая Алиенора и меланхоличный, хрупкий Людовик. Но все сложности проявятся позже, а теперь французский город Бордо готовился к важному событию, а замок Омбриер — к богатому пиршеству. Глазами Анри я смогла увидеть роскошное средневековое строение с множеством очаровательных тенистых уголков и согласилась с неведомым автором, давшим замку такое название, — там и вправду было очень много ombre (тени).

Да, был во всем этом и некоторый детективный момент, а именно — загадочная смерть отца Алиеноры, герцога Гильома X, случившаяся примерно за месяц до визита Анри. Ходили упорные слухи, что причиной ее было отравление, но фактов никаких никто не приводил.

С браком Алиеноры обстояло несколько проще. Союз этот был, конечно же, чисто деловым предприятием. Умирающий граф хотел решить судьбу любимой дочери и назначил французского короля ее опекуном. Людовик VI, по прозвищу Толстый, быстро нашел девушке хорошего мужа, тем более что далеко ходить было не надо. По его мнению, юный сын как нельзя лучше подходил на эту роль.

Так что менее чем через четыре месяца после смерти Гильома состоялось бракосочетание.

Все это было безумно интересно, и в другое время я бы даже расстроилась, что мне не удалось побывать на их свадьбе, но сейчас меня больше беспокоила скрытность Анри и множество недоговоренностей, которыми он окружал свой рассказ. Конечно же, его скрытность и недомолвки были для меня неприятны — все-таки это он втянул меня в эту историю, так что мог бы быть и более откровенным. При всем обаянии в его нарочито легкомысленном тоне сквозила фальшь, и это, конечно же, настораживало. Еще раз я пожалела о своей роли пассивного наблюдателя, мне хотелось самой поучаствовать в спектакле. Так было бы спокойнее.

IX

Судьба, которую определил Энлиль людям.

Когда всему на свете он давал имя, — в том, что Сын наследует дело отца.

Перевод шумерской таблички, находящейся в Эрмитаже

Дневное тепло сменялось прохладой, вечерняя сырость проникала под одежду, и все приятное оцепенение, вызванное сытным обедом, исчезло без следа. К тому же быстро темнело, глаза уже почти не различали неровные строчки письма, и я решил перейти в комнаты, для меня приготовленные. Должно быть, предусмотрительная хозяйка оставила все соответствующие распоряжения, потому что как только я поднялся со скамьи, не сумев сдержать стон из-за боли в затекших членах, в тот самый миг передо мной появился слуга. Он попросил позволения проводить меня, что я ему с удовольствием и позволил. В одной из комнат был разожжен камин, уютное потрескивание дров разогнало мрачные мысли, а бокал великолепного вина унял холод в груди. Я решил посмотреть ту рукопись, которая, по словам Гильома, представляла собой перевод с арабского языка. К счастью, это был добротный пергамент, а не дешевая серая бумага, но безразличный почерк профессионального писца навевал скуку. Решив по возможности не обращать внимания на эту неприятную деталь, я развернул наспех сшитые листы и погрузился в чтение. Наверху первого листа мелкими буквами была надпись, гласившая, что перевод сделан по приказу герцога Гильома X Святого и что переводчик просит Пресвятую Деву Марию простить ему его великий грех, когда он впал в искушение и так возжелал золота, что согласился перевести эту, без сомнения, нечестивую рукопись. Следующее замечание принадлежало автору оригинала арабской рукописи, в котором он предупреждал, что это, в свою очередь, тоже только перевод с текста настолько древнего, что его дух захватывает от мыслей о тех далеких временах и что он славит Аллаха за то, что тот позволил ему прикоснуться к столь удивительной истории. После такого утешительного начала я покорился судьбе и приготовился читать этот перевод перевода, от души надеясь, что на этом все комментарии прекратятся.

Шемма вышел из э-дуб-ба опечаленным. В который раз он был свидетелем нерадивости новых учеников, в который раз он ужаснулся, как можно быть такими невнимательными, чтобы повторять вновь и вновь все те же ошибки. Да, время идет к своему концу. Он помнил, что давно, когда он был еще совсем маленьким, когда он только пришел в э-дуб-ба и взял свою первую табличку, в школе придавали гораздо большее значение внимательности и прилежанию. Даже малыши понимали, что боги, называя людей, дали каждому из них свою судьбу, и судьба писца очень почетна, почти так же почетна, как судьба царя. Только судьбу царя давали совсем немногим, а судьбой писца боги могли наделять гораздо большее число людей. Поэтому учеников в школе было немало, и как было приятно посмотреть, как они сидели на длинных скамейках, внимательно переписывая тексты, пока их головы склонялись над мягкими глиняными табличками. Каждый ученик держал табличку в левой руке, тогда как в правой была зажата тростниковая палочка. Какое удовольствие доставляло видеть почтительно склоненные головы, во время занятий не слышно было ни единого слова, не делалось ни одного лишнего движения, и, когда ученики покидали школу, они знали все стили и языки письма жрецов, письма торговцев, письма ювелиров. Они владели певческим искусством и могли рассказать древнее предание.

В те времена город процветал: земледельцы исправно работали на полях, чтобы давать пищу, ремесленники делали чудесные вещи, которые помогали скрасить и будни, и праздники. Писцы записывали мудрые указания великих правителей и делали записи о том, сколько и куда было отправлено товаров, а жрецы со всем тщанием помогали богам приспособиться к неудобным для них условиям жизни. Каждый город брал на себя заботу об одном или нескольких богах, если тем хотелось общаться друг с другом, но и боги также должны были следить, чтобы им не было слишком тесно, так как тогда у них могли возникать жестокие ссоры. Судьбой жреца была помощь богам, чтобы те ни в чем не нуждались, так же в обязанности жрецов входило развлекать богов празднествами и помогать готовить писцов, чтобы записывать истории, когда богам хотелось говорить и они готовы были поведать что-то жрецам.

Так был записан рассказ о том, как Нинту и Энки сотворили из глины человека, чтобы нес он бремя богов, и как однажды Энлиль так устал от шума людей, что, собрав собрание, повелел богам лишить людей пропитания, чтобы уменьшить их число. Множество историй, что рассказывали боги, могли записать писцы, да только лишь некоторые из жрецов были так приближены к богам, чтобы понимать, хотя бы некоторую часть загадочных рассказов богов. Недаром в древнем языке было слово гал-ан-зу, умный, означавшее «лучшее знание богов». Но только одному из жрецов было позволено записать некоторую часть того, что он постиг из бесед с богом, которому он служил. Обычно жрецы не делали никаких записей, все тексты они заучивали на память, да и не умели они писать, не для них было это знание. Зачем — ведь для этого есть писцы, это их судьба записывать происходящее. Шемма же был отправлен в школу и долгое время обучения был совершенно уверен, что его наделили судьбой писца точно так же, как и других детей, сидевших рядом с ним. Но однажды все изменилось, он и теперь помнил тот далекий день, когда в помещение зашел один из жрецов храма, знаком показав его учителю следовать за ним. Перед тем как уйти, учитель строго посмотрел на притихших учеников, и хотя он ничего не сказал, никто до его возвращения не произнес ни слова. Когда Шемма вспоминал этот день, слезы появлялись на его глазах, и он думал, какими прилежными и послушными были тогда ученики, совсем не такие, как нынче. Когда учитель вернулся, вид у него был встревоженным, он подозвал мальчика, долго смотрел на него, положив руку ему на голову, да так долго, что Шемма испугался и подумал, что он сделал что-то плохое, что вызвало гнев учителя. И когда ожидание уже становилось невыносимым, учитель вдруг сказал, что бог решил поменять его судьбу, что теперь, когда он узнал язык жрецов, он должен покинуть э-дуб-ба, так как Даг-ан начертал ему судьбу жреца. Сказав это, он мягко подтолкнул мальчика к двери и отвел его в храм, куда до сего дня вход ему, как и другим ученикам школы писцов, был запрещен.

Никогда, ни до, ни после, он не слышал, чтобы боги меняли судьбу, а тем более, чтобы это когда-либо делал Даг-ан. Он не задавал вопросов, да и спросить было не у кого. С привычной для него покорностью он вошел в свой новый дом и приступил к своим новым обязанностям. Но еще несколько лет он приходил в школу на два, а иногда и три часа, чтобы упражняться в письме, и копировал старые таблички. Так повелел ему хозяин, сказав, что ему надо продолжать упражняться, чтобы не утерять полученное знание. Много лет прошло с тех пор, но только в последний год Шемма понял, для чего так необходимы были эти занятия, совсем ненужные жрецу. Даг-ан объявил, что хочет, чтобы Шемма записывал его рассказы, он, только он и никто другой. Чем было вызвано такое благоволение, Шемма не знал, но каждый шестой день он заходил в маленькую комнату, единственную скудно обставленную комнату храма, держа в руке подготовленную табличку и тростниковый стиль, открывал маленькое окошечко, соединенное с тайными покоями храма, садился на маленькую скамеечку и склонял голову. Он ждал появления из глубины храма Даг-ана, чтобы записать все, что тот захочет сказать.

Ждать иногда приходилось долго, бывали дни, когда никто не появлялся, но это не имело значения: Шемма здесь для того, чтобы служить своему богу. А если Даг-ан не захотел с ним говорить, значит, пройдет еще шесть дней, и он снова придет в маленькую комнатку, чтобы сесть на маленькую скамеечку, держа в руке глиняную табличку, и будет, склонив голову, ждать, когда его хозяин решит, что пришла пора вновь обратиться к нему.

От э-дуб-ба до храмового здания было недалеко, школа располагалась на территории храма. Шемма любил храм, который был его сердцу ближе родного дома. Здание храма было невыразимо прекрасно, да и могло ли быть иначе, если его чертеж начертил сам Даг-ан? Боги всегда давали людям проработанные ими чертежи и требовали неукоснительной точности при возведении каждой постройки. Шемма помнил, как однажды строители сделали что-то не так, как было начерчено, а так, как им показалось, будет лучше. Гнев бога был ужасен, все ослушники были сурово наказаны, и их больше никогда не допускали до работы по заказу богов. Все знали это, но мало кто понимал, почему несоблюдение точности чертежа, даже в самой малости, вызывало гнев бога. А Шемма знал. Даг-ан однажды объяснил ему, в тот день, когда жрец сидел в своей маленькой комнатке, где он записывал рассказы бога. Тогда Даг-ан объяснил, что каждый чертеж — это магическая формула, он добавил еще какое-то непонятное слово «вибрация». Маленькому жрецу оно очень понравилось, но он не смог его записать. Он не знал, как оно пишется, и ему пришлось его пропустить, но само слово ему запомнилось. Даг-ан сказал, что каждая вибрация подходит только для определенного бога, который в чертеже прорисовывает именно ее, и никакую другую вибрацию. И обязательно эти вибрации (Шемме нравилось, как Даг-ан произносит это новое для него слово), бога, чертежа и постройки должны совпадать. Если чертеж нарушить, то это вызовет несовпадение звучания, гармония будет нарушена, и постройка станет совершенно бесполезной, даже мертвой. Когда Шемма представил себе, что было бы, если бы этот храм, к которому он шел, стал мертвым, он очень испугался и подумал, как хорошо, что боги всегда следят за тем, чтобы ничего такого не произошло.

Перед входом в храм Даг-ана на деревянных платформах стояли два величественных бронзовых льва. Несмотря на свой небольшой размер, львы внушали почтение и даже страх. Шемме всегда казалось, что взгляд их огромных ярких глаз прикован к нему с излишне пристальным вниманием, и если он чувствовал, что на него никто не обращает внимания, то маленький жрец резко ускорял шаг, чтобы побыстрее нырнуть в дверь, охраняемую бронзовыми фигурами и почувствовать себя в безопасности.

Шемма любил тень и прохладу храма, он любил, когда не было никаких особенно важных дел, бродить, рассматривая роспись, покрывающую стены. Снова и снова любовался он картинами, рассказывающими зрителю историю основания и расцвета города, когда он был единственным местом отдыха для несчетных караванов, которые шли с юга на север, и единственным местом сбора пошлины для караванов, идущих с севера на юг. Самый чудесный город, где останавливались подолгу многочисленные путешественники, город, о котором говорили, что счастлив тот, кто видел Мари. Цари соседних городов посылали своих сыновей, чтобы те увидели прекраснейший из городов, чье великолепие невозможно описать словами, чтобы их дети были среди тех, кто имел счастье увидеть эту неземную красоту, которую невозможно забыть. Прекрасна также была мозаика, украшавшая стены в глубине храма, где говорилось о той жизни, которую вели они все, где так искусно было показано, как радостно ухаживали они за богом, принося ему свои дары.

Шемма никогда и никому не признавался, что больше всего ему нравилось представлять, что художник в одной из фигур изобразил его, Шемму, стоящим перед Даг-аном с молитвенно сложенными руками. Маленький жрец считал, что их сходство было несомненным: бритая голова, восхищенные огромные глаза, смотрящие на мир с детским удивлением, нежная, почти женская улыбка. Но самым главным было то, что Шемма ежедневно просыпался с великой благодарностью в сердце за то, что бог назначил ему судьбу жреца, он всем сердцем любил хозяина и наслаждался каждой минутой проведенной под кровом его дома.

Но в тот день, он не смог позволить себе задержаться около чудесных изображений. Ему нужно было торопиться, он слишком много времени провел в школе, а ведь сегодня шестой день, и ему предстоит пойти в маленькую комнату, специально переделанную для того, чтобы он, Шемма, мог записывать слова, сказанные ему Даг-аном, если тот, конечно, того пожелает. Комнатка была сделана для того, чтобы бог, со всеми удобствами расположившийся в соседнем помещении, был невидим для своего слушателя, но чтобы тот, в свою очередь, отчетливо слышал каждое произнесенное слово.

Каждый ребенок, только получивший свою судьбу, знал, что с начала времен боги никогда не показываются людям в своем естественном облике. Даже самые приближенные, выполняя самые интимные функции, не видели того, кого они обслуживали, — это достигалось благодаря сумраку помещения и плотным занавесям, отделявшими жреца от его хозяина. Старики рассказывали, что они слыхали о неких редких людях, которым было позволено увидеть богов в их истинном обличье, но в это никто особенно не верил, а если и верил, то не придавал особенного значения. Когда богам требовалось обратиться к народу, если в этом была серьезная необходимость, или же участвовать в пышном празднестве, использовались статуи, облик, которых делался в соответствии с пожеланием каждого бога. Иногда это могло зависеть от сезона или настроения божества, поэтому статуи одного и того же бога могли отличаться друг от друга. Некоторые говорили, что богам нравилось иногда придумывать самые невероятные изображения, просто для того, чтобы пошутить. Но ни для кого не было секретом, что главным было не внешнее, а внутреннее содержание, боги обучили людей, а точнее, ремесленников, как приготавливать глину, отличающуюся от обычной, с которой умел работать каждый гончар. Они начертили художникам, как сделать правильное изображение, но самое главное — они научили некоторых жрецов специальным магическим ритуалам, при помощи которых боги могли войти в статую и говорить ее устами. Но даже если все было сделано правильно, бывало так, что бог отказывался входить в приготовленную для него статую, поэтому всегда изготавливалось не одно изображение, а несколько.

Поэтому Шемма, и так удостоенный высочайшей привилегии слышать голос своего обожаемого бога, застыл на месте в немом изумлении, когда он услышал приказ выйти из маленькой комнаты и пройти в ту часть храма, которая была закрытой для всех.

После яркого уличного света и хорошо освещенной части храма, которую он так хорошо знал, маленькому жрецу показалось, что он перенесся в самую первозданную Бездну, настолько темно и тихо было в помещении, куда он попал. Когда постепенно его глаза привыкли к темноте, он разглядел, что комната почти пуста и разделена на две половины длинным непрозрачным занавесом. В той части, что была ему открыта, поблескивал какой-то крупный и круглый предмет, возможно, сделанный из бронзы. Рядом стояли два незажженных светильника, на полу лежали шкуры каких-то животных. Воздух в помещении был сырым и более холодным, чем в основном храмовом помещении, и Шемма почувствовал сильный озноб. Не зная, что ему делать дальше он стоял замерший и потерянный в этой темноте, стараясь сдержать дыхание, казавшееся ему слишком громким в окружавшей его мертвой тишине.

Но наконец он услышал тихий звук, и раздался знакомый голос, от которого ему стало снова тепло и радостно, — это был родной голос его бога.

— Знаешь ли ты историю моего народа, Шемма? — начал разговор с вопроса Даг-ан.

Жрец вновь задрожал, его никогда не спрашивали о таких вещах, его вообще никогда ни о чем не спрашивали — ему говорили, а он делал; если он не понимал, ему объясняли, и тогда он все делал правильно, так, как от него ожидали. Он молчал, не понимая, что хочет от него бог. Раздался звук, похожий на смешок, сухой и короткий, видимо, Даг-ан догадался о причине молчания Шеммы.

— Тогда слушай меня, я хочу, чтобы ты помог мне и моему народу обрести свободу, а для этого мне нужна твоя помощь. Сможешь ты это сделать для меня?

Маленький жрец, собрал всю свою храбрость, кивнул и прошептал непослушными губами:

— Да, господин.

Он все равно ничего не понимал, но одну вещь он смог осознать: его богу, его господину нужна помощь, и эту помощь может оказать он, Шемма. Огромная радость захлестнула его, и он сказал твердо и громко:

— Да, господин.

Даг-ан вздохнул, как-то странно втянув в себя со свистом воздух, и начал говорить, медленно и отчетливо выговаривая слова:

— Так случилось, что место, которое ты и люди твоего народа считают своим домом, стало много лет назад нашей тюрьмой. Я не знаю, как объяснить тебе, как назвать нас для тебя на твоем языке. Я только надеюсь, что ты сможешь понять то, что я хочу поведать тебе, ведь в тебе живет часть нашей крови. Ты знаешь, что на вашем древнем языке слово «бог» пишется так же как «звезда». Попробуй понять, что мы, живущие среди вас, и есть звезды. Мы не прилетели со звезд, как можно подумать после моих слов, а мы сами звезды, и то, что ты видишь наверху, то, что так загадочно сверкает в ночном небе, — не что иное, как наши дома, покинутые нами не по своей воле, а по воле судьбы.

Давным-давно, по вашим меркам, а у нас бы сказали, в начале времен, когда времени еще не было, одна из нас исчезла при загадочных обстоятельствах. Это было катастрофой. Во все времена никогда и никто не пропадал из нашего мира, и мы восприняли это событие, как угрозу нашему существованию. Какое-то время мы ждали, очевидно рассчитывая, что все образуется, но выяснилось, что некоторые нити, связывающие наш мир, оказались нарушенными. И тут стало ясно, что мы должны попытаться найти нашу пропавшую сестру. Наш поиск вел из одного уголка Вселенной в другой и однажды привел нас сюда, на эту планету. Мы услышали крик о помощи, раздавался он из глубины земли. Обрадовавшись, мы приняли решение задержаться здесь и произвести поиск более тщательно. Шло время, а мы не продвинулись дальше, чем были в самом начале. Это обеспокоило нас, мы долго колебались, но все-таки решили покинуть Землю, отказавшись от поисков. И тут началось самое страшное: оказалось, что пока мы находились здесь, наши тела, наши структуры видоизменились настолько, что мы потеряли некоторую часть наших способностей и не смогли покинуть Землю. Мы продолжали слышать крики о помощи, по ночам кричали сами, подняв взгляд к звездам, ставшим вдруг такими удивительно далекими, а Земля продолжала вытягивать наши силы, и, по мере того как наша сила слабела, росла мощь Земли.

Тогда нам пришла идея, использовать эту новую мощь с пользой для себя и таким образом сразу решить две проблемы. Дело в том, что мы очень страдали в этой обстановке. То, что нам постоянно приходилось тратить колоссальное количество энергии на переработку местного сырья, создавало дополнительный отток энергии. И тогда мы решили, что надо как-то облегчить свое существование здесь и уменьшить поток отдаваемой энергии, пока мы не потеряли всего, что у нас еще оставалось. Нам пришла в голову мысль создать некое промежуточное звено, которое осуществляло бы функции посредника между нами и Землей, некое звено, которое помогло бы нам продержаться здесь до тех пор, пока мы не найдем какого-либо решения проблемы. Также у нас была надежда на помощь от тех, что остались там, наверху. В этом вновь созданном существе должно было произойти слияние, объединение, должны были соединиться Земля и мы, часть, взятая от нас, и часть, полученная из Земли. Как ты уже понял, мы создали вас, то есть человека, ну а остальное ты знаешь — ваши писцы давно записали, как готовилась глина, как мы лепили фигуры, как мы совершали ошибки и исправляли их. Не записан только один важный секрет. Конечно, мы не стали рассказывать вам, что мы не были единодушны, когда создавали вас. У нас не было единого мнения по поводу того, какой конечный продукт нам нужно получить. Некоторые из нас хотели, чтобы созданная модель была послушной игрушкой, похожей на ту, что вы даете своим малышам, делая ее из глины и тряпок, почти так же как когда-то делали и мы. Другие боялись, что нам всем суждено погибнуть здесь, и им хотелось оставить о себе память для тех, кто, может быть, придет позже. Поэтому они предлагали наделить вас хотя бы частью тех знаний, что были у нас. Мнения разделились, мы впервые поссорились, и впервые на земле пролилась кровь богов.

Тогда мы приняли половинчатое решение: сделав куклу из местных материалов, мы вложили в нее, используя нашу кровь и некоторые другие методы, большую часть наших знаний, но при этом сделали так, что открыть их сразу не предоставлялось никакой возможности. Подразумевалось, что если мы сможем спастись, то мы просто уничтожим доступ к этой части знания и оставим людей предоставленными самим себе. Но если, несмотря на все наши предосторожности, Земля вытянет из нас всю нашу силу и мы навсегда останемся здесь, с течением времени граница, отделяющая вас от этих знаний, будет становиться все тоньше и тоньше, и постепенно они начнут открываться перед вами, и это даст людям возможность когда-нибудь стать подобными богам. И так оно и было бы, но я решил поменять порядок.

Я много думал о нашем положении, и мне открылось, что мы можем сделать последнюю попытку освободиться, потому что уже сейчас ясно, что чуда не происходит, и Земля поглощает нас, хотя и медленнее, чем раньше. Поэтому мне нужен ты. Я хочу, чтобы ты пошел туда, куда я тебе скажу, и принес мне то, на что я тебе укажу. Можешь ты сделать это для меня?

Голос умолк и опять наступила тишина, потонувшая в темноте. Маленький жрец опять почувствовал пронизывающий холод, он весь дрожал, а горло горело. Он попытался сглотнуть и почувствовал резкую боль. Как сложно понять то, что он только что выслушал с таким вниманием. Да, он знал: боги иногда ссорились, и у них бывали разногласия. Да, он знал, как и для чего были созданы они, люди. Они должны служить богам и делать их жизнь здесь удобной и приятной. Но ему всегда казалось, что им вполне достаточно тех знаний, что они уже имеют, ведь и так каждому дается необходимая для его судьбы часть знания. И будет очень странно, если землепашец будет знать то же, что и жрец, и разве возможно, чтобы писец потребовал себе столько же знаний, сколько есть у царя. Несмотря на внутренний холод, эта мысль показалась ему настолько смешной, что он позволил себе улыбнуться — и сразу почувствовал стыд и неловкость. Молчание затягивалось, а он улыбался, в то время как его бог ждал от него ответа, он робко кашлянул, чтобы проверить, может ли он еще говорить, и немного хрипло сказал:

— Да, господин.

X

Бывает храбрость, которую опасность сама нарождает.

Джордж Гордон Байрон

Очнувшись и не успев еще осознать всего того, что увидела и услышала, я вдруг поняла, что в квартире стоит неестественная тишина, совершенно невероятная для столь громадного мегаполиса. Привычный шум, в любое время проникающий с улицы, совершенно исчез. Звуки с лестницы, шум работающего лифта, даже мерное гудение кулера работающего компьютера — все исчезло. В этой влажной тишине ощущалась смесь плотности и вакуума. Почти сразу я почувствовала явную нехватку воздуха, тишина сдавливала, медленно и неотвратимо. Страх исчез, сознание разделилось, как будто я сама стала наблюдателем. Казалось, что все происходит с кем-то совершенно чужим, не представляющим для меня никакого интереса.

«Вот и попалась… хмм… быстро… доигралась», — где-то в глубине равнодушно стучали в медленном ритме слова.

Мое (или не мое?) тело сковывало холодом, а душу сковывало ледяное спокойствие.

«Ну что ж, значит, мне (или ей?) больше ничего узнать не удастся», — тягуче ползла мысль.

Ясно, что сопротивляться бесполезно, да и не было никакого желания, а самое главное, что не было никакого смысла. Серая мгла заползала в комнату, по-хозяйски занимая весь доступный объем помещения. Казалось, еще немного — и она окончательно вытеснит мое (или нет?) тело в какое-то иное, неведомое пространство или просто проникнет в него, сделав своей частью. Тишина нарастала, гипнотически окутывая приятным холодом безразличия. Но вдруг, само по себе, все прекратилось в одно мгновение.

Шум окружающего мира буквально оглушил меня, бешено забилось сердце, и вот тут-то меня затрясло по-настоящему. У меня не оставалось никаких сомнений, что это было предупреждение, небольшое напоминание, тонкий намек на то, что я забываюсь и делаю вещи не совсем правильные. Но почему так резко? Меня по-разному ругали, корили и все такое, но впервые я столкнулась со столь угрожающим поведением Наблюдателей. Обычно они всегда давили событиями, бытовыми проблемами, следующими одна за другой. К этому я давно привыкла и особенно не переживала по этому поводу. Хуже было, когда они использовали окружающих людей, толкая их совершать непривычные для них поступки, чтобы жизнь медом не казалась. Потому что поступки эти целиком и полностью порождались агрессией или тому подобными неприятными эмоциями. Причем интересно, что вся память о содеянном поступке стиралась, и жертва их воздействия почти ничего не помнила. Так что на них даже сердиться было как-то невозможно, и со временем я тоже научилась понимать, где, кто и когда действует. Но сейчас…

Да, в этот раз все было совсем по-другому. Интересно, они действительно что-то узнали или им просто показалось, что все прошлые действия на меня уже не оказывают никакого воздействия. Я же сама только что сказала, что привыкла к их старым методам дрессировки, вот они и решили использовать новые. Жаль, что мне точно неизвестно, что именно им известно. Могу себе представить, какая меня может ждать кара, если предупреждение было настолько внушительным. У меня началась настоящая паника, все легкомыслие, так или иначе присущее мне, куда-то испарилось. До меня наконец-то стало доходить, куда я сунулась со всей своей дури и с какими силами решила поиграть.

К сожалению, они со мной играть не собирались, и я не знала, что теперь делать. Все мои инстинкты в один голос кричали, что я должна прекратить, что все эти истории, которыми я занималась последние сутки, никому не нужны, а особенно мне. Что есть масса гораздо более интересных и полезных вещей, и мне пора срочно на них переключиться. Я стала вспоминать фильмы, которые собиралась посмотреть, книги, которые собиралась прочитать. Я стала думать о том, что давно не была там, где никто никогда не говорит о далеком прошлом и где неизвестно даже имя Анри.

Пока я усиленно думала об этом, я заметила, что по мере того, как я проникалась подобными настроениями, самочувствие мое резко улучшалось, дышать стало легко, а в душе наконец-то воцарился покой.

— Понятно, — пробормотала я себе под нос, — значит, это именно то, что вы от меня хотите.

Что ж тут было непонятного — естественно, именно этого они и хотели, и было бы все хорошо, но я никак не хотела с этим согласиться, при всем желании спокойствия, при всех самых жестких аргументах, имеющихся в арсенале Наблюдателей. Ничего я не могла с собой поделать. Ну что за дурацкий характер — ведь боялась я невероятно, просто вся тряслась от ужаса, но, как ни странно, не могла заставить себя отречься. Впервые в жизни я встретилась с удивительной тайной, впервые я дотронулась до самого невероятного своими руками, и, чуть только прикоснувшись к этому, разве я должна от всего этого отказаться? Если струшу и брошу эту затею, я лишусь чего-то очень значимого для себя и потеряю гораздо больше, чем просто покой. Если есть тайна и у меня появилась необычайная возможность приподнять ее покров, такой шанс нельзя было не использовать. Тем более у меня все равно было ощущение, что полного прощения мне никто не обещал, даже если я сложу лапки и сяду ровно, скромно потупив глазки.

Так что я выбираю тайну. И, вознеся свою благодарность господину Случаю, выбравшему меня в этой вселенской лотерее, я приступила к реализации своего плана. Единственного, основанного на детских шалостях плана, на который я возлагала большие надежды. Я медленно, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, стала расщеплять сознание, оставляя все «правильные» мысли на открытой стороне, как бы в открытом доступе. А вот все, что было так или иначе связано с моей новой страстью, то есть Анри и компания, я потихоньку переместила в тайную комнату, постоянно наблюдая за собой и окружающим пространством, чтобы сразу остановиться, если в моем состоянии что-то изменится.

Все было нормально, ничего не происходило, никаких настораживающих признаков не появлялось. И вдруг, мне стало легко и весело, я поняла, что сделала свой выбор и обратной дороги нет. Так что если все получится, значит, я доведу это дело до конца, ну а если нет, что же, по крайней мере, я попыталась.

XI

Владыка, зачем на богов ты злое замыслил,

На погибель страны, на людей истребленье

Безвозвратно ль ты злое замыслил?

Поэма о боге чумы Эрре

Я выругался вполголоса — далее повествование обрывалось, и переводчик пояснял, что в этом месте оригинала текст был сильно поврежден, неясно случайно или умышленно, и сообщил, что из разрозненных и достаточно бессвязных слов и предложений он сделал вывод, что Даг-ан дал жрецу указания некоторых действий, которые тот должен был совершить. Если переводчик правильно понял, то Шемма, предварительно записав происходящее и спрятав написанное в указанном потайном месте, должен был вернуться через шесть дней туда, где они разговаривали, в то самое таинственное помещение. Все это время ему было предписано хранить молчание и ни с кем не разговаривать, также, по-видимому, он должен был в эти дни воздерживаться от пищи. Даг-ан объяснил Шемме, какие действия необходимо совершить, чтобы очистить воду и сделать ее пригодной для питья, чтобы пить только ее весь указанный срок. Еще в его обязанности входило найти самое большое бронзовое блюдо или котел и как следует его начистить. Делать это надобно каждый день, во время всего указанного срока. На шестой день жрец должен был принести в комнату то, что он подготовил, предварительно тщательно очистив и омыв, положить в центре, и ждать прихода бога. Если же по какой-то причине тот не сможет прийти, то следовало вернуться туда же еще через шесть дней, и так должно продолжаться до тех пор, пока Даг-ан не выйдет к нему. Слава богу, с этого места начинался читаемый текст, но я решил немного подождать с продолжением.

Сказать честно, я немного устал, и странное повествование, в котором я многого не понимал, никак не способствовало моему отдыху. Я подошел к узкому окну. Там клубилась темнота, яркая полная луна пристально смотрела на меня в чистом ночном небе, и сияли мерцающие звезды. «Звезды» — это слово неожиданно всплыло передо мной и наполнилось новым, удивительным и зловещим содержанием. Совершенно неожиданно для себя я вдруг увидел, что луна почти исчезла, ее блеск стал почти невидимым, а звезды стали увеличиваться в размерах, и все небо засияло, как единый ковер, переливающийся множеством оттенков. А потом произошло то, что и сейчас я могу называть только как «танец звезд», потому что эти сверкающие создания стали двигаться, сначала очень медленно, а потом все быстрее и быстрее, и во время движения они образовывали причудливые фигуры. Я никогда об этом никому не рассказывал, справедливо предполагая, что мне никто никогда не поверит, но тогда, да и сейчас, я был убежден, что таким образом они разговаривали со мной. Я стоял и смотрел, как зачарованный, на меняющиеся фигуры, не в силах заставить себя оторваться от этого удивительного зрелища, когда вдруг разом осознал, что они что-то от меня хотят. Это понимание было настолько ужасным, что разом отрезвило меня, я содрогнулся и поспешно отошел в глубину комнаты, сосредоточив свой взор на языках пламени, играющих в камине.

Но и теперь меня не покидало ощущение, что я несвободен, мне продолжало казаться, что я смотрю туда не по своей воле, и, сделав над собой усилие, я перенес свое внимание на маленькие язычки пламени, тихо качавшиеся на кончиках бледных свечей. Это меня немного успокоило, страх стал потихоньку проходить, и не знаю, сколько прошло времени, пока я смог заставить себя подойти к окну и посмотреть вверх. То, что я увидел, подействовало на меня умиротворяюще. К счастью, небо выглядело как обычно: луна была на своем месте, только немного передвинулась, куда ей и было положено, звезды же светились своим обычным светом. Я подошел к столику. На золотом блюде, украшенном выгравированным гербом герцога Аквитанского, стоял бокал, куда я налил себе красного вина из серебряного кувшина. Пока я пил, разум мой успокоился окончательно, и я подавил в себе желание немедленно покинуть замок, оставив записку с вежливым объяснением моей поспешности.

«Это я смогу сделать в любой момент», — утешил я себя, решив еще намного повременить с отъездом.

Почти одновременно раздался стук в дверь, и ко мне вошел слуга, с приглашением пройти к ужину. Это было самое лучшее, что мне можно было предложить: от всех этих переживаний я изрядно проголодался и, конечно же, с радостью согласился. Трапеза продолжалась долго, и была поистине великолепной. Алиенора, к моему глубокому удовлетворению, свято соблюдала и продолжала традиции, любимые ее дедом и отцом. Я расхваливал ужин, ее саму, мы много смеялись, и вечер проходил в самой душевной обстановке, какую можно только представить. Где-то в глубине души, звучал настойчивый голос: он просил, чтобы я стал задавать вопросы, узнал у красавицы, читала ли она переданные мне бумаги и знает ли она, как погиб ее отец. Но обстановка за столом была слишком приятной и непринужденной. К тому же, как только я пытался заговорить на эту тему, что-то мешало мне: то вносили новое блюдо, то Алиенора начинала рассказывать какую-нибудь забавную историю, — и слова сами застревали в моем горле. В конце концов, я прекратил свои попытки, решив отложить свои расспросы на некоторое время. Как только решение было принято, все стало совсем легко и просто, заструился ручеек серебристых речей, и мне было приятно сознавать, что девушка сохранила и эту традицию — искусство изысканной беседы.

Когда после этого во всех смыслах приятнейшего времяпрепровождения я вернулся в свою комнату, меньше всего мне хотелось продолжать чтение бумаг, так и брошенных в беспорядке на кровати. Мне хотелось сладко выспаться на этом чудесном высоком ложе и наутро, позавтракав конечно, отправиться восвояси. И я до сих пор не понимаю, почему тогда этого не сделал, а, подавив зевок, пододвинул кресло к огню, пылавшему в камине, продолжил чтение старой толстой рукописи, написанной на великолепном пергаменте безразличным почерком.

Все было приготовлено к ритуалу. Комната, не привыкшая к свету, освещенная светильниками, представлялась какой-то неуютной и бесформенной. Вторая ее половина также была отделена занавесом, но теперь он был туманно-прозрачный и немного шевелился, хотя никакого движения воздуха Шемма не почувствовал. На стенах отсутствовала мозаика, не было и росписей, которые так любил жрец, но нельзя сказать, что они были пустыми. На стенах извивались линии, ни одна из них не была прямой, разнообразные спирали, волны сталкивались друг с другом, пересекались и составляли немыслимые узоры. Шемма старался не смотреть на них, так как ему чудилось что-то угрожающее в этом странном сплетении, но рисунок как будто сам заставлял смотреть на него. Сосредоточившись, как его учили, маленький жрец, перевел взгляд в центр комнаты, где стояло большое блюдо, которое он так старательно чистил все это время. Кто-то установил его совершенно непривычным способом: вертикально, при помощи некоторого количества глины, на маленькой скамеечке. Блики от стоявших перед ним горящих светильников причудливо играли на желто-красной поверхности. Это зрелище приятно успокаивало его и отгоняло беспокойство, возникшее было при рассматривании извилистых линий. Вдруг тишина, наполненная потрескиванием факелов и его, Шеммы, тихим дыханием, наполнилась мягкой, приятной музыкой, казалось льющейся из стен. Маленький жрец тихонько постарался оглядеться, чтобы попытаться найти источник звука, но ничего нового не увидел. Постепенно музыка воплотилась в родной голос, зазвучавший удивительно проникновенно, с несвойственной ему теплотой и нежностью.

— Готов ли продолжать слушать меня, Шемма? — спросил этот чудесный голос.

Жрец вдруг почувствовал, что он совсем перестал бояться, что вопросы бога больше не вызывают в нем ужаса, который замораживал все его существо. Напротив, теперь вопрос зазвучал в нем восторгом, наполняя его неведомой доселе силой.

— Да, господин, — голос маленького жреца прозвучал неожиданно слишком громко, и ему показалось, что линии, изображенные на стенах, задвигались, стремясь ухватить звуки, так неосторожно выпущенные наружу.

Легкая тень беспокойства промелькнула на его лице, но в тот же миг родной голос снова зазвучал, окутывая Шемму покоем и радостью.

— Когда мы создали вас, Шемма, мы были почти уверены в спасении. Но, как я уже тебе говорил, создание человека только ненамного улучшило ситуацию, мы продолжали слабеть гораздо быстрее, чем это было допустимо. И тогда, для того чтобы иметь возможность как-то возвращать похищенную у нас энергию, мы решили создать небесную форму, расположив ее недалеко от Земли. Таким образом мы добились того, что некоторая часть энергии оттягивалась от Земли и переходила к этому небесному телу, а оттуда почти беспрепятственно попадала к нам, используя законы отражения. Это показалось нам прекрасным решением проблемы, но через какое-то время мы обнаружили, что сами устроили себе ловушку, причем двойную. Оказалось, что мы не предусмотрели систему очистки, и вместе со своей энергией к нам попадала энергия самой Земли, еще более утяжеляя нас. А во-вторых, создавая это тело, мы передали ему слишком много нашей силы творения, и теперь эта форма начала жить своей жизнью, стремясь удержать нас здесь, видя в нас источник, к которому она может припадать все чаще и чаще. Я хочу уничтожить ее. Я давно пытался привлечь внимание других богов, объясняя им происходящее, но их последнее время все больше и больше интересуют дела людей, а также то, какую роль они, боги, играют в этих делах. Я хочу уничтожить ее, чтобы вернуть себе и другим хотя бы часть утерянной свободы, я устал находиться только здесь, в этом тяжелом пространстве формы. Я хочу уничтожить ее, Шемма, с твоей помощью. Еще раз я спрашиваю тебя, хочешь ли ты помочь мне? — голос бога вновь слился с музыкой, требуя от жреца ответа.

Несмотря на внутреннюю тихую радость, Шемма почувствовал укол в сердце, он все-таки кое-что понял из того, что говорил ему Даг-ан. Получается, что его богу плохо, ему тяжело, значит, он, Шемма, плохо служит своему хозяину. Это он, Шемма, виновен в том, что не сделал все, чтобы его богу было хорошо здесь. Горестная печаль стучала в виски, и поэтому он не сразу смог подумать о сказанном, и хорошо, потому, что следующее, что он понял, было еще чудовищнее — получалось, что бог хочет уйти куда-то, и они, люди, и он, Шемма, останутся одни, совсем одни. Боль, страх и вина слились воедино, и захлестнули в вихре.

«Если бы я только служил лучше своему богу», — единственная мысль застучала в его голове, а из больших глаз покатились крупные слезы.

Шемма не хотел, чтобы бог видел, как он плачет, но никак не мог справиться со слезами. Молчать дольше уже было нельзя, Даг-ан и так слишком терпелив к нему и не наказал за плохое служение, и против своей воли, глотая слезы, он раскрыл рот.

— Да, господин, — горестно прошептал он.

Линии на стенах снова начали свой танец, впитывая в себя каждую каплю звука. Шемма уже почти терял сознание от горя, как вдруг его внимание привлекло движение занавеса, оно стало сильнее, как будто его разрывало что-то изнутри. И он скорее почувствовал, чем увидел, как от занавеса отделилось что-то и стало приближаться к нему, очень медленно. Сначала маленькому жрецу показалось, что он видит оживший рисунок на стенах, но чуть позже в его сознании расцвело ярким цветом понимание, что к нему идет его бог Даг-ан. Фигура, отделившаяся от занавеса, казалась сотканной из того же материала, и каждая частица ее была наполнена движением, можно сказать, что именно это движение и создавало форму, которая предстала перед жрецом. Вся комната наполнилась силой, резкой и колющей, холодной и жаркой, эта сила сковывала и расслабляла, притягивая и затягивая в себя. Бог сделал только один шаг и остановился, если можно сказать так про эту никогда не перестающую двигаться фигуру. Шемма смотрел, пораженный, и вдруг почувствовал, что его горесть прошла, а сердце наполнилось неизведанным раньше чувством, чувством великой любви. И, о счастье, в это же мгновение он снова услышал такой родной голос.

— Иди сюда, Шемма, посмотри на эту сверкающую поверхность, посмотри в ее самую сердцевину, — позвал его Даг-ан.

Маленькими шажками жрец прошел вперед и встал прямо перед бронзовым блюдом, и показалось ему, что он видит его впервые, он будто забыл, что в течение нескольких дней чистил это блюдо со всей доступной ему старательностью. Ему показалось, что оно стало больше и глубже, а блеск усилился. Он застыл, трепеща от радости, не зная, что ему делать дальше.

А Даг-ан произнес:

— Пойдем со мной, Шемма. Ты хочешь пойти со мной, ты хочешь быть с твоим богом?

Если бы Шемме довелось прожить еще множество жизней, если бы боги даровали ему судьбу царя, он все равно никогда бы не познал большего счастья, чем испытал в ту секунду, когда его бог произнес эти слова. Ведь это означало, что он не останется один, что бог, его бог, позвал его, Шемму. Его руки, прижатые к груди в молитвенном жесте, разжались, он развел их в стороны, стараясь обхватить, прижать к себе все, что сделало его таким невыносимо счастливым.

— Да, господин, — закричал он звонким голосом, всем телом стремясь вперед.

Его крик взорвал пространство, линии заметались, слились в единый поток и стали заполнять собой всю комнату, отделяясь от стен. Они больше не пугали Шемму, ведь они были частью его радости, частью его счастья, частью его бога. Не переставая всматриваться в стоявшее перед ним блюдо, маленький жрец уже не казался себе маленьким, он чувствовал себя высоким и сильным, даже сильнее царя, и он уже не боялся в этом признаться. Блюдо продолжало менять свою форму, оно еще более углубилось, стало вращаться, и Шемму потянуло куда-то вперед, в самый центр вращающейся чаши. Еще шаг, еще один шаг, и он сольется со своим богом. Ожившие линии, заботливо подхватив под руки, направляли его и поддерживали, музыка становилась все более осязаемой, а блеск движущегося металла притягивал и манил. И Шемма сделал шаг…

Огорошенный, я вертел перед собой рукопись, оборвавшуюся так неожиданно. Присмотревшись, я обнаружил, что, похоже, там было еще что-то, один или несколько листов оторваны, причем явно в спешке. Разочарованно я отложил бумаги в сторону, мне это совсем не нравилось. Конечно, я не собирался заниматься этим, но все же мне было весьма любопытно узнать, куда же повел неведомый Даг-ан своего маленького слугу. А еще мне надоели всяческие непонятные события. Ну, кому, скажите на милость, могло понадобиться обрывать страницы этой рукописи? Я вскочил, пораженный мыслью, внезапно пришедшей мне в голову. Алиенора, ну, конечно, только она, со всей непочтительностью юной девы к книге, могла сотворить такое.

Я бросился к двери, но вовремя остановился, здраво рассудив, что в такое время девочка попросту уже спит.

«Что могло заставить эту прелестную и умную девушку так поступить?» — Эта мысль не давала мне покоя. Но, в любом случае, на ответы я мог рассчитывать только завтра утром.

— Дядюшка Анри, — на лице Алиеноры появилась милая гримаска капризного ребенка.

— Ну, пожалуйста, дядюшка Анри, — она ласкалась ко мне, как кошечка, эта истинная дочь Евы, прекрасно сознающая, что ни один из тех, кто называет себя мужчиной, не сможет ни в чем ей отказать.

Это произошло сразу после завтрака, когда я изо всех сил постарался придать своему лицу серьезное выражение, грозно сдвинул брови и поинтересовался, не знает ли она, куда делись недостающие листки рукописи.

Последовавшая далее сцена была просто великолепной, сначала милое дитя сделало вид, что ничего не понимает, что ей никогда бы и в голову не пришло вскрывать пакет, предназначенный не ей. Видя, что проказница со мной играет, я продолжал настаивать, и тогда плутовка разразилась слезами, причитая, что внезапная смерть отца была для нее таким ударом, что она, бедняжка, осталась совсем одна. Со слезами на прекрасных глазах она мне поведала, как ей необходима поддержка, а будущий муж ее, неразумный мальчик, только на год старше ее. Поэтому, если я перестану на нее сердиться, то она мне все объяснит. Украдкой вздохнув и по-отечески поцеловав это прелестное создание, непостижимым образом ставшее от слез еще красивее, я успокоил ее, что не являюсь столь черствым и бесчувственным человеком, каковым она меня, вероятно, считает.

Когда Алиенора поняла, что на нее не сердятся, слезы моментально высохли, и она тут же мне почти весело прощебетала трогательную историю одинокой молодой девушки, в отчаянии пытавшейся найти причины гибели отца. Сочувствуя, но теряя терпение, я вопросительно посмотрел на нее, и тогда она, с глубоким вздохом, призналась мне, что действительно взяла на некоторое время пару листочков.

Я продолжал выжидательно смотреть на нее, и тогда она объяснила, что отдаст их мне, но сначала просит, чтобы я дал ей слово, что исполню ее просьбу. И она опять защебетала, как одинокой девушке нужна помощь и только я смогу ей в этом помочь, так как только я обладаю необходимыми для этого талантами, о которых так много рассказывал ей ее любимый родитель. Это настораживало, но она продолжала уговаривать меня, кружась вокруг в невероятном танце, — ее платье шуршало, и я чувствовал аромат ее кожи. Конечно, я дрогнул, очевидно, красотке была известна моя неспособность сопротивляться женским чарам, особенно таким исключительным. Еще какое-то время я смотрел на ее движущиеся губы, наслаждаясь звуками ее мелодичного голоса.

— Хорошо, будь по-твоему, — я проговорил эти слова как-то неожиданно для себя, — я сделаю, как ты хочешь.

Нежные девичьи руки, крепко обвили мою шею, она прижалась ко мне всем телом и поцеловала меня так, что моя благопристойная маска доброго дядюшки затрещала, дала огромную трещину и была уже готова вот-вот разлететься на мелкие кусочки. Слава богу, она отстранилась в тот самый момент, когда я уже было совсем потерял голову. Я стоял, оглушенный, тяжело дыша, слушая глухие удары своего сердца. А она улыбалась, зная, что победила, зная, что наконец-то обрела надо мной власть.

— Я хочу, чтобы ты прошел тем же путем, каким прошел Шемма, — сказала мне спокойно Алиенора, — поклянись мне, и я дам тебе последние листки рукописи.

— Но почему ты так уверена, что это не подделка? — сделал я последнюю попытку спастись от ее притязаний. — Эта история слишком невероятна, чтобы быть правдой, а тем более этот арабский язык. Ты же знаешь, какие эти арабы выдумщики и как они любят приписывать себе все тайны этого мира. Мне думается, что они вообще не способны отличить, где кончается сказка и начинается быль, да им это и без надобности.

Я заметил в своем голосе просительные нотки, и осекся. Алиенора смотрела на меня, ее глаза светились насмешкой.

— Ты обещал, — опять это спокойствие в ее голосе.

Ну что ж, значит, мне судьбою написано ввязаться в эту странную историю, иначе как объяснить, что уже столько лет она неотвратимо преследует меня и все, словно сговорившись, твердят мне одно и то же. Я смирился со своей участью, призвав на помощь все свое легкомыслие, не забыв, конечно, трижды проклясть ту таверну, того торговца и весь тот далекий день, когда ноги мои привели меня в то поганое место. Я поклялся моей прекрасной мучительнице, что сделаю все так, как она хочет, правда в глубине души надеясь, что ничего у меня так и не выйдет. Несмотря на всю мою любовь к загадкам и приключениям, мне почему-то совсем не нравилась эта странная история. Может, потому, что она произошла уж слишком давно, может, потому, что там участвовали непонятные мне существа, а может, это было просто предчувствие. Не знаю, и хотя меня терзало любопытство, а присутствие рядом Алиеноры зажигало огнем все мое естество, глубоко внутри меня жило беспокойство, и я чувствовал, что мне от него избавиться не удастся.

Алиенора, нежно шурша платьем, выскользнула из комнаты и довольно быстро вернулась, держа в руке несколько листков пергамента — это была пропавшая часть арабской рукописи. Она подошла ко мне очень близко, так близко, что голова у меня закружилась.

— Держи, — протянула она мне листки, — мы вернемся к этому разговору, когда ты все прочтешь.

Пальцы наши соприкоснулись, но уже через мгновение я стоял один, сжимая в руке листки, важность которых казалась мне теперь уже несколько сомнительной.

— Ох, Алиенора, — вздохнул я и решил продолжить чтение на улице, в тенистом дворике. Я подозвал слугу и объяснил ему, что намерен провести довольно много времени во дворе, на улице, и поэтому он должен как можно быстрее принести мне туда кувшин с вином и некоторые сласти, оставшиеся от завтрака. Слуга отправился выполнять мои распоряжения, а я стал рассматривать свою, так дорого мне доставшуюся добычу. Сразу бросилось в глаза очередное предупреждение переводчика, что некоторая часть оригинального текста была повреждена, поэтому в повествовании присутствует некоторый пробел. Это разочаровало меня, ведь если мне придется туда идти, то как мне понять, правильно ли я выбрал направление. С другой стороны, раз уж Алиенора тоже прочла это, то вдруг мне удастся убедить ее отказаться от этой затеи. От этой мысли я повеселел и, с наслаждением вдохнув теплый весенний воздух, в котором уже звучало предчувствие летнего зноя, начал чтение.

Шемма прижал к себе пульсирующее существо, такое нежное, такое родное, такое близкое, и ему показалось, что все исчезло. Перед его глазами теснилось множество образов, он видел диковинные пейзажи, слышал невероятные звуки, его касались множества рук. Впервые за всю свою жизнь он не чувствовал себя малой частью своего бога и впервые в жизни он не чувствовал отчаяния от своего одиночества. Он не один, он прижимал к себе родного брата, которого у него никогда не было, он чувствовал на своей щеке теплое дыхание возлюбленной, которой у него никогда не было, он чувствовал рядом надежное плечо лучшего друга, которого у него никогда не было. Он не один, он часть этого существа, этих существ, он часть этого мира, он часть… О, он не знал, чего он еще часть, ему не хватало слов, чтобы выразить все свою причастность, так неожиданно обретенную им, мысли неслись в его голове с ужасающей скоростью. Быстрее, быстрее, и вот уже все судьбы людей, все судьбы мира вошли в него, и он стал их обладателем и их единственным хранителем.

Что же произошло, почему судьбы из легких, воздушных, летящих существ вдруг превратились в громадных чудовищ, которые стали набрасываться друг на друга, непрестанно пожирая друг друга, невероятно увеличиваясь в размерах? Где-то далеко отсюда, он слышал чей-то голос, кричавший ему:

— Нет, Шемма, нет! Не делай этого, иди сюда.

Кто это кричал, чей голос звал его, куда он должен был идти, он не понял, и сразу ему стало смешно от мысли, что кто-то может указывать ему, знающему судьбы, ему, владеющему судьбами, что и как ему делать. Он засмеялся, его смех звучал все громче и громче, и чудовища, словно они только и ждали этого смеха, по какой-то только им слышной команде набросились на жреца, разрывая его на части.

Шемма не переставал смеяться, он не чувствовал боль от боли, наоборот, эта боль приносила ему величайшее наслаждение, он смеялся, ведь он впервые познал, что значит быть богом.

Комната извивалась, линии кружились в бешеном ритме, а в центре комнаты, спрятанной в самом сердце храма, стояла маленькая фигурка, с раскинутыми руками, как будто они обнимали кого-то невидимого. А тело его пылало, как огромный факел, освещая пространство неестественно ярким светом.

Я задохнулся от ужаса. Теперь понятно, почему Алиенора спрятала эти листочки. Если бы я прочитал их вчера ночью, то уже сейчас, в это самое время, мой верный конь нес бы меня по направлению к дому, и я бы навсегда забыл дорогу в Бордо. И уж конечно, я бы не попался на ее женские уловки. Хорошенькую же судьбу она мне приготовила. Я вскочил, отбросил листок и быстрыми шагами двинулся к двери. Когда я уже почти подошел к ней, дверь открылась, и в проеме возникла стройная фигурка Алиеноры. Я остановился как вкопанный, не зная, как мне обойти ее. Я был зол на нее, мне хотелось оттолкнуть ее и больше никогда не видеть это чудесное лицо, но я не смог, ее присутствие действовало на меня каким-то магическим образом. Мы стояли и смотрели друг на друга, она со спокойной насмешливой твердостью, а я…

Мое бешенство постепенно улеглось, я всматривался в эти прекрасные черты девочки, почти ребенка, рано повзрослевшего под жарким южным солнцем. Зачем ей все это, какой силой будет обладать эта женщина, если уже сейчас она способна заставить меня, мужчину, так много повидавшего в жизни, действовать по своей воле? Мне стало грустно. Я не обладал даром предвидения, к сожалению, он не открылся у меня, хотя я так жаждал этого в молодости. Тогда мой учитель объяснил мне, что это плата за мою способность переносить предметы. Но, даже не обладая этим даром, я вдруг отчетливо увидел, сколько разрушения принесет эта сила, в том числе и самой ее обладательнице.

— Испугался, — она утверждала, не спрашивала.

Я уже совсем успокоился. После видения, меня посетившего, страх ушел, остался только привкус легкой грусти.

— Да, — спокойно ответил я. — А кто бы не испугался? — в тон ей ответил я.

— Понимаю, — неожиданно тепло и нежно согласилась она. Жестом она отстранила меня и прошла в освещенный солнцем двор, увидела брошенный на молодую траву лист, подняла, пробежала глазами и удивленно на меня посмотрела:

— Да ты, кажется, не дочитал.

Я подошел к ней. Действительно, рядом на столике лежал еще листок, о котором я, очевидно, просто забыл, охваченный своим порывом. Алиенора села на резную скамеечку, предложив мне присоединиться к ней.

— Садись и дочитай, пожалуйста, — попросила она.

Здесь язык отличался некоторой сухостью изложения, да и сами буквы стали какими-то бесцветными и еще более безразличными. А неведомый переводчик с неведомого языка, сурово предупреждал, что тот, кому хватило безрассудства и глупости прочитать этот текст, должен обязательно ознакомиться с этой заключительной частью, чтобы уяснить себе, как карают боги тех, кто осмелился проявить непослушание. После столь обнадеживающего вступления шли следующие слова.

Один из нас, Даг-ан, нарушил закон, сломав всю тщательно собранную цепь причинно-следственных связей. В наказание ему по повелению Ану и Энлиля были разрушены стены Мари, города, бывшего местом проживания упомянутого Даг-ана. Также было принято следующее решение: Даг-ана, виновного в столь вопиющем нарушении и поставившего под угрозу все наше существование, отправить в ссылку без права проживания в местах, где установлена наша власть. Также было решено вычеркнуть его имя из нашего списка. События, описанные выше, были записаны со слов Даг-ана, после расследования и тщательной проверки, в назидание тем, кто хочет быть равным нам, их богам.

Я присвистнул, и резко повернулся к Алиеноре, спокойно сидевшей рядом со мной.

— Ты хочешь сказать, что тебе не терпится повторить судьбу некоего Даг-ана? — улыбнулся я ей. — Или же ты предпочитаешь, чтобы эту судьбу повторил я?

Впервые за все последнее время, она не улыбнулась, в ее темных глазах отражались лучи солнца. Она заговорила, печально и медленно.

— Ты, наверно, считаешь меня чудовищем, Анри? — вздохнула она. — Но как ты не понимаешь, что не я выбрала это знание. Мой дед умер, поверженный бесплодными поисками. Мой отец, молодой и сильный мужчина, также лежит в земле. Я не стремлюсь никого погубить, я просто хочу, чтоб их гибель не была напрасной.

— Для этого ты хочешь добавить туда же еще несколько жизней? — попытался пошутить я.

— Нет, я просто уверена, что ты с этим справишься, и если бы ты с самого начала не отверг просьбу моего деда, своего лучшего друга, то, возможно, они были бы до сих пор живы.

Я задумался. Что ж в ее словах был свой резон.

— Может быть, ты и права. Наверно, мне действительно не следовало отвечать тогда отказом, да еще и таким резким. Ну что же, значит, осталось понять, что именно ты хочешь получить там, куда я должен отправиться.

— Но ты же не все дочитал, ты, как всегда, слишком торопишься, — как-то неожиданно по-матерински пожурила она меня.

И правда, в этой суматохе я совсем забыл про другую рукопись. Раскрывая пакет, я только мельком глянул на нее, но тогда мне показалось, что она написана самим герцогом Гильомом, отцом Алиеноры. Я совсем забыл, что в своем письме он упоминал, что вел путевые заметки, очевидно, это они и есть. К моему глубокому облегчению, она осталась лежать в моей комнате вместе, с другими бумагами, и пока я не собирался менять ее местоположение. Я был сыт по горло чтением рукописей, тайнами и магическими ритуалами. Так что я нашел, что это хороший повод отвлечься от всего этого кошмара и, наконец, пообедать, что было очень кстати, потому что я проголодался. Мне нравилось тешить себя мыслью, будто следующая рукопись не такая зловещая, и, может быть, все не так уж и плохо. Я нежно улыбнулся своей прекрасной даме, огорченно подумав, что за всеми этими переживаниями совсем забыл заняться своей внешностью. Я легко обнял девушку за талию и предложил проводить ее прямо к столу.

XII

А по существу, никто из специалистов не мог примириться с тем, что великую Тайну Человека, необъяснимые черты его натуры можно вывести из общей теории автоматического регулирования.

С. Лем

В полном изнеможении я встала, потянулась и подошла к окну. Дождь усилился, старательно заполняя все равномерной серостью. Яркие краски, в которых я купалась во время контакта, поблекли и грозили совершенно исчезнуть, их смывали непреклонные струи воды. Как бы то ни было, а шли уже вторые сутки непрерывного бодрствования, да еще этот непрерывный поток информации, становившийся все интереснее, но оттого не ставший более понятным. Постоянное общение с Анри как-то примирило меня с ним, я перестала воспринимать слишком серьезно его слабости и недостатки, которые теперь начала находить, скорее, забавными. Но Шемма, этот маленький, трогательный и симпатичный жрец, с громадными, широко раскрытыми детскими глазами, просто поразил меня. Естественно, даже Анри видел его образ как бы из вторых рук, если не из третьих, а я тем более видела жреца словно слепок со слепка. Но как ни странно, это совершенно не мешало мне, и маленький жрец казался мне удивительно знакомым. Было в нем что-то невероятно близкое и родное.

И тут только я сообразила, что во время контакта, я действительно перенеслась в ту далекую эпоху и, получается, каким-то образом смогла перенять у Анри его умение свободного путешествия по измерениям и, как выяснилось, по времени. Так, может быть, у меня получится, не прибегая к его помощи, самой поискать какие-нибудь зацепки, которые смогут что-то мне разъяснить? После того как я посмотрела на тот мир глазами Шеммы, он также стал казаться мне необыкновенно знакомым. Особенно меня впечатлило постоянное упоминание о судьбах, тех самых, которые распределяли боги. Что-то в этом тоже было удивительно знакомое, и не только из греческой мифологии. Но сначала мне захотелось немного узнать про Мари, эту жемчужину Евфрата, центр культурной и торговой жизни, говоря современным языком путеводителей.

Когда я увидела фотографию того места, где много лет назад высились украшенные стены города, сердце мое болезненно сжалось. Я, конечно, и не ожидала, что после мрачной записки по поводу преступления Даг-ана там будет что-то цветущее, но то, что я увидела, расстроило меня чрезвычайно. Ничего не напоминало о сказочном городе, вокруг царило унылое запустение. Когда я смотрела на страшную фотографию, перед моими глазами оживали маленькие кусочки яркой таинственной жизни величественного города, которые мне удалось увидеть, — и контраст этот был ужасающ. Фотографию умершего города сопровождала коротенькая заметка, в которой упоминалась обширная библиотека, свыше 20 тысяч глиняных табличек. Там же говорилось, что переведено из них совсем немного, и львиная доля табличек ждет своего часа. Эта скудная информация не воодушевила меня, и я представила себе, какие неведомые знания о неведомых богах скрывают эти значки, так похожие на птичьи следы. Как жаль, что единственный гений, каким-то невероятным чутьем чувствующий содержание текста, только посмотрев на клинопись, человек с «редким» именем Джордж Смит, давно умер. Очевидно, если бы не он, большая часть известных нам шумерских текстов также продолжала бы покрываться пылью в музейных коробках.

Тут только я обратила внимание, что внизу заметки притаилась еще одна фраза. Эти несколько слов были подобны грому. С сухим безразличием там сообщалось, что город, действительно один из самых красивейших городов-государств того времени, был уничтожен Хаммурапи (ок. 1760–1758 гг. до н. э.), который «по велению Ану и Энлиля… разрушил стены Мари». А это как раз точно совпадало с тем, что прочитал Анри в той арабской рукописи.

Это информация вызвала во мне жажду действия, и я быстро выяснила, что Ану был древним шумерским богом, верховным богом неба, что, собственно, также совпадало с текстом рукописи, где говорилось, что «ан» на древнем языке означает небо, бог и звезда. Удивительно также было и то, что именно Энлиль был вершителем судеб, а имя его означало «господин бурь» (или воздуха), эн — означает господин, хозяин, а лиль — буря, воздух, а возможно, и дыхание.

Мне увиделось, что Энлиль был богом дыхания, наполняющим, распределяющим и одухотворяющим. В то время как имя Энки, хранителя судеб и творца человеков, означало господин Земли (ки — земля). Тогда получается, что у каждого бога были свои определенные обязанности и способности, а давая себе имя, они эти особенности подчеркивали, показывая заодно, кто за что отвечает. Это предположение подтолкнуло мое воображение, и тогда мне представилась удивительная картина.

Неведомые существа, запертые неведомой волей в чуждом и частично враждебном им пространстве, пытаются выжить при помощи местного материала. Когда-то давно, в далеком родном мире, у них были свои имена, свои отношения и свои представления. Но здесь, в этой новой, непривычной для них обстановке они не могут продолжать жить по своим привычным для них правилам, а новых они еще не нашли. Вот они и спорят, выясняют, как им лучше поступить, какие меры будут более эффективны, мнения множатся, возможно, именно там уже были посеяны первые семена глубоких разногласий и будущих глубоких конфликтов. И вот однажды они понимают, что если не прекратить в ближайшее время свои разногласия, то это грозит им гибелью.

И тогда, наконец, они достигают компромисса, создав некое существо из двух субстанций, а чтобы оно работало с максимальной отдачей, они делятся с ним очень важной частью себя: один из них наполняет свежесозданный объект дыханием, своим дыханием.

Мне показалось, что подобное решение далось им нелегко, перед этим они долго экспериментировали, им явно хотелось обойтись без этого, но все попытки упрощения оказались неудачными. У конструкторов был еще один камень преткновения: необходимо было правильно рассчитать уровень знания, в котором нуждалось их новое творение. Никто не хочет плодить себе конкурентов, но и безмозглое существо тоже абсолютно бесполезно. Попытка вложить необходимую часть знаний также провалилась, так как они никак не могли придти к единому мнению, что же такое эта необходимая часть и как ее измерить.

Тогда наступил период экспериментов, выбрали случайным образом некоторый кусок информации и заложили в объект — и что же? Бедняги моментально сходили с ума или впадали в состояние такого буйства, что их приходилось отключать. А происходило это потому, что не справлялся неподготовленный мозг с таким беспредельным информационным потоком. Тогда им пришла идея поставить барьеры, те самые, что могли растворяться со временем, и это сработало. И хотя результаты были уже вполне удовлетворяющими, это еще не означало, что работа закончена. Оставалась еще одна проблема, грозившая перечеркнуть все затраченные усилия: каким образом управлять этими вновь созданными существами. Первые опыты показали, что этого можно было добиться, только если постоянно держать всех под жестким ментальным и энергетическим контролем, что, естественно, было неудобно. Поначалу хотели устроить длительные дежурства, чтобы хотя бы одни могли отдыхать, в то время пока работали другие, но, как показали самые грубые подсчеты, количество энергозатрат при таком подходе оказалось ужасающим.

Создатели зашли в тупик, их проект грозил обернуться абсолютной непроизводительной тратой сил и энергии, и тогда им на помощь пришло программирование. Они стали закладывать определенные программы, или судьбы, как они называли, примерно представляя, какое число исполнителей надо им в той или иной области. Таким образом, существовала программа царя, безусловно, самая сложная, а потому и наиболее тщательно проработанная; программа жреца, тоже сделанная со всем тщанием, ведь это был обслуживавший персонал; дальше шли программы попроще, хотя и судьба писца, и судьба ремесленника тоже требовала самого виртуозного исполнения. Недаром счастье и хорошая жизнь напрямую зависели от того, насколько хорошо человек соответствует своей судьбе. Тот, чья программа не давала сбоев и работала четко, жил в гармонии, а значит, и хорошо.

Но самое главное, что они сделали и использовали для всех, независимо от рода деятельности, была созданная ими основная программа — судьба людей. В ней были заложены основные постулаты и законы, которыми должен руководствоваться человек в течение своей жизни. С этим тоже, похоже, возникли проблемы: они никак не могли решить, какой срок пребывания каждого конкретного человека может считаться оптимальным. Решили вопрос тоже при помощи уже проверенного способа, поставив барьер. То есть они заложили колоссальный запас прочности, ограничив его программным способом, с открытой возможностью менять сроки по мере необходимости.

Я даже засмеялась от удовольствия, до того мне понравились картины, проплывающие передо мной. По-моему, неплохое получилось объяснение, а так как ничего другого все равно не было, то на этом и остановимся. Правда, я пока так и не узнала, чего пытался добиться нарушитель Даг-ан, и, кстати, что именно он нарушил, и для чего ему был нужен бедняга, которого он так жестоко использовал в своих целях, но я надеялась, что мой славный рассказчик посвятит меня и в эту тайну.

По-настоящему меня смущало то, что я все время чувствовала присутствие Наблюдателей. Нет, не здесь, это было обычное ощущение. Меня настораживало сходство тех далеких существ и Наблюдателей, их методы, их сила, их система представлений — все как-то было очень схожим, как-то даже слишком. Мне показалось неразумным углубляться в эту тему: «не буди лихо, пока оно тихо», гласит народная мудрость, и она, безусловно, права. Не надо привлекать к себе излишнее внимание, тем более что я до сих пор не поняла, действует ли моя детская придумка. То, что до этого времени ничего не происходило, ничего не значило, и расслабляться было рановато. Это могло быть и просто затишьем перед бурей. Как бы то ни было, полеты фантазии и размышления взбодрили меня, и я готова была продолжать слушать Анри, к которому уже начала привыкать.

XIII

Там, возле этих руин, меня будто ударило — ведь ноги мои ступают по Пути Сантьяго.

Пауло Коэльо

После обеда Алиенора занялась делами, связанными с приготовлениями к предстоящей свадьбе, а я решил, что мне пора наконец-то посмотреть оставшиеся бумаги. Мне смутно помнилось, что там я видел что-то еще, какой-то странный маленький листок, кажется, это был кусочек папируса. Я прошел в комнату и посмотрел на разбросанные по всему столику бумаги. Я чувствовал, что устал, гибель Шеммы задела меня гораздо сильнее, чем я мог себе признаться. Мне хотелось лечь, закрыть глаза и, представив перед собой лик прекрасной Алиеноры, плавно уйти в страну грез, в страну снов. Мне казалось, что как только я возьму в руки последнюю рукопись, так цепи мои станут уже совсем окончательными и нерушимыми. К тому же я немного страшился того, что мог найти там, в этих последних нескольких разрозненных листочках, не сшитых между собой. Да, так оно и есть, передо мною лежали записки Гильома, сделанные им по дороге к своей безвременной гибели. Я уже некоторое время стоял в нерешительности около столика, задумчиво перебирая бумаги, как вдруг заметил, что неотрывно смотрю на маленький листок, покрытый множеством линий. Я вспомнил, что и в комнате, куда отправился Шемма, чтобы служить своему богу, также на стенах были нарисованы линии. Взяв листок в руки, я почувствовал странную дрожь: линии были живые, я догадался, что они ожили от моего пристального внимания. Я отстранился и, не выпуская маленький листок из рук, посмотрел на блюдо, стоявшее на столике, на герб, выгравированный на нем. Потом медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть кого-то, я посмотрел на рисунок. Линии затихли, дрожь прекратилась, но полного покоя не наступило, они вели себя так, словно тоже ловили меня. Эта мысль позабавила меня.

Я аккуратно положил лист на стол. Ну что же, теперь мне хоть что-то стало понятно. Передо мной был некий ключ или пропуск, короче, что-то отпиравшее или указывающее вход в мир, ставший местом гибели жреца. Одновременно я понял, почему с таким невиданным для меня упорством я постоянно противился связываться с этим измерением. Оно было для меня чужим, я ничего не знал о его существовании. И никогда и нигде не встречал никаких упоминаний о нем. Я был убежден, что ключ подлинный, а это значит, что Алиенора права и рукопись все-таки не подделка.

Вспомнив про Алиенору и ее совсем недетское поведение, я решил не говорить пока ей о своем открытии, мне хотелось приберечь его только для себя. Мне почему-то казалось, что сама она не догадалась о скрытом смысле этого рисунка и не особо обратила на него внимание, как поначалу и я. Как ни странно, это открытие меня совершенно успокоило, и, захватив с собой последнюю рукопись, я отправился во внутренний дворик, чтобы там предаться чтению.

По сравнению с тем, как было написано письмо, предварявшее все остальные бумаги, почерк Гильома в этих бумагах был гораздо спокойнее, четче. В нем проступал характер этого сильного и мужественного человека, умеющего обуздывать свои чувства. Я несколько утомился от созерцания безразличного почерка арабской рукописи, так что эта доставила мне явное удовольствие.

Отправляясь в дорогу, я решил по мере возможности описать происходящее и рассказать о причинах своих поступков, многим моим друзьям казавшихся откровенно безумными. Я не сужу их, да и сам я, будучи на их месте, вряд ли смог подумать иначе. Воистину тяжкий труд пытаться понять чужую душу, пусть даже и самую близкую. Что могли подумать обо мне они, люди, знавшие мои горести, делившие со мной мои радости, что могли подумать они, узнав о моей одержимости звездами? О, эти светящиеся, дразнящие создания, в головокружительно далекие времена занявшие небо — кто они? Одержимость эту передал мне отец. Сколько я себя помнил, его странные увлечения и безрассудные проекты, составляли часть нашей жизни. Привыкнув к ним, я не придавал им особого значения, полагая, что, как только новая идея завладеет всем его существом, он переметнется на что-нибудь другое, как это случалось уже не раз. В течение долгих лет, когда наши отношения разладились, я ничего не знал о том, что занимало его мысли в то время. Незадолго до его кончины мы вновь поладили, но прежняя доверительность к нам так и не вернулась. Поэтому, когда он потребовал с меня, чтобы я принес ему клятву, я был столь изумлен, что не смог вымолвить ни слова. Не давая мне поразмыслить над его просьбой, он, понизив голос, хриплый от болезни, стал торопливо и сбивчиво рассказывать мне об источнике великого могущества, скрытого в недрах земли. Он говорил, что дорогу к этому источнику можно найти при помощи неких живых существ, которых люди по своему неразумию таковыми не считают. Когда же я попросил его объяснить, он рассердился, стал обвинять меня в тупоумии и пробормотал, что, конечно же, речь идет о звездах, которые есть не что иное, как те самые живые существа. Хотя он и полагал, что разъяснил мне все очень понятно, для меня это было совсем не так.

Я терялся в догадках, склоняясь к мысли, что все это очень похоже на бред больного. Но что, если я ошибался? Вдруг он хотел рассказать о своей новой песне, вдруг он хотел, чтобы я записал ее? Я, хотя и рисковал вызвать его гнев, решился спросить, и тогда он, и вправду, рассердился еще больше и начал осыпать меня руганью и упреками. Он вновь стал требовать, чтобы я поклялся, и я не осмелился далее перечить ему, не желая сердить больного. Тогда он стал мне рассказывать о скрытой дороге, по которой я смогу пройти, если звезды согласятся провести меня по ней. Более я не спорил с ним, и он потихоньку начал успокаиваться, его голос становился совсем хриплым и понемногу затихал. Он посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом, и меня поразила невероятная сила, сиявшая в его глазах. Именно тогда я подумал, что данная мною клятва гораздо серьезнее, чем мне думалось, а он, словно услышав мои мысли, призвал на мою голову все кары небесные, если я нарушу данное ему слово, и почти беззвучно прошептал:

— Следуй дорогой звезд.

С тем и испустил дух.

Оплакав дорогого родителя, я медлил и долгое время откладывал выполнение своего обещания, не имея никакого понятия, о какой дороге идет речь и куда мне надлежит отправляться. Разгадка пришла, как часто это бывает, случайно. Когда через наш город проходят паломники, они бывают желанными гостями в моем замке и часто услаждают наш слух своими чудесными историями. И вот однажды вечером за ужином я сидел, поглощенный своими мыслями, рассеяно слушая мерный гул голосов многочисленных гостей. Как хороши были те дни! Как жаль, что нет у меня времени описать те счастливые времена, эти восхитительные блюда и веселые застольные беседы, в кругу близких и родных сердцу друзей. В тот день я был особенно рассеян и не следил за разговором. Но вдруг я вздрогнул и почувствовал удар, будто в меня попала стрела. Кто-то произнес:

— Дорога звезд.

С моих глаз спала пелена, я понял, что это знак, что именно оттуда надобно мне начинать свои поиски. Отправился я, правда, не сразу, понадобилось, чтобы отец во сне поторопил меня, и тогда, наконец, сделав все необходимые распоряжения, я пустился в путь по «дороге звезд» в Сантьяго-де-Компостелла.

Я старался ничего не пропускать, ни слова, ни жеста, никогда еще я не был столь внимательным к мелочам. Любое случайно сказанное слово наполнялось для меня новым значением. Первые несколько дней мы путешествовали спокойно, идя навстречу наступающей весне, полностью поглощенные красотами и тяготами пути. Дорога была пустынной, и нам за эти дни не повстречался почти никто, кроме нескольких крестьян, стремящихся побыстрее исчезнуть при нашем появлении. Оно и понятно: на дороге разбойники встречаются чаще, чем добрые люди. Будучи по натуре человеком скорее деятельным, нежели созерцательным, я немного скучал, и когда я увидел двух паломников, возникших словно из ниоткуда, я обрадовался. Это были медленно бредущие мужчина и женщина, с измученными пыльными лицами, но они чем-то привлекли мое внимание. Что двигало мною больше, любопытство или сострадание, не знаю, но я спешился и со всей любезностью предложил им присоединиться к моему небольшому кортежу. Они с благодарностью согласились, и я выразил желание узнать их имена. Мужчина назвался Раулем.

— А это, — сказал он, указывая на идущую рядом с ним женщину, — моя сестра Эстела.

Я вздрогнул и только и смог вежливо кивнуть. Ее имя означало «звезда», и я счел это еще одним знаком, что дорога мною выбрана правильно. Как бы то ни было, спутниками они оказались приятными и, как я и надеялся, по дороге развлекали нас всяческими историями.

Погода стояла восхитительная, земля, еще не сожженная ярким, безжалостным солнцем Юга, поражала яркими и сочными красками зелени, голос мужчины был приятен и выразителен. Говорил только он, женщина молчала, погруженная в свои мысли, изредка бросая на меня быстрые настороженные взгляды. Делать это она старалась как можно незаметнее, и как только я поворачивался к ней, сразу опускала глаза, всем своим видом показывая, что я ее совершенно не интересую. Моему рассказчику особенно любы были героические сказания, из чего я заключил, что он уроженец Севера, что и подтверждало робкое и молчаливое поведение его спутницы. Как все выходцы с Севера, он восхищался Карлом Великим, императором франков, и не уставал нам доказывать это, рассказывая про него множество историй. Я не прислушивался особенно, я не очень любил императора, хотя не могу отрицать, что подвиги, им совершенные, были немалыми. Но тут до меня донеслись произнесенные им слова, и я насторожился, поняв, что речь ведется о звездной дороге. Эти слова в его устах прозвучали как-то особенно значительно. Певуче медленно он произнес:

— Однажды, а случилось это незадолго до смерти великого императора, приснился ему сон. Привиделись ему звезды, что кружились над ним и говорили с ним. Они показали императору путь, усеянный звездами, и жаловались они ему на то, что путь этот занят сарацинами. Заклинали звезды императора, чтобы очистил он «звездную дорогу» от врагов христиан, захвативших Иберию. Внял Карл призыву небесному, отправился в поход, и закончился он великой победой.

Слушая его выразительный тихий голос, я весь дрожал от невиданного возбуждения, и хотя ярко светило солнце, я увидел, что все небо внезапно оказалось усеянным звездами, сияние их затмевало солнце, казавшееся в это мгновение обычным светлым диском. Звезды начали свой танец, состоявший из каких-то сложных геометрических фигур, это продолжалось некоторое время. Я скосил глаза на своих спутников, желая понять, видят ли они то же, что и я. Но их поведение, казалось, совсем не изменилось, только на устах женщины появилась загадочная блуждающая улыбка, которая, впрочем, быстро угасла от резкого взгляда ее спутника. Звезды продолжали свое движение. Внезапно они застыли, неожиданно, как по команде, словно услышали чей-то приказ. Побыв немного в полной неподвижности, они медленно продолжили свое движение, уже по-другому, как-то упорядоченно, выстраиваясь в гигантскую колонну. Я увидел сверкающую дорогу, невероятным образом прочерченную в дневном небе, уходящую вперед, и теряющуюся где-то в бесконечности. Еще через некоторое время звезды стали медленно тускнеть, уступая место солнцу и свету дня. Пораженный, я молчал, а голос рассказчика говорил еще о чем-то, о подвигах, о великих битвах, и тут мне пришло в голову, что за то время, что я видел это небесное знамение, я не слышал ни одного слова, произнесенного ни одним из моих спутников. Кажется, что я ехал совсем подругой местности, один, без них. Мне даже захотелось спросить их, видели ли они меня, не исчезал ли я внезапно. Но тут я вспомнил взгляд, искоса брошенный на меня сестрой паломника, и подумал, что она-то точно меня видела, не могла же она бросать такие взгляды на совсем уж пустое место.

Это происшествие так смутило мою душу, что я еще долго не испытывал желания принимать участие в общей беседе, что разгоралась вокруг. Я ехал, полностью погруженный в себя, и в который раз думал, что направление выбрано правильно, ведь дорога, в которую выстроились звезды, полностью совпадала с той, что простиралась предо мною. Как оказалось, времени для того, чтобы обдумать происходящее, да и записать его, у меня было достаточно, потому что за несколько последующих дней пути ничего особенного не происходило, кроме беспокойства, доставляемого нам несчетным числом ворон, часами с громкими криками кружившимися вокруг нас и старавшимися вцепиться в голову.

Несмотря на холодные ночи, обычно мы располагались на ночлег под открытым небом, и я долго не мог заснуть, до боли в глазах всматриваясь в небо, где царили яркие огни, неподвижные и дразнящие. Я ждал сам не знаю чего, быть может, я ждал, что они мне вновь подадут знак, быть может, я ждал, что они смогут подсказать мне, что и как делать дальше, но после пугающе-восхитительного появления среди бела дня, они затаились и молчали.

Наши запасы подходили к концу, и мы подумали, что надо бы остановиться в ближайшем городе или деревне, чтобы сделать необходимые закупки и, пользуясь случаем, отдохнуть денек-другой.

Как-то незаметно Рауль занял очень важное положение в нашей небольшой группе. Он производил впечатление человека, не в первый раз идущего этой дорогой, и поэтому всем показалось естественным передать ему все права нашего проводника. По непонятной мне самому причине я ни разу не спросил его, правда ли это, но шел он с уверенностью бывалого человека. Когда Рауль предложил мне остановиться на небольшой отдых в Ронсевале, я согласился, положившись на его опыт и, по правде говоря, еще потому, что мысли мои больше были заняты другим. По дороге к месту нашего отдыха со мной произошел несчастный случай, который породил во мне множество подозрений. Неподалеку от Ронсевальского ущелья — ущелья смерти, о чем сразу учтиво подсказал мне мой неутомимый рассказчик, где погиб славный граф Роланд, спутник императора Карла, — мне почудилось, что лошадь моя захромала. Я решил проделать часть пути пешком, ведя ее за собой, стал спешиваться, и вдруг откуда-то вылетела стрела и, несомненно, попала бы в меня, если бы я в тот самый момент не нагнулся, чтобы сойти с лошади. Стрела была пущена мастерски, именно туда, где мгновением раньше была моя голова. Происшествие это вызвало много криков, все поспешно бросились искать стрелу и того, кто бы мог ее пустить, но я почему-то знал, что они ничего не найдут. Так оно и вышло. Только два человека оставались спокойными и не принимали участия в суете поисков: это были мы с Эстелой. Я смотрел на нее, недоумевая, она же тихонько сидела неподалеку, явно занятая своими мыслями, и, казалось, не слышала шума, который подняли те, кто упорно искал злоумышленника. Брат же ее, напротив, деятельнее всех занимался поисками и громче всех выражал беспокойство. Наконец я предложил прекратить бесполезное занятие и сказал им, что если мы не поторопимся, то темнота застанет нас здесь, а этого-то мне, по понятной причине, совершенно не хотелось. Мы отъехали совсем немного и увидели придорожный крест, старый и покосившийся. Как нарочно, он издавал неприятный жалобный звук. Даже когда мы отъехали достаточно далеко от него, этот надсадный визг долго стоял у меня в ушах, что было, несомненно, дурным предзнаменованием.

Совсем стемнело, когда мы приехали в городок. Боясь остаться без крыши над головой, так как убежища здесь закрывались рано, как нам объяснил Рауль, мы последовали его совету и остановились на ночлег на постоялом дворе. По его словам, получалось, что здешний монастырский дом для отдыха совсем непригоден. Я был слишком утомлен событиями прошедшего дня и к тому же хотел избежать споров, поэтому решил сделать так, как он говорил. Уж не знаю, какие были условия у монахов, но место нашего ночлега оказалось просто ужасным. Ужин, предложенный нам, был не лучше, и я, попросив сыра, вина и хлеба, этим и ограничился. После ужина настроение мое немного улучшилось, но вся атмосфера этого заведения вызывала во мне сильное раздражение. Мрачные помещения, грязные коридоры и постоянные шорохи и скрипы. Из-за всего этого мне не спалось, и, несмотря на усталость, я лежал без сна, глядя в узкое, грязное окошко, находившееся прямо надо мной. Оно было таким маленьким, что я почти ничего не видел, только одна-единственная звезда привлекала мое внимание, тихонько подмигивая мне. Внезапно она стала увеличиваться в размерах, как будто приближаясь ко мне, и свет ее сияния становился нестерпимо ярким. Настолько ярким, что глаза у меня заслезились, но я не хотел, да и не мог их закрыть. Какой-то странный голос непрестанно твердил мне, что я должен выйти на улицу, и не в силах более ему противиться я послушно встал и, стараясь двигаться как можно тише, вышел наружу.

Там, на улице, ярко освещенной неведомым светом, стояла одинокая фигура, закутанная в просторные одежды. Она сделала мне знак, чтобы я приблизился. Все то время, как я медленно шел к ней, во мне росло чувство узнавания, и когда наконец я подошел к ней совсем близко, мне почудилось, что это была Эстела. В изумлении я попытался заговорить с нею, совершенно не понимая, что она может делать здесь одна в эту пору.

Резкий предостерегающий жест оборвал меня и заставил меня замолчать. Мне почудилось, что она не совсем понимала, что происходит, ее движения выглядели какими-то неестественными и немного замедленными. Ее лицо, освещенное резким светом, казалось ликом прекрасной статуи, а широко раскрытые глаза пристально смотрели вдаль. Как будто не узнавая меня, она протянула мне сверток, жестом показав, чтобы я его спрятал. Не без колебаний я взял его, и буквально на секунду отвел взгляд, пытаясь найти место, куда бы его пристроить, а когда я вновь поднял глаза, она исчезла. И в то же время необычный свет тоже стал меркнуть, и через минуту все погрузилось во тьму, слабо освещаемую маленьким серпиком луны и ставшими опять такими далекими звездами.

Вернувшись в комнату и удостоверившись, что все спали, я зажег огарок свечи и развернул так странно приобретенный сверток. Там оказалась рукопись, написанная по-арабски, и маленький листок, исчерченный разными линиями. Этот рисунок вызвал во мне с самого первого взгляда неприязнь и беспокойство, и мне нестерпимо захотелось в тот же миг избавиться от него. И когда я уже был готов совершить этот не совсем объяснимый поступок, Рауль что-то крикнул во сне. Резкий звук вывел меня из оцепенения, и я решил оставить пока все как есть.

Наутро, за завтраком, я старался поймать взгляд Эстелы, пытаясь понять, помнит ли она происшедшее ночью, но она продолжала держаться с той же спокойной безучастностью. Мое внимание к ней не осталось незамеченным и вызвало явное неудовольствие Рауля, поэтому я счел более разумным пока прекратить расследование.

Арабский язык я немного знал, но, к сожалению, не настолько, чтобы перевести эту рукопись, изобилующую неизвестными мне понятиями. Мне был необходим переводчик, а значит, нам надо будет задержаться в этом городе до тех пор, пока рукопись не будет переведена. После долгих поисков мне удалось найти человека, который пообещал мне, что справится с этим за один или два дня. В его очевидной сговорчивости сыграла свою роль, конечно, невиданная оплата, предложенная мною. Но когда он прочел первые несколько строк, он запричитал, что по моей милости попадет прямиком в ад, а я сам, по его словам, был прямым потомком Змия, совратившего праматерь нашу Еву с пути истинного. Вид золота немного его успокоил, и, предчувствуя, что он способен исказить или отбросить часть текста, я пригрозил ему, что по окончании работы, все сам тщательно проверю. И если окажется, что он в чем-то погрешил против истины, то денег он больше не получит. К этому я добавил, что если он поторопится, то его душа будет в полной сохранности, а карман отяготится приятным грузом. Слова мои он прекрасно понял и попросил прийти на следующий день пораньше. Неожиданно образовавшееся свободное время я употребил для долгой прогулки по городу, но мало что увидел, необычайно занятый мучившими меня мыслями. Остаток же дня я посвятил своим заметкам, которые уже давно требовали моего внимания.

Наутро я получил перевод, сделав докучливого переводчика намного богаче, а через пару часов мы уже снова были в дороге. Несмотря на все свое нетерпение, я решил отложить прочтение рукописи на некоторое время, неосознанно ожидая, наверное, какого-то особого знака. Без особых происшествий мы миновали Памплону, славившуюся своими быками, и добрались до Эстельи. И вот здесь, в самом названии города, я увидел долгожданный знак. Именно здесь я должен был прочитать так дорого мне доставшийся перевод. Я решил остаться на пару дней. К моему удивлению, мое решение вызвало явное неудовольствие Рауля, но он мне уже начинал надоедать своими бесконечными поучениями, и я резко осадил его, настояв на своем.

Устроившись на этот раз по своему разумению и подальше от своих спутников, я распорядился, чтобы меня не беспокоили без надобности, и остался наедине с рукописью. Этот странный текст оставил у меня очень неприятный осадок. Мне подумалось, что отцу это все понравилось бы гораздо больше. Я смутно почувствовал, что между его попытками что-то мне объяснить и содержанием этой рукописи была некая связь. И вот тут-то я и пожалел, что тогда не особенно вслушивался, полагая, что его слова — горячечный бред. Как бы то ни было, на следующий день мы отправились дальше.

Истории Рауля были бесконечны. Он говорил о разных странах и разных временах. Истории короткие и длинные, веселые и печальные, о богах и императорах, об империях, пропавших в песках времени, и империях, существующих поныне, лились из него нескончаемым потоком. На следующий день как мы выехали из Эстельи, он начал рассказывать очередную историю. Утомленный его нескончаемой болтовней, я слушал вполуха, витая мыслями где-то далеко отсюда, пока не услышал, что речь шла о странствия богов, ищущих пристанища в чужих землях. Это сразу привлекло мое внимание, я заинтересовался и прислушался. Как я понял, держали они свой путь в далекую страну, лежащую где-то в северных морях. Иберния, так назвал ее Рауль. Я удивился и перебил неугомонного рассказчика:

— Иберния? Как может такое быть? Разве не так зовется страна, по которой мы идем, пользуясь ее гостеприимством?

— Иберния, а не Иберия, — медленно, отчетливо выговаривая каждую букву, произнес он и продолжил, не обращая на меня более никакого внимания, чем уже в который раз изрядно рассердил меня. Но я решил не устраивать пока ссоры, справедливо полагая, что сейчас еще не время для этого. Меня давно раздражало его поведение, и несколько раз я уже намеревался предложить ему следовать своей дорогой, но что-то удерживало меня от этого шага. Рауль говорил безучастно, смотря вдаль, как будто видел там нечто неведомое, а быть может, и ту самую благословенную страну, о которой он вел свой рассказ.

— Так жили они спокойно в своей маленькой деревушке, но однажды на дороге показался тот, кто назвал себя богом-изгнанником. Созвал он их всех и спросил, хотят ли они стать великими, хотят ли они получить многие богатства этого мира. Не называя своего имени, сказал он им, чтобы звали они его Дагда, ибо будет он добр с ними и научит разным полезным вещам.

Дагда. Это имя взорвалось громом у меня в ушах.

— Дагда? — я вновь перебил рассказчика, почти крича.

— Ну да. — Лицо Рауля было отрешенно-спокойным.

— Кто он такой? — немного тише спросил я его.

— Бог, один из богов, — просто ответил Рауль, как будто речь шла о самой что ни на есть обыденной вещи. Как будто каждый день один из богов отправляется в дорогу, чтобы найти тех, кто согласится учиться у него. У меня сразу же возникло множество вопросов, и я уже открыл рот, чтобы потребовать от рассказчика ответа, но осекся. Рядом раздался еле слышный шепот, и чей-то голос произнес одно короткое слово:

— Нет.

Я остановился. Обернувшись, я увидел прикованный ко мне взгляд Эстелы, она чуть заметно кивнула. От Рауля не ускользнули наши действия, видно было, от него не укрылось мое внимание к девушке, он сердито нахмурился и разраженным жестом приказал сестре удалиться. Больше я его ни о чем не расспрашивал. Но впервые задумался всерьез о своих спутниках и подумал, что, по сути, ничего не знаю о них. Я впервые обратил внимание, что их отношения были очень странными, что Эстела никогда не разговаривала ни со мной, ни с братом, ни с кем-либо еще. Ее короткое «нет» было единственным словом, произнесенным ею за все это время. Еще мне показалось, что чем разговорчивее становился Рауль, тем более она угасала, как-то удивительно истончаясь, хотя, видит Бог, она ела пищу наравне со всеми. Впервые я попытался украдкой рассмотреть ее, ранее не обращая никакого внимания на ее внешность.

Прекрасная статуя, виденная мною той ночью, при дневном свете давно исчезла, и я уже сомневался, ее ли видел тогда. Изо дня в день передо мною была потухшая женщина, какая-то пыльная и серая, с глазами, опущенными к земле. Но в тот день, присмотревшись к ней повнимательнее, я с удивлением обнаружил, что лицо ее было все так же невероятно красиво той утонченной и изысканной красотой, которая, может, и не сразу бросается в глаза, но увидев которую невозможно забыть. После ночного происшествия я больше был занят таинственной рукописью и почти совсем не думал о женщине. И только теперь меня ужаснула мысль, что же могло произойти с нею, какая сила сделала ее так похожей на тень. Казалось, жизнь медленно, по капле покидает ее.

«Как мертвая», — печально подумал я.

Тонкие черты лица, бледная кожа, непостижимым образом противящаяся яркому солнцу Юга. Почему и, главное, от чего, предостерегала она меня? И ее взгляд, ее глаза… Я видел их одно мгновение, яркие синие глаза, это была единственная яркая деталь в ее внешности. Я подумал, что именно потому она и смотрит все время вниз, чтобы никто не увидел их сияния. Как ни странно, Рауль, напротив, за время нашего путешествия расцвел, залоснился и лучился здоровым весельем. Он старался быть незаменимым, много суетился и становился все более и более навязчивым. Моя неприязнь к нему нарастала по мере увеличения его веселости, и я почувствовал, что мне было бы гораздо приятнее продолжать путь без него. Только теперь я понял, что заставляло меня терпеть его присутствие: я медлил из-за Эстелы, мне не хотелось так просто расставаться с женщиной, которая пленяла меня и разбудила мое воображение. И во мне крепло убеждение, что у нее есть ключ ко всем бесчисленным загадкам, роившимся вокруг меня.

Тем временем Рауль все так же безучастно продолжал свой рассказ, больше не обращая никакого внимания ни на меня, ни на Эстелу.

— Дагда исполнил свое обещание: он научил свой новый народ множеству премудростей, за короткий срок они построили великолепные города, там выросли невиданные постройки, величественные башни, дворцы и школы. Особенное значение приобрели четыре города, между которыми Дагда разделил созданные под его руководством необыкновенные предметы, предметы могущества. Он самолично выбрал самых искусных ремесленников из всех городов и начертил четыре чертежа, повелев изготовить четыре вещи, которые и были с высочайшими почестями отправлены в города. Четыре города и четыре предмета, по одному на каждый. Сам же Дагда не жил ни в одном из городов, а переходил из одного места в другое, нигде не задерживаясь подолгу, очевидно не желая принимать на себя бремя правления. Никто не знал, почему разразилась катастрофа, хотя некоторые ученые мужи шепотом говорили, что боги, те, что изгнали Дагду, нашли мятежного бога. Шептали, что опять он не угодил им, создав племя равное богам, а богиню племени назвав именем их верховного бога. Слухи это были или правда, никто не знал, но пришлось им срочно собраться, бросив свои чудесные города, забрав четыре драгоценности, и отправиться в путь, чтобы найти новое место, где они смогли бы жить. Вела их та самая богиня, что звалась Ану, ей была поручена забота о других богах и полубогах, отправившихся вместе в долгое странствие. Дагда шел с ними, поступь его была тяжела и размашиста, его волосы поседели, он был все еще могучим и сильным, но в его глазах затаились следы горечи и усталости. Он много смеялся, но печален был его смех. С ним был один из четырех священных предметов, с которым он не расставался. Нес он, как великую ценность, котел неиссякающий, при помощи которого можно было накормить целое войско, а также предметы, что повелел он изготовить лично для себя: арфу, что управляла временем, и дубину, дающую власть над жизнью и смертью.

Я слушал безучастный голос Рауля, и мне казалось, что в этой истории очень много знакомого мне. Бог-изгнанник, назвавшийся Дагдой, необычайно напоминал мне Даг-ана, если верить арабской рукописи, изгнанного Ану и Энлилем. Даже эта богиня Ану, названная именем древнего верховного бога, воспринималась мною как указание, что все нити этой странной истории были переплетены самым невиданным образом. В результате я уже не понимал, где кончалась легенда и начиналась действительность. Мне начало казаться, что древнее и настоящее сплелись воедино, что это только вчера боги изгнали своего оступившегося собрата, который после долгих поисков нашел тех, с кем он мог бы жить дальше. Насколько же серьезен был его проступок, если мстительные боги не дали ему даже этой малости. Что же такое, по их мнению, сделал Даг-ан, что он даже не мог носить свое имя и жить иначе, чем в одиночестве? В который раз я терялся в догадках не в состоянии найти ответы на неуклонно множившиеся вопросы.

История Рауля подходила к концу. Он рассказал о тяжких испытаниях, выпавших на долю неведомого племени, он рассказал, что наконец наступил великий день, известный под именем Самхейн, отмечаемый ими с тех самых пор, когда их ноги коснулись побережья Ибернии, благословенной страны в северных морях. Он рассказал о том, как после славных завоеваний жили они на этой земле и как пришли те, что нанесли им, в свою очередь, поражение.

— Одни из богов ушли под землю, а другие отправились на невидимые острова, чтобы жить там в покое и мудрости. Дагда, устав от странствий, устав от преследований, решил остаться и увел тех, кто захотел присоединиться к нему, в глубину холмов, где скрыты были врата, ведущие в другие миры и царства.

Он закончил рассказ, воцарилось молчание, и я решился спросить, не знает ли он, что стало с ними дальше.

Рауль усмехнулся:

— А остались в своем подземелье, туда им и дорога. Нечего им здесь делать. — Лицо его стало злым и самодовольным, и я почувствовал, что моя неприязнь к нему еще более возросла.

Следующие несколько дней, я старался улучить момент, чтобы остаться наедине с Эстелой и задать ей хотя бы несколько вопросов, но мои попытки оставались безуспешными. Наконец, удача улыбнулась мне, и в моем распоряжении оказалось несколько минут, чтобы перекинуться с ней парой слов. Рауль был где-то в отдалении, по своему обыкновению навязчиво предлагая кому-то свои услуги. Когда я попытался обратиться к Эстеле, она испуганно огляделась, потом зашептала:

— Спасайтесь, предоставьте нас своей судьбе. Молю вас, я и так навлекла на вас неприятности, вам грозит большая опасность. Скажите всем, что вы больше не можете позволить нам идти с вами, — она вздохнула. — Если еще не поздно.

Совершенно ничего не понимая, я спросил:

— Кто для вас Рауль?

— Тюремщик, худший из всех, — прошептала она и поспешно отошла от меня.

Оглянувшись, я увидел, что к нам стремительно приближается Рауль, подозрительно оглядывая меня. Мне надо было ее послушаться, но теперь, когда я узнал о той ужасной роли, которую играл этот человек в ее жизни, я просто не мог оставить ее. Это и стало моей последней и самой роковой ошибкой.

Все дальнейшее развивалось очень быстро, и у меня почти совсем не осталось времени, а мне еще столько необходимо сделать. Как я теперь догадываюсь (жаль, что так поздно), негодяй сговорился с моим слугой. Чем он смог соблазнить честного и преданного мне человека, я не знаю. Но несчастный поддался на его уговоры и всыпал мне в вино отраву, которая скоро убьет меня. Я не держу зла на него, ибо он не ведал, что творил, пав жертвой обмана этого бесчестного человека. Видимо, Рауль обыскивал мои вещи, предполагая найти там, как мне думается, арабскую рукопись, но, к счастью, ему это не удалось. Чтобы не рисковать, я завершаю этот рассказ и уже отдал распоряжение отправить срочно пакет своей дочери Алиеноре.

Я вынужден заканчивать, сознание мое мутится, и я слышу шаги священника, что идет ко мне со святыми дарами. О, Эстела, найду ли я тебя, звезда моя плененная, лишенная своего света, но не красоты, как я…

На этом рукопись обрывалась. Становилось прохладно, а может, это был холод от рассказа, только что мною прочитанного. Я не так бесчувственен, как полагают некоторые, и мне искренне было жаль Гильома, ставшего жертвой своей доброты. Кто знает, если бы он оказался более суровым и не стал проявлять излишнее милосердие, быть может, он и сейчас был бы с нами. Но теперь я не понимал, чего хочет от меня Алиенора, ведь, согласно этой рукописи, ее отец был отравлен, а искать неведомого Рауля с его сестрой или пленницей, как она себя назвала, по всем дорогам Франции и Испании было совершенно невозможно, да я и не собирался. Очевидно, что Гильом не поделился ни с кем своей уверенностью или подозрением, иначе как объяснить, что никто не попытался даже остановить их. Как бы то ни было, эти двое сейчас могут быть где угодно, а Гильом все равно уже мертв. И если забыть про листочек с нанесенными на него линиями — а мне очень хотелось о нем забыть и никогда не вспоминать, — то всю эту историю можно считать законченной. Об этом я и собирался объявить Алиеноре после ужина, поинтересовавшись заодно, не считает ли она мое присутствие здесь, накануне ее свадьбы, неприличным. Маленький листок, конечно, вселял в меня беспокойство, и мне, как и Гильому, тоже захотелось уничтожить его, тем более что только я знал о его необычных свойствах. А если листок исчезнет, то исчезнет и мое обещание, данное Алиеноре, и сама необходимость идти в дверь, ключ от которой будет потерян, так как я уничтожу его. Я представил, как сейчас пойду в свою комнату, не глядя на линии возьму его двумя пальцами и брошу в огонь камина, который уже, наверно, разожгли слуги. Я зажмурился от удовольствия, согретый своим видением.

«Наверное, так и надобно поступить, так будет лучше всего», — думая так, я покинул двор замка, окрашенный красными лучами заходящего солнца.

XIV

По небу так сверкают метеоры,

Что я могу читать при свете их.

Уильям Шекспир

Сильный порыв ветра ударил в окно, неплотно закрытая форточка с грохотом распахнулась, тьма, причмокнув, втянула в себя занавеску. Бросившись к окну, я заметила большую трещину, появившуюся на стекле.

— Вот только этого мне и не хватало, сейчас все брошу и побегу искать стекольщика, — хмуро сообщила я, сама не зная кому.

Терпеть не могу эти досадные помехи, которые по какому-то очень странному закону, случаются в самое неподходящее время. Но в данном случае, все оказалось не так уж и страшно, стекло держалось, и ладно, потом разберусь. Не сейчас же этим заниматься, да и ночь на дворе. Еще один взгляд на улицу напомнил мне об усталости, в которой я пребывала последние дни и ставшей уже привычной. Может быть, из-за этого я начинала чувствовать сожаление, что не оставила Анри там, где он находился. В конце концов, может, ему там и место. Ну, не странно ли так заботиться о трехразовом питании, когда у тебя в руках такая фантастическая история?! Хотя, конечно, понять его можно. Не хочет он ввязываться в историю, куда его с такой настойчивостью тянут.

«Вот оно. Тянут. Не здесь ли скрыт один из ключей к разгадке?»

Получается, что кому-то сильно понадобилось, чтобы Анри выполнил что-то очень важное. Я почувствовала смущение, мне стало стыдно своей поспешности. Не следовало обвинять беднягу только потому, что ему не хотелось стать пешкой в чужой игре. Чтобы как-то успокоить неожиданные угрызения совести, я решила попробовать повторить магический рисунок. А вдруг Анри все же решится его уничтожить?

Мне казалось, что я точно запомнила, как он выглядел. Взяв бумагу и карандаш, я начала чертить линии, стараясь максимально точно передать то, что я видела глазами Анри. Но что-то все время от меня ускользало, что-то неуловимое, какая-то совсем маленькая деталь. Странно, я была уверена, что запомнила все очень отчетливо, но у меня ничего не получалось. Вроде бы все было так же, сходство абсолютное, но я видела, что чего-то не хватает. Все мое смущение растворилось, а подозрения относительно Анри опять выплыли наружу. Я была уверена, что все запомнила очень точно, и если это так, то, значит, Анри мог специально передать мне искаженную картинку, и тогда понятно, почему ничего не происходит. Испортив несколько листов бумаги, я была вынуждена оставить свои упражнения, вряд ли я смогу добиться чего-нибудь путного «методом научного тыка».

Итак, теперь я знала, что отец Алиеноры, герцог Гильом был убит, и в этом, несомненно, был замешан таинственный Рауль. Вот уж кто действительно странный так странный и, безусловно, сомнительный. По сравнению с ним, мой друг Анри казался настоящим ангелом, кристальной души человеком или бывшим человеком. Рауль слишком много знал, он рассказывал свои бесконечные истории, начиняя их бесчисленными подробностями. Особенно меня заинтересовали подробности из жизни племени богов Дану или Ану, как их иногда называют. Я бы сказала, что он рассказывал об этом так, как будто сам видел это в каком-то неведомом кинотеатре. Мне стало смешно, когда я представила Рауля, нагло развалившегося перед телевизором с пивом и чипсами и смотревшего сериал с интригующим названием «Новое странствие старых богов». Смех был нервным и еще раз показал мне, насколько я переутомилась, ведь заканчивались вторые сутки непрерывного бодрствования. Странно было представить, что прошло только два дня с того момента, как я попала в стеклянный мешок и вышла оттуда вместе со своим странным приятелем, а казалось, что пролетели годы.

Я заметила, что с каждым новым прыжком во времени, мне все легче и легче там находиться, а вот возвращение, наоборот, становится более затрудненным. Что касается сна, то я просто боялась спать, так как не знала, смогу ли я во сне удерживать информацию скрытой от Наблюдателей. Часто бывало, что они призывали на ковер во время сна, именно там давая различные указания или советы. Я не была уверена, что смогу там сохранять сознание разделенным. В детстве я как-то об этом не думала, да мне этого не требовалось, так что практики у меня не было, а рисковать мне уж очень не хотелось. Мне представлялось, что я сижу перед огромным сундуком, наполненным сокровищами, но большая часть их от меня скрыта. Так что хотелось мне покопаться в нем без помех, по крайне мере до тех пор, пока есть такая возможность. Оставалось только пробыть без сна столько, сколько смогу, а там видно будет. По счастью, Наблюдатели пока молчали, и я могла выбирать любой из двух вариантов: или то, что я придумала, работает великолепно, или со мной просто играют и ждут, пока я увязну посильнее. И то и другое было одинаково вероятно, так что можно принимать тот, который больше нравится. А раз так, то я решила не суетиться, буду придерживаться правила Скарлет О'Хара: «я подумаю об этом завтра» — и все тут.

Опять всезнайка Рауль решил ускользнуть от моего внимания, пора мне вернуться к нему. Уж очень мне хотелось знать, откуда ему были известны такие подробности путешествия богов: он действительно говорил об этом так, будто бы находился там, рядом с ними и пережил сам все эти скитания. И почему его обращение со своей спутницей было таким грубым и, главное, чем ему так уж помешал герцог, кроме своего явного интереса к его так называемой сестре? Ну, то, что никакая она ему не сестра, это понятно: Эстела сама назвала его тюремщиком, это же надо, как звучит — «тюремщик звезды». Как будто специально, на гербе города Эстелья, тоже, кстати, означавшего «звезда», обнаружилась очень интересная деталь, а именно: расположенная в центре восьмиконечная звезда окружена цепью. И кстати, о звездах: не странно ли, что слишком много звезд рассыпано на этой звездной дороге. Даже само название Компостелла (Campus Stella) означает на латыни «поле звезды». Есть давняя красивая легенда, объясняющая это название. В ней рассказывается, как однажды пастухи увидели движущуюся в небе прекрасную звезду. От нее шел невероятно яркий свет, а когда она остановилась, то высветила на земле особое место. И именно там, где свет звезды коснулся земли, были найдены останки Святого Иакова (Сантьяго), одного из двенадцати апостолов, сопровождавших Христа, и там же возникло селение Компостелла. На этом пути звездная пыль смешалась с дорожной, воплотившись в звездные знаки, щедро рассыпанные по всей дороге. Вообще, вся дорога на Сантьяго-де-Компостелла имеет какой-то мистически-таинственный смысл. Возникает ощущение, что этот путь полон не только знаками и загадками, но на нем также спрятаны и самые необычные ответы.

Так случилось и с самим Николя Фламелем, отправившимся по звездной дороге, неся в котомке за спиной бесчисленные вопросы, заданные ему одной таинственной книгой. Иногда мне кажется, что книги, эти странные существа, только делают вид, что отвечают на вопросы, а на самом деле они их только задают. Так случилось и с Фламелем. Его книга, попав к нему в руки самым необыкновенным образом, тоже не спешила открыть свои тайны. Долгие годы он безуспешно блуждал во мраке, не в силах найти ниточку, которая привела бы его к разгадке. Что заставило выбрать его именно эту дорогу, история об этом умалчивает, но как бы то ни было, звездная дорога стала для него дорогой познания. Да, было время, когда все дороги вели в Рим, теперь же получается, что все дороги ведут в Сантьяго-де-Компостелла.

Итак, меня окружало пространство, заполненное звездами, с большой долей вероятности живыми, хотя мой рассудок изо всех сил противился такой постановке вопроса. Также меня не отпускала уверенность, что Наблюдатели играют или играли во всем этом одну из главных ролей. Перед моими глазами возникала пыльная дорога, залитая солнцем, и небольшая группа путников, идущих к своей заветной цели. Я размышляла о явно трагичной судьбе Эстелы, и тут мне вспомнилась история, которую услышал Анри со своим другом, в далекой таверне. Ведь там говорилось, о том, что одна из звезд пропала здесь на земле, и есть некие другие, которые не могут ее отыскать.

Но если предположить, что Эстела и есть та самая пропавшая звезда, то значит ли это, что все путешествие Гильома было заранее спланировано самими звездами или богами для того, чтобы привлечь внимание Анри, — единственного, кто мог бы попытаться пройти в некоторое место, в которое им самим пути не было. И если бы Анри с самого начала откликнулся на этот призыв, то как минимум одной смерти можно было бы избежать. Ну что ж, хотя бы одно из этих предположений я могу проверить. Во время обучения Наблюдатели многому научили меня, и некоторые из уроков можно было использовать для получения информации, скажем, не совсем традиционным способом.

Решив этим воспользоваться, я попыталась как можно отчетливее представить Эстелу и ощутить, что она собой представляла. После нескольких неудачных попыток, мне это удалось, и я увидела прямо перед собой ее живую, ослепительно прекрасную сущность. Эта восхитительная сущность была заключена в жесткую, чуждую ей форму, и эта форма вытягивала из нее все силы, давила на нее, затягивая цепи все сильнее и сильнее.

Я увидела их отношения с Раулем, который и правда был ее тюремщиком: именно он вытягивал из нее всю возможную энергию, не давая ей освободиться и разрушить эту гибельную для нее оболочку. И интересно, что, забирая ее энергию, он впитывал в себя также некоторую часть информации, таким образом, контролируя ее действия, и, судя по всему, частично — мысли.

Я смогла отчетливо увидеть его глазами Эстелы, почувствовать ее страх и безысходность, ощутила, как почти зримые щупальца Рауля опутывают ее и ни на мгновение не отпускают. Было очевидно, что с каждой минутой сила ее мучителя росла, сама же она неизбежно слабела. Но в этом было и кое-что утешительное, не окончательно безнадежное. Я видела его ярость, когда он ощущал, что ему никак не добраться до самой сердцевины сверкающей сущности, что это не в его власти. И тогда он с удвоенной силой бросался на нее, пытаясь выпить до дна этот восхитительный кубок божественной энергии, но, к счастью, какая-то неведомая защита не давала ему этого сделать. Благодаря этому, его доступ к информации не был полным. Эстеле удалось передать арабскую рукопись Гильому без ведома своего мучителя. Конечно, он испугался, когда увидел, что они стали общаться, и предпочел от него избавиться. Для Рауля была невыносима мысль, что его жертва пытается ускользнуть, но, к счастью, он не знал о существовании рукописи, иначе он бы сделал все, чтобы найти ее. Хотя, очевидно, какие-то подозрения у него все-таки были, обыскивал же он вещи герцога Гильома.

К моему разочарованию, попытки поглубже разобраться с Раулем не увенчались успехом. Насколько легко оказалось войти в образ Эстелы, настолько недоступным оказался Рауль. Как только я делала какое-либо усилие, так сразу же возникало сильнейшее сопротивление, и поэтому то, что собой представлял малосимпатичный товарищ, понять не представлялось никакой возможности. Так что кто наделил Рауля этими полномочиями и чью волю он выполнял, было неясно. Тогда я решила зайти с другой стороны и заняться таинственными превращениями неведомого Даг-ана. Гильом обращает внимание на очевидное для него сходство в образах Даг-ана и Дагды. Он же отмечает, что имена верховного бога и богини, ведающей великим переселением богов, одинаковы. Очевидно, недаром герцог из множества историй, рассказанных Раулем, выбрал для записи именно эту, несмотря на то что, безусловно, был ограничен во времени. Меня не оставляло ощущение, что в этих родственных звучаниях скрыто что-то очень важное. Да, безусловно, эти имена пришли из разных культур, да, возможно, это то, что называют ложная этимология, но я ничего не могла поделать, в них было что-то общее. Это было похоже на послание в бутылке, брошенное в воду. Смысл загадки был в изменении смысловой нагрузки имени.

Проведя операцию хирургического отсекания окончаний, добавив в процесс немного фантазии, я решила начать с двух приставок «ан» и «да». Вспомнив, что в шумерском языке слово «ан» означало небо, бога и звезду, я решила поискать значение слова «да» и выяснила, что оно значит бок, сторона или что-то, ушедшее в сторону. Если принять, что «Даг» означает «рыба», то можно предположить, что Даг-ан — это рыба-звезда или бог-рыба. Или же некто, пришедший с неба, имеющий божественную природу. Тогда, если продолжить такую же игру с именем Дагда, то можно сказать, что это бок рыбы или кто-то уходящий. А также то, что звездный бог уходит в сторону. Решив пока отложить на время рассуждения о том, насколько возможны такие выводы, я опять же вспомнила про изгнание Даг-ана, о запрете на его проживание среди богов, о том, что даже его имя было под запретом. Судя по всему, какое-то время он жил среди финикийцев почти под своим именем, изменив только одну букву, и, похоже, приняв новый облик, но и там ему долго прожить не дали. И тогда ему ничего больше не оставалось, как продолжить свои странствования и поиски места, где бы он смог остаться, вновь сменив свое имя, внеся в него скрытый смысл. Бог, который ушел, бог, который потерял надежду когда-либо вернуться к своему народу. Бог-изгнанник, обреченный навечно скитаться и не находить себе пристанища, по высочайшему приказу верховных богов, наказанный за преступление, которое он совершил, стараясь, по его словам, спасти их всех. Бог, построивший сидхи, волшебные холмы, скрыв под землей порталы, ведущие в иные миры, так как это была его единственная возможность хотя бы на какое-то время покидать эту землю, лишившую его свободы и величия.

Если я в той или иной степени права, то тогда, быть может, именно Даг-ан нашел пропавшую звезду в одном из измерений, но, испытывая обиду, не захотел, а может, и не смог, дать ей возможность покинуть эту землю. А Рауль, возможно, — один из тех, кто остался в Ибернии или Ирландии вместе с Дагдой, не желая покидать этот обретенный и потерянный рай. Что касается звездной дороги, то она явно обладает уникальной энергией, и эта энергия способна что-то сделать с цепями, теми самыми цепями, что сковывают Эстелу и не дают ей возможности вернуть себе власть над своей звездной сущностью. У меня создалось впечатление, что энергия пути может действовать двояко, что в зависимости от того, какие предпринять действия, она может или разомкнуть цепи, или, наоборот, усилить их. Скорее всего, задача Рауля была как раз-таки сделать эти цепи более сильными, лишив узницу всякой надежды на освобождение. Бедняжка, зная свою участь, пыталась через Гильома передать о себе весть, почему и старалась уговорить его расстаться с ними, после того как почувствовала, что рукопись им уже прочитана. Эстела, очевидно, знала, что у графа нет никакой надежды справиться с ее мучителями, и ей было необходимо, чтобы Гильом передал рукопись тому, кто обладает такой силой и такими возможностями. То есть опять все нити ведут к Анри, самой судьбою связанному с измерением, где томится плененная сущность звезды.

XV

— Вы слышите? — спрашивал он.

— Нет.

— А я слышу. Вокруг меня звучит музыка, она меня влечет, она повсюду со мной, она обволакивает меня словно облако.

А. Дюма

Я решил серьезно поговорить с Алиенорой. То, что я узнал за эти два дня пребывания под ее кровом, заставляло меня безотлагательно со всем этим разобраться. Про себя я решил со всей определенностью, если мне не понравится результат нашего разговора, уничтожить сомнительный лист и навсегда забыть об этих звездных скитаниях, ибо я чувствовал, что там скрыто слишком много недоговоренностей и таится нешуточная опасность. Я решил также признаться Алиеноре, что я никоим образом не герой и мечта совершать подвиги никогда не была моей любимой. Я люблю жизнь, я люблю красивые вещи и женщин, приключения и удовольствия, это все и есть моя страсть, но я не готов рисковать своей шкурой ради неведомой для меня цели. Для нашего разговора я выбрал небольшую, неярко освещенную гостиную с гобеленами несколько фривольного содержания на стенах. Я хотел воспользоваться этой легкомысленной деталью обстановки в случае, если наш разговор пойдет в наиболее удачном для меня направлении. Разглядывая сюжеты в ожидании прекрасной хозяйки, я от души сожалел, что встреча наша произошла не в самое лучшее время. Но не свадьба ее печалила меня, а то, что вместо того, чтобы предаться легкому воздушному флирту, мне придется говорить с нею о вещах малоприятных. Я чувствовал, что ее интерес ко мне выходит за рамки родственной приязни, да и меня тянуло к ней с силой, поражавшей меня самого. Замечтавшись, я вздрогнул, почувствовав ее рядом, и весь мой серьезный настрой куда-то испарился. Она молча смотрела на меня, и, глядя на нее, я догадался, что она готовилась к моему бунту. Это было поразительно. Та, которую я считал прелестным ребенком, обладала древней мудростью истинной дочери Евы и пыталась заставить меня добыть так необходимое ей яблоко, чтобы с удовольствием съесть его, сверкая белыми маленькими зубками.

— Чего ты хочешь добиться, дитя мое? — Я сделал последнюю попытку избежать ее чар, призвав на помощь маску доброго дядюшки.

Она не обратила внимания ни на мой тон, ни на мой вопрос, а просто стояла рядом со мной, застыв как изваяние, не говоря ни слова. Я вынужден был повторить свой вопрос уже по-другому:

— Что ты хочешь?

Теперь статуя ожила, детская, нежная улыбка осветила ее лицо.

— Принеси мне ее, — произнесла так просто и естественно, как ребенок просит дать ему лакомство.

— Что? — недоуменно спросил я.

— Часть плоти звезды, — она продолжала улыбаться, доверчиво глядя на меня широко открытыми глазами.

Я остолбенел от изумления: даже в самом страшном сне я не мог бы предположить себе ничего подобного. Что же такое могло знать это милое создание, что же такое могло ускользнуть от меня?

— Изволь объяснить, — почти грубо потребовал я, забыв о куртуазных манерах.

Она опять не обратила внимания на мой неподобающий тон.

— Разве ты не понял? Ведь именно об этом там идет речь. Конечно, — тут она опять улыбнулась и скромно потупила глазки, — я как-то позабыла рассказать тебе то, что узнал об этом мой дед. Видишь ли, когда отец мой уже уехал, я совершенно случайно обнаружила небольшой тайник, в котором лежали бумаги деда. Большая часть их касалась его женщин. То, что приличия не позволяли ему использовать в песнях, он просто записывал. Это было весьма любопытно.

В ее глазах заиграли лукавые искры, а я, затаив дыхание, ждал продолжения, опасаясь неловким движением прервать ее признания. Плутовка тем не менее видела все мое нетерпение и забавлялась.

— Если бы я выполнила все указания, что содержались на листе, сопровождающем эти записи, то нашего разговора сейчас бы не было. Дед настоятельно просил любого, кто найдет эти бумаги, незамедлительно сжечь все, не читая. Но, как ты видишь, я не выполнила эту просьбу, и, помимо интересных подробностей о женских характерах, я вдруг натолкнулась на рассуждения о звездах, точнее, об одной. Сначала я подумала, что это сюжет для песни, замысловатая аллегория, но по мере того как я читала, мне стало казаться, что дед говорит о совершенно реальной звезде. О том, что ее звездная плоть сокрыта глубоко в земных недрах, запертая на ключ, который хранит Дагда. Также там было указание, что тот, кто добудет ее, обретет невероятную силу. До смерти отца я не понимала, о чем идет речь, но его бумаги, переданные мне, все объяснили.

Она замолчала, ожидая моей реакции, которая последовала незамедлительно.

— Эти бумаги были для меня. Тебе не кажется, что читать их без моего ведома было по меньшей мере некрасиво?

— Это мой отец, и я имела право узнать все, что считала нужным, — беззастенчиво парировала она.

— Что еще ты знаешь? О каком ключе идет речь? И почему, ради всех святых, ты решила, что я могу помочь тебе в этом безумном деле? — я почти кричал.

Она отошла от меня и села в кресло, стоявшее у стены.

— Ключ, отмыкающий дверь, — это, по-видимому, линии на маленьком клочке бумаги. Ты их не увидел? Или решил скрыть от меня?

Тут уж я решил оставить ее вопрос без ответа, и она, как ни в чем не бывало, задумчиво продолжала:

— Видимо, решил скрыть. Вот видишь, и ты не спешишь рассказывать мне всего, что тебе становится известно. Когда я была совсем маленькой, моими любимыми сказками были рассказы о твоих путешествиях. А ты мне всегда казался самым могущественным волшебником из всех.

Помимо воли, я почувствовал, как мое лицо расплывается в улыбке. Мне подумалось, что кому-кому, а ей не нужны были никакие дополнительные артефакты, чтобы добиться всего, что ей нужно. От нее не укрылось, что я перестал на нее сердиться, и юная прелестница продолжала уже более серьезно.

— Я знала, что единственный человек, кто бы мог попробовать пройти туда, — это ты. Только ты можешь принести мне то, о чем мечтали они, твой друг и мой отец.

Опять, опять это напоминание, этот укор, что я не откликнулся на просьбу друга. Я колебался, не зная, что делать. Да, я помнил про слово, так опрометчиво данное моей прекрасной собеседнице. Взгляд мой упал на рисунки на гобеленах, но мои надежды на фривольное развитие разговора стремительно улетучивались. Казалось, это было давным-давно, а ведь прошло только несколько минут, и все так разительно изменилось.

— Хорошо, — неожиданно для себя произнес я, — и как ты это себе представляешь?

Она радостно засмеялась, как ребенок, мне даже почудилось на секунду, что она сейчас захлопает в ладоши.

— Ты опять читал невнимательно, — уколола она меня, — там же все описано. Нам понадобятся свечи, самое большое блюдо, которое есть в замке, и, конечно, листок с нанесенными на нем линиями. Ты, я надеюсь, не собрался уничтожить его?

Она словно читала мои мысли, и это меня не на шутку испугало.

— Нет, конечно. Зачем мне это? — поспешно солгал я.

— Вот и славно, вот и славно, — пропела она.

Подготовка к свадьбе шла полным ходом, будучи шумной и суетливой, и также полным ходом шла подготовка к моему путешествию, в тайне и по возможности не привлекая внимания. Основная проблема выявилась сразу: было совершенно непонятно, как нанести рисунок на стену выбранного нами помещения, находящегося в самом отдаленном уголке замка. Надобно было сделать так, чтобы все линии были повторены с максимальной точностью, но существовала опасность, что тот, кто их наносит на стены, мог непроизвольно пропасть в них, попросту заблудиться. Было решено, что Алиенора отберет несколько слуг, самых смышленых, и прикажет им, часто меняя друг друга, по частям сделать необходимую работу. Таким образом, мы предполагали, что опасность существенно уменьшалась. И действительно, не считая того, что один из слуг, после выполнения этой работы, серьезно заболел, а у другого стали наблюдаться временные провалы в памяти, все прошло удачно, и нам удалось точно повторить рисунок, что был на том маленьком листочке.

Мы торопились, день свадьбы стремительно приближался, да и пошли разговоры о неподобающем поведении невесты: все считали неприличным то, что мы слишком много времени проводили вместе. Слухи эти были ничем не подтверждены, так как наши отношения не выходили за общепринятые рамки, а я если и грешил, то только в помыслах своих, не предпринимая более никаких попыток к сближению. Наконец все было готово, и мы назначили день, а точнее, ночь проведения опыта. Мы выбрали темное время суток, чтобы не привлекать лишнего внимания к происходящему. Было решено, что ровно в двенадцать я войду в приготовленное помещение, а Алиенора будет находиться в коридоре неподалеку, чтобы, если что-то пойдет не так, попытаться оказать мне посильную помощь, а также с целью проследить, чтобы кто-нибудь случайно не нарушил мое одиночество. Это была ее идея, а я, чтобы сделать ей приятное, не стал спорить с нею. Мне вообще расхотелось спорить, к тому же я сам не на шутку увлекся этим проектом, смеясь над своими былыми страхами и опасениями. Теперь я был благодарен Алиеноре за то, что она принудила меня к этому приключению, и уже с нетерпением ждал той минуты, когда я войду в таинственный мир, ожидавший меня за дверью приготовленной комнаты.

И вот наконец настал тот момент, когда я стоял в комнате, совершенно изменившей свои очертания благодаря рисунку на стенах. После того как здесь поработали слуги, я не заходил в нее, и то, что явилось моим глазам, поразило меня. Стараясь двигаться как можно тише, я зажег светильники и встал около огромного блюда, на котором играло множество бликов. Опыт мы решили проводить в полной тишине, несмотря на то что в арабской рукописи говорилось о таинственных звуках, идущих ниоткуда. Мы даже примерно не смогли предположить, о какой музыке идет речь и каким образом мы смогли бы этого добиться. Я надеялся, что музыка сокрыта в рисунке, и она зазвучит в определенный момент, иначе все наши приготовления могли оказаться бесполезными. Не до конца доверяя слугам, я принес с собой клочок бумаги с нарисованными на нем линиями, и положил рядом, на небольшое возвышение. Я не хотел полностью погружаться в происходящее и поэтому старался хоть как-то контролировать себя. По мере того как я смотрел на бумагу, линии на стенах также пришли в движение. Но что-то шло не совсем так, движение было каким-то вялым, как будто случайным, в нем совсем не чувствовалось силы. Еще мне не нравилась полная, почти зловещая тишина, в которой явно не собиралась звучать никакая музыка. Тишина не просто пронизывала все вокруг, она сгущалась, и я почувствовал угрозу. Тогда я запел, без слов, без желания, я запел, пытаясь передать голосом рисунок на стенах. Сначала тихонько, потом все громче и громче, я почти кричал, из последних сил напрягая голос. И тогда тишина начала отступать, а линии ожили, и их движение стало направленным, даже осмысленным. Я закричал в последний раз, рисунок поглотил весь звук без остатка, тишина разрушилась, а пространство наполнилось своей необычной мелодией. Она лилась прямо от стен, казалось, что стены живые, они сами создают на своей поверхности удивительные рисунки, которые в свою очередь рождают музыку. Блики на поверхности блюда усилились и засветились множеством цветов. Я, не оставляя своих попыток наблюдать за всем происходящим, отметил, что цвет этот также появился ниоткуда, бронзовое блюдо рождало бесконечное число цветовых пятен, движущихся и то проникающих друг в друга, то отталкивающихся, создавая все новые и новые оттенки. Я все больше и больше проникался очарованием окружающего, и мне все труднее и труднее становилось сохранять беспристрастность. Движение и музыка усиливались, заполняя все окружающее меня пространство, выталкивая меня и лишая воздуха. Вдруг отчетливо зазвучал повелительный голос, приказывающий мне:

— Иди!

Никогда я не слышал голоса более желанного, он ласкал мое сердце, защищал, ограждал от этого ставшего таким враждебным пространства, в котором мне уже не было места.

— Иди!

Какое счастье, что он есть, что он пришел спасти меня и указать путь, ведущий меня. Я сделал шаг, потом еще, яростные, извивающиеся чудовища хватали меня, заставляя остаться там, где правили они, где было их царство. Вырываясь, я чувствовал, что жизнь покидает меня, и я сопротивлялся из последних сил.

— Иди!

Да, этот голос протянул мне нить, за которую я смог ухватиться, этот голос отогнал опутывающих меня врагов, этот голос позволил мне жить. Я пошел смелее, и с каждым шагом моя уверенность возрастала. Отдышавшись, я смог оглядеться, чтобы попытаться понять, куда я попал. Я привык к осторожности во время своих многочисленных путешествий. Я остановился и сразу почувствовал, что это не понравилось тому, кто меня сюда привел. Давление на меня усилилось, в ушах раздалось гудение, тело заныло от страха и беспокойства. Я сделал шаг, давление ослабло, тогда я решил двигаться медленно, не останавливаясь, но и не торопясь. С этим неизвестный согласился, и я начал свое продвижение вперед, настолько медленное, насколько это вообще было возможно. Вокруг было не светло и не темно, в другой ситуации я бы сказал, что я нахожусь в громадной пещере, простирающейся в необъятное пространство. Я не видел, а скорее угадывал где-то в глубине бесконечные стены, скрытые каким-то светящимся туманом, состоящим из бесчисленного множества мелких частиц, которые я тем не менее различал. Они светились золотисто-коричневатым цветом, и именно благодаря им в этой пещере было достаточно света. В этих частицах было полно влаги, она сочилась из них, и я чувствовал, что все стены покрыты этими мокрыми светящимися существами. Да, да, именно существами, так как в какой-то момент я осознал, что они живые, хотя, может, это было одно существо. Я подумал, что это, должно быть, хозяин этого мира, и, словно услышав меня, он ответил тем, что вся окружающая меня взвесь всколыхнулась, засуетилась и плотно облепила меня золотистым одеянием. Я посмотрел на свои руки, вытянув их перед собой: они были похожи на руки золотой статуи, веками пролежавшей в мокрой земле. Больше мне это существо не чинило пока никаких препятствий, и я продолжил свое медленное движение, тем более что давление на меня опять усилилось. Пока я шел, вокруг ничего не менялось: все то же свечение, все та же влага, и ничего впереди, что я мог бы разглядеть. У меня стали возникать опасения, что я заблудился, уж чересчур одинаковым и безжизненным было все вокруг, да и голоса, ведущего меня, я больше не слышал. И опять хозяин откликнулся на мои мысли, частицы задвигались и с явным усилием расступились предо мною, образовав коридор с почти плотными стенами. Я сделал шаг, по стенам прошла рябь, и они ожили быстро мелькающими картинами, сменяющими друг друга с молниеносной скоростью. Я старался разглядеть их, но почти безуспешно, все происходило слишком быстро, и у меня закралось подозрение, что таким образом хозяин хотел поговорить со мной. Впереди пространство заканчивалось, и давление усилилось, голос во мне опять зазвучал с прежней властностью. Я ускорил шаг, импровизированные стены, созданные моим сопровождающим, распались, и мне показалось, что я услышал жалобный вскрик. Частицы стали блекнуть. И почти исчезли, то там, то здесь, вспыхивая одинокими огоньками, пока не угасли совсем. Впереди не было ничего, совсем ничего. Я остановился в недоумении, не понимая, что делать дальше, но голос позвал:

— Иди!

Невидимые руки подхватили меня, и я шагнул в никуда, туда, где ничего не было. Я ожидал гибели, я ожидал, что в тот же миг меня бросит в невидимую бездну, которая уничтожит меня. Но ничего не произошло, я стоял в чем-то, подобном бесконечному колодцу, без стен, без верха и низа, и не падал, поддерживаемый какой-то непостижимой силой. Немного оправившись, я осмотрелся и увидел двери, появляющиеся передо мною, подчиняясь какому-то только им известному ритму. Раз — и появился прямоугольник, размер которого я не мог определить, он казался то огромным, то совсем маленьким. Раз — все исчезало, раз — появлялось еще два предмета, только для того, чтобы снова исчезнуть и уступить место другим. Оставаясь посреди бездны, я рассматривал эту геометрическую игру, и вдруг увидел, что один их прямоугольников засветился и принял положенные ему размеры. Я понял это как приглашение и вошел, оказавшись в темном неприятном месте, которое мне не понравилось настолько, что я захотел вернуться обратно, но, повернувшись, обнаружил, что дверь исчезла. Тем временем глаза мои немного привыкли к темноте, я увидел вокруг себя абсолютную, полную, гнетущую неподвижность. Она угнетала, особенно после постоянного движения, окружавшего меня до этого. Я посмотрел на свои руки и увидел, что они похожи на руки мертвеца, безжизненные и излучавшие блеклое свечение. Вокруг меня сгустилась плотность, нараставшая ежесекундно, одновременно и давление, побуждавшее меня продолжать движение, усилилось. Ноги казались налитыми свинцом, каждый новый шаг был в сотни раз тяжелее предыдущего, пот тек по моему лицу, а у меня не было сил поднять руку и вытереть его. Со всех сторон громоздились чудовищные формы, темнота одевала их в одежды ужаса и мерзости. Вдруг краем глаза я заметил движение, совсем мимолетное, в менее статичном мире даже невидимое. Я повернулся и увидел форму, чем-то неуловимо отличающуюся от окружающих. В ней была какая-то свежесть, может быть, мягкость, что-то чуждое этому кошмарному миру. Я понял, что нашел предмет моих поисков. Я подошел, протянул руки и дотронулся до того, что могло бы показаться камнем самой причудливой формы.

Я ожидал почувствовать плотную, жесткую поверхность, но мои руки не встретили никакого сопротивления. Забыв от неожиданности про свои муки, которые я терпел здесь, я замер, наблюдая, как чуждая плоть поглотила часть кистей моих рук. Очень медленно, преодолевая навалившуюся на меня всю тяжесть этого мира, я погрузил руки глубже и зачерпнул эту живую каменную массу. Раздался крик, низкий грохочущий, и все окружающее меня пространство обрушилось на меня, стараясь одновременно раздавить и разорвать меня на части. Я хотел бросить этот похищенный мною комок, но каменная плоть резко запульсировала, как будто умоляя меня не делать этого. Смирившись, я собрал последние силы, призвал на помощь все свое умение и сделал рывок, выбросивший меня туда, откуда начиналось мое путешествие.

Я стоял, держа в руках нечто бесформенное, но очевидно живое, теплое и нежное. Я снова был в комнате, только в ней теперь не было почти ничего знакомого, рисунки на стенах почти исчезли, вместо них появились отвратительные грязные пятна, сочащиеся плесенью, бронзовое блюдо лежало на полу, искореженное и потерявшее свою форму. Рядом я увидел горку пепла и догадался, что это все, что осталось от листочка, от ключа: он полностью сгорел. Запах в помещении был дурным и удушливым, и я постарался побыстрее покинуть его, полагая необходимым сказать Алиеноре, чтобы она никогда более им не пользовалась.

Девушка ждала меня прямо перед дверью. Она вся дрожала от нетерпения, изумленно глядя на мои руки, в которых уютно устроилось то, о чем она так долго мечтала. Алиенора потянулась ко мне, нет, не ко мне, а к тому, что я вынес из жуткого мира. Я отпрянул, мне показалось совершенно невозможным отдать ей это, ставшее для меня таким родным. Лицо девушки исказилось, оно стало почти уродливым.

— Отдай мне это, — простонала она, протягивая ко мне трясущиеся руки.

Но именно это и было для меня совершенно невозможным. Я не знаю, чем бы закончился наш поединок, если бы моя удача в этот момент не отвернулась от меня, ибо, как оказалось, я не покинул до конца мир, в котором находилась похищенная или освобожденная мною сущность. Я почувствовал нечеловеческую слабость и стал медленно падать на пол, теряя сознание, и вот уже руки мои разжались, и торжествующая Алиенора моментально подхватила то, к чему она стремилась всей душою. Радостно вскрикнув, девушка исчезла.

До конца я верил ей, надеясь, что она побежала за помощью. Я остался один, в холодном, темнеющем коридоре, а все миры, которые я когда-либо посещал, боролись за право обладания мною. Как будто сонм хищных чудовищ набросился на меня, в страстном порыве стремясь сожрать хоть кусочек. Сознание мое затухало, я стал стремительно проваливаться в пустоту, перетекающую в бездну, которая тоже перетекала в пустоту, все медленнее и медленнее тишина поглощала меня, затягивая в ту стеклянную ловушку, которую в тот страшный миг я воспринимал как спасение от бесчисленных чудовищ, и сам бросился туда. И только потом, пробыв там достаточное время, понял чудовищную силу места, куда попал почти добровольно. Оттуда не было выхода, оно вытягивало всю энергию без остатка, всю волю, выстраивая эту бесконечную реальность. Все попытки вырваться только увеличивали силу моей тюрьмы, в которой я так и пребывал до тех пор, пока ты не вытащила меня оттуда.

XVI

Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить.

Ришелье

Он замолчал, затихла и я, изнемогая от усталости и теснившихся во мне вопросов. Я чувствовала, что Анри пока ничего мне больше не скажет, что-то важное я должна понять сама. Вот только это что-то опять от меня ускользало. Сил больше не было, больше находиться без сна было совершенно невозможно. Значит, пора, все-таки придется мне подчиниться требованиям природы и хотя бы ненадолго посетить царство Морфея. Окружив себя всеми известными мне защитами, я скользнула в сон, надеясь, что мне удастся поспать без особых происшествий. Конечно же, это было слишком наивно с моей стороны, конечно же, я ошибалась. Вихрь сновидений моментально подхватил меня, закружив круговоротом образов. Мне снилась прекрасная Алиенора, смеясь и танцуя, она кружилась вокруг меня, то появляясь, то исчезая. В руках она держала некую субстанцию, изначально бесформенную, но девушка беспрестанно играла с нею, и эта космическая глина постоянно видоизменялась. Конструкции, рождавшиеся в ее руках, были одна удивительнее другой. Это были города, страны, реки, горы, диковинные ландшафты, структуры, которые еще не названы, и те, названия которых уже давно забыты. Одним прикосновением она создавала миры, чтобы разрушить их уже через секунду одним точным движением тонких длинных пальцев. И вместе с тем все образы, сотканные ею, не исчезали бесследно, они начинали жить своей жизнью, полностью отделяясь от своей создательницы. Как фокусник, вытаскивающий из черной шляпы белого кролика, Алиенора жонглировала мирами, пространствами, вселенными и мельчайшими частицами. Ее движения становились все быстрее и быстрее, она кружилась, все вокруг нее кружилось, разлетаясь миллиардами крошечных осколков. Вдруг все остановилось, как будто кто-то нажал кнопку стоп-кадра, и девушка застыла в неподвижности, оказавшись на дороге, освещенной жарким полуденным солнцем Юга. На горизонте показалась одинокая фигура, она медленно приближалась, и я увидела, что это Николя Фламель, идущий дорогой звезд в поисках своей Звезды. В его котомке лежал кусок хлеба и несколько драгоценных листков бумаги, где на неведомом языке были записаны тайны созидания. Он остановился, увидев Алиенору, и протянул руки к той удивительной субстанции, которую держала девушка. Дотронувшись до нее, он просиял, усталое его лицо озарилось радостью и светом понимания. Бережно и нежно изучал он драгоценную глину, твердеющую на глазах и превращавшуюся в камень самой причудливой формы, переливающийся множеством оттенков.

— Я понял, — очень тихо произнес он, словно боясь разрушить этот великий миг откровения. — Вот оно, то, что может вылечить металлы, то, что способно вылечить все элементы, из которых состоит этот мир. Это великая сила камня, что представляет собой магический препарат, трансформирующий кровь, приближая ее к составу крови истинной.

Как только он произнес эти слова, все исчезло, и в серой пустоте раздался голос, требующий моего внимания. Это были Наблюдатели. Через мгновение я оказалась в самом простом помещении, со стенами, выкрашенными в белый цвет. Черный квадрат стола, стоявшего ровно посередине, кричаще выделялся на фоне абсолютной белизны. Около стола, как-то очень геометрически правильного, стояли три фигуры: две мужские и одна женская. Я впервые видела их так близко, что смогла рассмотреть даже их лица, словно сотканные из окружающей их белизны. Складывалось ощущение, что окружающее перетекает в них, создавая их одежду, которая в свою очередь перетекала в их тела, создавая их удивительный облик, вновь перетекающий в окружающее пространство. Глаз их не было видно, их закрывала какая-то дымка. Я сообразила, что это хороший знак, так как я где-то слышала, что тот, кто видел их глаза, навсегда терял способность увидеть что-то еще.

— Итак, — произнес голос, который мог принадлежать любому из них или всем им вместе, — что это значит? Можем ли мы предположить, что ты решила поиграть с нами, считая, что нас можно обмануть? Разве мы плохо научили тебя, разве ты не усвоила простой урок, что тот, кто идет против нас, исчезает бесследно?

Я молчала, стараясь не смотреть на них, пыталась понять, что они знают, выискивая хоть какую-то лазейку, которая могла бы спасти меня или хотя бы позволить выиграть время. Ничего другого мне и не оставалось, оправдания были бесполезны.

— Необходимо напомнить тебе кое-что, что ты, похоже, забыла. С некоторых пор мы, Учителя, приняли решение привлекать некоторых из вас, жителей Земли, для работы, очень важной и необходимой работы, которая заключается в поддержании рисунка. Вам, отобранным с детства по принципу крови, постоянно объяснялось, насколько важно поддержание порядка и строгое следование всем установленным правилам. Вы должны были усвоить, что малейшее нарушение влечет за собой искажение рисунка и может привести к самым ужасным последствиям. И так было всегда, все то время, что существовал рисунок. Все шло по плану, пока ты не подверглась заражению, являя собой очевидную опасность для окружающего. Если ты еще не поняла, то мы вынуждены тебе сообщить, что во время своего последнего испытания ты подхватила очень опасный вирус, и хотя он находится сейчас в латентном состоянии, совсем немного времени отделяет тебя от того момента, когда все твои структуры подвергнутся полному заражению.

Ты, как мы надеемся, понимаешь, что мы не можем позволить одному деструктивному элементу поставить под угрозу стабильность работы всех программ. Носитель вируса должен быть уничтожен, но у тебя есть один-единственный шанс на спасение. Ты можешь вылечиться сама, без посторонней помощи, чтобы не подвергать больше никого риску. Мы готовы предоставить тебе эту возможность, этот последний шанс, так как твое обучение требовало времени, и нам не хотелось бы так просто тебя отбросить. У тебя есть двое суток, это крайний срок. Если в течение этого времени ты сможешь уничтожить вирус, вылечиться, если ты сможешь избавиться от всей вредоносной информации, которая поступила в тебя, ты останешься. Ты останешься и продолжишь нормальное функционирование в тех заданных рамках программы, что тебе предназначены, ни больше, ни меньше. Если же нет, тогда ты будешь дезактивирована. Ты же помнишь, что мы тебя предупреждали, это был твой выбор.

Запомни, никто и никогда не смог обмануть нас. Мы видели, что ты заражена, но до определенного момента нам было выгодно делать вид, что мы этого не замечаем. Это было частью процесса исследования. Нам нужно было провести наблюдение за происходящим в тебе, нам надо было проверить работу систем защиты, а также разобраться, почему одна из программ дала сбой. Для определения причин нестабильности тебе и было позволено тешить себя сказками о том, что нас можно обмануть своими детскими игрушками. Повторяем: еще никогда и никому не удавалось что-то скрыть от нас.

Нависло напряженное молчание, и в этом безнадежном абсолютном безмолвии что-то изнутри толкнуло меня, и я задала вопрос. Эффект, который он произвел, мог сравниться с эффектом разорвавшейся бомбы.

— А Даг-ан? Разве он…

При звуках этого имени, пространство исказилось, белый цвет исчез, по стенам поползли красные, желтые, коричневые пятна, уродливые и бесформенные. Фигуры Наблюдателей тоже потеряли свои очертания и стали рассыпаться в окружающем хаосе цветов.

— У тебя есть два дня. Проведи их с пользой, — прогремел голос, ломаясь с жестким скрежетом, — вылечись… вылечи… вы…

Медленно я раскрыла глаз, не сразу поняв, где нахожусь. Сказать, что я испугалась, это значит ничего не сказать, это был даже не ужас, это было настолько страшно, что страх уже не чувствовался. Всю меня сковало холодом, он зарождался изнутри, с пугающей равномерностью распространяясь по телу. Игры кончились, и я увидела всю безнадежность своего положения. Но неужели я была настолько самонадеянна, что могла всерьез предположить, что смогу их обмануть? Получается, что любая — тайная или явная — мысль была для них легко постижимой. Очевидно, у них действительно было какое-то табло, где отражался, скорее всего, графически рисунок мыслей. И все, что, с их точки зрения, было неподобающим, моментально привлекало их внимание и безжалостно отсекалось. Но, значит ли это, что они также способны накладывать новый рисунок или, проще говоря, давать новое направление мыслям, внушая то, что им нужно? Я даже вскочила. Значит ли это в таком случае, что они могут создавать иллюзию их существования, вложив в данном случае в меня убеждение, что я с ними общаюсь? Тогда все их угрозы — не что иное, как просто плохой сон и непостижимая работа подсознания. «Сон разума рождает чудовищ», и если это так, то все, с чем я столкнулась в последнее время, также есть обычная галлюцинация.

«Только что-то слишком уж реальная», — услужливо подсказал внутренний голос.

Да, слишком реальная, но я готова была принять этот вариант, как один из возможных. Но было еще что-то, что-то необычайно важное, то, что я услышала во сне, какое-то слово. Изо всех сил я старалась вспомнить это ускользающее от меня слово, предлагающее мне сразу два варианта, некую развилку. «Вылечиться». Первый раз это сказал Фламель, говоря о трансмутации крови, утверждая, что часть плоти звезды, взятая Анри из некоего неприятного места, способна изменять ее состав, возвращая крови изначальные свойства. А изначальные свойства крови — это то, что было взято в момент сотворения, то есть кровь богов. Значит, при помощи некой субстанции или камня, как его увидел Фламель, можно полностью изменить собственную химию тела, полностью разрушить барьер, тысячелетиями отделяющий знания, заложенные в нас богами. И тогда человек, действительно станет равным богам, обитающим в каком-то другом измерении и называющим себя теперь Наблюдателями или Учителями.

То, что боги и Наблюдатели — это одно и то же, я была теперь абсолютно уверена. И то, что они продолжают свои исследования и наблюдения за тем, что когда-то было создано ими, вполне естественно. Кстати, они тоже призвали к излечению, но вложили в него совсем другой аспект. В понимании богов, это означало избавиться от желания подобной трансмутации, полностью забыть о ней и, как я понимаю, передать им сущность, пока еще пребывающую во мне, то есть Анри.

Итак, я имею три варианта. Как в сказке: «направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — себя потеряешь, прямо пойдешь — потеряешь жизнь».

Три варианта. Первый — принять все за обычную галлюцинацию, подождать два дня в полном спокойствии, и если ничего не случится, то ничего и не было, ну а если что-то случится, это только докажет, что это не галлюцинация. Правда, тогда не останется того, кто бы мог это оценить.

Второй — попробовать пройти тем же путем, что прошел Анри, попытаться добыть камень и совершить необходимую трансмутацию, надеясь, что это мне поможет остаться в живых. Тут, конечно, тоже присутствует вероятность, что нет, не поможет.

И третий — покаяться, передав Анри тем, кому он был нужен, или просто уничтожить эту сущность, признав ее и все, что с нею связано, особо опасным вирусом. Способ малоприятный и сомнительный, но пока, кажется, самый безопасный.

Бедняга как-то притих, что-то я давно уже не слышала своего словоохотливого собеседника. Он, очевидно, тихонечко ожидает решения своей участи. Что-то мне подсказывало, что, если я попытаюсь от него избавиться, ничего хорошего его не ждет.

Вечная проблема выбора, три пути, три варианта: отказ от действия, противодействие и смирение. Встряхнувшись, я встала. Хватит, надоело, надоело бояться, надоело решать головоломные загадки, надоело размышлять о богах и их слугах. Там на улице нормальная, реальная жизнь, туда я и отправлюсь. Кто знает, может, мне и не придется ничего решать.

Несмотря на попытку выбросить все это из головы, мысли теснились, жужжали и роились, отвлекая меня от происходящего вокруг. Улица жила своей до боли привычной жизнью, люди спешили по своим делам, не мучаясь никакими космическими проблемами. Я чувствовала, как на меня наваливалось удушающее чувство одиночества, оторванности, мне захотелось забыть все, всю эту безумную информацию, так головокружительно свалившуюся на меня. Сладкая фантазия окутывала меня: вот я иду вместе со всеми, мне все улыбаются, что-то говорят, зовут куда-то, и я чувствую себя частью этой чудесной, удивительной толпы, влекущей меня туда, где не надо мучиться сомнениями, туда, где не надо принимать никаких решений. Я чувствовала неизъяснимое блаженство, я больше не испытывала вины, и они, они на меня не сердились, опутывая меня все сильнее и сильнее теплом и благожелательностью. Весь ужас последних дней промелькнул кадрами забытого кино, готовый исчезнуть, испариться, оставив после себя легкую дымку недоумения.

«Еще немного — и все кончится», — с облегчением подумала я, вспомнив притчу о блудном сыне, вернувшемся в родное гнездо.

Вдруг я почувствовала, как кто-то легонько дотронулся до моего плеча. Несмотря на легкость прикосновения, я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял мужчина неопределенной наружности, невысокий и худощавый, в надвинутой на лоб шляпе, скрывающей его глаза. Что-то в его невыразительной внешности показалось мне неуловимо знакомым. В руке он держал лист бумаги, свернутый вчетверо.

— Это, кажется, вы потеряли, — хрипло произнес он, сразу закашлявшись, как будто эти слова дались ему с большим трудом.

С этими словами он протянул мне листок, на чистой поверхности которого отпечатался след широкого каблука. Я отшатнулась, все страхи, которые только что исчезли, грозили вернуться вновь, ужас притаился и только и ждал своего момента. Я отрицательно помотала головой, не в силах ответить ему. Он не отставал, его движения стали угловатыми и суетливыми. Меня передернуло от его прикосновения, когда он, схватив мою руку, насильно сунул мне злополучный листок, потом резко повернулся и побежал прочь. Я осталась стоять, но недавно обретенная гармония исчезла, а толпа стала враждебной и угрожающей. Я стояла неподвижно. Толкаясь и ругаясь, мимо шли люди, с невыносимым грохотом проносились машины, выбрасывая зловонные газы, а я, не в силах сдвинуться с места, стояла и смотрела на бумагу, навязанную мне странным прохожим. У меня еще оставался шанс, я еще могла сделать шаг, выбросить, разорвать опасную — я это чувствовала — бумагу и постараться вернуть себе утраченное спокойствие. Но что-то мне подсказывало, что это уже ничего не изменит, и то чувство единения, которое жило во мне совсем недавно, утрачено безвозвратно.

Нехотя, медленно я развернула листок, и конечно, на нем оказались те самые линии, те, которые я безнадежно пыталась зарисовать, испугавшись, что Анри уничтожит их. Вспомнив, как я разозлилась на него за это, я опять почувствовала стыд и смущение, ведь я только что хотела сделать то же самое. Я смотрела на линии, оживавшие под моим взглядом, жадно впитывающие мое внимание и какофонию уличного шума. Они разрастались, их движение усиливалось, но тут вдруг очередной прохожий натолкнулся на меня сильнее, чем остальные, и громко выругался, сообщив, что он думает по поводу зевак, не знающих, чем заняться. Чары развеялись. Аккуратно свернув вчетверо листок, я сунула его в карман. Более мучиться не было необходимости, выбор был сделан, теперь я знала, что мне делать. Никакие угрозы не могли меня заставить избавиться от этого чудесного ключа, так необычно обретенного мною.

— Анри, — тихонько позвала я, надеясь, что теперь он проявится, — у тебя была почти тысяча лет. Неужели ты так и не смог разобраться, что такого ужасного сделал Даг-ан? Почему Наблюдатели, или боги, так боятся и ненавидят его?

Я надеялась, что теперь, когда он знал, что я не выдам его, он будет со мной более откровенен. Ответом мне была тишина, и я уже занервничала, как внезапно увидела, что воздух передо мной покрылся рябью, и из него постепенно стала вырисовываться фигура, в которой я, несмотря на прозрачность, все же узнала характерные черты Анри. Высокого роста, худой, с резкими и стремительными движениями, он прошелся по комнате и уселся в кресло напротив. Он поерзал, устаиваясь поудобнее. Анри показался мне красивее, чем я его представляла, но я вовремя вспомнила о его способности менять свою внешность по своему усмотрению. Ну что ж, наверное, в подобных обстоятельствах это было совсем просто. Я была рада его видеть:

— Так что, Анри? Что ты понял?

Оглядевшись вокруг, он поморщился, и я догадалась, что этому эстету откровенно неприятен вид современного жилища с его гнетущей теснотой и безликой утилитарностью. Вздохнув, он отвернулся, и я отметила, что в течение всего последующего разговора, он упорно старался не смотреть по сторонам, глядя в одну точку.

— Даг-ан сломал их механизм, при помощи которого они держали контроль и управление. Если бы Шемма справился, Даг-ан стал бы единоличным управителем, сосредоточив в своих руках всю власть. Ему надоели вечные споры богов, он видел, что они не способны прийти к единому мнению, и все, что они делают, в результате ведет их к еще большему порабощению, а сила Земли возрастает. Даг-ан хотел освободиться сильнее, чем они все, вместе взятые. Он видел, что создание Луны породило еще одну ловушку, и видел, что все действия богов ведут к катастрофе.

Он задумал свою авантюру в то время, когда боги приняли решение еще об одном грандиозном проекте, который должен был нейтрализовать Луну. Кажется, они хотели создать еще одну Луну, меньшего размера, которая должна была оттягивать и очищать энергию. Даг-ан был единственным, кто считал это самоубийством, он предвидел, что это уничтожит их всех. Но его не слушали, и тогда он стал действовать так, как считал нужным. Мне думается, что тебе надобно поговорить с ним, пусть он сам тебе расскажет об этом.

Я даже поперхнулась от неожиданности, так просто и буднично это прозвучало. Конечно, что же может быть естественнее, как задать кучу вопросов богу, попросив его об аудиенции или, еще лучше, взять по-простому да и заглянуть к нему на чашечку чая. Стараясь быть серьезной, я поинтересовалась:

— И как ты себе это представляешь? Где мне искать Даг-ана? Или у тебя есть его точный адрес?

Я не старалась его обидеть, но не могла же я всерьез рассматривать подобную перспективу. Анри, казалось, совсем не заметил моего сарказма и спокойно ответил:

— А ты разве забыла, что он под новым именем прибыл в Ибернию, а потом ушел под землю, где создал дверь для путешествий по мирам? Там я с ним и встретился, а он, найдя во мне благодарного собеседника, многое порассказал мне.

— Так тогда почему ты не можешь рассказать мне все, что услышал от него? — возмутилась я. — Разве ты не знаешь, что в моем распоряжении меньше двух дней, и если я не найду решения, меня здесь просто не будет? — я почти выкрикнула эти слова, вновь ощутив страх.

— Не могу, — просто сказал Анри и пожал прозрачными плечами. — Все не так просто. Мне невозможно рассказывать об этом, я и так сказал больше, чем мне позволено. Не забывай, все это тайны тех миров, которые пока закрыты для тебя. Услышав об этом сейчас, от меня, ты подвергнешься огромной опасности, и, скорее всего, у тебя не будет и этих двух дней, о которых ты так громко кричишь.

Я затихла в недоумении.

— Так каким же образом я доберусь до Ирландии, или Ибернии, если тебе так больше нравится? Даже если у меня был бы целый месяц, даже в этом случае это было бы не так просто. А за два дня это совсем нереально.

Мой собеседник фыркнул:

— Иногда я думаю, что ученые мужи были правы, провозглашая, что женщина была создана из ребра Адама. Ну неужели ты не можешь догадаться, что ни в какую Ибернию ехать не надо, да и не знаю я туда дороги. Наверное, это очень далеко, если ты только не обладаешь крыльями, — пошутил он, донельзя довольный собой.

— Вот-вот, именно крыльями, так как туда пришлось бы лететь на самолете. — Я мрачно посмотрела на него.

Я почувствовала мстительное удовлетворение, видя его недоуменное непонимание.

— Это тебе удар в ребро за ребро, — пробормотала я. — Ладно, неважно, продолжай. О чем я должна была бы догадаться?

— Ты можешь пройти в тот мир, в котором он сейчас обитает. В этом я смогу помочь тебе, так как я был там и знаю туда дорогу.

Это было совсем другое дело.

— Вот так бы с самого начала, и все было бы нормально, — радостно воскликнула я. — Рассказывай.

И тогда он мне объяснил, что я должна была сделать, чтобы перейти в ту реальность, где находился Даг-ан. Также Анри вызвался быть моим проводником, но сказал, что не сможет присутствовать при нашем разговоре, а доведет меня только до начала этого мира. Все остальное будет уже моя проблема. Естественно, что я согласилась, ведь в любом случае ничего другого мне и не оставалось, и только много позже я сказала себе, что мне надо было еще тогда обратить внимание, как в тот день изменилось его поведение и вся его манера держаться.

XVII

Герцог Корнуэльский: Разве портной может скроить человека?

Кент: Конечно, портной. А то кто же? Каменотес или живописец в час или два работы изготовили бы что-нибудь позанятнее.

Уильям Шекспир

Только оказавшись в этом измерении, я согласилась, что Анри был прав: энергия этого места была совершенно невозможной. Начать с того, что без сопровождения я бы не смогла попасть сюда даже при самом сильном желании. По сути, оно не имело входа. Чтобы войти туда, надо было синхронизировать вибрации, чтобы они полностью совпадали с вибрациями этого измерения, что, естественно, было невозможно, если про это место ничего неизвестно. Каким образом туда попал Анри осталось для меня загадкой, а он не пожелал отвечать мне на этот вопрос, сказав, что это не имеет значения. Он не сразу оставил меня одну, а дал мне некоторое время для того, чтобы я смогла адаптироваться. Только удостоверившись, что у меня все в порядке, что я смогу здесь находиться одна, он удалился, сказав, что дальше я должна действовать самостоятельно.

Я огляделась. Если бы не странные ощущения, я бы могла подумать, что попала в сказочный мир, знакомый с детства. Точнее, сразу в два мира: как будто в безмолвном холоде Снежной Королевы раскинулись оазисы сказочного леса, с пряничными домиками, в которых призывно поблескивали леденцовые окошки. Конечно, ничего съедобного здесь не было, но контрастное сочетание несоединимых вещей было налицо. Я наклонилась и потрогала то, что приняла сначала за снег. Он был жестким, больше похожим на крупный песок или соль, прикосновение к нему было неприятным и вызывало боль в пальцах, как при ожоге. Сделав шаг, я услышала скрежет, который сопровождал меня на протяжении всего того времени, что я шла по этому «снегу». Помимо этого скрежета я слышала странный шум, какое-то гулкое постукивание, как будто что-то привязанное к дереву ударяет по нему при каждом порыве ветра, которого, кстати, тут не было вовсе, а скорее наоборот, был полный штиль и безветрие. Что-то меня насторожило, и я резко обернулась. Каково же было мое изумление, когда я увидела, что белый снег, по мере того как я проходила дальше, менял свой цвет и, как мне кажется, свою структуру. Я остановилась и попробовала дотянуться до того, что появилось за моей спиной. Это оказалось на ощупь похожим на пух, зеленовато-желтого цвета, но такой цвет был только на небольшом пространстве совсем рядом со мной. Чуть дальше цвета становились насыщеннее, ярче и где-то совсем уже далеко, вопреки всем законам воздушной перспективы, ярко пылали ядовитыми всполохами. В чем я точно не сомневалась, так это в том, что мне совсем не хотелось бы дотронуться до той субстанции, что горела вдалеке. Отвернувшись, я вновь увидела белоснежный, успокаивающий пейзаж с зелеными вставками, на которых стояли, будто нарисованные, пряничные домики.

Но мой исследовательский пыл несколько поутих, и я не стала сходить с дорожки, проявлявшейся передо мной с каждым новым шагом, для того чтобы рассмотреть домики поближе. Шум нарастал, и к постукиванию добавилось еще какое-то гудение, похожее на звук работающего трансформатора, только многократно усиленный. Я рискнула обернуться еще раз и увидела, что буйство красок стало буквально нестерпимым, а милые сказочные домики изменили свои очертания и корчились в каких-то невообразимых муках, пытаясь собраться в некий новый образ.

— Лучше не оглядываться, — пробормотала я тихонько, поспешив отвернуться, кстати вспомнив, что в истории было слишком много примеров наказанного любопытства, и мне совсем не улыбалось превращаться во что-нибудь этакое, ну, например, в соляной столб.

К счастью, дорожка не исчезала, а, наоборот, стала еще отчетливее и как-то гостеприимнее. Все лучилось мягкими сочными тонами, зовя и приглашая вперед. Контраст с тем, что сзади, был разительным, и только одно это заставляло идти дальше и не останавливаться. Впереди показались очертания горного пейзажа, несколько в китайском стиле: легкость цветов, облака, переходящие в водяной поток, и от союза воздуха и воды рожденные горы. Все это было удивительно неощутимо, казалось, что самый небольшой порыв ветра способен разметать эту картину, но ветра не было, и пейзаж оставался на месте и даже становился отчетливее, по мере того как я приближалась. Дорожка прервалась, я остановилась, не понимая, куда же мне надо было идти дальше: передо мной сверкала вода, но сам поток был похож на причудливую тропинку. Сообразив, что это может быть продолжением дорожки, я рискнула сделать шаг, и действительно, она оказалась сухой, как будто нарисованной. Как только я вступила на эту необычную тропу, пейзаж исчез, и я оказалась в зеркальном зале, украшенном многочисленными спиралями. Именно они составляли основу всего убранства, где каждое зеркало находилось внутри определенной спирали. У меня немного закружилась голова, и я не сразу увидела фигуру, сидящую в центре зала, в одежде, украшенной такой же геометрией, как и сам зал, только фон одеяния был желтым, а спирали были прочерчены черным.

Я застыла, не зная как себя вести в этой ситуации, меня невероятно пугала сама мысль, что я стою здесь и передо мной находится некто, чье имя я даже не знаю, как правильно произносить, а его древность была столь глубокой, что я просто терялась. Надо ли мне поклониться, или достаточно простого приветствия — откуда мне было знать, что принято в подобном случае, и я продолжала стоять как истукан, избегая смотреть по сторонам. К счастью, тот, кто сидел передо мной, понял причину моего оцепенения и сделал приглашающий жест, предлагая мне подойти. Еле передвигая ставшие вдруг такими непослушными ноги, я медленно приблизилась, отводя от него глаза, взгляд мой был прикован к полу, казавшемуся мне почему-то самым безопасным. Неподалеку от его кресла или трона, не знаю, как и назвать то сиденье, на котором он восседал, появилась маленькая скамеечка, на которую он мне жестом предложил сесть.

«Как Шемма — так он сидел в своей комнатке, старательно записывая все, что ему говорилось», — подумалось мне. Я и в правду чувствовала себя очень маленькой в этом движущемся пространстве, казавшемся огромным, хотя объективно размеры его были скорее невелики. Даг-ан заговорил, и его шелестящий голос зазвучал странно дисгармонично, словно царапая окружающее.

— Да, да, все как тогда, в те времена, когда на этой скамеечке сидел маленький жрец, с его детскими глазами, радостно впитывающими окружающий мир. Мне все время кажется, что это никуда не ушло, что снова откроется дверь и войдет он, трогательно сложив руки на груди, готовый внимать каждому моему слову. Для меня здесь время течет в том изначальном ритме, который был с начала времен. Но я знаю, что в вашем мире прошли тысячелетия, что и не удивительно, ведь вы всегда отличались редкой суетливостью, производя слишком много шума. Что же странного в том, что время вокруг вас стало ускоряться? Потом-то вы, конечно, испугались, ведь в вас заложен механизм чувствования времени, и стали искать способы удлинения времени или срока жизни. Только в вашей природе есть программа, я сам ее создавал, которая не дает вам возможности находить правильные решения для правильно найденных проблем.

И то, что вы придумываете, работает только некоторое время, а потом, наоборот, все усложняет и множит все новые проблемы. Я не хотел запускать эту программу. Я еще тогда знал, к чему это приведет, я предлагал все исправить, внести совсем небольшое изменение, но они были против меня, все против меня, им не хотелось думать об этом, для них вы представляли собой только этап, ступень, при помощи которой они могли исчезнуть из этого мира. Я хотел вырваться из плена Земли не меньше их, а может, и больше, но не так, не таким способом, я всегда хотел действовать по-другому. Да, я много рассказывал Шемме, мне нравилось ему рассказывать, он понимал меня сердцем, хотя многие мои слова оставались для него неразрешимой загадкой. С тех пор мне ни разу не встречался такой слушатель.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания, и я вдруг осознала, как он устал, как ему надоело быть «гласом вопиющего в пустыне». Тысячелетия его борьбы впечатляли, неважно, что в его реальности прошло гораздо меньше времени. Я ощутила, как в моей душе рождается сочувствие и понимание. Мне захотелось стать для него вторым Шеммой и сделать для него все, чтобы помочь ему на его нелегком пути. Я обратила внимание, что, пока мы говорили, пространство менялось многократно, менялись цвета от золотистого с черными линиями спиралей до черного с белыми прорисями. Как только я захотела полностью подчиниться Даг-ану, все пространство залило ярким красновато-желтым светом, а спирали на стенах трансформировались в удивительные цветы и растения. Я теперь находилась в чудесном саду, среди фантастических сладкоголосых птиц. Даг-ан опять заговорил, и меня удивило, как мне мог не нравиться этот голос, теперь звучавший как самая восхитительная музыка, наполняя окружающее невиданной силой и блаженством.

— Послушай меня. Послушай меня, милая, я расскажу тебе удивительную историю, и ты узнаешь тайны, недоступные пониманию человеков. Что-то ты уже знаешь, Анри рассказал тебе в той форме, в которой ты смогла тогда его понять, о чем-то ты смогла догадаться сама, и тут ты молодец. Но кое-что осталось за гранью твоего сознания, и пришло время открыть все для тебя. Когда они объединились и изгнали меня, разрушив мой город, самый красивый из всех городов, так как я, и только я, смог перенести в него, почти в точности, часть моих воспоминаний о потерянной родине, когда они разрушили его, я словно потерял ее еще раз. Наша вражда началась много раньше этого ужасного разрушения, она началась скоро после того, как мы оказались здесь, поняв, что Земля пленила нас, как до того пленила нашу пропавшую сестру. Мы привыкли к свободе, привыкли жить по своим собственным правилам, там, дома, нам не приходилось проводить много времени друг с другом, совместные решения мы принимали в самых редчайших случаях. Здесь же мы были вынуждены постоянно находиться вместе, так как, если мы начинали действовать привычным для нас способом, Земля порабощала нас гораздо быстрее. Принужденные к сотрудничеству, вынужденные быть постоянно вместе, мы стали необычно раздражительными, и это еще больше ослабляло нас. Когда мы стали работать над вашим созданием, все немного успокоилось, казалось, что вот, наконец-то, мы нашли способ избавиться от наших проблем. Но это было ненадолго.

Уже во время работы стали возникать разногласия, усиливающиеся по мере усложнения задач. Главный вопрос, конечно, касался сознания, памяти и возможности управления. Ты примерно знаешь, к какому результату мы пришли. Но ты не знаешь, что вместе с Шеммой я задумал величайший эксперимент, который должен был изменить нашу судьбу, но вместо этого существенно изменивший ваш мир. При создании человека было законом, что заложенная изначально программа не подлежит никакому преобразованию, это было одним из главных постулатов. Я изменил Шемму, слив в нем две программы, а в момент слияния добавил одну маленькую деталь, говоря вашим современным языком, я заложил вирус, который должен был разрушить структурные связи с Луной и освободить нас от Земли, а человечество — от нас, предоставив ему свободу и возможность решать самим свою судьбу. Но эксперимент вышел из-под контроля, чуть коснувшись энергии Луны. Он ослабил, но не уничтожил ее влияние, но зато затронул все созданное человечество, заложив вырвавшуюся на свободу информацию в некоторую часть людей, или, говоря проще, часть человеков оказалась зараженной вирусом.

Пытаясь спасти свое влияние, мои соотечественники пытались выявить и уничтожить носителей вируса, но это оказалось им не под силу. Когда постепенно они осознали весь урон, причиненный им, то гнев их пал на меня, и они изгнали меня, лишив всяческой поддержки любимого города, бывшего для меня одним из главных источников энергии. Ты понимаешь меня? — неожиданно спросил он.

Я машинально кивнула, но слова застыли, я почувствовала, что готова повторить ту самую фразу, которую произносил маленький жрец:

— Да, господин.

Я прикусила губу и ничего не сказала, молча кивнув, все так же не поднимая на него глаз. Он продолжал, и его родной восхитительный голос обволакивал, ласкал и успокаивал.

— Я слабел в одиночестве, таком желанном ранее и таком невозможном теперь. Мне был необходим новый источник, новая поддержка, и поиск мой продолжался достаточно долго, пока я не встретил племя, в котором смог провести еще один эксперимент, не такой грандиозный, как первый, но зато гораздо более удачный, чем предыдущий. Я модифицировал в разной степени выбранных мною людей, и в результате получил трехслойное сообщество, состоящее из богов, полубогов и их помощников, выполняющих функции подобные тем, что выполняли жрецы. Я создал величественные города, каждый из которых звучал определенным образом, вибрируя своей особой силой. Я много тратил на обучение, объясняя им, как обращаться с материей, трансформируя ее. Под моим руководством были созданы четыре артефакта, аккумулирующие энергию, каждый — строго определенную. Мы процветали, я вновь набирал силу, и казалось, что мои невзгоды закончились.

Я готовился к новым экспериментам, я чувствовал, что на этот раз у меня все получится, но мои бывшие сотоварищи проведали про меня и, как животное, согнали с насиженного места. Мне пришлось бросить все и вновь двинуться в странствие, теряя силу. Ослабев, я не мог более выполнять свои былые функции вождя и правителя, и поэтому я счел разумным разделить их между своими людьми, которые были равными богам. Беда в том, что я не предусмотрел всего и совсем позабыл, что это равенство включает в себя всю нашу непримиримость и невозможность сотрудничества. И именно эти качества в очередной раз все погубили. Нам пришлось уходить в другое измерение, оставляя связь с Землей, которая теперь осуществлялась через искусственные холмы, или сидхи. Под землей мною была создана система порталов, через которую можно было осуществлять передвижение по различным системам.

Я много путешествовал, открывая новые и новые миры, и однажды нашел ту, с поиска которой все и началось. Сначала я хотел просто помочь, но потом понял, что этого мало. Она слишком долго пребывала в заключении и слишком многое забыла, но ее силу, еще теплящуюся в ней, ее структуру можно использовать для создания нового поколения людей, лишенных наших слабых сторон и полностью очищенных от безумия. Но было несколько проблем, которые не давали мне сразу приступить к выполнению моего плана. Во-первых, это измерение обладало столь жесткими структурами, что нахождение там в течение даже очень короткого времени почти полностью лишало энергии и катастрофически ослабляло меня. Во-вторых, мне нужно было согласие самой узницы, иначе она могла бы все испортить. И самое главное — я не знал многих тонкостей в сотворении физических тел.

Все это тормозило меня, да еще ко всему прочему я опасался, что мои враги тоже не дремлют и, выследив меня, найдут следы обнаруженной мною сущности. Я не сомневался, что в их планы тоже не входит ее спасение, а они, так же как и я, просто используют ее так, как им необходимо. И тогда, исподволь, я стал выбирать людей, в которых, как я видел, сильнее всего укоренился запущенный мною и Шеммой вирус. Я давал им информацию, проникал в их сознание, исподволь меняя его. Это воистину была ювелирная работа. Иногда все шло удачно, и, конечно, бывало, что я и ошибался, но у меня было время, чтобы экспериментировать, ведь теперь у меня были свои источники поддержания и накопления необходимой энергии. Мне нужен был кто-то, кто бы смог некоторое время пребывать в темнице искаженного измерения, и мне было необходимо договориться с пленницей. Конечно, мне было жаль ее: как я уже говорил, находиться там было совершенно невозможно даже самое короткое время, и, представляя, какие невероятные мучения бедняжка испытывала там, я содрогался. После долгих поисков, я обнаружил, что могу отделять часть ее сущности, для того чтобы давать ей возможность на некоторое время покидать свою тюрьму, используя иллюзорную физическую оболочку. Сказать точнее — она была вполне плотной и вещественной, но созданной по совсем другим принципам, чем обычное тело. Это было одно из моих открытий, суть которых я предпочел бы держать в тайне.

Также я смог использовать одного из своих слуг, который сопровождал меня в странствованиях, наделив его дополнительными способностями, создав межу ним и пленницей невидимые энергетические узы. Также мне почти удалось создать того, кто бы смог находиться в том жестком мире и вынести оттуда некоторую часть необходимого мне материала. Ты слышишь меня?

От неожиданности я вздрогнула, убаюканная звуками его голоса. Я почти сонно кивнула, не в силах пошевелить губами, но явственно услышала в глубине сознания голос, обеспокоивший меня: во мне опять прозвучали слова, которые произносил Шемма:

— Да, господин.

Я попыталась стряхнуть наваждение, дернулась, но какая-то властная сила остановила меня, и я опять погрузилась в оцепенение, а Даг-ан продолжал творить свою музыку слов:

— Ты тоже можешь помочь мне. Тебе надо просто пройти и взять часть той материи, что находится внизу, а потом сделать то, что я тебе скажу. Это будет нетрудно. Скажи мне, согласна ли ты мне помочь?

Я молчала, чувствуя, что все идет не так, как я предполагала. Я пришла сюда, чтобы получить ответы на свои вопросы, мне нужно было узнать, как спастись от угрозы, нависшей надо мной, но я совсем не стремилась влезать в эти страшные игры, которые ведут между собой боги. Есть большая разница в том, чтобы разгадывать загадки, и в том, чтобы быть их непосредственным участником. Мне совершенно не хотелось, опрометчиво приняв приглашение на ужин, оказаться при этом не за столом, а на столе. Мне не хотелось связываться со всем этим, и я продолжала упорно молчать, изо всех сил борясь с наваждением, стараясь не поддаваться на неземное очарование голоса Даг-ана. Вокруг потемнело, даже как-то похолодало, словно громадная холодная волна прошла через меня, но это длилось недолго, и почти моментально все наладилось, вновь стало мягким и теплым. Голос заструился, в нем мне послышались даже какие-то игривые нотки:

— Мне жаль тебя разочаровывать и лишать очередной порции иллюзий, но я вынужден тебе это сказать, раз ты сама не догадалась. Сама ты не сможешь покинуть это место. Подумай, как ты сюда попала. Да, тебя привел Анри, а как он здесь оказался, тебе, конечно же, не пришло в голову. Это место было создано с самой максимально доступной мне защитой, никто и ничто не может зайти сюда без моего ведома. Правильно, ты, кажется, начинаешь догадываться. Анри мог прийти сюда только одним способом, то есть у него должен быть ключ, который мог дать ему только я. Видишь, как все просто: он стал ключом для тебя, но вывести тебя отсюда он не сможет. Так что у тебя нет другого выбора, как дать мне свое согласие на то, чтобы помочь мне в осуществлении моего плана. Так как, я спрашиваю тебя, согласна ли ты помочь мне?

Я готова была закричать от разочарования, от злости на себя за свою непроходимую глупость. Так попасться в ловушку, из огня да в полымя! И что мне было не послушаться Наблюдателей, ведь была же возможность избавиться от своего вредоносного приятеля, оказавшегося врагом и предателем. У меня потекли слезы от абсолютной несправедливости происходящего, от безумной жалости к себе, оттого что меня заставляют сделать то, что мне совершенно не хотелось. И в этот момент память услужливо подкинула мне воспоминание, как я гордо кричала о том, что некоторые неразумные люди отказываются от великолепных приключений, которые встречаются на их пути, и вот, если бы я оказалась на их месте, то, конечно же, я… И все в таком же духе.

Это воспоминание сразу как-то отрезвило меня, осушило слезы, и вся жалость к себе куда-то испарилась. Я осознала, что попала лишь туда, куда изо всех сил стремилась попасть, — ни больше, ни меньше. После этого мне стало легче, и я смогла рассуждать разумно и без лишних эмоций о том, как бы мне лучше выбраться из создавшегося положения. Обида на Анри тоже куда-то испарилась, мне было ясно, что и он не обладал властью над собой и своими поступками.

— А что скажут другие? Как мне обмануть их? Они знают все мои мысли, и как только я покину это место, они сразу поймут, что я собираюсь совершить. Что они со мной сделают за это, страшно даже предположить. Они и так дали мне только два дня, треть из этого срока уже прошла. Они уже требовали от меня, чтобы я избавилась от вируса. Я тогда подумала, что они имеют в виду Анри. Я боюсь.

Все эти несколько слов я проговорила какой-то скороговоркой, даже немного невнятно, торопясь, словно боялась, что он меня перебьет и не даст договорить. Я все так же не поднимала голову, но, похоже, уже начала чувствовать, как меняется настроение моего собеседника. Так, пока я говорила, мне почудилось, что он улыбается, в какой-то момент мне даже показалось, что он погладит меня по голове успокаивающим жестом.

— Не бойся, — ласково проговорил он, — я научу тебя, как обмануть их. К сожалению, я не смогу дать тебе возможность пройти в нужный нам мир прямо отсюда, этим ты нарушишь всю герметичность пространства и поставишь под угрозу мою безопасность. Но существуют некоторые хитрые штучки, которые я создал за то время, что находился в изгнании. Я дам тебе это.

С этими словами он протянул мне небольшую пластину, сделанную из желтого металла, похожего на золото. Взяв ее в руки, я ощутила сильное тепло, от нее исходящее, и увидела на ней рисунок, немного похожий на тот, что я уже видела глазами Анри и на листке бумаги, переданном мне странным прохожим. Действительно, сходство было, но не подобие. Я мысленно представила, что положила их рядом, для того чтобы сравнить, и услышала угрожающий гул. Пространство стало корчиться, и я почувствовала удар, сбросивший меня со скамеечки, на которой я так и сидела во время всего разговора.

— Не делай этого, — прогремел голос, утративший всю свою музыкальность. — Не делай этого, — повторил он уже спокойнее, — никогда не соединяй несовместимое. Это может привести к разрушению.

Испуганная, я кивнула и извинилась за свою неловкость.

— И я снова должен спросить тебя, согласна ли ты отправиться туда?

Я кивнула, мне не хотелось говорить это «да», мне все время казалось, что если я произнесу это слово, то все пространство активизируется, и мое согласие будет намертво впечатано в неведомые мне структуры. Всем телом я чувствовала его напряжение, была секунда, когда мне почудилось, что он меня уничтожит, как неудачный результат эксперимента, как материал, который во время работы над ним почему-то дал трещину, в результате чего дальнейшее использование его стало невозможным. Я вся сжалась, но продолжала молчать, сдерживая звуки слова, рвавшегося наружу.

— Хорошо, — неожиданно произнес он спокойно, — достаточно и так.

Он медленно потянулся, взял из моих рук золотую пластинку, что-то с нею сделал, потом опять вернул ее мне и повторил:

— Да, этого будет достаточно.

Золотой прямоугольник несколько изменился, после того как вторично побывал у Даг-ана. Он стал немного холоднее и не такой приятный на ощупь, от него шло легкое покалывание.

— Ты не должна расставаться с ним ни на миг. Как только ты окажешься без этого талисмана, твои мысли сразу же станут видимыми для них. Ты должна знать, что рисунок твоего мышления изменился безвозвратно, но, благодаря помощи моего предмета, этого никто не увидит, он создает полную иллюзию той картины, которую они видели ранее. Но не рассчитывай на то, что их удастся обмануть настолько, что они поверят в твое полное выздоровление. Этого не произойдет. Это моя гарантия, что ты все сделаешь правильно. Так что через два дня, в том случае, если ты решишь посвоевольничать, иллюзия спадет, и они увидят твой истинный рисунок, твой реальный облик, что, безусловно, повлечет за собой твое моментальное уничтожение. Я тебе обещаю, что им очень не понравится то, что предстанет перед их экранами. Теперь тебе надо идти, ты знаешь достаточно для того, чтобы действовать. Анри поможет тебе, он объяснит, как все сделать правильно. Иди. Иди и действуй. У тебя мало времени.

После его слов пространство замерцало, вспыхнуло в последней яркой вспышке, спирали застыли и стали осыпаться, образуя на полу маленькие кучки какого-то серого материала, которые потом словно испарялись, исчезая в никуда. Когда наконец я осмелилась поднять глаза, конечно же, там никого не было, серый туман окутывал меня, все поплыло у меня перед глазами, и, очевидно, я потеряла сознание, так как больше уже ничего не помнила.

XVIII

Благие намерения — это чеки, которые люди выписывают на банк, где у них нет текущего счета.

Оскар Уальд

Я очнулась у себя в комнате с ужасным чувством тоски, у меня было ощущение, что я потеряла что-то очень важное. Воспоминание о предательстве Анри причиняло боль. Хотя чего я хотела, мы ведь были знакомы, если так можно выразиться, около трех дней.

Да, конечно, это были потрясающие дни, яркие дни почти непрерывного контакта. Так что ничего удивительного, что за это время он стал мне почти родным. Хотя я ведь, по сути, о нем почти ничего не знаю, кроме того, что он пожелал мне показать. Пусть так, но все же мне будет недоставать его. Он был единственным, с кем я могла говорить обо всем. А теперь поддержки да и совета мне ждать неоткуда.

Нет, я ничего не забыла. Конечно же, я помню, что мы должны еще встретиться и я должна получить от него последние указания. Но это будет уже совсем не то. А мне-то, наивной, казалось, что мы друзья.

Я решила немного повременить, перед тем как встречаться с Анри. Мне необходимо было немного подумать и привести в порядок свои чувства. К тому же меня беспокоила Эстела. Смешно сказать, но я чувствовала между нами какую-то связь. Не знаю, быть может, я опять все напридумывала, но мне казалось, что я слышу ее боль и разочарование, она ведь тоже думала, что у нее есть друзья. Кто она, Эстела, плененная звезда, разменная монета в чужой игре? Она мне нравилась хотя бы потому, что пока только она не пыталась заставить меня поступать по-своему. Она была единственной, кто не стремился играть чужими судьбами. И получается, что ее тысячелетний плен должен был прерваться только для того, чтобы сменились ее тюремщики. Это просто несправедливо. Все они, как стервятники, устроили битву за право обладания чудесной пленницей. Да и само дело было грязным. Неудивительно, что боги постарались переложить его на кого-нибудь другого.

Жалость и сострадание захлестнули меня, мне отвратительно было думать, что в любом случае я должна буду помогать либо тем, либо другим. Да, я была зажата между Сциллой и Харибдой и не видела ни малейшей возможности, как бы я могла безболезненно проскочить между ними. Вытащив из кармана пластинку, я посмотрела на нее. От нее исходило удивительное ощущение покоя. Но тут мне подумалось, что подобный искусственный покой — вещь очень ненадежная. К сожалению, было очевидно, что пока она со мной, все мои действия и, должно быть, мысли контролировались Даг-аном. Мне захотелось поэкспериментировать, и я очень аккуратно начала думать о том, что мне совсем не хочется делать то, что приказывает мне Даг-ан, и действительно, моментально ощутила сильное давление. Хозяин пластинки отреагировал. Уже мягче, я продолжила размышлять о том, что возможно ли мне от нее избавиться, и на этой мысли почувствовался моментальный укол.

Ну что ж, с этим, похоже, ясно. Тогда я продолжила рассуждать о том, что мне очень не хочется лишиться защиты талисмана, иначе я буду беззащитна перед Наблюдателями. Ну вот, так оно и есть, удивительный предмет ответил мне теплом и уютным спокойствием. У золотой пластинки есть отличный аргумент в ее пользу: от нее хотя бы тепло и приятно. По сравнению с этим у Наблюдателей методы более жесткие, маловато у них пряников. Тем не менее у меня есть два варианта, а это все-таки лучше, чем один. Значит, либо Даг-ан, либо Наблюдатели. При этих мыслях пластинка почти замурлыкала от удовольствия. Больше размышлять было не о чем. Неважно, что мне хочется, а идти туда, где находится пленница, мне все равно придется. А значит, пришло время звать Анри, без него мне не справиться, да и надо соблюдать инструкции.

Видеть его мне не хотелось, я позвала его с чувством легкой брезгливости. Он появился, весь его облик говорил о том, что делает он это исключительно по необходимости, а не по собственному желанию. Не знаю, на что я рассчитывала, быть может, надеялась, что он извинится или хотя бы скажет, что он сожалеет, но, с другой стороны, я ведь сама откликнулась на его призыв, могла бы и отказаться. Он уселся напротив меня с независимым и заносчивым видом, показывая мне, что оправдываться и извиняться он не собирается. Мне стоило некоторых усилий сохранять спокойствие и задать вопрос, который меня мучил:

— Ты же тогда принес «плоть звезды». Так объясни мне, почему Даг-ан не забрал ее? Почему позволил Алиеноре?

Анри удивленно дернулся. Он явно не ожидал такого поворота разговора. Возможно, он предполагал истерику или выяснение отношений, но к такому он был не готов. Он услышал вопрос, по его мнению, явно не относящийся к делу. Было заметно, что отвечать ему не хотелось, он покосился на пластинку, которая все это время оставалась в моих руках, и увидел, что она засветилась мягким светом. Помедлив еще немного, он неохотно начал:

— Дело в том, — неуверенно произнес он, — дело в том, что состав принял форму, законченную форму. Из-за этого исследования становились невозможными. Даг-ану нужен был нетронутый материал.

— Форму? — я удивилась. — Я думала, «плоть звезды» тягучая и постоянно изменяется.

Он кивнул.

— Да, кажется, так оно и есть. Но тут дело было в Алиеноре.

Это было слишком. Неужели он хочет сказать, что этот ребенок мог что-то сделать там, где он сам потерпел фиаско.

— Не понимаю. А при чем тут Алиенора? И для чего, кстати, ей это понадобилось?

На прозрачном лице Анри появилась улыбка:

— Она была девочкой, почти ребенком, любопытным и неугомонным. Ее влекла тайна, приключение, ей всегда всего было мало. Даже вершина власти ей казалась подножьем горы. — Он помолчал, улыбаясь своим воспоминаниям.

— Не знаю, чего она ожидала, но для нее было полной неожиданностью, когда вещество стало видоизменяться, принимая самые необычные формы. Алиенора искала разгадку, но что могла она сделать, юная девочка, мечтавшая стать звездой? Эти неудачи да свадебная суета несколько охладили ее пыл. Но однажды, в момент печали и одиночества, она в каком-то безумном порыве обратилась к странному веществу с просьбой принять форму, которая могла бы принести ей счастье, радость и славу. И тогда она увидела перед собой чашу, украшенную драгоценными камнями, невероятной красоты, и после этого форма уже никогда не менялась. И кстати, на следующий же день пришло известие о смерти короля Франции, Людовика VI, а это означало, что она стала королевой. Алиенора увидела в этом чудесное знамение.

— Так значит, это сила желания Алиеноры изменила «плоть» или кто угодно мог бы это сделать?

Анри насторожился, мой вопрос показался ему подозрительным, а может, и его хозяину тоже. У меня все время было ощущение, что мы не одни.

— Этого я не знаю, — сказал он, — но думаю, что во всем мире только она была на это способна.

— А чаша? Что стало с чашей?

— Когда Алиенора отправляла своего мужа в поход против Тулузского графства, она посулила Людовику драгоценную чашу, которая должна была принести ему удачу. Кто знает, а может, это была та самая чаша… Так или иначе, рассказы о чудесной реликвии стали популярны, особенно при дворе ее дочери, Марии Шампанской. А позже, по просьбе Марии, некий придворный поэт записал эту историю.

— Ты хочешь сказать, что чаша дала ей исполнение всех желаний?

Он покачал головой:

— Нет, не совсем так. Несмотря на чашу, а может быть, и благодаря ей, ее путь был очень непрост, и теперь уже сложно сказать, чего было на нем больше — роз или шипов. Прекрасная Алиенора прожила долгую жизнь, эта женщина оставила после себя невероятное множество слухов и сплетен, не всегда для нее лестных. Но это совершенно не имеет никакого значения. Она была великолепной женщиной, никогда не сдавалась, не роптала на судьбу, даже когда у нее отняли ее самых любимых детей, словно в насмешку, оставив того, кто был нелюбим. Она была мужественной и сильной. В моем сердце живет образ чудесной девушки, увиденной далекой весной.

Мой гость погрустнел и затих.

— А как ты думаешь, чудесный состав сделал ее счастливой? — решила я прервать его задумчивость.

— Боюсь, что нет, — вздохнул он. — Не думаю. Она получила многое, но многое было у нее отнято. Возможно, она бы была более счастлива, если бы не захотела получить больше.

— Ну, это черта, похоже, является неотъемлемой частью человеческой природы, — изрекла я очевидную банальность, но вдруг осеклась.

Человеческой ли, а может быть, это как раз-таки неотъемлемая часть их природы, природы богов, может, это одно из тех качеств, которые они передали нам вместе со своей кровью? Но развивать эту тему я не стала, время утекало, да и Анри мне перестал быть интересен. Все, что мне было нужно, я уже выяснила, и теперь воспринимала его присутствие как тягостную обузу.

— Что я должна сделать, чтобы пройти туда? — резко спросила я.

— Чертеж, ты сохранила чертеж? Тот, который тебе дали на улице?

Конечно же, как я могла забыть о нем. Я выскочила в прихожую и вытащила сложенный листок из кармана куртки. Вернувшись в комнату, я протянула его Анри, но тот отшатнулся:

— Нет, не мне. Это для тебя, и только для тебя. Я больше к этому не имею отношения. Используй этот рисунок, чтобы пройти в тот мир. Нанеси линии на стены, тебе придется это сделать самой. Покажи мне место, где ты собираешься сделать дверь.

Потом он дал мне несколько действительно важных указаний, которые я не рискую доверить бумаге. А потом повернулся ко мне:

— Мне нельзя дольше находиться в этом помещении. Теперь мы вряд ли с тобой свидимся. Мне пора. Я не прошу у тебя прощения за то, что сделал с тобою, не в моей власти было что-либо изменить, и если ты понимаешь это, то постарайся не держать на меня зла. Ни о чем другом я и не прошу. Напоследок запомни: как только ты увидишь, что линии задвигались, положи золотую пластинку на пол, перевернув ее. Если ты этого не сделаешь, тебя непременно разорвет на части, как только ты отойдешь на несколько шагов. Но тебе надо будет успеть взять ее в тот самый момент, когда ты будешь возвращаться. Постарайся выполнить это как можно быстрее, чтобы не привлечь к себе внимание тех, других.

Я кивнула ему, успокаивая и показав, что все понимаю и не надо больше говорить об этом. Потом вздохнула и, поблагодарив за предупреждение, напомнила, что времени у меня осталось совсем мало, а значит, пора приниматься за дело.

XIX

Мы — послушные куклы в руках у Творца!

Это сказано мною не ради словца.

Нас по сцене Всевышний на ниточках водит

И пихает в сундук, доведя до конца.

Омар Хайям

И вот уже теперь и я стояла посреди комнаты, в окружении чудовищных линий, перед вогнутой зеркальной поверхностью, освещенной несколькими свечами. Происходящее было настолько фантастичным, что я уже воспринимала все это как единственно возможную реальность. Я смотрела на зеркальные отражения, на множество бликов, порожденных колеблющимся светом свечей. Стены казались полностью звуконепроницаемыми, ни одного звука не доносилось с улицы, жившей какой-то неизмеримо далекой жизнью, и в этой неестественной тишине абсолютно ниоткуда возникла восхитительная музыка, постепенно нарастающая с каждой минутой. Одновременно с этим, началось движение линий, нарисованных на стенах, тоже постоянно усиливающееся. Все быстрее и быстрее двигались линии, все громче и громче становилась музыка. Я чувствовала, как мое тело постепенно теряет всяческую вещественность, полностью растворяясь в пространстве. Я состояла из этих линий, звучала каждая моя клетка, сознание мое становилось огромным, жадно впитывая в себя все окружающее. Внезапно резкая боль пронзила меня, и я вспомнила слова Анри о золотой пластинке, которая до сих пор была со мной. Медленно и аккуратно, не глядя на нее, я достала золотой прямоугольник из кармана и положила его на пол. Сразу мне стало гораздо легче, вихрь подхватил меня, и мое путешествие началось.

Я сделала неуверенный шаг. Пространство, в котором я оказалась, отличалось явной странностью. Все вокруг было затянуто плотным туманом, стоял жуткий холод, и даже тяжеловесная тишина, казалось, вся состояла из льдинок. Но тем не менее везде звучала бесшумная музыка, а потоки энергии создавали немыслимые узоры. Это было похоже на меняющиеся картинки калейдоскопа, только в данном случае не было и следа присутствия ярких насыщенных цветов. Все было почти однотонным и отличалось только оттенками, непрестанно меняющимися от тепло-розоватых до холодно-голубых. Фон, на котором происходило бесконечное движение этой мозаики, светился сиреневатой дымкой, но также без каких-либо ярких тонов. Как зачарованная я смотрела на эти нескончаемые переливы и легкие всполохи. Мне виделось, будто передо мною движутся бесчисленные руки, бесконечно нежно и бережно дотрагивающиеся до бессчетных струн громадной арфы, извлекая из нее видимые звуки. И вдруг я сообразила, что все это пространство было живым, целиком и полностью живым. Эта мысль наполнила меня безумным восторгом, но к нему примешивалось и недоумение. Я не знала, что в этом случае мне делать дальше. Казалось очевидным кощунством вот так беззастенчиво внедряться вовнутрь живого организма. Словно в ответ на мои мысли, я услышала приглушенный вздох. Приглядевшись, я увидела нечто похожее на тонкую нить Ариадны, протянувшуюся ко мне из глубины тумана. От души надеясь, что там, в глубине, меня не ждет злобный Минотавр, я тихонько двинулась вперед, предполагая, что это в некотором роде можно расценить как приглашение.

Что меня удивляло, так это то, что место, в котором я оказалась, никоим образом не напоминало то, где был Анри и откуда он принес ту часть «плоти звезды», которую так удивительно обрела Алиенора. Здесь же все было по-другому, энергетика не была такой тяжелой, и совершенно не чувствовалось того сильного давления, о котором говорил Анри.

Я шла, увлекаемая вперед путеводной нитью, и все мои тревоги потихоньку исчезали. У меня не было предчувствия, что меня подстерегает опасность, напротив, из всего того, что я пережила за последнее время, это место казалось мне самым спокойным и мирным. Поднялся легкий ветерок, разорвав в клочья окружавший меня туман. Яркость усилилась, вокруг меня громоздились каменные структуры, создавая причудливые образы, среди которых я разглядела некое строение, казавшееся выросшим прямо в скале. Моя нить изогнулась и указала новое направление, которое вело меня как раз к этому сооружению. Это было удивительно, обычно в путешествиях подобного рода картины сменяют друг друга очень резко, скорее скачкообразно, нежели плавно, это связано с принципом искривления пространства, во всяком случае, именно эту причину называли мне Наблюдатели. Здесь же движение было необычно плавным и неторопливым, похожим на то, к чему я привыкла в нашем мире. Медленно я шла вперед, почти забыв о своей неприятной миссии, настолько мне здесь нравилось. В какой-то миг у меня даже промелькнула мысль, что было бы здорово, если бы я смогла остаться здесь навсегда или хотя бы на неопределенно длительный срок, когда все сложности между богами закончатся, и мне больше не придется принимать никаких решений.

Оказавшись перед массивной каменной дверью, я остановилась в недоумении, уж очень тяжелой она казалась на вид, но, преодолев нерешительность, тихонько толкнула ее. Вопреки моим предположениям, она поддалась легко, и я оказалась среди каменных сводов. Оглядевшись, я увидела вокруг только камень. Самый невероятный и фантастический камень. Здесь не было ни одной заурядной формы, ни одной вещи, на которой не было бы великолепной изысканной отделки. Стены покрывали сложнейшие, искусно сделанные барельефы, рассказывающие о неведомой истории неведомого мира. Каменные светильники излучали мягкий свет, удивительно приятный для глаз. Здесь даже было нечто, сильно напоминавшее ковры, они были тоже, несомненно, каменные, но, дотронувшись до одного из них, я явственно ощутила тепло, мягкость и нежный ворс. И тут мне показалось, что подобный интерьер я уже где-то видела. Присмотревшись повнимательнее, я чуть не вскрикнула: не может быть, я находилась посреди имитации средневекового замка, целиком и полностью выполненной из камня! Все, вплоть до прозрачных гравированных бокалов, посуды, выглядящей так, словно бы она сделана из золота и серебра, и разных милых сердцу безделушек, все здесь было создано из одного-единственного материала. Совершенно ошеломленная, я бродила вокруг, осторожно дотрагиваясь то до одного, то до другого предмета. Это было невероятно. На какой-то момент, я потерялась во времени, предположив, что меня перенесло без малого на тысячу лет в прошлое. Мне даже почудилось, что вскоре передо мной предстанет Алиенора во всей своей потрясающей красоте.

И когда где-то скрипнула каменная дверь и я увидела женщину, медленно спускающуюся ко мне по каменной лестнице, устланной каменными коврами, я почти не удивилась. С жадным любопытством я смотрела, как она приближается ко мне, — величественная осанка, тонкое породистое лицо, удивительной красоты линия шеи. Но ее глаза… В них был собран свет всех звезд, когда-либо сиявших на небе. Нет, они сами напоминали о небе, на котором сияли звезды. Она была прекрасна. Подойдя, она улыбнулась, забавляясь моим изумлением, и спокойно поинтересовалась о причинах моего появления. Пока я медлила с ответом, она нахмурилась, на лицо легла тень недоверия. Как можно подробнее, я постаралась рассказать свою безумную историю. Я говорила только правду, что-то мне подсказывало, что если она почувствует хоть одно слово лжи, то мне не поздоровится. А третий враг или уже четвертый мне был совершенно ни к чему. Мне нужен был союзник, и в ее лице я надеялась обрести его. Судя по всему, Эстела, а это была, конечно же, она, а не Алиенора, как показалось мне в самом начале, стала моей последней и единственной надеждой.

У меня скопилось множество вопросов, но я не спешила с ними. Мне сначала хотелось услышать, что ответит прекрасная хозяйка на мою исповедь. Она молчала достаточно долго, чтобы я начала терять всякую надежду. Секунды текли в томительной тишине, но вот она заговорила, и я облегченно вздохнула. Она поняла и не сердилась.

— Хорошо, — произнесла она мелодичным голосом, — я помогу тебе. Я дам тебе то, за чем ты пришла, некоторую часть того, что называют «плотью звезды». Но как этим распорядиться, тебе придется решить самой. Кому из них ты отдашь то, что они так жаждут, — это твой выбор и твое решение. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, что претит тебе. Я слишком долго была в заточении и знаю, как важна свобода.

И тогда я решилась:

— Пожалуйста, расскажи мне свою историю. Я окончательно запуталась, у меня куча вопросов и так мало ответов. Почему на «дороге звезд» ты была такой поникшей и уставшей? Почему пространство, в котором нашел тебя Анри, было совсем другим? Прошу тебя, скажи.

Я надеялась, что она согласится объяснить мне хотя бы часть из того, что утаили остальные. Она опять помолчала некоторое время, потом улыбнулась и сделала жест, приглашающий меня сесть в одно из кресел, стоявших в зале. Каменное кресло было удобным, мягким и теплым. Эстела уютно устроилась в кресле неподалеку и начала свой рассказ.

— В начале времен меня похитили. Это не было случайностью или несчастным случаем, как иногда утверждают, а самым обычным похищением. Им нужен был материал для создания той самой Земли, на которой живешь ты и тебе подобные. Конечно же, они использовали и другие материалы, но для успешного завершения им нужна была «плоть звезды». Не спрашивай меня о похитителях, я не скажу этого. Как ты теряешься передо мною и теми, кого ты называешь Наблюдателями, так и мы чувствуем себя бесконечно малыми и слабыми по сравнению с Создателями и Преобразователями. Это все, больше тебе о них знать не обязательно.

Мне трудно говорить с тобой, ты привыкла к словам, которые в моем мире не существуют. Там и слов-то никаких нет. Поэтому я попробую говорить на понятном тебе языке. Похитители мои через какое-то время, использовав меня как приманку, заманили сюда еще несколько моих соотечественников, чтобы завершить процесс творения. Надо тебе сказать, что не только вы ошибаетесь в своих расчетах. Это бывает и с нами, да и с Высшими тоже. Вот и у них все пошло не совсем так, как ожидалось. Что там произошло у них, в чем они просчитались, этого я не знаю, а может быть, просто тех, кого они притянули, оказалось слишком много. Начались непредвиденные сложности. Вновь прибывшие стали сопротивляться, и эта часть истории тебе известна более или менее правдиво из других источников, так что повторяться я не буду.

Со мной все было по-другому, меня использовали как краеугольный камень творения, и долгое время я находилась в специально созданном для этой цели измерении, с такой силой тяжести, что движение там было невозможно. Так как им не нужно было мое уничтожение, то измерение это меня не убивало, но заключение, в котором я томилась, было страшнее смерти. И никакой надежды на избавление. Но однажды Даг-ан решился на свой эксперимент, и в результате его в стенах моей тюрьмы появилась маленькая трещина, настолько маленькая, что, если бы не потрясающее чутье Даг-ана, ее никто никогда и не заметил бы. Но он что-то почувствовал и, что так характерно для него, не поделился с остальными своими догадками. Ты знаешь, что именно тогда между ними был серьезный конфликт, неоконченный до сих пор. Он упорно занимался поисками, и однажды ему удалось обнаружить меня. Тогда мы смогли лишь немного поговорить, но разрушить стены моей темницы он не мог. Он искал и экспериментировал, он всегда отличался страстью к исследованиям, что обернулось на этот раз против меня. В ходе своих поисков, он выяснил, что при моей помощи он сможет доказать остальным, что они были неправы, когда разрушали его любимый город и изгоняли его с позором. К несчастью, для того чтобы доказать это, надо было пожертвовать мною. Он колебался недолго.

Так же как ты восприняла предательство Анри, таким же ударом было для меня предательство Даг-ана, с которым там, в другой жизни, мы были очень близки. Он мучил меня, создав мне тело из земных компонентов, и ему удалось добиться, чтобы я одновременно находилась и в своей темнице, и в мире людей, в созданном им теле. Таким образом он сумел вытягивать из меня энергию для неких, только ему известных целей. Для этого он использовал того, кого отец Алиеноры называл Раулем, его же истинное имя я тебе сказать не могу. Часть этой энергии он отдавал дороге, названной «путем звезд», и, судя по всему, он не впервые так работал с нею, используя для этого и многие другие энергии. Но ему нужно было, чтобы кто-то смог проникнуть в мое заключение, ему нужна была та субстанция, которую он назвал «плоть звезды». Вероятно, он хотел, уничтожив краеугольный камень творения, разрушить ненавистную ему форму и обрести, наконец-то вожделенную свободу. Но этим камнем была я, и мне совсем не хотелось быть уничтоженной. Я искала способы защититься, и, когда пришел Анри, я заставила его поверить, что он унес с собой именно то, что ему было нужно. На самом же деле это не было чистой субстанцией, мне удалось изменить ее, добавив некоторые примеси.

Так что то, что должно было уничтожить меня, позволило мне выжить. Я сделала все, чтобы Алиенора смогла завладеть добытой драгоценностью. Слившись с Алиенорой, я смогла воспользоваться новой информацией. Ты, наверное, заметила, что убранство, которое я создала здесь, почти полностью повторяет обстановку, в которой жила она. При помощи Алиеноры я научилась использовать энергии до этого мне чуждые. Земля приоткрыла мне свои тайны, я узнала, каким образом мои похитители трансформировали материю и что они делали, чтобы достичь контакта с любыми структурами. Больше всего мне понравились энергии камня, у которых обнаружился совершенно удивительный внутренний мир, а так же необычайная способность к трансформации. Самое интересное, что эта склонность у них развита гораздо сильнее, чем у кого-либо другого. Может быть, потому, что на них почти не обращают внимания, а они стосковались по общению.

Поэтому я выбрала именно энергию камня для дальнейшего своего существования. Жизнь их по здешним меркам была необыкновенно долгой, и они смогли поведать мне о таких вещах, которые давным-давно исчезли из памяти менее долго живущих существ. Благодарные за мое к ним внимание, камни рассказывали мне многое из того, что жило в памяти тех созданий, которые отдали свою энергию и силу для их рождения. Они научили меня многому, и в том числе они приоткрыли мне некоторые из тайн, которыми владели мои похитители. Это было знание о том, как делать камень легким и тягучим, мягким словно глина, а иногда даже и жидким. Это было знание о том, как переносить картины и образы, возникающие в сознании, на их поверхность, где они застывали и оставались жить на долгие времена. Это было знание о том, как создавать каменные зеркала, при помощи которых можно было трансформировать пространство и время, путем их смешивания.

Камни мне рассказали, как те, кто был здесь раньше, построили комплексы зеркал из громадных каменных блоков для перемещения на очень далекие расстояния, в миры столь далекие, что даже я не знала никогда про их существование. Кстати, именно при помощи этих комплексов они покинули этот слой бытия, совершив переход туда, где и пребывают поныне. Благодаря этим знаниям, я полностью изменила то, что ранее было моей тюрьмой, создав совершенно новое пространство, наполненное жизнью. Точнее, оно и есть сама жизнь, так как это живой организм, имеющий свое сознание и способность к дальнейшему развитию. Все это создало непреодолимые препятствия для Даг-ана, который со времени вторжения Анри предпринял несколько попыток, чтобы добраться до меня. Но этот новый организм воспринимал его вторжение как попытку заражения и, активизируя все защитные системы, выталкивал его прочь. Вот тогда-то он и устроил тебе ловушку, чтобы с твоей помощью проникнуть сюда.

Она замолчала, и на ее необыкновенном лице засветилась улыбка.

— Но почему, если ты изменила камень творения, то есть себя, связи богов с Землей не разрушились? Разве не к этому стремился Даг-ан, занимаясь своими экспериментами? — спросила я, не понимая из-за чего тогда весь этот сыр-бор.

Она долго смотрела на меня, словно раздумывая, надо ли продолжать этот разговор. Потом тихо произнесла:

— Я оставила некоторую часть неизменной, по крайне мере на какое-то время. Но я не могу говорить об этом, это может быть слишком опасным.

Я помолчала немного, а потом смущенно спросила, тщательно подбирая слова:

— А что ты согласилась дать мне? Действительно то, что мне надо, или там тоже будут примеси?

Я опасалась, что она рассердится, но она засмеялась:

— Тебе просто придется поверить мне. Ты же не знаешь, как отличить истинное от ложного. И они тоже этого не знали, к моему счастью.

Мне было удивительно приятно находиться здесь, где было так уютно и спокойно, тишина окутывала меня, и как-то незаметно для себя я задремала. В своем коротком, но таком умиротворяющем сне я парила где-то в вышине, среди звезд, внимая их песням без слов. То приближаясь, то отдаляясь, они кружились в танце, поражавшем своей отточенной красотой. Одна из них необычайно приблизилась, внезапно ее лучи потянулись ко мне, и я почувствовала их прикосновение, нежное и покалывающее. Дальнейшее было просто фантастичным, мое сознание отделилось, и я увидела все происходящее со стороны. Мое тело изменило свою форму, оно превратилось в пластину из какого-то диковинного материала, а лучи, тянувшиеся к ней, стали напоминать лазерные. Я явственно увидела, как зеленоватый луч дотронулся до пластинки и начал чертить на ней некий рисунок, до этого мною еще не виданный. От неожиданности и страха, что эти манипуляции способны причинить мне боль, я хотела закричать, но кто-то властно прижал мне руку к губам, которых я не ощущала.

— Тише, — раздалось где-то совсем близко, — не надо бояться.

Я затихла и сразу ощутила, как страх исчез, и никакой боли, конечно же, не было. Когда лазер закончил свою работу, он стал отдаляться и блекнуть, пластина закружилась в пространстве, и мое сознание опять вернулось туда, где ему было положено быть, но в какое-то мгновение мне удалось увидеть, как пластина и мое тело слились воедино. И почти сразу наступило пробуждение. Раскрыв глаза, я была поражена, что вокруг все выглядело иначе: исчезло убранство средневекового замка, исчезли ковры и гобелены. Передо мной сверкала пещера Али-Бабы, усыпанная миллиардами драгоценных камней. Самый малый из них был гораздо крупнее тех, которым давали имя в моем мире. Эстела тоже выглядела по-другому, ее облик казался сотканным из лучей, льющихся из драгоценностей, окружавших нас.

— Что это? — прошептала я, уже совсем ничего не понимая.

— Я изменила твой рисунок, — свечение вокруг усилилось. — Теперь ты видишь по-другому и сможешь взять то, за чем ты пришла сюда, и это не убьет тебя.

— А разве без этой операции обойтись было нельзя? — удивилась я.

— Нет, — коротко ответила Эстела, — ты же помнишь, что произошло с Анри, после того как он вышел наружу. Его силы не хватило, чтобы удержаться на поверхности, поэтому его и затянуло туда, откуда его вытащил Даг-ан.

— Так это я же спасла его из той стеклянной ловушки, — я опять удивилась, хотя уже думала, что эта способность покинула меня навсегда.

— Нет, это Даг-ан сделал так, чтобы ты в это поверила. Это была ловушка для тебя. Теперь тебе пора идти. Вот, возьми это, — с этими словами она протянула мне пульсирующее нечто.

Я смотрела на нее, и радость зарождалась во мне. Осторожно и бережно, я протянула руки и ощутила приятное тепло. Я держала в руках кусочек мироздания, удивительное живое существо, в глубине которого была сокрыта невероятная сила предельно сжатой пружины, готовой взорваться в любую секунду.

— Теперь ты видишь? — спросила меня Эстела.

Я кивнула, пораженная такой мощью.

— Иди и сделай то, что должна сделать. Запомни главное — то, что ты делаешь, это твой, и только твой, выбор. Иди.

Повторив это, она исчезла. Вместе с нею померк блеск драгоценных камней, они потускнели, потеряли свою прозрачность и тоже начали исчезать. Передо мною появилась внушительная дверь, сложенная из огромных каменных блоков, а все окружающее опять заволокло плотным туманом. Почти ощупью я нашла ручку двери и тихонько потянула, она с громким скрипом отворилась, и я оказалась на пороге между мирами.

XX

Не следует начинать сражения или войну, если нет уверенности, что при победе выиграешь больше, чем потеряешь при поражении.

Октавиан Август

Если кто-нибудь попробует представить себе, что он стоит двумя ногами в двух разных лодках, плывущих в противоположном направлении, то это будет как раз то самое чувство, которое испытываешь, оказавшись там, на пороге. Назад меня не пускали, а вперед идти не хотелось. Впереди ждала неизвестность. Теперь, когда растворилась магия присутствия Эстелы, я опять почувствовала неуверенность. Да и эти бесконечные рисунки меня совсем запутали. Как вот, например, мой новый рисунок будет взаимодействовать со старым миром? И еще я вспомнила, что не спросила, надо ли мне теперь пользоваться той золотой пластинкой, полученной от Даг-ана. А она как раз лежала на полу и тускло, как будто обиженно, поблескивала в глубине того, что можно было бы назвать коридором. Сделав несколько неуверенных шагов, я почувствовала, как завибрировала сущность в моих руках. Я решилась и, проходя мимо лежащей вещицы, не остановилась и не стала нагибаться, чтобы поднять ее. Миновав ее, я услышала позади себя какой-то режущий звук и, резко обернувшись, увидела, как несчастный кусочек золота плавится за моей спиной.

Еще несколько шагов, и я оказалась снова в той же самой комнате, которую я не так давно покинула. Вид ее меня ужаснул. На стенах копошились уродливые кляксы, а то, что ранее казалось мне изысканным рисунком, превратилось в бесформенное скопление линий. На полу пепел, оставшийся от того, что совсем недавно было листочком бумаги. Там я заметила следы, которые меня сильно обеспокоили. Не очень отчетливые, их можно было принять просто за игру теней. Присмотревшись, я обнаружила один след, более четкий, чем остальные. Это был отпечаток лапы не очень крупного животного. Как оно могло попасть в комнату, мне было невдомек, так как никаких больше порталов лично я не открывала. Можно было, конечно, подумать, что это Анри возвращался, но в это не очень верилось. Похоже, кто-то искал меня и, судя по следам, побывал в комнате сразу после моего перехода в мир Эстелы. Нас разделяли минуты, а может… Я поежилась, представив себе, что могло произойти, если бы они меня застали в момент перехода. В изуродованной комнате было невозможно находиться, но я торопиться не стала. Приоткрыв дверь, я прислушалась и осторожно огляделась, но квартира оказалась пустой, и никаких следов нигде больше не было.

Выдохнув, я аккуратно положила перед собой с таким трудом добытый сгусток материи, пытаясь рассмотреть его поближе. Внезапно потемнело, и в комнату стала заползать тишина, серая и неотвратимая. Похожая на липкий сырой туман, свиваясь в тугие веревки, она опутывала меня, лишая возможности двигаться и дышать. Я пыталась кричать, но при попытках открыть рот серая сырость стремилась заползти вовнутрь. Конечно, по какой такой причине я самонадеянно решила, что новый рисунок введет в заблуждение Наблюдателей? А они спокойно ждали, когда же я наиграюсь, забыв совершенно про время, а вот оно-то как раз и истекло. Я отказывалась признать, что все, что говорила и делала Эстела, было такой же ловушкой, эта мысль моментально лишала меня всяческой способности к сопротивлению. А побороться мне еще хотелось, и, не зная, как противостоять этой чудовищной и неумолимой силе, в последнем порыве я потянулась к «плоти звезды», одновременно стараясь как можно четче представить себе новый рисунок, нанесенный Эстелой. Давление прекратилось, туман задрожал, покрылся неуверенной рябью и стал распадаться. Я, наконец, смогла вздохнуть, но не собиралась расслабляться, осознавая, что передышка, скорее всего, временная. Дотронувшись до неземной материи, я мысленно слилась с нею, постоянно держа в сознании рисунок, тот самый, который чудесным образом помог мне избежать смертельной опасности. В результате меня окутало плотным энергетическим коконом. Со стороны это, очевидно, могло выглядеть, как нагромождение тонких разноцветных линий, переплетенных между собой самым немыслимым способом. Этот поток избавил меня от всех неприятных ощущений, вызванных недавним нападением, и наполнил новой, доселе мне неведомой силой.

Но мне недолго пришлось наслаждаться новыми ощущениями. Комната опять потемнела, и уже не туман, а три фигуры возникли передо мною. Это было что-то новенькое, никогда Наблюдатели не появлялись вот так, среди современной обстановки, которая, как мне было давно известно, внушала им непреодолимое отвращение. Потянувшись ко мне в едином, синхронном порыве, они как будто наткнулись на невидимую им преграду и одновременно отпрянули, застыв в изумлении. Если бы кто-то надумал посмотреть на все это сверху, он был бы явно удовлетворен строгой геометрией происходящего. На фоне черного прямоугольника, по углам равностороннего треугольника стояли белые, застывшие немые изваяния, три фигуры Наблюдателей. А в центре этого треугольника светилась маленькая точка, это был мой защитный кокон. Изумление моих визитеров можно сравнить, пожалуй, только с тем, как если бы они внезапно обнаружили, что их декоративная собачка заговорила и стала бы учить их естествознанию. Какое-то время висело напряженное молчание, потом они заговорили, по своему обыкновению, одновременно, что воспринималось как один голос.

— Ты все-таки выбрала путь непослушания, — прошипели они, с трудом сдерживая ярость, рвущуюся наружу.

Я продолжала молчать, решив, пока это возможно, помалкивать и дожидаться, что же они еще скажут. За последние несколько дней я видела столько чудес и слышала достаточно угроз, чтобы уже не реагировать на них чересчур сильно. Они продолжили уже спокойнее, вспомнив о своем достоинстве, вспомнив, что тот, с кем они говорят, не достоин их эмоций.

— Ты, видимо, думаешь, что смогла победить нас. Насколько же вы, человеки, с кровью впитали наше самомнение. Но, в отличие от нас, у вас оно абсолютно беспочвенно. Вы постоянно твердите о том, что вы что-то можете, что вы что-то делаете, что вы думаете, что вы что-то создаете. Вся ваша история создана нами, мы ее написали для вас, как вы пишете сказки для ваших детей. О себе мы оставили немного, только намеки да еще старые сказания, нам невыгодно, чтобы вы о нас помнили. Но полное забвение нам тоже не нужно. Вот только потому некоторым из человеков и было дано знание о нас. Ты же, к сожалению, по чьему-то недосмотру оказалась в их числе. Но об этом позже, мы потом разберемся отдельно, тебе не придется при этом присутствовать, — раздался звук, похожий на смех.

Это было странно и нетипично для них, мне всегда казалось, что шутки они не любят.

Они продолжали, и их тон стал привычно безразличным:

— Подумай сама, неужели во всей вашей истории сохранилось хотя бы одно воспоминание о том, что мы не всесильны, о том, что нас можно обмануть?

— Даг-ан, — опять напомнила я, прервав свое молчание.

— Этот отступник был изгнан и лишился всего, что имел. Кто сейчас помнит о нем? Он не достоин даже частицы воспоминаний.

И тем не менее я почувствовала неуверенность в их голосе. Кажется, они все-таки его боялись, хотя причина этого страха мне была неясна. В конце концов, их всегда было больше.

— С начала времен именно мы управляли вами, мы следили за тем, чтобы ваши открытия были своевременными, тормозя те, которые нам мешали, и форсируя нам необходимые. Мы вкладывали информацию сразу в несколько индивидуумов, чтобы, если какой-либо несчастный случай нарушит жизненную линию одного или двух объектов, все равно должны были оставаться тот или те, кто смог бы донести необходимую информацию до конечной реализации. Вот вы все списываете на случайность, а ведь это тоже мы об этом позаботились, постаравшись вырастить не одно поколение материалистов, уничтожавших любую информацию, не согласующуюся с их представлениями. Был период, когда подобную функцию несли инквизиторы, но такие институты со временем выдыхаются и становятся малоэффективными. Поэтому их пришлось заменить.

Мы даем направление развития, мы пишем сценарий и доносим его через массовое искусство, это мы позаботились, чтобы оно охватывало как можно больше слоев и было максимально доступным. Все катастрофы, все революции спроектированы нами, а не вашими жалкими попытками доказать, что человек — царь природы. Мы следим за тем, чтобы периоды благополучия и спокойствия не затягивались, так как это ведет к затуханию всех процессов. Интересно, что в человеческой природе заложено сильное стремление к стабильности, это связано с частью, взятой от Земли, а она неуклонно стремится в свое первоначальное состояние. И тогда в определенные моменты мы начинаем активизировать кровь богов, вызывая бунты и революции. Но и их мы тоже регулируем, не давая хаосу и анархии править слишком долго. Ведь пока нам не нужно разрушение этого мира.

При этих словах я насторожилась:

— А вам не будет лучше, если мир разрушится? Вы же вроде всегда этого хотели. Это же ваш единственный путь к свободе, разве не так?

Наступило молчание, не грозное или яростное, как я ожидала, а скорее печальное и недоуменное. Потом мне показалось, что последовал глубокий вздох и тихий ответ:

— Нет, это не совсем так.

Они даже не стали спрашивать, откуда мне это известно, они ничего не стали у меня спрашивать, и я почувствовала к ним даже что-то похожее на жалость. В тишине гулко прозвучал их ответ, не мне, в этот момент они даже забыли о моем существовании, это скорее были мысли вслух:

— Мы даже в этом случае вряд ли сможем вернуться, слишком многого мы лишились, оставаясь здесь непозволительно долго. Наши исследования и расчеты показали, что мы стали неотъемлемой частью этого мира. За этот период, немалый даже для нас, время уплотнилось, да и измерения, подобно тому, как движутся материки на Земле, поменяли свой порядок, а некоторые и свою структуру. И именно по этой досадной причине мы вынуждены признать, что человеки с некоторого времени не всегда и не во всем подчинены нашему контролю. Это как раз и есть одно из самых главных преступлений Даг-ана, — это имя они произнесли со столь сильным отвращением, что я вздрогнула.

— Мы старались, как могли, ослабить последствия его деяний, но наступил момент, когда это стало не в наших силах. Переписывая историю, мы не вычеркивали из нее рассказы о «плане богов», заложенном в самой глубокой древности в человека в момент его создания. И до определенного времени люди об этом помнили. Они пытались постичь этот план, используя в равной степени науку и магию, которые шли рука об руку, не отрицая, а помогая друг другу. Но однажды равновесие было нарушено, и магию заклеймили как суеверие. Это повлекло за собой отрицание божественного плана и прекращение его поисков. Сначала нам это даже понравилось, нам не особо было нужны эти нескончаемые копания человеков в том, что им знать было изначально не положено.

Когда они стали строить и разрабатывать планы — человеческие планы, — мы до определенного момента не воспринимали их суету всерьез, а когда спохватились, было уже поздно. Барьер, отделявший знания богов от сознания людей, истончился слишком сильно, и с этим уже ничего нельзя было сделать. Знания богов стали слишком доступными, они кружились везде, лежали в пыли людской глупости. Может, все было и не так страшно, но была еще одна проблема: дело в том, что мы, проектируя человека, запрограммировали некие ограничения, выше которых он не должен был подниматься. Это было сделано с целью, чтобы вновь созданное существо не пыталось конкурировать со своими создателями. Не забывай, что в ваших жилах течет наша кровь, а мы сами поступили бы именно так. И вот из-за этих ограничений и появился «план человеков», заменивший «план богов». Чудовищное самомнение, полученное от нас, и собственный эгоизм стали основой его построения, а выгода и утилитарность — его кирпичиками. И результатом этой самостоятельной деятельности, как ты сама видишь, стала изуродованная Земля.

Они помолчали некоторое время, и мне показалось, что их мысли унеслись далеко-далеко, в далекие дни, когда мир был так юн, а в них еще не поселилась эта бесконечная усталость. Я тоже молчала, предчувствуя, что приговор мне давно вынесен, и сейчас будет произнесен.

Они заговорили вновь:

— Мы не можем позволить тебе разрушить остатки действующей системы, мы предполагаем, что это повлечет за собой и изменения наших структур, что не входит в наши планы. Поэтому нам необходимо обезопасить себя от заражения, а значит, избавиться от тебя. Очистить тебя уже невозможно, так что… — Они многозначительно замолчали, и я увидела, как между ними потянулись светящиеся нити, похожие на электрические разряды.

Я застыла, понимая, что просить и умолять бесполезно. Они же мне все предельно ясно объяснили: «ничего личного», только ради общего блага. Ну что же, придется воспользоваться моими новыми способностями, к сожалению совсем неизученными. Но ничего другого не оставалось, ничего более внушительного в моем арсенале не завалялось. Между тем разряды все усиливались и постепенно заполнили все внутреннее пространство треугольника, но, к нашему общему удивлению, я продолжала оставаться невредимой. Защитное поле, окружавшее меня, было для этих энергий абсолютно непроницаемым. Мгновением позже я увидела, что это поле, наоборот, с удовольствием поглощает эту энергию, которая, как оказалось, действует для него благотворно. Тотчас это же заметили и Наблюдатели, и это открытие привело их в явное замешательство. Цвет излучения поменялся, очевидно, изменилась и его температура, но я ничего не почувствовала, а поле с видимым удовольствием продолжало поглощать все, что приходило с ним в соприкосновение.

«Надо же, как проголодалось», — с радостным изумлением подумала я.

Наблюдатели не прекращали свои попытки уничтожить меня, но я все это воспринимала теперь как процесс кормления, с каким-то странным удовлетворением наблюдая за происходящим. Я даже была благодарна им, ведь если бы не их настойчивое желание от меня избавиться, разве удалось бы мне узнать эти новые свойства поля? И еще меня наполняло восторгом и радостью то, что впервые в жизни, я не боялась ни их, ни Даг-ана, ни кого-либо другого. Я смотрела на них и чувствовала к ним некую смесь любви и жалости, осознавая, как им, должно быть, было трудно адаптироваться к этому миру. Очевидно, Наблюдатели поняли всю бесплодность своих попыток, потому что все внезапно прекратилось и разряды исчезли.

— Что это? — спросили они, до странности спокойным тоном.

Не зная, можно ли отвечать, я продолжала молчать. Но что-то внутри мне подсказывало, что надо объяснить про рисунок, что я и сделала, немного помедлив. Как я и предполагала, это оказалось для них информацией совершенно новой, ни с чем подобным им не приходилось до этого сталкиваться. Какое-то время вообще ничего не происходило, похоже, они совещались, но я их не слышала. Я терпеливо ждала, а когда они опять заговорили, тон их изменился. Они больше не угрожали, теперь они стали меня убеждать отказаться от использования того, что они назвали «неизвестной составляющей».

— Ты доказала, что заслуживаешь большего. Если ты согласишься на то, чтобы мы провели корректировку, заодно изучив этот новый компонент, мы сможем тебе помочь. Во-первых, ты получишь полное наше прощение за все твое самоуправство последних дней, а во-вторых, ты сможешь получить повышение.

А вот это было что-то новенькое, я никогда не слышала о чем-либо подобном.

— Какое такое повышение? — с интересом полюбопытствовала я.

И вот тут-то они рассказали мне о том, что существует целая система иерархий здесь, на Земле, среди людей, выбранных ими для своей цели. И чем выше по иерархии находится работник, тем выше у него уровень допуска. На мой вопрос, касающийся преимуществ, которое дает столь высокое положение, они не пожелали ответить, пообещав сообщить мне гораздо больше сведений после того, как я соглашусь на сотрудничество и обследование. Они только намекнули, что и это не предел, что у меня откроются новые возможности, а также кардинально изменится видение. Определив этот мир, как некий энергетический ковер, простирающийся сразу во все измерения, они упомянули что-то по поводу предметов фокусировки. Как я поняла, речь шла о каких-то артефактах, дающих возможность менять измерение, не покидая его. Кажется, это можно было представить себе, как старый аппарат, при помощи которого показывали кино, когда в темноте кинотеатра окружающее исчезало, и в это пространство врывался один луч, на конце которого создавался целый мир. И этот мир мог меняться по воле оператора.

После такого вороха информации, так неожиданно свалившейся на меня, мне просто необходимо было подумать. Об этом я и попросила своих незваных гостей. Они дали мне отсрочку.

XXI

Будьте внимательны к своим мыслям, — они начало поступков.

Лао-Цзы

Оставшись одна, я окончательно развеселилась: казалось, число «три» постоянно преследовало меня. И действительно, опять передо мною замаячили три возможности, три вероятности, только в них уже не было той безысходности. Наблюдатели с их грандиозными предложениями, Даг-ан, с его тайными планами переустройства, и… Я запнулась. Что же значит это «и»? Есть ли у меня третий вариант, могу ли я найти такое решение, которое даст мне самой уверенность, что я поступаю правильно? Я чувствовала, что не хочу становиться кроликом или несчастной лягушкой, которую будут препарировать, пускай даже с самыми лучшими намерениями. Даже великолепная награда не могла полностью окупить то, что они собирались сделать со мною. Тем более у меня не было никакой уверенности, что во время коррекции они не запустят еще какую-нибудь программу, которая будет им просто необходима в данный момент.

Что касается Даг-ана, то, несмотря на явное к нему уважение, методы, которыми он пользовался для достижения своих целей, мне абсолютно не нравились. Также я опасалась, что он, с его глубочайшими познаниями, все-таки найдет нужный ему ключ и погубит Эстелу.

Эстела… А может быть, это и есть то самое «и», которое я пытаюсь отыскать? Но как, каким образом мне вернуться к ней, примет ли она меня в своем каменном доме? Я размечталась, представив, как она обучит меня понимать камень, как я узнаю все о трансформации материи, как смогу создавать силой мысли все новые и новые формы. Я улетала все дальше и дальше в чудесных фантазиях, но вдруг простая мысль остановила меня, безжалостно сбросив с небес на землю:

— А разве мне кто-то что-то предлагал?

Действительно, если бы в ее планы входило как-то мне помочь, то она бы об этом мне сообщила, а как мне помнилось, ни одним словом, ни одним намеком об этом сказано не было. Так что, к моему глубочайшему сожалению, это был не вариант. Тогда, что же, надо выбирать между обитателем стола для опытов и помощником экспериментатора, и другого способа решения не существует? А если…

Для выполнения моего плана мне надо было выйти на улицу. Я обошла свою квартиру, не заходя, правда, в изуродованную комнату. Не будучи уверенной в том, что появится возможность когда-нибудь сюда вернуться и буду ли это я, мне захотелось попрощаться с тем, что было моим домом в течение долгого времени. Я приняла решение и выбрала самый безумный вариант: «пойти туда, не зная куда, и сделать то, не зная что». Прощание не было долгим, что-то мне подсказывало, что времени у меня не так уж и много. Кто знает, а вдруг они решат заключить перемирие, для того чтобы совместными усилиями все-таки избавиться от зараженного организма? К тому же я боялась передумать, так как мое решение было слишком сумасшедшим и импульсивным.

Я не хотела участвовать в эксперименте, не хотела кормить мышей всякой гадостью, чтобы проверить, долго ли они будут мучиться перед смертью. Но и сама я тоже не хотела попасть под нож исследователя. И тогда родился третий вариант. Я подумала, что если оба варианта мне не подходят, если результат мне одинаково неприятен, то почему бы не сделать свой собственный ход. Короче, мне показалось, что самым правильным будет помочь Эстеле и вернуть часть освобожденной материи туда, наверх, откуда она была когда-то похищена. Из всех участников последних событий она одна вызывала у меня искреннюю симпатию, и мне просто захотелось помочь. Ее похищали, мучили, с ней экспериментировали, так не пора ли, наконец, прекратить это? Конечно, последствия моих действий были совершенно непредсказуемы, но меня согревала надежда на то, что эта настрадавшаяся сущность наконец-то обретет свободу. Впрочем, как это воспримет сама Эстела, мне тоже было неясно, но, естественно, спросить ее об этом я не могла. Но разве не она сказала, что это должно быть мое, и только мое, решение? Вот я и решила. Была задачка с двумя неизвестными и одним совсем неизвестным, вот его-то я и выбрала. И говорить тут больше не о чем, больше никаких терзаний: решение принято, пусть так и будет. Я совершенно успокоилась, и все сомнения и тревоги последних дней исчезли.

«Вот и славно», — подумала я.

Фонари на улице то подмигивали тусклым светом, то гасли, помогая темноте окутывать землю. Моросил то ли снежный дождик, то ли мокрый снег, а слизистая грязь под ногами как-то сладострастно причмокивала. Прохожих видно не было, погода не располагала к прогулкам. Холода я не чувствовала, под моей курткой пульсировало теплое, живое существо. Жалея, что все небо затянуто тучами и не видно звезд, я тщетно вглядывалась наверх, в надежде что-то увидеть, какой-нибудь знак, какое-нибудь указание. Мне надо было убедиться, что я все делаю правильно, но небо было все таким же темным. Мое лицо стало мокрым, как будто от слез, и, расстегнув куртку, я вытащила свой драгоценный груз. В этот момент в очередной раз погасли фонари, но я этого даже не заметила, такое сильное свечение шло от сущности, которую я держала в руках. И вот тут-то я, наконец, увидела вожделенный знак: далеко-далеко, в мокрой глубине пространства загорелся огонь. Плавно пульсируя, переливаясь сотней оттенков, он плыл по небесной сфере, создавая вокруг себя множество отблесков. Они рождались, сливаясь и вновь разлетаясь, сотворяя все новые и новые отражения отражений. Завороженная этим величественным зрелищем, я боялась шелохнуться, чтобы не разрушить красоту происходящего, как вдруг все застыло, словно что-то сломалось, движение прекратилось, а вокруг меня вновь образовался защитный кокон. Меня окружили Наблюдатели, со странным интересом они молча смотрели на меня, ожидая, что мне есть что им сказать. Но я тоже молчала, не видя смысла ни в оправданиях, ни в объяснениях. Раздался громкий голос, и я увидела, что мы не одни — немного в отдалении стоял Даг-ан, а за ним почти невидимой тенью маячил Анри.

Одновременно заговорили и Наблюдатели, в этом сонме голосов мало что можно было разобрать, но почему-то в них была радость.

— Как же легко с вами, человеки, — кружились вокруг меня звуки, из которых складывались слова, но совсем не те, что хотелось бы мне услышать.

— Если бы ты только понимала, что ты творишь. Все как всегда, ваши поступки, ваши строптивость и упрямство так предсказуемы. Каждый раз одно и то же, никогда сценарий не меняется. Всегда все делаете сами, нам даже не приходится трудиться — всегда находится упрямый безумец, готовый сделать всю работу за нас. Правда, потом во всем вы обвиняете богов, но кому это мешает? Мы-то знаем, что создаем мы, а вот вы всегда разрушаете. Ну что же, продолжай то, что собралась, а мы будем очень благодарными зрителями. Действуй, а вдруг тебе удастся нас удивить, — они смеялись и шутили, напоминая зрителей, прогуливающихся в фойе театра во время антракта в радостном предвкушении финала пьесы.

Холод, наконец-таки, добрался до меня, проникнув под одежду, сковывая мое сердце. В отчаянии я протянула руки вверх и невероятным усилием воли заставила себя представить все рисунки, которые я видела, мысленно соединяя их воедино, одновременно наполняя этой энергией и себя, и то, что я держала в руках. Темнота отступила, небесный огнь исчез, а сущность, трепещущаяся и такая нестерпимо горячая, отделившись от меня, взмыла вверх и зажглась в небе, подобно солнцу. Хор голосов смолк, и в наступившей тишине я с ужасом увидела, что все вокруг стало блекнуть, и медленно исчезать. Объемный доселе мир становился плоским, и чья-то невидимая рука осторожно и методично стирала его. Это была катастрофа. С запоздалым сожалением я думала о том, что ведь меня предупреждали и, как оказалось, не зря, что мне надо было послушаться, а не вести себя подобно строптивому ребенку. Но поздно, все было бесполезно, мир исчезал под мягкой резинкой неудовлетворенного собою художника. Я дернулась, хотела закричать, попытаться его остановить, но не смогла даже пошевелиться, не то что сдвинуться с места. В немой неподвижности я стояла посреди исчезающего мира, не в силах уже больше ничему помешать. Смирившись, я закрыла глаза, почти спокойно ожидая, когда же сотрут и меня.

XXII

Описанные цвета означают распад и зарождение жизни, которые мы получаем посредством измельчения и растворения наших совершенных тел; этому растворению способствует внешнее нагревание и Понтийский огонь, а также чудесные едкие свойства нашего Меркурия, который превращает в мельчайшую пыль, в неосязаемый порошок все, что пытается ему противостоять.

Николя Фламель

Время шло, но ничего не происходило. Холод, окружавший меня, был чудовищным, но я уже настолько свыклась с ним, что уже почти ничего не чувствовала. Крепко зажмурив глаза, я пыталась убедить себя, что ничего не произошло. Так ребенок, играя, закрывает лицо ладошками в абсолютной уверенности, что его никто не видит. Но открывать глаза я не хотела, ведь если я это сделаю, то мне придется признать, что все происходящее совершенно реально, а к этому я была не готова. Мысленно, словно Кай в чертогах Снежной Королевы, я перебирала льдинки, пытаясь сложить слово. Только это не было слово «вечность». Я слышала, я знала, что мир вокруг был чужим и холодным, так какое же слово могло наполнить его? Слова кружились, они дразнили меня, рисуя тысячи образов. И был лист, лист бумаги, в завораживающем снежной пустотой пространстве.

— Слово, — и лист приближался ко мне. — Слово, — и вот уже чья-то рука стремится к бумаге, с желанием смять и порвать ее. — Слово…

Проносились века, рождались и умирали галактики, а перед белым листом замирала вечность. Недоумение — зачем этот ровный прямоугольник кружит предо мною, для чего осквернять его белизну тем, что так упорно рвется наружу.

— Быстрее. Пора.

Слова, слова, создавшие этот мир, теперь распадались, теряя свою энергию, стремясь сбросить с себя ставшее уже тягостным притяжение материи. А в образовавшиеся щели стремительно лез хаос. А может быть, в том, что кирпичики-слова исчезают, виновен именно он, хаос, что вытягивает из них то, что изначально принадлежало ему?

И я решилась. Протянув руку, я дотронулась до пугающей белизны, решительно отделила прошлое, возвестив настоящее, и начертила «Т».

Потом дала возможность энергии момента ощутить свою силу, целиком и полностью сосредоточившись на себе. Она закрылась, свернулась подобно пружине, и тогда появились «В» и «О».

Громом оглушительно прогрохотало «Р».

— Дальше… еще… скорее…

И все взорвалось, воплотившись в «Е», «Н» и «И».

— Вот так, — прошептала я и написала последнюю букву «Е».

И в это мгновение теплый лучик тихонько коснулся моего лица. Я не двигалась, боясь поверить, а тепло усиливалось, через закрытые веки проступал свет. Осторожно, с опаской я медленно открыла глаза. Все пространство вокруг меня было залито розовым светом, казалось, что солнце жаждет оторваться от горизонта, чтобы наполнить своим теплом новый день. В розовой дымке, сгустившейся вокруг меня, я внезапно разглядела неясные очертания, какие-то новые силуэты. Это был восход нового мира, который проступал в этом кристально чистом воздухе. Звучала музыка, с хрустальным звоном падали звуки на эту землю, рождая новый мир. В изумлении я смотрела на происходящее, впитывая в себя каждое его движение. Я не знала, да и откуда мне было знать, каким он будет, этот мир, и будет ли он похож на прежний. Но он был. Вдыхая восхитительный воздух нового мира, я думала о том, что было бы здорово описать, как будет расти и развиваться эта новая вселенная или галактика, а может быть, тоже Земля. Но пока это не в моих силах, хотя кто знает, быть может, наступит день, и я положу перед собой белоснежный лист, на котором, старательно выводя каждую букву, прикусив язык от усердия, начну писать: «Настало первое утро нового мира…» Но это будет потом, это будет совсем другая история.

Иллюстрации

Иллюстрация к Главе V

Иллюстрация к Главе IX

Иллюстрация к Главе XIII

Иллюстрация к Главе XVI

Иллюстрация к Главе XVII

Иллюстрация к Главе XX

Content

Алла Киселева
ОСТОРОЖНО: БОГИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Иллюстрации