Джордж Макдональд

Потерянная принцесса

Глава первая. ДВЕ НОВОРОЖДЁННЫЕ ДЕВОЧКИ

Была на свете страна, где все шло как-то не так. Вы никогда не могли сказать, будет ли дождь, скиснет ли молоко, мальчик родится или девочка, а уж когда дитя родилось — какой у него будет нрав.

И вот в этой странной стране, в согласии с её законами, пошёл золотистый дождь — солнце сияло сквозь капли, а сами они были как золотое зерно или жёлтый лютик. Пока этот дивный дождь, мелодично звеня, падал на листья каштана и сикоморы или на чашечки цветов, смело ловящие влагу, пока этот благостный дождь промывал воздух, лился, струился, сверкал, шептал и шелестел, словом, пока он шёл, а листья, цветы и овцы, ежи и коровы споро ловили золотистые капли, кое-что случилось. Нет, не битва, не коронация, не землетрясение, а куда важнее, чем всё это, взятое вместе.

РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА.

Отец её был король, мать — королева, дяди и тёти — принцы и принцессы, так что и она сама была Не-Кто-Нибудь. Однако, верьте не верьте, она сразу заплакала. Что говорить, странная страна!

Пока девочка росла, все наперебой уверяли её, что она — Не-Кто-Нибудь, и она так легко поддалась, что стала считать это ясным, несомненным и очевидным. Что ж, спорить не стану. Мало того — прибавлю, что в странной стране было много важных персон. Верьте не верьте, каждый мальчик и каждая девочка были готовы счесть, что они — Не-Кто-Нибудь. Но принцесса, как ни прискорбно, полагала, что кроме неё важных персон нет.

Далеко к северу от дворца, на мрачном склоне, где не было ни каштанов, ни сикомор, ни лютиков, только скудный и чахлый мох, редко поросший медными цветочками; далеко к северу то же облако, из которого лился золотистый дождь, да, то же самое облако (или туча?) швыряло пригоршни града с такой силой, что он отскакивал от камней, прочёсывал овечью шерсть, колол с налёта щёки пастуха и бил его собаку по твёрдой умной голове и длинному, хитрому носу.

Так вот, на мрачном склоне, где были только камни, вереск и ветер, родилась ещё одна девочка.

Отец её был пастух, мать — жена пастуха, дяди и тёти — пастухи и доярки. Однако, верьте не верьте, заплакала и она. Мало того — пастухи, пастушки, доярки оказались не умнее короля, королевы и принцесс. Они тоже убеждали девочку, что она — Не-Кто-Нибудь, и она охотно им верила.

Да, странная страна, не то что наша! Верьте не верьте, а люди не были довольны тем, что у них есть, и хотели чего-то другого, иногда — невозможного.

Если взрослые там такие, стоит ли удивляться, что Розамунда (так её назвали, а значит это «Роза мира») хотела только того, чего нет и быть не может? Богатств у неё было много, слишком много, и глупые родители ни в чем ей не отказывали, но чего-то дать не могли — все же они только король с королевой. Свечку ей давали, пожалуйста, всячески стараясь, чтобы она не обожглась и не подпалила платье, а вот луну с неба не снимешь. Мало того, хуже того: они притворялись, что дают ей и то, чего дать не могут. Нашли круг из начищенного серебра примерно с луну размером, взяли — и дали принцессе, а она до поры до времени была довольна.

Однако рано или поздно она заметила, что луна какая-то странная — не светится в темноте. Дело было так: когда Розамунда с ней возилась, няня задула фитиль, и всё исчезло. Принцесса взревела, дёрнула штору и увидела, что далеко и высоко тихо светит луна, словно её и не снимали. Разозлилась она так, что, если бы не упала от злости, я просто не знаю, что было бы.

Чем больше она росла, тем больше всего хотела, да к тому же ей всё стало прискучивать. И в детской, и в классной, и в спальне высились кучи и вороха, страшно смотреть, а гардероб королевы она давно перебрала и уже ничего не могла для себя найти.

Когда ей исполнилось пять лет, ей подарили золотые часики, всплошную усыпанные рубинами и брильянтами; но однажды она разволновалась (так называли уродливые приступы ярости), швырнула их о камин, и они остановились, а часть брильянтов попадала в золу.

Когда она стала ещё старше, она полюбила животных, но так, что ни ей, ни им от этого радости не было. Сердясь, она их била и пыталась разорвать, а потом сразу теряла к ним интерес. Если они могли, они убегали, к вящей её злости. Как-то она перестала кормить своих белых мышей, они убежали, и вскоре весь замок просто ими кишел. Красные глазки сверкали во тьме, белые шкурки мелькали в тёмных углах. Король нашёл их гнездо в малой короне и приказал всех утопить, но принцесса подняла такой крик, что их оставили в покое, а бедному королю пришлось носить каждый день самую лучшую корону, пока они совсем не сбегут. Собственность принцессы священна, как бы она к ней ни относилась.

Словом, чем взрослей становилась принцесса, тем хуже, — ведь она никогда не пыталась исправиться. Нрав её портился день ото дня, и её сердило уже просто всё, что она видела. Всё ей было не так, всё она хотела изменить и, естественно, становилась всё противней и противней.

Наконец, перемучив всех животных, едва не прикончив няню, она впала в полную тоску — и родители решили, что пора что-нибудь сделать.

Глава вторая. МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Далеко от дворца, в самой чаще хвойного леса, жила Мудрая Женщина. В некоторых странах её назвали бы ведьмой и ошиблись бы — она никогда не делала ничего плохого, а силы у неё было больше, чем у ведьм. Слава её росла, король о ней услышал и послал за ней, надеясь, что она поможет принцессе.

И вот поздно ночью, тайком от принцессы, королевские гонцы привезли во дворец высокую женщину, закутанную в чёрный плащ. Король предложил ей сесть, но она отказалась и ждала стоя, что он скажет. Ждать пришлось недолго, почти сразу король с королевой стали рассказывать о своих бедах — начал король, королева его перебила, потом говорили оба, не сдерживаясь, одновременно — так им хотелось показать, что они и вправду страдают, а дочка у них ужасная.

Очень долго не было никакой надежды, что они замолчат, но женщина слушала терпеливо, без слов и движений. Наконец король с королевой устали, да и не могли ничего больше прибавить к перечню принцессиных злодеяний. Примерно через минуту женщина раскинула руки, плащ упал, открывая платье из странной ткани, которую один знакомый поэт описал так:

Она сияет, светится, блестит,

Как шёлк, переплетённый серебром,

Но нет ни шёлка в ней, ни серебра.

— Как же вы с ней плохо обращались! — сказала Мудрая Женщина. — Вот бедняжка!

— Плохо?! — удивился король.

— Конечно, — подтвердила женщина. — Да, она и сама плохая, и ей надо об этом знать, но виноваты и вы.

— М-мы?! — возмутился король. — Мы ей ни в чём не отказывали!

— Вот именно, — сказала женщина. — Что ещё могло её так испортить? Лучше бы вы дали ей мало, но другого. Ах, да что там, вы слишком глупы, чтобы меня понять!

— А вы очень учтивы! — съязвил король, усмехаясь тонкими губами.

Женщина только вздохнула, а король с королевой молчали от злости. Так прошло с минуту, потом она запахнула плащ, и сверкающее платье исчезло, словно луна за тёмной тучей. Ещё минуту-другую король с королевой молчали — ярость перекрыла путь их словам. Наконец женщина повернулась к ним спиной, но не двинулась с места. Тут король взорвался.

— И эта старая в-ведьма будет учить Р-р-розамунду м-м-манерам?! — возопил он. — Д-да ты на неё посмотри! К-как она с-стоит! С-спиной!!! К-к нам!!!

При этих словах женщина вышла из комнаты. Высокие двери закрылись за ней; и в то же мгновение король с королевой стали браниться, как обезьяны, выясняя, кто виноват в том, что она ушла. Спор их ещё длился (кончился он под утро), когда прибежала принцесса, терзая на ходу несчастного белого кролика. Она его любила, но он не прибежал на её зов, и вот она вырывала клочки шерсти, пытаясь разорвать на части красноглазое длинноухое существо.

— Роза! — вскричала мать, когда дочка швырнула ей кролика в лицо. — Розамунда!

Король поднялся в полной ярости, но принцесса успела выскочить. Он побежал за ней; к его удивлению, её нигде не было. Огромный зал был пуст, но не совсем: прямо за дверью, спиной к порогу, сидела Мудрая Женщина, склонив голову к коленям. Пока король на неё глядел, она медленно встала, пересекла зал и спустилась по мраморной лестнице. Король окликнул её, она не оглянулась и не показала ничем, что его слышит. Вниз она шла беззвучно, и он почти поверил, что по белым ступеням скользит тень.

Что до принцессы, её не нашли. Королева впала в истерику; кролик убежал. Король разослал гонцов — но тщетно.

Вскоре замок затих, и всё стало как раньше. Король с королевой страдали иногда — я же говорил, страна там странная, — но подскочили бы от ужаса, услышав голос принцессы. Все прочие не выжали и слезы. Может, принцессе и хуже, думали они, но им — намного лучше. Что с ней, они иногда гадали, но уж никак не мучились.

Один лорд-канцлер о чём-то догадывался, но был слишком умён, чтобы этим поделиться.

Глава третья. ПОХИЩЕНИЕ ПРИНЦЕССЫ

Попросту говоря, Мудрая Женщина унесла Розамунду под плащом. Когда та выбежала, она её схватила и завернула в свой плащ. Принцесса яростно отбивалась и верещала изо всех сил, но отец, стоя в дверях, ничего не заметил, так крепко держала её загадочная гостья.

Какие-то сердитые звуки король услышал и даже подумал, что они напоминают визг его дочери, но раздавались они далеко, и он решил, что дети кричат на улице, за воротами дворца. Так что женщина спокойно пронесла пленницу по мраморным ступеням, по мощёному двору, по утренним улицам, где уже открывались лавки, и вышла на большую дорогу, ведущую на север. И всё это время принцесса билась, визжала — но тщетно.

Когда она слишком устала, чтобы биться и визжать, женщина распахнула плащ, и пленница, ощутив свет, разомкнула опухшие веки. Перед ней было то, чего она в жизни не видела, — не дворец, не город, а широкая прямая дорога, окаймлённая болотом. Испуганная Розамунда подняла глаза; женщина смотрела на неё ласково и строго.

Доброты принцесса не понимала. Ей казалось, что люди бывают добрыми из подхалимства или из страха. Увидев ласковый взгляд, она разбежалась, чтобы боднуть женщину, словно маленький таран. Но плащ сомкнулся и, когда голова коснулась его, оказался твёрдым, как бронза. Принцесса упала на дорогу. Женщина её подняла, снова взяла её на руки, и она уснула, а проснувшись, поняла, что её куда-то несут.

Наконец женщина опять присела, и принцесса увидела, что уже темно, только яркая луна освещает пустынный луг. Испугалась она ещё сильнее, особенно когда подняла глаза на строгое неподвижное лицо. Женщина смотрела на неё пристально и печально. Поскольку принцесса знала жизнь из волшебных сказок, она решила, что это — людоедка, которая несет её к себе домой, чтобы съесть.

Как я уже говорил, принцесса в ту пору была так низка душой, что понимала строгость лучше, чем доброту, страх — лучше, чем ласку. Сейчас она упала на колени, протянула к женщине руки и закричала:

— Не ешьте меня! Не ешьте!

А что ещё делать, если ты низок? Вы только подумайте, когда к ней добры, она брыкается, а вот от страха — падает на колени! Но строгость была из того же источника, что и кротость: женщина знала, что принцессу может спасти одно — если она подумает о ком-то, кроме своей драгоценной персоны.

Не говоря ни слова, женщина взяла Розамунду за руку, подняла её на ноги и повела по лунной дороге. Время от времени, от досады, принцесса пыталась вырваться, но женщина смотрела на неё, и она сама сжимала руку, чтобы только её не съели прямо сейчас. Они шли дальше, а когда ветер отбрасывал к ней полу плаща, ей казалось, что он нежен, словно мягкая шаль королевы.

Через какое-то время женщина запела. Принцессе волей-неволей пришлось слушать — ведь стояла тишина, только шелестели кусты, тихо шуршал плащ да тихо раздавались их собственные шаги.

В далёкой вышине,

В нелёгкой тишине

Висит луна.

Она совсем стара,

Ей отдохнуть пора,

До самого утра

Грустит она.

О, как она грустит,

О, как она скорбит,

Зовёт, стенает!

Но ей ответа нет,

Она мильоны лет

Ни радостей, ни бед

Не знает.

Она совсем одна,

Бездомна и больна,

Как птица.

Печальна тишина,

И в вышине она,

Несчастная луна.

Томится.

Песня была странная, а ещё страннее — тягучий, жалобный напев. Могло показаться, что Мудрая Женщина хочет напугать принцессу, да так оно и было — когда люди нарочно ведут себя плохо, приходится их пугать, хотя им это не нравится. Розамунда рассердилась, вырвала руку и крикнула:

— Карга, вот ты кто! Терпеть тебя не могу! — Крикнув, она остановилась, ожидая, что и женщина остановится, чтобы сдвинуть её с места, а она упрётся насмерть. Но женщина даже не оглянулась, она шла вперёд всё тем же размеренным шагом. Упрямая принцесса представить не могла, что кто-то готов потерять такое сокровище, как она, — но женщина спокойно шла, пока не исчезла в лунном полумраке. Туг Розамунда поняла, что она одна, наедине с луной, которая смотрит на неё с высот своего одиночества. Она страшно испугалась и побежала, громко голося, а в такт её шагам звучала всё та же песня:

О, как она грустит,

О, как она скорбит,

Зовёт, стенает!

Или того хуже:

Печальна тишина,

И в вышине она,

Несчастная луна,

Томится.

Принцесса вопила всё громче, горюя ещё и о том, что не знает, как зовут ужасную женщину, и не может её окликнуть.

Но женщина и так всё слышала, мало того — она остановилась, чтобы её подождать. Принцесса бежала, не разбирая дороги, упала раза два, поднялась и понеслась дальше, пока не уткнулась с разбегу прямо в свою похитительницу. Страх её мгновенно сменился яростью, такая уж она была — одна обида кончится, начнётся другая! Женщина отодвинула её и пошла дальше, а принцесса бежала за ней, кричала, вопила, пока вся злость не выкипела. Тогда она замедлила шаг и молча заплакала.

Через минуту-другую женщина остановилась, взяла принцессу на руки и укутала плащом. Та мгновенно уснула, да так мирно, так тихо, словно лежала в своей постельке. Она спала, когда луна исчезла; спала, когда выглянуло солнце; спала, когда оно поднялось по небу; спала, когда оно спустилось и ему на смену вышла старая бедная луна. Женщина всё это время шла, не останавливаясь, и дошла до места, где навстречу им из лунного света выступили пышные ели.

Тут принцесса проснулась, выглянула из складок плаща, словно уродливый совёнок, и увидела, что они входят в лес. Каждый лес страшноват, особенно — при луне, а уж хвойный страшнее всех. Во-первых, он темнее, и темнота как-то гуще; во-вторых, сосны и ели тянутся к луне, словно до тебя им и дела нет, — не то что бук или дуб с широкими, мягкими листьями, который тебя опекает даже в темноте.

Словом, нельзя винить принцессу за то, что она испугалась; к тому же она считала Мудрую Женщину людоедкой. Не стоит винить её и за то, что она стала лягаться и визжать. Что поделаешь, до сих пор она жила уж очень плохо и не могла отличить добро от зла, хотя только что спала в материнских объятиях.

Мудрая Женщина опустила её на землю и пошла вперёд, сквозь чащу. Принцесса жутко завопила, но сосны и ели не укрыли её, не шевельнули и самой маленькой иголкой. Однако крик всё же привлек внимание — кто-то завыл, кто-то зарычал, засверкали белые зубы, загорелись зелёные лампы глаз, и стая волков сбежалась на непроизвольный зов. Надо сказать, принцесса так зашлась от крика, что ничего не услышала, хотя в довершение ко всему сотни когтистых лап громко шуршали упавшими шишками.

Самый большой и старый волк обогнал других — опыт научил его определять, откуда идёт звук. Розамунда заметила наконец, что приближаются зелёные огни, и онемела от ужаса. Она стояла, разинув рот, словно собиралась съесть волка, а кричать не могла — язык свернулся, как листок на морозе. Чудище неслось к ней, потом приостановилось, готовясь к последнему прыжку; и тут из-за дерева вышла Мудрая Женщина, схватила его за горло — он уже летел, — встряхнула и отбросила в сторону. Потом она обернулась к принцессе, а та кинулась к ней и укрылась в складках плаща.

Несчетное воинство волков окружило их, словно море, чьи волны с хриплым рычаньем бились о ноги Мудрой Женщины; но она, как прочный корабль, прошла сквозь них. Они кидались на её плащ — но отскакивали и убегали; они прыгали на неё — и снова валились вниз. Так шла она сквозь страшную стаю, пока ни с того ни с сего волки не повернули и не исчезли в чаще. А она всё шла тем же неспешным шагом.

Через какое-то время она распахнула плащ, и принцесса огляделась. Деревья сменились каменистыми пустошами с клочками вереска и ещё каких-то растений. Чуть ниже стоял лес, похожий в лунном свете на тучу, а над лесом, словно тонзура, серела вершина холма, по которой они и шли.

Немного подальше, впереди, принцесса увидела домик, белевший в лунном свете. Когда они к нему подошли, она различила черепичную крышу, поросшую мхом. Всё было скромно, даже убого, и совсем не страшно; но страх её ожил, и, как обычно, тут же исчезло доверие. Прекрасно зная, что это бесполезно и глупо, она закричала, забилась — и женщина снова опустила её на землю, неподалеку от задней стенки домика.

— Никто не входит ко мне, не постучавшись, — сказала она, исчезая за углом; а принцесса осталась наедине с луной — два белых лица в ночной тьме.

Глава четвёртая. У МУДРОЙ ЖЕНЩИНЫ

Принцесса глядела на луну, луна — на принцессу; луна продержалась дольше, а принцесса заплакала. Ей надо было выбирать между луной и домиком.

О луне она хоть что-то знала, о домике — ничего, и решила остаться с луной. Странно, не правда ли? Она так долго пробыла с Мудрой Женщиной и не могла представить её дом! А насчет луны она ошиблась — знала она немного, в частности, не догадывалась, что если заснёшь при луне, та отвернётся и оставит тебя во мраке.

Минуты не прошло, как принцессу одолел новый страх. Лёгкий ветер тихо шуршал вереском, тысячами бубенчиков, а ей показалось, что это шипят змеи. Вы же помните, она так долго была плохой, что не отличала добро от зла. Кроме того, вокруг кольцом тьмы лежали хвойные чащи. Кто их знает, не вырвутся ли оттуда волки, они уж там точно есть! Снова и снова ей казалось, что по вереску в лунном свете несётся огромный зверь, оскалив зубы. (Она не ведала, что злые твари не смеют сюда ступить, а если бы посмели, погибли бы. Что там, — если б целое воинство ворвалось на вересковый луг, оно бы угасло на его краю, словно усталая волна.) Под конец принцессе уже казалось, что луна крадётся вниз по небу, чтобы заморозить её в своих объятьях.

Домик как будто бы спал, но принцесса в страхе подозревала, что хозяйка за ней подглядывает. Тут она не ошиблась, только та просто смотрела на неё из окна. Правда, этот страх был не очень сильный; и мало-помалу принцесса пришла к мысли, что здесь живёт не людоедка, а просто грубая, невоспитанная, настырная особа. Только она это подумала, как вскочила — и впрямь, всё (кроме людоедов) лучше одиночества. В конце концов и людоедка — человек, не луна какая-то!

Принцесса обежала домик, но, как ни странно, двери не нашла. Сколько она ни бегала, двери не было ни по бокам, ни впереди.

Вот тебе на, домик без дверей! Принцесса лягнула стену, но та — твёрдая, как железо, — ударила её сквозь атласный башмачок. Тогда она бросилась ничком на вереск, вплотную подходивший к домику, и заревела от злости; но, вспомнив, как вопли приманили волков, тут же утихла и лежала, снова глядя на луну.

Только тогда вспомнила она родителей и увидела мать, плачущую над вышиваньем, и отца, глядящего в огонь, словно она, их дочь, спряталась там в сверкающих пещерах. Конечно, если бы они горевали рядом с ней, она бы не обратила на это внимания; но сейчас, в беде, она хоть чуточку поняла, как они страдают, и вместе с тоской по уютному дому в сердце её проснулась пусть слабая, а всё же любовь. Тут она впервые заплакала горькими, не злыми слезами.

И вот что удивительно: как только она хоть чуть-чуть полюбила отца и мать, ей захотелось увидеть Мудрую Женщину. Она забыла про людоедок и хотела одного — чтобы её укрыли от луны, и одиночества, и страхов, укрыли в домике, где даже нет дверей и не на что выть этим жутким волкам.

Но старуха (принцесса не знала, что она зовётся Мудрой Женщиной), так вот, старуха велела постучаться. Куда же? Может быть, в стену? Вдруг «она» услышит и поднимет её в окошко! Словом, принцесса встала, взяла камень, стала бить им о стену — и увидела, что это не стена, а дверца. Тут она испугалась, что старуха рассердится, но услышала голос:

— Кто там?

— Простите, старуха, — сказала принцесса, — я не хотела так громко стучать.

Ответа не было, и она постучалась снова, на этот раз — костяшками пальцев.

— Кто там? — спросил голос.

— Розамунда, — ответила принцесса.

Снова никто не ответил, и она постучалась в третий раз.

— Что тебе нужно? — спросил голос.

— Впустите меня, пожалуйста! — сказала принцесса. — Луна уставилась на меня, а в лесу воют волки.

Дверь открылась, принцесса вошла в дом, но старухи не увидела, а увидела небольшую комнату, где стояли белый сосновый стол и несколько стульев. В углу лежала куча вереска; в очаге горели сосновые дрова, источавшие приятный запах. Как ни убого всё это было по сравнению с дворцом, Розамунде здесь понравилось. Там, за дверью, остались муки и страхи, там плакала она новыми слезами, там начала любить родителей и доверять Мудрой Женщине, и ей показалось, что душа её стала больше, а дурной, детский нрав ушёл в прошлое.

Люди часто считают, что изменились, когда изменилось лишь их настроение. Если ты благодушен в хорошую погоду, ты можешь рассердиться в плохую. Сам ты — всё тот же, но один раз тебя пригрело солнце, другой — огорчил дождь. Сидя у огня, Розамунда припоминала то, что с ней случилось, и всё упорней думала, какой хорошей она стала, и как это хорошо с её стороны, и как она, в сущности, хороша, если стала такой хорошей. Упиваясь собой, она не заметила, что огонь угасает, а рядом, в уголку, лежат сосновые шишки.

Вдруг в трубу ворвался ветер, зола полетела в комнату. Вслед за ветром на полупогасшие угли хлынул, шипя, холодный дождь. Тучи проглотили луну, сразу стемнело, сверкнула молния, загремел гром, да такой страшный, что принцесса громко закричала — но никто не ответил.

Тогда она рассердилась. «Где-то старуха здесь, кто-то же мне дверь открыл!» — подумала она и принялась бранить хозяйку так, как бранила своих нянюшек. Но ответа не было.

Как ни странно, ей не пришло в голову подумать, какая она стала плохая. Наоборот, она думала, что она имеет право сердиться, её ведь обидели, и вообще она — Не-Кто-Нибудь! Но ветер выл, дождь хлестал, молнии освещали тьму, а вслед за этим гремело, словно грозный грохот играл в догонялки с быстрым светом.

От страха и злости принцесса заметалась по комнате, вытянув руки. Но злость не прибавляет ума, и она налетела на что-то твердое (ей показалось, что это старухин плащ). Она упала — не на пол, на вереск, мягкий, как постель во дворце. Измаявшись от плача и ярости, она мгновенно уснула.

Снилось ей, что она стара и обречена — без друзей, без дома — бродить по синей пустоши небес, не ведая ни отдыха, ни смерти. Одно оставалось ей, одно хоть как-то утешало — она становилась всё тоньше и тоньше, но, почти исчезнув, начинала расти снова.

Наконец ей стало так худо, что она проснулась и увидела прямо над собой ласковое лицо. Вскинув руки, она обняла Мудрую Женщину, а та её поцеловала, и поцелуй этот был как целый розовый сад.

Глава пятая. ВЫЕМКА В СТЕНЕ

Мудрая Женщина нежно взяла принцессу на руки и умыла её и одела заботливей самой нянюшки. Потом, усадив её у огня, она приготовила ей завтрак. Принцесса проголодалась, да и хлеб с молоком были лучше некуда, и она решила, что в жизни не ела так вкусно. Однако, утолив первый голод, она подумала: «Знаем, знаем! Хочет меня откормить, то-то столько сливок! Сейчас не убьет, а тогда — пожалуйста. Всё-таки людоедка…»

Поэтому она положила ложку и больше есть не стала, только смотрела вслед миске. Мудрая Женщина поняла, о чём она думает; но одно дело — понять, другое — сделать так, чтоб тебя поняли. Тут по меньшей мере нужно время. Притворившись, что ничего не заметила, она стала убирать, сметать паутину, чистить очаг, вытирать стол и стулья, кропить водой постель из вереска. У неё никогда не бывало больше одного гостя, и она никогда не допустила бы, чтоб тот спал на чём-то сухом и мёртвом.

Хлопоча по хозяйству, она не говорила ни слова, невольно убеждая принцессу в своих злодейских замыслах. А вообще-то, что она ни скажи, всё только подтвердило бы подозрения — не убедят и тысячи фактов, раз мы что-то вбили в голову! Смотрела принцесса в огонь, не обращая внимания на старуху.

Наконец та подошла к ней сзади и сказала:

— Розамунда!

Но принцесса надулась и не ответила, сосредоточившись на своей несчастной персоне.

— Розамунда, — повторила женщина, — я ухожу. Если ты будешь хорошей, то есть всё сделаешь, я отведу тебя к папе и маме, как только вернусь.

Принцесса сидела не двигаясь.

— Посмотри на меня, — сказала женщина. Принцесса не шелохнулась, даже плечами не пожала, — может быть, потому, что уже подняла их к самым ушам.

— Я хочу тебе помочь, — сказала женщина. — Посмотри на меня.

Принцесса молчала, думая при этом: «Знаю, чего ей надо! Оглянусь, а она покажет свои жуткие зубы. Ну уж нет! Буду я ради неё до смерти пугаться!»

— Розамунда, — сказала женщина, — ты всё-таки обернись. Разве ты забыла, как обняла меня сегодня утром?

Но принцессе теперь казалось, что то была минутная (и постыдная) слабость, а виновата все та же хитрая старуха. Несчастная девочка была из тех, кто становится всё угрюмей, чем лучше с ними обращаешься. Мудрая Женщина знала, что таких можно покарать, но помнила, что принцессу очень плохо воспитывали, и пыталась сперва урезонить её добром.

Она помолчала, подождала, но Розамунда всё думала: «Хочет откормить и съесть. А совсем недавно обнимала меня и целовала!»

— Ну что ж, — сказала в конце концов женщина, — придётся говорить тебе в спину. Тот, кто слушает отвернувшись, слышит лишь половину, и помочь ему труднее.

«Хочет меня откормить», — думала принцесса.

— Пока меня нет, — продолжала женщина, — держи дом в порядке. Когда я вернусь, огонь должен гореть, котелок — кипеть, столы, стулья, полы — сверкать чистотой, а вереск — быть свежим, кропи его водой три раза в день. Проголодаешься, сунь руку туда, в углубление, там миска с едой.

«Откормить хочет», — думала принцесса.

— Только ни в коем случае не уходи, — говорила женщина, — а то пожалеешь. Вспомни, чего тебе стоило сюда добраться. Кругом опасно, в доме у меня — единственное место, где никто тебя не тронет.

«Я ей нужна, — думала принцесса, — вот и пугает, чтоб не сбежала».

Голос умолк. Испугавшись, что она — одна, принцесса обернулась. Нигде никого не было. Стояла тишина, даже не тикали часы, не трещали поленья. Огонь ещё горел, больше общаться было не с кем, и она стала на него смотреть.

Вскоре она утомилась от безделья и вспомнила, что старуха велела держать дом в порядке.

«Тоже мне дом! — подумала она. — Зачем убирать такой свинарник?!»

Вообще-то ей хотелось что-то делать, но раз её просили, она упрямилась. Есть такие люди — да, есть, — которым только бы перечить.

«Я принцесса, — сказала она себе. — Принцесс о таких вещах не просят».

Казалось бы, лучше уж вытирать пыль, чем сидеть в грязи, но нельзя же послушаться! Быть может, она испугалась, что уступи — и придётся всё время делать то, что нужно; и не ошиблась, так оно и есть.

Однако, решив не слушаться, покоя она не обрела, а потому подумала: «Ладно, ещё успею!» — и продолжала глядеть в огонь, который медленно угасал, отряхивая с алого жара белые хлопья.

Наконец, чтобы хоть чем-то заняться, она решила посмотреть, что там ей оставили; но, сунув руку в углубление, нашла только пыль, которую должна была вытереть. Не думая о том, что Мудрая Женщина сказала «когда проголодаешься», она задохнулась от злости и стала обзывать её обманщицей, вруньей, воровкой, уродкой, людоедихой. Всех бранных слов я не припомню; а она, принцесса, ярилась, пока не выдохлась и не уснула. Когда она проснулась, огонь давно погас.

Теперь ей хотелось есть, но в выемку она не заглянула, а принялась бранить старуху и снова выбилась бы из сил, если бы не заметила, что из стены торчит что-то белое. То был уголок салфетки. Она за него потянула — и обнаружила обед, очень хороший, самое любимое её блюдо, да ещё гораздо вкуснее, чем обычно. Казалось бы, успокойся, но она ворчала: «Откармливает!», пока ела и пока ложилась поспать. Об уборке и очаге она и не вспомнила.

Тем временем поднялся ветер, завыл, заревел и мощно дунул в трубу, осыпая комнату золой. Но принцесса спала, пока он не утих. Спать не вовремя плохо тем, что ты не будешь спать вовремя; и она проснулась поздно ночью, а уж заснуть снова не смогла.

Да, ветра не было, но что-то выло хуже всякой бури. Мало того — что-то скреблось, скрипело, что-то хлопало повсюду, словно дом состоял из окон и дверей. Всю ночь напролет принцесса слушала какие-то жуткие завывания. С первым лучом зари они умолкли.

«Хорошо, что я проснулась, — подумала она. — Если бы я спала, меня бы съели». Нет, вы посмотрите — несчастная, плохая девочка решила, что звери её боятся! Да если бы она всё сделала, она бы спокойно спала, а так — накопила в амбаре сердца урожай ночных страхов.

Напугали её не волки, а всякие летучие твари. Как только погас огонь, исчез дым, скрылось солнце, да ещё хозяйки не было, они ринулись во все двери и окна. Кинулись бы и в трубу, но в очаге, в самой сердцевине, мерцала раскаленным золотом сосновая шишка. Её почти скрыла зола, но в любую минуту она могла вспыхнуть; и страшные птицы (говорят, у них когти на каждом пере) боялись накинуться на бедную злую принцессу.

Поднявшись и оглядевшись, она не обрадовалась. Огонь погас, окно измазали птицы, вереск увял и потемнел; но она утешила себя тем, что всё приберёт, когда позавтракает. И впрямь, в заветной выемке её поджидал хлеб с молоком.

Насытившись, она размечталась и строила воздушные замки, пока ей опять не захотелось есть. Заметьте, за это время она палец о палец не ударила. Она поела, отдохнула, поела снова. Тем временем стало темно, и она легла, вспомнив все ужасы прошлой ночи. На сей раз она не спала совсем, всё слушала, а звуки были ещё страшнее. Клянясь, что ни за что на свете не останется в этой мерзкой дыре, принцесса промучилась до зари, а потом уснула и спала долго.

Проснувшись, она сразу поела, а потом решила прибрать. Ей очень не хотелось, но она боялась старухи, так что за минуту-другую до полудня принялась сметать в передник пыль и крошки со стола. Но золу смести не удавалось, и принцесса села на стул, гадая, как бы это сделать. А что тут гадать, если ты не делал того, что должен, вовремя?

Она встала и пошла к дверям, но двери были закрыты. Почему это нельзя уйти?! Принцесса рассердилась.

Конечно, уйти было можно, но трудно. Размышляя, как бы это сделать, принцесса услышала, что кто-то повернул ручку, и быстро спряталась. Мудрая Женщина открыла дверь и, не закрыв её за собой, пошла прямо к очагу. Принцесса выскользнула, отбежала немного и опустилась на мягкий вереск.

Глава шестая. УБОРКА

Мудрая Женщина направилась прямо к очагу, заглянула туда, посмотрела на вереск, оглядела всю комнату и подошла к столу. Увидев, какая там грязь, она улыбнулась то ли печально, то ли лукаво, словно солнце едва проглянуло сквозь обложные весенние тучи. Потом она встала в дверях и крикнула:

— Розамунда, иди сюда!

Волки, уснувшие в лесу, вздрогнули от её голоса; так надо ли удивляться, что принцесса задрожала и послушалась? Она виновато побрела к домику, где остались свидетельства её позора. Когда она переступила порог, Мудрая Женщина, стоя на коленях, подкладывала в очаг сосновые шишки. Огонь уже занялся, он бежал по вороху, учтиво потрескивая и наполняя неубранную комнату нежным благоуханьем.

— Вот это делаю я, — сказала хозяйка, поднимаясь, — а ты сделай свою долю. Но сперва я напомню, что если бы ты не поленилась, работа была бы всё легче и приятней, да и время прошло бы быстрее. Ты бы не заснула днём, оставив огонь гаснуть, и не проснулась бы ночью, когда бесчинствуют летучие твари. Мало того, ты бы мне обрадовалась. Ты подбежала бы ко мне, а не стояла бы, как чучело.

Говоря все это, она внезапно поднесла принцессе такое ясное зеркальце, что никто не мог бы сказать, из чего оно сделано. Его вообще не было видно, одно отражение; и перед Розамундой предстала девочка с грязными щеками, жадным ртом, вороватым взглядом (он словно пытался спрятаться за наглым носом). Волосы у неё сбились, платье было всё в пятнах — вот что она с собой сделала! Надо сказать, ей стало страшно, но вину она тут же свалила на старуху, которая увела её от нянек и красивых платьев. Да, винила она не себя, хотя прекрасно знала, что умыться можно в прелестнейшем родничке, пробивавшемся сквозь стену; кроме того, в домике есть льняное полотенце, перламутровый гребень и щётка из сосновых иголок. Мало того — она вырвала у женщины зеркальце и швырнула на пол!

Не говоря ни слова, Мудрая Женщина подобрала осколки, все до единого, и аккуратно положила в разгоревшийся огонь. Потом она разогнулась и посмотрела на принцессу, угрюмо глядевшую на неё. Лицо её было страшно своей суровостью.

— Розамунда, — сказала она, — пока ты не уберёшь комнату…

«Тоже мне комната!» — хмыкнула про себя принцесса.

— …ты не получишь ни кусочка. Воду — пей, а еды не будет. Когда ты всё сделаешь, ты её найдешь там же, где раньше. Я ухожу и опять говорю тебе — оставайся в доме.

«Тоже мне дом! — пробормотала принцесса, поворачиваясь к женщине спиной. — А что эта ведьма уходит, оно и лучше».

Спиной она повернулась по грубости — приказов она не выносила и, если её о чем-то просили, непременно делала всё наперекор. Когда она обернулась, хозяйки уже не было.

Она кинулась к двери, но открыть её не смогла. Не открывались и окна, оставался только очаг, но там горел огонь, сердито метнувший ей навстречу язык зелёного пламени. Пришлось сесть на стул и подумать.

Казалось бы, чего думать, когда столько дел; но она сидела и думала (так она это назвала), пока не проголодалась. Тогда она вскочила и сунула руку в выемку — но не нашла ничего. Она рассвирепела, но ничего не изменилось. Она зарыдала от жалости к себе; и тут не изменилось ничего.

Стало темнеть, есть хотелось всё больше, подбирался и страх перед тварями. Принцесса задрожала — и увидела, что огонь погас. Она подбросила шишек — он радостно вспыхнул. Ей подумалось, что, чем умирать от голода, лучше поработать. Она схватила тряпку и принялась тереть стол. Поднялась пыль, она задохнулась, кинулась к воде и немножко ожила. Теперь она взяла совок, смела пыль туда и отнесла её в очаг. Есть хотелось всё больше; но сколько ни заглядывала она в углубление, там ничего не было.

Наконец, вытерев всю пыль, она стала подметать. К счастью, она догадалась сбрызнуть пол водой, как сбрызгивали дома, во дворце, мраморные плиты. Кончив эту работу, она кинулась к стене — но тщетно! Она чуть не разъярилась, но сперва подумала, что о чём-то забыла; и впрямь, всё снова было в пыли. Она опять вытерла пыль, опять полезла в углубление, опять ничего не нашла. Как же так?

Самый этот вопрос был хорошим знаком — он показывал, что она верит слову Мудрой Женщины. Тут она вспомнила, что надо вымыть посуду и кухонную утварь.

Чуть не падая от голода, она принялась за дела, стараясь ничего не забыть. Ну, теперь-то еда будет? Нет, опять пусто!

Только она начала бранить женщину, как увидела неприбранную постель и застелила её; но еда не появилась. А, вот, зола в очаге! Но еды нету. Что ещё не сделано? Понять она не могла и от усталости (на сей раз — не от лени) стала смотреть в огонь. Там что-то блеснуло…

Прямо посреди пламени блестело, даже сверкало совершенно целое зеркальце. Принцесса не знала, что пыль, брошенная ею в огонь, помогла ему исцелиться; но осторожно вытащила его, посмотрелась в него — и увидела хоть и не уродину, как прежде, но всё-таки замарашку. Кинувшись к роднику, пробивавшемуся сквозь стену, она разделась и как следует вымылась. Потом причесалась получше, оправила платье — и обнаружила в выемке большую полную миску!

Никогда не ела она с такой радостью; однако миску после еды не помыла, доказав тем самым, что раньше трудилась от голода. Она упала на свой вереск, сразу уснула и не видела до утра ни жутких птиц, ни страшных снов.

Проснувшись, но не вставая, она разглядела за напольными часами что-то вроде двери. «Ага! — подумала она. — Вот как отсюда выйти!» Тут она вскочила, кинулась к стене и еды не нашла.

— Совести нет! — крикнула она. — Ты для неё трудись, а еды — ни крошки! Людоедиха старая! Да разве так обращаются с принцессами?

Бедное глупое создание, она думала, что работа действует и на другой день! Но этого не бывает, ведь мир бы тогда не устоял.

— Я так хорошо прибрала, — сетовала принцесса, — а меня не ко-о-ормят!

Ну и ладно, она им не раба! Обойдётся и без завтрака! Конечно, он бы появился, убери она этот мерзкий дом, но уж дудки! Во всяком случае, сперва посмотрим, что там, за часами.

Сунув туда руку, она нащупала ключ, повернула его, и дверь приоткрылась. С трудом пролезла она за часы, потом — в щёлку двери — и очень удивилась, обнаружив не луг, а мраморный пол освещённого сверху зала. Там были колонны, была и огромная картина… Откуда всё это взялось? Она ведь бегала вокруг домика, и ничего подобного не было. Принцесса забыла, как бегала раньше и вокруг стога, и вокруг кучки торфа — во всяком случае, так ей казалось тогда, при луне.

— Ага, — крикнула она, — вот он, обман-то! Это людоедский дворец, а она притворяется, что домик, чтобы заманивать хороших детей!

Если бы принцесса хоть чему-то могла научиться, она бы уже немало знала о дивном доме Мудрой Женщины. Но ей ещё не доводилось побывать в его заповедных недрах.

Казалось бы, к дворцам она привыкла, но всё же оробела, вступая в мраморный зал. Другой конец был едва виден, и, не решаясь туда глядеть, она стала рассматривать что поближе, особенно картины, их она любила. Одна из них особенно её привлекла, она возвращалась к ней, пока не встала перед ней.

Что же она там видела? Синее летнее небо, белые облачка, зелёный склон, по которому вниз, в долину, бегут весёлые ручьи. На склоне пасутся овцы, с ними пастух и две собаки. Чуть подальше, в воде, стоит босая девочка и строит мостик из шершавых камней. Ветер треплет ей волосы, щёки у неё раскраснелись. У её ног — ягнёнок, собака пытается лизнуть руку.

— Ох, если бы я была этой девочкой! — вслух сказала принцесса. — Везёт же некоторым! Если бы я ею была, никто б на меня не жаловался.

Не в силах оторваться от картины, она подумала в конце концов: «Нет, это не картина, это всё настоящее. Посмотрим, не подстроила ли чего старая людоедка!»

Подойдя к картине вплотную, она подняла ногу и ступила туда, за раму. Ветер коснулся её щеки.

— Я свободна! — вскричала она. — Я сво-бод-на-а-а! — Сзади хлопнула дверь. Она обернулась и увидела сплошную стену. Перед ней были склон и овцы; она побежала к ним.

Если меня спросят, как это могло случиться, я отвечу, что здесь сошлись вместе внутренняя сторона вещей — и внешняя, разум Мудрой Женщины — и капризы глупой девочки. Тому, кого мой ответ не устроит, я скажу, что Мудрая Женщина могла сотворить и не такие чудеса.

Глава седьмая. ДЕВОЧКИ МЕНЯЮТСЯ МЕСТАМИ

А Мудрая Женщина, как всегда, была занята делом, то есть дочкой пастуха, которую звали Агнес.

Родители её были бедны и мало могли подарить ей. Принцесса презрительно ухмыльнулась бы, увидев, чем она играет, хотя вообще-то эти игрушки были ценнее, чем у неё, — пастух мастерил их сам, а не покупал за деньги. Кроме того, Агнес довольствовалась ими и не росла завистливой жадиной.

Ей никогда не надоедали деревянные мельнички, пастушьи посошки, ягнята или куколки из овечьей кости, которых мать одевала в самодельные платья, но играла она и с камешками, которых было много, и с цветами (их было мало), и с ручейками, которых было вдоволь, хотя играть можно было сперва с одним, потом — с другим. Играла она и с настоящими ягнятами, и с собакой, самым близким другом, лучше которого и быть не может; во всяком случае, так она думала, ей не с кем было сравнивать.

Не мечтала она и о тонких яствах, довольствуясь простой пищей; словом, по природе она не была особенно своевольной и строптивой. Обычно она слушалась родителей и верила тому, что они говорили. Но мало-помалу им удалось ее испортить, и вот каким способом: они так гордились ею, что повторяли её слова и восхваляли поступки, даже при ней. Они так любили её, так ею восхищались, что их умиляло, пленяло, смешило то, чего в другом ребёнке они бы и не заметили, а то и осудили. Когда дерзила их дочь, это казалось им очень умным или забавным. Самые обычные фразы они повторяли, как прекрасные стихи, а милая манера, присущая любому мало-мальски хорошему ребенку, представлялась им знаком бесподобного вкуса и разумного выбора. Иногда, спохватившись, они хвалили её тайком, чтобы она не загордилась, но шептали так громко, что слышно было каждое слово. Надо ли удивляться, что скоро, очень скоро она возомнила себя Не-Кем-Нибудь, то есть — стала важничать.

Мельчайшей частицы самодовольства и той надо стыдиться; можете себе представить, какой была теперь Агнес! Поначалу всё шло незаметно, тихо, но Мудрая Женщина заглянула в их домик и увидела, что девочка сидит одна и улыбается так самодовольно, что она бы удивилась, если бы ещё могла удивляться. Сквозь эту улыбку она увидела зло; ведь некоторые улыбки — словно пятна на яблоке, свидетельствующие о том, что внутри завелись черви. Червь бедной девочки был полным её подобием — глупым, капризным, самодовольным; и Мудрой Женщине стало совсем грустно.

Дурочкой Агнес не была, тогда бы Мудрая Женщина её пожалела. Она была очень способной и, смирись она хоть однажды, ей удалось бы много делать, мало того — начать то возрастание, которому нет конца. А так, не смирившись, она могла стать только массой бесформенных комков, слепленных без склада и лада. Нынешнее тело выросло бы красивым с виду, но другое тело, невидимое — то, что выйдет на свет после смерти, — искорежилось бы, словно куст, который сотни лет уродуют и бьют солёные морские ветры.

Время шло, болезнь усугублялась, постепенно пожирая всё хорошее, что было в Агнес, — нет недостатка, который не приводил бы с собой братьев и сестёр. Сперва она думала, что всех умнее; потом решила, что сужденья её безошибочны, а всякое желание — закон, и стала такой упрямой, что родители не смели ни в чём ей перечить, зная, что она всё равно не уступит. Но некоторые победы намного хуже поражений. Много ли чести одолеть ангела, который по кротости своей не действует во всю силу, и гордо ускакать верхом на бесе?

Пока Агнес не трогали, с ней было сравнительно легко. Она играла сама с собой в садике, где росли скромные и стойкие цветочки, или на вересковом лугу, где трудились пчёлы, а иногда бродила где-то в горах с утра и до ночи. Родители не решались её укорять.

Сердиться она не сердилась и принцессу Розамунду сочла бы просто ужасной, если б увидела её в ярости.

«Какая плохая, какая уродина!» — подумала бы она, но сама была ровно такой же, на взгляд Мудрой Женщины, которая не только видела её лицо, но и читала по нему. Что лучше — мерзкая гримаса гнева или глупая гримаса самодовольства? Я бы сказал, что принцесса — хуже пастушки, если бы пастушка не была точно такой же, как принцесса.

Мудрая Женщина, повторю, следила за Агнес. Она понимала, что пора действовать, иначе несчастная девочка станет одной из тех, кто поклоняется себе, ползает перед своею тенью, пока не останется на четвереньках, а лицо не вытянется в звериную морду. В самом лучшем случае они превращаются в противных ящериц, которые считают себя самыми лучшими, самыми умными, самыми красивыми, словом — сердцем мирозданья, и тщетно ищут свою тень, невыносимо страдая, — ведь тени у них нет, они слишком близко к земле. Что с ними становится, никто не знает.

И вот Мудрая Женщина переоделась в рубище, подошла к пастушьей хижине и попросила воды. Жене пастуха она понравилась, и та вынесла ей молока, а женщина его приняла, потому что принимала всякое доброе даяние.

Агнес не была жадной, но самодовольство порождает любые пороки. Утром мать дала ей чуть меньше молока, чтобы оставить на обед, для каши. Она не обиделась, но теперь, увидев, что его отдали попрошайке, злобно нахмурилась (хотя можно попросить воды и не будучи попрошайкой!). Мудрая Женщина это заметила — она зорко следила за девочкой — и понесла молоко ей в уголок. Агнес взглянула на него, чуть не отказалась, но решила показать своё право и приняла чашку.

Мудрая Женщина подождала, пока она всё выпьет, и сказала:

— Могла бы дать мне, тебе ведь не хочется!

Агнес отвернулась и промолчала — скорее от злости, чем от стыда.

— А вы б ей не давали, если не хотели, чтоб она пила, — сказала мать, объединяясь с бесом против гостьи, да и против дочери. Глупые люди не всегда знают, на чьей они стороне.

Мудрая Женщина не ответила, но пристально посмотрела на неё, и мать заплакала, уткнувшись в фартук. Тогда гостья повернулась к дочери (которая так и сидела спиной к обеим женщинам) и внезапно накрыла её полой своего плаща. Когда мать подняла глаза, гостьи уже не было.

Конечно, ей в голову не пришло, что та унесла её дочку, ей просто стало стыдно за свои слова, и, подойдя к дверям, она окликнула гостью; но та не обернулась.

Когда Мудрая Женщина проходила мимо овечьего стада, пастух подумал, куда же это она идёт. Да и вообще в ней было что-то странное, так что он долго глядел ей вслед, пока она шла вверх, в гору.

Солнце уже садилось, и последние лучи обратили в розы и золото серую тучу на вершине. Пастух с удивлением увидел, что женщина вошла в эту тучу и в ней исчезла. Он и подумать не мог, что под её плащом — его дочь.

Вечером он вернулся домой, а вот Агнес не вернулась. Сперва родители не испугались, так бывало, и нередко; но когда совсем стемнело, они пошли её искать, отец с собаками — в одну сторону, мать — в другую. Настало утро, девочки не было. Днем её искала вся округа. Проходили сутки за сутками, найти её не могли и наконец оставили поиски, только мать не оставила, уже догадываясь, что дочку унесла та нищенка.

Однажды несчастная женщина зашла довольно далеко, думая найти хоть останки в каком-нибудь ущелье, но нашла живое и жалкое созданье, сидевшее на камне у ручья, — растрёпанное, оборванное, исцарапанное. Щёки у девочки ввалились от голода, ввалились и глаза, жалобно и дико глядевшие из тёмных глазниц. Увидев жену пастуха, она вскочила и бросилась бежать — но упала без чувств.

Сперва мать приняла её за свою дочку, но потом разглядела, и, хотя ей было больно от разочарования, с жалостью подумала: «Что ж, она нуждается в помощи, как моя Агнес! Не могу помочь своей — помогу хоть чужой. Конечно, она не заменит Агнес, это и помыслить стыдно, но всё же будет полегче, если я сумею спасти это дитя от смерти, которая унесла мою дочь».

Наверное, слова были не точно такие, но мысли — именно эти. Жена пастуха взяла принцессу на руки и отнесла к себе домой. Так Розамунда заняла место девочки, которой она позавидовала, увидев её на картинке.

Глава восьмая. АГНЕС В ПОЛОМ ШАРЕ

Несмотря на все различия, да такие, что многим вообще показалось бы, что сходства быть не может, принцессу и пастушку объединяло одно: обе считали, что их капризы и прихоти — важнее всего на свете.

Но сейчас я хочу сказать вам об отличии: у принцессы вечно менялись настроения, и она их мгновенно забывала, даже если только что от злости готова была сунуть руку в огонь. Попросту говоря, настроения играли ею, как хотели. Мало того — умная нянька могла прогонять их и вызывать, словно кукольник, дёргающий за ниточки.

А вот пастушка так и пребывала в спокойном, уверенном самодовольстве. Ни мать, ни отец не помогли ей мудрым наказанием победить себя и сделать то, чего делать не хочется. Они глупо спорили с ней, хотя она доводов не слушала, и только укрепляли её уверенность в себе — сидит, бывало, кивает и радуется, что её-то не убедишь. И теперь, на руках у женщины, она совсем не испугалась. «Ничего, скоро отпустит», — подумала она, не допуская в своём самомнении, что кто-то посмеет её обидеть.

Хорошо или плохо не пугаться, зависит от того, чем вызвано твое бесстрашие. Одни не боятся, потому что не видят опасности, и здесь ничего особенно хорошего нет. Другие не боятся по глупости, и здесь тоже нет заслуги. Такие смельчаки убегут, как только испугаются, смелость их не больше их страха. Поистине храбр лишь тот, кто делает своё дело, как бы ему страшно ни было.

Агнес не боялась по неведению; она не знала бед и обид, не читала про людоедов, или ведьм, или волков. Если бы Мудрая Женщина причинила ей малейшую боль, она бы задрожала от страха как самый жалкий трусишка и не успокоилась бы до конца пути.

Однако Мудрая Женщина лечила её иначе. Не говоря ни слова, она несла её и несла, прекрасно зная, что Агнес не побежит за ней, как принцесса, пока не столкнётся с какой-нибудь бедой. Вот она и шла, не останавливаясь и не давая девочке выглянуть из плаща. Шла она быстро и дошла до дома, когда принцесса только-только убежала.

Ни в комнате, ни в зале она не отпустила Агнес. У неё в доме были и другие места, и для бедной пастушки она выбрала очень странное — такое, какого больше нигде и нет.

То был огромный полый шар из чего-то вроде того зеркала, которое разбила принцесса. Стекло это (или что иное) никто не смог бы увидеть, а шар был совершенно целый, без единой щёлки.

Мудрая Женщина отнесла Агнес в тёмную комнату, раздела и посадила в этот шар. Агнес не поняла, где она, и ничего не увидела, кроме слабого, холодного, голубоватого света. Никто её не держал, но она не падала. Всё так же спокойно она постояла, потом села. Ничего не случилось — ещё бы, это с ней-то! Ей был не нужен никто, кроме неё самой; и вот, пожалуйста, никого другого нет! Собственный выбор завел её дальше, чем она зашла бы по своей воле.

Посидев немного, она заскучала, но делать здесь было нечего. Попозже ей стало совсем тоскливо, и она решила проверить, нельзя ли выбраться из странной светящейся мглы.

Передвигаться она могла, выйти — не могла. Она шла вперёд по прямой, уставала, отдыхала, но была всё там же, в неволе. Собственно говоря, она ничуть не продвинулась — куда бы она ни пошла, шар вращался вместе с ней. Словно белка в колесе, она попадала на другую точку, хитроумно ей подставленную.

Наконец она закричала, и никто не ответил. Становилось всё хуже — ей, конечно, — а вокруг ничего не менялось. Сверху, снизу, со всех сторон блекло мерцал голубоватый свет. Она заплакала, потом рассердилась, потом погрузилась в уныние; но никому не было дела до её настроений. Холодный недвижный полумрак вообще её не замечал. Тянулись (а может быть, стояли?) тоскливые часы, пока Агнес не ощутила, что никому не нужна. Тогда, как ни странно, ей стало спокойнее, и она заснула.

Тут вышла Мудрая Женщина, вынула её из шара, прижала к себе — и баюкала всю долгую ночь. Она поила девочку каким-то дивным молоком, а под утро снова положила в голубоватый шар.

Проснувшись, Агнес подумала, что давешние ужасы ей приснились, но вскоре поняла, что это — явь. Вокруг ничего не было, кроме холодного свеченья, и оставалось одно — на него глядеть. Часы ползли всё медленней; она потеряла им всякий счёт. Если бы ей сказали, что она просидела здесь двадцать лет или двадцать минут, она бы поверила в то и в другое, да и не всё ли равно? Она очень устала и не ощущала времени.

Пришла ещё одна ночь, и ещё одна, и каждый раз Мудрая Женщина баюкала её и кормила. Агнес ничего не знала об этом, а день был всё тот же, невыразимо унылый.

Внезапно на третье утро она увидела голую девочку, и такую противную, что её пробрал озноб. Девочка смотрела не на неё, а на свои ножки. Кожа у неё была того же цвета, что блеклая глина, нос — курносый, вместо рта — какая-то щель.

«Ну и уродина! — подумала Агнес. — Что ей туг надо?»

Но было так скучно, что она стала бы играть и со змеёй, а потому протянула руку, чтобы коснуться девочки; и коснулась пустоты. Девочка тоже протянула руку, но в другую сторону, не к ней, и хорошо сделала — Агнес умерла бы от её прикосновения. Тогда Агнес спросила: «Кто ты?», и девочка спросила: «Кто ты?» — «Я Агнес», — ответила Агнес, и девочка так ответила. Агнес решила, что она дразнится, и сказала: «Ты уродина», а девочка повторила точно те же слова.

Туг Агнес потеряла терпение и хотела её схватить, но девочка исчезла, а она сама вцепилась себе же в волосы. Она отпустила их — девочка возникла снова. Агнес совсем рассвирепела и кинулась на неё, оскалив зубы, — но укусила собственную руку, а девочка опять исчезла — и появилась снова. Всякий раз она была намного противней прежнего. Агнес её ненавидела всей душой.

Ненависть впилась в её душу, и она внезапно поняла, что перед ней она сама, Не-Кто-Нибудь. В этом обществе ей придётся быть всегда. Она, она сама никогда себя не оставит! От горя Агнес заснула.

Когда она проснулась, мерзкая девочка, не обращая на неё внимания, смотрела себе на ноги. Вдруг она улыбнулась, но такой противной, самодовольной улыбкой, что Агнес стало стыдно за неё. Уродина гладила себя по лицу, гладила и по телу, любовалась кончиками пальцев, удовлетворённо кивала. Агнес же чувствовала, что другой такой обезьяны нет на свете, прекрасно зная, что ровно то же самое делала и она, только невидимо, в душе.

Она стала себе так противна, что жить не хотелось, но отвратительное созданье оставалось с нею три дня. На третий день Агнес не только страдала, но и стыдилась, всё больше удивляясь, что не замечала всего этого раньше.

Прошла ещё одна ночь, а утром она проснулась на руках у Мудрой Женщины. Страшилище исчезло; на неё смотрели небесно-голубые глаза. Она заплакала и прижалась к тёплой груди. Чем больше она прижималась, тем нежней обнимали её сильные руки.

Через какое-то время Мудрая Женщина отнесла её в домик, помыла в источнике, одела во всё чистое, напоила и накормила. Потом подозвала к себе и торжественно промолвила:

— Агнес, не думай, что ты уже здорова. Да, ты себя стыдишься, но причина для стыда ещё есть. Когда ты тут поживёшь и будешь хорошо вести себя, ты можешь снова возгордиться. Следи за собой. Я ухожу, а дом оставляю на тебя. Пока меня нет, делай всё, как я сказала.

Сказала она Агнес всё то, что говорила Розамунде, с одной лишь разницей — ей она позволила ходить в зал с картинами и показала вход, уже не скрытый часами. Потом она ушла, заперев за собой дверь.

Глава девятая. АГНЕС В ПОИСКАХ ДВОРЦА

Оставшись в одиночестве, Агнес принялась за уборку. Она растопила очаг, сбрызнула водой постель, протёрла окна изнутри (снаружи они всегда были чистые), а когда со всем этим управилась, нашла обед, такой же, как дома, но получше. Наевшись, она пошла посмотреть на картины.

К этому часу зашевелились прежние её чувства. Она хорошо поработала и снова о себе возомнила. Как ни странно, люди гордятся, если хоть один раз выполнили свой долг. Те, кто всегда его выполняет, видят в том не больше заслуги, чем в ежедневном обеде. Если ты собой гордишься, это значит, что ты очень мало делаешь и совсем не видишь, как это плохо.

Словом, Агнес стала охорашиваться, забыв о самодовольном страшилище и не думая о том, что ведёт себя точно так же. Вот в каком расположении духа вошла она в зал.

На первой картине она увидела площадь, а в глубине её — мраморный дворец с великолепной лестницей. Между дворцом и площадью был двор, мощённый мраморными плитами; в него вели бронзовые ворота, у которых стояли стражи в пышных одеждах, а на воротах висел большой лист, испещрённый золотыми буквами, такими большими, что Агнес смогла их разобрать. Вот что она прочла:

«Мы, король такой-то, повелеваем с этого дня и до дальнейших распоряжений немедленно отводить во дворец любого беспризорного ребенка. Тот, кто ослушается повеления, будет обезглавлен».

Сердце у Агнес громко забилось, щёки вспыхнули.

«Неужели есть такой город? — подумала она. — Я бы немедленно туда побежала. Вот где нашлось бы место для моего ума!»

Потом она увидела картину, которой пленилась Розамунда, — то самое место, где отец пас своё стадо. Прямо за этой горой — их домик, там она родилась, оттуда её унесли.

«Да, меня плохо знали, — подумала она, — никто не догадывался, какой я могла бы стать. Вот попади я во дворец к этому мудрому королю, я бы им показала! Была бы знатной-раззнатной дамой… Тогда бы они поняли, какая я хорошая. Уж я бы не забыла своих бедных родителей, не то что некоторые! Уж я-то была бы щедрой и доброй, не то что эти капризные гордячки, про которых пишут в книжках!»

Подумав так, она презрительно отвернулась от своих родных мест, встала перед дворцом и уставилась на него, раздуваясь от самодовольства. Теперь она была гораздо хуже принцессы. Мудрая Женщина дала ей жестокий урок, которого та бы не вынесла, и она его поняла, но снова стала хуже прежнего. Да, страшилище исчезло с глаз и из ума, но затаилось в сердце, где его и не заметишь, хотя именно там оно ближе всего. Мудрая Женщина его выманила, чтобы Агнес увидела себя; но оно снова притаилось внутри.

Налюбовавшись вдоволь и совсем уж загордившись, Агнес удостоила взглядом и родные места. «Какое убожество! — сказала она самой себе. — То ли дело этот дворец!»

Тут она заметила на картине то, чего не видела прежде, и вгляделась в неё. Девочка выкладывала через ручей мостик из камешков.

«Да это же я! — подумала Агнес. — Именно это я всегда и делала. Нет, не я! Она курносая! Просто платье моё. А места — те самые. Честное слово, я вижу дым из нашей трубы! Как там, однако, скучно, грязно, безобразно. Не жизнь, а тоска».

Она снова повернулась к дворцу, и тут случилось что-то странное: вторая картинка отступала, эта — приближалась и обретала объём. Через несколько минут Агнес радостно вскрикнула и сказала вслух:

— Так я и знала, всё настоящее! Эта ведьма просто приделала раму, чтобы я туда не пошла и не стала какой-нибудь графиней. Ну, я ей покажу! Король велит её казнить — он ведь очень любит бедных, беспризорных деток. То-то полюбуюсь на её уродливую голову. Она же меня обидела! Уйду и не спрошусь!

Но именно в эту минуту она услышала: «Агнес!» — и, стараясь выглядеть попримерней, пошла обратно, в комнату. Мудрая Женщина оглядывала дом, проверяла её работу, а теперь взглянула на неё, да так, что Агнес потупилась, чувствуя, что та читает её мысли. Женщина тем временем ни о чём не спросила, но заговорила о её работе, что-то похвалив (Агнес раздулась от гордости), а в чём-то поправив (Агнес обиделась). Преподавая свой урок, она словно и не замечала, что чувствует ученица.

Когда она его закончила, можно было и не читать мыслей, всё вышло на поверхность, отразилось у Агнес на лице, ведь лицо — поверхность души. Пока это не исчезло, женщина схватила зеркальце, и несчастная девочка увидела себя — истинный образ жалкой кичливости и глупой злобы. От ужаса она закричала, да так, что женщина пожалела её, посадила себе на колени и серьезно, нежно заговорила с ней о том, как важно сокрушать всё то уродство, которое исходит из сердца, обезображивая лицо.

А что же делала Агнес? Никогда не поверите. Чем думать об уродстве сердца, она прикидывала, как бы получше следить за лицом, другими словами — научиться загонять всё дурное обратно. Да, она собиралась быть не только гордячкой, но и лицемеркой.

Мудрая Женщина осторожно опустила её на вересковую постель, и она уснула, а приснился ей страшный сон про Собственную Персону.

Утром она не встала, не начала уборку, но лежала и думала. Сон свой она не поняла и, вспоминая слова Мудрой Женщины, рассуждала так: «Если я здесь ещё побуду, мне будет плохо. Я просто в рабстве. Ведьма показывает днём всякие ужасы, чтобы они мне ночью снились. Если я не убегу, эта голубая тюрьма и мерзкая девочка вернутся, а я рехнусь. Как бы я хотела найти дорогу в королевский дворец! Пойду-ка посмотрю на картину, только оденусь. Может, это — и не картина… А работа подождёт. Пусть ведьма сама убирает, я не обязана».

Агнес вскочила, побыстрей оделась и побежала в зал. Женщины нигде не было, а картина была на месте, с мраморным дворцом и золотыми буквами на медных воротах. Агнес стояла, смотрела, и ей всё больше казалось, что сквозь дыру в стене виден настоящий город, настоящая площадь, настоящий дворец. Она переступила раму; ветер коснулся её щеки, сзади захлопнулась дверь. Вот и свобода! Ах, какая там свобода, если внутри — уродливое созданье…

Внезапно разразилась гроза, загромыхало, засверкало, хлынул ливень, Агнес бросилась ничком на землю, закрыла лицо руками и лежала, пока гроза не утихла. Когда её пригрели первые лучи, она встала. Далеко на горизонте мерцал город.

Не обернувшись, она кинулась к нему со всех ног, падая, поднимаясь, спеша.

Глава десятая. РОЗАМУНДА И ЕЁ НАСТАВНИК

Жена пастуха отнесла Розамунду домой, выкупала её в той лохани, в которой стирала бельё, дала ей хлеба с молоком, а потом уложила в кроватку Агнес, где принцесса и проспала остаток дня и всю ночь.

Открыв глаза, она увидела совсем уж бедный домик, пустой и неприютный. Но она так намучилась, намёрзлась, наголодалась, устала, что ей было не до обычных капризов, и она просто радовалась, что страхи, голод и холод позади. Однако она не подумала, что за всё это надо бы чем-то отблагодарить.

Спасительница её принадлежала к тем, кто гораздо умней с чужими детьми, чем со своими. Такие матери — а их очень много — охотно дадут вам прекрасный совет и зорко подметят ваши ошибки, но вся их мудрость уходит в слова, на дела не остаётся. Разумные речи не знают одной дороги — к тому, кто их ведёт.

Жена пастуха подошла к постели, посмотрела на Розамунду и увидела, что ей получше, но в ней самой не нашла ничего хорошего. На принцессу она не походила с тех самых пор, как сбежала из дому. Да, щёки у неё ввалились от голода, а вот нос остался задранным, рот — жадным и капризным. Тут Мудрая Женщина ничего сделать не смогла бы, даже если бы ей помогала сама принцесса. Словом, жена пастуха подумала, что ей попалась плохая замена её хорошенькой дочке, хотя дочка эта была ровно такой же противной, только в другом, привычном духе — себялюбивая любовь слепа, и мать не замечала ни гордо вздёрнутого носа, ни кислой, самодовольной ухмылки. Как ни печально об этом говорить, принцессе повезло; если бы она понравилась своей спасительнице, та причинила бы ей много вреда.

— Ну, душенька, — сказала ей жена пастуха, — поднимайся, надо дело делать. Мы не можем кормить праздных людей.

— Я не «люди», — сказала Розамунда. — Я принцесса.

— Как же, принцесса, с таким-то носом! Да ещё в лохмотьях! Если будешь сказки рассказывать, я покажу тебе, что к чему!

Розамунда поняла, что мало назвать себя принцессой, когда нет доказательств, и послушно встала. Ей хотелось есть, а чтобы получить еду, надо было подмести.

Когда пришло время завтракать, явился пастух и был к ней добрее, чем жена. Он взял девочку на руки и поцеловал бы, но она сочла это оскорблением, ведь от него пахло дёгтем, и стала злобно брыкаться. Бедный пастух смутился и опустил её на пол, хотя, честно говоря, это он к ней снизошёл — легко ли целовать такую замарашку! Сам он был высокий, статный, с большим лбом, ясным взором, орлиным носом и приятной улыбкой; а принцессу я уже описал.

Обидевшись опять, что её бросили, она продолжала злиться и яриться, визгливо спрашивая, по какому праву посмели коснуться принцессы; но пастух, добродушно улыбаясь, смотрел на неё с высоты своего роста. Он думал, что капризную обезьянку называла принцессой неразумная мать.

— Да прогони ты её! — крикнула жена. — Кормишь её, поишь, уродину, и никакой благодарности! Поделом мне, не надо было брать такую невоспитанную тварь. Ах, то ли дело моя Агнес! Вот уж ангелочек! А эта — жаба жабой…

Услышав такие слова, принцесса совсем разъярилась — те, кто легко оскорбляет других, не выносят оскорблений. Оскалив зубы, сжав кулаки, она кинулась было на хозяйку и получила бы сдачи (та уже занесла руку), но тут, откуда ни возьмись, появился мститель получше, пёс по кличке Принц — нет, по имени, ведь он отличался редким умом даже для овчарки, которая умнее всех собак.

Принц кинулся к принцессе, свалил её на пол и стал трясти, да так рьяно, словно хотел разорвать в клочья. Вообще-то он вреда бы не причинил — пастушьи собаки осторожны, они носят в зубах новорождённых ягнят, — но для её же блага легко куснул раза два. Зная, что опасности нет, хозяин на него не прикрикнул, и умный пёс оставил её очень скоро. Укоризненно и гневно взглянув на Розамунду, он медленно пошёл к очагу, где и лёг, повернувшись к ней хвостом. Она поднялась, дрожа от страха, и юркнула бы в постель, но хозяйка закричала:

— Эй ты, принцесса! Днём у меня не валяются! Иди-ка почисти хозяину башмаки.

— Не буду! — взвизгнула принцесса, прыгая через порог.

— Принц! — позвала хозяйка, и пёс кинулся к ней, махая пушистым хвостом. — Верни-ка её!

Принц в два-три скачка настиг принцессу, снова повалил, уже на землю, и, взяв зубами за платье, принёс к ногам хозяйки, словно кучу тряпья.

— Вставай! — сказала хозяйка.

Розамунда, бледная как смерть, послушно встала.

— Чисти сапоги.

— Я не умею.

— Ты чисти, а там научишься. Вон — щётки, вон — вакса.

Тут жене пастуха пришло в голову, что хорошо бы сделать из жалкого создания примерную, воспитанную девочку. Вообще-то воспитывать она не умела, но благая мысль — всегда в помощь, и она догадалась попросить мужа, чтобы тот уступил ей на время собаку, которая и поможет в трудном деле.

Башмаки почистили с грехом пополам, пастух ушёл, и хозяйка разрешила принцессе поиграть одной, только так, чтобы её было видно из двери. Принцесса обрадовалась и решила, что будет удаляться понемногу, а потом — побежит. Но едва она вышла за порог, хозяйка сказала Принцу: «Смотри за ней!»

Когда мнимый враг превратился в друга, Розамунда пересмотрела свой замысел. Она понемногу отдалялась от домика, а когда дошла до расщелины, кинулась в неё, скрывшись из виду, а там — побежала со всех ног. Не пробежала она и десяти шагов, как услышала сзади какой-то шум и мгновенно оказалась на земле. Сверкая глазами, оскалив зубы, над ней стояла собака. Розамунда обняла её; собака стала лизать ей лицо и позволила встать, но, как только она ступала хоть шаг дальше, преграждала ей путь, грозно рыча. Уразумев, что сбежать не удастся, она оставила свои попытки. Так появился у неё наставник, и самый подходящий.

Вскоре жена пастуха кликнула её из дома. Она отмахнулась бы, но Принц успешно дал ей понять, что, если она не может подчиниться себе, придётся подчиняться ему. Они вернулись в домик; хозяйка велела ей начистить к обеду картошки. Розамунда обиженно отказалась. Тут Принц ничего не мог поделать, но у хозяйки нашёлся другой союзник.

— Что ж, ваше высочество, — сказала она, — посмотрим, как вы запоёте, когда сядем за стол.

Воображения у принцессы не было, и её не тронула бы мысль о том, что когда-то она проголодается, но, к счастью, после всех этих игр она уже хотела есть и угрозы испугалась. Словом, нож она взяла и картошку почистила.

Так мало-помалу Розамунда становилась лучше. Несколько раз сорвавшись и претерпев нападения Принца, она научилась хоть как-то обуздывать гнев, а два-три вечера без еды показали ей, что поесть можно только поработав. Первым её наставником был пёс, вторым — голод.

А главное, пса она полюбила. Заслуги у него было три — он был ниже её, он был животным, она его боялась. Понимаете, она была так испорчена, что ей было легче любить тех, кто ниже, а не тех, кто выше; легче любить зверей, чем людей; и наконец, легче любить того, кого боишься, а уж его клыков и огненных глаз она боялась больше всего на свете (волка она забыла). Кроме того, он был хорошим товарищем — пока она не сердилась и не нарушала повелений, он разрешал ей едва ли не всё что угодно. В сущности, он взял над ней такую власть, что она, непослушная дочь, смеявшаяся над самой мудрой в мире женщиной, стала в конце концов смотреть на собаку снизу вверх; и слава Богу.

Глава одиннадцатая. РОЗАМУНДА СТАНОВИТСЯ ЛУЧШЕ

Через месяц стало ясно, что Розамунда исправляется. Она не закатывала истерик и даже испытывала какой-то интерес к домашней работе. Однако перемены были только внешними. Она не притворялась, да и прежде не лицемерила, но изменилась не она, а её настроения. Попади она в другие обстоятельства, переменилось бы что-то ещё; а так — она была, насколько можно, такой же, как всегда. И всё-таки без её помощи кое-что стало в ней лучше: она чуть-чуть присмирела, мысли стали аккуратней, а значит — ей стало легче увидеть себя во всем убожестве и приложить все силы к тому, чтобы исправиться.

Мудрая Женщина незаметно следила за ней, подмечая все изменения. Она смотрела на неё из глаз одной овечки, удивлявшей хозяина тем, что он видел её несколько раз в день, но никогда не находил, пересчитывая стадо на ночь. Он знал, что она пришлая, и гадал, откуда она является, куда исчезает? На много миль в округе овечьих стад не было, а подойти поближе и посмотреть, есть ли на ней клеймо, ему не удавалось. Сколько он ни просил собаку пригнать её, та, подойдя к овечке, неуклонно ложилась у её ног.

Наконец, Мудрая Женщина сделала свои выводы, и странная овечка перестала беспокоить пастуха.

Жена его становилась всё добрее к Розамунде. Она отдала ей дочкины платья, да и обращалась с ней, как с дочкой. Закончив работу, принцесса могла делать, что хочет, и часами ходила с пастухом, глядя на овец. Она смотрела, как Принц и другие собаки делают своё дело, как деликатны они с послушными овцами, как гоняют непослушных, громко лая, едва не задыхаясь от клочьев овечьей шерсти, попавшей им в горло.

Играла она и с друзьями, училась их песням, строила мостики. Иногда её охватывала такая радость, что она протягивала руки навстречу ветру и взбегала по склону, сколько хватит дыхания, а там — падала лицом в цветущий вереск и лежала, пока не отдышится.

Изменилась она и с виду. Бесформенный рот стал чуточку чётче, щёки не округлились, хотя и порозовели, и глаза казались больше, чем прежде. Нос стал крупнее и ровнее, утратив наглость, унаследованную от какой-то пра-пра-пра-бабушки, не передавшей ей ничего хорошего. Раньше задранный кверху нос подходил ей, теперь — не очень, и пра-пра-пра его бы не узнала. Он всё больше становился таким, как у Принца, а уж у него нос был длинный, чуткий, с безошибочным нюхом.

Однажды, примерно в полдень, когда овцы отдыхали, да и пастух, оставив их на собак, прилёг под утёсом, а принцесса что-то вязала, сидя рядом с собакой, которая приноровилась поймать муху, — и у неё были свои прихоти, — так вот, однажды на склоне появилась Мудрая Женщина, но никто не взглянул на неё, пока, отойдя на несколько ярдов, она не кликнула Принца.

Он тут же вскочил и пошёл за ней, опустив голову, махая хвостом. Сперва принцесса подумала, что он хочет унюхать, приличная ли это женщина, но вскоре поняла, что он покорно следует за ней. Тогда она закричала: «Принц! Принц!», но пёс только обернулся и посмотрел на неё так, словно хотел улыбнуться, да не мог. Принцесса рассердилась и побежала за ним, крича: «Иди сюда немедленно!», но он снова обернулся, оскалил зубы и зарычал.

Принцессу охватила забытая было ярость, и, схватив камень, она швырнула его в женщину. Принц обернулся и кинулся на неё, так скалясь, так сверкая глазами, что она в ужасе бросилась бежать, но он повалил её на землю.

Когда она очнулась, уже темнело и холодный ветер дул на неё издалека, словно бы со звёзд. Рядом не было ни женщины, ни собаки, ни овец, ни пастуха, все куда-то делись, оставив её одну на склоне.

Ей было плохо, грустно и, должно быть, впервые — стыдно. Она живо помнила, как швырнула камень; и ярость отделяла спокойствие утра от нынешней тишины, представая в этом мирном обрамлении особенно уродливой и постыдной. Было больно вспомнить, что она — она — вела себя так некрасиво.

Мало того, ушёл Принц! Жуткая женщина увела его! Ярость поднималась снова; но тут Розамунда представила себе, как бросился бы он на неё, если бы она при нём рассердилась. Мысль эта её успокоила, она поднялась и пошла домой, надеясь найти там Принца, который не так глуп, чтобы уйти с незнакомой женщиной.

Дойдя до дому, она открыла дверь, увидела спящих собак, но Принца среди них не было. Тогда она легла и плакала, пока не уснула.

Поутру пастух с женой радовались, что она дома; они было подумали, что и её нет.

— Где Принц? — крикнула она, проснувшись.

— Ушёл с хозяйкой, — ответил пастух.

— Это его хозяйка?

— Да, наверное. Он пошел за ней так, словно всегда её знал. Мне очень жаль его потерять.

Пастух припомнил, что женщина с собакой прошли мимо скалы, под которой он отдыхал. Когда они приближались, он думал о странной овечке — она совсем недавно щипала там травку. «Откуда она?» — гадал он; но позже, когда Принц ушёл, даже не обернувшись, вспомнил, как этот пёс появился у него. Однажды зимним утром, ещё в постели, он услышал сквозь метель женский голос; «Пастух, я привела тебе пса. Не обижай его. Я за ним приду». Одевшись побыстрее, он подбежал к дверям и за порогом, на снежной горке, увидел Принца. А теперь тот ушёл так же таинственно, как появился.

Пастух скучал по нему, скучала и Розамунда. Видя, как горюют хозяин с хозяйкой, принцесса их понимала и какое-то время пыталась вести себя получше. Словом, уход Принца немного сблизил их.

Глава двенадцатая. АГНЕС НА КОРОЛЕВСКОЙ КУХНЕ

После грозы всё пошло на удивление гладко. Люди обращались с Агнес очень вежливо, удовлетворяли любую просьбу, отвечали на любой вопрос и сами ни о чём не спрашивали. Правда, могло показаться, что они спешат от неё отделаться; и впрямь, они боялись, что такая замарашка окажется беспризорной и придётся под страхом смерти отвести её во дворец.

Однако, войдя в город, она сразу поняла, что беспризорность ещё надо доказать, хотя уж к ней-то, сбежавшей от Мудрой Женщины, это слово подходило, и принялась бродить по улицам. Шум и суета ошеломили её, а главное — чем больше она слабела, тем больше её толкали. Ведь она привыкла к простору, не умела ходить в толпе, а уж от лошадей, поистине бешеных, просто шарахалась. Тщетно заговаривала она с людьми и, вконец измотавшись, горько заплакала. Какой-то солдат, увидев это, осведомился, в чём дело.

— Мне идти некуда! — прорыдала Агнес.

— А где твоя мама? — спросил солдат.

— Не знаю, — ответила она. — Меня унесла какая-то старуха, а потом бросила.

— Пошли, — сказал солдат, — это дело для его величества.

Он взял её за руку, отвёл во дворец и попросил аудиенции. Привратник взглянул на Агнес и немедленно повёл их в большой роскошный зал, где король с королевой день за днём смотрели беспризорных детей, надеясь найти Розамунду. К этому времени они устали, и, только завидев Агнес, королева воздела руки и воскликнула:

— Что за жалкая, наглая, чахлая обезьяна!

А король, забыв про свой указ, заорал на солдата:

— Как ты смеешь таскать во дворец всякую шваль? Самый последний дурак догадается, что это не наш ангел!

— Смиренно прошу прощения, ваше величество, — сказал солдат, — но что мне было делать? На бронзовых воротах золотыми буквами написано…

— Надо снять указ, — сказал король. — Уберите эту козявку!

— Куда, ваше величество?

— Да хоть к себе домой.

— У меня своих шестеро, ваше величество.

— Тогда туда, где подобрал.

— Её опять приведут к вам, ваше величество.

— Нет уж, — сказал король, — видеть её не могу!

— Она уродлива, — сказала королева, — но беспризорна, как Розамунда.

— Может, притворяется, — сказал король, — чтобы попасть во дворец.

— Отведи её на кухню, солдат, — сказала королева, — к главной служанке. Если та узнает, что она притворилась, пусть доложит мне.

Солдату так хотелось избавиться от Агнес, что он схватил её на руки и понёс на кухню, где и вручил главной служанке вместе с королевским повелением.

Легко догадавшись, что королева не слишком благосклонна к бедной девочке, слуги стали её обижать, порой очень жестоко. Не понравилась она никому, и неудивительно: чем дальше уходила она от Мудрой Женщины, тем больше важничала, а значит — становилась противней. Когда с ней были вежливы, она считала, что это — дань её заслугам; малейшую доброту она принимала не за жалость к одинокому ребёнку, а за резонное восхищение её внешностью и речью. Словом, она стала вдвойне отвратительнее прежнего; ведь если суровое обращение не идёт на пользу, оно делает нас намного хуже. Слуги шпыняли её, бранили, обзывали, смеялись над её нерасторопностью и довели до того, что она хотела бы забыть всё, чему научилась, и знать только одно — как чистить котелки и кастрюли.

Надо сказать, с ней обращались бы лучше, если бы она не так раздражала. Делать она всё делала, но слушалась поджав губы, а то и презрительно ухмыляясь. Занимало её одно — как выбраться из такого постыдного положения. Вообще-то, из любого положения выход один: работать так хорошо, чтобы нам доверили ещё лучшее дело. Стоит ли говорить, что Агнес этого не понимала?

Из разговоров она узнала об указе, который привёл её во дворец, и спросила однажды самую молоденькую из служанок:

— А эта принцесса очень красивая?

— Красивая? — взвизгнула служанка. — Ну, знаешь!

— Какая она, опиши!

— Ростом с тебя и такая же уродина, но на другой манер. Щёки красные, нос пуговкой, а уж рот — жаба жабой.

Агнес подумала и спросила:

— Тут во дворце есть её портрет?

— Откуда мне знать? Спроси горничных.

Вскоре оказалось, что портрет есть, и Агнес удалось его увидеть. Взглянув на него, она убедилась в том, что и подозревала, — эту самую девочку она видела на картине. Вероятно, та жила у её родителей, поскольку на ней было её платье.

Тут Агнес пошла к главной служанке и смиренно, а на самом деле — раздувшись от гордости, попросила о встрече с королевой.

— Ещё чего! — сказала служанка, давая ей пощёчину.

Агнес направилась к главному повару, но опять ничего не вышло. Тогда она стала намекать, что знает что-то о принцессе, и слухи об этом дошли наконец до королевы.

Думая только о себе, Агнес не понимала, что ставит под удар своих родителей. Королеве она сказала, что в странствиях видела именно такое прелестное созданье, но в крестьянском платье. Если король позволит ей поискать принцессу, она приведет её домой через неделю-другую.

Говорила она правду, но с таким хитрым видом, что королева заподозрила обман. Однако на всякий случай решила сперва посоветоваться с королём.

Агнес отвели к лорду-канцлеру, и тот, расспросив её, решил, что если она не врёт, то описывает знакомые ему места. Её отослали обратно на кухню, а в эти места направили солдат, приказав им прочесать округу и не возвращаться, пока не найдут и не свяжут пастуха и его жену, которых подробно описала эта замарашка.

Теперь Агнес стало ещё хуже. Ко всем её страхам прибавился страх перед тем, что будет, когда окажется, что пастух с женой — её родители. Что их разыщут, она не сомневалась.

Королю с королевой вконец надоело рассматривать беспризорных детей — они уже не надеялись, что кто-то окажется Розамундой. С новой надеждой они велели снять указ и приказали стражам не принимать ни единого ребенка ни под каким предлогом.

— Видеть их больше не могу! — сказал секретарю король, продиктовав новый указ.

Глава тринадцатая. РОЗАМУНДА И МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Когда Принц ушёл, Розамунда принялась за прежнее — ведь она не стала лучше, а только удерживалась при собаке. Нет, всё себялюбие не вернулось, но злости она волю дала и так измучила хозяйку, что та не могла больше выдержать.

— Тебе хорошо говорить, — сказала она мужу. — Ты её целый день не видишь, а вечером она получше. Посмотрел бы ты на неё, когда она должна работать! Дело не только в этих припадках. Надуется и ничего не делает, упрямая как… как…

Она чуть не сказала «Агнес», но материнские чувства взяли верх.

— Словом, — закончила она, — худо мне с ней.

Пастух почувствовал, что не вправе советовать «а ты потерпи», и вмешиваться не стал, хотя привязался к Розамунде. И жена его сказала ей, чтобы она искала себе другое место.

Принцесса всё-таки во многом исправилась и приступов своих стыдилась, когда они проходили, но с тех пор, как ушла собака, предотвратить их ни разу не смогла. Когда она не злилась, она ненавидела злобу, а это уже кое-что; а вот когда злилась, не знала удержу — её несло туда, куда велел дух злобы поднебесный. Мало того: зная, что потом устыдится, она находила десятки оправданий, хотя позже, если бы она их вспомнила, они бы ей самой не понравились.

Уйти от пастуха с женой ей было не жалко — она думала, что скоро найдёт дорогу к родителям. Она бы и раньше ушла, если бы совсем зажила нога, — с тех пор как Принц оставил ей такой подарок, она не могла далеко ходить и считала, что это оправдывает её злобу. Но если мы добры, когда всё в порядке, много ли здесь заслуги? Вообще же нога почти совсем зажила, и, как только её выгнали, Розамунда решила идти домой, по дороге зарабатывая на жизнь каким-нибудь делом или нищенством. Она не думала о том, что обязана добрым людям, и не могла этого понять. Словом, сухо с ними попрощавшись, она, слегка ковыляя, спустилась по склону. Жена пастуха горько плакала, пастух глядел задумчиво и серьёзно.

Достигнув долины, она пошла вдоль ручья, зная только, что он выведет с овечьих пастбищ в те лучшие земли, где живут фермеры и коровы. Огибая подножье горы, она увидела, что по дороге бредёт бедная женщина с вязанкой вереска за спиной, и миновала её, но почти сразу услышала добрый старческий голос:

— Дитя моё, у тебя развязался башмак!

От усталости и от боли в ноге Розамунда ответила грубостью, то есть просто не ответила, даже не обернулась. Когда мы грубы, все наши недостатки приходят в движение, высовывают свои мерзкие головы, словно головастики; а потому склонность делать наперекор набрала у принцессы полную силу.

— Дитя моё, — снова сказала женщина, — если ты не завяжешь шнурок, ты упадёшь.

— Не твоё дело! — ответила Розамунда, опять не обернувшись; но не прошла и трёх шагов, как упала ничком на землю. Попытавшись встать, она вскрикнула, поскольку вывихнула и без того больную ногу.

Старая женщина мигом подбежала к ней, сбросила вязанку и опустилась на колени.

— Что ты поранила, дитя? — спросила она, но Розамунда взвизгнула:

— Поди прочь! Я из-за тебя упала, гадкая ты старуха!

Женщина, не отвечая, стала ловко ощупывать ногу и быстро нашла вывих. Розамунда кричала, брыкалась — но та гладила больное место, осторожно месила пальцами, ставя каждую частичку мышцы на её место. Вскоре принцесса затихла. Немного позже женщина выпрямилась и сказала:

— Что ж, дитя моё, можешь и встать.

— Я тебе не дитя! — оживилась Розамунда. — И встать я не могу!

Не говоря ни слова, женщина подняла вязанку и тихо удалилась.

Через некоторое время принцесса попыталась встать и встала, более того — пошла. Нога совсем не болела.

— Не так уж я и ушиблась, — подумала она и обогнала вскоре женщину, даже не кивнув ей в знак благодарности.

Под вечер она дошла до распутья и направилась по той дороге, которая ей больше понравилась. Вдруг её остановил оклик старой женщины. Она обернулась и увидела, что та, против ожидания, не отстала, а бредёт совсем близко, согнувшись под своей вязанкой.

— Ты не туда свернула, дитя моё! — крикнула она.

— А ты откуда знаешь? — ответила Розамунда. — Ты же не спросила, куда я хочу попасть!

— Эта дорога, — сказала женщина, — приведёт тебя туда, куда ты попасть не хочешь.

— Приду — увижу, — сказала Розамунда. — Справлюсь без тебя.

И побежала по одной дороге, а женщина пошла по другой и вскоре скрылась из виду.

Мало-помалу принцесса оказалась в каком-то неприютном, мрачном месте, поросшем торфяным мхом, но шла вперёд, полагая, что дорога из него выведет. Ручей исчез, и когда стемнело, она уже не знала, куда идти. И позади, и впереди дорога скрылась во мраке, но вообще-то была прямой, как стрела, и Розамунда решила, что надо идти прямо. Однако и это не удалось — почти сразу дорогу с обеих сторон сжали чёрные топи. Не видела она ничего, кроме слабых отблесков неба в болотной воде.

По колено в чёрной грязи Розамунда кое-как прошла ещё несколько шагов, но упала у самого края трясины и, больше не пытаясь выбраться из болота, горько заплакала. Теперь она поняла, что от злости стала не только грубой, но и глупой, а наказана поделом — нечего обижать старую добрую женщину. Что бы подумал Принц? — ужаснулась она и совсем поникла от голода, холода и усталости.

Вскоре ей показалось, что из болота прямо к ней лезут какие-то склизкие твари. На неё прыгнула жаба. Она закричала, вскочила и кинулась было прочь, но тут разглядела вдали слабое мерцанье. Блуждающий огонёк? Что ему надо, не её ли он ищет? Она застыла на месте, притаилась, чтобы никто её не заметил. Огонёк приближался, разгорался… Да, конечно, он ищет её, чтобы замучить… Петляя среди омутов, он подходил к ней, и она бы закричала, если бы страх не лишил её голоса.

Ближе, ближе… Наконец из мрака вынырнула не ведьма, а старая женщина с вязанкой за спиной. Розамунда вскрикнула от радости, упала перед ней, обняла её ноги. Женщина скинула вязанку, опустила фонарь и взяла принцессу на руки. Потом, укутав её полой плаща, она взяла фонарь снова и медленно, осторожно пошла по болоту, искусно обходя омут за омутом. Так шла она всю ночь; а когда на востоке появился слабый свет, устало остановилась и, раскутав принцессу, опустила её на склон горы.

— Дальше я тебя не понесу, — сказала она. — Сиди на траве, пока не рассветёт, а я постою рядом.

Розамунда, уснувшая в пути, протёрла глаза, но увидела во мгле только небо. Понемногу светлело; она различила и женщину; потом заметила в ней что-то знакомое — и наконец узнала её. От стыда несчастная девочка больше не смела на неё смотреть, а женщина заговорила тем, знакомым голосом, и каждое её слово отдавалось в сердце принцессы.

— Розамунда, — сказала она, — всё это время, с той поры, как я унесла тебя из дворца, я старалась изо всех сил сделать тебя хорошей. Спроси себя, насколько мне это удалось.

Принцесса вспомнила всё с самого начала и поняла, как с ней было трудно; но сидела тихо, смотрела в землю.

Тогда Женщина сказала:

— Там внизу — лес, в котором стоит мой домик. Я иду домой. Если пойдешь и ты, я тебе помогу стать послушной и хорошей. Ждать тебя я буду целый день, но если ты отправишься сразу, ты дойдёшь до полудня. Завтрак я тебе оставлю. Помни, звери ещё не скрылись в норах, но, обещаю, никто тебя не тронет на пути ко мне.

Она замолчала. Розамунда ждала, что она скажет дальше, не дождалась, подняла глаза — и увидела, что Женщины нет.

Опять одна! Вот так всегда, её бросают одну, потому что она не слушается. О, как безопасно было под плащом! Женщина помогла ей, а она, Розамунда, ответила, как дикий зверь… И снова всё, что случилось, перешло в её разум из сокрушённого сердца.

«Почему она не взяла меня с собой? — думала принцесса. — Я бы охотно пошла».

Она заплакала. Совесть подсказывала ей, что, стыдясь и сокрушаясь, она не отвечала Мудрой Женщине, а сидела, как пень. «Что я могла?..» — начала принцесса, но поняла сразу, что могла признать, какой была плохой, и попросить, чтобы её взяли. Теперь ничего не поделаешь…

— Да, не поделаешь! — говорила совесть. — Разве что встать и пойти сквозь лес.

— Там звери!

— Вот, вот! Ты ей ещё не доверяешь. Она же сказала, что они тебя не тронут!

— Они очень страшные!

— Конечно. Но такой ничтожной твари, как ты, лучше погибнуть от их зубов, чем жить дальше. Да никому ты не нужна, кроме самых мерзких, жалких созданий.

Так говорила с принцессой её совесть.

Глава четырнадцатая. КОМНАТА ДУРНЫХ НАСТРОЕНИЙ

Розамунда вскочила и кинулась вниз по склону. Когда она оказалась в лесу, её со всех сторон обступили дикие звуки, но она не остановилась и бежала вперёд, всё больше ободряясь. Вдруг перед ней, в самой чаще, засветились дюжины две зелёных волчьих глаз. Она отступила на шаг, но вспомнила слова Мудрой Женщины и пошла прямо на волков. Те разбежались, громко воя, словно их опалили огнём. С этих пор принцесса больше не боялась.

Солнце ещё не встало, когда она вышла из леса в луга, где не было злых зверей, и вскоре увидела знакомый домик. Она кинулась к нему, подошла, заметила, что дверь открыта, — и бросилась прямо в объятия Мудрой Женщины. Та поцеловала её, погладила, усадила к огню, дала молока и хлеба.

Когда Розамунда поела, женщина притянула её к себе и сказала:

— Дитя моё, если ты хочешь быть не потерянной, а счастливой, ты должна пройти испытание.

— Оно очень страшное? — спросила принцесса, внезапно бледнея.

— Нет, оно трудное. Те, кто через него не прошёл, не знают, как трудно с ним справиться. А вот те, кто справился, оглядываются с ужасом не на него, но на саму мысль, что они могли остаться такими, как прежде.

— Вы мне скажете, в чём там дело? — спросила принцесса.

— Кое-что скажу, чтобы тебе помочь. Вот одна опасность: ты можешь подумать раньше времени, что испытание началось, и сказать себе: «Ну и вздор! Кто-кто, а уж я-то справлюсь!» Тут оно начнётся, и ты постыдно отступишь.

— Я буду очень, очень осторожна, — обещала Розамунда. — Только сделайте, пожалуйста, так, чтобы я не пугалась.

— Ты не испугаешься, если сама не накличешь страх. Девочка ты смелая, и нет причины испытывать тебя на храбрость. Я видела, как ты шла мимо диких зверей. Они бежали от тебя, будет бежать и всякое зло, пока ты не откроешь ему двери своего сердца. Теперь я скажу ещё об одном.

Никто не может стать настоящей принцессой (сама ты была поддельной), пока не сумеет властвовать собой, другими словами — делать то, что делать не хочется. Да, пока нашими действиями правят настроения, мы — рабы, а не властители. Вот, представь: ты сердишься, ты не хочешь быть справедливой, а уж тем паче доброй, нежной, милостивой. И впрямь это очень трудно, когда сердишься, и очень легко, когда у нас хорошее настроение. Если ты себя преодолеешь, ты — принцесса, будь ты самой последней замарашкой; ты — королевская дочь, достойная всякой чести. Мало того — власть твоя столь велика, что злоба задрожит и сгинет. Ты понимаешь меня, дорогая?

Говоря всё это, Мудрая Женщина положила руку Розамунде на голову и с великой любовью смотрела ей в глаза.

— Не совсем, — смиренно призналась принцесса.

— Хорошо, скажу так: ты должна делать добро, когда тебе не хочется, и не должна делать зло, когда тебе хочется.

— Это я понимаю, — отвечала принцесса.

— Тогда я отведу тебя в комнаты дурных настроений, их у меня немало, а ты там как следует поборись.

Мудрая Женщина встала и взяла Розамунду за руку. Та вздрогнула, но и не подумала упираться.

Через зал с картинами женщина повела её в другой зал, круглый, где повсюду были двери. Открыв одну из них, она мягко втолкнула туда принцессу — и закрыла дверь.

Розамунда оказалась в своей старой комнате. Белый кролик неуклюже поскакал к ней, высоко вздымая спинку. На столе лежали любимые игрушки, но сейчас она на них и не взглянула. Няня, как обычно, сидела в качалке у огня и ничуть не удивилась, словно принцесса просто ненадолго выходила куда-то.

«А я уже совсем другая! — подумала Розамунда, переводя взгляд с игрушек на няню. — Мудрая Женщина сделала меня гораздо лучше! Пойду скорее к маме, скажу ей, как я рада вернуться домой и как жалею о прошлом».

Она направилась к дверям, но няня сказала:

— Сейчас ваша матушка не может принять вас.

— Что? — высокомерно переспросила принцесса. — Как видно, здесь распоряжаются слуги!

— Простите, ваше высочество, — вежливо сказала няня, — я обязана сообщить вам, что её величество беседует со своей ближайшей подругой, принцессой Морозного Края.

— Посмотрю сама, — отвечала Розамунда и пошла к двери, но под ногу ей попался кролик, и она упала, ударившись лбом о косяк. Тут она вскрикнула: «Это всё ты, такой-сякой!» — и швырнула несчастного зверька прямо в няню.

Няня почему-то прижала его к лицу, словно хотела успокоить, но кролик был какой-то странный, и туг Розамунда поняла, что это совсем не кролик, а носовой платок. Няня отняла его от лица и оказалась не няней, а Мудрой Женщиной, которая стояла у очага, тогда как сама она, принцесса, стояла в дверях, отделявших домик от зала.

— Первого испытания ты не выдержала, — спокойно сказала женщина.

Сгорая от стыда, Розамунда кинулась к ней, упала на колени и уткнулась ей в платье.

— Нужно мне что-нибудь сказать? — спросила Мудрая Женщина.

— Нет, нет! — вскричала принцесса. — Я очень плохая!

— Теперь ты знаешь, с чем надо встретиться. Готова ты попытаться ещё?

— А можно? — принцесса вскочила. — Да, готова! На этот раз я выдержу.

— На этот раз будет труднее.

Розамунда сжала зубы. Мудрая Женщина с жалостью посмотрела на неё, но взяла за руку и отвела через круглый зал в другую комнату.

Розамунда думала, что снова окажется в детской, но здесь, в этом доме, никто не проходил одного испытания дважды. Она увидела прекраснейший сад, цветущие деревья, лилии, розы, а среди них — озерцо и крохотную лодку. Всё это было так красиво, что принцесса забыла, почему она здесь, восхищаясь цветами, водой и деревьями. Вдруг раздался весёлый крик. Из-за тюльпанных деревьев прямо к ней, протягивая руки, выбежал маленький мальчик. Она побежала ему навстречу, подхватила, поцеловала и неохотно отпустила, а он немедленно кинулся к воде, оглядываясь и приглашая её с собой.

Она пошла. Он сел в лодку и протянул ей руку. Потом взял багор и оттолкнулся от берега, чтобы подплыть к большому белому цветку. Взглянув на этот цветок, мерцающий, словно луна, Розамунда сразу же захотела, чтобы он достался ей, но мальчик достал его первым. Стебель уходил далеко под воду, и он долго пытался сорвать его, а потом цветок уступил, и так внезапно, что мальчик упал на дно лодки. Розамунда бросилась спасать цветок, но как-то вышло, что он разлетелся, осыпая лодку серебряными лепестками.

Когда мальчик встал и увидел, что случилось, он горько заплакал и ударил принцессу стеблем по лицу. Больно ей не было, но стебель — мокрый, в тине, и она со всего маху швырнула мальчика в воду. Он ударился головой о бортик и ушёл на дно, совершенно белый.

Увидев, что она сделала, Розамунда пришла в полный ужас. Она пыталась вытащить мальчика, но озеро оказалось глубже, чем она думала. Не в силах оторвать взгляда от побелевшего лица, принцесса смотрела вниз, и мальчик смотрел на неё открытыми глазами. Крик «Алли! Алли!» пронзил её сердце. Вскочив на ноги, она увидела, что к озеру бежит молодая женщина с распущенными волосами.

— Где мой Алли? — кричала несчастная. Розамунда, не отвечая, смотрела на неё, как прежде — на её сына. Наконец, разглядев его сквозь воду, молодая женщина с большим трудом вытащила мёртвое тело и встала, держа его на руках. Голова у него запрокинулась, с одежды стекали струи.

— Смотри, что ты сделала с ним, Розамунда! — сказала она, протягивая тело. — Второго испытания ты тоже не выдержала.

Мальчик исчез, словно растворился, Мудрая Женщина стояла у очага, Розамунда — у источника, и одна рука у неё была мокрой. Плача от облегчения и боли, она упала на охапку вереска, служившую ей некогда постелью.

Мудрая Женщина вышла, оставив её одну, но Розамунда плакала и не слышала, как затворилась дверь. Подняв наконец голову, она увидела, что хозяйки нет, и опять горько зарыдала. Тянулись часы, сгустились вечерние тени, и женщина вернулась.

Глава пятнадцатая. КРЫЛАТАЯ ЛОШАДКА

Она направилась к постели, взяла Розамунду на руки и села с ней к очагу.

— Бедняжка! — сказала она. — И во второй раз не вышло… Чем дальше, тем тяжелее! Что нам делать?

— А вы мне не поможете? — жалобно спросила принцесса.

— Может, и помогу, если уж ты просишь, — отвечала Мудрая Женщина. — Когда будешь готова, посмотрим.

— Я устала от самой себя, — сказала принцесса, — но не узнаю покоя, пока опять не попробую.

— Да, только так ты избавишься от ветхого, призрачного «я» и обретёшь настоящее, — согласилась Мудрая Женщина. — Я сделаю всё, что в моих силах, ведь теперь я могу помочь тебе.

Она снова повела её через зал в какую-то комнату, и Розамунда оказалась то ли в лесу, то ли в парке. На больших деревьях сидели птицы самых ярких, сияющих цветов. Здесь, в нашем мире, у ярких птиц нет голоса, а эти дивно пели, причём каждый голос как-то соответствовал цвету. Листья у деревьев были такие большие, ветки росли так густо, что солнечные лучи едва пробивались сквозь них. Лесные твари кишели в траве, не вредя друг другу, — не было даже хорька, который ловит кроликов, или жучка, который выедает улитку из её полосатого домика. Бесчисленные бабочки пестрели и переливались, как радуга. Словом, принцесса от восторга не могла ни бегать, ни смеяться, только осторожно и важно ходила между деревьев.

— Где же туг цветы? — подумала она наконец. Их не было — ни на деревьях, ни на кустах, ни даже в траве.

— Что ж, — сказала она, — обойдёмся без них. Ведь птица или бабочка — живой цветок.

А все-таки, все-таки без цветов красота леса не совсем совершенна.

Внезапно она вышла на полянку. Там, под большим дубом, сидела прелестная девочка, держа в подоле разноцветные незнакомые цветы. Она играла ими, запускала в них руку, подбрасывала их, порой — куда-то кидала. Улыбки на её лице не было, вернее, улыбались глаза, они даже смеялись тем смехом, который неслышим в нашем мире, но наполняет взор нежным сияньем.

Розамунда подошла ближе — дивное дитя подманило бы и тигра. За несколько шагов, в траве, лежал отброшенный цветок. Она наклонилась, чтобы его подобрать, но обнаружила, что он врос корнями в землю. Другой, чуть подальше, тоже прижился в густой траве. Принцесса удивилась, попробовала дергать их и поняла в конце концов, что так случается со всеми отброшенными цветами.

Дождавшись, пока девочка бросит ещё один, она кинулась к нему, но не успела — цветок сидел в земле, лукаво на неё поглядывая. Она сердито выдернула его.

— Не надо, не надо! — крикнула девочка. — Он не сможет жить у тебя в руке!

Розамунда взглянула и увидела, что цветок увял. Она отшвырнула его. Девочка встала, с трудом придерживая цветы, подняла цветочек, погладила, поцеловала, спела ему прелестную песенку и тогда уж бросила. Он выпрямился, поднял головку и опять стал расти.

Чтобы подружиться с девочкой, Розамунда подошла поближе и спросила:

— Ты не дашь мне цветочек?

— Они все твои, — отвечала девочка, обводя вокруг себя рукой.

— Да ты же просила их не трогать!

— Конечно.

— Значит, они не мои.

— Разве, чтоб назвать своими, ты должна убить их? Мёртвые они — ничьи.

— Но ты их не убиваешь.

— Я их не рву, я их бросаю. Я дарю им жизнь.

— Почему они растут?

— Я говорю каждому сперва: «Ты мой дорогой!»

— Где ты их берёшь?

— Да тут, я же держу их.

— Разреши, я один брошу!

— А у тебя они есть?

— Нет, нету.

— Как же ты их бросишь?

— Ты что, дразнишься? — вскричала принцесса.

— Нет, — ответила девочка, серьёзно глядя на неё большими синими глазами.

«Ах, вот откуда цветы!» — подумала принцесса, не совсем себя понимая.

Девочка встала и, ничуть не сердясь, стала бросать цветок за цветком. Потом постояла немного и позвала нараспев:

— Пегги, Пегги, Пегги!

Ответил ей радостный крик, похожий на ржанье, и с той стороны полянки появилась белая лошадка с сияющими голубыми крыльями. Лёгким шагом она направилась к девочке, а Розамунда едва не задохнулась от восхищения и кинулась к лошадке, да так быстро, что та, при всей своей выучке, попятилась и чуть не встала на дыбы. Но, распознав, что перед ней — просто ребенок, она снова спокойно побежала. Принцесса в растерянности и печали смотрела на неё.

Добежав до прелестной девочки, лошадка положила ей голову на плечо. Девочка её обняла, что-то сказала, и та направилась к Розамунде.

Не помня себя от радости, бедная принцесса стала неловко гладить её, и лошадка терпела это ради своей хозяйки. Но когда Розамунда, чтобы вскочить на неё, схватила её за крыло, вырвав при этом несколько голубых перьев, лошадка хлестнула принцессу хвостом и побежала к девочке, виновато опустив голову.

Принцесса уже сердилась. Увидев эту девочку, она удивилась её красоте, но сейчас в ней закипала злоба. Что бы она сделала, точнее — попыталась бы сделать, если бы Пегги не смела её хвостом на землю, я просто не знаю.

Пока она лежала, она заметила, что в лицо ей смотрит цветочек, и не могла оторвать от него глаз. Ей казалось, что он в чём-то сомневается, в чём-то её стыдит, о чём-то напоминает. Она протянула руку, чтобы его сорвать, но только она его коснулась, он уронил головку, словно опалённый огнём.

Сердце у принцессы дрогнуло, и она сказала себе: «Что ж я за создание, если цветы вянут, когда я касаюсь их, а лошадка сметает меня хвостом? Как я, наверное, зла, дурна и груба! Эта прелестная девочка дарит цветам жизнь, а я её только что ненавидела! Да, я очень плохая, и буду плохой, и терпеть себя не могу, но не могу от себя избавиться».

Тут она услышала стук копыт и увидела лошадку. На ней, между крыльями, сидела девочка. Они неслись к тому месту, где лежала Розамунда.

«Ну и пусть, — подумала она. — Если хотят, пускай растопчут. Я очень от себя устала. Как вытерпеть созданье, которое губит цветы?»

Лошадка приближалась, но вдруг распростёрла свои живые паруса, поднялась вверх и мягко, словно птица, пролетела над принцессой. Когда она приземлилась в нескольких футах от неё, маленькая всадница спрыгнула и опустилась рядом с ней на колени.

— Она тебя ударила? — спросила девочка. — Прости её, пожалуйста!

— Ударила, — отвечала Розамунда, — но я это заслужила, я мучила её, докучала ей.

— Какая ты милая! — вскричала девочка. — Как я рада, что ты так говоришь о моей Пегги! Она добрая лошадка, но часто играет. Хочешь на ней поездить?

— Душенька! — зарыдала принцесса. — Я тебя так люблю! Как тебе удалось стать хорошей?

— Так хочешь поездить? — снова спросила девочка, и глаза её засияли небесным светом.

— Нет, нет, я не сумею. Я неуклюжая, ей будет больно, — сказала Розамунда.

— А тебе не обидно, что у меня такая лошадка? — спросила девочка.

— Обидно? — чуть не рассердилась принцесса, но вспомнила недавние мысли и молча потупилась.

— Значит, не обидно?

— Я рада, что есть такая девочка и у неё такая лошадка, — ответила Розамунда, не поднимая глаз. — Только… только я бы хотела, чтобы цветы не гибли от моих прикосновений. Когда я увидела, что ты даёшь им жизнь, я рассердилась, а теперь хочу одного — чтобы они не умирали по моей вине.

Говоря так, она гладила девочкины ножки, полуспрятанные мхом, а потом прижалась к ним щекой и поцеловала их.

— Принцесса, — сказала девочка, — они не всегда будут умирать. Попробуй сейчас, только не рви их. Цветы нельзя рвать, если их не даришь. Потрогай очень нежно…

Рядом вырос серебристый цветок, вроде подснежника. Розамунда робко протянула руку и тронула его. Он задрожал, но не погиб.

— Потрогай ещё, — сказала девочка.

На этот раз он стал чуть ярче и, кажется, больше.

— Ещё…

Теперь он раскрылся и стал расти, пока не уподобился нарциссу, только не белому, а палевому. Цвет его сгущался и превратился наконец в червонно-золотой. Розамунда смотрела на него, не смея двинуться; когда же преображение завершилось, вскочила, сцепив руки и молча глядя на девочку.

— Разве ты не видела меня? — спросила та, и принцесса отвечала:

— Нет. Я в жизни своей не видела такой красоты.

— Посмотри получше.

Пока Розамунда смотрела, она росла, словно цветок, быстро минуя возраст за возрастом, и наконец стала прекрасной женщиной, не молодой, не старой, а вечно юной.

Розамунда двинуться не могла от восторга, но тут подумала, растёт ли лошадка, и огляделась вокруг; однако не увидела ни лошадки, ни цветов, ни птиц, ни леса, только домик Мудрой Женщины.

— Иди к своему отцу, — сказала прекрасная дама.

— А где она, где хозяйка? — спросила Розамунда.

— Здесь.

И, подняв глаза, принцесса увидела её.

— Значит, это вы! — вскричала она, падая на колени и пряча лицо в складках плаща.

— Я, как обычно, — улыбнулась Мудрая Женщина.

— И всё время были вы?

— Да, всё время.

— Какая же вы на самом деле, та или эта?

— Или тысяча других? — подхватила Мудрая Женщина. — Та, которую ты сейчас видела, больше всего похожа на ту, какую ты сейчас можешь видеть. Раньше бы это тебе не удалось. Дорогая моя, — она обняла принцессу, — не думай, что ты всегда способна меня узнать. Многое ещё должно в тебе измениться. Однако, раз уж ты видела меня, ты будешь меня искать. Если я нужна тебе, это значит, что ты нужна мне. Много комнат в моём доме предстоит тебе пройти, а когда ты пройдешь их, ты сможешь давать жизнь цветам, как та девочка.

Принцесса вздохнула.

— Неужели ты думаешь, — продолжала Мудрая Женщина, — что видела лишь призраки? Ты не знаешь, ты не представляешь, насколько они правдивы. Ну что ж, тебе пора идти.

Она снова вывела Розамунду в зал, а там показала ей картину, на которой был изображён королевский дворец с бронзовыми воротами.

— Вот твой дом, — сказала она. — Иди домой.

Принцесса поняла, покраснела и сказала Мудрой Женщине:

— Простите ли вы всё плохое, что я сделала?

— Если бы я тебя не простила, я бы тебя и не наказывала, — отвечала та. — Если бы я тебя не любила, разве я тебя унесла бы?

— Как вы могли любить такое жалкое, гадкое, грубое, капризное создание?

— Я видела, какой ты станешь. Но помни, ты только начала становиться той, кого я вижу.

— Попробую запомнить, — сказала принцесса, держась за полу её плаща и глядя ей в лицо.

— Тогда иди, — сказала Мудрая Женщина. Розамунда быстро повернулась, побежала к картине, переступила через раму, оглянулась — и увидела сзади прекрасный дворец, белеющий в светло-золотом свете летнего утра, а поглядев вперёд, узнала очертания родного города на рассветном небе.

Она кинулась туда и бежала дольше, чем думала, но солнце ещё не поднялось, и впереди лежал целый летний день.

Глава шестнадцатая. РОЗАМУНДА ПРИХОДИТ ДОМОЙ

Солдатам легко удалось найти родителей Агнес, и они спросили, знают ли те что-нибудь о принцессе. Конечно, пришлось её описать, и честные супруги сказали им всю правду. Они объяснили, что, утратив дочь и найдя другую девочку, решили взять её к себе и обходиться с ней, как с родной. Да, она называла себя принцессой, но они ей не верили, а если бы и поверили, поступили бы точно так же, ведь они бедны и не могут кормить бездельников. Они старались воспитывать её, как умели, и не расставались с ней, пока она вконец не извела их своим дурным нравом. Что до указа, к ним, в горы, почти не доходят новости, а если бы дошли, ни один из них не мог бы надолго покинуть ни овец, ни хижину.

— Ничего, — сказал начальник, — овцы за хижиной присмотрят.

И приказал солдатам связать по рукам и ногам родителей Агнес.

Не внемля их мольбам, солдаты повиновались, положили их в повозку и повезли во дворец, оставив дверь открытой, картошку — на огне, овец — на склоне, а собак — в недоумении.

Как только они ушли, Мудрая Женщина зашла в домик, сняла картошку, загасила очаг, заперла дверь и положила ключ в карман. Всё это время за нею ходил Принц; и вскоре после того, как они отошли от домика, с ним подралась собака, занимавшая теперь его место, существо добродушное, но глупое. Однако он быстро показал ей, кто хозяин, и все собаки под его началом собрали овец так, чтобы на тех не напали лисы или волки. Оставив стадо на Принца, Мудрая Женщина пошла на соседнюю ферму, чтобы договориться о еде для собак.

Когда солдаты добрались до дворца, им велели немедленно привести пленников в тронный зал, и они притащили их, совсем беспомощных, к подножию помоста, на котором стояли троны. Королева приказала развязать их, а потом уже им самим приказала встать перед ней. Они повиновались с достоинством оскорблённой невинности, что обидело глупых родителей Розамунды.

Тем временем принцесса к концу дня добралась до дворца и подошла к стражнику.

— Прохода нет, — сказал он.

— Пустите меня, пожалуйста, — кротко попросила она.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся стражник, поскольку был туп и судил людей по одежде, даже не взглянув им в лицо. Принцесса была в лохмотьях, слова её звучали странно, и он счёл, что очень умно посмеяться над ней.

— Я принцесса, — сказала Розамунда.

— Какая-такая принцесса? — рявкнул стражник.

— Розамунда, — отвечала она. — А разве есть другие?

Тут уж он так расхохотался, что толком ничего не расслышал, а немного успокоившись, взял принцессу за подбородок и сказал:

— Нет, красотка, ты не принцесса. Ничего не поделаешь, моя дорогая!

Розамунда гордо вырвалась и отступила назад.

— Ты солгал трижды, — сказала она. — Я не красотка, я — принцесса. И если бы я была тебе дорога, ты бы надо мной не смеялся, хоть я и плохо одета, а пропустил бы меня к отцу и матери.

Тон её удивил стражника, он посмотрел на неё и затрясся — а что если он совершил ошибку?

— Простите, барышня, — сказал он, прикладывая руку к шляпе, — мне велели не пускать во дворец детей. Говорят, Его Величество очень от них устал.

«Наверное, он устал от меня, — подумала Розамунда, — но домой пустит». А стражнику сказала, глядя ему прямо в лицо:

— Мне кажется, я уже не ребёнок.

— Не очень-то вы большая, — отвечал он, — но если вы не ребёнок, что ж, возьму на себя смелость. Король может только убить меня, а рано или поздно всё равно умрёшь.

Сказав так, он отворил ворота, посторонился и пропустил её. Если бы она рассердилась (а всякий, кроме Мудрой Женщины, ждал бы от неё этого), он бы ничего такого не сделал.

Розамунда побежала в замок и взлетела на лестницу. Входя в тронный зал, она услышала странные звуки, кинулась к занавесу, отделявшему помост, заглянула за него — и увидела, что пастух с женой стоят перед королём и королевой. Как раз в эту минуту король говорил:

— Холоп, где принцесса Розамунда?

— Мы не знаем, Ваше Величество, — отвечал пастух.

— Должен знать.

— Она уже у нас не жила…

— А! — вскричал король. — Ты признаёшься, что выгнал её из дома?

— Да, Ваше Величество. Мы не могли её больше держать, и мы не знали, кто она.

— Надо было знать, — сказал король, — это видно сразу. Всякому, кто не различит принцессы, стоило бы выколоть глаза.

— Вот именно, — сказала королева.

Пастух с женой промолчали, не зная, что тут ответить.

— Ну хорошо, не узнали, — продолжил король, — а почему вы её не привели? В указе сказано: «Всех детей».

— Мы не слыхали об указе, Ваше Величество.

— Надо было слышать, — возразил король. — Я издаю указы, вы — читаете. В конце концов, на бронзовых воротах, золотыми буквами…

— Ваше Величество, бедный пастух не может оставить стадо и идти за сотни миль, чтобы посмотреть, что висит на воротах. Мы не знали ни об указе, ни о том, что принцесса пропала.

— Надо было знать, — повторил король. Пастух сдержался.

— Ах, что там! — подхватила королева. — Главное, вы её мучили!

Она слышала от Агнес, как принцесса была одета, и представила себе множество разных унижений и обид. Этого жена пастуха, которая всё время молчала, вынести не смогла.

— Ваше Величество, — сказала она, — если б я её не подобрала, она бы давно умерла и лежала без погребения. Я отнесла её на руках…

«Почему „на руках“? — думал король. — На чём ещё она могла её нести?»

— Ты одела её в лохмотья, — сказала королева.

— Я одела её в платья моей дорогой Агнес! — вскричала жена пастуха, разражаясь слезами. — И вот что за это получаю!

— Что ты сделала с её одеждой? Продала?

— Сожгла, Ваше Величество. Она не годилась и нищенке. Да сквозь дыры можно было увидеть чуть ли не всё тело!

— Жестокая женщина! — вскричала королева, тоже заливаясь слезами. — Говорить такое матери!

— Я её всему учила, — плакала жена пастуха, — и убирать…

— Убирать! Моя бедная доченька!

— …и картошку чистить, и…

— Картошку! Господи Боже!

— …чистить хозяину башмаки.

— Чистить башмаки! О моё несчастное дитя! Как же её белые ручки?!

Король не обращал внимания на эту перепалку, но гладил свой скипетр, словно меч, который вот-вот вынет из ножен. Наконец он спросил:

— Мне одно важно, где она сейчас?

Пастух не ответил, он уже сказал всё, что знал.

— Ты убил её! — взревел король. — Я прикажу тебя пытать, пока не признаешься, а потом замучить до смерти. Такого негодяя…

— Вы обвиняете меня в преступлении? — возмутился пастух.

— Да, — отвечал король, — а сейчас обвинит и свидетель. Эй, приведите девчонку!

Пока они ждали, никто не проронил ни слова. Король раздулся от ярости; королева прикрыла платком пылающее лицо. Пастух и его жена недоуменно глядели в пол. Розамунда едва удерживалась, но стала уже такой мудрой, что понимала — надо потерпеть.

Наконец дверь отворилась, и стражник ввёл смертельно бледную Агнес.

Жена пастуха вскрикнула и бросилась к ней. Пастух тоже направился к дочери, но помедленнее.

— Доченька! — кричала счастливая мать. — Агнес!

— Какая наглость! — заорал король. — Моя служанка — дочь таких родителей?! Они способны на всё. Всех троих — на дыбу! Воды не давать, мучить до тех пор, пока все суставы не выскочат.

Солдаты двинулись к несчастным, но что это? Перед ними встала девочка в лохмотьях и, сияя красотой, кинулась к жене пастуха.

— Не трогайте её! — взмолилась она. — Это моя добрая хозяйка!

Жена пастуха видела только свою Агнес и оттолкнула принцессу. Тогда та, чуть не плача, обернулась к пастуху и обняла его, а он схватил её на руки, не отводя глаз от дочери.

— Что это значит? — вскричал король, поднимаясь. — Откуда взялась эта замарашка? Уведите её вместе с ними.

Но принцесса спрыгнула на пол и, прежде чем кто-нибудь смог вмешаться, взбежала по ступенькам трона, а там, словно белочка, взлетела прямо в объятия короля.

Все застыли, кроме трёх крестьян, те ничего и не заметили. Жена пастуха причитала над дочкой, Агнес не смела поднять глаз, пастух молча смотрел на них обеих. Король, онемев от удивления, тщетно пытался вырваться из объятий замарашки, пока она сама не перебежала к королеве.

Та крикнула:

— Уберите эту наглую тварь!

Но принцесса, не помня себя от радости, сбежала с помоста и взяла за руки своих прежних хозяев.

Глава семнадцатая. МУДРАЯ ЖЕНЩИНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВО ДВОРЕЦ

Принцесса смотрела на короля и королеву, а они смотрели на неё, и лица их медленно менялись. Она стала другой, гораздо лучше, узнать сё сразу было трудно; но они не узнавали её так долго по злобе, гордыне и несправедливости.

Глядя на неё, они поднялись, словно вот-вот к ней кинутся, но всё же не кинулись, боясь совершить ошибку.

— Розамунда! — сказала наконец королева. — Моя дорогая!

— Моя любимая дочь? — спросил король.

Они ступили на верхнюю ступеньку. Их остановил властный голос. На королей не кричат, и они застыли во гневе, но дальше не пошли.

Сквозь толпу, заполнившую зал, медленно шла Мудрая Женщина. Все расступались перед ней, пока она не встала у помоста.

— Несчастные! — сказала она очень тихо, только для них. — Я забрала вашу дочь, когда она была достойна таких родителей, и возвращаю, когда они её недостойны. Вы не узнали её, но как иначе? Ваши души слепы. Что ж, пусть ослепнет и тело, пока они не прозреют.

Сказав это, она откинула плащ, и от сверканья её снежно-белого платья, прекрасного лица, ясных глаз король и королева ослепли.

Розамунда увидела, как они дёрнулись, заметались, сели на ступени. Она поняла, что их настигла кара, и подбежала, чтобы понять, в чём дело. Схватив одну руку отца, другую — матери, принцесса воскликнула:

— Папа! Мама! Я попрошу, чтобы она простила вас!

— Я ничего не вижу! — кричали они тем временем. — Темно! Совсем темно!

Оставив их, Розамунда сбежала в зал и упала на колени.

— Простите их! Простите, пожалуйста! — молила она.

Мудрая Женщина склонилась к ней и тихо сказала:

— Подожди. А пока — служи им, как я тебе служила. Приведи их ко мне, я приму их.

Розамунда поднялась и снова подошла к родителям, которые сидели, словно безглазые статуи, у подножья пустых тронов. Она села между ними и молча взяла их за руки.

Надо сказать, теперь Мудрую Женщину мало кто видел. Скинув плащ, она почти для всех исчезла. Её видела одна служанка, увидел на мгновенье пастух, а больше никто — ни жена пастуха, ни Агнес, хотя та ощущала какой-то жар, словно от раскалённой печи.

Когда Розамунда села на ступени, Мудрая Женщина подняла и надела плащ. Тут все увидели её, а бедная Агнес почувствовала, что между ней и жаркими лучами встало влажное облако.

— Что до вас, — сказала Мудрая Женщина пастуху и его жене, — вы достаточно наказаны. Вы не учили дочь слушаться вас, и она стала рабой своих прихотей. Вы пресмыкались, когда надо заставить; хвалили, когда надо промолчать; ласкали, когда надо наказать; запугивали вместо укора. Перед вами — плод вашей глупости. В этой девочке — ваша вина и ваша кара. Так идите же домой и живите рядом с тем малодушным, несчастным созданием, которое вы зовёте дочерью. Червь уже точит её сердце, кое-что она поняла. Когда будет очень трудно, приходите ко мне.

— Госпожа моя, — спросил пастух, — можно ли мне уйти с вами?

— Да, — отвечала Мудрая Женщина.

— Муж! Хозяин! — возопила его жена. — Как же мы пойдем одни? Как мы без тебя управимся?

— Я помогу вам, — сказала женщина. — Король велел привести вас, он вас и отведёт. Но муж твой с тобой не будет. Он и не смог бы.

Жена пастуха взглянула на мужа и увидела, что он спит. Она звала его, дёргала — всё тщетно.

Мудрая Женщина тем временем обернулась к Розамунде.

— Дитя моё, — сказала она, — я всегда буду близко. Приходи, как только захочешь. Приводи отца с матерью.

Розамунда улыбнулась и поцеловала ей руку, но родителей не оставила. Они тоже крепко спали.

Мудрая Женщина взяла пастуха за руку и повела за собой.

Вот и вся моя история. В ней много смыслов, а сколько — разберитесь сами. Если вам покажется, что у неё нет конца, я скажу вам, что не бывает оконченных историй. Конечно, я мог бы немало рассказать вам о каждом из наших героев, но и того, что есть, будет много для тех, кто читает лишь разумом, и достаточно для тех, кто задумается и вздохнёт, закрывая книгу.

Content

Джордж Макдональд
Потерянная принцесса

Глава первая. ДВЕ НОВОРОЖДЁННЫЕ ДЕВОЧКИ

Глава вторая. МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Глава третья. ПОХИЩЕНИЕ ПРИНЦЕССЫ

Глава четвёртая. У МУДРОЙ ЖЕНЩИНЫ

Глава пятая. ВЫЕМКА В СТЕНЕ

Глава шестая. УБОРКА

Глава седьмая. ДЕВОЧКИ МЕНЯЮТСЯ МЕСТАМИ

Глава восьмая. АГНЕС В ПОЛОМ ШАРЕ

Глава девятая. АГНЕС В ПОИСКАХ ДВОРЦА

Глава десятая. РОЗАМУНДА И ЕЁ НАСТАВНИК

Глава одиннадцатая. РОЗАМУНДА СТАНОВИТСЯ ЛУЧШЕ

Глава двенадцатая. АГНЕС НА КОРОЛЕВСКОЙ КУХНЕ

Глава тринадцатая. РОЗАМУНДА И МУДРАЯ ЖЕНЩИНА

Глава четырнадцатая. КОМНАТА ДУРНЫХ НАСТРОЕНИЙ

Глава пятнадцатая. КРЫЛАТАЯ ЛОШАДКА

Глава шестнадцатая. РОЗАМУНДА ПРИХОДИТ ДОМОЙ

Глава семнадцатая. МУДРАЯ ЖЕНЩИНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВО ДВОРЕЦ