Роберт О’Брайен

Z ЗНАЧИТ ЗАХАРИЯ

Пер. sonate10,

ред. Linnea, olasalt,

оформление mila_usha_shak

Глава 1

20 мая

Мне страшно.

Сюда кто-то идёт.

То есть, я так думаю, что кто-то идёт, хотя не уверена и молюсь, чтобы это оказалось ошибкой. Я ходила в церковь и молилась всё утро. Покропила водой пред алтарём и положила на него цветы — фиалки и ветки кизила.

Но я вижу дым. Уже целых три дня — совсем не такой, как в прошлый раз. Тогда, год назад, он поднялся огромным облаком, далеко отсюда, и стоял в небе недели две. Наверно, где-то в мёртвом лесу полыхал пожар; а потом пошёл дождь и дым улёгся. Но сейчас он совсем другой — просто тонкий столбик, не очень высокий.

Этот столбик появляется уже три вечера подряд. Когда становится темно, его не видно, а наутро он исчезает. Но каждый вечер возникает снова — всё ближе и ближе. Сначала он вставал за грядой Клейпол-ридж, и я могла видеть только его верхнюю часть, и то лишь как грязноватое пятнышко. Я думала, что это облачко, вот только оно было слишком серое, цвет какой-то не такой; а потом я сообразила: да ведь больше на небе облаков нет! Достала бинокль и увидела, что облачко узкое и прямое, значит, это дым от маленького костра. К Клейпол-риджу мы ездили на машине — туда добрых пятнадцать миль, хотя кажется меньше; дым же поднимается из-за гряды.

За Клейпол-риджем, ещё через десять миль, лежит Огдентаун. Но в Огдентауне не осталось ничего живого.

Мне это точно известно, потому что после окончания войны, когда отключились все телефоны, мой отец, брат Джозеф и кузен Дэвид сели в пикап и поехали разузнать, что происходит. Первым пунктом на их пути был Огдентаун. Они отправились рано утром; Джозеф с Дэвидом радовались, как дети, а вот отцу явно было не до веселья.

Они вернулись, когда уже совсем стемнело. Мама волновалась, где их носит так долго; поэтому когда на холме Бёрден-хилл, в шести милях отсюда, показались светящиеся фары пикапа, мы обрадовались.

Фары походили на маячные огни. Больше огней не было нигде, кроме как в нашем доме — за целый день в долину не наведался ни один автомобиль. Мы знали, что это наш пикап, потому что у него одна фара, левая, мигала, когда машина подпрыгивала на выбоине. Пикап подкатил к дому, разведчики вышли. Мальчики больше не веселились, как раньше, вид у них был перепуганный; а отец — тот вообще осунулся, как будто ему стало плохо. Может, он тогда уже был болен, но всё-таки, думаю, скорей всего его потрясло то, что они увидели.

Мама не спускала с него глаз, пока он вылезал из машины.

— Ну что, как?

Он ответил:

— Трупы. Кругом лишь мёртвые тела. Все мертвы.

— Все?!

Мы пошли в дом, где светились лампы; мальчики последовали за нами, так и не сказав ни слова. Отец опустился на стул.

— Ужасно, — проговорил он, а потом снова: — Ужасно, ужасно. Мы всё там объездили, заглядывали во все закоулки. Жали на клаксон. А потом пошли в церковь и позвонили в колокол. Знаете, его слышно на пять миль в округе. Ждали два часа, но никто так и не объявился. Я зашёл в пару домов — к Джонсонам, к Питерсам... Они все были дома. Мёртвые. Улицы усеяны мёртвыми птицами.

Мой брат Джозеф заплакал. Ему четырнадцать. Я не слышала, чтобы он плакал, с тех пор как ему исполнилось восемь.

21 мая

Струйка дыма приближается. Сегодня она стояла почти на самой вершине гряды, хотя и не совсем; потому что, взглянув в бинокль, пламени я не увидела, только дым — он поднимался очень быстро и не слишком высоко над костром. Знаю, где: на перекрёстке. Сразу за гребнем с востока на запад проходит Дин-таун Роуд, шоссе №9 штатного значения; оно пересекается с нашей дорогой, которая поменьше, окружного значения, и носит номер 793. Путник остановился там и решает, двигаться ли ему по девятке или перевалить через гребень. Я говорю «путник», хотя это могут быть и «путники», и даже «путница». Просто мне кажется, что это мужчина. Если чужак решит следовать по шоссе — он попросту уйдёт, и всё снова встанет на свои места. Назад-то он наверняка не вернётся. Зачем? А вот если он поднимется на гребень — тогда он точно придёт сюда, потому что увидит с вершины зелёные листья. По ту сторону гряды, да даже по ту сторону Бёрден-хилла зелени нет, там всё мертво.

Тут мне нужно кое-что объяснить. Во-первых, почему я так напугана. Во-вторых, почему я пишу об этом здесь, в толстой школьной тетради, которой разжилась в магазине Клейна в миле по дороге отсюда.

Я взяла там тетрадь и солидный запас шариковых ручек ещё в феврале. А потом последняя радиостанция — очень плохо слышимая, только ночью и поймаешь — прекратила трансляцию. С той поры прошло уже около двух-трёх месяцев. Я говорю «около», и это одна из причин, почему я взяла тетрадь: я обнаружила, что забываю, когда что случилось, а иногда даже случилось ли оно вообще. Вторая причина: я подумала, что если вести дневник, то это будет всё равно, как если бы с кем-то разговариваешь; а если позже я прочту свои записи, то это будет, словно кто-то разговаривает со мной. Но, по правде сказать, написала я не очень много, потому что, в общем, не о чем.

Иногда я делала заметки о погоде — если намечалась буря или что-то не совсем обычное. Ещё записывала, что и когда посадила в огороде, ведь наверняка пригодится на следующий год. Но большую часть времени я ничего не писала, потому что один день был похож на другой, и иногда мне приходило в голову: а зачем вообще что-то писать, если никто никогда этого не прочтёт? Но потом я напоминала себе: когда-нибудь, спустя годы, ты сама прочтёшь это. Я была уверена, что осталась одна-одинёшенька на целом свете.

Но теперь мне есть, о чём писать. Я была неправа. Я не одна на целом свете. Мне радостно и страшно.

Поначалу, когда все остальные пропали, я ненавидела одиночество; всё выглядывала на дорогу днями напролёт и большую часть ночи, надеясь, что проедет машина или кто-нибудь, неважно кто, придёт из-за холма. Мне даже иногда снилось, что кто-то проехал мимо, не зная, что я здесь; и тогда я просыпалась, выскакивала на дорогу и всматривалась — не исчезают ли в темноте задние фонари. Но недели проходили за неделями, и радиостанции умолкали одна за другой. Когда умерла последняя, до меня наконец дошло, что никто ко мне не придёт — ни машина, ни пеший путник. Само собой, сначала я думала, что это просто батарейки в моём приёмнике сели, поэтому раздобыла в магазине новые. Испробовала их в ручном фонарике — тот загорелся, так что стало понятно, что дело всё-таки в радиостанции.

Во всяком случае, ведущий на последней станции сказал, что вынужден прекратить передачу, потому что больше нет электричества. Он раз за разом повторял свои координаты — широту и долготу, хотя находился вовсе не на корабле; нет, он был на суше, где-то около Бостона, штат Массачусетс. А ещё он рассказывал о многом другом, и истории эти мне совсем не понравились. И тогда я призадумалась. Вот представьте: через холм переваливает машина, я выбегаю ей навстречу, из машины кто-то выходит... А вдруг этот кто-то — сумасшедший? Или плохой человек, злой, жестокий? Убийца какой-нибудь. И что мне тогда делать? Понимаете, тот ведущий на радио под конец вроде как рехнулся — во всяком случае, так казалось. Он боялся; там, где он сидел, в живых оставалось всего несколько человек, а еды так и вообще кот наплакал. Он говорил, что всем одинаково плохо и что даже перед лицом смерти люди должны поступать достойно. Он умолял об этом по радио, и я поняла: там происходит что-то страшное. Один раз он не выдержал и заплакал.

Вот я и решила: если кто-то заявится в мою долину, надо сначала присмотреться и только потом показаться пришельцу. Одно дело ожидать кого-то в гости, когда всё мирно и цивилизованно и вокруг полно народу. Но если кругом никого — тогда всё иначе. Пораскинув умом, я пришла к выводу: есть вещи куда более страшные, чем остаться одной. Вот из этих соображений я и начала переносить кое-какие свои пожитки в пещеру.

22 мая

Этим вечером снова поднялась струйка дыма — в том же месте, что и вчера. Я знаю, чем он (они? она?) занимается. Он пришёл сюда с севера. Разбил лагерь у перекрёстка и исследует шоссе №9, Дин-таун Роуд, на восток и на запад. Тревожный признак. Если он так тщательно проверяет все направления, то пойдёт и на юг тоже.

Я выяснила для себя кое-что ещё. Незнакомец, конечно же, несёт с собой кучу припасов и оборудования. Отлучаясь на разведку окрестностей, он оставляет это всё в лагере у перекрёстка — так он может передвигаться быстрее. Из этого следует, что он, скорее всего, никого не встречал по пути, иначе не стал бы так беспечно бросать свои вещи на произвол судьбы. Или он путешествует не один. А может, он просто отдыхает. Может даже, у него есть автомобиль, хотя в этом я сомневаюсь. Отец сказал, что автомобили останутся радиоактивными надолго — думаю, потому, что они сделаны из тяжёлого металла. Отец много чего знал про такие вещи. Нет, он не был учёным, просто читал подряд все научные статьи, которые печатались в газетах и журналах. Вот почему, думаю, он так встревожился, когда война окончилась и все телефоны замолчали.

На следующий день после поездки в Огдентаун опять собралась разведывательная экспедиция. На этот раз на двух машинах — нашем пикапе и фургоне м-ра Клейна — владельца магазина. Думали, что так будет надёжнее в случае, если одна из машин сломается. С мистером Клейном поехала и его жена; тогда и мама тоже решила присоединиться, думаю, потому, что боялась расстаться с папой; после его рассказа о том, что ему довелось увидеть в Огдентауне, она места себе не находила от тревоги, такого с ней никогда ещё не бывало. Нас с Джозефом решили оставить дома на хозяйстве.

На этот раз они направились на юг, через расщелину, за которой лежала община амишей[1] — посмотреть, как те пережили бомбардировку. (Вообще-то их никто не бомбил, ближайшие бомбы упали далеко отсюда, отец считал — миль за сто, а то и больше; грохот был еле слышен, хотя да, земля тряслась, это мы ощущали.) Фермы амишей находились к югу от нашей долины. Мы дружили с их обитателями — особенно мистер Клейн, они у него были основными покупателями. Поскольку автомобилями они не пользовались, ездили только на телегах с лошадьми, члены общины нечасто выбирались в Огдентаун.

После амишей разведчики должны были повернуть на запад и выехать на шоссе, ведущее в Дин, по дороге проехав через Бэйлор. Дин — это настоящий город, он гораздо больше Огдентауна. Я собиралась пойти учиться в динский педагогический колледж. Надеялась стать учительницей английского языка.

Они отправились рано утром. Мистер Клейн на своём фургоне ехал впереди. Перед отъездом отец погладил меня по голове, как много лет назад, когда мне было лет шесть. Дэвид ничего не сказал. И только по прошествии часа или около того, я обнаружила, что Джозеф исчез. Должно быть, залез украдкой в фургон мистера Клейна. И как я не подумала об этом! Мы оба боялись оставаться одни, но отец сказал, что мы должны сидеть дома, приглядывать за скотом и вообще — а вдруг кто-нибудь появится, или телефоны снова заработают и нам кто-нибудь позвонит. Но телефон не зазвонил, и никто так и не пришёл.

Ни мои родные, ни Клейны не вернулись назад. Теперь я знаю, что долина амишей пуста, так же как и Дин. Все мертвы.

С тех пор я исходила все склоны нашей долины. Вскарабкавшись на очередную вершину, я залезала на дерево и осматривала окрестности.

За пределами долины простирается лишь мёртвый, застывший лес. Я не хожу туда.

Глава 2

23 мая

Я пишу это утром, около десяти тридцати, отдыхая от дел, которые мне совсем не по душе, но сделать которые было необходимо. Если ждать, пока он перевалит через гребень, а потом через Бёрден-хилл, где начинается моя долина и где бы я, наконец, увидела путника, — возможно, тогда будет уже поздно.

Вот что мне нужно было сделать.

Выпустить кур с птичьего двора. Я выгнала их на луг. Они теперь на свободе. Потом, попозже, загоню обратно — если не всех, то многих; при условии, что они не будут гулять в полях слишком долго.

Выгнать обеих коров и телёнка, молодого бычка, на вольное пастбище. Какое-то время они справятся сами. В дальних от дороги лугах много хорошей травы, пить они могут из пруда, а телёнок станет сосать молоко, значит, корова будет доиться. Это гернсийские коровы. Надо сказать, с животными мне повезло, да и заботилась я о них хорошо. Куры продолжали нестись, и теперь их было на две больше, чем вначале. Только пёс Фаро, принадлежавший Дэвиду, сбежал. Просто в одно прекрасное утро он пропал с концами. Наверно, ушёл из долины на поиски Дэвида и погиб.

Вырвать всё, что начало пробиваться на огороде, разровнять грядки и покрыть палой листвой. Вот, теперь даже не видно, что там что-то росло. Просто сердце кровью обливалось, ведь всё так хорошо взошло! Но у меня достаточно консервов и сухих продуктов, продержусь. Если бы чужак увидел ухоженный, прополотый огород, он бы сразу догадался, что здесь кто-то есть.

Сейчас я сижу у входа в пещеру. Отсюда видна бóльшая часть долины, мой дом и амбар, крыша магазина, низенькая колокольня старой церквушки (несколько досок оторвалось — может, надо починить?) и ручей, что пробегает футах в пятидесяти в стороне. А ещё я могу обозревать дорогу — от самой вершины холма Бёрден-хилл и почти до дальнего выхода из долины, всего около четырёх миль. Не думаю, что путник увидит мою пещеру — она расположена на половине пути вверх по склону за домом, деревья закрывают вход, который к тому же довольно узок. Мы с Дэвидом и Джозефом тоже ведь не сразу обнаружили её, хотя играли поблизости почти каждый день.

Конечно, дом, магазин и церковь я спрятать не могу, но ведь по пути чужак наверняка видел немало всяких домов, магазинов и прочего. К счастью, я давно не прибиралась, не вытирала пыль. Сегодня утром внимательно осмотрела все помещения — думаю, не осталось никаких признаков того, что в доме ещё недавно кто-то жил. Цветы с алтаря в церкви я убрала. Сюда, в пещеру, принесла две лампы и запас масла для них.

Теперь остаётся только ждать. Я сказала, было около десяти тридцати, но, если честно, я в этом не уверена. Мои наручные часы спешат, а сверить их не с чем, кроме солнца. Я даже толком не знаю, который сегодня день, путаюсь в датах. Календарь у меня есть, но всё равно — вести счёт дням трудно, очень трудно, даже с календарём. Первое время я ставила карандашом крестик на каждом дне. Но случалось так, что позже в тот же день я, посмотрев на календарь, гадала: а зачеркнула ли я день сегодня? И чем дольше думала, тем больше терялась, не могла вспомнить. Наверняка какие-то дни я пропустила, а в другие зачеркнула сразу два. Сейчас я выработала систему получше. Поставила рядом с календарём будильник; по вечерам я завожу его, а по утрам он звонит, и тогда я зачёркиваю день. Очень неплохая система.

Кажется, я придумала, как установить точную дату. У меня есть Астрономический ежегодник фермера, и там написано, что самый длинный день в году — это 22 июня. Так что недели через три я в течение нескольких дней постараюсь засечь время восхода и заката. Самый длинный день и приму за 22 июня.

Хотя, вообще-то, не так это и важно, наверно. Вот разве только мой день рождения приходится на 15 июня, и хорошо бы знать, когда он наступит, чтобы вести учёт собственным годам. Примерно через четыре недели мне исполнится шестнадцать.

Я могла бы писать и писать о подобных мелочах, ведь мне многое пришлось постигать собственным умом, после того как до меня, наконец, дошло, что, возможно, я останусь одна до конца своих дней. Больше всего мне повезло с тем, что в долине есть магазин, да не какой-нибудь, а большой супермаркет с отличным выбором товаров, а всё потому, что основными покупателями были амиши. Ещё одна удача — что война закончилась весной (она, собственно, весной и началась — длилась всего-то одну неделю), так что у меня было целое лето на то, чтобы разобраться в ведении хозяйства, преодолеть страхи и продумать, как подготовиться к зиме.

Вот, например, отопление. В доме была топка, работающая на мазуте, и газовая плита. Ток и телефон отключились одновременно, а мазутная топка без электричества не работает. Газовая плита действовала, вот только газ-то баллонный. В запасе у нас имелись два баллона, но в конце концов они опустеют, а грузовика с новой поставкой ожидать не приходится. В доме было два камина: один в гостиной, другой в столовой; в дровяном сарае во дворе хранилось несколько кубометров дров. И всё же этого, я знала, будет недостаточно; вот почему я раздобыла в магазине отличную пилу и весной, летом и осенью немало дней потратила на то, чтобы заготовить дрова и отвезти их домой на старой тачке. Топила только в гостиной и столовой, не заботясь об остальном доме; зато в этих двух комнатах было довольно тепло — ну, если не считать пары-тройки особенно холодных дней. Тогда я напяливала на себя несколько свитеров. Газ я расходовала очень экономно, так что его хватило почти на всю зиму; а потом стала готовить пищу на огне в камине — это не очень-то удобно, кастрюли чернеют. В амбаре стоит старая угольно-дровяная плита — на ней мама готовила до того, как мы обзавелись газовой. Этим летом я собираюсь — вернее, собиралась — попробовать перетащить её в дом. Она тяжёлая, мне не поднять, но, может, удастся разобрать её и перенести по частям. Я уже залила маслом все болты, чтобы легче было откручивать.

Я начала писать утром, пока отдыхала. Потом переделала кое-какие дела, пообедала, и сейчас уже вторая половина дня.

Опять появился дымок. Уже точно по эту сторону Клейпол-риджа. По моим догадкам — где-то на полпути между грядой Клейпол и холмом Бёрден-хилл. А это значит, что он (они? она?) увидел долину и направляется сюда.

У меня такое чувство, будто это начало конца. Надо решиться на что-то конкретное.

Очень странно. Кто бы это ни был — он не спешит. Если он перевалил через гряду — а он наверняка сделал это — то уже должен был увидеть долину и зелёные деревья, ведь Клейпол-ридж выше холма Бёрден-хилл. Во всяком случае, оттуда виден дальний конец долины; это я знаю точно, потому что в былые времена сама бывала на Клейпол-ридже много раз. Почему же путник не торопится?! Если бы он пошёл в сторону Дина или наоборот, на восток по девятке, его глазам предстала бы лишь мёртвая пустыня: всё серое и бурое, голые стволы вместо деревьев. Вероятно, на всём протяжении своего пути (откуда бы он ни пришёл) путник ничего другого и не видел. Между грядой и Бёрден-хилл — всё та же мёртвая зона. Оттуда до долины всего миль восемь; и всё же пришелец остановился и разбил лагерь.

Завтра утром мне надо бы сходить на Бёрден-хилл, залезть на дерево и понаблюдать. Пойду не по дороге. В лесу, выше по склону, вьётся тропинка, ведущая в ту же сторону. В нашем лесу полным-полно тропинок, и я знаю их все. Если пойду, то возьму одно из своих ружей — лёгкое, 22-го калибра. Я неплохо стреляю, лучше, чем Джозеф и Дэвид, хотя упражнялась только на жестянках и бутылках. У отцовского большого охотничьего ружья слишком сильная отдача. Я пыталась стрелять из него, но при нажиме на спусковой крючок невольно съёживалась, отчего прицел шёл насмарку. Вообще-то, я, конечно, не собираюсь пускать ружьё в ход, я вообще не люблю никакого оружия; просто мне кажется, что будет разумным взять его с собой. В конце концов, я же не знаю, чего ожидать.

Сегодня вечером, перед тем как отправиться — если я отправлюсь — нужно наносить в пещеру воды и приготовить что-нибудь поесть. Я не смогу развести костёр после того, как чужак войдёт в долину: днём он может увидеть дым, а ночью — пламя, потому что раскладывать костёр придётся снаружи. Однажды мы разожгли огонь внутри пещеры, она наполнилась густым дымом, и нам пришлось спешно удирать. Вечером я приготовлю курицу, сварю вкрутую несколько яиц, испеку кукурузные лепёшки — вот и не придётся питаться одними консервами, по крайней мере, несколько дней.

Воду я смогу потихоньку приносить ночью из ручья. Но всё-таки на всякий случай надо сделать запас. У меня есть шесть больших бутылей — ёмкостей для сидра с завинчивающимися крышками.

Вода — это была ещё одна проблема, которую мне пришлось решать, когда выключилось электричество. Около дома был — то есть он там и сейчас есть — артезианский колодец около шестидесяти футов в глубину с электрическим насосом. У нас имелся электрический нагреватель для воды, душ, ванна, всё такое, но, ясное дело, теперь ничто из этого не работает. В артезианскую скважину нельзя опустить ведро — отверстие слишком узкое; значит, воду придётся добывать в другом месте. У меня на выбор были два ручья. Один протекает около пещеры — вот, я вижу его отсюда — бежит по направлению к дому, но потом круто поворачивает влево, на пастбище, где образует пруд, вернее, маленькое озерцо, чистое и довольно глубокое, в нём водятся лещи и окуни. Второй, который называется Бёрден-крик (по имени нашей семьи, как и холм: Бёрдены были в этой долине первопоселенцами) — шире и больше, да и к дому ближе. Он течёт почти параллельно дороге и выходит из долины через южный проход. По существу, это небольшая река, очень красивая. Вернее, была когда-то красивой.

Поскольку эта речка ближе, я собиралась носить воду из неё; пары вёдер за раз мне было бы достаточно. Но тут я кое-то заметила — надо сказать, вовремя. В речке водилась рыба, хоть и не такая большая и не так много, как в пруду. Но в самый же первый раз, отправившись за водой, я увидела, как мимо меня пронесло течением мёртвую рыбку. На берегу лежала мёртвая черепаха. Речка втекает в долину через расщелину в каменистой гряде слева от Бёрден-хилла; то есть вода приходит снаружи, и она отравлена. Я долго вглядывалась в речку, не подходя, однако, к ней близко, и поняла: там нет ничего живого, вообще ничего, даже лягушек, даже жучков-водомерок.

Я испугалась. И побежала с вёдрами к пруду, на его верхний конец, где в пруд впадает маленький ручей. Никогда ещё я так не радовалась, увидев в воде стайку мальков! Как обычно, они скользнули прочь. С водой всё было в порядке, и такой она остаётся до сих пор. Ручей вытекает из родника в склоне холма, прямо здесь, в долине, и, должно быть, вода поступает туда откуда-то из глубинных слоёв. Я всё время ловлю в пруду рыбу и ем её; это мой самый стабильный источник пропитания — кроме середины зимы, когда рыба перестаёт клевать.

Всё, решено, отправлюсь завтра, как только рассветёт. Теперь, решившись, я начинаю волноваться по совсем уже дурацкому поводу: как я выгляжу? Не надо ли приодеться? Думала об этом всё утро, пока была в доме, даже в зеркало смотрелась, что в последнее время случается нечасто. Я хожу в голубых джинсах, но это мужские джинсы — в магазине их навалом, а вот женских нет; то есть сидят они не очень, мешковатые какие-то. И мужская рабочая рубашка из фланели, и мальчишечьи теннисные туфли. Элегантностью здесь и не пахнет. Не говоря уже про причёску — волосы я просто отхватила ножницами и всё. Одно время я накручивала их на ночь, как тогда, когда ходила в школу; но на это требовалось много времени, и я наконец решила, что всё равно никто кроме меня моих кудрей не видит. Так что волосы у меня просто прямые, правда, чистые, и стали гораздо светлее, потому что я много времени провожу на воздухе. И я вроде бы не такая плоская, как раньше, хотя кто его знает — разве в этой одежде разберёшь?

И всё-таки — может, надеть платье? А вдруг это спасательная группа, посланная властями? Наверно, стоит пробраться обратно в дом и переодеться. У меня ещё одна пара приличных брюк осталась, остальные износились. А вот платья я не надевала с самой войны. Впрочем, карабкаться на дерево в юбке не очень-то удобно. Думаю, сойдут и брюки — они красивые.

24 мая

Это мужчина, и он один.

Сегодня утром я отправилась в поход, как запланировала. Надела приличные брюки, взяла ружьё, повесила на шею бинокль. Залезла на дерево и увидела, как он идёт по дороге. О его внешности сказать пока ничего не могу, потому что он с ног до головы был одет в защитный костюм — такой зеленоватый, из синтетической ткани. На лице — стеклянная маска для глаз; словом, очень похоже на водолазный костюм, только посвободнее. На спине у него, опять-таки как у ныряльщика, висел баллон с воздухом. Но всё же, хотя я и не могла видеть его лица, по походке и росту было понятно, что это мужчина.

А шёл он медленно потому, что влёк за собой тележку размером с большой сундук, укреплённую на двух велосипедных колёсах. Тележка покрыта такой же зеленоватой синтетической тканью, из которой изготовлен костюм. Должно быть, тяжёлая, потому что он с трудом тащил её в гору, поднимаясь на Бёрден-хилл — останавливался через каждые пять минут. До вершины ему ещё около мили.

Я должна решить, что делать.

Глава 3

Всё ещё 24 мая

Сейчас ночь.

Он в моём доме.

Или, может, не совсем в доме, а рядом, в маленькой синтетической палатке, расставленной во дворе. Я не уверена, потому что слишком темно и видно плохо — я наблюдаю из пещеры, а костёр, который он развёл — в огороде, не в доме — уже совсем догорел. Пришелец поживился моими дровами.

Он спустился с вершины Бёрден-хилла во второй половине дня. Я забралась в пещеру, подкрепилась и переоделась обратно в голубые джинсы. Решила пока не показываться незнакомцу на глаза. Передумать ведь никогда не поздно.

Я гадала, что он будет делать, когда достигнет вершины. Наверняка убедится, хоть и не окончательно, что пришёл в место, где есть жизнь. Как я уже говорила, долину видно с вершины гряды Клейпол, но не очень отчётливо — всё же это довольно далеко. Ведь может статься, что зрение его и раньше обманывало, так что скорее всего, он принял это зрелище за мираж.

На вершине холма дорога ненадолго выравнивается, ярдов сто идёт почти горизонтально, а потом снова бежит под уклон. Чуть миновав середину ровного отрезка, можно увидеть долину, реку, дом, амбар, лес, пастбище — словом, всё. Я всегда любила этот момент, предвкушала его — наверно, потому, что это значило, что я возвращаюсь домой. Сейчас весна, и вся долина — сплошная свежая зелень.

Дойдя до этого места, путник остановился. Уронил оглоблю тележки и так и стоял, не двигаясь, с добрую минуту. А потом побежал вниз по дороге, неуклюжий в своём мешковатом костюме, — бежал и размахивал руками. Подскочил к дереву на обочине, дёрнул за ветку, сорвал пару листьев и поднёс к маске — должно быть, не верил глазам, что листья живые.

Я наблюдала из потаённого местечка, с тропинки, вьющейся в лесу чуть выше по склону. Ружьё держала наготове. Не знаю, мог ли он слышать сквозь свою маску, но на всякий случай постаралась не двигаться и не шуметь.

И вдруг он затеребил застёжку на шее, где крепился шлем, как будто собирался снять его. До этого момента я не видела лица путника — его загораживал стеклянный щиток — поэтому смотрела во все глаза. Но он вдруг передумал и побежал обратно к тележке. Отцепил чехол с одной стороны, отодвинул его и вынул какую-то стеклянную штуковину — трубку с металлическим стержнем внутри, похожую на большой термометр. К трубке, кажется, был прикреплён датчик со шкалой — с того места, где я сидела, было не очень хорошо видно. Путник держал трубку перед щитком и, медленно поводя ею из стороны в сторону, внимательно смотрел на датчик. Потом пошёл опять вниз по дороге к тому самому дереву, и всё это время не сводил глаз с прибора. Опустил его вниз, к дорожному покрытию, затем поднял повыше. Вернулся к тележке.

И снова вытащил оттуда какое-то устройство, похожее на первое, но побольше; достал круглую чёрную штуку — это оказался наушник с болтающимся на нём шнуром. Шнур он воткнул в прибор, а наушник прижал к наружной стороне маски около уха. Ага, понятно — сравнивает показания обоих приборов. Я догадывалась, что это за приборы, читала о таких, но до этого момента никогда не видела. Это были измерители уровня радиации, их называют счётчиками Гейгера. Незнакомец вновь зашагал вниз по дороге; на этот раз он шёл долго, почти полмили, и всё смотрел на один счётчик, одновременно прислушиваясь к другому.

А затем снял с себя шлем и закричал.

Я аж подпрыгнула и сорвалась было с места, но тут же остановилась. Он кричал не мне. Он просто вопил от радости: «Эге-гей!» — так обычно подбадривают своих болельщики на стадионе. Он не слышал меня (к счастью!). Крик отозвался эхом в долине, а я стояла, застыв на месте, хотя сердце стучало, как сумасшедшее: я уже очень давно не слышала человеческого голоса, кроме, разумеется, своего собственного, когда на меня вдруг находило желание попеть.

И снова тишина. Он крикнул ещё раз, приложив руки рупором ко рту:

— Здесь есть кто-нибудь?

Снова зазвенело эхо. Когда оно умолкло, тишина показалась даже ещё более глубокой, чем раньше. К тишине привыкаешь и не замечаешь её. Но звук его голоса был приятным и сильным. Мне вдруг страшно захотелось изменить своё решение. Целую минуту я колебалась — настолько мощно нахлынуло на меня это желание. Хотелось броситься вниз по склону сквозь лес и закричать в ответ: «Я здесь!». Хотелось заплакать, прикоснуться к его лицу. Но я вовремя спохватилась и осталась, где была, безмолвно наблюдая за пришельцем в бинокль. Он повернулся и пошёл обратно к тележке. Шлем висел у него за плечами, словно капюшон.

У него была борода и длинные тёмные волосы. Однако прежде всего я отметила необыкновенную бледность его лица. У меня самой руки были загорелые, и я к этому привыкла; но я видала фотки шахтёров, днями напролёт работающих под землёй. Вот так он и выглядел — как шахтёр. Лицо у него, насколько я могла рассмотреть, было продолговатым и узким, с довольно крупным носом. Прибавьте сюда длинные волосы, бороду и мучнисто-белую кожу — словом, вид у него был довольно запущенный, но, должна признать, было в этом человеке что-то этакое, романтическое. Ни дать ни взять поэт, только не очень здоровый. И худющий.

Он шёл к тележке, поминутно оглядываясь через плечо на мой дом. Наверняка он размышлял: там должен кто-то быть, просто они меня не слышали, слишком далеко. Он прав. От вершины холма до дома расстояние около мили. Незнакомец сунул один из приборов обратно в тележку, а потом сделал нечто неожиданное: вытащил из-под чехла ружьё и положил сверху, как будто хотел, чтобы оно было под рукой. Второй счётчик, тот, что с наушником, он продолжал держать перед собой. Затем подобрал оглоблю тележки и двинулся вниз. Когда спуск стал слишком крутым, он развернул тележку, так что та оказалась впереди, а он цеплялся за неё сзади. Примерно через каждые пятьдесят футов он поворачивал её боком, останавливался и прислушивался к своему наушнику. Ещё раза два покричал.

Продвигаясь таким черепашьим шагом, он достиг подножия холма примерно к пяти часам вечера (по моим часам) и добрался до дома как раз перед наступлением сумерек. Я вернулась по своей тайной тропинке в пещеру (где сижу и пишу сейчас) и принялась оттуда следить за незнакомцем в бинокль.

Подойдя к дому, он остановился на лужайке перед главным входом дом и положил оглоблю на землю. Вот когда я обрадовалась, что не подстригала газон! Прошлым летом я решила вообще не морочить себе этим голову; так что трава вымахала по колено, и вся лужайка заросла сорняками. И тут чужак принялся выделывать что-то странное. Вместо того чтобы подойти прямо ко входу, он, двигаясь с предельной осторожностью, обошёл вокруг дома и заглянул в каждое окно, причём хоронился, как будто не хотел, чтобы его увидели. Наконец он подошёл к двери и снова позвал — теми же самыми словами, что и раньше:

— Здесь есть кто-нибудь?

На этот раз он сказал это не так громко, как будто знал, что ему никто не ответит; должно быть, такое с ним случалось и раньше. Не постучавшись, открыл дверь и вошёл внутрь. Вот теперь я занервничала. А вдруг я что-то упустила? Например, забыла в доме полведра свежей воды. Или яйцо на полке. Да мало ли что! Любая мелочь могла бы выдать моё присутствие. Да нет, что это я. Наверняка всё в порядке.

Он вышел на порог минут через двадцать с недоумённым видом. Постоял перед дверью, глядя на дорогу и размышляя. Двинулся было к дороге, но передумал. Вероятно, решал, не пойти ли дальше, к церкви и магазину. От дома их не было видно, но он, конечно же, заметил их сверху, с вершины холма, так что знал об их существовании. Однако вместо этого он взглянул в небо; солнце село и становилось темно, поэтому незнакомец вернулся к тележке и поднял синтетический чехол. На этот раз он вынул несколько вещей, в том числе и какой-то толстый свёрток, который оказался палаткой.

Очевидно, зайдя на кухню, он выглянул в окно и увидел дровяной сарай — потому что как только палатка была установлена, чужак обошёл вокруг дома и вернулся с дровами для костра. Пока огонь разгорался, путник разгружал тележку. Уже совсем стемнело, и в неярком свете разгорающегося огня мне было не очень хорошо видно, что он делает, но через некоторое время я поняла, что он готовит себе ужин. Поев, он долго сидел у костра — пока огонь полностью не погас. После этого мне вообще практически ничего не стало видно, но, похоже, странник залез в палатку. Сейчас он, наверно, уже спит. Мог бы улечься в доме, но, думаю, дому он не доверял. Подозреваю, что зелёный мягкий пластик, из которого сделаны костюм, палатка и чехол для тележки, каким-то образом защищает от радиации.

Я сейчас тоже заберусь в пещеру и лягу спать. Всё ещё побаиваюсь. И однако во мне возникло чувство... как это называется... общности, что ли. Я больше не была одна в своей долине.

25 мая

Кажется, он совершил ошибку. Я не уверена. И если это действительно ошибка, то не знаю, насколько она серьёзна. Это мучает меня, потому что я могла бы его остановить, хотя и не представляю, как. Ведь тогда бы пришлось обнаружить себя перед ним.

Когда я этим утром выбралась из пещеры — очень осторожно, на четвереньках, пригнув голову — пришелец уже был на ногах, хотя солнце только-только встало. Он складывал палатку; справившись с этим, заложил её обратно в тележку. А потом сразу случилось много всего и очень быстро.

Первое: откуда-то из-за птичьего двора раздалось квохтанье курицы. Понятное дело, снесла яйцо. И почти сразу же закукарекал петух. А затем издалёка, словно отвечая на его зов, замычала корова, протяжно и громко. Незнакомец выронил миску, которую держал в руке, вскинулся и прислушался. Вид у него был ошеломлённый, словно он не верил собственным ушам. Наверно, он год, а то и больше не слышал звуков, издаваемых животными.

С минуту незнакомец стоял и лишь вслушивался, всматривался и размышлял. После этого он принялся за дело. Снова вытащил свой радиационный счётчик — тот, что поменьше — и взглянул на него. Он пока ещё ходил в своём защитном костюме, хотя и без шлема. Теперь он потянул за обшлага — наверно, там было что-то вроде застёжек — и снял перчатки. Нырнул в свою тележку и вынул оттуда ружьё, большое такое. Думаю, это был армейский карабин с квадратным магазином, торчащим снизу. Незнакомец осмотрел оружие, потом вернул его в тележку, и достал винтовку поменьше — ту, что брал с собой в палатку. Она сильно походила на мою 22-калиберку, только это была затворная винтовка, а у меня — помповое ружьё. Взяв её наперевес, он направился к птичьему двору.

Кур там, само собой, не было, потому что я выгнала их и закрыла ворота. Но кто-то из них держался поблизости. Так я и знала, что они не станут убегать далеко от места, где кормят. Отсюда мне не видно курятника, потому что его загораживают большие кусты сирени, растущие между домом и птичьим двором. Но через минуту послышался щелчок выстрела, а ещё через минуту чужак появился в поле моего зрения, неся в руке мёртвую курицу. Мою курицу!

Не думаю, что могу его в чём-то обвинять. Не знаю, есть ли у него в тележке какие-либо продукты, но в одном я уверена — свежего мяса у него точно нет. Да и вообще ничего свежего нет, если уж на то пошло. Так что его вполне можно понять: при мысли о курятине у кого угодно слюнки потекут. (Через несколько дней со мной наверняка будет то же самое.) Но слыханное ли дело — стрелять в курицу?! Я, конечно, тоже ем кур, как у нас в семье было заведено, вот только стреляла я последний раз ещё перед войной.

Он не стал ощипывать и потрошить курицу — просто положил её на верх тележки и сразу же отправился вниз по дороге — туда, где находились церковь, магазин... и мои коровы. С собой он взял винтовку, ту, что поменьше, а также стеклянную трубку.

Я решила, что будет лучше не выпускать чужака из виду, по крайней мере сегодня — пока не пойму, что это за человек и чем он дышит. Поэтому я отправилась следом — незаметно, по лесной тропинке, пролегающей выше по склону. Отсюда наблюдать за ним было удобнее: из пещеры некоторые участки дороги не видны, их закрывают деревья. С собой я прихватила бинокль и ружьё.

Он увидел коров сразу же, как только миновал амбар и ограду. Скотина мирно паслась на дальнем поле, у пруда. Все годы отец выращивал на этом поле овёс, но в последнюю весну он, к счастью, посеял овсяницу — ценную кормовую траву. Вот её и щипали коровы с телёнком; поле не было огорожено, но, как я и рассчитывала, животные держались поблизости от родного хлева. При приближении чужака они убежали, правда, не очень далеко. Да, коровы различают своих и чужих, хотя, кажется, не очень этим заморачиваются.

Он пошёл было за ними, но передумал и зашагал к краю пруда. Стал вглядываться в воду — сначала не доходя нескольких шагов, а потом, явно заинтересовавшись, подошёл к самой воде и опустился на колени. Я знаю — он всматривался в стайки мальков, они вечно играют у бережка. Незнакомец взял свой стеклянный счётчик, приблизил его к поверхности и подержал так, а потом сунул один конец в воду. После этого зачерпнул ладонью и попил. Хорошая, вкусная вода, уж я-то знаю, пью её всё время, хотя наполняю вёдра не в пруду, а в ручье, впадающем в него на дальнем конце. Пришелец возликовал — это было видно по всему.

Он двинулся дальше — к церкви, где провёл несколько минут; потом к магазину — там он пробыл гораздо дольше. Я не могла видеть, чем он занимается внутри, — наверно, оценивает выбор товаров, а заодно проверяет их с помощью своего счётчика. Когда он вышел из магазина, в руках он нёс коробку, думаю, полную каких-то консервов. Дальше по дороге он не пошёл, направился обратно к дому. Со всей поклажей — коробкой, винтовкой и счётчиком — идти ему было довольно тяжело.

Через несколько минут он внезапно положил коробку на землю, поднял винтовку и выстрелил в придорожные кусты. Наверно, там сидел кролик — их, наряду с белками, развелось множество, а вот певчие птицы пропали, осталось только несколько ворон, которым хватило ума не покидать долину. Остальные птицы улетели в мёртвые земли и погибли. По-видимому, незнакомец в кролика не попал.

Было уже около одиннадцати; погода была ясной, солнце поднялось высоко, и воздух потеплел. Незнакомцу в его синтетическом костюме да ещё со всем этим грузом, конечно, стало слишком жарко: он дважды останавливался отдохнуть, каждый раз опуская коробку на землю. Вот почему, вернувшись к дому, он совершил ошибку. Он решил искупаться. В Бёрден-крике. В мёртвой речке.

Он положил коробку с добычей на тележку и вынул из неё несколько консервных банок (так я и думала, что он запасся в магазине консервами) и пару кусков мыла — я узнала его по голубой обёртке. А затем, к моему изумлению, он снял своё защитное одеяние. Расстегнул молнию, расположенную спереди, спустил костюм к стопам и попросту шагнул из него. Под костюмом на нём было надето нечто, смахивающее на очень тонкий лёгкий комбинезон голубого цвета. Спина и рукава комбинезона были темны от пота.

До этого момента человек был очень осторожен, а тут вдруг поступил очень легкомысленно. Думаю, я знаю, почему так получилось. Не имея понятия о топографии долины, он решил, что ручей, который он проверил, и тот, что протекает около дома — один и тот же. Он не знал, что в долине их два; и он ведь видел рыбу — живую рыбу. Незнакомцу было жарко, к тому же, наверно, последний раз он купался уже очень давно, — ну и вот, он схватил мыло и побежал через дорогу. Там он сбросил голубой комбинезон и прыгнул в воду, подняв тучу брызг. Если бы он не спешил так, если бы был поосторожнее, то, глядишь, обратил бы внимание, что в речке нет рыбы и что по обоим берегам тянутся полосы мёртвой травы, каждая фута в два шириной. И многие деревья вдоль воды тоже дышат на ладан. Но чужак этого всего не заметил. Он просидел в воде со своим куском мыла довольно долго.

Я уже сказала, что не знаю, насколько серьёзными будут последствия его ошибки. Потому что не знаю, что не так с Бёрден-криком. Он соединяется с живым ручьём, вытекающим из пруда, чуть дальше вниз по долине, и дальше они идут единым потоком до самого выхода. В этом потоке жизни тоже нет — я много раз проверяла, думая, что, может быть, по прошествии такого долгого времени вода в Бёрден-крике снова стала хорошей, но... Там нет рыбы, а если она туда и заплывает, то умирает, и её уносит течением.

Если бы пришелец взял с собой к речке свою стеклянную трубку, то, наверно, она бы показала, что вода радиоактивна; но я этого с уверенностью не знаю, может, вода просто ядовитая или там как. В конце войны по радио говорили, что враг использовал нервно-паралитический газ, болезнетворные бактерии и «другие виды оружия массового поражения». Так что это может быть всё что угодно. Мне остаётся лишь наблюдать и ждать. Надеюсь, купание не убьёт пришельца.

Глава 4

Всё тот же день, 25 мая

Уже ночь, я сижу в пещере при свете лампы.

Случилось нечто необъяснимое: Фаро, наш пёс, вернулся. Не могу понять, как такое возможно. Где его носило? Как он жил? Выглядит ужасающе: тощий, как скелет, почти вся шерсть на левом боку вылезла.

Кажется, я уже писала, что Фаро — собака Дэвида. Пять лет назад отец Дэвида умер, он остался круглым сиротой (его мать умерла при родах) и переехал к нам, а с ним и его собака. Разница в возрасте между Дэвидом и Джозефом была где-то в полгода, так что мальчишки крепко подружились. Да, собственно, мы все трое стали очень хорошими друзьями. Но Фаро всегда оставался собакой Дэвида; он шёл с нами, только если шёл Дэвид. Фаро — беспородная дворняжка, чего там только не намешано, но больше всего в нём от сеттера, поэтому он очень любил... нет, любит охотиться. Когда мы собирались на охоту и Фаро хотя бы одним глазком замечал ружьё, он приходил в такой раж, что невозможно было поверить, как эта же самая псина способна застыть в стойке, но тем не менее Фаро проделывал это без сучка и задоринки; охотником он был отменным. Поэтому когда Дэвид пропал вместе с моими родителями, а немного позже пропал и пёс, я решила, что он отправился на поиски хозяина, убежал через расщелину в дальнем конце долины и погиб в мёртвых землях. (Фаро обычно увязывался вслед за машиной, если в ней сидел Дэвид; так что пса приходилось привязывать.) Однако, по всей вероятности, он не пошёл через расщелину. Должно быть, жил в лесу где-то поблизости от неё, питался чем придётся и ждал Дэвида.

Наверно, он вернулся, потому что услышал ружейные выстрелы. Всё это время я продолжала вести наблюдение. Около половины второго чужак, вновь облачившийся в голубой комбинезон — свой зеленоватый костюм он больше не надевал — общипал курицу, выпотрошил её ножом, извлечённым из тележки, и принялся обжаривать на самодельном деревянном вертеле. Пёс осторожно приблизился и остановился у края лужайки, присматриваясь и принюхиваясь. Чужак поднял глаза, увидел собаку и перестал крутить над огнём вертел — лишь стоял, не шевелясь, и смотрел. Потом шагнул к Фаро, но тот попятился. Человек присел на корточки, похлопал по колену, присвистнул и что-то проговорил; свист-то я расслышала, а вот слов не разобрала. Но и так было ясно, что чужак подзывал собаку, хотел завести с ней дружбу. Он снова сделал шаг, и снова Фаро подался назад, сохраняя прежнее расстояние.

Человек бросил свои попытки и вернулся к костру. То есть, это так казалось, что бросил, но на самом деле нет. У него появилась идея, очень даже простая; и он всё время поглядывал, не ушла ли собака. Когда через несколько минут курица дошла до готовности, незнакомец нырнул в дом и вышел оттуда с парой тарелок (моих тарелок!). Отрезал большой кусок курицы. Открыл банку — из тех, что раздобыл в магазине, с каким-то мясом. Положив кусок курицы и немного мяса на тарелку, он, ступая очень осторожно, понёс всё это к краю лужайки, примерно туда, где увидел пса в первый раз, и поставил на землю.

После этого он с весьма беспечным видом направился обратно к костру, разрезал оставшуюся курицу и принялся уплетать её, заедая сухарём из своих прежних припасов. (А я могла бы угостить его свежеиспечённой кукурузной лепёшкой.) Он съел всю курицу, причём очень быстро, и всё то время, что ел, краем глаза наблюдал за собакой. Фаро потихоньку подползал к угощению, поглядывая то на тарелку, то на человека, пока наконец не дотянулся до еды. Держась как можно дальше от тарелки, пёс вытянул шею, цапнул курицу и удрал, отбежав на добрых пятьдесят футов назад. Сожрав курицу в один присест, он вернулся к тарелке с оставшимся на ней мясом и проделал то же самое ещё раз.

Подкрепившись, пёс вернулся к тарелке, вылизал её, а потом начал медленно, принюхиваясь, кружить по лужайке, не подходя, однако, близко к человеку. Фаро дважды обежал вокруг дома, а затем, к моему ужасу, завилял хвостом — точно так, как делал обычно, когда брал след — и кинулся прочь от дома по склону холма, в направлении моей пещеры. Он вынюхал меня!

Незнакомец уставился ему вслед, громко свистнул и пошёл за псом. Но тот к этому времени уже скрылся из вида, так что человек остановился, сделав всего несколько шагов. К счастью, местность между домом и пещерой вся поросла деревьями и кустарником, так что за собакой действительно трудно было уследить. Я заползла обратно в пещеру, и через пару минут, подпрыгивая от избытка чувств, в неё влетел Фаро.

Бедный барбосик. Вблизи он выглядел ещё хуже, даже несмотря на царящий в пещере полумрак. Пару раз тоненько взлаяв, он побежал ко мне. Но я здорово испугалась. Если пёс останется здесь и если чужак подружится с ним, то Фаро неизбежно выдаст меня. Я не знала, что делать, не решалась приласкать собаку как следует. Прошептала только «Фаро, хорошая собачка», но не бросилась обнимать его, хотя мне очень этого хотелось. Да и то — хотя я любила его и он платил мне тем же, искал он здесь всё же не меня. Фаро бывал в пещере тысячу раз, когда мы играли в ней, и теперь бегал кругом, принюхивался в поисках Дэвида. Не найдя хозяина, пёс выбежал наружу, проведя в пещере всего несколько минут, и устремился обратно к дому.

Плохо дело. Ведь там, у дома, — человек, и тарелка, и пища. Если пришелец подружится с псом, ему будет достаточно свистнуть — и тот прибежит к нему, точно так же, как прибегал к Дэвиду. Тогда новый хозяин вполне сможет пойти за собакой и найти меня!

Со стороны наверняка трудно понять, почему я так этого боюсь. Да просто потому, что не знаю, чего ожидать от этого пришлого. Я вообще-то человек дружелюбный. В школе у меня было полно друзей, и парень у меня тоже был. Но ведь тогда я сама имела возможность выбирать. Были люди, которые мне не нравились, а многих мне и вовсе не хотелось знать. Но тут — совсем другое дело. Может, этот чужак — последний мужчина на Земле? Я не знаю его. А вдруг он мне не понравится? Или того хуже — я ему не понравлюсь?

Почти целый год я жила здесь совершенно одна. Надеялась и молилась, чтобы пришёл хоть кто-нибудь, с кем можно было бы разговаривать, работать, строить планы на будущее... Я мечтала, чтобы это оказался мужчина, потому что тогда — знаю, это мечта, но всё же — тогда, возможно, в долине когда-нибудь появятся дети...

И вот мужчина пришёл, но я вдруг поняла, что мечты — это одно, а действительность — совсем другое. Люди бывают разные. Тот ведущий на радио рассказывал, что в своей борьбе за выживание встречал много отчаявшихся, эгоистичных, думающих лишь о себе людей. Мой нынешний гость — чужак, появившийся из ниоткуда, к тому же он больше и сильнее меня. Если он добрый и порядочный — тогда всё хорошо. Но если нет? Тогда он будет поступать, как ему заблагорассудится, а я угожу к нему в вечное рабство. Вот почему я хочу сначала пронаблюдать за ним и по возможности узнать, что он за человек.

Через некоторое время после того, как Фаро убежал из пещеры, я вернулась ко входу и снова стала наблюдать за домом. В руках у пришельца были ножницы, а перед ним стояло маленькое зеркало, и он подстригал себе волосы и бороду. Возился он с этим довольно долго, пока не подрезал то и другое довольно коротко. Надо признать, от этого его внешность очень выиграла: незнакомца можно было, пожалуй, даже назвать красивым, хотя волосы сзади, где он не мог видеть их в зеркало, были срезаны криво.

26 мая

Сегодня такой же солнечный, ясный день, как и вчера, только ещё теплее. Судя по календарю (я забрала с собой в пещеру и его, и будильник), сегодня воскресенье. Это значит, что согласно издавна заведённому порядку, утром я должна была бы пойти в церковь, а остаток дня отдыхать. Иногда по воскресеньям я ходила на рыбалку, сочетая приятное с полезным. Идя в церковь, я обычно брала с собой Библию, а весной и летом букет цветов, чтобы украсить алтарь. Нет, конечно, о настоящей службе и мечтать не приходится, но я бы посидела и прочитала что-нибудь из Библии. Иногда я специально выбираю, что читать — люблю Псалмы и Книгу Екклезиаста, — а иногда просто открываю наугад, как придётся. В середине зимы я, как правило, в церковь не хожу, потому что она никак не отапливается и холод там пробирает до костей.

Собственно, в нашей церкви никогда и не проводилось настоящих служб, во всяком случае, не на моей памяти, и священника у нас тоже не было. Она очень маленькая и построена страшно давно одним из наших предков — «первых Бёрденов», как выражался мой отец, — когда они только-только поселились в долине и рассчитывали (как я полагаю), что постепенно вокруг фермы вырастет целый посёлок. Этого так и не случилось, поскольку даже спустя много лет сюда не вела нормальная дорога, только конная тропа, которая кончалась у перекрёстка; дальше шла дорога на Огдентаун. Когда нам надо было в церковь, мы всегда ездили в Огдентаун; в последний год перед войной я наконец закончила воскресную школу и могла теперь посещать службу на правах взрослой.

Но сегодня утром о заведённом порядке придётся забыть. Пришелец поднялся рано и уже готовил себе завтрак — по-прежнему на костре около дома. Действовал он споро и целенаправленно. Видно, уже разработал некий план, и я даже поняла, какой: он собирается исследовать долину на всей протяжённости, а также заглянуть за её пределы. Хочет узнать, как далеко простирается зелёная зона.

Перед тем как уйти, он положил в тарелку Фаро тушёнки из банки. Самого Фаро нигде не было видно, но как только человек двинулся в путь, пёс появился из-за дровяного сарая, где спал ночью, съел всё, что было в тарелке, и пошёл за незнакомцем. Сразу видно — Фаро с удовольствием присоединился бы к новому хозяину, ведь у того в руке было ружьё, но смелости не хватило. Через сотню ярдов пёс повернул назад, понюхал пустую тарелку, а потом отошёл и улёгся недалеко от палатки.

Я шла параллельно чужаку по лесной тропинке. Рано или поздно он тоже узнает о её существовании, и тогда мне придётся перебраться на другую сторону долины. Значит, нельзя терять бдительности — уследить за человеком в лесу гораздо труднее.

Но сегодня он не покидал дороги. Защитный костюм он не надел и двигался без него гораздо ловчее и быстрее, так что мне пришлось поднапрячься, чтобы не отставать: дорога — прямая, а тропинка вьётся по лесу; к тому же надо было остерегаться, чтобы не производить шума.

Достигнув магазина, чужак вошёл внутрь, а когда вышел, я поразилась. Даже не сразу его узнала. Мешковатый комбинезон исчез; вместо него на мужчине красовались хорошие брюки цвета хаки, отлично на нём сидящие, голубая рубашка, на голове лёгкая плетёная бейсболка, на ногах — рабочие башмаки. (Моя одежда!) Передо мной действительно был совсем другой человек, причём весьма привлекательный. Сейчас, с подстриженными волосами и бородой и аккуратно одетый, он выглядел гораздо моложе, правда, всё-таки намного старше меня. Я бы дала ему года тридцать два или, самое меньшее, тридцать.

После магазина он отправился дальше, к южному краю, к расщелине, ведущей наружу из долины. Шагая, он постоянно оглядывался по сторонам; ему было ново и интересно всё, что попадалось на пути, однако он не замедлял шага, пока не дошёл до дренажной трубы. Именно в этом месте маленький ручей, питающий пруд, потом выходящий из него и пробегающий по лужку, натыкается на поднятие почвы (здесь дно долины начинает повышаться к её южному концу), забирает вправо и вливается в Бёрден-крик.

Вот здесь незнакомец остановился. Думаю, впервые его посетила мысль, что по долине текут два ручья и что пруд образован не Бёрден-криком. И в этом месте, где они сливаются, разница между обоими потоками особенно бросается в глаза. Я сама тому свидетель. Даже за несколько футов до слияния в маленьком ручье есть жизнь: там резвятся мальки, головастики, бегают водомерки, а камни поросли зелёным мхом. Ничего этого нет в Бёрден-крике; а ниже по течению после места слияния — до самой расщелины и дальше — речка пуста и безжизненна.

Я не могу с уверенностью сказать, заметил ли чужак всё это, но он вглядывался в воду очень долго, опустившись на четвереньки. Если он всё понял, то неизбежно должен был встревожиться. Возможно, именно в этот момент он почувствовал, что заболел. Пройдёт совсем немного времени, и он разболеется куда тяжелее.

Как бы там ни было, встревожился пришелец или нет, но через несколько минут он продолжил путь, шагая так же бодро, как и раньше. Ещё через четверть часа он дошёл до конца долины, откуда дорога вела дальше к фермам амишей. Здесь начиналась мёртвая зона.

Этого он, однако, видеть не мог. Собственно, если не знать заранее, то трудно поверить, будто из долины у её южного конца есть выход. Потому что расщелина имеет форму очень большой буквы S, и пока ты не дойдёшь до её устья, будешь думать, будто перед тобой сплошная стена, поросшая деревьями. После этого дорога и ручей, вдоль которого она проложена, резко поворачивают направо, потом налево, потом снова направо — они прорезают гряду, словно туннель.

Таким образом, долина, которую с севера ограждает Бёрден-хилл, оказывается закрытой со всех сторон. Народ говорил, что здесь свой собственный климат, что ветры окружающего мира сюда не залетают.

Когда чужак добрался до расщелины, я потеряла его из виду — с того места на склоне долины, где я находилась, заглянуть в ущелье невозможно. Но отрезок дороги, проходящей по нему, длиной не превышает всего пары сотен ярдов; так что скоро незнакомец появится снова. Увидев мёртвую землю, он, конечно же, вернётся; идти дальше без своего синтетического костюма он не сможет.

Я присела на залитой солнцем прогалинке и ждала, не сводя глаз с разворачивающейся внизу картины: вот узкая чёрная дорога, рядом с ней змеится речка, противоположный склон долины, до которого отсюда рукой подать, порос дубами и буками — старыми, толстыми, отбрасывающими на землю густые чёрные тени. Выше, над ними, есть скальный выступ — серый утёс. Играя, мы частенько взбирались на него; он не так крут, как кажется издали.

Было уже одиннадцать часов, и снова становилось жарко. Откуда-то из-за спины доносился тонкий аромат цветущей черники, жужжали пчёлы. В подобные мгновения мне очень не достаёт пения птиц.

Должно быть, мой гость провёл довольно много времени на том конце ущелья, отдыхая или осматриваясь, потому что появился он не раньше, чем минут через двадцать и двигался теперь немного медленнее. Он направился обратно к дому.

И вот примерно на половине пути это и случилось: он остановился, сел прямо на дорогу, и его вырвало. Он оставался там несколько минут, полулежал, опершись на локоть, и блевал. Потом поднялся и пошёл дальше.

Это повторилось ещё три раза; и после третьего он еле брёл, таща за собой винтовку. Добравшись до палатки, он заполз внутрь и больше уже не выходил. Прибежал заметно осмелевший Фаро и обнюхал вход в палатку. Он даже чуть-чуть повилял хвостом, а потом отошёл и присел возле пустой тарелки.

Новый хозяин так его и не накормил. В этот вечер он не развёл костёр и не приготовил ужин. Но, кто знает, может, наутро ему станет лучше.

Глава 5

27 мая

Я пишу это утром, после завтрака, сидя у входа в пещеру с биноклем у глаз —наблюдаю за домом и палаткой. Ну хоть бы какой-нибудь признак жизни. Но нет, ничего, только собака снова подошла к палатке, помахала хвостом и выжидающе посидела пару минут у входа. За это время Фаро, по-видимому, раскинул мозгами, потому что обежал вокруг дома и устремился вверх по склону. Пришёл ко мне в гости. Бедная псинка. Он голоден, и теперь, вернувшись домой, ожидает, что его будут кормить. В магазине полно собачьей еды, но здесь, в пещере, понятное дело, запасов нет, поэтому я дала ему немного кукурузного хлеба и консервированной тушёнки. Теперь я больше обрадовалась Фаро, потому что в настоящий момент не боялась, что незнакомец нагрянет ко мне. Я погладила пса, поговорила с ним. Наевшись, он улёгся рядом и положил голову мне на ногу. Я растрогалась — так Фаро поступал только с Дэвидом и больше ни с кем. Однако через несколько минут он поднялся и побежал вниз. Вынырнув около дома, пёс уселся рядом со входом в палатку. Хоть я и нравлюсь Фаро, в хозяева себе он всё же, кажется, выбрал этого чужака.

Но хозяин так и не вышел.

Я знаю, что он болен, но не знаю, насколько сильно, и потому не представляю себе, что же делать. Ведь может так статься, что ему просто нехорошо, и он решил полежать в постели.

А может, наоборот — он так болен, что не может встать. Кто знает — а вдруг он умирает?

Прошлой ночью я и вообразить не могла, что стану так беспокоиться о непрошенном госте, но сегодня утром места себе не нахожу. А всё из-за сна, который увидела перед пробуждением. Это было одно из тех сновидений, что больше похожи на грёзу; иногда они приходят ко мне на границе сна и яви; то есть я понимаю, что это мне снится, что это порождение моего ума, но всё равно сон кажется вполне реальным. Так вот, сначала мне приснилось (или пригрезилось), что там в палатке — мой отец, лежит больной; потом приснилось, что вся моя семья опять живёт в доме. Я так обрадовалась, что у меня даже дыхание перехватило, и я проснулась.

Осознав, что это лишь сон, не явь, я тут же поняла кое-что ещё. Я думала, что привыкла к одиночеству, к сознанию того, что всегда буду одна, но, видимо, ошибалась. Теперь, когда рядом был кто-то другой, мысль о том, чтобы вновь остаться одной, мысль о пустом доме и пустой долине — на этот раз навсегда, я была уверена в этом — показалась ужасной, совершенно невыносимой.

Поэтому несмотря на то, что этот человек был совсем чужим и я боялась его, я начала беспокоиться о нём; мысль о том, что он может умереть привела меня в отчаяние.

Я пишу об этом частично для того, чтобы прояснить всё для себя самой, ведь когда выльешь мысли на бумагу, это помогает разложить всё по полочкам. Вот как я поступлю: подожду и понаблюдаю до вечера. Если он к тому времени не выйдет из палатки, то спущусь туда засветло — потихонечку, неслышно — и посмотрю, не подходя слишком близко, что с ним. Возьму с собой ружьё.

28 мая

Я снова в доме, в своей комнате.

Незнакомец в палатке. Он спит, спит практически всё время. Он так болен, что не может подняться. Он вряд ли отдаёт себе отчёт в моём присутствии.

Вчера около четырёх часов пополудни я сделала, как решила: взяла ружьё и отправилась в усадьбу. Я подошла к дому сзади, медленно и беззвучно, обогнула его, затаилась за углом. Стоило мне услышать что-то подозрительное — и я бы мгновенно спряталась и постаралась бы незаметно убраться. Увидев, как я выхожу на лужайку перед домом, ко мне навстречу устремился Фаро; я боялась, как бы он не залаял, но пёс вёл себя тихо, только понюхал мою коленку и повилял хвостом. Я подкралась к палатке и заглянула внутрь. Клапан, выполняющий функцию двери, свисал свободно и был полуоткрыт, но свет внутрь проникал плохо. Поначалу я могла разобрать в темноте только ноги незнакомца. Я подобралась поближе, сунула голову в палатку; вскоре глаза привыкли к темноте. Человек лежал на спальном мешке, частично прикрывшись им; глаза его были закрыты. Видно, его рвало — голова покоилась прямо в этом безобразии. Он дышал, но очень поверхностно и часто. Рядом с ним валялась зелёная пластиковая бутылка — пустая, вода из неё вытекла, — а возле бутылки — пузырёк с большими белыми таблетками; пробки на пузырьке не было, и таблетки рассыпались.

В высоту палатка насчитывала всего фута четыре. Я заползла внутрь, совсем недалеко, лишь бы можно было дотянуться до руки незнакомца. Вонь здесь стояла ужасающая. Я прикоснулась к его руке, сухой и горячей от лихорадки. Как раз в этот момент Фаро, засунувший нос в палатку, заскулил. Сочетание прикосновения и собачьего скулежа заставило незнакомца открыть глаза.

— Эдвард, — произнёс он. — Эдвард!

Он не смотрел на меня, а если и смотрел, то видел не меня, а кого-то другого; впрочем, думаю, его взгляд привлекло моё ружьё, которое я так и не выпустила из руки, потому что он сказал:

— Пули... он не остановит... — Не закончив предложения, он вздохнул и закрыл глаза. Кажется, больной бредил; голос звучал глухо, как будто его глотка и рот отекли.

— Вы больны, — сказала я. — У вас жар.

Он застонал и проговорил, не открывая глаз:

— Воды. Дайте, пожалуйста, воды.

Мне стало понятно, что здесь произошло: прежде чем свалиться, он открыл бутылку с водой и пузырёк с таблетками, но нечаянно опрокинул и то, и другое. Вода вылилась, а он был слишком слаб, чтобы принести ещё.

— Хорошо, — отозвалась я. — Я принесу вам воды. Это займёт несколько минут.

Я взяла на кухне ведро и побежала к ручью, впадающему в пруд — там вода чище, чем в других местах. На обратном пути я вспотела и запыхалась, потому что наполнила ведро до краёв, тяжело было нести. Раздобыв в доме кружку, зачерпнула воды до половины.

Он снова уснул, пришлось потрясти его за плечо.

— Вот, пейте.

Он попробовал приподняться, но не сумел, даже на локоть не смог опереться; а когда попытался взять кружку, то выронил её. Я снова наполнила кружку водой до половины, поднесла ко рту больного, приподняв его голову другой рукой. Он выдул всё одним глотком — должно быть, жажда мучила его страшно.

— Ещё, — прохрипел он.

— Не сейчас, — возразила я. — Иначе вас опять вырвет.

Я не сильна в медицине, но уж такие вещи мне известны. Он упал обратно на свой мешок и мгновенно уснул.

Сказать по правде, я не умею ухаживать за больными. Случалось, я помогала маме, когда Дэвид и Джозеф болели (ничего особенно серьёзного: грипп, ветрянка и тому подобное ), однако за по-настоящему больными людьми, такими, как мой нынешний гость, мне ухаживать не доводилось. Но больше о нём позаботиться некому, так что заняться этим придётся мне.

Я принесла из дому тряпку и основательно помыла вокруг его головы. Ещё я дала гостю свежую подушку и чистое одеяло. Таблетки, те что не перепачкались в блевотине, высыпала обратно в пузырёк и завернула крышку. На этикетке значилось: «Cysteamine». Интересно, от чего они. В доме (да и в магазине тоже) имелись только аспирин и таблетки от простуды. Да и откуда мне знать, чем лечить незнакомца?

Поскольку от воды его не вывернуло, может, ему стоит немного поесть? Но чего? Я решила, что лучше всего будет суп — куриный суп; именно им мама кормила нас, когда мы болели. Переселяясь в пещеру, я оставила в доме несколько консервных банок (иначе это выглядело бы странно), но супа среди них не было. Значит, придётся наведаться в магазин. Заодно разжиться там и другими припасами: я решила вернуться в дом, но пещеру надо было укомплектовать как следует — на всякий случай. Так что я нагрузилась под самую завязку, и когда вернулась домой и развела в печке огонь, было уже почти темно.

Принеся миску с супом в палатку, я, к своему удивлению, обнаружила, что больному стало получше. Он не спал; при моём появлении уставился на меня с некоторой растерянностью и с трудом приподнялся на локте. А потом заговорил, впервые осознанно обращаясь ко мне. Голос его был всё ещё очень слаб.

— Не знаю, куда это я попал, — произнёс он. — Вы кто?

— Вы в долине, — ответила я. — Вы были очень больны.

Я поставила суп рядом с больным. Боюсь, мне придётся кормить его с ложечки.

— Долина... — сказал он. — Теперь припоминаю. Вся в зелёных деревьях. Но там же никого не было.

Он снова откинулся на подушку.

— Там была я. В лесу. — Я решила, что будет лучше помалкивать про пещеру. — А потом я увидела, что вы заболели, и подумала, что вам нужна помощь.

— Заболел... — протянул он. — Да, очень сильно заболел.

— Я приготовила вам немного супа. Постарайтесь поесть.

Он постарался, но руки его так тряслись от слабости, что суп расплёскивался; словом, мне таки пришлось кормить его, как младенца. Он проглотил семь ложек, а потом сказал:

— Хватит. Мне плохо, — и снова провалился в сон. Однако, думаю, даже такая малость — несколько ложек супа — принесла ему пользу; он спал как-то более естественно, да и дышал не так часто. Я взяла из дому термометр, чтобы измерить ему температуру, но решила подождать до утра. Пощупала его лоб: снова горячий. Вблизи, в полутьме палатки, незнакомец казался необычайно хрупким.

Я сходила в пещеру, забрала оттуда будильник, лампу, вот эту самую тетрадь и ещё кое-что и вернулась в дом. Поставила будильник на полночь; как только он прозвенел, завела его на два часа, потом на четыре. Каждый раз при звонке я выходила из дому с фонариком и наведывалась в палатку к больному. Один раз он проснулся и опять попросил воды; я дала ему чашку. Остальное время он спокойно спал.

Сегодня утром я покрошила в молоко остатки кукурузной лепёшки и подала ему на завтрак. (Пришлось использовать порошковое молоко — коровы всё ещё гуляют на воле. Нужно будет их поймать и завести обратно на ферму. И кур тоже.)

В этот раз мой гость выглядел намного лучше. Из глаз исчезла муть, взгляд прояснился. Незнакомец поблагодарил меня за хлеб и молоко. Он даже смог похлебать самостоятельно. Закончив есть, он даже на короткое время присел на постели, но вскоре опять улёгся и проговорил:

— Нужно узнать, отчего я заболел.

— Думаю, потому что вы искупались в Бёрден-крике, — ответила я.

— В Бёрден-крике?

— В том ручье, что через дорогу.

— Ты знаешь, что я купался?

— Я наблюдала за вами... издали.

— Так значит, в этом ручье...

— В нём ничего не живёт. Не знаю, почему.

— Да, я обнаружил это. Но только на следующий день, после того как искупался. Какая глупая беспечность, и это после всего того, через что я прошёл! Я просто целый год не был в воде. Уж очень хотелось помыться. И всё равно надо было сначала проверить! Но ведь тот, другой ручеёк, что впадает в пруд — с ним всё было нормально. Вот я и решил... — Он оборвал фразу и несколько минут лежал молча. Потом сказал: — Надо узнать точно. Ты не могла бы...

— Что?

— Ты знаешь, что такое счётчик Гейгера?

— Те ваши стеклянные трубки.

— Да. Читать показания умеешь?

— Нет. То есть, я никогда не пробовала.

Я достала из его тележки меньшую из двух трубок, и он показал мне на одном её конце маленький датчик со стрелкой, которая при движении трубки колебалась, напоминая стрелку компаса. Шкала была проградуирована от нуля до двухсот. По просьбе моего гостя я пошла через дорогу к Бёрден-крику. В палатке и на дороге стрелка стояла примерно на пяти. Но стоило мне подойти к речке, как стрелка скакнула вверх. Остановившись как можно дальше от воды, я подержала трубку в футе над поверхностью. Стрелка метнулась, как шальная, до ста восьмидесяти, то есть почти до конца шкалы. А мой пациент находился непосредственно в воде. Неудивительно, что он заболел. Я не стала медлить и вернулась через дорогу обратно.

Когда я передала гостю, что показал счётчик, он застонал и прикрыл глаза ладонью.

— Сто восемьдесят! — произнёс он. — А я сидел в этой воде почти десять минут. О Господи. Должно быть, я получил триста «эр». Может, больше.

— Что это значит? — спросила я.

— Лучевая болезнь. Это очень плохо.

— Но ведь вам стало лучше.

— Болезнь проходит через несколько стадий.

Он много чего знал о лучевой болезни; вероятно, изучал этот предмет ещё до войны. Первая стадия, тошнота и рвота, длится только один день и быстро проходит. Затем наступает вторая стадия: радиация вызывает то, что он назвал внутриклеточной ионизацией, и вот она-то и наносит организму основной урон. Это значит, что часть молекул в клетках тела разрушается, так что клетки больше не могут нормально функционировать, не могут расти и делиться. И ещё это значит, что через короткий промежуток времени — два-три дня, может, чуть больше — мой гость заболеет гораздо сильнее. У него очень повысится температура, а поскольку клетки крови ослаблены и не могут воспроизводиться, разовьётся анемия. Хуже всего то, что он утратит всякую способность сопротивляться бактериям и прочим инфекциям; возникает реальная опасность воспаления лёгких, и он станет чрезвычайно восприимчив к малейшим загрязнениям пищи и воды.

— Будет очень плохо? — спросила я. — Насколько плохо?

Собственно, я имела в виду, не помрёт ли он, но говорить это, мне, само собой не хотелось. Он понял.

— Ты знаешь, что такое «эр»? Это «рентген», единица измерения радиации. Если я получил дозу в триста «эр», я, может, и выживу. Если четыреста или пятьсот... ну, тогда надежды нет.

Он произнёс это спокойным, будничным тоном, как будто это не его касалось. Случись такое со мной — я бы билась в истерике. Однако я постаралась держать себя в руках и тоже смотреть на дело с практической точки зрения. Поэтому я сказала:

— Пока вам лучше, расскажите, что я должна буду делать. У вас есть какие-то лекарства? Чем вам можно будет питаться?

Он взглянул на пузырёк с таблетками, так и стоявший на полу там, где я его поставила.

— Эти не помогут. Не сейчас. Нет, лекарства не существует. В больнице применили бы переливание крови и внутривенное введение питательных веществ.

Это мне, конечно, недоступно; очевидно, что я не смогу толком ничего для него сделать, пока не увижу, как развивается болезнь. Единственное, что он знал определённо на данный момент — это что у него будет очень высокая температура и анемия. Возможно, но не обязательно, у него проявится какая-то форма инфекции, типа пневмонии или дизентерии. Я смогу сделать только одно: постараться не допустить развития этой побочной инфекции. Надо будет кипятить и стерилизовать всё, что он ест и из чего ест, совсем как для младенца. Когда я пригоню обратно коров и кур, можно будет давать больному молоко и яйца — они сытные и легко усваиваются.

И если у него хватит сил, чтобы ходить, завтра нужно будет перевести его в дом. Он может спать на кровати в комнате Джозефа и Дэвида. В доме посуше, потеплей, да и мне будет легче ухаживать за ним.

Я только что осознала, что после всего случившегося так и не знаю его имени.

Глава 6

29 мая

Его зовут Джон Р. Лумис, химик из Итаки, штат Нью-Йорк, где располагается Корнельский университет[2]... вернее, где он когда-то располагался.

Этим утром больному стало значительно лучше — настолько, что я начала сомневаться, действительно ли он снова заболеет. Но он сказал, что это нормальное течение лучевой болезни. Оказалось, что мистер Лумис настоящий эксперт в этой области. Собственно говоря, до некоторой степени поэтому он, можно сказать, выжил и сумел проделать весь путь до нашей долины.

Я проснулась рано в приподнятом настроении: теперь мне есть с кем поговорить, пусть он и очень болен. Наносила воды, нагрела её и приняла ванну — давненько у меня не было такой возможности. (Я делаю вот что: выливаю в ванну пару вёдер горячей воды — когда наловчишься, этого вполне достаточно, чтобы очень даже неплохо вымыться). Потом надела красивые брюки. Что ни говори, мой гость — какая-никакая, а всё же компания, так что, решила я, следует принарядиться. Взглянув на себя в зеркало, я даже слегка смутилась, но это просто потому, что привыкла видеть себя в мужских джинсах.

Накануне, прежде чем лечь спать (снова в своей комнате), я отправилась на птичий двор, открыла ворота и рассыпала по земле немного зерна. Сегодня утром, одевшись, вышла и взглянула — как и ожидалось, куры пришли обратно, а в курятнике обнаружились три свежих яйца. Я сварила их, поджарила последнюю из своего запаса кукурузных лепёшек, приготовила кофе и открыла банку с томатным соком. Получился очень даже приличный завтрак. Поставив всё это вкупе с вазочкой малинового джема на поднос, я понесла еду в палатку. Солнце только что поднялось над восточным склоном — значит, сейчас около восьми тридцати. Где-то в глубине долины каркали вороны. Я была счастлива.

К моему удивлению, гость сидел у входа в палатку.

— Вам лучше, — сказала я.

— Пока да, — согласился он. — По крайней мере, думаю, смогу чего-нибудь поесть.

Я поставила перед ним поднос. Он уставился на него.

— Вот это да, — сказал он. Вернее, прошептал.

— Что?

— Да всё это. Свежие яйца. Тост. Кофе. Эта долина. Ты — совсем одна здесь. Ты здесь совсем одна?

Похоже, это был ключевой вопрос, и мой гость задал его с некоторым подозрением, как будто я — или ещё кто-то — пытаемся его разыграть. Но теперь-то запираться незачем.

— Да, одна.

— И ухитрилась остаться в живых? Да ещё держишь кур и коров?

— Это не очень трудно.

— А долина... Как это возможно?..

— Да я, честно говоря, и сама не понимаю. Ну разве что... Люди всегда говорили, что в долине свой особый климат.

— Метеорологический анклав. Что-то вроде инверсии. Полагаю, теоретически такая возможность существует. Но шансы на это...

Я прервала его:

— Вам лучше бы начать кушать. Всё остынет.

Если он потом так разболеется, что не сможет есть, то пусть сейчас наедается впрок, запасает силы. Что касается долины, я сама не раз ломала голову над её загадкой, особенно первые несколько месяцев, когда всё ещё опасалась, что смерть проникнет сюда извне. Но этого так и не случилось. Какой смысл называть это «теоретической возможностью», если ты сидишь прямо в середине этой самой возможности? Так я думала, пока он ел — я тогда ещё не знала, что он учёный-химик. А учёные не склонны принимать что-то на веру — они стараются докопаться до сути.

Гость принялся за еду. Затем назвал своё имя. А я, само собой, назвала своё.

— Энн Бёрден, — повторил он. — А кто ещё жил в этой долине?

— Наша семья. И ещё пара — владельцы магазина, мистер и миссис Клейн.

Я рассказала, как они все уехали и не вернулись. Ещё рассказала про амишей и про то, что мой отец видел в Огдентауне.

— Полагаю, они заехали слишком далеко, — сказал он. — Очень трудно вовремя остановиться, особенно поначалу. Уж я-то знаю. Надежда толкает тебя дальше. Ну и, конечно, это ведь случилось вскорости после конца войны, так что там ещё оставался нервно-паралитический газ.

— Нервно-паралитический газ?!

— Именно он и убил большинство людей. Так, пожалуй, лучше. Они просто уснули и не проснулись.

На путешествие от Итаки до моей долины у него ушло десять недель; и за весь путь, за всё это время он не встретил ничего живого — ни людей, ни животных, ни птиц, ни деревьев; даже насекомых — и тех не было; лишь бурая пустыня, тихие шоссе и мёртвые города и посёлки. Он уже готов был сдаться и вернуться туда, откуда ушёл, когда одним поздним вечером вдруг перевалил через гряду холмов и уловил в неясной дали что-то сине-зелёное. Сначала он решил, что это озеро, и, как и все остальные встретившиеся ему на пути озёра, мёртвое. Но наутро, когда стало светлее, он понял, что это иная зелень, что это цвет, который он уже почти позабыл. Как я и полагала, он так до конца и не поверил своим глазам, но всё же решил исследовать поближе. И лишь перейдя через Бёрден-хилл, путник убедился, что ему удалось найти место, полное жизни. Я сама была тому свидетелем; именно тогда я впервые увидела этого человека.

Но вот он покончил с завтраком: съел всё, что я ему принесла, и выпил весь кофе. Но он был всё ещё слаб и пополз обратно в палатку, на своё ложе из спального мешка.

— Почему вы спите в палатке? — спросила я. — Вам лучше перебраться в дом, на случай если вам опять станет плохо.

— Палатка непроницаема для радиации, — ответил он.

— Но в долине нет радиации, — возразила я. — Вы ведь уже это выяснили!

— Выяснил, — подтвердил он. — Но не сразу поверил.

— Но теперь-то вы знаете!

— Знаю. Да ведь ты вернулась. Дом принадлежит тебе.

— Если вы разболеетесь и мне придётся за вами ухаживать, в доме будет удобнее.

Он больше не спорил; поднялся на ноги — слабые, дрожащие — и сделал несколько шагов к дому. Остановился.

— Голова кружится. Надо отдохнуть.

— Обопритесь на меня, — предложила я.

Он положил руку на моё плечо, налёг довольно тяжело, и через пару минут мы пустились дальше. Понадобилось целых десять минут, чтобы довести его до крыльца, помочь преодолеть несколько ступенек и проводить в комнату Джозефа и Дэвида, которая, к счастью, расположена на первом этаже, рядом с гостиной. Он лёг на кровать Дэвида и уснул. Я накрыла его одеялом.

Он проспал почти до полудня. За это время я сходила на дальнее поле, мимо пруда: надо было пригнать оттуда коров с телёнком и отвести обратно на пастбище. Однако животные привыкли к своей новообретённой свободе и не хотели возвращаться; как я их ни звала, они не реагировали, поэтому мне в конце концов пришлось срезать хворостину и погнать их домой. Само собой, телёнок всё норовил улизнуть и бежал куда угодно, только не туда, куда надо, но я завела коров в загон и закрыла ворота. Через несколько минут телёнок запросился внутрь. Я отвела его мамашу в хлев и подоила — она всё ещё давала каждый раз почти галлон молока. Однако в течение года молоко у неё прекратится, и тогда мы на какое-то время останемся без него, без сливок, без масла — пока не подрастёт телёнок-бычок. Даже не представляю себе, как долго нам придётся ждать.

Вернувшись в дом, я обнаружила, что мистер Лумис проснулся, но с постели не поднялся. Я приготовила ланч, а потом он рассказал мне ещё немного о себе.

Его история началась, когда он был студентом в Корнеле. Его специальность — органическая химия, и он занимался исследованиями в области пластмасс и полимеров. (Он объяснил, что полимеры — это очень длинные молекулы, из которых изготавливают нейлон, дакрон и мягкие обёрточные пластики.) Главой его кафедры был профессор Килмер, знаменитый учёный, в своё время получивший Нобелевскую премию.

Профессор Килмер получил от правительства грант на исследования и часть своего времени отдавал работе в лаборатории, которую обустроили специально для него — но не в Корнельском университете, а в горах, примерно милях в двадцати оттуда. Место было строго засекречено. Занимались они там пластмассами и полимерами — это и было специальностью профессора.

Мистер Лумис довольно близко знал профессора Килмера, хотя того, замкнутого, постоянно погружённого в работу, вряд ли можно было назвать душой общества. И всё же в один прекрасный день профессор призвал мистера Лумиса в свой личный кабинет при химическом факультете Корнеля. Профессор лучился воодушевлением. Как только дверь за вошедшим закрылась, профессор спросил, не желает ли мистер Лумис работать вместе с ним в секретной лаборатории. Рассказал, что он только что совершил очень важное открытие и ему необходимо увеличить штат учёных для дальнейших исследований и разработок. Мистер Лумис, поразмыслив, принял предложение, тем более что, как разъяснил профессор, он и так уже занимался изысканиями в том же направлении, а теперь ему за это станут ещё и платить.

Открытие заключалось в методе магнетизации пластика. Мистер Лумис называл этот процесс «поляризацией», но на самом деле пластик приобретал свойства магнита. Поскольку этот материал был сделан из полимеров, изобретатели назвали его «полаполий».

На мой взгляд, не ахти какое изобретение, но когда мистер Лумис объяснил, на что годится такой материал, я поняла, почему правительство придавало ему такое значение. Магнетизм мог остановить или, во всяком случае, отвести в сторону радиацию. Мистер Лумис напомнил (я, вообще-то, учила это в школе), что именно магнитное поле Земли защищает планету от губительного космического излучения. Поэтому магнетизированный пластик можно было использовать для создания костюма, защищающего от радиации.

Именно это и нужно было и правительству, и армии: чтобы солдаты могли жить и продолжать воевать на территориях, подвергнувшихся атомной бомбардировке. Правительство намеревалось со временем производить костюмы и для гражданских, но приоритет был у армии.

Всё это произошло за три года до войны. Лаборатория, в которую мистер Лумис прибыл уже на следующий день — большая, величиной с хороший дом — располагалась внутри горы, спрятанная под восьмью футами прочной скальной породы. Последующие три года мистер Лумис работал в лаборатории каждый день, а зачастую и ночевал там же — в скале были устроены жилые помещения; так что когда учёные производили особенно ответственные испытания, им не нужно было возвращаться на ночь в Итаку. Здесь, под землёй, у них имелись запасы продовольствия и даже кухня.

Вскоре мистер Лумис выяснил, что проект включал в себя не только конструирование пластикового защитного костюма. Что толку наделять солдата костюмом, если он не сможет дышать окружающим воздухом или пить воду? (Пищевые рационы, так же как и целые ящики с продовольствием, можно заворачивать в новоизобретённый пластик.) Но профессор Килмер уже начал разработку видоизменённого пластика — тонкой, слегка пористой мембраны, через которую можно было бы отфильтровывать воду. Работало это так: чем грязнее вода, тем меньше её оставалось после обработки, но конечный продукт был вполне пригоден для питья; фильтр не пропускал радиоактивные частицы. Потом они разработали подобную же мембрану для воздуха. Это было труднее, потому что после фильтрации чистый воздух нужно было собрать и в сжатом виде заключить в баллон. Но они справились и с этой задачей, изготовив компактное устройство, которое человек мог бы носить с собой и управляться с ним при помощи ручного насоса.

Тут я сообразила, что именно эти вещи мистер Лумис и принёс с собой: зеленоватый костюм, в котором я увидела его в первый раз; баллон со сжатым воздухом на спине; водяной фильтр и запас очищенной воды находились в тележке. Палатка, естественно, тоже была изготовлена из той же ткани, что костюм и чехол для тележки.

Всё это были опытные образцы, которые они сконструировали в лаборатории как раз перед началом войны. Они послали отчёт в Вашингтон, и из Пентагона должна была прибыть испытательная команда. После этого можно было приступать к промышленному изготовлению этих изделий на фабриках по производству пластмассы и синтетических тканей, разбросанных по всей стране.

Но команда из Пентагона так и не добралась до лаборатории. Они опоздали. Война началась и закончилась до того, как хотя бы один солдат получил свой защитный костюм, уже не говоря о гражданском населении.

В ночь, когда начались бомбардировки, мистер Лумис задержался в лаборатории допоздна. Он слышал новости по радио и решил оставаться в защищённом скальной породой помещении, во всяком случае, до того времени, когда станет ясно, чем всё закончилось. Еды у него было вдосталь — по большей части армейские пайки из сублимированных продуктов (они остаются пригодными в пищу неопределённо долгое время), потому что в лаборатории тестировали пластик для упаковки провианта. Профессора Килмера в тот вечер там не было — он вернулся в Итаку, и мистер Лумис больше никогда его не видел.

Итак, мистер Лумис остался в лаборатории один с единственным на земле противорадиационным костюмом и фильтрами для воздуха и воды.

Он тоже слышал, как одна за другой отключались радиостанции. И всё же он верил, что где-то, в местах, подобных их лаборатории, возможно, остались выжившие. Военно-воздушные войска, кстати, должны были располагать несколькими обширными убежищами, укомплектованными так, что люди в них могли бы прожить несколько месяцев. Вот только даже если они и были живы, выйти наружу они не могли. А мистер Лумис мог.

Он оставался в лаборатории три месяца — всё надеялся, что уровень радиации за скальными стенами снизится, но этого так и не случилось. Тогда он предпринял серию экспедиций. Поначалу это были короткие вылазки. Костюм был всесторонне испытан в лабораторных условиях, и считалось, что он защитит от радиации любого уровня, предусмотренного в существующем измерительном оборудовании. Однако в полевых условиях его опробовать так и не успели; поэтому мистер Лумис действовал осторожно — и хорошо, что он подошёл к этому ответственно. Его первым побуждением было сесть в машину и отправиться в Итаку, ближайший большой город. Прежде чем сделать это, он измерил радиоактивность внутри машины с помощью взятого из лаборатории счётчика Гейгера. Обнаружилось, что уровень радиации внутри автомобиля в десять раз выше, чем уровень радиации снаружи: похоже, металлический корпус отражал радиацию внутрь с шести сторон, создавая более высокий уровень её концентрации, чем можно было предвидеть. Словом, радиация в машине была опасно близка к теоретической границе того, от чего мог защитить костюм. Поэтому мистер Лумис решил не рисковать.

После этого он испробовал сотни автомобилей, и с ними всё обстояло точно так же — как он сказал, они были слишком «горячи», чтобы пользоваться ими без риска. Даже мотоциклы — и те были опасны. С велосипедами дело обстояло чуть лучше, но ехать на велосипеде в мешковатом пластиковом костюме трудно. Закончилось тем, что он решил идти пешком, а припасы и пожитки сложить в тележку, которую сам смастерил из велосипедных частей и большого фанерного ящика. Чехлом служил кусок всё того же полаполия.

Первое большое путешествие мистер Лумис совершил на запад, где, как он знал, должен был находиться подземный командный пост военно-воздушных сил. Он сверился по карте, вычислил, какое расстояние должен проходить каждый день, сколько времени займёт путь и сколько сублимированного провианта ему надо взять с собой. Он был уверен — ничего съедобного по дороге он не найдёт; в самом подземном командном бункере еда наверняка есть, но рассчитывать на неё не стоило.

Он отыскал базу ВВС — забаррикадированную, обнесённую стенами; знаки «не приближаться!» начинались за несколько миль от объекта. Глазам пришельца представилось ужасающее зрелище, настоящая бойня. По-видимому, люди, размещённые в казармах снаружи, попытались пробиться в убежище, к ним присоединились местные гражданские, и во время боя в ход пошли гранаты. Повсюду валялись трупы, нигде ни живой души. Мистер Лумис попытался воспользоваться подъёмником, но тот не работал. Взяв ручной фонарик, он слез вниз по вертикальной стальной лестнице, проходившей рядом с шахтой подъёмника. Всё, что находилось ниже первых десяти ступеней, тонуло во тьме.

Спустившись на девяносто ступеней, мистер Лумис попал на собственно командный пункт. Большое овальное помещение с картами на стенах, письменными столами, телефонами, компьютерами практически не пострадало. На столах простёрлись мёртвые тела троих мужчин в военной форме; около каждого валялась заряженная винтовка. Однако эти люди не были застрелены. По мнению мистера Лумиса, они погибли от удушья: единственным источником воздуха для них были резервуары с кислородной смесью, но кто-то где-то в запутанном подземном лабиринте вывел из строя вентиляционные насосы.

Мистер Лумис, правда, придерживался мнения, что рано или поздно этим и должно было кончиться. Дело в том, что подземные автономные убежища, как это, так и прочие по всему миру, рассчитаны на определённый отрезок времени; то есть запасов воздуха и воды должно хватить на три месяца, полгода, год — в зависимости от предположений относительно того, когда на поверхности вновь станет безопасно — и на этом конец.

А безопасно так и не стало.

Всё это мистер Лумис рассказал мне после ланча, лёжа в постели Дэвида. Я видела, что ему очень хотелось поделиться своими воспоминаниями, но рассказ его утомил. Закончив, он протянул руку к стакану с водой, который я поставила на поднос с ланчем, однако стакан был пуст. Я забрала посуду на кухню, наполнила стакан водой и понесла его обратно в комнату больного. Но по дороге я кое-что вспомнила, и во мне разыгралось любопытство.

Я подала своему гостю воду и спросила:

— Кто такой Эдвард? — Это имя он произнёс в бреду, когда впервые увидел меня в палатке.

В следующую секунду мне показалось, что с ним вот-вот случится приступ давешней болезни: глаза его стали дикими, как будто он увидел призрак; пальцы, державшие стакан с водой, разжались, и стакан упал на пол. Услышав звон разбившегося стекла, он встряхнул головой, и глаза его прояснились. Однако он продолжал смотреть на меня недвижным взглядом.

— Как ты узнала об Эдварде?

— Когда вы впервые увидели меня, там, в палатке, вы назвали меня Эдвардом, — объяснила я. — Что с вами? Вам плохо?

Он расслабился.

— Нет, это я просто от неожиданности. Так звали одного парня, с которым я работал в лаборатории доктора Килмера. Не знал, что упомянул его имя.

Я подала ему другой стакан с водой и убрала осколки первого.

Глава 7

3 июня

Прошло четыре дня.

В первый день состояние мистера Лумиса было примерно тем же. Я дала ему градусник, и мы начали следить за изменением температуры. Утром было 99,5 градусов[3], в середине дня температура поднялась до 101[4], а к вечеру снова спустилась до 99,5. П словам мистера Лумиса, это означало, что он всё ещё в промежуточной стадии.

Я сказала, что ему, наверно, следовало бы принять аспирин, но он возразил, что толку от аспирина не будет, и лучше, если мы прибережём его на потом: полдесятка пузырьков, оставшиеся в магазине — возможно, единственный пригодный к употреблению аспирин в мире. Это было произнесено серьёзным тоном, но мне почему-то показалось, что он вроде как немножко шутил.

У меня уйма дел. Поскольку в доме гость, то надо готовить еду получше, чем тогда, когда я была одна. Прежде всего потому, что, как я уже сказала, если он скоро разболеется, то ему нужно заранее накопить силы. Впрочем, я люблю готовить, просто когда я была одна, мне не хотелось утруждаться — готовить только для себя неинтересно.

Поэтому я совершила несколько набегов на магазин, запаслась консервами и сухими полуфабрикатами. Другой свежей пищи, кроме молока и яиц, не предвидится до тех пор, пока я опять не возделаю огород. Уже июнь, так что с огородом следует поторопиться. Как я теперь жалею, что вырвала всё! Сейчас у нас были бы свежие овощи. И латук бы уже подрос... Наверно, поздно начинать всё заново, но я решила попробовать. Будем надеяться, прохлада ещё продержится. Во всяком случае, удастся хотя бы запастись семенами на будущий год. Но как же мне хотелось зелёного салата и свежих овощей!..

Я вооружилась лопатой и тяпкой и принялась за работу. Пришёл Фаро, принюхался к первым отвалам земли, потом выкопал себе маленькую ямку и улёгся в ней, на тёплом солнышке. Собака уже выглядела значительно лучше, чем когда появилась в первый раз.

Копать было легко, потому что земля уже однажды была вскопана; да и навоз тоже никуда не делся, так что возиться с этим опять не придётся. Семян у меня хватало, я брала их с собой в пещеру, когда уходила туда. Однако вскопав весь огород — собственно, я даже часть успела засеять, — я обнаружила, что он слишком мал! Потому что теперь нас двое и нам всего понадобится вдвое больше, к тому же нужно закатать овощей на зиму. Запасов консервов в магазине на всю жизнь не хватит. Значит, решила я, нужно расширить огород в два раза.

Места-то хватало, вот только новый участок вскапывать было трудно из-за слежавшегося дёрна. Но я всё равно сделала уже довольно много, когда вдруг заметила, что Фаро встал и завилял хвостом. Я подняла глаза: привалившись к столбику ворот, за мной наблюдал мистер Лумис, который всё это время после ланча оставался в постели. Сейчас же давно перевалило за полдень — пора заканчивать с огородом и начинать готовить ужин. Я немножко смутилась, что он увидел меня за работой — перепачканной землёй, потной, раскрасневшейся... Перед тем, как идти к нему в комнату, я намеревалась помыться.

Но дело не только в этом. Я встревожилась. Что он здесь делает?! Ему надо в постели лежать! Я подошла к нему, всё ещё с лопатой в руке, и спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего, — ответил он. — Мне стало скучно. Денёк тёплый, приятный — вот я и вышел.

А я уже и забыла, когда скучала в последний раз. Работы всегда было невпроворот, скучать некогда. Хотя, конечно, я же не больна и не валяюсь без дела в койке.

Я снабдила его несколькими книгами — пусть читает; правда, всё это были исторические романы, любимое чтиво моей мамы. Наверно, мистеру Лумису они не очень понравились. В моей спальне наверху были и другие книжки, правда, в основном школьные учебники и детская литература. Наша семья полагалась в этом отношении на огдентаунскую городскую библиотеку.

— Я тут копаю... — сказала я, хотя он, конечно, и сам видел. — Здесь будет огород.

— Тяжёлая работа для девушки, — отозвался он, по-видимому, заметив, какая я замарашка.

— Я привычная.

Я хотела было объяснить, что бóльшая часть уже была вскопана раньше, так что мне не особенно тяжело, но попридержала язык. Не хотелось, чтобы он узнал, до чего я испугалась, когда увидела в долине чужака.

Вид у него сделался озадаченный.

— А разве так необходимо делать это всё вручную? У твоего отца не было трактора?

— Трактор есть. В амбаре.

— Ты не умеешь им управлять?

— Умею, да бензина нет.

— Я видел у магазина две колонки. Там наверняка есть бензин.

Это правда. Амиши хотя и не ездили на автомобилях, но тракторами, жатками и прочими машинами пользовались; и бензин для всего этого они покупали у мистера Клейна.

— Должно быть, так, — сказала я. — Но колонки без электричества не работают.

— И ты перекопала всю эту уйму земли лопатой. А разве не проще было бы отключить у колонок моторы и накачать топлива вручную? Ведь там, скорее всего, тысяч пять галлонов. — Он улыбался, но я почувствовала себя дура-дурой.

— Да я не очень-то разбираюсь в электромоторах и насосах, — пробормотала я.

— Зато я разбираюсь. Во всяком случае, достаточно, чтобы раздобыть бензина.

— Когда поправитесь, — сказала я.

Таким образом, мы оба приняли как само собой разумеющееся, что он поправится. Вообще-то, вначале мне более вероятным казался иной исход, но сейчас эти опасения отодвинулись на задний план. По крайней мере, мои страхи ослабли, причём без особых усилий с моей стороны.

Я очень взбодрилась, когда он выложил свои соображения насчёт бензина и трактора. Надеюсь, идею удастся реализовать. Зимнее пастбище обеспечит кормом трёх коров, но впритык. Если получится запустить трактор, то после того как трава рассеет семена, я смогу её скосить и насушить сена. А это значит, что со временем можно будет увеличить стадо.

Мы вернулись в дом, как только солнце склонилось к закату. Стены долины довольно высоки, так что солнце встаёт поздно и заходит рано; сумерки длятся долго, и настоящих заходов солнца, таких, как там, где земля ровная, у нас здесь нет. И всё равно сегодня закат был на загляденье. Мой отец частенько повторял: «У нас в долине закат на востоке» — и так оно и есть. Солнце садится за западным гребнем, и его оранжевые лучи скользят вверх по восточному склону, а вслед за ними ползёт тень. Под конец свет задерживается на макушках самых высоких деревьев, и тогда кажется, будто они полыхают, словно объятые огнём. Потом свет угасает, а на смену ему приходят сумерки.

Мы немного постояли, полюбовались этим зрелищем; гость опёрся о моё плечо, как опирался до того о столбик ворот. Я даже немножко загордилась, что помогаю ему, но когда мы повернулись и пошли дальше, он проделал остаток пути самостоятельно. Без сомнения — мистер Лумис набрался сил и держался прямее. Оказалось к тому же, что он довольно высокого роста.

Вечером стало прохладно, поэтому после обеда я затопила в гостиной камин и закрыла окна. Поскольку комната мистера Лумиса — то есть, комната Дэвида и Джозефа — примыкает к гостиной, я открыла дверь, чтобы тепло проникло и туда. Однако мистер Лумис не пошёл сразу же в свою комнату — он устроился в кресле у камина.

В нашей гостиной стоят два больших мягких кресла и диван; они расположены так, что с любого места можно любоваться огнём в камине — мои мама и папа очень любили проводить так зимние вечера. (Этой зимой я спала на диване, чтобы быть поближе к теплу.) Кресло, в котором сейчас расположился мистер Лумис, принадлежало моему отцу. Около обоих кресел по-прежнему стояли торшеры — я оставила их просто так, для уюта, хоть они и не горели. У одной стены гостиной стоял проигрыватель, у другой — пианино.

— Хотите, я принесу вам книгу? — спросила я, побоявшись, что он опять заскучает. — Давайте поставлю лампу на столик около вашего кресла?

Он ответил:

— Нет, не надо, спасибо. Я только полюбуюсь пламенем несколько минут. А потом захочу спать. У меня всегда так, когда смотрю на огонь.

Всё равно я немного забеспокоилась. Он же умрёт со скуки. Когда я одна... когда я была одна, я всегда так уставала под конец дня, что если только не требовалось постирать, или пошить, или ещё что-нибудь сделать по хозяйству, то я обычно засыпала сразу же после ужина. Как было бы хорошо, если бы работало радио или проигрыватель! Он у нас был отличный, и пластинок хватало, но без электричества... Поэтому я и сделала кое-что такое, на что при других обстоятельствах никогда бы не решилась. Я сказала:

— Хотите, я поиграю на пианино? — И быстро добавила: — Но я играю не очень хорошо.

К моему удивлению, он, похоже, страшно обрадовался, можно сказать, пришёл в восторг.

— Правда?! — воскликнул он. — Да я не слышал музыки уже целый год!

Мне стало его жалко, не только потому, что играла я не очень хорошо — у меня и нот-то было совсем мало. Была музыкальная хрестоматия для второго класса Джона Томпсона, его же «Лёгкие пьесы» и одна концертная пьеса — «Элизе», я её когда-то учила. Хрестоматия — ну, это совсем простые вещички, для начинающих.

Я поставила лампу около пианино и начала играть «Лёгкие пьесы». В основном это всё детские пьески, но под конец сборника идут и посложнее, и покрасивее. Вот их я и играла, иногда бросая взгляд за спину, на своего слушателя. Кажется, ему по-настоящему нравилось, как я играю — может быть, потому, что я действительно играла лучше обычного и практически без ошибок. То есть, он не хлопал и ничего не говорил, нет, ничего такого, но он сидел в кресле, чуть наклонившись вперёд, и слушал, почти не шевелясь. Покончив с «Лёгкими пьесами», я сыграла «Элизе», а потом ещё несколько вещей из хрестоматии. Вот, собственно, и всё, что я умела, если не считать хоралов.

Хоралы, кстати, я играю лучше всего остального, потому что мне часто приходилось аккомпанировать хору в воскресной школе. Я открыла ноты и исполнила два моих любимых: «Как Ты велик» и «В саду Эдемском». Мелодии у них красивые, но аранжировка не подходит для фортепиано — это произведения для хора. «В саду Эдемском» я играла очень тихо и мягко; и, оглянувшись в очередной раз, обнаружила, что мой слушатель задремал, всё так же чуть склонившись вперёд. Я побоялась, что он, чего доброго, упадёт, и прекратила играть. Он тут же проснулся.

— Спасибо, — сказал он. — Это было прекрасно. — Помолчав, он добавил: — Лучший вечер в моей жизни.

Я спросила:

— В жизни? Вы, наверно, имели в виду, после войны?

— Ты меня слышала, — отчеканил он. — Я сказал «в жизни»!

Похоже, он рассердился. Ну, конечно, у него был жар, и чувствовал он себя не очень хорошо, вот и...

После этого он отправился спать; я предложила ему оставить дверь комнаты открытой и подбросила в камин дров — толстых поленьев, которых хватит на всю ночь. А сама поднялась наверх, в свою комнату. Стало на удивление холодно, не совсем как зимой, но весьма похоже. Я накрылась двумя одеялами и лежала под ними, размышляя и пытаясь согреться.

Почему-то, не знаю, почему, но хоралы настроили меня на грустный лад; я ощутила что-то вроде тоски по дому, хотя и была дома. Они заставили меня вспомнить о воскресной школе. В обычную школу мы ездили на автобусе вместе с другими детьми, но в воскресную мама и папа возили меня, Дэвида и Джозефа, нарядно одетых, в Огдентаун на машине — это всегда было что-то вроде праздника. Мне помнится столько всего хорошего. Неудивительно, я ведь начала ходить в воскресную школу, когда мне исполнилось пять. Собственно, воскресная школа заменила мне подготовительный класс: именно там я выучила алфавит по книжке с картинками, называющейся «Библейская азбука».

На первой странице было написано: «А значит Adam (Адам)»[5] и нарисована картинка: Адам стоит под яблоней, одетый в длинную белую тунику — что противоречит Библии, но ведь та книжка была для маленьких детей. Следующей буквой была «B значит Benjamin (Вениамин)», «С значит Christian (Христиан)» и так далее. На последней странице было написано: «Z значит Zachariah (Захария)»; и зная, что Адам — первый человек, я долгое время предполагала, что Захария — последний. Я выучила все буквы по этой книге, так что когда я в положенное время пошла в школу, то уже умела немножко читать.

Думы о воскресной школе и внезапно рассердившемся мистере Лумисе довели меня до того, что мне захотелось обратно в свою пещеру. Она теперь почему-то казалась такой милой и уютной. В конце концов я решила пойти ночевать туда (у меня там оставались одеяла и всё прочее) и вернуться утром пораньше, так чтобы мистер Лумис не догадался о моём отсутствии. Я встала, сошла вниз и направилась по коридору к входной двери. Проходя мимо комнаты, где спал мой гость, я услышала вскрик, а за ним другой. Мистер Лумис что-то громко говорил, но я не могла разобрать ни слова. Голос у него был тревожный, раздражённый, и я подумала, что ему, может быть, нужна помощь.

Поэтому я вернулась и приблизилась к двери. Он спал, и его мучил кошмар — это было ясно. Он вдруг начинал что-то бурно говорить, по временам довольно гневно, потом останавливался, словно прислушиваясь к ответу. Я поняла, что слышу половину разговора! Не всё можно было понять, но гость, без сомнения, обращался к Эдварду.

Он сказал:

— Начальник. Начальник чего?

Последовала пауза.

Затем он опять сказал:

— Больше нет, Эдвард! Теперь всё это не имеет никакого значения.

Опять пауза.

— Да чего ради? Мы же знаем, что они мертвы. Ни малейшего шанса! Ты что, не соображаешь? Мэри мертва. Билли мёртв. Ты ничем им не поможешь!

Он говорил и говорил, его голос постепенно становился тише и наконец перешёл в еле слышное бормотанье.

И тут он вдруг опять закричал, ожесточённо так:

— Убирайся! Я тебя предупреждаю! Убери свои лапы от... — Последнего слова я разобрать не смогла.

После это он издал душераздирающий стон, такой мучительный, что мне показалось, будто его терзает какая-то страшная боль.

А потом настала тишина.

Я на цыпочках подобралась к двери спальни и прислушалась. Мой гость ровно и тихо дышал. Кошмар окончился. Но я встревожилась: что это было? Он всего лишь видел страшный сон или опять впал в горячку и бредил? Боюсь, его болезнь обострилась.

И всё-таки не стоит уходить в пещеру. А вдруг мой гость позовёт на помощь?

Я вернулась в свою комнату наверху и завернулась в одеяла. Чуть позже за моей дверью послышалось поскуливание. Я впустила Фаро. Он улёгся на кровать рядом со мной, и через некоторое время я уснула.

Глава 8

3 июня (продолжение)

Я проснулась ещё до рассвета с идеей как приготовить салат. Идея вынырнула из сна: я видела маму, идущую через поле к лесу с корзинкой в руке. Проснувшись, я сообразила: мама отправилась за крессом и лаконосом — она всегда так делала в июне. На краю дальнего поля, за прудом, росло много всякой травы; полевой кресс чем-то напоминает водяной кресс, и если смешать его с листьями одуванчика, то получается вкусный зелёный салат. Листья лаконоса нужно обязательно проваривать, но когда они молодые, то напоминают шпинат (а вот старые не только горчат — они могут быть ядовитыми). Мама каждую весну отправлялась с корзиной собирать траву, мы с Дэвидом, Джозефом и, само собой, Фаро помогали ей. Просто я об этом позабыла, а сейчас вспомнила. Это доказывает, что и от снов бывает толк: случается, они приходят словно по заказу.

Мне не терпелось отправиться за зеленью, и я выпрыгнула из постели. Я знала точно, где лежит корзинка — на полке в кухонном шкафу — и где растут травы. Просто слюнки текли при мысли о свежей зелени, а уж мистеру Лумису наверняка хочется её ещё больше моего, ведь он, конечно же, ничего подобного не ел уже больше года; тогда как я, по крайней мере, лакомилась свежими овощами с огорода прошлым летом. Я отправилась за корзинкой и тут вспомнила его ночной кошмар и своё беспокойство о том, что наутро его болезнь обострится. Поэтому я осторожно сошла вниз и прислушалась у его открытой двери. Он дышал тихо и ровно, похоже, мирно спал, и я решила, что вполне могу отлучиться, ничем не рискуя.

Я сняла с полки корзинку, налила в стакан молока из подвала (где всегда холодно, поэтому там хранятся молоко, яйца и масло), выпила и отправилась за зеленью. За приготовление завтрака возьмусь позже.

Было прохладно, но безветренно и приятно, не очень светло, хотя часы уже пробили семь. Солнце появится из-за восточной гряды не раньше восьми. Я шагала по дороге, миновала пруд и свернула налево через поле. Фаро составлял мне компанию — бегал и обнюхивал всё подряд. От влажной травы мои кроссовки быстро промокли, джинсы тоже, пришлось подвернуть их до колен. И всё равно я счастлива! Позади, в пруду, плеснула большая рыба — окунь, наверно; прыгнул и с шумом упал в воду. Так, нарву зелени, приготовлю завтрак и отправлюсь на рыбалку. Если повезёт, поймаю окуня, а то и двух, пойдут на ужин, с салатом. Заправку сделаю из растительного масла и уксуса; ещё пожарю пышки...

Я уже приближалась к дальнему краю поля, когда Фаро вдруг ни с того ни с сего сделал стойку: хвост торчком, лапа поднята, нос вперёд. Я изумилась. Неужели в долине до сих пор водятся перепёлки?! Не может быть; я никогда не слышала ни одной, а ведь их песенку ни с чем не спутаешь. Я осторожно прокралась вслед за собакой — и тут из зарослей высокой травы выскочил кролик! Дэвид, бывало, ругал Фаро за то, что тот делает стойку на кроликов, но я не настолько привередлива. Другой дичи всё равно нет, а кролики — штука вкусная. Так что я погладила пса и сказала: «Фаро, хорошая собачка!». Знаю — он наверняка был разочарован, что у меня не оказалось ружья.

Я нашла заросли кресс-салата и одуванчиков, а за ними, на опушке леса, рос лаконос — только-только пробился, молоденький, съедобный. За полчаса я набрала полную корзинку; при желании можно было и две. И тут случилось нечто чудесное. Мне показалось, будто от корзинки с травами исходит прекрасный тонкий запах. Этого просто не могло быть; поэтому я оглянулась вокруг, чтобы узнать, откуда взялся аромат. И увидела: в двадцати шагах, у кромки леса, стояла райская яблоня в полном цвету.

Это дерево было мне знакомо; иногда мы ели его плоды, а мама делала из них варенье. Запах у этих маленьких, твёрдых и довольно кислых яблочек был бесподобный. (У нас есть хорошие, вкусные яблоки — растут за амбаром.)

Но сегодня я впервые обратила внимание, как красиво это дерево, как великолепно оно пахнет. Наверно, это потому, что было совсем тихо, ни дуновения, и аромат висел облачком, ветер не уносил его прочь. И ещё потому, что свет дня ещё не разгорелся: в утренних сумерках тонкие ветви и белые изящные цветы, словно окутанные туманом, казались волшебными. Я подошла поближе и села прямо на росистую траву, не в силах отвести глаз. Если я когда-нибудь стану невестой, то букет, с которым я пойду на венчание, будет из яблоневого цвета. Значит, свадьба должна состояться в мае или в начале июня...

Эта мысль увлекла меня. В следующем июне мне исполнится семнадцать, а за всю свою жизнь я только один раз была на свидании, мне тогда было тринадцать. Мальчик по имени Ховард Питерсон пригласил меня на школьный бал. Мама отвезла меня — моя школа находилась в Огдентауне — и весь бал просидела с другими мамами тут же, в зале для танцев. Да и свиданием это можно было назвать только потому, что Ховард заплатил за оба билета — целых пятьдесят центов за каждый. У меня были и другие мальчики, но встречались мы только в школе или после уроков. Видите ли, большинство мальчиков из старшей школы жили в Огдентауне; на нас, приезжавших на занятия в школьном автобусе, смотрели как на чужаков: так, деревенщина неотёсанная — вот кем нас считали.

Поэтому замужество казалось мне чем-то не совсем реальным. И всё же, думала я, когда мистер Лумис выздоровеет, почему бы нам не пожениться? Скажем, через год? То есть, в следующем июне, может быть, даже в мой день рождения? Ну да, священника, конечно, взять неоткуда, но вся венчальная церемония записана в молитвеннике, а молитвенников у нас в доме несколько штук. Церемония должна быть обязательно, тут двух мнений быть не может; и она должна состояться в церкви, в определённый день, и чтобы были цветы... Идея показалась мне чрезвычайно привлекательной. Может быть, я даже надену мамино свадебное платье. Оно лежит в ящике её комода, аккуратно свёрнутое.

Но тут я спустилась с небес не землю: мистер Лумис ничем не показал, что его может заинтересовать подобная перспектива. Правда, ещё, конечно, слишком рано и он очень болен. Мы поговорим об этом, когда он окончательно поправится.

И я снова погрузилась в мечты: как всё здесь будет лет через десять, когда я ранним утром приду сюда собирать зелень с собственными детьми... Но при этой мысли я затосковала по маме, а ведь я всё время старалась этого не допускать. Необходимо было чем-то отвлечься, поэтому я встала, вынула из кармана складной нож и нарезала пучок цветущих яблоневых веток. Поставлю в комнате мистера Лумиса.

После этого я пошла домой. Солнце выглянуло над восточным склоном, но его почти сразу же заволокло облаками, и воздух оставался прохладным. Очень хорошо, потому что мне ещё предстояло засеять половину огорода, а поскольку момент для посева был уже довольно поздний, то чем погода прохладнее, тем лучше.

В доме царила тишина. Я поставила цветы в вазу, собранную зелень отнесла в подвал — она пойдёт на ужин. Пусть будет сюрприз. После этого приготовила завтрак: яйца, ветчина из банки, пышки... Я пожалела о плите, которая стоит в амбаре; перенести бы её в дом — вот тогда можно было бы испечь что-нибудь вкусное! Так, решено: завтра займусь плитой, может, удастся открутить болты.

Поставив завтрак и вазу с цветами на поднос, я постучалась в полуоткрытую дверь мистера Лумиса. Не получив ответа, толкнула дверь, заглянула внутрь и поняла, почему в доме так тихо. Мистера Лумиса в комнате не было.

Я разволновалась, очень сильно разволновалась. Как же глупо было с моей стороны бросать гостя одного, и это после его ужасного кошмара, который, к тому же, скорее всего был признаком начинающейся горячки! Бедный больной, может быть, бродит сейчас где-то, как лунатик. Может, он в доме? Я позвала, но никто не откликнулся. Я поставила поднос с завтраком поближе к печке, чтобы еда не остыла слишком быстро, и выбежала в переднюю дверь.

Уф, всё в порядке. Я сразу увидела мистера Лумиса — он сидел на большом круглом камне на той стороне дороги, неподалёку от Бёрден-крика. В руках он держал счётчик Гейгера — тот, что с наушником. Мистер Лумис неотрывно смотрел на бегущую мимо воду, направив взгляд выше по течению.

Я подошла к нему. Он заметил меня и сказал:

— Я думал, ты сбежала.

— С вами всё в порядке? — Моё беспокойство ещё не улеглось.

— Да, — ответил он. — Фактически, проснувшись, я почувствовал себя настолько хорошо, что решил пойти к воде, уточнить данные. Ведь может статься, что ты прочитала показания неправильно или прибор вышел из строя. Поэтому я взял с собой второй счётчик, вот этот.

Ох, как было бы хорошо, если бы я ошиблась! Ещё никогда в жизни я так сильно не хотела ошибиться.

Но увы. Мистер Лумис продолжал:

— Напрасные надежды. Ты прочитала правильно. Я получил не меньше трёхсот «эр», в этом сомневаться не приходится. — Наверно, он расстроился, не мог не расстроиться, но тон его был спокойным; похоже, он не испытывал страха.

Я проговорила:

— Как бы я хотела ошибиться...

— Собственно, ситуация не стала хуже, — сказал он. — Это была всего лишь надежда. Ну и поскольку тебя не было, я сел и начал размышлять об этой речке.

— И к чему в пришли?

— Факт — она радиоактивна. Но это ещё не значит, что её нельзя заставить работать на нас. Вон там, — он указал на место в трёхстах футах выше по течению, где массивные камни образовали что-то вроде маленького водопада, — естественная плотина. Кстати, похоже даже, что кто-то когда-то пытался приспособить её к делу.

— Это правда, — ответила я. — Отец говорил, что прадедушка построил там небольшую мельницу — молол муку. Мы думали, что камень, на котором вы сидите — тоже часть плотины, он такой обкатанный, такой гладкий...

— Я думал не о мельнице. Речь об электричестве. Если бы мне удалось надстроить эту плотину, добавить в высоту несколько футов, напор воды получился бы неплохой. Она смогла бы вращать маленький генератор.

— Но у нас нет генератора. К тому же, если бы мы попытались надстроить плотину, то промокли бы. Это слишком опасно.

— Если воспользоваться костюмом и соблюдать осторожность, то не так уж и опасно. А с генератором так и вообще всё просто. Его можно сделать из любого электромотора, нужно только немного повозиться.

— А где мы возьмём электромотор?

И тут я вспомнила. В амбаре, в мастерской отца, было два или три. Один, помнится, вращал жёрнов, другой — циркулярную пилу. Я сказала об этом мистеру Лумису. Он улыбнулся.

— На ферме всегда найдётся какой-нибудь электромотор. А вот с водяным колесом сложнее. Может быть, я смогу его сделать. Понадобится древесина, желательно, круглый распил, и что-нибудь, что может послужить в качестве оси. Особой элегантности не обещаю, но работать будет.

— И что — лампочки загорятся?!

— Да. Может, будут немного мигать, но тем не менее. В основном энергия пойдёт на холодильник, морозильник и всё в таком роде. Этим вещам много тока не требуется.

Вот было бы здорово снова запустить холодильник! И морозилку! Я бы тогда могла заморозить овощи и фрукты на зиму.

Тут я вспомнила про завтрак, оставленный на кухне. Я сама ещё ничего не ела, если не считать пары глотков молока и нескольких листочков кресса.

После завтрака я подоила корову и принялась за огород: посадила дыни, свёклу, несколько грядок бобов. У меня ещё оставалась семенная картошка, на вид неприглядная: клубни высохшие, корявенькие — но я была так полна оптимизма и энергии, что посадила и их. А вдруг оживут?

Затем я пошла в дом, взяла удочку и сказала мистеру Лумису (он лёг в постель), что иду на пруд.

Он приподнялся, сел на краю кровати и проговорил:

— Ты думаешь... — Я ждала продолжения. — Знаешь что, я пойду с тобой.

— На рыбалку? — Я не знала, как к этому отнестись. Конечно, было бы неплохо, если бы он отправился со мной, но ведь до пруда четверть мили. — Вы температуру меряли?

— Да всё то же. Около ста, ничего страшного.

— На улице прохладно.

— А я возьму одеяло.

— Я дам вам плащ.

Из шкафа в прихожей я извлекла старый отцовский дождевик. Пусть мистер Лумис идёт со мной, вреда не будет, к тому же ему скучно, а тут найдётся занятие.

— Вы и правда хотите пойти на рыбалку? — спросила я его.

Он смутился.

— Я никогда не ловил рыбу. Не умею.

— Я покажу. Это легко, по крайней мере, так, как я это делаю. Просто насаживаю червяка на крючок и забрасываю леску. Иногда пользуюсь поплавком, иногда нет.

— Поплавком?

Да он действительно ничего не знает о ловле рыбы!

— Маленький пробковый шарик. — Я вытащила поплавок из кармана и показала ему. — Он не даёт крючку упасть на дно.

— А у тебя есть ещё один?

— Да. И я могу дать вам удочку Дэвида. — Она стояла в его шкафу.

И мы отправились на рыбалку. На мистере Лумисе был дождевик моего отца, а в руках он нёс удочку. Но до пруда мы так и не добрались. Пройдя около ста ярдов, он вдруг резко сбавил шаг, потом споткнулся и выронил удочку.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я не могу идти дальше.

Он страшно побледнел: в лице ни кровинки, губы посинели. Выглядел он очень плохо.

— Обопритесь на меня, — предложила я. — Оставьте удочку. Пойдём домой.

— Анемия, — пояснил он. — Я должен был предвидеть. Непременная часть лучевой болезни. Через пять-семь дней после облучения. Сегодня как раз шестой день.

Мы очень медленно пошли к дому. Мистер Лумис с трудом держался на ногах.

Я сказала:

— Вам бы лучше прилечь.

— Да. — Он опустился на придорожную траву, лёг набок, затем перекатился на спину и закрыл глаза. Лицо его чуть-чуть порозовело.

— Так внезапно... — проговорила я.

— Нет. Постепенно подбиралось. Я чувствовал.

— Что мне сделать для вас?

— Ничего. Помоги добраться до дому. А потом иди рыбачить.

Так я и поступила. Мы вернулись в дом; я немного посидела у постели больного, а потом отправилась на пруд. Но какая там рыбалка! Я всё время нервничала и волновалась. Мистер Лумис объяснил, что при анемии общее состояние обычно не ухудшается, но болезнь будет неуклонно идти своим чередом, и в это время он будет слаб и ни на что не способен. Затем, после выздоровления, силы постепенно возвратятся, анемия уйдёт. И всё равно у меня было такое чувство, будто это начало конца — то есть не то чтобы конца, а очень тяжёлого периода времени; поэтому все планы, которые я строила сегодня утром, казались теперь бессмысленными и глупыми.

Моего терпения хватило всего на полтора часа. К счастью, рыба клевала, так что за это время я поймала трёх окуней, после чего побежала домой.

Мистеру Лумису вроде бы опять стало получше; он поднялся с постели и сел за стол, чтобы съесть ланч; правда, двигался он медленно и осторожно и, поев, сразу же снова лёг. Когда я чуть позже заглянула в его комнату, он спал. Я поставила у его кровати стакан со свежей водой.

Мои мысли всё время возвращались к плите в амбаре. Больной спал. Я отправилась в амбар, нашла в отцовской мастерской разводной ключ, плоскогубцы, отвёртку и молоток и принялась за работу. К моему удивлению, болты особо не упрямились; масло, которым я их смазала прошлой зимой, сделало своё дело. Впрочем, даже при этом я сломала пару ногтей, зато на закате плита превратилась в груду частей на полу амбара. Обнаружилось, что я могу поднять каждую деталь по отдельности, кроме одной — громоздкой чугунной топки; даже если снять с неё решётки и дверцу, всё равно она будет слишком тяжела. Хотя, покантовав громадину, я смогла бы переместить её на мазонитовую[6] плиту, которую нашла в мастерской. Поскольку одна сторона у мазонита гладкая и скользкая, я могла бы тянуть топку, как на санках. Придётся потрудиться и попотеть, но я придумала: если подкатить к дверям амбара тачку, то у меня, пожалуй, получилось бы взгромоздить топку на неё. Если же нет, то придётся ждать, когда поправится мистер Лумис и поможет мне. Но сегодня я с этим возиться не стала, потому что пришло время подоить корову, потом помыться и приниматься за приготовление ужина.

А ужин получился не просто ужин, а целый пир: рыба, салат из свежей зелени... Невозможно представить, что это за прелесть — свежая зелень, когда за несколько месяцев ты и вкус-то её позабыл. Уже не говоря о мистере Лумисе, не видавшем таких вещей целый год. Накрывая на стол, я поставила «праздничный» сервиз, которым мама пользовалась только по воскресеньям, на Рождество, День благодарения и на дни рожденья. Только одного не хватало — свечей. В доме был запас, но я забрала их в пещеру. Свечи есть в магазине, но я совсем забыла о них, а когда вспомнила — было уже слишком поздно. Ну, ничего — у масляных ламп тоже приятный, тёплый свет, просто вид у них не очень романтичный. Мы съели всё: и рыбу, и зелень, хотя хватило бы на четверых.

После ужина я снова затопила камин, потому что вечером опять похолодало. Нашлись кое-какие книги, которые заинтересовали мистера Лумиса. Это была серия под названием «Сельскохозяйственная техника», они принадлежали моему отцу, я обнаружила их на полке в его мастерской в амбаре. Книги выходили по одной в год, наподобие «Всемирного альманаха», и в них было полно всяких схем и чертежей моторов, кабельных проводок, насосов, силосных ям и т. д. и т. п.. Мистер Лумис долго и тщательно изучал эти книги, все восемь выпусков. Мне было ясно — он размышлял над генератором, а может, строил ещё какие-то планы.

Глава 9

3 июня (продолжение)

Хотите верьте, хотите нет, но на следующее утро я сумела завести трактор! Таков был непосредственный результат изучения «Сельскохозяйственной техники».

Закончив готовить завтрак, я отправилась к мистеру Лумису — тот лежал в постели, опершись на локоть, и читал один из выпусков «Сельскохозяйственной техники». В книжке размещались чертежи внутреннего устройства бензоколонки, чрезвычайно похожей на те, что у магазина мистера Клейна. Поразмыслив, я пришла к выводу, что ничего удивительного в этом нет: во многих хозяйствах, особенно крупных, имеются свои бензоколонки; помнится, я видела такие на трёх или четырёх фермах амишей, например. Естественно, фермеры должны знать, как их починить в случае чего.

— Взгляни-ка сюда, — сказал мистер Лумис, указывая на один из чертежей. На нём был изображён маленький электромотор, подсоединённый с помощью ремня к колесу побольше. — Это колесо, собственно, и управляет насосом, — объяснил он. — А теперь посмотри сюда.

На чертеже стрелка указывала на небольшое круглое отверстие около обода колеса. У другого конца стрелки была нарисована цифра «7», обведённая кружком.

— А сейчас найди цифру семь в таблице.

Под чертежом были напечатаны инструкции. Под цифрой «7» значилось: «Подсоедините сюда рукоятку Н для управления насосом вручную на случай прекращения подачи питания или в местностях, где электричество недоступно. Удалите приводной ремень».

— Что такое «Рукоятка Н»? — спросила я.

Он показал мне другой чертёж на той же странице.

— «Н» — это круглая рукоять, похожая на дверную, со штырём на конце, который вставляется в отверстие «7» на колесе. По-моему, всё довольно просто. Таким образом колесо превратится во что-то вроде вóрота.

Я сказала:

— И если я его покручу, то пойдёт бензин?

— Сначала помолись. Бензин должен пойти. И не забудь снять ремень.

— Как?

— Поддень отвёрткой и аккуратно стяни с колеса.

— А почему просто не разрезать?

— Ни в коем случае! — с нажимом сказал он. — Клиновидные приводные ремни имеют широкое применение, а купить такой нам теперь негде.

Я отправилась к магазину и тщательно осмотрела (впервые за всё время!) бензоколонки, стоящие перед входом — самые обычные красно-белые колонки, мимо которых я проходила тысячу раз; одна с «Супер», другая с обычным бензином. Передняя часть колонок, как я теперь выяснила, представляла собой дверцу на петлях, запертую с помощью шурупа. Я принесла из магазина отвёртку и выкрутила шуруп, потом поддела край дверцы, и она со скрипом отворилась. Внутри всё оказалось так, как на том чертеже: мотор, ремень, колесо, какие-то трубки, уходящие вниз... А ещё там обнаружилась «рукоятка Н» в специальном зажиме на дверце.

Я попыталась снять ремень с колеса, но он был сделан из тяжёлой, жёсткой и очень плотной резины. В конце концов я попросту сняла с мотора маховик, удалила ремень, а потом вернула маховик на место и повесила ремень на него. Когда понадобится — тогда придём и заберём.

Сгорая от нетерпения, я вынула «рукоятку Н» из зажима на двери и вставила в отверстие на большом колесе (диаметр колеса составлял примерно четырнадцать дюймов). Сняла с крючка шланг, в одну руку взяла наконечник, другую положила на рукоятку. Всё, можно попробовать покачать. А в какую сторону крутить? На колесе был нарисован указатель — против часовой стрелки. Я повернула колесо и через десять секунд из наконечника на гравий у моих ног полилась жидкость. Захах не оставлял места сомнениям: бензин.

Я прекратила качать, пошла в магазин, достала пятигаллоновую[7] канистру и наполнила её доверху. На каждом шагу ударяясь ногой о канистру, я притащила её в амбар и заправила трактор. Проверила масло — всё в порядке. Вот только аккумулятор, само собой, сел, так что стартер не действовал. Но поскольку такое случалось и раньше, я знала, как завести трактор при помощи рукоятки-ворота. Сначала я подкачала карбюратор, как когда-то показывал мне отец (все в нашей семье водили трактор, начиная с восьмилетнего возраста), затем, произнеся молитву, про которую забыла у бензоколонки, рванула рукоятку. Раздался громкий рёв — двигатель завёлся с одного оборота; от радости меня так и подмывало погладить трактор по капоту. Собственно, я и погладила. От грохота закладывало уши. После года в тишине забываешь, какие машины шумливые.

Ах да, шум потому так силён, что мы всё ещё в помещении. Я взобралась на сиденье, врубила заднюю передачу и выехала наружу. Теперь, когда грохот распространился по всей долине, он не казался таким оглушительным. Мистер Лумис, конечно, слышал его, но мне хотелось, чтобы он к тому же ещё и увидел плоды моих трудов, поэтому подъехала к дому и остановилась под его окном. Я чуть не рассмеялась, вспомнив, что несколько лет назад терпеть не могла ездить на тракторе; девочки, жившие в Огдентауне, не ездили на тракторах. Зато теперь есть повод для ликования: машина сбережёт нам немало времени и труда. Я поспешила в дом, чтобы поделиться своей радостью.

Мистер Лумис сидел на краю кровати.

— Ты нашла «рукоятку Н», — с невозмутимым видом обронил он.

— Бензин пошёл при первом же обороте колеса! — сообщила я. — Думаю, цистерна под колонкой полна до краёв.

— Если это так, то у нас тысячи три галлонов. По крайней мере, «Сельскохозяйственная техника» утверждает, что таков стандарт для подземных цистерн.

А ведь я в своём радостном волнении и нетерпении забыла попробовать вторую колонку. Значит, у нас может быть шесть тысяч галлонов!

Я отвела трактор обратно к амбару и навесила плуг. Я уже решила, чем займусь в первую очередь.

Если двигаться от дома к амбару, то пастбище, дальнее поле, пруд и ручей находятся по правую сторону. С левой стороны растут несколько фруктовых деревьев, а за ними, подальше, лежит ещё одно маленькое поле площадью около полутора акров[8]. На этом поле мой отец в течение нескольких лет выращивал дыни, тыквы, кабачки и тому подобное и продавал их в Огдентауне. Однако он забросил это дело, объяснив, что оно не даёт достаточной прибыли и поэтому не стоит всех трудов. Это случилось лет пять назад; с тех пор он только косил на поле траву, но не возделывал его.

Я решила: поскольку теперь у меня есть работающий трактор, нужно вспахать это поле и засеять сахарной кукурузой; может быть, посадить несколько рядов сои и фасоли. Этих продуктов надо много, поэтому на маленьком огороде у дома для них не хватало места. Кукуруза пойдёт в пищу и нам, и курам, и коровам — последние поедят все остатки: стебли, листья и всё прочее.

И вот теперь, когда трактор был на ходу, я смогла повернуться лицом к факту, о котором раньше упорно старалась не думать. Эти мысли были слишком удручающими, чтобы позволить им завладеть моим умом.

Магазин — это иллюзия.

Магазин всегда, особенно в первое время, казался мне неиссякаемым источником всего необходимого. Однако подспудно я понимала, что это не так. Там было множество мешков с мукой разных сортов, с зерном, сахаром, солью, огромное количество ящиков с консервами... Но большинство запасов, ну, может быть, исключая соль и сахар, не могут храниться вечно. Им уже год; по моим прикидкам, лет через пять они придут в негодность (хотя кое-какие консервы, возможно, продержатся и дольше).

В магазине также имелись семена самых разных культур: кукурузы, пшеницы, овса, ячменя и большинства сортов фруктов и овощей — то есть, почти всего, что произрастало в здешних местах. А также цветов, о которых у меня не было времени даже подумать. Но опять же — хотя большинство семян будут способны к прорастанию и на будущий год, через два года процент прорастания пойдёт вниз, а после трёх или четырёх лет на семенах можно будет поставить крест.

Словом, мысль о необходимости возделать те полтора акра с помощью лопаты мучила меня ещё до прихода мистера Лумиса. Это было бы невероятно трудно, поскольку всё поле было покрыто пятилетним слежавшимся дёрном. Так стоит ли удивляться тому, что я воспрянула духом, когда удалось запустить трактор! Мне не терпелось приняться за вспашку.

Я решила, что моей основной хлебной культурой будет кукуруза, а не пшеница, овёс или ячмень. Нет, я бы с удовольствием выращивала пшеницу — из неё получается отличная выпечка, но с ней же мороки не оберёшься: у нас нет ни молотилки, ни мельницы. Другое дело кукуруза: в амбаре стоит старая ручная машина для её размола в крупу и муку. Ну и, конечно, кукурузу можно есть и просто варёной; то же касается и бобовых.

Я приступила к пахоте. Взошло солнце — наконец-то! — и принялось ласково пригревать мне спину. Фаро решил попахать вместе со мной; вид у пса был на удивление здоровый, и даже шерсть снова начала отрастать. Он носился кругами вокруг трактора — эту привычку Фаро приобрёл несколько лет назад, ещё при отце; когда тот пахал или косил, иногда он вспугивал прятавшихся в поле перепёлок или куропаток. Сейчас никакой дичи здесь не было, однако Фаро, похоже, всё равно был счастлив, и я вместе с ним. Мне даже захотелось петь; но какое там пение, когда за рычанием трактора ты и себя-то толком услышать не можешь. Поэтому вместо пения я принялась вспоминать стихи. Я очень люблю поэзию, и сонет, который я сейчас читала про себя — один из моих самых любимых. Он начинается так:

На гибель обречённая Земля,

Позволь стать исповедником твоим...[9]

После войны я много раз думала об этом стихотворении и о себе — разумеется, как об «исповеднике» погибающей планеты. Но сейчас всё ощущалось иначе. Я стала тем человеком, вернее, одним из двух человек, что не допустят гибели Земли, по крайней мере, на какое-то время. При мысли о том, как резко изменились мои представления о собственном будущем за последнюю неделю, я не могла сдержать улыбки.

И вдруг, пробившись сквозь рёв трактора, откуда-то сверху до меня донёсся пронзительный птичий крик. Я остановилась, двигатель слегка притих на холостых оборотах, а я задрала голову вверх. Над полем, резкие и чёрные на фоне неба, кругами носились вороны. Я насчитала целых одиннадцать птиц и поняла: вороны помнили звук пашущего трактора, они сообразили, что здесь будет чем поживиться. Мой отец называл их всякими нехорошими словами: чумой и заразой — но я обрадовалась. Ведь это же, возможно, единственные дикие птицы, оставшиеся на Земле!

К полудню я вспахала половину участка. Во второй половине дня расправилась с остальным. Боронить и сеять решила завтра. Но, как выяснилось, планы пришлось изменить.

В ту ночь температура у мистера Лумиса взвилась до ста четырёх градусов[10].

Глава 10

3 июня (продолжение)

После трёх дней, полных забот, у меня наконец появилось время написать обо всём, что произошло.

Я не осмеливаюсь покидать дом дольше, чем на несколько минут. Сегодня утром, однако, рискнула. Сбегала к амбару, подоила корову, и хотя торопилась изо всех сил, отсутствовала около пятнадцати минут. Когда я вернулась в дом, мистер Лумис сидел на постели, посиневший и дрожащий от холода; одеяло и простыня сползли на пол. Он звал меня и испугался, когда я не пришла. Он боится оставаться один. Я поправила постель, заставила его лечь и закутала ещё в несколько одеял. В чайнике у меня была горячая вода, я налила её в грелку и засунула под одеяла. Боюсь, у него воспаление лёгких.

Всё началось вчера за ужином. Мистер Лумис сам догадался, что происходит; я ни о чём не подозревала. Мы сели за стол, мой гость проглотил пару кусочков и вдруг сказал странным голосом:

— Не буду есть. Я не голоден.

Я испугалась, что ему не понравилась моя готовка. На ужин у нас была варёная курица в подливке, пышки и горошек.

Поэтому я сказала:

— Может, подать что-то другое? Суп будете?

Но мистер Лумис повторил тем же тоном:

— Нет, — и отодвинул свой стул от стола. Я заметила, что и глаза у него какие-то не такие — странные и растерянные. Он пересел в кресло у камина.

— Огонь почти угас, — произнёс он.

— На улице потеплело, — пояснила я, — вот я и дала ему угаснуть.

Он сказал:

— Мне холодно.

Потом поднялся и ушёл в свою комнату. Я осталась у стола и продолжала есть (уж очень сильно проголодалась, я же пахала целый день и много всяких других дел переделала). Безусловно, я должна была догадаться, что с ним что-то не в порядке, но не догадалась, а через несколько минут он позвал:

— Энн Бёрден!

Впервые за всё время он назвал меня по имени, причём вместе с фамилией. Я пошла к нему. Он сидел и смотрел на градусник, потом протянул его мне.

— Началось, — проговорил он.

Бедный мистер Лумис! Его плечи поникли, он выглядел ужасно больным и изнурённым. Я поняла, что несмотря на кажущееся спокойствие он перепугался не на шутку. Похоже, всё это время он надеялся на чудо.

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Сто четыре градуса — это ещё не так страшно. Но вы должны лежать в постели и не высовываться из-под одеяла. Неудивительно, что у вас озноб.

Случилась странная вещь. Хотя мы оба ожидали неизбежного повышения температуры и я боялась этого момента даже ещё больше, чем сам больной (а может, он просто очень хорошо делал вид, что ему не так страшно), теперь, когда это произошло, мистера Лумиса явственно обуял ужас, а вот моё волнение куда-то улетучилось; я чувствовала себя гораздо спокойнее — почти так, как если бы из нас двоих я была старшим по возрасту. Как будто чем слабее становился он, тем сильнее становилась я. Может быть, именно поэтому доктора и сёстры выживают даже в самых страшных эпидемиях?

Доктора и сёстры! Им-то, по крайней мере, было известно, что делать. Мои же медицинские познания ограничивались полугодовым курсом в старшей школе под названием «Здоровье и гигиена». Как же мне теперь хотелось, чтобы нас учили основательнее! Однако я заставила себя не паниковать и действовать систематично. Мистер Лумис говорил, что лихорадка продлится по меньшей мере неделю, а может, и две. Я не знаю, насколько он за это время ослабеет. Но в настоящий момент он пока ещё может немного двигаться, и этим необходимо воспользоваться.

Первым делом надо его согреть. Я раздула огонь и подбросила дров. Потом отправилась наверх в спальню родителей и достала из отцовского комода фланелевую пижаму, мягкую и тёплую; отец надевал её только холодными зимними ночами. В ящике лежали две запасные пары, в магазине мистера Клейна, я уверена, найдётся ещё. Та пижама, что взяла я, была в красную и белую клетку.

Я отнесла её больному и положила на его постель.

— Наденьте, пожалуйста, — сказала я. — Это тёплая пижама. И я растопила камин. Сейчас вскипячу молоко, а когда остынет, вам надо бы его выпить.

— Ты прямо как медсестра, — улыбнулся он. Похоже, сейчас он боялся меньше, а может, просто лучше владел собой.

— Если бы, — вздохнула я. — Я мало что умею.

— Бедная Энн Бёрден, — отозвался он. — Наверно, скоро ты пожалеешь, что я вообще заявился сюда.

Я ни за что не решилась бы рассказать ему о своих истинных желаниях. Разве могла я поведать ему о цветущей яблоне, о мыслях, что возникли в моей голове тем утром, когда я собирала зелень на салат и цветы? О том, что я ощущала, когда вспахивала маленькое поле? Всё это казалось теперь таким далёким, таким неуместным; при воспоминании об этом меня охватывала печаль. Поэтому я заговорила о другом — о том, что терзало меня всё это время.

— Знаете, о чём я жалею...

— О чём?

— О том, что не предупредила вас, когда вы... купались в речке.

— А ты могла предупредить?.. Где ты была?!

— На склоне холма. — По какой-то мне самой не совсем ясной причине я по-прежнему не хотела упоминать о пещере. — Не знаю, правда, получилось бы у меня или нет. Но я могла хотя бы попытаться.

— Но ты же не знала, что вода радиоактивна?

— Нет. Но я знала, что с нею что-то не так.

— Я тоже должен был это понять. Ведь у меня было два счётчика Гейгера, но я даже не удосужился проверить. Так что сам виноват.

И всё равно я корила себя, и до сих пор корю.

Это происходило вчера вечером. Он надел пижаму; а после того, как молоко вскипело и остыло, выпил кружку; её я, кстати, тоже прокипятила. Я теперь буду кипятить всё, что имеет какое-либо отношение к еде, или прокаливать в духовке[11].

Мой гость пошёл даже на то, чтобы принять пару таблеток аспирина. А потом уснул. Я убрала лампу подальше от постели и закрутила фитиль, так чтобы он еле горел. Не хотелось тушить свет совсем, но также нельзя было допустить, чтобы больной ненароком перевернул лампу.

Я провела часок в кресле у окна, ничем особенным не занимаясь, просто сидела и размышляла. А потом ушла в свою комнату спать. Но раз в час-полтора поднималась и ходила смотреть, как там больной, а заодно поддерживала огонь в камине. Мистер Лумис мирно проспал всю ночь, чего никак нельзя было сказать о Фаро: псу что-то снилось, и он тихонько поскуливал во сне. Чувствует, что у нас беда.

Этим утром, как уже сказано, я сходила в хлев подоить корову, а когда возвращалась, то слышала, как кричал мистер Лумис — он звал меня. Наверно, перед самым пробуждением его опять мучил кошмар, но мистер Лумис ни словом не обмолвился об этом. Вот только глаза у него были расфокусированные, словно подёрнутые дымкой; я даже поначалу подумала, что он меня не узнаёт — так пристально он вглядывался в моё лицо.

После того как я уложила его и накрыла одеялами, он перестал дрожать и проговорил:

— Ты ушла.

Я ответила:

— Мне нужно было подоить корову.

— Пока тебя не было, мне показалось...

— Что вам показалось?

— Ничего, — ответил он. — Это всё жар. Из-за него мне видится всякая дребедень...

Но он не стал рассказывать, что же ему привиделось. Я измерила температуру — она поднялась, теперь градусник показывал сто пять. Очень странно было видеть столбик ртути, доходящий почти до самого верхней точки — как будто держишь термометр не тем концом. Шкала заканчивается на 106 градусах.

— Сколько? — спросил мистер Лумис.

— Ну, — промямлила я, — немножко повысилась.

— Насколько?

Я сказала.

— Плохо, — отозвался он.

— Не думайте об этом. Я принесу вам завтрак.

— Я не хочу есть.

— Надо, хотите вы или не хотите.

— Да, знаю, — сказал он. — Я постараюсь.

И он постарался. Я подложила ему под спину подушку, и он съел почти целое яйцо, кусочек лепёшки и выпил немного молока. Закончив, он сказал:

— Знаешь, чего бы мне хотелось? Чая со льдом. И с сахаром.

Я подумала, что он шутит, но он был серьёзен. Бедный мистер Лумис. Я ответила:

— Но мне неоткуда взять льда.

Он вздохнул:

— Знаю. Мы не успели запустить генератор.

Через несколько минут он снова уснул, а я решила хотя бы попытаться. Чая со льдом у меня не получится, а вот холодный чай — вполне может быть. Ведь наверняка ему попросту хочется попить чего-то сладкого. Когда у людей жар, у них возникают всякие странные желания; мне, например, всегда хочется шоколадного мороженого. В кладовке стояла жестяная банка с чаем в пакетиках — ещё маминым; нельзя сказать, что чай был свежий, но запах у него неплохой. Я вскипятила воды, налила в графин и опустила туда два пакетика. После того, как чай немного настоялся, вынула пакетики, добавила изрядную порцию сахара и поставила графин в подпол. Через несколько часов напиток охладится, и я сделаю своему пациенту сюрприз.

А вот теперь передо мной встала проблема. Нужно сбегать к ручью за водой, да и в магазин скоро придётся наведаться — у меня заканчиваются припасы, в том числе мука и сахар. Но как я могу уйти, когда больной так боится оставаться в одиночестве? И корову снова пора доить...

Сегодня утром я уходила, пока он ещё спал. Может, если я уйду среди бела дня, когда он бодрствует, и сообщу ему, куда направляюсь, то, думаю, с этим он справится — если только я не задержусь слишком надолго. Надо попробовать, другого ничего не остаётся.

Я сходила за водой и в магазин — понимаю, что, может, не стоило оставлять больного одного, да деваться некуда было. Зато теперь мне несколько дней не нужно отлучаться так надолго. Одно ясно: скоро мне придётся нелегко.

Я пишу это, сидя в гостиной; сейчас ночь, горит лампа. Всё тихо — по крайней мере, в настоящий момент.

А произошло вот что.

Около четырёх часов пополудни я постучалась в его дверь и вошла. Он спал (он теперь спит девяносто процентов времени), но проснулся, судя по виду, в довольно спокойном настроении. Я объяснила, что мне нужно отлучиться; опять-таки — по нему нельзя было сказать, чтобы это его встревожило или огорчило; собственно, он удивился, с чего это я так переживаю. (Он не просил меня остаться и не уходить; это я боялась бросать его одного после того, что случилось сегодня утром. Он, кажется, вообще ничего не помнил.) Поэтому у меня возникло чувство, будто я делаю из мухи слона. И всё равно я сказала:

— Возьму трактор с прицепом — так я обернусь быстрее.

— Напрасная трата бензина, — отозвался он.

Я подумала-подумала, но всё же решила сделать по-своему. Положение было чрезвычайное; вряд ли такое ещё повторится после того, как больной выздоровеет.

Не взирая на его заверения, что с ним всё нормально, я понеслась к амбару и быстро присоединила к трактору грузовой прицеп — к счастью, там простая сцепка, всего лишь шестидюймовый штырь, который надо сунуть в дырку на дышле. Прицеп, собственно, представлял собой двухколёсную квадратную тележку грузоподъёмностью в одну тонну. На прицеп я взгромоздила три пятнадцатигаллоновых[12] молочных бидона — я ими не пользовалась, потому что носить в них воду было невозможно, такие они неподъёмные; но трактору-то всё равно, а нам этого количества воды хватит на пару недель или даже больше. Врубив высшую передачу (предельная скорость у трактора около пятнадцати миль в час), я первым делом направилась через пастбище к ручью. Пустые бидоны громко дребезжали за спиной, подпрыгивая на неровностях почвы.

Я наполнила их — не до краёв, поскольку полный бидон я и поднять-то не могу, но на три четверти каждый; потом поехала в магазин, загрузилась продуктами: консервами, полуфабрикатами, сахаром, мукой, кукурузной крупой, собачьим и куриным кормом. Перед возвращением я заправила полный бензобак. Надо сказать, за всё это время — вспашка, поездки туда и сюда — трактор съел всего два с половиной галлона. Совсем неплохо. Отправляясь в обратный путь к дому, я взглянула на часы: меня не было сорок минут.

Я выжимала из мотора все его силы и была примерно в полутораста ярдах от дома, когда увидела нечто странное. Передняя дверь распахнулась и из неё вышел мистер Лумис — он явно пытался бежать, но еле волочил ноги. Я не могла разглядеть его лица, однако пижама в красно-белую клетку свидетельствовала, что это он. Мистер Лумис пересёк крыльцо, остановился у перил, постоял пару секунд, а потом ринулся вниз по ступенькам, через лужайку к палатке и тележке. К нему, виляя хвостом, подбежал Фаро, но тут же отпрянул и воззрился на нового хозяина с недоумением.

В это время я уже подъехала к усадьбе, завернула во двор и выключила двигатель. Мистер Лумис двигался каким-то странным образом, словно вслепую — как будто зрение ему изменяло. Он кинулся к тележке, откинул угол чехла, запустил внутрь руку, а когда вытащил её обратно, то, к моему ужасу, в ней он держал ружьё — большой карабин. Я спрыгнула на землю и побежала к нему, но не успела — он три раза выстрелил, нацелившись на второй этаж, где располагалась спальня моих родителей. Я увидела, как полетели щепки и облачка белой краски в тех местах, куда ударили пули. Карабин стрелял с оглушительным грохотом, куда громче, чем 22-калиберка.

Я закричала, а может, даже и завизжала, не помню; он обернулся ко мне, развернув и ствол карабина, так что теперь он целился в меня. К собственному изумлению, я не потеряла самообладания.

— Мистер Лумис, — сказала я, — вы больны. У вас бред. Уберите ружьё!

Внезапно его лицо исказилось, сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет; глаза его были как будто застланы пеленой. Но он узнал меня и опустил карабин.

— Ты ушла.

Ну в точности, как раньше.

— Я же вам говорила. Мне надо было уйти. Вы разве не помните?

— Я уснул, — сказал он. — А когда проснулся, услышал... — Он явно не хотел сообщить мне, что же он услышал.

— Услышали что?

— Мне показалось... что в доме кто-то есть. Я позвал тебя. Он был наверху.

— Кто был наверху?!

Но мой гость заосторожничал.

— Там кто-то ходил, — уклончиво сказал он.

— Мистер Лумис, в доме никого нет. У вас горячка. Вам нельзя вставать с постели!

Это было ужасно — он стоял на улице в пижаме и с температурой в сто пять градусов. Я забрала ружьё из его рук и положила обратно в тележку. Больной не сопротивлялся, но его начало страшно трясти; я заметила, что он с ног до головы в поту и пижама мокра насквозь. Я помогла ему дойти до дома, уложила в постель, закутала в одеяла и отправилась на верхний этаж за сухой пижамой.

В спальне родителей я увидела, куда попали пули. К счастью, другого вреда, кроме валяющихся на полу кусочков штукатурки, они не причинили; пули прошили стену и вонзились прямо в потолок, ничего не задев по дороге. Надо будет потом заделать чем-нибудь дырки и подмести пол.

Достав чистую пижаму, я отнесла её больному. Он пока ещё мог переодеваться сам; наверно, наступит время, когда он совсем ослабнет и тогда одевать его придётся мне. Да, и надо будет подкладывать ему в качестве судна тазик, потому что он больше не сможет ходить в туалет.

Он переоделся, и только снова зайдя в его комнату, чтобы забрать мокрую пижаму и отнести её в прачечную, я поняла, что он по-прежнему во власти своего видения. Мистер Лумис лежал в постели с закрытыми глазами, но услышав меня, открыл их и сказал, тихо и устало:

— Он ушёл?

Я спросила:

— Кто ушёл?

— Эдвард, — был ответ.

— Вы опять бредите.

Он помотал головой, а потом промолвил:

— Да. Я забыл. Эдвард мёртв. Он не смог бы добраться сюда.

Опять Эдвард. Однако мне это всё как-то странно и тревожно. Если ему является Эдвард, который, как я полагаю, его друг, то почему же он порывается убить его?

Лучше, если я переночую сегодня здесь, на диване. Мой больной беспокоен, что-то бормочет и стонет во сне.

Я забыла угостить его холодным чаем, но это ничего — напиток и наутро будет хорош.

Глава 11

4 июня, утро

Какой ужасный день.

Я не знаю, какая температура у моего пациента, потому что она дошла до ста шести, а больше термометр не показывает. Не думаю, что мистер Лумис долго протянет с такой высоченной температурой.

Из школьного курса я помнила, что алкоголь способствует понижению жара; в аптечке на втором этаже нашлось полбутылки спиртового линимента для растираний. Раз в час я смачивала отцовский носовой платок в этом растворе и протирала больному спину, грудь, руки, шею и лоб. Он пытался уклониться — должно быть, ему эти прикосновения казались ледяными — но мне кажется, что процедуры всё-таки немного облегчали его страдания.

По-прежнему он почти всё время спит, а проснувшись, оказывается во власти своих странных иллюзий. Во вменяемом состоянии он бывает лишь изредка, всего по нескольку минут, и иногда, кажется, даже узнаёт меня. Остальное время он бредит, его одолевает страх — и всё по тому же поводу. Ему чудится Эдвард: что он здесь и угрожает ему, только я никак не могу понять, чем.

Я начинаю подозревать, что между мистером Лумисом и Эдвардом (по-прежнему не знаю его фамилии) произошло что-то ужасное и что они были вовсе не друзьями, а врагами — во всяком случае под конец.

Иногда мистер Лумис думает, что я — это Эдвард, но по большей части он смотрит сквозь меня, вернее, на кого-то за моей спиной. Его взгляд так пристален, что иногда и я оборачиваюсь, но, конечно, там никого нет. Иногда он думает, что Эдвард здесь, в долине, в доме; иногда мистер Лумис воображает, что они с Эдвардом в Итаке, в подземной лаборатории. И всё время твердит одно и то же, одно и то же.

Это началось сегодня утром. Я постучалась и вошла к нему со стаканом холодного чая и яйцом всмятку — может, он хоть немножко поест. Мистер Лумис не спал, но когда заговорил, оказалось, что он разговаривает не со мной! Он обращался к дверному проёму позади меня. Он произнёс:

— Не подходи, Эдвард! Не смей! Это не поможет.

Я сказала:

— Мистер Лумис, это я. Я принесла вам завтрак.

Он протёр глаза, и взгляд его прояснился. Но голос, когда он снова заговорил, был всё таким же усталым, слова звучали невнятно:

— Не надо завтрака. Мне слишком плохо.

— Постарайтесь поесть, — настаивала я. — Ещё я принесла вам холодного чая.

Я протянула ему стакан, и, к моей радости, он взял его и одним махом выдул половину.

— Спасибо, — сказал он. — Ох, как здорово. — Он допил остаток и закрыл глаза. Полагаю, напиток подкрепил его, ведь я бухнула туда солидную порцию сахара.

— Позже принесу ещё, — пообещала я. — А сейчас яйцо.

Он снова распахнул глаза, однако уставился не на еду, а на дверь. Попытался крикнуть, но голос сорвался:

— Эдвард?

Я сказала:

— Мистер Лумис, Эдварда здесь нет.

— Я знаю. Куда он пошёл?

— Не думайте об этом.

— Ты должна понять, — сказал он. — Эдвард вор! Он украдёт... — Мистер Лумис замолчал, как будто что-то вспомнил, а потом вдруг издал душераздирающий стон и попытался встать с постели.

Я схватила его за плечи и прижала к подушке. С минуту он отчаянно боролся, потом сдался и лежал теперь, часто, поверхностно дыша.

— Бедный мистер Лумис, — сказала я. — Постарайтесь понять. У вас кошмар. Эдварда нет, и красть здесь нечего.

— Костюм, — раздался его хриплый шёпот. — Он украдёт костюм.

Костюм! Так вот о чём он всё время волновался! Защитный костюм. Почему-то мистер Лумис считал, что Эдвард пытается его украсть.

Я сказала:

— Мистер Лумис, костюм в вашей тележке. Вы сами сложили его и засунули туда. Разве вы не помните?

— Тележка! — пробубнил он. — О Боже. Так вот куда он пошёл!

Должно быть, напрасно я это сказала, потому он снова попытался слезть с кровати. Я удержала его; это оказалось не так трудно, потому что он потратил слишком много сил в первый раз. Но мне страшно не нравятся эти его попытки выбраться из постели. А вдруг он упадёт и поранится? Что самое важное: как я тогда затащу его обратно? Он слишком слаб, чтобы ходить самостоятельно, а я не знаю, получится ли у меня поднять его и нести. Так, значит, теперь я постоянно должна сидеть в его комнате, по крайней мере до тех пор, пока кошмары не прекратятся.

Галлюцинации — дело заразное. Наверное, всё дело в том, что нас здесь только двое, а если бы я могла общаться с другими людьми, фантазии мистера Лумиса не повлияли бы на меня так сильно. Я присела у окна, чтобы сделать запись в дневнике, и выглянула наружу. Тележка всё там же, где всегда — рядом с палаткой. Я почти приготовилась увидеть, как кто-то — Эдвард? да я даже не знаю, как он выглядит! — украдкой снуёт вокруг. Но там лишь Фаро — лежит на травке у палатки рядом со своей миской и ждёт обеда. Надо будет позвать его и накормить здесь, в доме.

Нет. Есть идея получше. Как только мистер Лумис успокоится (а на то похоже), я выскочу из дома, заберу с собой миску Фаро, а заодно и костюм. Костюм положу рядом с постелью больного, так чтобы он видел его. Может, тогда он будет тревожиться меньше.

Вторая половина дня

Я принесла костюм в комнату больного, и через несколько минут его прошлый кошмар кончился, зато начался новый, ещё хуже, вызванный, судя по всему, видом костюма. Мистер Лумис опять был в Итаке и отчаянно ругался с Эдвардом. Слава Богу, это лишь сон, потому что мне казалось, они были готовы убить друг друга. Как и раньше, мистер Лумис разговаривал с невидимым собеседником; я могла слышать только половину беседы, но он слышал обе. Голос моего пациента, сиплый и слабый, был, однако полон вражды и ненависти. Человек, который так говорит, опасен. По всей видимости, когда две личности заперты вместе в ограниченном пространстве, напряжение между ними возрастает до невыносимых пределов.

Когда он заговорил, я сидела у окна и потому не слышала нескольких первых слов. Потом его реплики стали более отчётливыми.

— ...какое там на двадцать четыре часа, Эдвард! Ни на двадцать четыре минуты! Если хочешь найти свою семью — валяй, ищи. Но костюм останется здесь, и дверь будет заперта. Даже не пытайся вернуться обратно!

Пауза. Он слушает ответ Эдварда.

Несчастный Эдвард. Я быстро разобралась в ситуации. Они с мистером Лумисом оказались заперты в подземной лаборатории — по-видимому, кроме них, больше там никого не было. Должно быть, оба задержались, возможно, что-то срочно доделывали перед прибытием вашингтонской делегации, а тут началась бомбёжка. У них имелось радио — а может, даже и телевизор — так что они знали, что произошло. Полагаю, у них был и телефон, но от него было мало толку уже после первого часа войны.

У Эдварда снаружи осталась семья — жена Мэри и сынишка Билли, и он умирал от тревоги за их судьбу.

Я понимаю его чувства. По всей вероятности, сначала он боялся выйти наружу — их район активно забрасывали атомными бомбами, это тебе не просто принесённые ветром радиоактивные осадки. Но через несколько дней, когда всё поуспокоилось, Эдвард хотел выйти и найти своих родных — и вот тогда-то между коллегами и начались раздоры.

Оба знали: снаружи царит чудовищная радиация, а у них в лаборатории — единственный в мире защитный костюм. Костюм один, а людей двое. Вот почему в своих кошмарах мистер Лумис твердил Эдварду, что его жена и сын мертвы; а Эдвард, очевидно, продолжал цепляться за надежду, что есть люди, которые, спрятавшись в погребе или в бомбоубежище, всё же могли выжить.

Вот почему он просил костюм, пусть всего лишь на одни сутки. Найти своих, если они живы; а если мертвы... тогда эта мучительная неопределённость прекратится. Может, он хотел посмотреть на них в последний раз, может, похоронить... Не знаю.

Мистер Лумис не был женат; во всяком случае, я так думаю, что не был, хотя сам он об этом никогда не упоминал. И он не хотел, чтобы Эдвард брал костюм. Зачем, если всё равно его родные погибли?

А мистер Лумис продолжал разговаривать с невидимым собеседником:

— Откуда мне знать, что ты вернёшь костюм? А если что-то пойдёт не так?

И через паузу:

— Конечно, они все умерли! Ты же слышал радио. Итаки больше нет, Эдвард. И даже если ты найдёшь их и они окажутся живы — что тогда?

Тишина.

— Ты это серьёзно — уйдёшь от них, чтобы принести сюда костюм? Чёрта с два! Не ври мне, Эдвард!

А потом опять:

— Костюм, Эдвард, костюм. Ты только подумай: ведь это же наверняка самая ценная вещь, когда-либо сделанная человеком. Его нельзя подвергать износу ради таких глупостей, как визит к твоей мёртвой жене.

Бедный Эдвард. Он продолжал умолять. И, представьте себе, мне хотелось, чтобы мистер Лумис отдал костюм своему коллеге, хотя я и понимала, почему он стоял на своём. А ещё я недоумевала, почему Эдвард просто не взял желаемое и точка? Или хотя бы не попытался? Если уж на то пошло, должен же мистер Лумис был когда-нибудь спать.

Через несколько минут я узнала — именно так и случилось: он заснул. Вот тут-то и началась самая ужасная часть его кошмара: мистер Лумис, слабый, еле живой, пытался кричать от злости и страха, а вместо этого у него получался тоненький визг, от которого кровь стыла в жилах. Он опять порывался вскочить с постели, сесть, потрясти кулаками, но был так измотан, что не смог этого сделать; мне даже не понадобилось удерживать его.

Теперь мне стало известно, почему Эдвард умолял дать ему костюм, а не попросту взял его. Потому что у мистера Лумиса было ружьё (или, во всяком случае, так моему пациенту виделось в бреду). Я теперь понимала почти всё, что говорил мистер Лумис, а он поносил Эдварда такими отвратительными, грязными словами, что я не желаю пачкать ими бумагу.

А потом он сказал:

— Ты вор и лгун, Эдвард, но ты ничего не добьёшься. Отойди от двери!

Пауза.

— Нет! Я тебя предупредил! Я буду стрелять! Костюм защищает от радиации, но он не может остановить пулю!

Я вспомнила. Именно с такими словами он впервые обратился ко мне, когда я нашла его больным в палатке! Я тогда держала в руке ружьё, и это зрелище пробудило в нём воспоминание о той разборке с Эдвардом; теперь он опять словно бы вернулся к тому моменту. Он угрожал застрелить Эдварда, как сделал это в лаборатории, где пытался не дать коллеге выйти за дверь.

Прошло ещё несколько секунд — и всё закончилось. Мистер Лумис издал глубокий, томительный стон, за которым последовали хриплые сдавленные всхлипы. Мне показалось, что он пытается плакать. Затем больной закрыл глаза и затих, слышалось только дыхание — быстрое и лёгкое, как у маленького зверька, спасающегося бегством. Я попыталась проверить его пульс, но ощутила не биение, а лишь трепыхание — такое слабое, еле заметное, что посчитать было невозможно.

Неужели он действительно стрелял в Эдварда? И если да, то сильно ли ранил? Тут в мою голову пришла идея, которая мне вовсе не понравилась, однако я решила, что всё равно сделаю это. Аккуратно сложенный костюм лежал на стуле у кровати больного. Я подошла, расправила мягкий пластик и поднесла к окну, к свету.

То, чего я страшилась, оказалось правдой. На середине груди, на расстоянии примерно трёх дюймов друг от друга располагались три дырочки. Их залатали — то есть, на них наплавили кусочки пластика, так что костюм снова стал герметичным, но если посмотреть изнутри, то можно увидеть отверстия, оставленные пулями — круглые и довольно большие. Если в тот момент, когда были выпущены эти три пули, Эдвард находился внутри костюма — без всякого сомнения, он был убит.

Вечер

Сейчас около десяти. Я в спальне, сижу у окна при свете лампы. Похоже, мой больной больше не бредит; он лежит тихо и недвижно, но я понятия не имею, доживёт ли он до утра. Руки и ноги у него холодны, как лёд; дыхание еле заметно. Я уже и не пытаюсь мерить ему температуру — ничего хорошего из этого не получится, лишь потревожу его покой. Всё равно я больше ничего не могу для него сделать.

Я осознала это чуть раньше, когда день перетекал в вечер. На редкость опустошающее и гнетущее чувство. Больше не было смысла в постоянном дежурстве у постели больного — он и так не мог ни выбраться из неё, ни даже выпасть. Уже тогда руки его стали совсем холодными, поэтому я принесла ещё одно одеяло и горячую грелку. Приподняла больному голову и попыталась влить в него немного чая. Наверно, что-то он и проглотил; я не совсем уверена. Глаза его были всё время закрыты, лицо бледное до синевы, а веки — пурпурные, почти прозрачные.

Тут мне кое-что пришло в голову. Пожалуй, это могло бы принести ему какую-то пользу. Я ещё раз наведалась к больному, а потом вышла и закрыла за собой дверь. Покинув дом, я направилась к церкви. Библия была у меня с собой. Не могу сказать, что отличаюсь каким-то особым религиозным рвением, нет. Я просто не знала, что ещё можно для него сделать. А раз так, то остаётся только молиться. Я сказала, что это могло бы принести ему пользу, но на самом деле я надеялась, что это могло бы как-то помочь мне самой. Не знаю, чего мне, собственно, хотелось. Но моему пациенту нужна любая помощь, какую только можно получить; и мне тоже.

Закат был прекрасен, но меня одолевали такие мрачные мысли, что было не до любования его красотой. Фаро решил составить мне компанию, чему я очень обрадовалась. Он даже захотел войти вместе со мной в церковь, и я ему разрешила, велела только вести себя тихо.

Стены нашей церкви изнутри выкрашены белым, правда, краска немного поблекла и в тусклом вечернем свете выглядела бледно-серой. Церквушка совсем маленькая — всего одна квадратная комнатка с семью скамьями; но только у двух из них есть спинки, остальные больше похожи на садовые лавочки. Кафедры для проповедника нет, вместо неё лишь небольшой подиум. За алтарём два узких окна, в боковых стенах тоже по окну, столь же узких, так что в церквушке всегда царит полумрак. И тишина.

Я присела на переднюю скамью, там, где посветлей, и с полчаса читала Библию и молилась за мистера Лумиса. Просила, чтобы он дожил до утра, на большее я не осмеливалась.

Даже если он, возможно, и убийца, я не хочу, чтобы он умер.

Глава 12

5 июня, утро

Он дожил до утра.

Один раз я уже почти было уверилась, что мой пациент умер. Я спала на диване в гостиной, и за всю ночь из комнаты больного не донеслось ни звука. Собственно, я даже и не спала, а так — задрёмывала по временам, а в промежутках ходила справиться, как там мистер Лумис. Часа в два ночи я опять наведалась к нему, прислушалась к дыханию — и не услышала его! Я перепугалась так, что у самой сердце едва не остановилось. Помолившись, я подошла поближе и, слава Богу, с расстояния примерно в один фут от его кровати расслышала, что он дышит, только еле-еле различимо, неглубоко и быстро. Все остальные разы было то же самое; и всё же он не переставал дышать. Я всё время поддерживала огонь в камине и каждый час меняла в грелке воду и подкладывала её в ноги больному. Они ужасно холодные, уверена — кровь в них не поступает.

Наконец настало утро. Я приготовила себе лёгкий завтрак, сварила кофе; хотя аппетит отсутствовал напрочь, поесть было необходимо. Сходила также подоила корову; если я и впредь буду пренебрегать доением, боюсь, она скоро совсем потеряет молоко, тем более что телёнок уже полностью перешёл на травяной корм. Когда я вернулась, в комнате уже было светло. Я взглянула на больного: он был бледен, как мертвец. Температуру измерять не стала, зато посчитала частоту дыхания. Он делал почти пятьдесят вздохов в минуту; из школьного курса мне помнилось, что нормальный ритм — около шестнадцати. Прикоснувшись к губам своего пациента, вспухшим, серым и растрескавшимся, я обнаружила, что они сухи, как песок в пустыне. Взяв чистую тряпочку, я намочила её уголок в воде, потом приложила его к губам мистера Лумиса и осторожно сжала мокрую ткань пальцами, чтобы капелька стекла ему в рот. Напоить его из стакана я не решалась: он мог бы подавиться и задохнуться. Обмыла его лицо, липкое от ледяного пота.

После этого я покормила Фаро и снова отправилась в церковь. На этот раз я понимала, что делаю это только ради себя самой. Я была в таком состоянии, что не могла трезво соображать; мне было нехорошо, голова кружилась, — отчасти, должно быть, потому, что я практически не спала несколько ночей. Но что толку сидеть дома у больного над душой? Он либо умрёт, либо выживет. Буду я при этом присутствовать или не буду — какая разница?

И всё же мне не давали покоя мысли не только о том, выживет мистер Лумис или нет, но и о том, что же произошло в лаборатории — вернее, что я слышала о случившемся в лаборатории, ведь так оно и было — я словно прослушала аудиозапись. Именно по этой причине мне необходимо было обрести ясность рассудка.

Фаро умял свой завтрак и догнал меня на дороге. Мы вошли в церковь вместе, и тут я сообразила, что забыла Библию дома. Я уже подумала было сходить за ней, как вдруг пёс сделал стойку, а потом начал дюйм за дюймом продвигаться к алтарю. Я ничего там не видела, и оттого меня вдруг пробрало жутью: кругом тишина, никого, и пёс, как мне показалось, охотится на некоего духа. Или на ангела.

Я велела ему лечь и лежать тихо, а сама с опаской пошла вперёд. И вот тогда я увидела нечто маленькое, чёрное, взъерошенное — это был воронёнок, ещё совсем птенец, не больше воробья; сквозь пух только-только начали пробиваться пёрышки — зачатки крыльев и хвоста. По мере того, как я приближалась, птенец отпрыгивал подальше, но взлететь он, ясное дело, не мог. Откуда он здесь? Как попал внутрь церкви? Я взглянула вверх: над моей головой зияло квадратное отверстие, над которым возвышалась колоколенка, вернее, просто башенка с куполом. Под верхом башенки был сооружена деревянная рама из прибитых крест-накрест крепких досок — на них должны были подвесить колокол, но до этого так дело и не дошло. Вот там, под самым краем крыши, торчало какое-то нелепое сооружение из всякой всячины: палочек, листиков, соломы... Гнездо. Пара ворон построила там себе гнездо, и один из птенцов выпал.

Я наблюдала за воронёнком, а он следил за мной своими живыми чёрными глазками. Я придвинулась ещё на шаг — он отпрыгнул, и так до тех пор, пока он не упёрся в стенку за алтарём. Бежать дальше было некуда, и воронёнок притих.

Само собой, я находила птенцов и раньше. Со всеми нами такое случалось; отец объяснил, что лучше всего просто оставлять их там, где нашли, потому что птицы-родители, скорее всего, наблюдают с дерева поблизости, и если мы не станем вмешиваться, им не составит труда спасти своё дитя. Отец был прав. Я сама видела, как они это делают. Но на этот раз всё было немного иначе: вряд ли взрослые вороны слетят с верхотуры вниз, в церковь; да им и в голову не придёт, что их птенец упал внутрь, на церковный пол.

Поэтому я подобрала воронёнка и понесла наружу, бережно держа в обеих ладонях. Он не сопротивлялся, доверчиво сидя у меня в руках. Мне захотелось забрать его с собой, но тут я сообразила, что у меня и без воронёнка дел по горло.

Оказавшись снаружи, я услышала хриплое карканье и подняла голову: там, вверху, кружились две большие вороны. Одна присела отдохнуть на колокольне — значит, поняла я, это и есть родители моего птенца. Они, конечно, видят, что он у меня в ладонях. Я посадила крошку-воронёнка на травку — уж здесь-то они точно найдут его — и отошла на несколько шагов по дороге, позвав за собой Фаро (пёс заинтересованно следил за всей процедурой). Птицы-родители немедленно устремились к своему дитяти. Я никогда не слышала, чтобы вороны селились на церковных колокольнях, но, должно быть, их повадки изменились, когда рядом больше не было других птиц.

По дороге домой я размышляла о том, что это, возможно, хороший знак. Я немножко суеверна и всегда считала, что птицы приносят удачу; бывает, я просыпаюсь утром и выглядываю в окно, и если первое, что я вижу — птица, особенно когда она близко и смотрит в мою сторону — то для меня это предвестие того, что сегодня непременно случится что-то хорошее. Думаю, это потому, что когда я была ещё совсем маленькой, лет четырёх, и впервые услышала о молитвах, мне сказали, что они улетают в небеса. Поэтому молитвы представлялись мне птичками, которые, трепеща крылышками, летят ввысь; и когда мне случалось, помолившись, увидеть летящую птицу, я думала: вон летит моя молитва.

Хотя, конечно, на этот раз птица-молитва не взлетела вверх, как положено, а упала вниз, но всё равно — идя домой, я приободрилась, и это несмотря на то, что мне вдруг пришло в голову, что я, вообще-то, забыла помолиться.

Вечер

Мой пациент в прежнем состоянии. Я не могу понять, почему он всё ещё жив. Я не отваживаюсь дотронуться до него; так и кажется, что любое, самое крохотное беспокойство, даже просто слишком громкий звук могут оборвать нить его жизни. Поэтому я так и не поменяла ему простыню, хоть он её и испачкал.

Вернувшись из церкви, я тихонечко поговорила с больным, рассказала, где была. Он не проснулся, даже веки не дрогнули. И всё же у меня возникло чувство, что он меня слышал, пусть и в бессознательном состоянии; и для него благо знать, что рядом кто-то есть.

Собственно, я настолько прониклась уверенностью в этом, что решилась негромко почитать ему, сидя в кресле у его кровати, чтобы он чувствовал моё присутствие. Сначала я подумала о Библии, но потом решила, что поэзия, наверно, подходит лучше; поэтому принесла из своей спальни сборник стихов и прочла «Элегию, написанную на деревенском кладбище» Грэя[13]. Грустное стихотворение, но оно мне нравится. Внезапно я осознала, что в нём говорится о смерти, но ведь мой пациент наверняка не воспринимает смысла слов; я надеялась лишь, что он хотя бы слышит мой голос.

Опять-таки, не могу сказать, ради кого же я это делала. Чтение стихов, несомненно, оказало на меня успокаивающее и умиротворяющее действие. Думаю, позже я поиграю на пианино — что-нибудь тихое, на левой педали. Пианино ведь тут же, рядом, в соседней комнате, а мистеру Лумису нравилось, когда я играла для него раньше.

Дочитав «Элегию», я опустила книгу и принялась размышлять о моём госте и Эдварде.

Наверно, мне придётся свыкнуться с мыслью, что мистер Лумис убил Эдварда. Это ужасно, если принять во внимание мои мечты и надежды, а также то, что мистер Лумис, по всей вероятности, единственный человек, с которым мне в будущем придётся иметь дело.

Но мне же неизвестны все обстоятельства.

Если исходить из того, чтó он сказал в бреду, и принять во внимание отверстия в костюме, остаётся заключить, что он убийца. Но опять же основываясь только на его словах, трудно прийти к выводу, кто прав, а кто виноват. Это ведь можно рассматривать и как самозащиту. Если бы Эдвард забрал костюм и ушёл, и никогда не вернулся бы обратно, то он обрёк бы мистера Лумиса на заточение в лаборатории, возможно, вечное... да нет, не «возможно», наверняка вечное. А в этом случае у него в конце концов кончились бы припасы, или вода, или воздух, и он бы погиб. Так что Эдварда, пытавшегося украсть костюм, тоже можно рассматривать как потенциального убийцу.

К тому же, мистера Лумиса, возможно, заботило не только выживание. В бреду он говорил, что костюм чрезвычайно важен, что его надо беречь. Он назвал его «самой ценной вещью, когда-либо сделанной человеком». Может, он думал не только о себе, но о выживании всего рода человеческого. На тот момент он наверняка надеялся, что где-то есть группы людей, засевшие в убежищах, таких, как подземная база ВВС и прочие, и что с помощью этого единственного в своём роде костюма можно будет вступить с ними в контакт. Да, эта вещь действительно была слишком важна, чтобы трепать её без веской причины. Если мистер Лумис и вправду так считал, а Эдвард исходил только из собственных эгоистичных побуждений, то Эдвард был неправ.

Значит, до известной степени всё зависит от того, какой личностью был Эдвард. Если он был честным и разумным человеком и действительно собирался вернуть костюм, и вернул бы его — тогда мистер Лумис должен был бы пойти ему навстречу. Разве что, как он выразился, действительно «что-то могло пойти не так». Но если Эдвард думал только о себе и пытался украдкой выбраться из убежища, то я не могу слишком строго судить мистера Лумиса.

Хотя с другой стороны — а что, если это мистер Лумис старался присвоить костюм? Только для себя одного? А когда придёт время, надеть его и пуститься на поиски выживших? Собственно, он так в конечном итоге и поступил.

Так что опять же до известной степени всё зависит от того, какой личностью был... то есть, что за человек мистер Лумис. И надо признаться, я по-настоящему этого не знаю. Пока не знаю.

Итак, я не знаю, как поступить. Если он выживет и придёт в сознание — надо ли мне расспросить его о случившемся? Он, конечно же, не признается, потому что в своём рассказе о работе в лаборатории, о костюме, о походе в Чикаго он ни словом не обмолвился об Эдварде. И всё же, нас только двое, и для меня будет чрезвычайно трудно, зная его тайну, делать вид, что мне ничего не известно.

Надо что-то решать.

6 июня

Этим утром я опять ходила в церковь. Надежды почти нет. Больной лежит совершенно неподвижно, уже больше тридцати двух часов не подавая никаких признаков жизни, кроме едва заметного дыхания. Я снова чувствую себя одинокой. Мне теперь трудно думать о нём как о живом человеке, даже не верится, что когда-то он мог говорить и мыслить. И всё же я не сдаюсь; у меня чувство, что если я сделаю это, он тоже сдастся. Вот почему я отправилась в церковь.

Весь день стояла облачная погода, воздух пах свежестью и влагой. Ночью покапало, и скоро опять пойдёт дождь. На подходах к церкви Фаро побежал и принялся принюхиваться к траве в том месте, где я положила воронёнка, но птички там, само собой, не было. Наверняка родители сумели вернуть птенца в гнездо.

На этот раз я не забыла прихватить с собой Библию и прочитать молитву.

На обратном пути я нарвала небольшой букет из цветов шиповника, росшего у дороги, а придя домой, поставила его в вазу и отнесла в комнату мистера Лумиса. Яблоневый цвет уже завял, лепестки опали. Больной, конечно, ничего не видит. Так что цветы — опять-таки для меня.

Потом я посидела у его кровати, посчитала частоту дыхания, хоть это и было нелегко. Я сделала это три раза, и выяснилось, что с пятидесяти частота упала до тридцати. Дыхание также стало чуть более глубоким.

Не знаю, хороший это знак или нет. Скорее всего, хороший.

И ещё я с полчаса поиграла на пианино, надеясь пробиться к моему пациенту, где бы ни обретался его дух.

Глава 13

7 июня

Ему определённо лучше!

Он пока ещё не очнулся, но частота дыхания выровнялась до почти нормальных восемнадцати в минуту, и цвет кожи сменился с синюшного на белый. И общий вид улучшился. Температуру я ещё не мерила, но, потрогав лоб больного, а потом свой собственный, могу сказать: жар есть, но не такой сильный, как раньше.

Воспользовавшись улучшением его состояния (которое, вполне возможно, только временное), я сменила ему постельное бельё и пижаму. Чтобы убрать грязные простыни и заправить свежие, мне пришлось перекатывать пациента с одного края кровати на другой (этому нас научили на курсе гигиены и здоровья в школе), и я проделала всю процедуру очень осторожно; похоже, ему это не повредило и никак не отразилось на характере дыхания.

Но в общем-то, это был тяжёлый и грязный труд. Придётся затевать большую стирку. Нет, я не рождена для работы няни или медсестры. Одно время я раздумывала об этой профессии; со стороны она выглядит очень благородно — помощь людям и всё такое, к тому же если у тебя соответствующее образование, тебе за это ещё и платят. Но потом я решила всё же стать учительницей; эта профессия тоже помогает людям, только иначе.

Даже после всего случившегося я никак не могу привыкнуть к мысли, что не стану никем, не буду ходить на работу, что вообще никуда не смогу ходить или делать, буду привязана к этому хозяйству и этой долине. Я выбрала профессию учителя английского языка, потому что больше всего на свете люблю читать книги — не только поэзию, вообще любую хорошую литературу. Одновременно с преподаванием я планировала учиться — пойти в университет на английскую филологию и, возможно, самой начать писать. Это довольно легко и не очень обременительно для кармана, если работаешь учителем.

От всех этих планов не осталось и камня на камне: ведь больше нет школ и учить некого. Всё это так, однако я не могу не думать об этом. А ещё у меня была такая задумка: живя дома, сэкономить деньги и потратить всё жалование первого года на книги. У меня их так мало, что я, наверно, перечитала все уже раз по двадцать, а то и больше.

Эти размышления навели меня вот на какую мысль. В публичной библиотеке Огдентауна множество книг, которые я бы с удовольствием забрала бы себе. А ещё в городе есть сувенирный магазин с небольшим книжным отделом. И если уж на то пошло, то во многих больших домах наверняка имеются полки с книгами, которые всё равно теперь никто больше не будет читать. А что если мне позаимствовать кое-что из этих богатств?

Конечно же, я думаю о защитном костюме. Ведь мистер Лумис совершил в нём такое далёкое путешествие, что ему наверняка ничего не стоит съездить в Огдентаун и привезти оттуда немного книг.

Но, может, их опасно привозить сюда, в долину? Тогда, возможно, книги стоит поместить где-нибудь подальше от фермы, на склоне холма, например, накрыть чем-нибудь, что защитило бы их от дождя, и подождать, пока радиоактивность не рассеется? А мы бы проверяли их, как тогда с речкой, счётчиком Гейгера, скажем, раз в неделю. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но мистер Лумис мог бы помочь. Хотя ему, наверно, это всё будет неинтересно. Кажется, он не очень-то любит читать.

Мысли об этом привели меня в приподнятое настроение. Я думала: если возможно сделать книги безопасными для пользования и если мистер Лумис не захочет поехать, я съезжу сама. То есть, съезжу, если он даст мне костюм.

И тут я вспомнила об Эдварде, и сердце у меня ёкнуло.

8 июня

Сегодня утром он открыл глаза, но они были пусты и слепы — глаза новорождённого животного. Он ничего не видел.

Кажется, он попытался заговорить или, во всяком случае, произнести какой-то звук, но вместо этого из его глотки вырвалось хриплое карканье. Я догадалась — он просил воды. Напоила его из ложечки. Он попросил ещё. Я дала ему только полстакана, боясь, как бы его не стошнило, если он выпьет слишком много. Хорошо уже то, что он был в состоянии глотать её, хотя немного воды вылилось из уголков рта и стекло по подбородку.

Я понимала, что он, в общем, ещё не пришёл в себя, но всё же это прогресс, и я воспрянула духом. Немного позже измерила температуру. Мне пришлось сидеть рядом и держать и термометр, и поросший щетиной подбородок больного[14], но всё получилось. Сто три[15] — гораздо лучше, чем было.

Правда, от мистера Лумиса остались только кожа да кости. Теперь, когда он мог глотать — во всяком случае, жидкую пищу — можно попробовать его подкормить. Я сразу подумала о самой питательной жидкости, которую могла бы приготовить. Суп, конечно. А ещё лучше, решила я, заварной крем из молока, яичных желтков, сахара и щепотки соли. Ожидая, пока закипит молоко, я в который раз пожалела, что у меня нет плиты.

И решила: ладно, почему бы не попробовать? У меня теперь трактор на ходу.

Разбирая плиту на части, я намеревалась перевезти их одну за другой в дом на дряхлой ручной тачке. Но потом, когда я... когда мы запустили трактор, стало не до плиты, и я о ней не думала. С помощью прицепа я перевезу все части одним махом за несколько минут. Собрать плиту в кухне тоже не займёт много времени. Я уже точно знала, где установлю её.

Поставив крем остывать, я побежала к амбару, подогнала трактор с прицепом к погрузочной платформе и опустила задний борт. Прицеп и платформа почти одной высоты — и вовсе не случайно; отец именно с этой целью построил что-то вроде земляной насыпи, ведущей к амбару.

Топка уже лежала на мазонитовой плите поблизости от дверей — я сделала это в прошлый раз. Теперь, поднатужившись, я перетащила её на прицеп, а потом перенесла туда и остальные части.

Разгрузить всё это у заднего крыльца дома тоже не составило труда. Крыльцо было на шесть дюймов ниже прицепа; так что я опустила задний борт и использовала его как пандус. Перетащить топку через дверной порог — вот где задачка; но тут я вспомнила мамину уловку: намочила порог мыльной водой, и мазонит легко скользнул поверх него.

Собрать плиту оказалось труднее, чем я думала. Некоторые болты никак не хотели пролезать в предназначенные для них отверстия; вдобавок, решётку я сунула первый раз не тем концом вперёд, пришлось всё разбирать и собирать заново. Я трудилась всю вторую половину дня, иногда навещая своего пациента (и каждый раз приходилось тщательно мыть руки).

Когда крем достаточно охладился, я попыталась покормить им больного. Мистер Лумис на этот раз даже глаз не открыл, но крем глотал, хоть и с трудом. Глотание, похоже — врождённый рефлекс, не требующий вмешательства сознания, чему я очень рада. Я скормила ему около двух унций[16] — для первого раза достаточно. Сначала надо удостовериться, что он сможет это усвоить.

Всё, с плитой я справилась. Теперь нужно только надставить трубу — колено я раздобуду в магазине мистера Клейна — и вывести её в кухонный дымоход. Потом я её начищу — труба была чёрная с никелевой отделкой, выглядеть будет изумительно. Я почувствовала гордость — как за плиту, так и саму себя. Всё равно что получить подарок на Рождество!

Глава 14

15 июня

Прошла неделя — одна из лучших за последнее время.

Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось шестнадцать, и на обед у нас запечённая курица и торт — и то, и другое приготовлено в новой печи. Это не первый мой торт, я пекла и раньше, но всегда под маминым надзором. Так что, можно сказать, это всё-таки первый торт, который я испекла самостоятельно, и он первый в этой духовке. Вышел он просто превосходно. Крем — белый, воздушный — тоже получился отлично.

Мы праздновали не только мой день рождения, но и совершенно потрясающее событие — выздоровление мистера Лумиса, хотя он оправился ещё не окончательно. Ходить пока не может — ноги слишком слабые, подгибаются. Я была права — во время болезни нарушилось кровообращение. Думаю, постепенно всё восстановится, но на это потребуется долгое время.

Праздничный обед я сервировала на складном столике для игры в карты, установив его у кровати мистера Лумиса. Столик застелила белой льняной скатертью, поставила тонкий фарфор; даже серебряные приборы начистила и свечи на этот раз не забыла (правда, пришлось обойтись без свечей для торта — я не смогла найти их в магазине мистера Клейна).

Лучше всего было то, что мистер Лумис проспал все приготовления и проснулся как раз к нужному моменту: стол накрыт, огоньки свечей отражаются в начищенном серебре... Больной открыл глаза, посмотрел на всю эту роскошь, закрыл глаза, потом снова открыл. И сказал:

— Это просто чудо какое-то!

Собственно, так и было. Ведь ещё неделю назад мой пациент был близок к смерти, и я почти потеряла надежду. Хотя, скорее всего, он имел в виду стол.

Выздоровление началось, когда замедлился темп его дыхания, хотя я в то время не была в этом уверена. На следующий день, ближе к вечеру, стало ясно, что мистер Лумис пошёл на поправку — он очнулся по-настоящему. Я вошла в его комнату, и он, должно быть, это услышал; глаза его были открыты, сфокусированы, и он, без сомнения, узнал меня. К моему несказанному удивлению, больной заговорил — еле слышно, но всё же! — и первыми его словами были:

— Ты играла на пианино.

Мне хотелось броситься ему на шею, но вместо этого я села на стул у кровати и сказала:

— Да. Я не знала, слышали вы меня или нет.

— Слышал. Смутно, как бы издалёка... — Он не закончил предложения, его глаза закрылись. Опять уснул.

Казалось бы, ничего особенного, и всё же эти мгновения были знаменательными. Он мог видеть, мог снова говорить! Я дала больному поспать часа полтора, а потом принесла большую миску супа и только присела и собралась его кормить, как он мгновенно проснулся. Поначалу он не разговаривал, лишь глотал ложку за ложкой — даже, можно сказать, жадно; видно, суп ему нравился. Он опорожнил всю миску. А потом произнёс:

— Я был... далеко. — У него и голос стал чуть сильнее. — Ты играла... очень тихо, еле слышно. Я прислушивался, как мог... — Он задохнулся и замолчал. — Музыка постепенно уходила куда-то... но я слушал изо всех сил, и она вернулась...

Я проговорила:

— Вы ещё слишком слабы, чтобы разговаривать. Поберегите силы. Но я рада, что вы слышали мою музыку.

Бедный мистер Лумис. Думаю, он хотел сказать, что моя игра помогла ему выжить. Интересно, а моё чтение он тоже слышал?

Слышал.

На следующий день сил у больного прибавилось вдвое. Температура упала до ста одного, а я ведь даже не обтирала его спиртом. Мистер Лумис начал понемногу двигаться, хотя есть самостоятельно по-прежнему не мог. Глаза ему удавалось держать открытыми дольше, и он мог сфокусировать взгляд на предметах обстановки. Когда он снова заговорил, голос его был менее сиплым и дрожащим. Но он по-прежнему всё время возвращался мыслями к минувшим тягостным дням.

— Кажется, я ушёл далеко-далеко от... от всего. И уносился ещё дальше. Там было очень холодно. И трудно дышать. Но тут до меня донёсся твой голос, и я остановился и пока слышал тебя, никуда не двигался. Точно так же было и с музыкой.

— Но сейчас вам гораздо лучше.

— Да. Мне уже не так холодно.

Я кормила его кремом и супом каждые два часа; и с каждым разом он, казалось, становился всё голоднее. Фактически, к нему вернулся здоровый аппетит, и на третий день я перевела своего пациента на твёрдую пищу. Понятное дело, мистер Лумис навёрстывал упущенное за все те дни, когда он ничего не ел. По моим прикидкам, за время болезни он потерял фунтов пятнадцать[17], а то и больше.

Четвёртый день — очередная веха. Я вошла к мистеру Лумису с ланчем, приготовившись кормить его, как прежде, с ложечки. Мой пациент лежал на боку, опираясь на локоть, и я заметила, что цвет его лица значительно улучшился: из синюшного, а потом белого он стал почти нормальным.

Мистер Лумис сказал:

— Если ты поможешь мне приподняться, я управлюсь и сам.

— Управитесь с чем?

— С едой.

Я заколебалась, и он сказал, довольно нетерпеливо:

— Ну дай я хотя бы попробую!

Делать нечего — я принесла ещё несколько подушек и, подсунув руки больному под мышки, приподняла его. Он сидел с подносом на коленях и ел сам; руки его тряслись, но мистер Лумис был настроен решительно, и когда ему всё удалось, остался очень доволен собой. Наверно, когда его кормили с ложечки, он ощущал себя беспомощным младенцем. К счастью, на ланч было тушёное мясо в подливке с овощами, с ним легко управиться; и всё равно к концу ланча больной слегка побледнел и, казалось, был рад снова улечься. Но он справился без посторонней помощи!

Видя, что мистер Лумис поправляется, я всё больше успокаивалась на его счёт, и, как это обычно бывает (по крайней мере, у меня), когда уходит одна большая забота, на её место устремляется целая стая маленьких. Я пошла взглянуть на огород, который совсем запустила — за две недели я едва наведывалась сюда — и на поле, которое вспахала, но так и не засеяла. Как я говорила, по сравнению с болезнью мистера Лумиса это были проблемы меньшего масштаба, и всё же отворачиваться от них было нельзя. Мы — и люди, и животные — сможем продержаться зимой на том, что имеется в магазине; однако проблема была в другом, и она требовала безотлагательного решения: семена, которыми я собиралась воспользоваться, лежат с позапрошлого года, а следующей весной им исполнится три, и с каждым годом коэффициент прорастания будет уменьшаться. Это значит, что мне срочно нужно заняться посевом, хотя бы только для того, чтобы собрать новые семена.

Я рассматривала эту проблему как исключительно свою собственную и, само собой, не собиралась посвящать в неё мистера Лумиса — не хватало ещё больного человека беспокоить. Дела, в общем, не так плохи, как могли быть. Я шла между грядками на огороде: всё опять взошло; почва, правда, стала несколько твёрдой и комковатой, но это ничего, не страшно. Я быстро поправлю дело с помощью тяпки и ручного культиватора — оба так и стояли у ограды, где я бросила их две недели назад. Я опоздала с огородом на целый месяц, а это значит, что если настанет жара, от гороха много толку не жди — для еды не будет; а вот на семена для будущей весны — вполне. Через пару недель пойдут латук, редиска и листовая горчица. Даже картофельная ботва, хоть и невысокая, имела крепкий и здоровый вид.

Я отправилась на поле. Ну и видок. Всё в бороздах, какое-то заброшенное, заросло сорняками... Правда, я его ещё не боронила, и если сделать всё по уму, то проблема будет решена. Важно как можно скорее посадить кукурузу. Уже, конечно, поздновато, но ничего страшного — к концу сентября или октябрю она поспеет. А значит, взойдёт всё разом, не то, что у отца, — каждая культура в своё время. Коровам и курам корма хватит, так что волноваться не о чем. Правда, нам самим кукурузы достанется не так много, но даже и в этом случае я смогу кое-что и в банки закатать, и смолоть на крупу. Главное — на будущий год посевного зерна будет вдосталь.

А вот насчёт сои не уверена. Никогда не занималась выращиванием соевых бобов, не помню, когда отец высаживал их. Мне кажется, надо раньше. Но всё равно попробую — хотя бы семена получу.

Всё это были важные, серьёзные, но вполне решаемые проблемы, если я примусь за работу без промедления. Я не хотела делиться ими с мистером Лумисом, решила только сказать, что мне нужно заняться посевом. Но на пятый день он сделал две неожиданные вещи: одну — связанную с полевыми работами, другую — нет.

Первую почти можно было назвать выволочкой. Когда я в то утро принесла своему пациенту на подносе завтрак, он спросил:

— Трактор по-прежнему на ходу?

— Ну да, — сказала я, — хотя последнее время он по большей части простаивал.

— Как дела с огородом? А с кукурузой?

Голос у него был нервный, чуть ли не подозрительный. Кажется, я слышала этот тон раньше... Потом я вспомнила, как он нервничал, когда только-только появился здесь, в долине. Пришлось выкладывать правду.

— С огородом всё хорошо, надо только пройтись тяпкой. А вот кукуруза...

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Я её ещё не сеяла. И бобы тоже.

Он невероятно разволновался: приподнялся на локте, чуть ли не сел. Да, он окреп значительно.

— Не сеяла? Как это — не сеяла?!

— Но вы же были так больны, — пролепетала я. — Я слишком переживала...

Он перебил:

— Какое отношение твои переживания имеют к севу?

— У вас была высокая температура, вы бредили... я не отваживалась отлучиться. Я не хотела...

— Хочешь сказать, что ни разу не вышла из дому?

— Поначалу так и было. Выходила только корову подоить.

И тут я совершила ошибку.

Я сказала:

— Ну, и под конец я несколько раз сходила в церковь.

— В церковь?! — Казалось, мистер Лумис не поверил своим ушам. — В церковь! — Он улёгся обратно на подушку. — И сколько времени ты потратила на это?

Я сказала:

— Точно не знаю... Я ходила три раза.

Я уже сообразила, что не нужно было вообще упоминать о своих походах в церковь. Похоже, он разозлился.

— Значит, ты три раза таскалась в церковь, а поле осталось незасеянным?

Я хотела объяснить, каково мне было тогда, насколько важным мне казалось пойти помолиться, ведь я думала, что он умирает... но поняла, что это только рассердит его ещё больше.

Поэтому я сказала:

— Да в общем, ничего особенно страшного. Мы часто сажали кукурузу поздно, иногда даже в июле. И всё всегда было в порядке.

— Когда ударят морозы? — скептически спросил он.

— До ноября морозов не будет. А кукуруза созреет в октябре... может, даже и в сентябре...

— Если ты посеешь её сейчас?

— Как раз сегодня и собиралась, — заверила я. — Вчера я ходила туда, взглянула на поле. Его нужно сначала поборонить.

— Сколько времени это займёт?

— Полдня. Могу начать сеять сегодня после обеда.

Похоже, он смягчился. Даже попробовал объяснить:

— Я просто волнуюсь, чтобы нам хватило пропитания. Даже во сне нет покоя.

И всё же я была напугана. Он казался таким раздражённым и, по-моему, не понимал, почему я ходила в церковь и как мне хотелось, чтобы он выжил. Наверно, я ещё попытаюсь объяснить ему это, но не сейчас, позже. Вот закончу с посевной, и тогда тема потеряет свою остроту.

За его вспышкой крылось нечто большее — это дошло до меня потом, когда я поразмыслила о происшедшем. Я считала поле, трактор — да всю долину — своими, ведение хозяйства — моим делом; это всё были мои и только мои заботы. Но мистер Лумис тоже стал ощущать себя хозяином этого всего. Кажется, я понимаю, почему. По той причине, что он с самого начала и до нынешнего момента был болен. А сейчас хворь отступила. То есть, он ещё не совсем оправился, но уже уверился, что не умрёт, что будет жить. Вот почему он изменился. Теперь он рассматривает долину не только как моё имущество, но и как своё тоже. Придётся к этому привыкать...

Второй его поступок был не таким серьёзным. Собственно, это даже могло бы показаться комичным, если бы не выглядело так жалко.

Всё утро я бороновала — эта работа мне всегда нравилась. Несмотря на то, что почва за две недели уплотнилась — что поделаешь, если я не смогла её вовремя обработать — она легко крошилась; просто загляденье, как безобразные отвалы, оставшиеся после плуга, превращаются в ровные, узкие бороздки! Вот так должно выглядеть ухоженное поле! Фаро вприпрыжку носился вокруг трактора, вздымая лёгкие облачка пыли. Но — умная собачка! — под колёса не лез.

Всю вторую половину дня я занималась посевом и до того, как настала пора готовить ужин, успела посадить почти три четверти всего имеющегося зерна. Всё это время я раздумывала о том, что через два дня мой день рождения.

Вот теперь я ещё больше радовалась тому, что у меня есть настоящая плита! Растапливая её, я сообразила, что теперь смогу испечь настоящий торт с кремом и всем прочим. Я только-только приступила к приготовлению ужина, как вдруг в комнате мистера Лумиса раздался грохот, как будто там упало что-то тяжёлое, а вслед за ним — пыхтенье, возня, удары, словом, такое впечатление, что там завязалась драка.

Так оно и оказалось, только в схватке участвовал лишь один человек. Подбежав к двери комнаты мистера Лумиса, я увидела, что он беспомощно лежит на полу и цепляется за край кровати, пытаясь подняться.

Я подлетела к нему:

— Вы упали с кровати?

Он ответил:

— Не совсем. Вот дурак. Я попробовал встать с постели.

Он подтянулся, поднялся на колени и с поистине мучительным усилием попытался снова водвориться на постель. У него почти получилось, но в последний момент, когда он попробовал опереться на ноги, колени его подогнулись, словно резиновые; ни дать ни взять как у одного комедианта, когда он изображал пьяного — я как-то была на представлении. Мистер Лумис снова свалился на пол.

Я сказала:

— Давайте, я вам помогу.

— Нет! — угрюмо отрезал он. — Я сам. Я смогу. Иди отсюда, не смотри!

Понятно — он чувствовал себя неловко; поэтому я ушла и встала в коридоре у двери. Через минуту снова послышались возня и пыхтенье — он повторил попытку, и на этот раз кровать заскрипела под его тяжестью. Я вернулась на кухню к своей готовке.

Когда я с подносом вновь зашла к больному, он выглядел довольно бодро. Не обмолвившись ни словом о произошедшем, он попросил меня принести ему несколько карандашей, лист простой белой бумаги, линейку, транспортир и циркуль.

Всё это лежало в письменном столе в моей комнате наверху — осталось после уроков геометрии. После ужина я принесла требуемое мистеру Лумису и принялась обдумывать, какой же торт мне испечь на свой день рождения.

Глава 15

22 июня

В течение недели, последовавшей за моим днём рождения, мистер Лумис снова научился ходить — правда, с трудом, опираясь на что-нибудь.

Первые три дня у него ничего не получалось. Он держал свои попытки в секрете — не знаю, с какой стати. Скорее всего потому, что чувствовал себя очень глупо после того раза, когда я увидела его на полу. А может, ему хотелось сделать мне сюрприз. Но я всё слышала из кухни: глухой стук, когда его ноги касались пола (теперь куда осторожнее), а потом скрип кровати, когда мистер Лумис ложился обратно. Уверена — он тренировался и тогда, когда меня не было дома; думаю, он пытался встать на ноги, перенося на них вес тела — с каждым разом всё больше и больше.

На четвёртый день ему это удалось — опять-таки когда он был один. Я готовила на кухне ланч. До моих ушей донёсся всё тот же глухой стук, когда ноги упёрлись в пол, но после этого я безошибочно распознала звуки шагов: сначала одного, потом второго и третьего — очень медленных и осторожных. Я была готова вбежать к мистеру Лумису и захлопать в ладоши! Но тут мне подумалось, что если бы он этого хотел, то позвал бы меня. Видно, считает это своей проблемой и хочет разрешить её без посторонней помощи.

И всё же у меня было чувство, будто я подслушиваю — мистер Лумис, как видно, не осознавал, что его слышно на кухне — и мне хотелось избавиться от этого не очень приятного ощущения, поэтому я решила, что, пожалуй, моего пациента можно «разоблачить». С того времени, как он почувствовал себя лучше, я взяла себе за правило обедать и ужинать за карточным столиком у его кровати. Войдя в комнату с полным подносом еды, я переставила свои тарелки на столик, остальное отдала пациенту и заметила:

— Мне показалось, вы ходили?..

К моменту моего прихода он уже вернулся в постель и сейчас сидел, изучая чертёж, сделанный им на одном из бумажных листов. Всю последнюю неделю он прилежно работал: конструировал гидрогенератор.

Он поднял на меня отрешённый взгляд и проговорил:

— Это просто должно быть сделано.

Похоже, моё замечание его даже не заинтересовало; он снова уткнулся в свой чертёж и добавил:

— Эх, была бы у меня настоящая книга!.. В этих брошюрках объяснения слишком поверхностны. — Он кивнул на выпуски «Сельскохозяйственной техники», рассыпанные по его постели.

— Какая книга?

— По машиностроению. Физике. Электротехнике. Наверно, понадобилось бы несколько разных. А ещё — хорошая энциклопедия... У тебя нет?

— Нет. Но я знаю, где её раздобыть. В библиотеке в Огдентауне.

— В Огдентауне?

— Вы должны были пройти через него на пути сюда. Библиотека — такое серое каменное здание на Корт-стрит...

— Я прошёл через огромное количество городов. Сотни.

— Ну, тогда Огдентаун — последний из них.

— Далеко отсюда?

Я обрадовалась: неужели он сейчас предложит то, что я сама собиралась предложить?

— Недалеко. Всего лишь за второй грядой.

— Сколько миль?

— Ну, примерно двадцать. Может, чуть больше. (Вообще-то около двадцати пяти.)

Настала пауза. Мистер Лумис молча ел свой ланч.

Тогда я спросила:

— Если бы мы привезли оттуда книги... привезли сюда... они были бы опасны? Радиоактивны?

— Да.

— Надолго? Неужели навсегда?

— Нет. В конце концов они «остынут». Понадобится месяцев шесть — может, больше, может меньше. Отчасти это зависит от размера.

— Так долго? — протянула я.

— Это не имеет большого значения. Я мог бы надеть костюм и скопировать всё, что мне нужно: передаточные отношения и прочее в этом роде.

— Но я надеялась их почитать... Ну ладно, думаю, я смогу подождать шесть месяцев.

— Вряд ли тебе доставит удовольствие чтение технической литературы.

— Но в библиотеке полно других книг! Весь Шекспир, например, Диккенс, Гарди. И поэзия!

Как я и подозревала, к этим вещам мистер Лумис интереса не питал. Он продолжал молча есть, а потом проговорил:

— Ладно, не имеет значения — по крайней мере, сейчас. Я не могу идти так далеко. Вот когда смогу...

И тут — наверно потому, что от размышлений на эту тему у меня уже дырка в голове образовалась — я опять ляпнула не то:

— Зато я могу! Если бы вы одолжили мне костюм, я бы смогла...

И тут он так взбеленился, что я оторопела от неожиданности. А ведь могла бы предвидеть его реакцию, судя по тому, что он говорил в бреду и как разговаривал с Эдвардом!

— Нет! — очень тихо, но жёстко и гневно отчеканил он. — Ты бы не смогла. Заруби себе на носу. Не смей даже прикасаться к костюму!

Я хотела было напомнить, что уже касалась, но вовремя прикусила язык. Сообразила, что мистер Лумис, скорее всего, даже не помнит этого — он тогда валялся больной в бреду.

Мы заканчивали ланч в напряжённом молчании. Я раздумывала, почему он так болезненно относится к этой теме. Может, боится, что я замечу дырки от пуль? Да нет, вряд ли — я ведь никогда не говорила с ним о его видениях; так откуда бы мне знать, что это за заплатки?

Покончив с ланчем (аппетит у мистера Лумиса не ухудшился несмотря ни на что), он снова заговорил, правда, не таким враждебным тоном. Собственно, он даже попытался улыбнуться. И всё равно его слова звучали как нотация:

— Ты должна понять, — внушал он, — что помимо нас двоих этот костюм — самая важная вещь на свете. Другого нет и возможности сделать второй такой же тоже нет. Помимо этой долины весь остальной мир, насколько нам известно, опасен и непригоден для жизни. Я не знаю, как долго это продлится. Может, вечно. Но в любом случае костюм — наша единственная возможность выйти в широкий мир и остаться в живых. Воспользоваться костюмом для того лишь, чтобы раздобыть несколько романчиков? Да такое намерение иначе, чем идиотским, не назовёшь! Представь себе, что ты ушла в костюме и случилось что-то непредвиденное — я никогда не получу его обратно. Я же не смогу выйти из долины на его поиски! Даже носа не смогу высунуть! Он пропадёт навсегда.

Он разговаривал со мной, как с Эдвардом, даже некоторые выражения были те же самые. И я ничем не могла ему возразить. Как бы там ни было — костюм принадлежит мистеру Лумису. К тому же в его словах была истина: я смогу прожить и без романов.

И всё же мечта о книгах была так приятна; в своём воображении я уже сделала несколько поездок в Огдентаун и собрала целую домашнюю библиотеку... Но теперь я понимала: это не слишком-то практично, особенно с точки зрения мистера Лумиса. Однако я надеюсь, что когда он начнёт ходить лучше и отправится за технической литературой — ему же ничего не будет стоить прихватить с собой и одну-две книги для меня? Наверно, в таком виде эта идея покажется ему не столь возмутительной.

А пока я сменила тему на более мирную:

— Сколько шагов вы смогли сделать?

— Четыре, держась за кровать. А утром было только три.

— Как только вы сможете ходить увереннее, я поставлю для вас на веранде кресло. Тогда вы сможете ненадолго покидать вашу комнату.

— Да, я об этом подумывал. И на заднем крыльце тоже — оттуда я смогу наблюдать за полем и огородом.

— Кукуруза уже взошла, — сообщила я. — Ещё несколько дней — и мне нужно будет проредить её. А бобы проросли, но ещё не взошли.

— Как насчёт свёклы? И пшеницы?

— Ну... я, вообще-то, не планировала...

— А должна бы! И не только на следующий год, но и на отдалённое будущее. Свёкла — это сахар. А пшеница — мука.

Я пустилась в объяснения, что поскольку мои силы в плане сельскохозяйственных работ были ограничены, то я вдобавок к кукурузе и бобам включала в планы совсем немного культур: ну, там, тыкву, турнепс, кабачки и прочее, а про свёклу не думала совсем. В магазине были семена всех этих растений. Но что правда, то правда — когда я составляла планы, я не рассчитывала на трактор.

— Знаю, о чём ты думаешь, — сказал мистер Лумис. — В магазине полно сахара. Я сам видел. На какое-то время его хватит. А когда он кончится — что тогда? Видишь, как это глупо и недальновидно, — едко добавил он и продолжил: — Я долго лежал в постели, и мне нечего было делать — только размышлять. И пришёл к выводу, что за основу для своих планов нам нужно принять, что долина — это и есть весь мир, а мы станем основателями колонии — долгосрочной, стабильной колонии.

Это была та же мысль (или почти та же), что владела мной, когда я пахала и ощущала, будто помогаю сохранению жизни на планете. Тогда, в поле, я была счастлива, но сейчас... От его слов, вернее, от того, как он это сказал, мне стало слегка не по себе. Не знаю, почему.

Я забрала у мистера Лумиса поднос и направилась к двери, и тут мой гость сказал:

— Когда пойдёшь в эту свою церковь, то если хочешь помолиться за что-то действительно стоящее — молись за того бычка.

Я опешила:

— Простите? — По-моему, с бычком всё было в полном порядке.

Мистер Лумис пояснил:

— Когда бензин закончится, тянуть плуг будет скот.

А ведь и правда: некоторые особо консервативные амиши пахали на мулах или волах; помню — сама видела, когда была маленькой. Даже в нашем собственном амбаре на стене висела старая деревянная и кожаная сбруя, хотя, кажется, ею никто никогда не пользовался.

Мистер Лумис подразумевал, что нам нужно увеличить поголовье; да я и сама планировала это.

Мистер Лумис попросил меня принести ему из магазина новую бритву и лезвия. Получив их, он сбрил свою щетину и сразу стал выглядеть здоровее.

Глава 16

24 июня

За эти несколько дней чувство тревоги во мне укрепилось и выросло.

По требованию мистера Лумиса я посеяла пшеницу и свёклу. Два длинных ряда свёклы располагались в том же поле, что и кукуруза, по соседству с соей. Если урожай будет хорошим, то нам всей этой свёклы не съесть; но, в общем-то, цель была собрать семена. Если я буду поступать так каждый год, то когда придёт время и нам понадобится сахар, семян у нас будет предостаточно. Должна признать идею мистера Лумиса разумной.

На маленьком поле не было места для пшеницы, поэтому я посеяла её — примерно пол-акра — на дальнем поле, за прудом. То есть, пастбище немного сократится, но это не беда: после того как я сделаю запас семенного зерна, коровы съедят то, что останется. Куры тоже могут питаться пшеницей, хотя кукуруза им нравится больше.

Я объяснила мистеру Лумису, почему не собиралась выращивать пшеницу — потому что у меня не было ни малейшей возможности смолоть её на муку.

— Это неважно, — заявил он. — Когда я поправлюсь и буду лучше ходить, тогда и придумаем, как её смолоть. Важно не дать видам вымереть.

Но я чувствовала себя не в своей тарелке не из-за всего этого. Дело было совсем в другом.

Я, как обещала, поставила для мистера Лумиса на передней веранде кресло — небольшое, с мягкой обивкой; я взяла его в комнате родителей. К нему прилагалась ещё и скамеечка для ног, её я тоже снесла вниз, прихватив подушку и одеяло. Мистеру Лумису будет хорошо и удобно, а крыша веранды защитит его от солнечных лучей.

По его просьбе я также поставила стул и на заднем крыльце; места для скамеечки там не было, так что на передней веранде сидеть куда удобнее. Однако когда я вчера утром спросила мистера Лумиса, где ему хотелось бы посидеть, он ответил: на заднем крыльце.

Впервые за всё время своей болезни мой гость пустился в такой далёкий путь, но он справился неплохо. Я вспомнила кое-что, пошарила в шкафу для верхней одежды и нашла тросточку, с которой отец ходил, когда растянул лодыжку. Вот так, опираясь на трость и тяжело налегая мне на плечи, мистер Лумис добрался до стула на заднем крыльце. Колени его по-прежнему подгибаются; стопы он тоже толком не может оторвать от пола, но при этом как-то всё-таки умудряется медленно, с шарканьем, продвигаться вперёд.

Он сидел там всё утро, наблюдая за тем, как я пашу, бороню и засаживаю два ряда свёклой. Совсем как надсмотрщик!

Подошло время ланча, я выключила двигатель трактора, чтобы не тратить зря бензин, и пришла в усадьбу пешком.

После ланча мистер Лумис лёг спать у себя, а я принялась за работу на пшеничном поле. Когда солнце стало склоняться за западную гряду, я вернулась в дом. Мистер Лумис уже проснулся и снова захотел выйти на воздух, на этот раз на переднюю веранду. Я помогла ему добраться до стула, подставила ему под ноги скамеечку и закутала его в одеяло. А сама пошла на кухню готовить ужин.

То, что случилось после этого, полагаю, частично моя собственная вина. Сунув еду в духовку и поставив чайник, я взяла из столовой стул, вынесла его на веранду и села около мистера Лумиса. Солнце заходило, и мы опять, как когда-то, любовались игрой света, постепенно переходящего из жёлтого в красный.

Кроме того, что мне хотелось просто отдохнуть несколько минут, у меня была и другая причина для того, чтобы выйти к мистеру Лумису. Когда мой пациент пошёл на поправку, во мне зародилось беспокойство, и с каждым днём оно усиливалось. Меня тревожил тот факт, что я совсем не знаю своего гостя. Я так обрадовалась появлению другого человеческого существа, что не слишком-то задумывалась, кто же такой мистер Лумис; он казался довольно привлекательным и дружелюбным. Но в последнее время я чувствую, что совсем его не понимаю.

Он очень скупо выложил мне несколько фактов своей жизни: как работал в лаборатории над пластиками и защитным костюмом и о своём походе к подземной штаб-квартире ВВС. Из его кошмаров я узнала о конфликте с Эдвардом. И это было всё. Мистер Лумис никогда не говорил о себе — только о своих планах относительно генератора и немного о ведении хозяйства. Похоже, я не вызывала у него ни любопытства, ни интереса, если не считать того раза, когда ему понравилась моя игра на пианино.

Я даже выстроила себе гипотезу на этот счёт. Я решила: убийство Эдварда, одинокие месяцы в лаборатории, долгое безнадёжное путешествие по мёртвой стране — опять-таки в одиночестве — всё это было настолько ужасно, что душа его и разум омертвели. Когда он вспоминал прошлое, то прежде всего в его мыслях всплывал пережитый кошмар наяву, и поэтому он запретил себе вспоминать, запретил говорить о прошлом. Он у меня уже долгое время, а всё равно остаётся загадкой.

Я не хотела говорить ни об Эдварде (решила, что, скорее всего, вообще никогда не стану затрагивать эту тему), ни о лаборатории; я хотела, чтобы мистер Лумис рассказал мне о временах до того. Я присела рядом с ним, но не знала, как подступиться к разговору. В книгах и кино в этих случаях произносят, мол, «давай поговорим о тебе», или «расскажи мне о себе», — но обычно это бывает при первой встрече, к этому же это такая избитая фраза...

Вспомнив, что ему понравилась моя музыка, я спросила:

— Когда вы были моложе, в вашей семье кто-нибудь играл на пианино?

Он ответил:

— Нет. У нас не было пианино.

— Вы были бедные?

— Да. У меня был двоюродный брат, и я часто ходил к нему в гости. У них было пианино — его мать играла. Мне нравилось слушать.

— А где это было?

— В одном городке в штате Нью-Йорк, в Найеке[18].

Он не стал объяснять, что это и где, и беседа заглохла, поскольку я понятия не имела, что это за Найек такой.

Я сделала вторую попытку.

— Чем вы занимались до того, как попали в Корнельский университет?

— Тем же, чем и все. Ходил в школу, потом в колледж, летом подрабатывал.

Похоже, предмет беседы его не интересовал и разговаривать об этом ему не хотелось.

Я спросила:

— И это всё?

— После колледжа провёл четыре года на флоте.

Кажется, дверь приоткрылась.

— На корабле? Куда вы плавали?

— Я работал в военно-морской оружейно-технической лаборатории в Бристоле, в Нью-Джерси. В колледже я специализировался по химии. А флоту нужны были химики. Там я и начал заниматься пластиками — их требовалось много, и мы всё время испытывали новые виды. Для судового оборудования, оружейных чехлов, водолазных костюмов, даже для обшивки корпусов судов. Пластик, который бы не крошился, не трескался, не подвергался коррозии и не протекал.

— Вот оно что.

Похоже, беседа возвращается туда, откуда началась.

— А поработав там, я подал заявление в Корнельский университет.

Круг замкнулся. Похоже, это было безнадёжно и мне следовало махнуть рукой на разговор, но вместо этого я сказала:

— А вы когда-нибудь... вы были когда-нибудь... женаты?

Он бросил на меня острый взгляд и проговорил:

— Так я и думал, что ты к этому ведёшь.

И вот тогда это и случилось. К полному моему изумлению он, даже не улыбнувшись, взял меня за руку. Нет, здесь, скорее, подошло бы слово «схватил». Он резким движением схватил мою ладонь и, крепко сжав, дёрнул к себе так, что я чуть не упала со стула. Он держал мою руку в обеих своих.

— Нет, я никогда не был женат. Почему ты спрашиваешь?

Я так опешила, что целую минуту лишь сидела и таращилась на своего собеседника. Единственное, о чём я могла в тот момент думать — это что он неправильно истолковал какие-то мои слова.

Я сначала смутилась, потом мне стало неудобно, а после этого — страшно. Смутилась я по совсем пустячной причине: моя рука была мозолистой от работы, а его — мягкой, наверно, потому, что он долго носил пластиковые перчатки. Неудобно мне стало потому, что он потянул меня к себе, и я теперь не сидела на стуле прямо, а наклонилась вперёд, рискуя потерять равновесие и упасть. И, наконец, страшно мне стало потому, что я попыталась высвободиться, но мистер Лумис ещё крепче сжал мою руку. В том, как он стискивал мою ладонь, не было ни капли нежности, а лицо его оставалось бесстрастным. Он смотрел на меня так же, как на какую-нибудь там «Сельскохозяйственную технику».

Он повторил:

— Почему ты спрашиваешь?

Я попросила:

— Пустите, пожалуйста!

А он:

— Только после того, как ответишь!

А я:

— Спросила, потому что интересно. — Кажется, меня начало трясти. Я действительно испугалась.

А он:

— Что интересно? — И вместо того, чтобы отпустить меня, он потянул ещё сильнее, и я потеряла равновесие.

То, что произошло дальше — простая случайность. Почувствовав, что падаю со стула, я инстинктивно выбросила вверх правую руку (мистер Лумис держал меня за левую) чтобы за что-нибудь уцепиться. И попала ему прямо по лицу — не очень сильно, куда-то в район левого глаза. В тот же момент он отшатнулся и хватка его ослабла. Я выдернула руку из его ладоней и отскочила.

Очень тихим голосом мистер Лумис сказал:

— Тебе не стоило этого делать.

Я так и не знаю, обязана я была извиниться или нет (вообще-то, с чего бы? Моей-то вины в этом не было!), но я извинилась.

— Простите, пожалуйста! — пролепетала я. — Я не нарочно. Я чуть не упала...

Я смешалась до такой степени, что даже, кажется, попыталась улыбнуться — не помню точно — а потом повернулась, чтобы уйти на кухню. И в этот момент мистер Лумис сказал:

— Однажды ты уже держала меня за руку.

В кухне меня затрясло с такой силой, что поначалу я даже не могла продолжить приготовление ужина; голова была как в тумане. Мне показалось, что я сейчас заплачу, что случается со мной весьма редко, но сумела удержаться. Сев на табурет, я постаралась успокоиться. Твердила себе, что всё случившееся не так уж и важно. Это то, что девочки в школе называли «заигрыванием»; это слово, сопровождающееся хихиканьем, частенько мелькало в их разговорах после свидания. Но такое обычно случалось в машине, после кино, по дороге домой, к родителям. Всё выглядит совсем по-другому, когда вокруг никого больше нет, не к кому обратиться, не с кем посоветоваться. И тут я нечаянно сделала то, что давно запретила себе делать: представила, что мои мама и папа вернулись домой, и Дэвид с Джозефом тоже. Как бы мне хотелось, чтоб это было так! Я постаралась выкинуть тоскливые мысли из головы — за долгий год я этому хорошо научилась. Успокоившись, я снова принялась за готовку.

Мистер Лумис вернулся в свою спальню без моей помощи. Я всё ещё возилась с ужином, когда услышала стук его трости и шаркающие шаги; он шёл, опираясь о стенку. Потом послышался скрип кровати; когда я внесла к нему поднос с едой, он сидел, обложившись со всех сторон чертежами. Мистер Лумис взял у меня из рук поднос спокойно, как будто ничего не произошло. Я ужинала на своём обычном месте, у карточного столика; за всё время мы не произнесли ни слова.

Упоминая о том, что я уже держала его за руку раньше, он говорил правду. В ту ночь, когда он был особенно плох, когда пульс почти перестал прощупываться, а дыхание стало подобно легчайшему трепету, решив, что он умирает, я села рядом с ним и взяла его за руку. Не могу сказать, долго ли я так просидела; может, даже несколько часов. Я не думала, что он это запомнит; так же, как с музыкой и чтением, мне хотелось лишь, чтобы в своих запредельных блужданиях он знал, что я рядом.

Однако его жест имел совсем иное значение — я восприняла это на подсознательном, чуть ли не телепатическом уровне. Мистер Лумис держал меня за руку так, будто устанавливал свою власть надо мной, или если не власть, то контроль — не знаю, как точнее выразиться. Точно таким же образом он устанавливал свой контроль над моими хозяйственными заботами, над расходованием бензина, над трактором и даже над моими походами в церковь. И над костюмом, и, в конечном итоге, над Эдвардом.

По этой причине то, что он самостоятельно добрёл до кровати, вызвало во мне не радость (как следовало ожидать), а тревогу.

Глава 17

30 июня

Я опять живу в пещере. Теперь я рада, что так и не рассказала о ней мистеру Лумису. Я здесь уже два дня — не потому, что мне пришла такая блажь. Я вынуждена была сделать это. Попробую написать обо всём по порядку, может быть, это поможет мне прояснить для себя ситуацию и придумать, как быть дальше.

В ночь после «заигрывания», ну, то есть, когда мистер Лумис взял меня за руку, я легла спать — как всегда с Фаро под боком. Я так нервничала, что смогла заснуть не раньше трёх часов. Проснулась я, когда утро было в полном разгаре — значительно позже, чем обычно — с тревожным чувством, что что-то идёт не так, как надо. Сначала я не могла понять, откуда это чувство, но потом вспомнила. Постаралась убедить себя, что это всё чепуха, мелочи. Работа ждёт, и я буду выполнять её, как будто ничего не случилось.

Я встала, сходила в курятник и собрала свежеснесённые яйца (заметив попутно, что одна из квочек высидела восемь цыплят — все живые! — а две другие сидят на яйцах), подоила корову, отправилась на кухню и приготовила завтрак. Словом, всё было как обычно, изменились лишь мои чувства. Позавтракала на кухне, как всегда — потому что мистер Лумис просыпается не так рано, как я, — убрала со стола и понесла завтрак в его комнату. Я нервничала и была очень напряжена, а вот он... Если он и ощущал что-то похожее, то ничем этого не выказал, просто взял у меня поднос и принялся за еду. Завтракая, мы, как это стало у нас в обычае в последнее время, говорили о том, что мне предстоит сделать сегодня. Кукуруза, соя и фасоль уже чуть подросли, и я собиралась их удобрить. А если останется время — то и огород тоже.

Он спросил:

— Чем удобрять будешь?

— Кукурузу и бобовые — химическими удобрениями.

— Из магазина.

— Да.

— И много их там? Сколько?

— Ну, я точно не знаю. — Удобрения, расфасованные в мешки по пятьдесят фунтов, хранились на складе на задах магазина рядом с погрузочной платформой. Склад был битком набит, мешки громоздились до потолка — мистер Клейн отлично подготовился к весенней страде у амишей. — Там что-то около пятисот мешков.

— И всё равно когда-нибудь они закончатся.

— Их хватит ещё на много лет.

— Должно хватить до той поры, когда мы сможем полностью перейти на органику.

— Да, я знаю.

В поле, ведя трактор с прицепленным к нему разбрасывателем удобрения по рядам молоденькой кукурузы, я почувствовала себя лучше. С кукурузой был полный порядок — здоровые ярко-зелёные стебельки достигали уже нескольких дюймов в высоту. Я попробовала подражать отцу: подводить колёса трактора, а значит и разбрасыватель как можно ближе к рядам, не задевая при этом растений. День выдался тёплый и тихий; пожалуй, на солнце было даже немного жарковато, и Фаро, пробежав за трактором пару рядов, отправился на кромку поля и улёгся в тенёчке под райской яблоней, лениво наблюдая за мной оттуда. Словом, у меня возникло чувство, что всё возвращается на круги своя, всё становится как прежде... пока я не повернула трактор в конце ряда и не взглянула на дом. Там, на крыльце, сидел на своём стуле, слегка наклонившись вперёд, мистер Лумис. Он скрывался в тени, поэтому я не могла видеть его лица, но не сомневалась, что он пристально наблюдал за мной.

Я снова занервничала; даже не могу сказать, почему. Попыталась справиться с волнением, решив, что не буду на него смотреть, ну то есть даже и краем глаза, сделаю вид (больше для себя, чем для него), что вообще не подозреваю о его присутствии. Сосредоточилась на работе, следя за тем, как серый порошок из бункера высеивается на почву. Когда в полдень я остановила трактор и направилась пешком к дому, мистера Лумиса на крыльце уже не было. Я не видела, как он ушёл, так что не смогу сказать, когда он это сделал.

Ланч прошёл как обычно, и я вернулась к работе. Ближе к вечеру принялась за удобрение огорода, на этот раз навозом. Я притащила его в старой ручной тачке, накопав из кучи около хлева и добавив помёта из курятника. Я использовала органику не из-за того, что мистер Лумис что-то там такое говорил, а потому, что мы всегда так удобряли огород: овощи растут лучше на органике, чем на химических удобрениях. Мы смешивали три части коровьего навоза с одной частью куриного помёта, потому что помёт гораздо сильнее.

Одним словом, обычный будничный день. И даже новое событие, случившееся за ужином, было не таким уж пугающим.

Шесть тридцать, я вожусь на кухне. Ужин уже почти готов; собственно, я начала класть на поднос приборы, когда со стороны спальни мистера Лумиса послышался стук тросточки и звук шагов, несколько более уверенных, чем раньше. Я подумала, что он, наверно, пойдёт на веранду, и застыла, прислушиваясь. Нет, он повернул в направлении задней части дома, в мою сторону. Неужели он идёт на кухню? Ножки стула царапнули пол, потом раздался глухой стук — наверно, мистер Лумис сел на стул. Так оно и оказалось: он уселся у стола в столовой. Увидев, что я смотрю на него сквозь арку, он сказал:

— Мне больше необязательно подавать еду в постель. Я всё ещё слаб, но уже не болен.

Я убрала поднос и накрыла в столовой. Мы ужинали вместе: мистер Лумис на одном конце стола, я — на другом. Он даже попытался завести беседу:

— Я видел тебя на тракторе. Сидел на крыльце, смотрел.

Я сказала:

— Вот как?

— Было жарко на солнце?

— Немного. Не очень.

— На некоторых тракторах устанавливают навес для водителя.

— Да, их можно было купить. Отец так и не купил. Он любил работать на солнышке. Когда начинало слишком припекать, надевал соломенную шляпу.

Последовала пауза, некоторое время мы ели молча. Затем мистер Лумис произнёс:

— По-моему, кукуруза выглядит что надо. — Это он старался сказать мне приятное.

— Нормально. Бобы тоже, — отозвалась я.

— И огород хорош.

Собственно говоря, мы сейчас ели шпинат с этого самого огорода, а через несколько дней пойдёт горох.

Мой собеседник продолжал непринуждённо болтать в том же духе, и я по мере сил старалась поддерживать разговор. Даже поведала о восьми новых цыплятах. И в результате почувствовала, как моя скованность понемногу отступает — что и было, по всей вероятности, целью мистера Лумиса.

После обеда я, как обычно, помыла посуду и подмела пол. Меня одолевала отчаянная зевота: весь день пришлось тяжело трудиться, а ведь накануне я почти не спала. Выйдя из кухни, я увидела, что мистер Лумис не ушёл обратно в свою спальню; по-видимому, решив, что он больше не болен и валяться в постели ему ни к чему, он расположился в гостиной, в большом кресле, в котором любил по вечерам сидеть мой отец. Мистер Лумис даже зажёг две лампы, хотя в комнате ещё не было по-настоящему темно, ведь на дворе стояли сумерки.

Он сказал:

— Ты помнишь: когда я был болен — ты кое-что сделала?

Я сразу всполошилась, вообразив, что он сейчас упомянет о том, что я держала его за руку и всё такое.

— Что вы имеете в виду?

— Ты мне читала. По меньшей мере, один раз и довольно долго.

Мне полегчало. Поговорить о чтении — это я всегда с удовольствием.

— Да, я помню.

— Ты не могла бы сделать это опять?

— Что, прямо сейчас?

— Да.

— А что вам почитать?

Если честно, меня эта перспектива радовала лишь отчасти — до того я устала. Да и то сказать — его просьба показалась мне странной и неестественной. С чего бы это ему просить меня почитать, если он прекрасно умеет читать сам? Хотя, вообще-то, я знавала семьи, в которых семейное чтение вслух было обычным занятием; так что, может быть, это и не так уж странно?

— На твой выбор, — сказал он. — Может, то же, что раньше?

— То были стихи.

— Стихи так стихи. Приятно будет послушать. Или любое другое, что тебе захочется.

Мне, если по правде, ничего не хотелось, но я не знала, как отказаться повежливей, на что он, очевидно, и рассчитывал.

Так и получилось, что я читала ему битый час. Сначала всё ту же «Элегию» Грэя, а потом, когда с нею было покончено, мистер Лумис попросил меня продолжать, и я принялась за первые главы «Гордости и предубеждения» Джейн Остен. (Эту книгу я знаю почти наизусть.)

Как сказано, во всём этом вроде бы не было ничего особенного, но вот что меня привело в недоумение и насторожило. После первого получаса, когда я перешла на Джейн Остен, стало понятно, что мой слушатель вовсе меня не слушает. Я до того устала, что нечаянно перевернула два листа за раз, и после семнадцатой страницы перескочила на двадцатую. И лишь прочтя половину страницы, обнаружила, что пропустила целый эпизод, в котором говорилось о мистере Бонавентуре и его деньгах; так что получилась смысловая неувязка. Я начала было объяснять и вернулась к восемнадцатой странице, и тут до меня дошло, что мой слушатель ничего даже не заметил. Ну, я и продолжила читать дальше, как ни в чём не бывало.

Но зачем же он просил меня почитать ему, если не собирался слушать?!

Чем дольше я думала об этом, тем больше во мне вырастало ощущение, что что-то здесь было очень и очень подозрительное; как будто он играл со мной в какую-то непонятную игру. От этой мысли я занервничала сильнее, чем когда-либо. Собственно, я испугалась. А потом рассердилась на себя за этот страх. Говорила себе, что выдумываю проблемы на пустом месте, делаю из мухи слона. Пусть даже он и не был особенно внимательным слушателем, но это же ещё не значит, что он не хотел, чтобы ему почитали, так ведь? Звук голоса зачастую оказывает успокаивающее воздействие; а мистер Лумис совсем недавно был опасно болен, и, возможно, ещё не совсем оправился душевно, да и, наверно, ему просто было скучно весь день одному. Вот поправится, начнёт ходить увереннее, сможет что-то делать по хозяйству — тогда всё пойдёт гораздо лучше. А пока — если я могу чем-то ему помочь, я должна помочь.

Глава 18

Всё ещё 30 июня

Вот так я уговаривала себя, но мои самовнушения действовали плохо — чувство тревоги росло. Следующий вечер прошёл немного хуже предыдущего.

Мистер Лумис попросил меня поиграть на пианино.

Он опять сидел в отцовском кресле в гостиной, освещаемой двумя лампами. Поиграть на пианино? Ну что ж, в некотором смысле это лучше, чем чтение, потому что я более или менее уверена, что он будет слушать — ведь ему нравилась моя игра раньше. Трудности были чисто технического свойства и опять-таки, наверно, не имели такого уж большого значения. Во-первых, я устала, а играть на пианино гораздо труднее, чем читать книжку. Во-вторых, я вынуждена сидеть к слушателю спиной, и это меня напрягало почему-то больше всего.

Неужели я боялась, что он подкрадётся и накинется на меня сзади? Нет, я не думала, что он на это способен; и всё же на первой пьесе, сонатине Клементи, меня так и подмывало оглянуться через плечо, и я играла очень тихо, чтобы услышать малейший шум за спиной. Ну и в результате наваляла такого... Словом, там было больше фальшивых нот, чем правильных. Я решила исправиться и следующим номером выбрала медленное и лёгкое Andante Геллера из «Лёгких пьес» — его я знала почти наизусть — и сосредоточилась на исполнении. Пьеса довольно длинная, я делала все повторения, и всё шло хорошо, когда вдруг из-за спины донёсся стук трости. Трость стукнула дважды — резко и отчётливо, и я, потеряв самообладание, развернулась на табурете. Мой единственный слушатель по-прежнему сидел в кресле. Он не двигался. Совсем.

— Что-то не так? — спросил он.

— Ваша трость, — пояснила я. — Я испугалась. Подумала... — Я запнулась, не желая говорить, что же я подумала.

— Трость чуть не упала, — сказал он, — но я успел подхватить её.

Я отвернулась и попыталась опять играть, но теперь руки тряслись так, что у меня вообще ничего не выходило. Непохоже, чтобы трость могла упасть: она была зацеплена за подлокотник, а сверху её придерживала ладонь мистера Лумиса. Вот теперь я разволновалась не на шутку. Попробовала заиграть хорал, но вынуждена была остановиться на половине. Повернулась к слушателю.

— Прошу прощения, — проговорила я. — Не могу больше играть. Устала.

— Устала так быстро?

— Я же работала целый день, — пояснила я. — Наверно, поэтому и устала.

Конечно же, вовсе не поэтому, и он это отлично знал. Я считаю, что он стукнул тростью намеренно, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Не знаю, чего он ожидал. Мне даже подумалось, не пытается ли он запугать меня. Но с какой стати? Зачем ему создавать себе лишние трудности?

Он проговорил:

— Да, работы многовато. Но скоро и я смогу подключиться. Ты должна научить меня управлять трактором.

И всё же когда я тем вечером легла в постель, его последние слова не давали мне покоя. Что за ирония: ребёнком, да и не только — вплоть до того дня, когда в долине появился мистер Лумис, я не очень-то любила копаться в земле, мне гораздо больше нравилось готовить еду или кормить животных; тем не менее в последние дни я чувствовала себя гораздо лучше и спокойнее именно тогда, когда работала одна в поле или на огороде.

На следующий вечер мистер Лумис не просил ни читать, ни играть. Слегка удивившись — я ведь специально приготовила ужин несколько раньше обычного — я решила: должно быть, это потому, что накануне я заявила, что устала. Даже больше того: после ужина он не уселся в отцовское кресло, а отправился прямиком в свою комнату. Я убрала на кухне, и поскольку на дворе было всё ещё светло и вечер стоял тихий и приятный, вышла с Фаро прогуляться. Ни дуновения ветерка, кругом тишина — царили долгие ясные сумерки, какие всегда бывают в глубоких долинах, пока солнце закатывается где-то там, снаружи. Мы медленно шли по дороге, ведущей к церкви, и на душе у меня становилось легче, потому что я вырвалась из дому. Фаро, похоже, чувствовал то же самое — во всяком случае, он не рыскал вокруг, тыкая носом во все дырки подряд, а шагал чинно рядом, и когти его еле слышно стучали по гудрону. Подойдя к церкви, я не стала входить внутрь, но присела на край маленького белого крыльца у двери; Фаро улёгся на ступеньке и положил морду на мою стопу, как он это делает иногда. Сверху, из башенки, до моих ушей долетала возня вороньей четы, укладывающейся спать в своём гнезде; они квохтали, почти совсем как куры. Я различала также тоненькое попискивание по меньшей мере двоих или троих птенцов — одного из них я когда-то подобрала на полу за алтарём.

Когда они утихомирились и вокруг начала сгущаться ночная темнота, я встала и направилась к дому. В прежние времена в эту пору года в долину уже прилетали с юга козодои, и по вечерам мы слышали, как они поют в кронах сосен — иногда так громко, что мешали нам уснуть. Но сейчас не было слышно ничего, кроме жужжанья жука, пролетевшего мимо; где-то выше по склону я заметила подмигиванье нескольких светлячков — первых в этом году. Как чудесно, что они сохранились.

Пройдя половину пути, я стала различать в тусклом свете неясные очертания дома. Я как раз проходила мимо пруда и всматривалась в его поверхность, не плеснёт ли рыба, как вдруг мой глаз ухватил какое-то неясное движение прямо по ходу. Я остановилась и напрягла глаза. Это был мистер Лумис: он ковылял от дома к своей тележке; эта картина напомнила мне о том случае, когда он в самом разгаре болезни принялся вдруг стрелять. Но на этот раз он шёл куда более целенаправленно и, насколько я могла судить, даже не опирался на трость!

Я не видела толком, чем он там занимается — освещение было недостаточное, да и обзор отчасти загораживали кусты. Видела лишь, как он медленно обошёл вокруг тележки, пару раз наклонился над ней, словно вглядываясь во что-то, а потом выпрямился и уставился на дорогу. Наверняка он меня не видел, потому что я сошла с дороги, когда всматривалась в поверхность пруда; Фаро же недвижно сидел в высокой траве. Прошло минуты две (всё это время я так и стояла не шевелясь), и мистер Лумис повернулся и побрёл обратно к дому, осторожно взошёл по ступенькам, придерживаясь за перила. Наверно, он проверял, на месте ли его драгоценный костюм. И совершенно точно — ходил он без помощи трости.

Я подождала, пока он не уйдёт в дом и не закроет за собой дверь, а потом сделала было несколько шагов, но тут же обнаружила, что мне почему-то ещё не хочется домой, и, усевшись на пригорок у дороги, принялась следить за мельтешением светлячков. Наконец, по прошествии получаса, когда на землю легла тьма, я двинулась к дому. Он был полностью погружён во мрак. Я прошла прямо в свою комнату и села на кровать. Фаро завалился на своё законное место и тут же задрых.

А я зажгла свечу, завела будильник и несколько минут сидела, планируя дела на завтра. После прогулки клонило в сон, но неясная тревога не давала расслабиться, так что я скинула только обувь, решив пока на всякий случай не раздеваться.

В следующее мгновение я проснулась. Темень была хоть глаз выколи — свеча догорела и потухла — а лежащий рядом Фаро рычал. Потом перестал рычать и коротенько взвизгнул, словно от удивления; его лапы простучали по полу, и пёс выскочил за дверь. Я недоумевала, что могло его спугнуть, а в следующую секунду, поняла: в комнате был мистер Лумис.

Я совсем ничего не видела, но слышала его дыхание. В тот же миг я поняла, что он тоже слышит моё и попыталась сдержаться, не дышать. Ну не глупость? Он ведь знал, что я здесь. Поэтому я постаралась дышать ровно, не дрожать; кто знает, может, он подумает, что я всё ещё сплю и уберётся. Он шевельнулся, очень медленно и осторожно — он таки действительно думал, что я сплю. Куда там! С меня уже давно слетела всякая сонливость.

Он крадучись двинулся вперёд, и вот он уже там, где ещё пару минут назад был Фаро. Я ощутила, как его рука коснулась края моей постели. А потом внезапно он положил на меня обе руки — нет, не грубо, но наводящим ужас властным, собственническим жестом. Ко мне до сих пор никто и никогда так не прикасался. Он задышал громче и быстрей. Нет, он не собирался уходить, в этом сомнений не оставалось. Я в ту же секунду осознала, что последует дальше, осознала так ясно, как если бы мне об этом сказали открытым текстом. Одна его рука двинулась вверх, провела по моему лицу, а потом тяжело легла мне на плечо и пригвоздила к постели. Вот теперь я уже не могла больше притворяться. Я рванулась, перевернулась набок, соскочила на пол и кинулась к двери. В ту же секунду он всем своим весом обрушился на постель, как раз туда, где только что лежала я.

Но на пути к двери я споткнулась об его ногу, упала и не успела подняться, как его рука, вслепую лапающая воздух, схватила мою лодыжку. Хватка его оказалась неимоверно сильной; он тащил меня к себе, а я, в тщетных попытках за что-нибудь уцепиться, скользила обратно по гладкому полу. Затем я ощутила, как он другой рукой ухватился сзади за мою рубашку. Я снова рванулась вперёд, услышала треск ткани и почувствовала, как его ногти содрали мне на спине кожу. Не поворачиваясь, я изо всех сил врезала ему локтем.

По счастливой случайности, кажется, я попала ему по горлу. Он хватанул ртом воздух, его дыхание на мгновение прервалось, хватка ослабла, и я, воспользовавшись моментом, вырвалась, выскочила за дверь и помчалась в своей разорванной на спине рубашке куда глаза глядят.

Глава 19

30 июня (продолжение)

В ту ночь я больше не спала. Вылетев из дома, я бежала неведомо куда, думая лишь о том, как бы убраться поскорее и подальше. Так получилось, что я побежала по дороге в сторону магазина и церкви; шума погони слышно не было, но положиться на собственные уши я не могла — так громко бухало в них сердце. Ещё никогда в жизни мне не было настолько страшно. Целую минуту, а то и больше я мчалась на предельной скорости, и только потом чуть сбавила ход, оглянулась через плечо. Хотя в небе не было луны, ночь стояла ясная и безоблачная, и я чётко видела дорогу по всей её протяжённости. Ни малейших признаков мистера Лумиса. Я перешла на трусцу. Дышать было тяжело, голова кружилась. Миновав пруд и добравшись до магазина, я остановилась, а затем присела за углом — оттуда можно было по-прежнему держать дорогу под наблюдением.

Не думаю, что мистер Лумис в состоянии бегать, но кто его знает — полагала же я до последнего времени, что он не может ходить без палки!

Так я и просидела там час или больше, ни о чём не думая, просто восстанавливая дыхание и пытаясь унять дрожь. Фаро нигде не было видно, но я знала, где его искать. Он прячется под крыльцом — всю жизнь так поступал. Как только между людьми возникали какие-то трения — например, когда отец или мать ругали за что-нибудь Джозефа или Дэвида, да, бывало, и меня тоже — Фаро сразу же чувствовал это и заползал под крыльцо от греха. Конечно, он слышал, как я боролась с мистером Лумисом. Если бы собаки не было со мной в комнате, если бы она не разбудила меня вовремя, не знаю, чем бы кончилась эта борьба.

Через некоторое время мне захотелось пить. Я жутко замёрзла: дул несильный, но довольно прохладный ветер. В пещере у меня осталась пара одеял — одно из них можно было бы накинуть поверх разорванной рубашки, а потом сесть у входа и продолжить наблюдение.

К этому моменту моя голова мало-помалу заработала, и я вспомнила, что сбежала из дому босиком и что запасных рубашек в пещере нет — всю одежду я перенесла обратно в дом; так что пока магазин под боком, надо бы раздобыть новые. Вот тут до меня и дошло, что я, возможно, никогда больше не вернусь в свой дом — по крайней мере, пока он там.

В магазине царила кромешная тьма, но мне было известно, где расположены полки со спичками, а где — со свечами. Я ощупью пробралась туда и зажгла свечу. В секции одежды (как войдёшь — направо и вглубь) выбрала пару кроссовок подходящего размера и две рубашки — одну полотняную, другую фланелевую. Напялила кроссовки и только начала застёгивать на себе фланелевую рубашку — замёрзла я ужасно — как вдруг со стороны входной двери послышался тяжёлый удар. Я подскочила, нечаянно сбила свечу, и та потухла.

Знаю-знаю, нельзя до такой степени терять самообладание. Но что поделать. Меня опять затрясло; я застыла во тьме, затаив дыхание и прислушиваясь. Полная тишина, никаких звуков. Потом до меня дошло: дверь! Это она грохнула. Я оставила дверь магазина приоткрытой дюймов на шесть, и ветер захлопнул её. Я вновь зажгла свечу — руки дрожали так, что долго не получалось чиркнуть спичкой — и направилась ко входу. Это действительно была дверь, только и всего. И всё же мне захотелось убраться отсюда как можно скорей. И когда только я успела стать такой трусихой?

Снаружи, где было немного светлее, я почувствовала себя увереннее и направилась к пруду, унося с собой запасную рубашку и свечу (я задула её и сунула в карман). В устье ручейка напилась и передохнула. Если не считать воды и мерцания звёзд, нигде не было заметно никакого движения. И всё же мне кругом чудилась опасность.

Я поплелась дальше. В пещере всё оставалось в том же виде, что и несколько недель назад, когда я покинула её. Я зажгла лампу, закуталась в одеяло и села у входа, на своём обычном месте, где можно откинуться на скальную стенку и следить за домом. Он тонул в тени, сливаясь с огородом, деревьями и кустами. Ни одно окно не светилось.

Так я и провела остаток ночи — в неусыпном бдении. Я была уверена — мистер Лумис не знает, где я, не знает, где находится пещера, впрочем, он вообще не подозревает о её существовании. Наверняка он не в силах взобраться по этому откосу. И тем не менее, я не сводила с усадьбы глаз.

Ранним утром картина внизу медленно обрела формы и краски. Листья сначала стали светло-зелёными, потом просто зелёными, дом — белым, дорога чёрной, а вершина холма за моей спиной осветилась. Я достала бинокль: мне казалось очень важным проследить за действиями моего противника. У меня было подозрение, что ему не терпится узнать, куда я подевалась.

А вот и первое движение — Фаро нерешительно вышел из-за угла и понюхал воздух. Он обошёл вокруг дома, подбежал к палатке, побегал вокруг неё, а потом припустил по дороге всё также носом к земле. Пёс шёл по моему следу.

Десятью секундами позже появился мистер Лумис. Должно быть, наблюдал из окна. Слегка прихрамывая, но не пользуясь тростью, он подошёл к краю дороги и стал пристально следить за собакой. Постояв так с минуту, он ушёл обратно в дом. Из всего этого можно было сделать пару выводов: он не видел и не слышал, куда я умчалась прошлой ночью, но смекнул, что Фаро последует за мной. Вот почему он следил за псом.

Только теперь я сообразила, что мне повезло — в растерянности и панике я понеслась вчера вниз по дороге, а не прямо в пещеру. Собака теперь выследит меня до магазина, оттуда побежит к пруду, а от пруда направится к пещере, но из дома мистеру Лумису не будет этого видно. Я могла с точностью чуть ли не до минуты предсказать действия Фаро. И вот пожалуйста — примерно через десять минут он вынырнул из леса, помахивая хвостом.

Я обрадовалась и погладила его — но и только: возиться с собакой было некогда, происходящее внизу требовало моего пристального внимания. Фаро побыл со мной минут десять, а потом, обнюхав всё в пещере, потрусил по склону холма вниз, обратно к дому. Как раз наступило время собачьего завтрака, и его миска стояла на лужайке у веранды. Наверно, он ожидал, что я пойду за ним, чтобы покормить его.

В этом и заключалась моя ошибка. Мне нужно было покормить его здесь, в пещере; еда у меня имелась: несколько банок с тушёнкой (три, если точно) и немного консервированного рубленого мяса с овощами — сгодилось бы на крайний случай. Но всё это пришло мне на ум уже после того, как пёс убежал, да и то не вызвало особого беспокойства. И лишь позже я поняла, что таким образом Фаро без всякой задней мысли мог привести ко мне мистера Лумиса. А вот если бы я покормила пса и он остался бы со мной, то мне удалось бы это предотвратить. Но прозрела я поздно.

Потому что потом произошло вот что: через несколько минут после появления Фаро на лужайке мистер Лумис вышел из передней двери, неся собачью миску, полную еды. Он поставил её на землю, и Фаро принялся есть; а я заметила, что мистер Лумис держит в руке ещё что-то. В бинокль эта вещь была похожа на ремень. Так оно и оказалось — это был один из ремней Дэвида или Джозефа; несколько штук висело в одёжном шкафу мальчиков. Мистер Лумис коротко обрезал его и, пока Фаро завтракал, накинул ремень псу на шею и застегнул пряжку.

Фаро не обратил на это особого внимания, лишь встряхнулся пару раз и продолжал есть. Мистер Лумис тем временем взошёл на веранду и достал что-то ещё. Сначала я подумала, что это верёвка, но потом поняла по её ярко-зелёному цвету, что это кусок электрошнура — мистер Лумис снял его с нашего пылесоса. Он пропустил провод под ремень на шее Фаро и затянул узлом. Другой конец он привязал к перилам веранды.

Бедный Фаро! Он никогда в жизни не сидел на привязи[19]. Покончив с едой, пёс опять встряхнулся, пытаясь сбросить ошейник, и потрусил прочь. Но тут привязь натянулась, голова пса запрокинулась, и он упал. Встав, Фаро опять встряхнулся и снова попробовал освободиться: повернулся кругом и попятился, пытаясь стянуть ошейник через голову. Мистер Лумис стоял и смотрел; наконец, убедившись, что собаке не вырваться, он вернулся в дом.

Фаро, следуя инстинкту всех собак, уселся и принялся грызть провод, но тот был сделан из жёсткого металла и покрыт толстой пластиковой изоляцией; так что пожевав его с полчаса, пёс сдался — шнур оказался ему не по зубам.

Тогда Фаро заплакал — тоненько скорбно завыл, чего не делал с тех времён, когда был ещё щенком. Меня так и подмывало броситься вниз и освободить его, но, конечно, я этого не сделала.

Сидя в своей пещере и наблюдая эту сцену, я начала размышлять о том, что же мне теперь делать и как оно всё будет. А как же с моими обычными будничными делами: подоить корову, накормить кур, собрать яйца, прополоть огород? Получится ли у меня жить здесь, наверху, вдали от хозяйства и продолжать вести его? Наверно, ту работу, что делается на открытом воздухе, я смогу выполнять. А вот готовить еду — нет, для этого нужно заходить в дом. Придётся мистеру Лумису самому заботиться о себе. Вот ещё вопрос: продолжать ли носить ему припасы из магазина? Не думаю, что он может ходить далеко, во всяком случае пока. Нельзя же уморить его голодом, несмотря на его дурные поступки.

Я решила, что так или иначе, а мы вынуждены будем прийти к компромиссу, найти способ мирно сосуществовать в долине, даже не будучи друзьями. Места здесь хватит, и пусть уж мистер Лумис остаётся в доме. Может, я поселюсь в магазине или в церкви. Так и быть, буду выполнять необходимую работу. Таким образом мы можем оставаться каждый сам по себе.

Проблема только в том, что если я готова согласиться на это, он — наверняка нет.

И всё же попытаться стоит. Я решила, что пойду и поговорю с ним. На расстоянии, не подходя близко. Я сидела, думала, что и как сказать, и незаметно уснула.

Проснулась я уже далеко за полдень, голодная и с затёкшей шеей. В пещере у меня с припасами была напряжёнка, но я открыла банку с рубленным мясом и съела его холодным.

Сегодня нужно ухитриться разжечь костёр — либо днём, но так чтобы мистер Лумис не увидел дыма, либо вечером — но чтобы он не увидел огня. Думаю, второе легче.

Глава 20

1 июля

После ужина в пещере.

Мистер Лумис и вправду задумал использовать Фаро для моей поимки. Вчера ближе к вечеру он вышел из дому, неся миску с кормом. Фаро к тому времени уже перестал плакать и спал, свернувшись калачиком на траве у крыльца. Мистер Лумис дал ему еду не сразу: он поставил миску на пол веранды, отвязал электрошнур от перил, намотал его на руку наподобие лассо (шнур насчитывал 25 футов в длину) и вывел Фаро на дорогу.

Фаро, не привыкшему ходить на поводке, поначалу пришлось туго — он всё порывался сбежать, но поводок не пускал. Однако пёс быстро смекнул, что к чему, и через несколько минут более-менее послушно пошёл у ноги, опустив нос и повиливая хвостом. Он опять шёл по моему следу, но на этот раз он вёл за собой мистера Лумиса.

Так они прогулялись по дороге ярдов пятьдесят, потом повернулись и направились домой: мистер Лумис шёл, слегка прихрамывая, а Фаро трусил рядом, чуть натягивая поводок — ему не терпелось приняться за еду. Вот когда до меня дошло, какую ошибку я совершила, а также почему мистер Лумис привязал собаку. Если он научит Фаро ходить по следу на поводке, найти меня будет просто. Конечно, он сделает это не сразу — подождёт, когда ноги будут слушаться его лучше.

Внезапно у меня возникло чувство, будто он подозревает о моей слежке за ними. Или даже ещё хуже: он на неё рассчитывает. Вслед за этим чувством пришло другое, от которого мне стало немного не по себе: словно со мной играют в игру наподобие шахмат — делают ход и ждут ответного. Вот уж что меня совсем не привлекало, так это стать участником подобного матча! Из нас двоих только мистер Лумис хотел играть в эту игру, и только он имел шанс победить.

Привязав собаку и дав ей еды, мистер Лумис опять вышел на дорогу и постоял, глядя в том направлении, куда они ходили — к магазину; так ничего и не выглядев, он стал медленно поворачиваться вокруг себя, озирая всю ту часть долины, что была доступна его взору. В какой-то момент он уставился прямо на меня, и у меня возникло паническое желание опустить бинокль и нырнуть в пещеру. Но я знала: он не мог меня видеть. В следующее мгновение он перевёл взгляд дальше, завершил круг и ушёл в дом.

Я произвела инвентаризацию имеющихся в пещере припасов. Несколько фунтов кукурузной муки в бумажном мешке, немного соли, три банки тушёнки, три банки бобов, банка гороха, две банки кукурузы. Вот и вся еда — кот наплакал. Ещё у меня здесь хранились два ружья и ящик патронов для каждого из них. Спальный мешок, подушка и два одеяла — но ни единой смены одежды, кроме той самой рубашки, что я принесла из магазина; остальное я забрала в дом. Кастрюля, сковородка, тарелка, чашка, нож, вилка и ложка. Две свечи, лампа и галлон керосина. Одна книга — «Собрание знаменитых рассказов Англии и Америки» — хрестоматия по английской литературе для старшей школы. Ещё три галлонные бутыли с водой — в них когда-то хранили сидр. Но вода хранилась в пещере уже несколько недель, наверно, протухла. После наступления темноты вылью её и наберу свежей из ручья.

Солнце клонилось к закату, и я решила, пока ещё не очень темно, поискать место для очага. Я задумала построить, если получится, стенку поблизости от пещеры — не очень высокую, но достаточную, чтобы из дома нельзя было увидеть спрятанный за ней маленький костёр.

Это оказалось не слишком трудной задачей. На склоне, несколькими ярдами выше пещеры я нашла более-менее плоское место — что-то вроде полочки. Выкопала в ней с помощью палки ямку, а вынутую почву сформовала ладонями в невысокий валик, обращённый к откосу. Ямки, около шести дюймов в глубину и размером с тазик для стирки, хватит для разведения небольшого костра. Земляной валик был слишком мал, чтобы скрыть огонь, поэтому я до наступления темноты собирала булыжники величиной примерно с кирпич — чтобы надстроить стенку. Когда их набралось достаточное количество, сгустилась темнота; поэтому я решила закончить строительство завтра: при дневном свете работать будет легче и результат будет лучше. Поужинала холодными бобами, напоминая себе, что завтра утром смогу сварить кукурузную кашу. А может, даже и молоком разживусь.

Поев, я взяла две бутыли, пошла к ручью и наполнила их свежей водой. Потом прополоскала ложку, вымыла руки и лицо. Я страшно хотела спать, всё время зевала; ещё одной бессонной ночи мне не выдержать. Я встревожилась: во сне я буду представлять собой лёгкую добычу — это проверено на опыте. В качестве предосторожности я решила не спать в пещере: имея только один, причём довольно узкий вход-выход, она легко превращалась в ловушку.

Я взяла спальный мешок и одеяло и поднялась на ту маленькую полку, где начала строить очаг. Около ямки места было маловато, хватало как раз, чтобы расстелить спальный мешок. Почва была неровная, с комьями, но мне это было безразлично — я уснула, как убитая, и проснулась лишь на следующее утро, когда меня разбудил солнечный лучик.

Я встала, умылась, позавтракала остатками вчерашних бобов, убрала постель обратно в пещеру и отправилась в усадьбу. Конечно, я пошла кружным путём — мимо пруда к магазину, а оттуда по дороге — словом, проделала весь путь, которым бежала ночью из дому, в обратном направлении. Мне не хотелось, чтобы мистер Лумис получил хотя бы отдалённое представление, откуда же я в действительности пришла.

В доме не было заметно никакого движения. Палатка так и стояла на лужайке, тележка, затянутая чехлом — рядом. А где Фаро? Я думала найти его привязанным во дворе, но пса нигде не было видно. Достигнув лужайки, я остановилась, не сходя с дороги, и стала ждать. Ближе не подойду.

Ожидание не продлилось долго. Через минуту дверь открылась, и мистер Лумис показался на веранде — должно быть, увидел меня из окна. Сошёл по ступенькам, прихрамывая и придерживаясь за перила, и остановился у подножия лестницы.

— Я так и думал, что ты вернёшься, — промолвил он. И поправился: — Я надеялся, что ты вернёшься.

На мгновение я остолбенела и не могла найти слов. Он сожалел о своём поступке и хотел, чтобы мы опять стали друзьями! Но ужас той ночи не отпускал меня; я никогда больше не смогу доверять этому человеку.

— Нет, — возразила я, — я не вернусь. Никогда не вернусь. Но нам надо кое о чём договориться.

— Не вернёшься? — переспросил он. — Как? Почему? Где же ты будешь жить?

Ну в точности как в тот раз, когда он держал меня за руку, а я ударила его. Мистер Лумис вёл себя так, словно ничего не случилось или как будто он обо всём забыл. На один миг я допустила мысль, что он, возможно, и впрямь не помнит, что натворил. Но тут же одёрнула себя: как бы не так, ничего он не забыл. Притворяется, будто ничего не случилось, совсем как напроказивший ребёнок. Хотя какой там из него ребёнок!

Я сказала:

— Найду место.

— Но где? Твой дом здесь.

— Мне бы не хотелось это обсуждать.

Он пожал плечами, прикидываясь, будто его это не заботит.

— Ну хорошо. Тогда почему ты пришла?

— Потому что хотя я и не могу оставаться здесь, я всё же хочу жить, и вы тоже.

— Это правда, — отозвался он. — Я-то уж точно намерен выжить.

Он с любопытством смотрел на меня, явно что-то обдумывая и не торопясь поделиться своими мыслями со мной.

— Если мы намерены выжить, — сказала я, — то есть работа, которую нужно делать. Ухаживать за посевами, огородом и животными.

Он ответил:

— Конечно. Вот поэтому я и полагал, что ты вернёшься.

— Я согласна делать всё это, но при условии, что вы оставите меня в покое. Я также буду приносить вам по мере надобности продукты и воду. Но готовить вам придётся самому. На кухне есть поваренная книга.

— А вечером ты будешь уходить. Куда?

— В другую часть долины.

Он всё время напряжённо размышлял. Бросил взгляд на дорогу — туда, откуда я пришла. И наконец проговорил:

— У меня нет выбора. Остаётся только надеяться, что ты изменишь решение. — Он помолчал. — И начнёшь вести себя как взрослый человек, а не как глупая школьница.

— Я не изменю своего решения.

Он больше ничего не сказал, повернулся и ушёл в дом, закрыв за собой дверь. А я направилась к хлеву, по дороге пытаясь догадаться, что у него на уме. Мистер Лумис так легко не сдастся. Наш разговор доставил ему кое-какие сведения, ранее ему неизвестные и крайне нужные: что я не вернусь в дом; что буду выполнять работу по хозяйству; что буду приносить ему продукты и воду. Вот на этом он и будет основывать свои планы. Но какие именно планы? Возможно, он просто примет моё предложение и не будет показываться из дому, оставив меня в покое. Может, в конце концов займётся чем-то полезным и построит генератор.

Но что-то мне в это не верилось. Уж больно ему хотелось знать, где я живу. Он спрашивал об этом несколько раз, хоть и не очень настойчиво. К тому же он посадил Фаро на привязь.

А кстати, где Фаро? Во время нашей с мистером Лумисом беседы его не было ни видно, ни слышно. Должно быть, привязан где-то в доме. Неужели мистер Лумис думает, что я попытаюсь снять собаку с привязи и украсть её, как когда-то Эдвард пытался украсть костюм? Вообще-то, если по правде, я подумывала об этом. И тут у меня в голове возникла картина, от которой мне стало по-настоящему нехорошо: я, привязанная, словно Фаро, на верёвке в доме. Вот чем закончатся для меня планы мистера Лумиса.

Я вытряхнула эти мысли из головы и принялась доить корову. Молоко у неё иссякало, в этом сомневаться не приходилось. Телёнок полностью перешёл на траву, а я пропустила несколько доений подряд, что только ускорило процесс. Хотя я и выдоила всё до последней капли, корова дала всего-навсего полгаллона. На стенке хлева висело несколько молочных бидонов; я налила молоко в два из них, разделив поровну, и один бидон оставила на заднем крыльце для мистера Лумиса. Покормив кур, я собрала яйца и тоже поделила их пополам — на каждого пришлось по четыре штуки. В огороде набрала гороха, латука и шпината, всё это опять-таки разделила на двоих и оставила на крыльце долю мистера Лумиса. Покончив со всем этим, я раздобыла в амбаре дерюжный мешок и сложила туда свою добычу, хотя она заняла едва ли один уголок.

Словом, я выполнила свою обычную утреннюю работу почти как всегда; мистер Лумис оставил меня в покое и не показывался даже на заднем крыльце. Правда, меня не отпускало чувство, что он наблюдает за мной из окна кухни, хотя я его не видела.

Около полудня я отправилась в магазин. Поела прямо там, открыв какую-то банку консервным ножом, которые мистер Клейн продавал за сорок девять центов. Набрав для мистера Лумиса продуктов, я принесла их в усадьбу и оставила на заднем крыльце. Молоко, яйца и овощи исчезли, а из трубы поднимался дымок — мистер Лумис готовил ланч. Мне в голову пришли два соображения: если он хочет, чтобы я продолжала приносить ему продукты, ему придётся как-то сообщать мне о своих нуждах; а когда ему понадобится вода, он должен будет оставлять на крыльце пустые канистры.

В четыре часа, пройдясь культиватором по рядам кукурузы и бобовых, я заглушила трактор и пошла пешком сначала к магазину, а затем в пещеру. Ну что ж, сегодняшний день прошёл без осложнений. Положение было неприятным и неестественным, но если система сработает и завтра, и послезавтра, и в последующие дни, то, может быть, я стану меньше бояться, напряжение ослабнет и наше совместное существование в долине будет если и не дружеским, то во всяком случае, терпимым. Так что я слегка воспрянула духом. К тому же, если я успею закончить стенку, то после наступления темноты смогу приготовить себе горячую пищу. Словом, всё шло нормально; я была довольна.

Зайдя в магазин — надо пополнить свои запасы продуктов — я принялась набивать мешок, предварительно вынув из него яйца: дюжину банок с разными мясными консервами, овощами и супами, мешочек муки... Я сложила яйца в пакет из грубой коричневой бумаги и поместила его поверх всей снеди. Поскольку в мешке лежали ещё и овощи из огорода, он оказался увесистым, в одной руке мне больше не унести; другая была занята бидоном с молоком. Значит, чтобы создать солидный запас, нужно будет наведываться в магазин каждый день и утаскивать понемногу.

Я сложила припасы в пещере и поспешила закончить свою защитную стенку, пока ещё светло. Мне всё больше и больше нравилось место, которое я выбрала для костра. Деревья и пышные кусты загораживали его со стороны долины; собственно говоря, дом отсюда вообще невозможно было рассмотреть, так что при определённой осторожности костёр будет невидим. Я добавила камней, законопатив щели между ними землёй и мхом. Примерно через полчаса у меня получился вполне приличный маленький очаг; стенка, задней своей стороной обращённая к долине, насчитывала дюймов восемнадцать в высоту. А ведь я ещё и ямку вырыла. Так что если пламя не будет подниматься выше двух футов — его никто не увидит. Для растопки я собрала немного хвороста.

В ожидании темноты я вела наблюдение за домом. Мистер Лумис снова вышел с Фаро на поводке и немного походил с ним, но на этот раз не по дороге, а за домом. Поначалу я не понимала, в чём его замысел, но постепенно до меня дошло.

Когда они раньше прогуливались по дороге, Фаро натягивал поводок, и мистер Лумис догадался, что пёс идёт по моему следу. Теперь мой противник желал в этом убедиться.

Я вооружилась биноклем. Как только они зашли за дом, Фаро уткнулся носом в землю и направился в огород — туда, где я была сегодня утром. Потом он пошёл к хлеву — там я тоже отметилась. Другими словами, Фаро взял мой след, и мистер Лумис, следивший за моими передвижениями из окон, отлично это понял.

Наконец, Фаро привёл своего нового хозяина туда, где я где я побывала непосредствнно перед уходом — к амбару. Здесь я, закончив работать с культиватором, припарковала трактор. Мистер Лумис остановился, открыл дверь, заглянул внутрь, призадумался, а потом накрутил собачий поводок на дверную ручку и исчез в глубине помещения.

Вскоре мне стало ясно, зачем он туда пошёл. Минут через пять раздалось металлический скрежет стартера, а вслед за ним приглушённо зачихал мотор. Постепенно рокот двигателя усилился, и через минуту из ворот показались задние колёса трактора — мистер Лумис осторожно выезжал из амбара на улицу.

Насколько мне известно, он никогда раньше не водил трактор; вот зачем ему понадобились эти пять минут — чтобы сообразить, что к чему. Для человека, умеющего управлять автомобилем, здесь не было ничего сложного. Сцепление, газ, тормоз — все то же самое, коробка передач похожа: две скорости вперед и одна назад, четко и просто помеченные: 1, 2 и R. Ключ, замок зажигания и рулевое колесо ничем не отличаются от автомобильных.

Мистер Лумис выехал из амбара, включил переднюю передачу и описал небольшой круг по двору. Затем поставил на нейтральную и поддал газу, чтобы прислушаться к звуку мотора. После этого он отвёл трактор в амбар и выключил двигатель.

Мистер Лумис отвязал Фаро; пёс тут же взял мой след и направился по дороге к магазину. Но новый хозяин, и без того зная, в какую сторону я ушла, повёл собаку обратно к дому. Становилось темно. Несколькими минутами позже я увидела, как в окне кухни зажёгся огонёк. Если мистер Лумис готовит себе ужин, то из трубы должен выходить дым; однако в сумерках его не было видно. Напрашивался вывод: если я не могу видеть дыма от плиты мистера Лумиса, то и мистер Лумис не увидит дыма моего очага. Костёр у меня уже был сложен, теперь я развела огонь — маленький, но этого хватит, чтобы приготовить еду — и осторожно полезла сквозь кусты по склону холма в направлении дома.

Здесь я подождала, пока не воцарилась полная темнота; всё это время я поглядывала то на дом (чтобы увидеть, не вышел ли мистер Лумис и не принялся ли опять обшаривать округу взглядом), то на склон холма позади, туда, где находился мой очаг. Стена успешно выполняла своё предназначение: не то что пламени, но даже отсвета не было видно. Единственное, чего оставалось опасаться — это случайная искра; нужно будет проследить за этим повнимательнее. Я вернулась к костру и через пару минут уже готовила себе ужин из консервированной ветчины, кукурузных лепёшек, горошка и яичницы-болтуньи. Проголодалась я просто зверски.

После еды меня разморило, поэтому вместо того чтобы пойти к ручью и вымыть посуду, я взялась за дневник.

Теперь я жалею, что мистер Лумис появился в долине. Без другого человеческого существа я остро чувствовала своё одиночество, но всё равно — это было лучше, чем сейчас. Я не желаю ему смерти, но как было бы хорошо, если бы он по счастливой случайности пошёл другой дорогой и поселился бы в каком-нибудь другом месте! И ещё одна мысль посетила меня: а вдруг где-то там есть и другие люди? Ведь мистер Лумис шёл из своей лаборатории на юг, и моя долина — самая южная точка на его пути. Может ли быть, что дальше к югу есть и другие такие же долины, которые пощадила война? Может, они даже больше моей, и в них живут два, или три, или полдесятка человек? А возможно, там никого нет. Если бы мистер Лумис пошёл другой дорогой, он бы, наверно, набрёл на такую долину...

Почему бы и нет. Мои родители исследовали лишь очень небольшой участок территории. Кто знает — может, другая такая же долина (возможно, даже не одна) лежит в каких-нибудь нескольких милях отсюда? Все они, конечно же, изолированы друг от друга, и если там кто-то живёт, то эти люди тоже думают, что они одни на целом свете.

Когда Фаро возвратился неизвестно откуда, я всё недоумевала и поражалась: где же он был? Могло ли статься так, что он жил в другой долине? Просто перебежал из этой в другую, а потом обратно? Поди узнай. Я ведь даже не имею понятия, с какой стороны он вернулся.

Глава 21

4 августа (наверно)

Я в ужасной беде! Мистер Лумис выстрелил в меня. Я не вела дневник несколько недель — была слишком больна и слишком напугана. Мне пришлось всё время кочевать с места на место, скрываясь в густом лесу на западном склоне, поблизости от южного прохода. Я нашла себе пристанище в дупле старого дерева — здесь я могу хранить то немногое, что у меня осталось, и прятаться от дождя. Моя жизнь превратилась в кошмар.

А произошло вот что.

Дней десять наша система работала. По утрам я спускалась вниз, доила корову, собирала яйца, кормила кур, полола огород. Каждый день делила пищу поровну и долю мистера Лумиса оставляла на заднем крыльце. Когда ему нужна была вода, он выставлял туда же канистру, и я наполняла её из ручья. Носила ему из магазина продукты. Дважды мистер Лумис подходил к задней двери, когда я клала еду на порог, и просил принести ему кое-что сверх обычного: например, соль или растительное масло. В остальном я полагалась на собственное разумение, и он без возражений принимал мой выбор.

Приходилось мириться со многими неудобствами. Мне не доставало моей кухни, плиты, ванны для купания. Я смотрела на зреющие помидоры и ломала голову: как же мне закатать их на зиму? И решила сделать это снаружи, на костре, где-нибудь около амбара — там я смогу воспользоваться отцовским верстаком вместо стеллажа для банок — этого добра в магазине хватало. Я волновалась — знаю, что это глупо, но что поделаешь — о состоянии самого дома: убирает ли мой квартирант, подметает ли полы, да даже как он справляется со стиркой, если он вообще ею занимается. Свои немногочисленные одёжки я стирала в ручье.

На закате, подоив корову во второй раз, я отправлялась в пещеру — всегда в обход, мимо магазина. Пару раз заходила в церковь, но и с этим, как с дневником, была теперь небрежна. Посещение церкви казалось мне теперь чем-то не вполне естественным. Не знаю, почему. Наверно потому, что церковь, как мне всегда казалось — это символ нормального течения жизни. Впрочем, молиться я всё же молилась — днём, как и когда придётся. Библия была мне недоступна — она хранилась в доме.

Мистера Лумиса я почти не видела, разве что издалёка. Полагала, что он смирился с новым порядком. Теперь-то мне известно, что это не так, да и тогда, мне кажется, в глубине души я это знала. Я жила так (а что ещё оставалось?), словно нынешнее положение будет сохраняться вечно. Даже начала беспокоиться о зиме, о том, что надо бы нарубить дров...

По вечерам, перед самым наступлением темноты, мистер Лумис выходил из дому — почти всегда с Фаро. Пёс тренировался в хождении по следу; каждый раз они уходили чуть дальше от дома (мистер Лумис становился всё резвее). Прошло несколько дней, и он попробовал новый метод: спускал Фаро с поводка, но не позволял псу уходить, либо разговаривая с ним, либо тихо посвистывая — я не могла различить. Команда «к ноге» была Фаро уже знакома, но он слушался её только тогда, когда в руках у человека было ружьё.

Три или четыре раза мистер Лумис выезжал на тракторе. Ближе к концу этих десяти дней он не просто объехал вокруг амбара, а предпринял поездку чуть более продолжительную. Он повёл трактор через двор к дому, а потом выехал на дорогу. Оттуда направился в сторону Бёрден-хилла, переключился на высшую передачу и поддал газу. Примерно триста ярдов он гнал трактор на самой большой скорости. Ясно — он испытывал, насколько быстро тот может ехать. Зачем это ему? Трактор мог делать около пятнадцати миль в час — вполне прилично, особенно если учесть, что у него нет ни ветровика, ни рессор.

Утром десятого дня (а может, это был двенадцатый или четырнадцатый — трудно сказать), встав, позавтракав и перенеся свои вещи в пещеру, я взглянула в сторону дома, и моим глазам представилось кое-что новенькое.

Мистер Лумис вышел из дому и зашагал по дороге к магазину. Вид у него при этом был, как у конспиратора — он шёл не собственно по гудрону, а рядом с дорогой, с той стороны, где протекал Бёрден-крик, прячась между деревьями и кустами.

Я достала бинокль. Интересно, что он затевает? Он шёл, всё время пристально глядя прямо перед собой, как будто что-то высматривал. Но что? И тут меня осенило: конечно, меня! Он хотел увидеть, с какой стороны я появлюсь.

Наконец, он остановился, спрятавшись в густой рощице, там, где дорога делала плавный поворот. С этого места магазин был как на ладони.

Это значило: пойди я привычным путём, он бы увидел, что я приближаюсь к магазину со стороны пруда; тогда он знал бы, по крайней мере, на какой половине долины я живу. Тогда я подумала: а с какой мне стати раскрывать свою тайну? Но всё же спуститься было необходимо — собрать яйца, подоить корову и приниматься за работу: на сегодня я запланировала подбавить удобрений в пшеницу, пока она ещё не очень выросла да и погода стоит прохладная.

Ответ был прост: я отправилась другим путём. Всё время оставаясь высоко на склоне, неподалёку от гребня, я прошла до самого южного конца долины, почти до прохода в долину амишей и крутого утёса по другую его сторону, миновав по дороге ту самую памятную райскую яблоню; вглядевшись, я увидела, что её ветви были густо усеяны крохотными зелёными яблочками.

Я спустилась на дорогу там, где мистер Лумис никоим образом не мог меня заметить — с этого места мне даже магазина не было видно. Перейдя дорогу, я направилась обратно, укрываясь под деревьями, растущими со стороны Бёрден-крика. Вскоре деревья уступили место кустарнику, а потом в поле моего зрения возник магазин.

Я пробиралась осторожно, всё время стараясь идти так, чтобы здание находилось между мной и наблюдательным пунктом мистера Лумиса. Наконец достигнув магазина, я проворно ступила на гудрон. Моей целью было создать впечатление, будто я материализовалась из ниоткуда. По крайней мере, ему было бы невдомёк, с какой стороны я появилась.

Продолжив свой путь к дому, я через некоторое время подошла к группе деревьев, где видела мистера Лумиса, и тут у меня возникла мысль: а вдруг он не просто так стоит и следит, а что-то задумал? Я приближалась насторожённо, готовая в любую минуту развернуться и удрать — но его там не оказалось; а когда моим глазам стал доступен дом, я увидела мистера Лумиса на веранде — он как раз входил в переднюю дверь. Значит, он убрался со своего наблюдательного пункта, как только завидел меня на дороге; должно быть, не хотел быть уличённым в шпионаже.

Я взялась за привычную работу. Собрав яйца, направилась к заднему крыльцу и обнаружила там, как обычно, пустой бидон, а также канистру для воды. Вид бидона напомнил мне, что, озабоченная тем, как попасть в усадьбу иным путём, я не захватила с собой свой собственный бидон для молока и мешок для яиц. Поэтому я оставила мистеру Лумису всё молоко; в курятнике я припрятала пару яиц — заберу, когда буду возвращаться домой, просто понесу в руке. А завтра надо не забыть бидон и мешок.

Ещё одна маленькая проблема: квочка высидела шесть новых цыплят. Значит, всего цыплят теперь четырнадцать штук — и две наседки сидят на яйцах. При таких обстоятельствах вполне можно себе позволить забить одну из старых кур. Но как я её выпотрошу? Где и чем? Дорога на кухню мне заказана. Мой единственный нож — если не считать карманного — остался в пещере.

Решение обеих проблем лежало на поверхности. Я направилась к пруду, держа на виду его канистру для воды — на случай, если мистер Лумис следит за мной, пусть думает, что я ухожу лишь с одной целью — принести ему воды.

Достигнув пруда и оказавшись вне поля зрения моего противника, я поставила канистру на землю и припустила вверх по склону, всё время оставаясь под прикрытием растительности на дальнем от дома берегу ручья. В пещере я взяла нож, а заодно и бидон для молока и помчалась обратно к пруду. Там я, несколько запыхавшись, наполнила канистру водой. Вернулась к дому (вся операция заняла минуты четыре-пять) и поставила канистру на крыльцо рядом с яйцами и молоком, уверенная, что провернула всё без сучка и задоринки, не пробудив в своём противнике подозрений. Как выяснилось, я глубоко ошиблась.

Забитую курицу я выпотрошила и ощипала в амбаре, на отцовском верстаке; разрубила её на небольшие куски и разделила их на две примерно равные кучки — одна для мистера Лумиса, другая для меня. Поскольку курица была старая, её лучше бы запечь, но с этим уж ничего не поделаешь. А моему противнику и так сойдёт — ну, будет жестковата, подумаешь.

Положив его долю курицы на крыльцо рядом с остальными продуктами, я направилась в огород — окучить томаты. Обильно унавоженные, они вымахали мощные и густые, и на них уже висели маленькие зелёные помидорчики. Собственно, кустики уже можно было подвязывать. Шесты для подвязки лежали в кладовке в амбаре, там же хранились и верёвки; так что, покончив с окучиванием, я подвязала растения. Всего на огороде росло двадцать восемь кустов томатов. Если я ухитрюсь решить проблему их консервирования, то урожая хватит на всю зиму. Какая злая ирония — после стольких хлопот с плитой не иметь возможности ею воспользоваться!

Я отдам мистеру Лумису половину урожая, а свою половину спрячу в пещере — там она не замёрзнет. Я обдумывала всё это за ланчем, который состоял из пары кукурузных лепёшек, завалявшихся в кармане; я съела их, сидя на земле и прислонившись спиной к ограде. Поев, я немного отдохнула, полюбовалась кустиками томатов — здоровыми, крепкими, с блестящими тёмно-зелёными листьями. Картошка, кстати, тоже хорошо сохранится в пещере.

Всё, перерыв окончен, пора браться за пшеницу. Я поднялась и направилась в амбар за трактором.

Вот здесь-то и начались настоящие проблемы: хотя сам трактор стоял где положено, ключ зажигания куда-то пропал.

Я поискала на полу, предположив, что мистер Лумис, катавшийся накануне, уронил ключ и не заметил. Пол, сколоченный из широких, почерневших массивных досок, был чисто выметен, так что я бы сразу увидела пропажу. Но ключа нигде не было.

И тут я кое-что вспомнила. Ключ всегда оставался в тракторе, а чтобы он не потерялся, отец прикрепил его к рулевой колонке на длинной проволоке; о таких вещах, как правило, забываешь — уж больно они привычны. Так что мистер Лумис никак не мог нечаянно уронить ключ. Он, конечно же, забрал его с собой, и сделал это очень даже намеренно, поскольку чтобы открутить проволоку, нужно потратить и время, и усилия. Но зачем?! Единственное объяснение, пришедшее мне в голову, было таково: в своём стремлении контролировать расход бензина, он хочет, чтобы я каждый раз, когда мне нужен трактор, просила на это его позволения и сообщала, для чего. Объяснение было неверным, но я была либо недостаточно сообразительна, либо не слишком сильно встревожена, чтобы осознать это уже в тот момент.

Существовал и запасной ключ, я даже знала, где он, но толку от этого знания было мало: ключ висел на связке, хранящейся в кармане моего отца где-то в мёртвых землях...

Я подумала: ну и ничего страшного, пойду и попрошу у мистера Лумиса ключ. Это, как ни крути, не только моя, но и его пшеница.

Я подошла к переднему входу в дом, остановилась на дороге и так и стояла на виду, как раньше. Реакция последовала не сразу; из трубы вился дымок — мистер Лумис, должно быть, возился с курицей на кухне. Прождав минут пять, я собралась с духом, ступила на веранду, постучала в дверь и тут же вернулась на исходную позицию. До меня донёсся лай Фаро, а ещё через минуту на веранде появился мистер Лумис. Я подозревала, он видел, как я направилась к трактору, и, значит, ожидал, что я приду сюда, просто опять притворялся.

— С возвращением! — весьма приветливо воскликнул он. — Какой приятный сюрприз! Должен поблагодарить тебя за курицу, я как раз жарю её. Не присоединишься?..

— Нет, спасибо, — отказалась я. — Уже пообедала.

— Жаль, жаль, — проговорил он. — У тебя осталась твоя половинка, верно? Но где же ты будешь её готовить?

Ага, вот что не давало ему покоя — где у меня очаг. Наверно, все глаза проглядел, высматривая дым или огонь. Я оставила вопрос без ответа.

— Я пришла, потому что не могу найти ключ от трактора.

— Ключ? — мягко удивился он. — Ах да, ключ... Я несколько раз ездил на тракторе по вечерам, просто чтобы попрактиковаться. Да ты, наверно, знаешь об этом? Так вот, я решил держать ключ в доме — так безопаснее.

Я сказала:

— Но он мне нужен. Я хотела подсыпать удобрения в пшеницу...

Мистер Лумис сделал пару шагов вперёд и уселся на ступеньку, как будто собирался поболтать о том о сём с проходящим мимо соседом. Я заметила, что хотя он и держался за перила, но сел без малейшего напряжения. Его ноги явно приходили в норму; о тросточке он уже и думать забыл.

— Мне необходимо поразмыслить об этом, — произнёс он. — Я ещё не решил, как поступить. — И вдруг его приветливая манера куда-то резко улетучилась. — Видишь ли, если ты и впредь будешь продолжать вести себя как дурочка, шляясь неизвестно где, тебе придётся обходиться без некоторых вещей.

— Но ведь пшеницу...

— Например, плита. Я полагаю, что ты бы не прочь забрать её, раз уж тебе пришлось столько с нею повозиться. Ну и, наверно, ты испытываешь нужду в прочем скарбе. Чем больше пройдёт времени, тем хуже тебе будет.

Тогда я ещё не понимала, что он имел в виду. Теперь понимаю.

Я сказала:

— Но это же была ваша идея — посеять пшеницу, и я согласилась, что это разумно. Вы ведь тоже заинтересованы в том, чтобы собрать урожай?

— Я сказал, что ещё не решил, как поступить. Подумаю, посмотрю, но не сейчас. У меня там курица — в твоей поваренной книге написано, что надо жарить пятнадцать минут на каждой стороне. Пора повернуть. — Он встал — опять-таки, без особых усилий. — Возможно, удобрение пшеницы я возьму на себя.

Он направился к двери, а на ходу прибавил:

— Ты молодец, что прихватила с собой не только бидон для молока, но и нож. А то чем бы ты разделывала курицу? — И захлопнул за собой дверь.

Я так и осталась стоять, вытаращив глаза — недоумевающая, сбитая с толку, словом, дура дурой. Сбитая с толку, потому что не знала, что же мне теперь делать; недоумевающая, потому что не могла понять, почему он не даёт мне пользоваться трактором. Ну а дура — потому что из его слов непреложно вытекало, какую грубую ошибку я совершила. Я-то восхищалась, как здорово всё придумала: взяла на пруд канистру, сбегала в пещеру и обратно — а потом возвратилась к дому с ножом и бидоном! Само собой, мистер Лумис видел, с чем я уходила и с чем вернулась, и понял, что я взяла эти вещи в том месте, где сейчас обитаю; и это место всего в каких-то нескольких минутах от пруда. Мне ещё повезло, что самого пруда из дома не видно; я не выдала себя полностью — лишь отчасти.

Самая большая забота — чем заняться? Все планы на вторую половину дня рухнули. Я вернулась к амбару и несколько минут посидела, притулившись к его задней стене, устремив глаза на пастбище и обдумывая своё положение. Зачем мистер Лумис забрал ключ? Неужели действительно собирается заняться удобрением сам? Ну а почему бы и нет, это ему по силам; с разбрасывателем управиться нетрудно.

В голову мне пришла новая мысль — простая и ясная. Он забрал ключ, потому что боялся, что я украду трактор. Чем дольше я думала, тем больше верила в это. В поведении мистера Лумиса явно прослеживалась одна и та же схема — как с костюмом, как с Фаро на привязи. У него что-то на уме, и для осуществления этой затеи необходим трактор; поэтому трактор теперь — ценность и поэтому доступ к нему мне закрыт.

Как выяснилось впоследствии, на этот раз я сделала верный вывод. Довольно скоро мне предстояло узнать, для чего ему понадобился трактор.

А пока, обречённая на безделье (обычно в это время я занималась всякой домашней работой, но сейчас мне это недоступно), я забрала свою пару яиц, половину курицы и нож и медленно двинулась по дороге в сторону магазина. Бидон с молоком остался у амбара; в четыре часа снова настанет время доить корову — вот и долью в него свежего молока.

Шагая по дороге, я всё время оглядывалась, нет ли слежки. Достигнув поворота — вернее, чуть зайдя за него — я остановилась и подождала: а вдруг мой недруг опять отправится на свой наблюдательный пункт в ту рощицу? Но он этого не сделал; правда, я была уверена, что он следил за мной из окна, пока я не скрылась из виду.

Мне были необходимы кое-какие вещи, поэтому я воспользовалась возможностью и запаслась в магазине сменой одежды (та, что на мне, требовала основательной стирки), мылом и консервами. Немного поразмыслив, прибавила к этому рыболовные крючки и леску. Мистер Клейн не торговал удочками и спиннинговыми катушками, а мои все были в доме; но я справлюсь и без них.

Сложив припасы в мешок, я стала раздумывать, идти ли мне к пещере коротким путём или длинным. Хотя мистер Лумис и не появился в рощице, пока я ждала, он мог прийти туда позже. В конечном итоге я избрала нечто среднее и прошла полмили в сторону горного прохода, всё время держа здание магазина между собой и возможным наблюдателем. Потом свернула налево, скрылась под деревьями и проделала обратный путь к пещере.

Я срезала длинный прут для удочки, накопала под упавшим стволом червей и отправилась на рыбалку. На ужин у меня будет курица, а на завтрак, если улыбнётся рыбацкое счастье — рыба.

Глава 22

4 августа (продолжение)

К четырём часам я поймала и почистила трёх среднего размера рыбок. С того места, где я сидела у пруда, мне было видно пшеничное поле — тёмно-зелёный участок, простирающийся в сторону южного прохода. Собственно, подкармливать пшеницу сегодня (или вообще когда-либо) было не так уж жизненно необходимо. Мы же не ставили себе задачу собрать значительный урожай, нам нужно только зерно для будущего посева, а уж его-то мы точно получим. Я нанизала рыбу на верёвочку и направилась в усадьбу. Полторы рыбёшки — долю мистера Лумиса — я положила на заднее крыльцо, надеясь, что он наблюдает за мной и подберёт их. Корова ждала, чтобы её подоили и задали корма, правда, надой был маленький, всего половина бидона — с каждым днём молоко убывало, но всё же это лучше, чем ничего, а ведь скоро оно кончится совсем. Я выгнала корову на пастбище, закрыла дверь хлева и, подхватив свой бидон, пошла к магазину — рабочий день завершился.

Добравшись до магазина, я стала раздумывать, каким путём идти дальше, но тут где-то вдалеке заработал двигатель трактора. Обычно мистер Лумис совершал свои тракторные прогулки ближе к вечеру, но сегодня, очевидно, решил прокатиться пораньше. Пару минут двигатель чихал на низких оборотах, а потом затарахтел ровно и мощно. Звук быстро усиливался. Мой преследователь гнал по дороге на полной скорости.

Раздумывать было некогда: я рванула вверх по склону, направо от пруда — нужно достичь леса прежде, чем мистер Лумис выедет из-за поворота. Немного молока разлилось, но это ничего, главное — я успела. Укрывшись под пологом леса, я повернула налево и перебежала в пышные заросли, откуда можно было безопасно наблюдать за происходящим. Я не заботилась о том, чтобы вести себя потише: грохот двигателя перекрывал любые другие шумы. Спрятавшись за кустами, я поставила бидон на землю, присела на корточки и стала ждать.

Трактор вынырнул из-за придорожной рощицы и покатил дальше по дороге, преодолевая оставшиеся до магазина полмили. Мистер Лумис восседал на сиденье и правил одной рукой, а в другой, к моему изумлению и ужасу, держал ружьё. Ни дать ни взять будто индеец на лошади из какого-нибудь старого вестерна, собирающийся напасть на караван переселенцев. Я пялилась на эту картину в полном ошеломлении и ничего не понимала.

Примерно в сотне футов от входа мистер Лумис развернул трактор на девяносто градусов и остановился, но мотор не выключил. Затем спустился на землю с противоположной от магазина стороны, держа таким образом трактор между собой и зданием. Так он стоял и выжидал минуту или две, потом заглушил двигатель и положил ключ в карман. Держа ружьё в обеих руках, мой недруг двинулся к магазину. Глаза его были прикованы к окнам и двери.

Я вспомнила тот случай, когда он продырявил стену второго этажа дома, и подумала, что он, наверно, опять во власти галлюцинации. Но нет, нынче всё было иначе. В тот раз мистер Лумис действовал в бреду, сейчас же он двигался насторожённо и собранно, словно кошка, явно осознавая, что делает. Мой противник подождал, прислушался, отошёл назад; осмотрелся по сторонам, а потом быстро обошёл вокруг здания, исчезнув из поля моего зрения и вновь появившись. Он внимательно всматривался во все окна, как на втором этаже, так и внизу. Снова подошёл ко входу, с величайшей осторожностью приоткрыл дверь, затем распахнул её и шагнул внутрь.

Я недвижно сидела за кустами, смотрела на всё это и недоумевала. С чего ему вздумалось штурмовать магазин? Мне на ум пришло именно слово «штурмовать», потому что так всё и выглядело — словно внезапное нападение. И почему с ружьём? Он что, собирается во что-то стрелять? Неужели в меня?! Ну ещё бы, зачем же ещё таскать с собой ружьё, если не собираешься им воспользоваться!

Минут десять всё было тихо. Я не отводила глаз от здания и трактора. И заметила движение — в одном из окон второго этажа шевельнулась занавеска, из-за неё выглянуло лицо моего преследователя — бледное в тёмном обрамлении окна, словно призрак в доме с привидениями. И тогда мне отчасти стал ясен ответ.

Его целью был не магазин. Он отправился в квартиру Клейнов на втором этаже. Само собой, он искал там меня.

Значит, мне удалось ввести его в заблуждение, и, кажется, я слегка перестаралась. Каждый вечер, покидая усадьбу, я направлялась в эту сторону. В то утро, когда он следил за дорогой, я внезапно появилась около магазина. В тот же самый день я отправилась к пруду за водой — опять-таки примерно в этом же направлении — и возвратилась обратно с ножом и молочным бидоном, то есть вещами, которых с утра при мне не было. Вот он и пришёл к само собой напрашивающемуся выводу: я живу в магазине. Наверно, побывав в этом здании в первый раз, он обнаружил на втором этаже жилую квартиру; возможно, даже поднялся по лестнице и заглянул в неё.

Но после того, как Клейны с моими родителями уехали, я заходила в их жилище лишь однажды. Это случилось в одно дождливое воскресенье, когда я возвращалась из церкви. Поскольку это было воскресенье, работать я не собиралась, а для рыбалки или прогулки было слишком мокро; радио к тому времени уже отключилось. Поэтому я решила почитать и, как всегда, пожалела, что у меня нет новых книг. И тут мне пришло в голову, что у Клейнов могут быть книги, которых я ещё не читала.

Квартира тонула в полутьме: свет тусклого серого дня с трудом пробивался через занавешенные тяжёлыми шторами окна. Чистота там была идеальная — миссис Клейн, маленькая опрятная женщина, никогда бы не ушла из дома, не наведя в нём порядок — но запах стоял неприятный, помещение ведь давно не проветривалось. Я чувствовала себя не в своей тарелке, хотя и бывала у Клейнов пару раз раньше; мне казалось, будто я нарушаю личное пространство двух мёртвых людей. Сразу же после того, как я вошла туда, мне стало ясно, что никаких книг я здесь не найду. В квартире не водилось даже журналов, если не считать лежащего у швейной машины миссис Клейн альбома с выкройками и каких-то гроссбухов в кабинете мистера Клейна.

Ощущая ещё бóльшую неловкость и вину, я заглянула в их спальню, но и там не обнаружилось ничего, кроме самой обычной мебели и фотографий на стенах. Единственное, что как-то выделялось из всей обстановки — это заключённый в рамку портрет улыбающего молодого человека в тёмном костюме и при галстуке. Фотография выглядела довольно давней. Лежала на постели лицевой стороной вверх. Интересно, кто бы это мог быть? Либо мистер, либо миссис Клейн взглянули на портрет последний раз перед тем, как уехать, да так и оставили его на кровати. Сын? Я никогда не слышала, чтобы у них был сын. Лицо на фотографии было похоже на миссис Клейн в молодости, так что, возможно, это её брат. Разумеется, я так никогда этого и не узнала. Портрет я не тронула, он остался лежать на кровати.

Главное же заключалось в том, что мистеру Лумису достаточно было одного взгляда, чтобы понять — в этой квартире я не живу. Вот почему он выглянул из окна: если меня здесь нет, рассуждал он, значит, я где-то поблизости.

Он снова появился на пороге, огляделся и вернулся внутрь. Через полминуты он вывернул из-за угла здания, очевидно, пройдя через всё помещение и выйдя в заднюю дверь, чего я со своего наблюдательного пункта видеть не могла. Ружьё он оставил в магазине. Отойдя на несколько ярдов, он повернулся и, похоже, принялся внимательно изучать строение, постукивая пальцем по подбородку. Потом снова исчез — наверно, опять прошёл через заднюю дверь — и минут пятнадцать не показывался.

У меня не шло из головы ружьё. Как же тут не испугаться! Хотя, слегка успокоившись, я решила, что всё не так страшно, как мне сперва показалось. Я уже начинала понимать ход мыслей этого человека. Он всегда мыслил и действовал по одному и тому же образцу. Его беготня с ружьём означала — или могла означать — скорее всего, не то, что он собирался стрелять меня, а то, что он боялся, как бы я не пальнула в него. Мне до сих пор думается, что несмотря на всё случившееся позже я всё-таки, вероятно, была права. Мистер Лумис был уверен, что я живу в магазине. Он подождал, пока я не убралась из усадьбы, унося с собой молоко и рыбу, удостоверился, что я направилась в эту сторону, дал мне время войти в моё предполагаемое жильё, а потом прыгнул на трактор и помчался следом.

Конечно, он предполагал, что если я окопалась тут и видела его приближение, то могу испугаться и попытаться отогнать его. Но с чего он взял, что у меня есть ружьё? Всё моё оружие с самого момента появления чужака в долине находилось в пещере, и я никогда не упоминала о нём — уж в этом-то я уверена[20].

Времени для раздумий у мистера Лумиса было предостаточно. За прошедшие две недели он, должно быть, припомнил свои первые дни здесь, особенно тот, когда он спустился с холма в своём защитном костюме с тележкой за спиной и подошёл к дому. Благодаря моей предусмотрительности у него создалось впечатление, что усадьба пуста, что в ней давно никто не живёт. Вспомнив об этом, он сообразил, что уже тогда я обитала где-то в другом месте.

Ну и, конечно же, ему было известно, что люди, живущие в сельской местности, как правило, ходят на охоту, а это значит, что у них есть ружья. Из этого он заключил, что, уходя из дому, я забрала оружие с собой. Всё это он обдумывал, день за днём, сидя в доме в одиночестве, и понял ещё кое-что. А именно: если у меня есть другое более или менее удобное жилище (то есть что я не обитаю где-нибудь под кустом в лесу), то вряд ли я вот так запросто через несколько дней сдамся и вернусь в дом, прекратив «вести себя как дура», как он выразился. Чтобы заставить меня это сделать, ему нужно предпринять какие-то меры.

Солнце уже склонилось к закату, когда я снова увидела мистера Лумиса. Он вышел из-за угла здания — должно быть, опять воспользовался задней дверью — неся что-то в руке. В постепенно слабеющем свете и без бинокля я не могла разглядеть, что это; но вещица была маленькой. Не оружие.

Он прошагал ко входу и остановился у двери. Над крыльцом нависала крыша, и мистер Лумис стоял в тени, поэтому трудно было рассмотреть, что он там делает. Похоже, он изучал саму дверь, даже протянул руку и пошатал раму. Положив на пол то, что держал в руке, он вошёл в помещение и тут же вышел обратно, неся что-то ещё. Следующие четверть часа он возился с дверью. Я не знала, что он делает, могла лишь догадываться.

Закончив, мистер Лумис предпринял ещё одну ходку в магазин и вынырнул оттуда с ружьём, после чего завёл трактор и поехал домой. Я прислушивалась к затихающему вдали рокоту, а после того, как двигатель, почихав напоследок, затих, поднялась и выбралась из кустов, прихватив молоко и рыбу. Становилось темно.

Пора бы отправляться в пещеру, но меня одолело любопытство — не терпелось узнать, верна ли моя пугающая догадка. Спустившись к магазину, я во всём убедилась собственными глазами. Мистер Лумис навесил замки как на переднюю, так и на заднюю двери. Обе теперь были надёжно заперты.

В этот вечер, вернувшись к своему очагу, я изменила планы и приготовила на ужин рыбу. Завернув свою половину курицы в бумагу, я положила её в прохладном месте внутри пещеры. В голове кружились мысли о запертых дверях, к которым у меня не было ключей, и о тракторе, ключ к которому у меня тоже отобрали. Сперва я подумала: отныне чтобы сходить в магазин или воспользоваться трактором, я должна буду спрашивать разрешения. Но куда хуже была следующая мысль:

Ключей он мне не даст — никаких и никогда.

Поэтому я и съела рыбу — её нельзя хранить, испортится. Курица продержится ещё по крайней мере несколько дней.

Глава 23

4 августа (продолжение)

Он подстрелил меня на следующий день.

Я проснулась на рассвете, как обычно, перенесла спальные принадлежности обратно в пещеру и доела жареную рыбу, оставшуюся со вчера — не разогревая, холодную; но ничего, она была не так уж плоха. Поев, я немного взбодрилась и решила, что, возможно, была слишком пессимистична в отношении замков на дверях магазина. Мистер Лумис стремится распоряжаться решительно всем, контролировать расходование вещей и материалов, так чтобы их хватило на более долгий срок — как, например, с клиновидным ремнём, бензином, удобрениями и пр. Он смотрит далеко вперёд. А мне он в этом плане не доверяет (может быть, не без основания) — вот и навесил замки. Да, наверняка я рассуждаю правильно.

Словом, как я ни страшилась ответа, а выяснить положение надо было побыстрее; потому что альтернатива была куда хуже: мистер Лумис нашёл простой и эффективный способ вернуть меня под свою руку. Голод. Приходилось принимать во внимание и этот вариант. Если таков в действительности его план — что мне ему противопоставить? В пещере у меня есть запас продуктов, их хватит на пару недель, может, дольше, если буду экономить. Могу ловить рыбу. Знаю, где растут ягоды. Может, удастся подстрелить кролика. Но долго мне так всё равно не продержаться.

Да — а как насчёт кур, яиц, молока, огорода? На них он тоже умудрится навесить замки?

Нечего зря голову ломать. Нужно пойти и всё выяснить.

Встревоженная и подавленная, я взяла свой бидон и мешок и отправилась к дому, опять воспользовавшись долгим кружным путём. Сейчас особенно важно ничем не выдать своего местонахождения.

Пока я шла, у меня возникла другая мысль: возможно, в том, что он пустился на эти новые меры, виновата я сама. Чем дольше я оставалась вне его досягаемости, тем упорнее он желал вернуть меня обратно. Может, уступить чуть-чуть? Есть же люди, которые не терпят одиночества; вероятно, он из их числа и действует, движимый отчаянием. Почему бы мне не предложить ему по вечерам проводить часок-другой в беседе — он может сидеть на веранде, я — на дороге? Вреда ведь не будет, верно? Я могла бы вести себя более дружелюбно — насколько позволяли бы соображения безопасности, конечно. Это был разумный план, и у меня полегчало на душе.

На подходах к дому я всё раздумывала: стоит ли мне сразу взяться за работу или для начала сообщить мистеру Лумису, что я видела навешенные им замки, и попросить ключ? Я решила попросить ключ и таким образом прояснить положение. Всё равно подошло время принести ему продукты из магазина. А заодно познакомлю его со своей новой идеей.

Теперь-то я знаю: он следил за мной с того момента, когда я появилась на дороге, и рассчитывал, что я сразу подойду к дому. Конечно, отправься я непосредственно на работу, существенного значения это бы не имело. Рано или поздно, но мне пришлось бы попросить у него ключ.

Помню, отец как-то сказал, что великие события имеют свойство происходить незаметно. Они подкрадываются исподтишка и заканчиваются прежде, чем ты успеваешь сообразить, что случилось. Правда, то, что произошло со мной, вряд ли можно громко именовать «великим событием», но для меня оно поистине важное и ужасное, к тому же я и не подозревала о его приближении.

Я стояла напротив дома, как раньше, смотрела на переднюю дверь и раздумывала, не пойти ли постучаться, если мистер Лумис так и не появится. И вдруг послышался сухой острый щелчок. Я удивилась — откуда этот звук, что бы он мог значить? Но тут я ощутила, как что-то резко дёрнуло меня за джинсы, а вслед за этим правая лодыжка загорелась огнём. Непонятный звук повторился. Только теперь я наконец вскинула голову и увидела, что из приоткрытого окна верхнего этажа торчит начищенный до синего блеска винтовочный ствол, очень тонкий, а за ним маячит лицо моего противника, полускрытое портьерой.

Второй выстрел не попал в цель, пуля ударила в гудрон в футе позади меня, срикошетила и улетела прочь с пчелиным жужжанием.

Я пустилась наутёк, уронив бидон; Фаро в доме, заслышав выстрелы и дребезжанье катящегося по дороге бидона, неистово залаял. Я кинулась к деревьям, росшим вдоль Бёрден-крика, каждую секунду ожидая пули в спину — мне ведь пришлось ярдов тридцать бежать по совершенно открытому месту, где я была лёгкой мишенью. Но мой враг больше не стрелял. Мне даже послышался звук захлопывающегося окна, но я не стала задерживаться и оглядываться, чтобы это выяснить.

Укрывшись рощице, я почувствовала себя в относительной безопасности и побежала дальше, виляя между деревьями. У поворота, взглянув назад и убедившись, что противник меня не преследует, я села и принялась осматривать лодыжку. Пуля прошила грубую ткань джинсов, оставив пару маленьких круглых дырочек, а на носке снизу был виден узкий прямой разрез, через который медленно сочилась кровь. Я сняла кроссовку и носок. Рана оказалась лишь небольшой поверхностной царапиной; кожа едва задета. Края царапины побелели и болезненно ныли при нажатии. Будет синяк.

Ничего серьёзного; собственно, пока я сидела и оценивала потери, рана почти перестала кровоточить. Однако у меня из головы не шла мысль о том, что мне нечем её лечить: у меня не было ни бинтов, ни обеззараживающих средств. В доме что-то такое было, в магазине тоже, но толку-то... И тут я вспомнила: в пещере есть мыло. Хотя бы промою царапину да надену чистый носок. Я вновь обулась, не затягивая шнурок слишком туго, и направилась к пещере.

Обмывая лодыжку, я недоумевала: ранение-то странноватое! Мой противник сделал два выстрела; если он пытался попасть в меня, то оба раза взял слишком низкий прицел. Может, он просто плохой стрелок? Да нет, скорее всего, он не пытался убить меня, хотел только отпугнуть. Я же стояла на виду неподвижно, как столб (по крайней мере до первого выстрела), а мистер Лумис заранее приготовился, выждал, опёрся на подоконник — словом, в такой ситуации даже самый плохой стрелок не промахнётся.

Значит, он, наверно, просто не умеет стрелять. Промахнуться, стараясь во что-то попасть — это нормально. Но попасть, стараясь промахнуться...

И тут правда открылась мне во всей своей болезненной ясности.

И эта идея, и вся обстановка, и то, что случилось в последующие несколько минут и в течение следующего часа, было настолько ужасно, что я не отваживаюсь даже думать об этом — я всё переживаю заново, словно ночной кошмар наяву.

Сижу у пруда с носком в руке; кроссовка стоит рядом, ожидая, пока нога высохнет. Мыло лежит на камне у кромки воды.

Я вот о чём думаю: он не старался промахнуться. Он целил мне в ногу, чтобы я не могла ходить. Он хотел только ранить меня, не убить. Чтобы захватить в плен. Очень простой, эффективный и ужасный план. Голод заставит меня вернуться в дом или в магазин. А ружьё помешает сбежать опять. Он будет стрелять в меня снова и снова.

И вот ещё о чём я думаю: что толкает его на это?

И тут я слышу, как затарахтел мотор трактора. Инстинкт подсказывает мне, что случится дальше. Быстро натягиваю носок и кроссовку и мчусь по склону к тем зарослям, в которых пряталась раньше.

Трактор, ярко-красный в лучах утреннего солнца, выезжает из-за деревьев. Знакомая картина: мистер Лумис правит одной рукой и сжимает ружьё в другой. Ствол сияет, словно сделанный из синего стекла; это маленькая винтовка, 22 калибр; мой противник не ставит себе целью изувечить мне ногу, хочет только ранить — после моей поимки нога должна зажить.

Сзади к трактору подвешен прицеп. В прицепе сидит на привязи Фаро. Поездка ему явно нравится. Он всегда любил ездить в прицепе.

Мистер Лумис останавливается, в точности, как раньше, и сходит на землю, держа винтовку наготове. Ему известно, что я укрываюсь не в магазине, но теперь у меня куда больше оснований, чтобы выстрелить в него, если я где-то поблизости. Поэтому он всё время настороже.

Мой враг снимает Фаро с прицепа. Они долго тренировались, а теперь начинается настоящая игра. Держа в руках поводок, мистер Лумис обходит вокруг здания. Фаро сразу же натыкается на мой след — самый свежий, тот, что ведёт к дому. Нет, мистеру Лумису нужен другой.

Они описывают круг побольше, и на этот раз попытка увенчивается успехом. Фаро, повиливая хвостом, без всяких затруднений идёт по моему утреннему следу, только в обратном направлении. Вот так эта маленькая дружелюбная собака, когда-то принадлежавшая Дэвиду, превращается в лютого врага, опасного, словно тигр. Я знаю, чем закончится эта игра. Фаро проведёт мистера Лумиса одну милю по дороге, потом повернёт налево, а дальше — по склону прямо к пещере.

Этот ужас продолжается целый час. Ровно столько времени потребовалось мистеру Лумису, чтобы спокойно и без спешки (и не хромая) добраться до цели. Но я успела туда первой. Моему убежищу пришёл конец. Я это знаю. Вот сумка для одежды, вот мешок для продовольствия, который я принесла из амбара. Бросаю туда всё, что могу унести, не разбирая, потому что — глупо, знаю, но что поделать — реву в три ручья, и лодыжка болит ужасно. Забираю с собой консервы, вот эту самую тетрадь, одеяло, нож, запас воды. Вот и всё, больше не унесу, ведь мне нужно удирать, и как можно быстрей. Да, ещё оружие. Я беру маленькое ружьё, 22-калиберку, засовываю в карман упаковку патронов.

Идти мне некуда, кроме как вверх по склону, в лес. Я нахожу пункт, с которого хорошо просматривается место, по которому обязательно пройдут мои преследователи по пути к пещере. Там, застыв в ожидании, в любую секунду готовая сорваться с места и удрать, я переживаю самый большой кошмар своей жизни. Потому что мне внезапно становится ясно, что необходимо сделать. Пока у мистера Лумиса есть Фаро, он найдёт меня, где бы я ни скрывалась. Я должна застрелить Фаро.

Я заряжаю ружьё, кладу ствол на бугорок и лежу, жду. Через пятнадцать минут в четверти мили вниз по склону начинают шевелиться ветви — неприятель идёт по моему следу. Лодыжка болит ещё сильнее, чем раньше, но поток слёз иссяк. Мне ужасно плохо, но зрение моё чётко и ясно.

Преследователи сейчас прямо подо мной. Мистер Лумис ведёт собаку на коротком поводке; ему пока ещё трудновато ходить, иногда он слегка прихрамывает. Фаро рьяно натягивает поводок. Мистер Лумис останавливается на открытом месте и прислушивается — отличная, неподвижная цель. Навожу мушку, ружьё в моих руках не дрогнет, я не промахнусь. Но в этот момент Фаро дёргает поводок и слегка взлаивает. Этим тихим радостным лаем он приветствует меня. Он знает, что пещера — вот она, совсем рядом. И услышав этот звук, такой ласковый, такой знакомый, я ничего не могу поделать: мой палец на спусковом крючке бессильно замирает. Я не могу выстрелить. Опускаю ствол, и преследователи скрываются из поля моего зрения.

Проходит ещё несколько минут, и они достигают пещеры. С места, где я прячусь, мне их не видно, а передвинуться боюсь: мистер Лумис, конечно, всё время держит округу под наблюдением, и если я увижу его, он, чего доброго, увидит меня.

Пахнет дымом. Я взбираюсь ещё выше по склону и смотрю назад. Вот он, дым —поднимается широким столбом со стороны пещеры, как будто там развели огромный костёр. Мне становится ещё хуже, голова кружится, тошнит. Идти больно, поэтому я сажусь и расшнуровываю кроссовку.

Дым валит в течение получаса, но в конце концов превращается в тонкую струйку и иссякает. Слышу, как заводится трактор. Треск двигателя постепенно затихает вдали. Мистер Лумис, по-видимому, считает, что достаточно поработал ногами сегодня, и едет домой. Когда звук мотора стихает окончательно, я осознаю, что теперь я в безопасности, и осторожно, стараясь не сильно травмировать раненую ногу, возвращаюсь в пещеру.

И вижу такое, что трудно удержаться от слёз. Перед входом возвышается чёрная обугленная куча — всё, что осталось от моих вещей. Спальный мешок, одежда, даже ящик, который я использовала вместо стола, и доска, служившая скамьёй — всё сожжено. Стена, которую я воздвигла перед очагом, разрушена, составлявшие её камни раскиданы. Бутыли с водой разбиты вдребезги. Из чёрной кучи торчит обгоревшая обложка «Знаменитых рассказов». Консервные банки, которые я не смогла унести с собой, пропали — должно быть, мистер Лумис забрал их; во всяком случае, в кострище их нет. Моё второе ружьё тоже исчезло. В глубине пещеры, в прохладной щели, я нахожу единственную вещь, до которой мистер Лумис не добрался — мою половинку курицы.

Я снова переживаю этот кошмар — теперь, когда пишу о нём. Его наихудшая часть — что я действительно решилась убить Фаро. Какое счастье, что я не нажала на спуск! Однако факт остаётся фактом; и поэтому я чувствую себя таким же убийцей, что и мистер Лумис. Теперь нас двое в этой долине.

И всё-таки я убила Фаро, хотя и не с помощью ружья.

Глава 24

6 августа

Идёт дождь, и я укрываюсь в глубоком дупле старого дерева. Здесь я проспала почти всю прошлую ночь, после того, как начало лить; тут даже ноги не распрямишь, к тому же я боюсь пауков. И всё же я проснулась с возродившейся в душе надеждой. Лодыжка почти зажила, однако основная причина моего приподнятого настроения не в этом. Я наконец решила, что мне предпринять. Выработала план. Вот он: украсть защитный костюм и уйти из долины. Эта идея посетила меня, пока я болела.

Первые дни после того, как меня подстрелили, я ничего не соображала, была как в тумане. Кажется, меня лихорадило, но термометра, чтобы измерить температуру, не было; лодыжку раздуло, выглядела она отвратительно — синяя с одной стороны и ярко-красная с другой. Я даже не пыталась ходить — так мучительно болела раненая нога; когда мне куда-нибудь было нужно, я прыгала на здоровой ноге. По большей части я просто валялась, завернувшись в одеяло. И много спала.

Иногда издалёка доносился шум: то рокот тракторного двигателя, то стук молотка — но не могу поручиться, что мне это не мерещилось. Если бы мистер Лумис знал о моём бедственном положении, он бы запросто нашёл меня с помощью Фаро — я не смогла бы убежать. Но он не знал; когда он видел меня в последний раз, я удирала во все лопатки, из чего он, должно быть, заключил, что обе пули прошли мимо. Поэтому он, решив, что я всё равно никуда не денусь, занялся какими-то другими делами и упустил свой шанс.

Именно в один из дней, когда я много спала, ко мне пришёл сон, и с тех пор он повторился много раз. Поначалу он был довольно туманным; я осознавала только, что шагаю по какой-то незнакомой местности. При пробуждении меня охватило разочарование — я по-прежнему находилась в своей долине.

Я всегда испытывала скуку, когда другие люди рассказывали мне свои сны. Сама я до этого своего последнего сна видела их редко, да и то всегда забывала сразу же после пробуждения. Но это моё сновидение показалось мне самым важным из всех, что я когда-либо видела или о которых слышала. Оно возвращалось ко мне много ночей подряд, оно подчинило себе моё сознание. Вот так во мне и зародилась надежда, а потом и вера в то, что есть на земле другое место — место, в котором я могла бы жить. И там меня ждут, там я нужна: я видела классную комнату с полками, на которых теснились книги, а за партами сидели дети. Их некому учить, и поэтому они не умеют читать. Они тихо ждут, глядя на дверь. Во сне я видела лица этих детей, и мне очень хотелось узнать их имена. Похоже, они ждут уже целую вечность.

Вот почему я решила уйти из долины. После инцидента со стрельбой я убедилась, что мистер Лумис — сумасшедший. Мира между нами быть не может. Я жила в постоянном страхе, боясь, что он либо увидит меня, либо выследит; от любого необычного звука — шороха сползающей по каменистому склону гальки, треска древесного сучка, даже шёпота ветра в листве — у меня кровь в жилах стыла. Долина, которая всю мою жизнь служила мне домом и пристанищем, теперь, казалось, была напоена угрозой, от которой мне не скрыться, куда бы я ни пошла и что бы ни делала.

План не сразу вырисовался в моём сознании с полной отчётливостью; поначалу это было лишь смутное томление, приходившее, когда мне было особенно тяжко. Тогда я вспоминала приснившееся место и гадала, где же оно находится. Насколько мне помнится, что-то похожее я посетила в детстве. Оно точно не на севере — и мои родители, и мистер Лумис говорили, что там только мёртвая пустыня. Может, на юге? В той стороне много долин, и во всех есть фермы, магазины, школы... Ведь могут же там быть люди, живые люди? Или это слишком нереалистично?

Я отправлюсь к ним. Приготовлюсь к долгому путешествию и длительным поискам. Буду идти, как шёл мистер Лумис: не снимая противорадиационного костюма и таща за собой тележку. В дорогу прихвачу бинокль и, возможно, ружьё. Каждый день буду преодолевать как можно большее расстояние в поисках детей из своего сна.

Когда план был выработан и я прониклась сознанием того, что это не просто фантазия, но что я претворю его в жизнь, оказалось, что нужно позаботиться и подумать о многом. Я не имела понятия, осталось ли в тележке какое-либо продовольствие, и если да, то сколько. Само собой, мне также потребуется вода. Я не знала, ни как управляться с воздушным баллоном, ни подойдёт ли костюм мне по размеру. Но самой важной задачей было придумать, как украсть костюм и тележку, да так, чтобы меня при этом не заметили и не подстрелили. Один человек, Эдвард, уже расстался с жизнью из-за этого костюма; и я не сомневалась, что мистер Лумис убьёт меня без промедления, если ему представится такая возможность.

И всё же он оставил меня в покое на целый месяц. Не знаю, почему. Мне известно только, что он всё время был занят: каждое утро я слышала, как он заводил трактор; двигатель гремел — иногда слабее, иногда сильнее — далеко за полдень. Несколько раз я, прячась за кустами, спускалась пониже и наблюдала. Мистер Лумис обрабатывал культиватором огород и подсыпал удобрения на поля. Эти занятия, похоже, поглощали всё его внимание, поэтому меня так и подмывало прокрасться в курятник и собрать яйца или отправиться порыбачить на пруд — он, наверно, и не заметил бы. Но, конечно же, риск был слишком велик.

Как я жила? Когда я объясняю это, кажется странным, почему мне не пришло в голову уйти отсюда гораздо раньше, ведь жизнь моя была не жизнь, а сплошное испытание, хуже которого и помыслить себе невозможно. Меня мучил постоянный голод. Я собирала на склонах грибы и ягоды, а если хотелось чего-то более существенного, приходилось прокрадываться по ночам вниз. Я воровала овощи из огорода, взращённого собственными руками, и ела их сырыми или поджаривала ночью на костре. Безлунными ночами или когда небо заволакивали тучи, я ловила на пруду рыбу. Страх никогда не отпускал меня: я боялась, что враг догадается о моём приходе и устроит засаду. Один раз я отважилась проникнуть в курятник и собрать яйца, но куры всполошились, приняв меня за крадущуюся во мраке лисицу или хорька, заквохтали, заметались; я испугалась, что их гвалт будет слышен в доме. Больше я никогда не повторяла своей вылазки.

Но хуже голода было безрадостное однообразие моей жизни. Днём я не решалась никуда ходить из страха быть замеченной и подстреленной, поэтому я почти никогда не покидала эту часть долины, пряталась. Много спала, потому что здесь, под сенью леса, даже в самые жаркие дни царила прохлада. Конечно, меня не оставляла тревога, что мистер Лумис с помощью Фаро отыщет моё новое убежище и захватит меня во время сна. Но я успокаивалась, слыша гул тракторного двигателя. Похоже, до мистера Лумиса в конце концов дошло, что кому-то же нужно собирать урожай; поскольку меня он от этого занятия отстранил, ему пришлось делать это самому. А может, он лишь ждал, что я ослаблю бдительность, стану беспечной, и вот тогда...

Время от времени, сидя под деревом и ожидая наступления темноты, когда я могла бы безопасно выбраться куда-нибудь, я думала о своей утраченной книге. Вспоминала любимые рассказы, а иногда даже могла восстановить в памяти текст некоторых их них дословно. Но эти думы всегда приводили меня к тому моменту, когда я, вернувшись тем страшным вечером в пещеру, обнаружила останки книги среди своих сожжённых пожитков. Это воспоминание пробуждало во мне самые лютые чувства по отношению к мистеру Лумису. Не знаю, испытывала ли я когда-нибудь в своей жизни ненависть к кому-нибудь — в детстве мне внушили, что ненавидеть нехорошо — но должна признать: я теперь желала причинить ему боль, заставить его страдать. Он забрал или уничтожил всё, что я ценила и любила. Я отомщу тем, что украду его драгоценный костюм.

Я обдумывала план со всех сторон. И всё же, как бы тяжка ни была моя нынешняя жизнь, я никак не могла заставить себя взяться за претворение своего замысла в действие или хотя бы совершить первый шаг в этом направлении. Полагаю, меня держал в узде страх, а ещё тот факт, что мистер Лумис пока меня не трогал. И однако всё это был вопрос времени: до осени оставался всего один месяц, мои источники пропитания иссякнут, да и мистер Лумис не станет ждать вечно.

Некоторым образом, толчком, после которого мой план начал осуществляться, послужили его собственные действия, причём ни он, ни я в тот момент не догадывались об этом.

В один жаркий день, после полудня, я совсем замучилась бездельем и решила вопреки собственному здравому смыслу отправиться выше по восточному склону и пособирать ягоды. Их там было множество — ароматных, сладких; я съедала всё, что находила, не забывая сторожко хорониться за кустами. Через некоторое время я бросила взгляд вниз, на дно долины, и, кажется, заметила что-то не совсем обычное, но мои глаза тут же вновь обратились к ягодам, и лишь взглянув второй раз, я сообразила, что же там такое.

Дверь главного входа в магазин была настежь открыта.

Я глазам своим не поверила. Сначала мне подумалось, что мистер Лумис, должно быть, зашёл внутрь за припасами. Я ещё ниже присела за кустами и принялась ждать, когда он выйдет. Шло время, но он так и не появлялся. Внезапно меня посетила мысль: а что если это чистая случайность? Может, он попросту забыл запереть дверь? Чем дольше я ждала, тем больше убеждалась, что так оно и есть. Мистер Лумис зашёл в магазин до ланча, забрал оттуда, что ему было надо, но в спешке позабыл навесить замок и ушёл домой, не оглядываясь. А массивная дверь отворилась сама собой.

Я была вне себя от радости. Слюнки потекли, я чуть ли не ощущала вкус и запахи, которые уже успела позабыть за прошедший месяц: тушёнка, бобы, суп, галеты... И для моего путешествия тоже требовалось множество вещей: одежда, хороший нож, батарейки для ручного фонаря, компас, да мало ли что ещё. Мне вряд ли когда-либо представится другой шанс попасть в магазин; придётся рискнуть сейчас. И я принялась осторожно пробираться вперёд, всё время держась за кустами. В долине не было заметно никакого движения.

Наконец я достигла места, где кусты кончались, больше мне спрятаться негде. Поле и пруд простирались справа; прямо передо мной лежали дорога и магазин. Я медленно шла вдоль ограды, без конца оглядываясь по сторонам. Всё было тихо. Я становилась всё храбрее и храбрее. От дороги меня отделяли какие-то пятьдесят ярдов. Внезапно из-под моих ног выскочил кролик, и я подскочила от неожиданности и страха. И тут в окне магазина что-то шевельнулось, а вслед за тем раздался выстрел. Я повернулась и побежала. Мой враг выстрелил опять, но промазал; кажется, он чертыхнулся. Залаял Фаро. Я взлетела по склону и укрылась под деревьями.

Это была ловушка, и я чуть было не попалась. Меня так трясло, что я даже не находила сил упрекать себя за глупость; если бы не кролик и не нетерпение мистера Лумиса, мне бы несдобровать. Но это было лишь начало. Не успела я ещё добежать до леса, как мистер Лумис уже выскочил из магазина, держа винтовку в одной руке, а собачий поводок в другой. Он пересёк дорогу, углубился в поле, и Фаро тут же взял мой след. Пёс начал повизгивать и взлаивать. Я повернулась и понеслась сквозь лес по направлению к западному гребню. Я знала, что мне предпринять.

Добежав до своего дерева, я вытащила из дупла ружьё. Потом вернулась назад по собственным следам и двинулась на север, пробираясь между густым кустарником и подлеском. Ниже по откосу раздавался лай Фаро, но ему понадобится время, прежде чем он меня настигнет: кругом было столько разных запахов, в которых собачьему носу предстояло разобраться, а следы свои я запутала основательно. Вскоре кустарник поредел, и я помчалась через лес к берегу Бёрден-крика. Когда-то я провела здесь немало времени, ловя с Дэвидом и Джозефом речную форель, и хотя после войны в речке не осталось рыбы, я знала здесь каждый поворот. Прыгая по плоским камням, я добралась до середины русла, затем перескочила узкую протоку и оказалась на ровной, низкой гряде камней, соединяющейся с противоположным берегом. Пробежав по этим камням и нырнув под деревья, я укрылась за большим валуном. Отсюда хорошо было видно место, где я перебралась через речку, хоть мой наблюдательный пункт и находился далековато. Я оперла ружьё о колено и прицелилась.

Ожидание было недолгим. Отсюда, издалёка, я не могла слышать шума, с которым мой преследователь продирался сквозь кустарник, поэтому их с Фаро внезапное появление на берегу речки едва не застало меня врасплох. Пёс натянул сворку и, прежде чем человек успел понять, что происходит, влетел в воду. Мистер Лумис тут же опомнился и дёрнул поводок назад. В то же мгновение я направила ствол ружья поверх его головы и выстрелила.

Мистер Лумис не знал, что у меня было оружие, и, думаю, услышав выстрел, он не поверил своим ушам. Секунд на десять он застыл, а потом заорал и отпрыгнул в сторону. Выпустив из руки поводок, мистер Лумис побежал под защиту деревьев. Я выстрелила снова, но мой противник уже скрылся из глаз и, судя по колыханию веток в кустарнике, нёсся вниз по склону, к усадьбе.

Фаро плыл через Бёрден-крик. Он нашёл мой запах, но вместо того чтобы бежать по камням, бросился в воду. Она захлёстывала пса с головой, и ему приходилось бороться с течением. Всего Фаро пробыл в речке больше пяти минут. Потом он выбрался на гряду камней, по которой раньше прошла я, а оттуда — на берег. Ещё несколько мгновений — и пёс оказался рядом со мной.

Я пряталась за валуном до самой темноты. К тому времени я убедилась, что мистер Лумис убрался со склона и скрылся в доме. Я отвела Фаро в свой «лагерь» и предложила ему отобедать вместе со мной сушёными грибами и овощами, но пёс не польстился на моё угощение. Всю ночь он проспал у меня под боком, а утром его стошнило. Памятуя, как протекала лучевая болезнь у мистера Лумиса, я ожидала, что Фаро проболеет несколько дней, но собаки, должно быть, реагируют иначе, чем люди, потому что к вечеру бедный пёс умер.

Вот теперь я готова. Я приступлю к осуществлению своего плана завтра ещё до рассвета. Может статься, я больше ничего не смогу записать в своём дневнике. Если мистер Лумис поймает меня с костюмом в руках, он станет стрелять на поражение.

Меня охватывает печаль при воспоминании о том, как счастлива я была, когда вспахивала кукурузное поле.

Глава 25

7 августа

Я пишу это на вершине Бёрден-хилла. На мне защитный костюм. Я уже выкатила тележку с припасами за пределы долины и отвела вниз по дороге, ведущей в Огдентаун, а теперь вернулась, чтобы последний раз встретиться лицом к лицу с мистером Лумисом. Мне необходимо поговорить с ним. Я не могу вот так запросто взять и покинуть эту долину, оставить все свои надежды и уйти, не сказав ни слова. Да, знаю, это опасно. Мой противник будет охотиться на меня с ружьём, но у меня тоже есть ружьё, и с того места, где я сейчас сижу, схоронившись у края мёртвой зоны, долина на всём своём протяжении у меня как на ладони. Я увижу своего врага задолго до того, как он увидит меня. Я остановлю его и заставлю бросить оружие.

А если он откажется? Стараюсь не думать об этом. Убить его я не смогу. Попытаюсь скрыться в кустах, найти прибежище в мёртвой зоне — уж туда-то он не сунется.

Пока я жду, у меня есть время закончить рассказ о своей жизни в долине.

Я не могла похоронить Фаро — нечем было вырыть могилу. Я отнесла его на восточный склон, опустила на землю и заложила камнями. К тому времени я уже чётко осознавала, что больше не могу здесь оставаться. Слишком много во мне накопилось гнева и печали, и я не хотела ни думать о мистере Лумисе, ни видеть его.

Прошлая ночь стала моей последней ночью в долине. Я долго лежала без сна, обдумывая свой план и просчитывая связанный с его исполнением риск. Он очень велик, но тянуть дольше нельзя. Расставляя ловушку для Фаро, я выдала одну важную тайну: у меня есть ружьё и патроны. Этот факт не даст мистеру Лумису покоя. Он теперь не рискнёт выходить на открытое пространство, работа останется несделанной; поэтому он приложит все усилия, чтобы поскорее придумать, как меня поймать или, по меньшей мере, как отобрать у меня оружие. Мой противник будет вести себя очень осторожно и станет ещё более опасным, чем раньше.

И всё же был один фактор, играющий мне на руку. Помню, когда я была ещё малявкой, мы с отцом садились по воскресеньям на кухне сразиться в шахматы. Как правило, побеждал отец; он играл много лет и набрался немалого опыта. Но несколько раз я ухитрялась провести нападение так, что отцу оставалось только отбиваться, и потому он не успевал организовать свою собственную атаку. Отец называл такое ведение игры «наступательной тактикой» и говорил, что именно она — залог победы. Похоже, моя игра с мистером Лумисом вошла в ту фазу, когда я смогу применить «наступательную тактику». Я застала его врасплох, нагнала на него страху. Надо ковать железо пока горячо.

Я спала неспокойно и проснулась за несколько часов до рассвета. Быстро поднялась, поела и повторила в уме порядок выполнения предстоящих задач. Времени на всяческие страхи и сомнения не оставалось. Сложила в дерюжный мешок те немногие предметы, которые мне понадобятся в путешествии: рубашку на смену, фонарик, нож, тетрадь и карандаш. Прибавила к этому бутыль для воды — как только я уведу у неприятеля тележку, будет не того, чтобы ехать к пруду и пополнять запасы, но, как мне было известно, в тележке есть устройство для очистки воды из загрязнённых водоёмов и колодцев. Сложила в тот же мешок оставшиеся патроны, бинокль и пакетик с сушёными грибами и ягодами. Наконец со сборами покончено, и, подхватив мешок в одну руку и взяв винтовку в другую, я покинула пещеру. Склоны окутывала тьма. Я ушла, не оглядываясь.

Я пробралась вдоль гребня и пошла сквозь густой лес. Небо над головой сияло множеством звёзд, полная луна освещала верхушки деревьев.

Ну, вот и открытое пространство: передо мной расстилалось дно долины; оно было залито тьмой, но пруд сиял, чистый и круглый, как зеркало. Эта красота была мне внове, и хотя я всё ещё находилась в долине, казалось, будто моё путешествие уже началось. Я спустилась вниз.

У пруда я наполнила бутыль.[21] Питьё придётся экономить; воды должно хватить до той поры, когда я, покинув долину, доберусь до какого-нибудь другого водоёма. Ступив на дорогу, я направилась на север. Груз мой теперь значительно увеличился: к мешку с вещами и ружью прибавилась полная бутыль воды; к тому же в кромешной тьме ничего не было видно. Я прошла до самой вершины Бёрден-хилла и спрятала свою поклажу недалеко от дороги, в яме под кустами. Отметив место воткнутой вертикально веткой, я повернулась и зашагала обратно тем же самым путём, каким пришла сюда.

В моём плане было много слабых мест. Мистер Лумис мог бы, например, заметить моё приближение из окна и выстрелить. Мне придётся подобраться к дому на очень близкое расстояние — так близко я не подходила к нему со дня ранения. Мистер Лумис мог бы разгадать мою хитрость и отказаться покинуть дом. Он мог бы также притвориться, что уходит, а потом вернуться назад и захватить меня во время попытки украсть костюм и тележку. А тогда он меня убьёт, в этом сомневаться не приходилось. Было очень страшно, но я заставляла себя идти вперёд.

Вот и дом. В полумраке неясно вырисовывался его тёмный прямоугольный силуэт; нигде не было видно ни огонька, и случайному путнику представилось бы, что здесь никто не живёт. Я сошла с дороги и завернула за дом. Там под грецким орехом отыскала тяжёлый круглый камень и вытащила из кармана сложенный листок бумаги. Я несколько часов корпела над этой запиской, тщательно подбирая и выверяя слова. Сейчас, в темноте, написанное было едва видно. Скользнув вдоль стены дома обратно, я положила сложенный бумажный листок на веранду перед дверью и придавила его камнем. Мой противник не сможет не заметить моё послание. После этого я ретировалась в укромное местечко около Бёрден-крика.

Записка гласила:

Я устала прятаться. Если вы согласны встретиться, приходите в южный конец долины, я буду ждать вас у плоского камня, там, где дорога заворачивает. Нам надо поговорить. Приходите пешком. Оставьте оружие на веранде. Я буду держать вас под наблюдением. Безоружному человеку я вреда не причиню.

Лёжа в высокой траве под ивами, я следила, как поднимается солнце. Небо над холмами посерело, постепенно, одна за другой померкли звёзды. Из темноты стали выступать контуры построек и растений, вернулись краски. Небо на востоке расцветилось оранжевым, и вскоре край солнца показался над вершинами холмов. Завтра я буду любоваться рассветом в другом, чужом месте...

И тут — как ни готовилась я к этому моменту, он наступил почти неожиданно — открылась дверь и мистер Лумис вышел на веранду. Окинув взором окрестности, он чуть ли не сразу же заметил записку, выдернул её из-под камня и снова торопливо оглянулся вокруг, а после этого скрылся в доме, чтобы прочитать моё послание. Он долго не показывался. Я лежала в траве, не отрывая глаз от двери, и пыталась представить себе ход мыслей своего противника. Вспомнила, когда увидела его впервые — больным и немощным в палатке. Сейчас он выглядел куда лучше: мускулы налились, лицо загорело от работы в поле, хотя и сохранило то напряжённое выражение, которое я на первых порах определила как поэтическое, а теперь считала явным признаком безумия. Впервые за последнее время я находилась так близко от этого человека, и при одной только мысли об этом меня начало трясти от страха.

Но мой план сработал! Когда мистер Лумис снова вышел из дома, под мышкой у него торчала винтовка. Он опять оглянулся по сторонам, однако на этот раз взгляд его, более острый, более сфокусированный, поднялся выше: он знал, что я слежу за ним откуда-то издалёка. Он положил винтовку на веранду — нерешительно, будто раздумывая, не совершает ли ошибку. Вновь обвёл глазами окрестности. Мне показалось, что он вот-вот позовёт меня, но он не стал этого делать, вышел на дорогу и повернул налево, направляясь к южному концу долины.

Меня словно что-то пригвоздило к земле. Я понимала, что надо бежать и хватать тележку, но никак не могла поверить, что мой враг действительно ушёл. Почти пять минут я лежала недвижно в траве и дрожала. Посмотрела на юг: мистер Лумис шагал быстро, ещё мгновение — и скроется из виду. Наверняка не оглянется. Я поднялась на ноги и помчалась к дому.

Я перебежала через поле и дорогу к тележке. Почему-то раньше она мне казалась больше размером; под воздействием погоды краска на ней свернулась и облупилась. Подняв зелёный чехол, я заглянула внутрь. Всё, что было мне нужно, лежало на месте: костюм, упаковки с пищевыми рационами, баллон со сжатым воздухом, даже счётчики Гейгера. Пройдёт совсем немного времени, и моя жизнь будет полностью зависеть от этих вещей; тележка со всем её содержимым — залог моего выживания в чуждом мире. Я стала перед тележкой, взялась за оглобли и подняла их. Они оказались не такими тяжёлыми, как мне представлялось. Я потянула вперёд, колёса легко побежали по густой траве лужайки, и тележка выкатилась на дорогу.

Я шла мимо родного дома. Перед моим мысленным взором вставали картины прошлого; я видела этот дом глазами того ребёнка, каким была когда-то: вот я карабкаюсь по ступенькам, торопясь на ужин, а вот сижу на веранде вечером и любуюсь светлячками. Дедушка раскачивает меня на качелях; а сейчас кто-то запел... Картина более позднего времени: ночь, я сижу на качелях и воспаряю в романтических мечтах, представляя себе свою дальнейшую жизнь... А потом — война. Я ощутила возросшую тяжесть тележки, которую тащила за собой, и прибавила шагу.

Дорога уводила вверх. Колёса сухо шелестели по гудрону. Свежий ветер шевелил траву и листья, бросал пыль мне в лицо. С каждым шагом я, казалось, уходила всё дальше от своей прежней жизни; и однако всё, что попадалось мне на глаза, словно бы сильнее натягивало узы, привязывавшие меня к родной долине. Я миновала остатки старой хижины, угнездившейся на дереве. Как представляла я себе свою жизнь, будучи ребёнком? Вспомнить было трудно, но, во всяком случае, ничто в моём детстве не подготовило меня к тому, что происходило сейчас.

Я обернулась. Дорога была пуста. Интересно, где мистер Лумис, ждёт ли он меня у камня до сих пор? Я представила себе его ярость, когда он обнаружит, что его тележка пропала, что его обвели вокруг пальца. Я так нервничала, что с трудом заставила себя повернуться и зашагать дальше. Попыталась найти поддержку в своём сне: классная комната, лица детишек... Но картинка, не задерживаясь, улетучивалась из моего сознания.

Я направлялась в мёртвую зону. Рядом с дорогой текла речка — она приходила сюда откуда-то снаружи; возможно, где-то там мои пути-дороги ещё пересекутся с нею. Вода была чиста и прозрачна, как всегда, и её журчанье между камнями звучало в моих ушах прекрасной музыкой. И тем не менее всё, чего касалась эта вода, умирало. Я вспомнила Фаро, и на глаза навернулись слёзы.

Я опять подумала о мистере Лумисе. Скоро я увижу его в последний раз. Собственно, этой встречи можно было бы избежать. Я так и хотела сделать; и всё же что-то во мне противилось этому желанию. Это непонятное чувство тяготило, словно гиря, словно вес тележки, упорно тянущей меня назад, тогда как я торопилась вперёд и вверх по дороге. Мне вспомнились лицо моего больного гостя и собственная печаль при мысли о том, что он умрёт. На пастбище внизу замычала корова, словно догадывалась, что я ухожу от неё. Или уже ушла.

Если я встречусь с этим человеком, что я ему скажу? Он будет вне себя от бешенства, захочет убить меня. Сделает всё, чтобы не дать мне уйти. Начнёт запугивать, рассказывать об ужасах мёртвой зоны, об одиночестве пустых дорог и молчаливых полей. Заговорит о трупах в домах и в автомобилях; будет уверять, что другого такого места, как моя долина, нет — он долго шёл, много видел, везде искал. Он будет просить: вернись домой, вернись, вернись, я оставлю тебя в покое, только вернись!..

Следующие несколько минут, я, напрягая все силы, тащила тяжёлую тележку вверх по крутому участку дороги и не была вообще в состоянии о чём-либо думать. Как справа, так и слева к обочинам стали подступать деревья, а вскоре на меня упала тень леса. Я шла, не поднимая глаз. Дорога перевалила вершину холма и выровнялась; справа показался участок, густо заросший подлеском. Я бросила оглобли на землю, нашла место, где были спрятаны мои пожитки. Мешок и бутыль с водой положила в тележку и оттащила её к самой границе мёртвой зоны. Вынула костюм и влезла в него; прицепила на спину баллон с воздухом, а затем быстро покатила тележку с холма вниз, в направлении Огдентауна, после чего вернулась обратно, на это самое место, с тетрадью и ружьём.

Солнце сейчас стоит высоко над восточным гребнем, долина прекрасна в утреннем свете. Не знаю, где мистер Лумис и что с ним происходит, но буду упорно ждать. Он придёт обязательно, и я должна поговорить с ним. Возможно, его голос станет последним человеческим голосом, который я услышу в своей жизни.

А вот и мистер Лумис. Я вижу его — он едет на тракторе.

Я рада, что смогла рассказать свою историю.

Глава 26

8 августа

С самого начала этот разговор пошёл не так, как я себе воображала. Мистер Лумис гнал трактор на предельной скорости; на коленях у него лежал карабин. Я кричала ему: «Стойте! Остановитесь!» — но он и не думал сбрасывать скорость. Решив, что, наверно, грохот двигателя заглушает мои крики, я в отчаянии вскинула ружьё и выстрелила. Не знаю, услышал ли выстрел мистер Лумис, а если и так, то он его проигнорировал. Трактор въехал на самую вершину Бёрден-хилла и остановился напротив того места, где пряталась я. Мистер Лумис спрыгнул на землю и впился глазами в дорогу, ведущую к Огдентауну.

Сердце у меня колотилось, я растерялась и не знала, что предпринять. Мой враг стоял спиной ко мне, но я не могла в него выстрелить. Я даже не была уверена, смогу ли выдавить из себя хотя бы звук; однако когда я попыталась заговорить, голос мой неожиданно зазвучал довольно твёрдо.

— Бросьте ружьё, — сказала я.

В то же мгновение он вихрем развернулся и выстрелил наугад в направлении моего голоса, ещё не увидев меня, а ведь я была всего футах в двадцати пяти от него. Я поняла, что это конец. Мне шестнадцать, я столько трудилась, чтобы жизнь шла нормальным чередом, а сейчас я умру. Меня накрыла волна разочарования, такого горького, что, отхлынув, она унесла с собой даже страх. Я стояла и смотрела в лицо своему врагу. Не знаю, почему он не убил меня. Вместо этого, увидев свой костюм, мистер Лумис завопил:

— Это моё! Ты же знаешь, что это моё! Сними его сейчас же!

— Нет, — отрезала я. — Как бы не так!

Он навёл на меня ствол карабина. Я не шелохнулась. Я совершенно не представляла себе, что делать, поэтому сама удивилась, когда внезапно с моих губ слетела фраза, — удивилась тому, что, оказывается, мозги не совсем отказали мне. Теперь я понимаю, что эти слова спасли мне жизнь.

— Да, — проговорила я, — вы можете убить меня... как убили Эдварда.

Несколько мгновений он молча таращил на меня глаза, потом встряхнул головой, как будто думал, что расслышал неправильно, если вообще расслышал. Однако ствол карабина чуть опустился, и мой противник сделал шаг назад.

— Нет, — произнёс он, — откуда ты знаешь... — Голос его был слаб.

— Вы сами сказали, когда болели. Вы рассказали о том, как выстрелили ему в грудь. Вам пришлось после этого латать дырки в костюме.

Мистер Лумис отвернулся. Какой-то миг он стоял, не двигаясь; не уверена, но, кажется, плечи его дрожали. Потом он тихо проговорил:

— Он пытался украсть его... так же, как и ты сейчас.

— Вы не оставили мне выбора, — возразила я. — Я не желала погибать, а вы лишили меня всего. Зимой я бы умерла от голода там, на склоне. Я не желаю жить, словно дикий зверь, на которого безжалостно охотятся. И я никогда не смирюсь с ролью вашей пленницы.

По мере того, как я говорила, голос мой звучал всё крепче:

— Я буду искать место, где живут другие люди, люди, с которыми мне будет хорошо. Если хотите меня остановить, вам придётся убить меня. Как Эдварда.

— Это неправильно... — начал он, но, понимая, что я не отступлюсь, осёкся. В голосе его слышались страх и растерянность. Мне даже показалось, что он сейчас заплачет.

— Не уходи, — выдавил он. — Не покидай меня! Не оставляй меня здесь одного...

Я проговорила, тщательно подбирая слова:

— Если вы сейчас застрелите меня, тогда вы действительно останетесь совсем один. Вы искали много месяцев и никого не нашли. Возможно, там, в большом мире, не осталось ничего живого. Но если я найду людей, я расскажу им о вас, и, может быть, они придут за вами. А пока — у вас есть пища. Есть трактор и магазин. У вас есть долина.

В моём голосе зазвучала горечь. И вдруг, чувствуя, что сама вот-вот разревусь, я прибавила:

— Вы даже не поблагодарили меня за то, что я ухаживала за вами во время болезни.

Как видите, мои последние слова прозвучали совсем по-детски.

Вот и всё. Я надела и подогнала маску, так чтобы она плотно прилегала к лицу; прохладный воздух из баллона хлынул мне в рот. Я повернулась спиной к мистеру Лумису, постояла, ожидая обжигающего удара пули и острой боли, но так и не дождалась. И двинулась в мёртвую зону. Слышала, как мистер Лумис зовёт меня, но шлем закрывал уши, так что голос моего врага доносился до меня приглушённо, будто издали, и слов нельзя было разобрать. Я шагала и шагала вперёд. Но тут до меня отчётливо донеслось моё имя. Было что-то в голосе мистера Лумиса такое, что заставило меня остановиться и оглянуться. Он стоял у самой границы мёртвой зоны и указывал на запад. Кажется, он выкрикивал всё время одно и то же. Наконец, я разобрала смысл.

— Птицы, — кричал он. — Я видел птиц... к западу отсюда... там кружились птицы. Но они улетели, и я не смог найти это место. Я видел птиц!

Я подняла руку в знак того, что поняла. Затем принудила себя развернуться и идти дальше.

Сейчас утро. Я не знаю, где я. Я шагала весь день и почти всю ночь, пока не свалилась от усталости. Не было даже сил поставить палатку; я просто разостлала одеяло на обочине и улеглась. Мне приснился тот же самый сон, и в нём я шла и шла, пока не оказалась в классной комнате, полной детишек. Когда я проснулась, солнце стояло уже высоко в небе. Сновидение улетело, но я знаю, куда идти. По бурой траве струится речка, мой путь — вдоль неё на запад.

Я иду и всё время всматриваюсь в горизонт в поисках зелени. Я полна надежды.

Примечания

1

Религиозная протестантская секта, возникшая как ответвление меннонитства. Очень консервативна. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать некоторые современные технологии и удобства.

2

На всякий случай для тех, кто позабыл: Корнельский университет — один из крупнейших и известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща. Очень престижное научное и учебное заведение.

3

По Фаренгейту. 37,2° С.

4

38,3° С.

5

Здесь перед переводчиком стояла непростая задача: как отображать буквы и имена? По-русски — конечно, можно, с «Адамом» нет проблем. А как же тогда быть с «Захарией», который в «Библейской азбуке» Энн — последний человек? Буква Z — последняя буква английского алфавита, но отнюдь не русского. Дело осложняется тем, что эта же буква есть и в названии книги, а от этого уже так легко не отделаешься. Поэтому и пришлось избрать такой способ передачи этого нелёгкого местечка в тексте.

6

Мазонит (мейсонит) — древесное волокно, спрессованое под высоким давлением и при интенсивном нагреве. Очень прочное.

7

Примерно 20 литров.

8

Примерно 6 соток.

9

Сонет Эдны Сент-Винсент Миллей, американской поэтессы.

10

40º С.

11

Небольшой анахронизм. У Энн не было духовки, плита с духовкой стояла пока еще в амбаре. Но, может, она уже рассчитывала перетащить ее в дом и здесь говорит о будущем времени.

12

Прим. 60 л

13

Томас Грэй — английский поэт, профессор Кембриджского университета. Особенно известна именно эта его «Элегия», опубликованная в 1751 году.

14

Американцы меряют температуру во рту.

15

Прим. 39,4º С.

16

Прим. 60 г.

17

Ок. 7 кг.

18

Найек (Nyack) — посёлок в округе Рокленд, штат Нью-Йорк.

19

Наверно, исключая те моменты, когда его привязывали, чтобы он не бежал вслед за машиной, на которой ехал его обожаемый хозяин Дэвид.

20

По-видимому, Энн забыла, что в самый первый раз, когда она вошла в палатку больного Лумиса, у неё в руке было ружьё; а вот он, возможно, этого не забыл, несмотря на своё тогдашнее состояние.

21

Прошу читателя не удивляться некоторой путанице: то пещера, вдруг вынырнувшая выше в тексте, то здесь — наполнение бутыли водой из пруда, хотя буквально парой абзацев раньше было упомянуто, что делать это будет некогда, и пр. несуразности. Дело в том, что Роберт К. О'Брайен умер, не дописав повесть, и её заканчивали по сохранившимся черновикам его жена и одна из дочерей.

Content

Роберт О’Брайен
Z ЗНАЧИТ ЗАХАРИЯ
Пер. sonate10,
ред. Linnea, olasalt,
оформление mila_usha_shak

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания