Питер Робинсон

Растерзанное сердце

Посвящается Шейле

Фантазия, покинутая разумом,

плодит невероятных чудовищ;

в союзе с разумом она — прародительница

всех искусств и живой источник творимых ими чудес.

Франсиско Гойя, 1799

Дорога излишеств ведет к храму мудрости.

Уильям Блейк, «Союз Небес и Ада», 1790-1793

Глава первая

8 сентября 1969 года, понедельник

Тому, кто утром в этот понедельник поглядел бы вниз с вершины холма Бримли-Бикон, могло показаться, что под ним расстилается настоящий пейзаж после битвы.

Ночью прошел недолгий дождь, и сейчас бледное солнце вытягивало волокна тумана из влажной земли. Они закручивались над полями, усеянными неподвижными тенями, там и сям сплетаясь с дымком потемнее. Двуногие падальщики бродили по мрачному пепелищу, будто в поисках брошенного оружия, время от времени наклоняясь, словно чтобы извлечь какую-нибудь ценную вещицу из кармана мертвеца. Другие, казалось, бросали лопатами землю или негашеную известь в большие открытые могилы. Слабый ветерок доносил запах гниющей плоти.

И над всем этим царила гнетущая тишина.

Но Дейв Сэмпсон, который ходил сейчас по этому полю, знал, что никакой битвы не было, а было лишь мирное празднество, и он, Дейв, принимал в нем самое деятельное участие. Было начало девятого утра, он полночи не спал, вместе со всеми слушая «Пинк Флойд», «Флитвуд Мак» и «Лед Зеппелин».

Теперь толпа разошлась, все отправились по домам, и он перемещался среди недвижных силуэтов и мусора, оставленного канувшими ордами, помогая убрать территорию самого первого Бримлейского фестиваля в истории. Вот он, Дейв: согбенный, спина адски ноет, глаза жжет от усталости, — таскается по грязному полю, подбирая всякую дрянь. Диковинные звуки, извлекаемые Джимми Пейджем из электрогитары с помощью скрипичного смычка, продолжали раздаваться в голове у Дейва, когда он запихивал целлофановые обертки и надкусанные шоколадные батончики «Марс» в свой пластиковый мешок.

Муравьи и жучки ползали по остаткам сэндвичей и не до конца опорожненным банкам из-под печеных бобов. Над фекалиями жужжали мухи, а над горлышками пустых бутылок из-под шипучки кружили осы. Не раз Дейву приходилось совершать резкий маневр, чтобы его не ужалили. Что до некоторой части мусора, то Дейву просто не верилось, что люди могут оставлять после себя такие штуки. Обертки от еды, размокшие газеты и журналы, использованные презервативы, тампоны, окурки, женские трусики, пустые пивные банки, бычки от косяков — этого-то всего можно было ожидать, но, скажите на милость, о чем думал человек, бросивший тут пишущую машинку «Ундервуд»? Или деревянный костыль? Что, какой-нибудь инвалид внезапно исцелился благодаря музыке, убежал, а подпорку бросил?

Имелись тут и другие штуки, на которые и смотреть-то было противно. Временные туалеты, поставленные над открытой выгребной ямой, выглядели негостеприимно, к тому же соорудили их в недостаточном количестве и расставили далеко друг от друга. Очереди, ясное дело, были длинные, так что некоторые отчаявшиеся зрители отправлялись поискать укромное местечко где-нибудь на поле.

Дейв глянул на эти кратеры и порадовался, что он не из числа тех добровольцев, которые должны закидать их землей.

На нехоженой траве у южного края поля, где, подбираясь к кромке бримлейского леса, земля идет чуть в горку, Дейв заметил брошенный спальный мешок.

Чем ближе он подходил, тем сильнее крепло убеждение, что спальник обитаем. Может, кто-нибудь отрубился, накурившись, или просто уснул? Скорее всего, это из-за наркотиков, решил Дейв. Всю ночь в одной из палаток работал медпункт, куда являлись страдающие галлюцинациями гости фестиваля, наевшиеся скверной кислоты; здесь было достаточно мандракса[1] и травки с опиатами, чтобы вырубить целую армию.

Дейв подтолкнул спальник ногой. В нем явно лежало что-то мягкое и тяжелое. Он пнул еще раз, посильнее. Никакой реакции. Он чувствовал, что внутри кто-то есть. Наконец он наклонился и потянул молнию, но, увидев содержимое спальника, Дейв горько пожалел, что туда полез.

Короткая стрелка еще не доползла до восьми, было раннее утро, а детектив-инспектор Стэнли Чедвик уже сидел за своим столом в Бразертон-хаусе: ему очень хотелось покончить с бумажной работой, накопившейся за две недели отпуска, который он брал в конце августа. Домик-фургон, в котором он отдыхал вместе с Джанет и Ивонной в долине Примроз, популярном йоркширском курорте, до поры до времени служил им уютным пристанищем, но теперь Ивонна явно чувствовала себя там не в своей тарелке, что естественно для шестнадцатилетнего подростка, проводящего каникулы вместе с родителями. Пока его не было в Лидсе, преступность никуда не делась. То же самое, понятно, касалось и бумаг.

Уик-энд был славный. Йоркширские крикетисты разгромили Дербишир в финале Кубка «Жилетта», а если «Лидс Юнайтед», завершающие сезон чемпионами лиги, не сумели дома выиграть у «Манчестер Юнайтед», то им, по крайней мере, удалось добиться ничьей со счетом 2:2, причем голы забивал Билли Бремнер.

Портило картину одно: в воскресенье Ивонны не было почти всю ночь, и это уже не в первый раз. Чедвик лежал без сна, пока не услышал, как около половины седьмого она явилась, а к тому времени ему уже самому пора было вставать и собираться на работу. Ивонна сразу же прошла к себе в комнату и закрыла дверь, так что он отложил неизбежную ссору на потом, и теперь это его угнетало. Он не понимал, что происходит с дочерью, что творится у нее в голове, но, что бы ни творилось, его это пугало. Ему казалось, что нынешние молодые становятся все чуднее и чуднее, все больше выходят из-под контроля, и Чедвик, похоже, уже не в состоянии был найти с ними общий язык. Эти юноши и девушки казались ему представителями другого биологического вида. Особенно его собственная дочь.

Чедвик попытался выбросить из головы тревожные мысли об Ивонне и стал просматривать криминальные сводки: история с самовольным захватом офисного здания в центре Лидса, арест крупной партии наркотиков в Чепелтауне, нападение на женщину в Брэдфорде — орудием послужил камень, засунутый в носок. Это случилось на Мэннингем-лейн, отметил он, а ведь всем известно, какого сорта женщин можно встретить на этой улице. Но все равно она бедняжка, никто не заслуживает, чтобы его били камнем в носке. Сразу за границей графства, в Северном Йоркшире, Бримлейский фестиваль прошел довольно спокойно: лишь несколько арестованных пьяных и торговцев наркотиками (на подобном мероприятии это вполне закономерно) и кое-какие неприятности со скинхедами у одного из ограждений.

Примерно в полдевятого Чедвик добрался до следующей папки, но только он ее открыл, как Кэрен, приоткрыв дверь, заглянула к нему и сообщила, что его желает видеть старший детектив-суперинтендант Маккаллен. Чедвик положил папку обратно на верхушку стопки. Если его хочет видеть сам Маккаллен, значит, стряслось что-то серьезное. И в любом случае это наверняка поинтереснее, чем бумажки.

Маккаллен восседал в своем просторном кабинете, пыхтя трубкой и наслаждаясь панорамой. Бразертон-хаус угнездился на западном краю центра города, примыкая к зданиям университета и городской больницы Лидса; его окна выходили на запад — на новую Внутреннюю кольцевую дорогу и Парк-Лейн-колледж. Все старые фабрики и заводы в окрестностях, почерневшие от сажи за сто с лишним лет, в последние два-три года были снесены, и теперь, казалось, из руин викторианского прошлого поднимается совершенно новый город: Международный плавательный бассейн, Драматический театр Лидса, Центральный почтамт Йоркшира. Небо прочерчивали скрещивающиеся стрелы кранов, воздух наполнял звук отбойных молотков. Сейчас в городе, куда ни посмотри, повсюду увидишь какую-нибудь стройку — или Чедвику так только казалось?

В том, что будущее лучше прошлого, которому приходит на смену, он был уверен не больше, чем в том, что возникающий миропорядок лучше старого. Во многих новых зданиях ему виделась какая-то однообразная стерильность: как правило, это были группы башен из бетона и стекла, перемежающиеся террасами муниципальных домов из красного кирпича. Викторианские строения, такие как Бин-Инг-Миллз, фабрика Бенджамина Готта,[2] возможно, выглядели немного более мрачными и ветхими, зато у них, что ни говори, было свое лицо. А может быть, подумалось Чедвику, он просто делается старомодным консерватором в том, что касается архитектуры; вот и к молодежи он относится так же. Хотя в сорок восемь лет еще рановато таким становиться. Он мысленно призвал себя быть терпимее к хиппи и архитекторам.

— Садись, Стэн, — пригласил Маккаллен, указывая на кресло напротив своего стола. Это был суровый, плотно сбитый мужчина, человек старой закалки; до пенсии ему уже было рукой подать. Строгий ежик седых волос, резкие, тяжеловатые черты лица, властный блеск прищуренных глаз. Поговаривали, что у него нет чувства юмора, но Чедвик считал, что есть, однако настолько мрачное и так глубоко запрятанное, что сослуживцы то ли не могут, то ли просто не хотят его отыскивать. Во время войны Маккаллен служил в десантных войсках, сам же Чедвик тоже повоевал более чем достаточно. Ему хотелось думать, что это создает между ними некую связь, хотя они никогда об этом друг с другом не говорили. Сближало их и шотландское происхождение. Мать Чедвика была шотландкой, а отец работал в свое время на верфях Клайдбанка. Чедвик вырос в Глазго, а в Йоркшир перебрался лишь после войны.

Чедвик сел.

— Не стану ходить вокруг да около, — начал Маккаллен, выбивая трубку в массивную стеклянную пепельницу. — Тут нашли труп в Бримли-Глен, на большом поле, где в уик-энд проводили фестиваль. Подробностей у меня пока немного. Рапорт пришел только что. Пока известно одно: жертва — молодая женщина.

— Ох, — вздохнул Чедвик, и у него засосало под ложечкой. — Я думал, Бримли — это в Северном Йоркшире…

Маккаллен заново набил трубку.

— Строго говоря, да, — наконец произнес он, выпуская клубы пахучего синего дыма. — Сразу за границей графства. Но они же сельские бобби. Убийств у них там бывает не так уж много, время от времени кто-нибудь развлекается с овечками, вот и все. У них наверняка нет никого, кто справится с расследованием такого размаха, если учесть, сколько зрителей должно было прийти на фестиваль, вот они и обратились к нам за помощью. Я вспомнил про твои недавние успехи и подумал, что, может быть, ты…

— Все равно местным это не понравится, — заметил Чедвик. — Может, это и получше, чем когда твою провинциальную гордость ранит Скотленд-Ярд, но…

— Всё уже обговорили, — произнес Маккаллен, устремив взгляд за окно. — Там у них есть детектив-сержант, зовут Кийт Эндерби. Будешь работать с ним. Он уже на месте. — Маккаллен посмотрел на часы. — Давай-ка выдвигайся, Стэн. Констебль Брэдли ждет с машиной. Док скоро туда подъедет, он хочет забрать тело и поскорее сделать вскрытие.

Чедвик всегда понимал, когда спорить бесполезно. В этом году он распутал целых два убийства, а теперь на него навалили еще и третье! Чертовы хиппи. Бумажная работа вдруг показалась ему не такой уж скверной. Терпение, напомнил он себе. Встал и покорно направился к двери.

Трудно было подобраться к телу по этому полю, не испачкав обуви. Чедвик вполголоса ругался, видя, как его с такой заботой начищенные черные ботинки-броги[3] и штанины ниже колена заляпываются бурой грязью. Будь он сельским бобби, он бы держал в багажнике пару высоких сапог, но, если работаешь на улицах Лидса, как-то не ожидаешь встречи с грязью. Брэдли ныл и жаловался не переставая.

Долина Бримли-Глен напоминала громадную свалку. Чаша природного амфитеатра лежала между невысокими холмами на севере и востоке и бримлейским лесом на юге и западе; летом сюда любили приезжать на пикники и устраивать концерты духовых оркестров. Но в этот уик-энд было иначе. На западном краю поля, вплотную к лесу, воздвигли сцену, а зрители растеклись вплоть до самых склонов холмов на севере и востоке. С такого расстояния, подумал Чедвик, им вряд ли что удавалось разглядеть, выступающие наверняка казались маленькими пятнышками.

Кучка людей, окружавших тело, виднелась на южном краю поля, примерно в сотне ярдов от сцены, близ кромки леса. Когда прибыли Чедвик и Брэдли, мужчина с длинными сальными волосами, в джинсах клеш и афганском жилете обернулся и произнес куда более агрессивно, чем Чедвик мог бы ожидать от того, кто должен был излучать мир и любовь:

— Какого хрена, ты кто?

Чедвик изобразил на лице удивление и огляделся, потом ткнул большим пальцем в собственную грудь и уточнил:

— Кто? Я?

— Да, ты.

К ним заспешил явно смущенный молодой человек:

— Э-э… я думаю, это инспектор из Лидса. Я прав, сэр?

Чедвик кивнул.

— Здравствуйте, сэр. Я сержант Эндерби, Северный Йоркшир. А это Рик Хейс, организатор фестиваля.

— Видимо, вы всю ночь на ногах, — предположил Чедвик. — Я подумал, что к этому часу вы давно уже должны бы уютно лежать в постели.

— Надо еще за многим приглядеть, — возразил Хейс, жестом указывая себе за спину. — Взять хоть эти подмостки с трибунами. Их взяли внаем, за все придется отчитываться. Кстати говоря, мне очень жаль. — Он кинул взгляд в направлении спального мешка. — Все это очень неприятно.

— Не сомневаюсь, — согласился Чедвик, проходя вперед. Кроме него и констебля Брэдли на месте происшествия присутствовало четыре человека, в числе которых был лишь один полицейский в форме, и большинство из них стояли чересчур близко к телу. К тому же все они были одеты весьма небрежно. Даже волосы у сержанта Эндерби, отметил Чедвик, находились в опасной близости от его воротника, грозя вот-вот с ним соприкоснуться, а его коротенькие бакенбарды нуждались в расческе. Черные остроносые ботинки сержанта выглядели так, словно они были испачканы еще до того, как он пересек грязное поле.

— Вы первый сотрудник полиции, который прибыл на место? — спросил Чедвик у молодого полицейского, пытаясь сдвинуть собравшихся назад и освободить немного пространства вокруг спального мешка.

— Да, сэр. Констебль Джейкобс. Я был в патруле, когда поступил звонок.

— Кто сообщил?

Вперед выступил один из окружавших тело людей:

— Сообщил я. Стив Нейлор. Работал на подмостках, когда Дейв мне закричал. Там, по другую сторону холма, на дороге есть телефон-автомат.

— Это вы нашли тело? — спросил Чедвик у Дейва Сэмпсона.

— Да. — Сэмпсон был бледен.

Ничего удивительного, подумал Чедвик. Его закалили военные годы и последующие двадцать лет службы в полиции, и теперь он уже не так остро воспринимал зрелище насильственной смерти. Но свою первую встречу с ней он так и не забыл, как не забыл и о том, насколько сокрушительным ударом это зрелище может быть для того, кто прежде ни с чем подобным не сталкивался. Он огляделся:

— Ну что, сумеет кто-нибудь быстренько раздобыть чайку?

Все ошарашенно воззрились на него, а потом Нейлор, рабочий сцены, проговорил:

— У нас там есть примус и котелок. Сейчас вскипячу воды.

— Молодчина.

Нейлор направился к сцене.

Чедвик снова повернулся к Сэмпсону.

— Что-нибудь трогали? — спросил он.

— Только молнию. Ну, я же не знал… я думал…

— Что вы думали?

— Мне показалось, что внутри кто-то есть. Я подумал: видно, спит или…

— Или под наркотиками?

— Может, и так. Да.

Чедвик кивнул:

— После того как вы открыли молнию и увидели… э-э-э… содержимое, что вы сделали потом?

— Я крикнул ребятам на сцену.

Чедвик посмотрел на пестрое пятно в траве, видневшееся примерно в ярде от трупа.

— Вас вырвало до этого или после? — спросил он.

Сэмпсон сглотнул:

— После.

— Вы хоть раз прикасались к телу?

— Нет.

— Хорошо. Теперь пойдите и дайте показания сержанту Эндерби. Возможно, нам захочется поговорить с вами еще раз, так что держитесь поблизости.

Сэмпсон кивнул.

Чедвик опустился на корточки рядом с синим спальным мешком, держа руки в карманах, чтобы даже случайно ни к чему не притронуться. Видна была только верхняя половина тела девушки, но этого было достаточно. На ней было белое платье в мелкую сборку, с глубоким круглым вырезом, и под левой грудью виднелось кровавое месиво — очевидно, поработали ножом. Подол платья был задран и скомкан у талии, словно у нее не было времени его обдернуть, когда она забралась в спальник, или словно кто-то быстро запихнул ее сюда после того, как убил. А возможно, длинное платье задрали с совершенно иными намерениями, если она делила этот спальник со своим дружком. Впрочем, на эти — и другие — вопросы сможет ответить только патологоанатом.

Девушка была очень миловидна, с длинными светлыми волосами, овальным лицом и пухлыми губами. И выглядела чертовски невинной. Как и Ивонна, подумал Чедвик и вдруг вздрогнул: Ивонны этой ночью тоже не было дома. Но она вернулась. А эта девушка — нет. Она была, вероятно, на год-два старше Ивонны. Тени на веках подчеркивали цвет ее больших синих глаз. Тушь резко выделялась на фоне бледной кожи. На шее у нее было намотано несколько ниток с дешевыми цветными бусинками, а на правой щеке нарисован василек.

Теперь оставалось только ждать полицейского патологоанатома, которого, как Чедвику дал понять Маккаллен, уже оповестили. Выпрямившись, он внимательно осмотрел землю вокруг тела, но увидел лишь мусор. Обертки от «Кит-Кэта», промокший номер «Интернэшнл таймс», пустой пакет от резаного табака «Олд Холборн», оранжевая пачка бумаги для папирос фирмы «Рицла». Разумеется, все это упакуют и изучат. Он потянул носом воздух — влажный, но достаточно теплый для этого времени года — и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Похоже, сегодня будет отличная погода, но денек предстоит длинный.

Чедвик оглядел стоящих вокруг и спросил:

— Кто-нибудь ее узнаёт?

Все покачали головой. Чедвику показалось, что Рик Хейс сделал это с некоторой неуверенностью.

— Мистер Хейс?

— Нет, — ответил тот. — Никогда ее раньше не видел.

Чедвик подумал, что он лжет и на самом деле узнал девушку, но с выяснением подробностей пока можно повременить. Инспектор заметил движение у сцены и увидел, как Нейлор возвращается с подносом, а за ним, в нескольких шагах, следует аккуратно одетый мужчина, которому, судя по всему, доставляет такое же удовольствие пересекать грязное поле, как перед этим Чедвику. Этот человек нес в руке черный саквояж. Патологоанатом, наконец-то.

Октябрь 2005 года

Алан Бэнкс нажал на кнопку «Воспроизвести», пропустил никуда не годный первый трек, и комнату наполнили победоносные звуки «Времени» с флойдовской «Темной стороны Луны». Он так и не освоился толком с этой новой техникой, но постепенно учился кое-как с ней справляться. Он унаследовал от своего брата Роя современную аудиосистему, а также DVD-плеер, плазменный телевизор с диагональю 42 дюйма, мультимедийный плеер — айпод — на 40 гигабайт и «порше-911». Имущество Роя отошло к родителям Бэнкса, но они предпочитали жить по старинке и не сумели бы найти применение «порше» или телевизору с большим экраном. Первый не простоял бы и пяти минут у их муниципального дома в Питерборо, а второй не вписался бы в их гостиную. Они продали лондонский дом Роя, неплохо обеспечив себя до конца жизни, и передали младшему Бэнксу те вещи, которые не смогли использовать.

Что касается айпода Роя, то Бэнкс-отец, поглядев на него, уже хотел было выбросить его в мусорное ведро, и Бэнкс-младший едва успел спасти прибор. Теперь, когда он выходил из дома, тот стал для него незаменим, как бумажник или мобильник. Он научился загружать в него программы, покупал новые зарядные устройства и шнуры и приобрел адаптер, с помощью которого можно было подключать айпод к автомобильным динамикам. Хотя Алан и сохранил значительную часть записанной на нем музыкальной библиотеки брата, ему удалось, удалив весь цикл «Кольцо нибелунгов», высвободить объем памяти на добрых пятнадцать часов звучания, чего с лихвой хватило для размещения его собственной скромной коллекции.

Бэнкс направился на кухню, чтобы посмотреть, как там ужин. Требовалось всего лишь снять упаковку и отправить в печку подносик из фольги, но он беспокоился, как бы блюдо не пригорело. Был вечер пятницы, и сегодня должна была зайти поужинать Энни Кэббот, чисто по-дружески; этот вечер должен был стать чем-то вроде неофициального новоселья, хотя Бэнкс использовал этот термин без особой уверенности. Он вернулся в отремонтированный коттедж меньше месяца назад, и сегодня должен был состояться первый визит Энни.

Снаружи бушевал бурный октябрьский вечер. Бэнкс слышал, как стонет и завывает ветер, и видел темные тени ветвей, мечущиеся за окном кухни. Он надеялся, что Энни доедет нормально, что на дорогу не свалится дерево. На случай, если она решит остаться, в доме имелась еще одна кровать, но он сомневался, что она захочет. В их общем прошлом было слишком много такого, из-за чего им обоим это будет неловко, хотя летом бывали мгновения, когда ему казалось, что все возражения можно с легкостью отмести. Лучше не думай об этом, призвал он себя.

Бэнкс налил себе остатки сухого красного «Амароне». Его родители унаследовали от Роя винный погреб и его тоже передали сыну. По мнению Артура Бэнкса, белое вино — это для маменькиных сынков, а красное отдает уксусом. Мать предпочитала сладкий шерри. Кто потеряет, а кто и найдет: пока это было возможно, Бэнкс наслаждался аристократической жизнью — молодым бордо и сотернами, белыми и красными бургундскими с лучших виноградников, «Кьянти классико», «Бароло» и «Амароне». Когда их запасы иссякнут, ему, конечно, придется вернуться к «ординарному чилийскому» и австралийскому красному «Биг рэд», продаваемым в коробках, но пока он позволял себе изысканные радости.

Однако всякий раз, откупоривая очередную бутылку, он чувствовал, как ему не хватает Роя. Странно, ведь они никогда не были близки, и у Бэнкса было ощущение, что по-настоящему он узнал брата лишь после его смерти. Ему придется научиться с этим жить, только и всего. То же самое происходило и со всем прочим: с телевизором, со стереосистемой, с машиной, с музыкой, — все это заставляло его невольно думать о брате, которого он раньше близко не знал, а теперь уже было слишком поздно.

На середине композиции «Мы и они» послышался звонок в дверь. Энни, половина восьмого, минута в минуту. Он прошел к парадной двери и открыл, передернувшись от мощного порыва ветра, который почти швырнул ее в его объятия. Она отклонилась, хихикая, и, пока Бэнкс толчком захлопывал дверь, пыталась пригладить волосы, за время ее краткого пути от машины до двери успевшие основательно перепутаться.

— Хорошенькая ночка, — заметил Бэнкс. — Надеюсь, ты добралась без происшествий.

Энни улыбнулась:

— Ничего такого, с чем я бы не смогла справиться.

Она протянула Бэнксу бутылку вина — чилийское «мерло» из супермаркета «Теско», отметил он — и достала щетку для волос. Укрощая хаос у себя на голове, она прошлась по гостиной.

— Я ожидала совсем другого, — заявила она. — Тут вполне уютно. Вижу, ты все-таки решил остановиться на темном дереве.

Дерево для стола — это был один из тех вопросов, которые они в свое время обсуждали, и Энни тогда советовала выбрать не сосну, а что-нибудь потемнее. Бывшую гостиную Бэнкс превратил в уютный кабинет с книжными шкафами по стенам, стоящей под окном копией георгианского бюро, приспособленной под ноутбук, и парой удобных кожаных кресел коричневого цвета, расставленных у камина и сулящих приятные часы, проведенные за чтением. Дверь сбоку от очага вела в новую комнату отдыха, тянувшуюся по всей длине дома. Энни прошлась по ней туда-сюда и восхитилась, хоть и сказала Бэнксу, что она ей кажется сущим холостяцким логовом.

На передней стене висел телевизор, а динамики были расставлены в стратегических точках вокруг мягкого темно-фиолетового дивана и кресел. Вдоль боковых стен тянулись стойки с CD и DVD, в основном принадлежавшими Рою, если не считать нескольких дисков, которые Бэнкс купил за последние месяц-другой. Из задней части комнаты застекленная створчатая дверь вела в оранжерею.

Они дошли до полностью переделанной кухни. Бэнкс постарался добиться, чтобы она выглядела как можно ближе к оригиналу, и наполнил ее сосновыми буфетами, висящими на стенных крючках медными сковородками, устроил «уголок для завтрака» со скамейкой и столом, сочетающимися по стилю с буфетами, но та странно-ласковая атмосфера, которую он ощущал здесь раньше, ушла навсегда. Или ему это просто казалось? Теперь это была отличная кухня, но всего лишь кухня. Строители протянули оранжерею вдоль всей задней части дома, и из кухни в нее тоже вела дверь.

— Впечатляет, — признала Энни. — Да еще и «порше» стоит у дома. К тебе все бабочки слетятся на свет, не успеешь оглянуться.

— Даже и не надейся, — проговорил Бэнкс. — Я подумываю, не продать ли «порше».

— Почему?

— Да просто такое необычное чувство — когда у меня все эти вещи Роя… Нет, телевизор, фильмы, компакты с музыкой — это еще ничего, это, видимо, не такое личное, но машина… не знаю. Рой обожал ее.

— А ты попробуй. Может, ты ее тоже заобожаешь.

— Она мне и так нравится. Просто… А, ладно.

— М-м-м, тут вкусно пахнет. Что на ужин?

— Ростбиф и йоркширский пудинг.

Энни скорчила гримасу.

— Вегетарианская лазанья, — признался он. — Лучшее блюдо от «Маркса и Спенсера».

— В самый раз.

Бэнкс заправил простенький салат маслом и уксусом, а Энни, усевшись на скамью, открыла вино. Альбом «Пинк Флойд» закончился, так что он пошел и поставил на стереосистему один из духовых квинтетов Моцарта. На кухне тоже стояли динамики, и звук был хороший. Когда все было готово, они уселись друг напротив друга и Бэнкс разложил еду. Энни хорошо выглядит, подумал он. Ее каштановые волосы падали на плечи — все в том же беспорядке, но в его глазах это лишь добавляло ей привлекательности. Что касается всего остального, то она была лишь чуть-чуть подкрашена и одета по-будничному: легкий льняной жакет, зеленая футболка и обтягивающие черные джинсы; на правом запястье болталось несколько серебряных браслетов, которые позванивали, когда она шевелила рукой.

Не успели они прожевать первый кусок, как у Бэнкса зазвонил телефон. Он пробормотал Энни извинения и пошел взять трубку.

— Сэр? — Это была констебль Уинсом Джекмен.

— Да, Уинсом, — откликнулся Бэнкс. — Надеюсь, у тебя что-то важное. Я весь день вкалывал у раскаленной домны.

— Сэр?

— Да это я так… Выкладывай.

— Тут у нас убийство, сэр.

— Ты уверена?

— Иначе я бы не стала вас беспокоить, сэр, — заметила Уинсом. — Я как раз сейчас на месте происшествия. Мурвью-коттедж, это в Фордхеме, совсем рядом с Линдгартом. Я стою футах в шести от этого человека, у него проломлен затылок. Похоже, кто-то его стукнул кочергой. Кев тоже здесь, и он тоже так думает. Извините, я хотела сказать — сержант Темплтон. Нам позвонил местный бобби.

Бэнкс знал Фордхем. Не более чем деревушка — горстка коттеджей, паб и церковь.

— Бог ты мой! — вырвалось у него. — Ладно, Уинсом, постараюсь приехать как можно быстрее. А пока вызови ребят из криминалистической службы и доктора Гленденинга, если он не занят.

— Есть, сэр. Надо ли мне звонить инспектору Кэббот?

— Я сам с ней свяжусь. Пусть никто не подходит к месту происшествия. Мы сейчас будем. Самое большее через полчаса.

Бэнкс разъединился и вернулся на кухню.

— Прости, что порчу тебе ужин, Энни, но нам нужно выдвигаться. Подозрительная смерть. Уинсом уверена, что это убийство.

— На твоей машине или на моей?

— Думаю, на твоей. «Порше» все-таки слишком претенциозен для поездок на место преступления, тебе не кажется?

8 сентября 1969 года, понедельник

С течением дня в районе долины Бримли-Глен стало оживленно: прибыли всевозможные медицинские и научные эксперты, а также следственный фургон — временная оперативная штаб-квартира с телефонной связью и, что еще важнее, с возможностью готовить чай. Место обнаружения трупа было огорожено лентой, рядом с которой был поставлен констебль для записи имен всех, кто входит за ограждение и выходит наружу. Все работы по уборке мусора, демонтажу сцены и заполнению выгребной ямы химикатами были приостановлены до особого распоряжения к большой досаде Рика Хейса, жаловавшегося, что каждая лишняя минута, проведенная на поле, влетает ему в копеечку.

Чедвик не забыл, что Хейс, возможно, солгал, заявив, что не узнаёт девушку, и сейчас детективу не терпелось изыскать возможность для того, чтобы насладиться более основательной беседой с организатором — тот занимал весьма высокую позицию в его списке подозреваемых. Но пока важнее было организовать расследование, запустить механизм, направить нужных людей на нужные операции.

На первый взгляд сержант Эндерби показался ему достаточно способным, несмотря на чрезмерную длину волос; кроме того, Чедвик уже понял, что юный Саймон Брэдли, его водитель, — одаренный и перспективный полицейский. К тому же Брэдли демонстрировал военную аккуратность и четкость, и Чедвик это оценил. Что касается прочих членов следственной группы, то в основном это были незнакомые ребята из Северного Йоркшира — их сильные и слабые стороны придется выяснять по ходу дела. Он предпочитал приступать к расследованию, имея под ногами более твердую почву, но сейчас ничего поделать было нельзя. Официально считалось, что делом занимается Северный Йоркшир, а он только помогает.

Врач объявил, что девушка мертва, и, перевернув тело, передал его представителю коронерской службы, в данном случае — специально привлеченному местному констеблю, которому предстояло организовать перевозку трупа в морг Лидса. В ходе краткого осмотра доктор О'Нил сумел сообщить Чедвику лишь то, что ранения, скорее всего, нанесены ножом с тонким лезвием и что она умерла не раньше чем за десять и не позже чем за шесть часов до времени осмотра, а значит, ее убили между половиной второго ночи и половиной шестого утра. Тело передвигали после смерти, добавил он, она умерла не в спальном мешке. Хотя колотые раны, даже в сердце, часто не дают такого уж обильного кровотечения, продолжал доктор, он ожидал бы увидеть больше крови на внутренней поверхности спального мешка, если бы ее закололи в нем.

Сколько она пролежала в каком-то другом месте, прежде чем ее сюда перенесли, или где она лежала, этого он сказать не мог, сообщил лишь, что характер посмертного изменения цвета кожи указывает: она несколько часов лежала на спине. Внешний осмотр не выявил признаков изнасилования: с нее не были сняты белые хлопковые трусики, они выглядели чистыми, но лишь полное исследование при вскрытии позволит выяснить подробности сексуальных действий, совершенных с ней перед смертью. На кистях рук нет характерных оборонительных ран, а значит, ее, по всей видимости, захватили врасплох, первый же удар ножом пронзил сердце и сразу ее обездвижил. На шее, слева спереди, заметен небольшой синяк — доктор О'Нил считал, что кто-то, вероятно убийца, держал ее сзади.

Итак, заключил Чедвик, убийца предпринял неуклюжую попытку обставить дело так, словно девушку убили в спальнике на поле, а неуклюжие попытки направить следствие по неверному пути часто содержат в себе ключ к разгадке. Перед тем как взяться за дальнейшее, Чедвик поручил Эндерби вызвать группу со служебной собакой для прочесывания бримлейского леса.

Фотограф сделал свое дело, криминалисты обыскали место происшествия и собрали в пакеты все, что требовало дальнейшего исследования. Они нашли нечеткие отпечатки ног, но не было гарантии, что хоть один из этих следов принадлежит убийце. Тем не менее они проявили терпение и сделали несколько гипсовых слепков. В непосредственной близости орудие убийства не обнаружили, что было неудивительно, поскольку жертва умерла не здесь; кроме того, ни в спальнике, ни возле ее тела не нашлось ничего, что позволило бы выяснить, кто она такая. Сравнительно небольшое количество характерных следов волочения показывало, что, вероятно, ее перетащили сюда еще до начала дождя. Бусы на шее убитой из тех, что сейчас носит каждая вторая девчонка. Однако если повезет, решил Чедвик, возможно, удастся проследить, как они к ней попали.

Сейчас ее бедные родители уже наверняка в тревоге заламывают руки — точно так же, как заламывал руки он, волнуясь за Ивонну. Кстати, а Ивонна была на фестивале? — подумал он. Здесь ей самое место, если учесть, какую музыку она сейчас слушает, какой стиль одежды предпочитает и какой демонстрирует ошеломленным родителям бунтарский дух. Он вспомнил скандал, который дочь закатила, когда они с Джанет не отпустили ее в прошлый уик-энд на фестиваль на острове Уайт.[4] Остров Уайт, господи помилуй! Ехать за триста миль. Мало ли что могло случиться. О чем она только думала?..

Пока порядок действий таков: надо проверить все сообщения о пропавших и посмотреть, не совпадают ли чьи-нибудь данные с описанием жертвы. Если ничего не выйдет, придется сделать ее фотографию, достаточно приличную для того, чтобы ее можно было поместить в газеты и показать по телевизору, и попросить помощи у тех, кто был на фестивале и мог что-нибудь видеть или слышать. Так или иначе, необходимо как можно скорее установить ее личность. Только тогда у них появится возможность представить себе, кто и почему сотворил с ней такое.

Чем ближе Бэнкс и Энни подъезжали к Линдгарту, тем сильнее сгущалась темнота. Ветром, видимо, повалило столбы высоковольтной линии, и электричество отключилось. Силуэты ветвей метались в свете фар, а все прочее тонуло во мраке, не было видно даже путеводного огонька какой-нибудь отдаленной фермы. В самом Линдгарте все дома, пабы, церковь и общинный луг[5] были погружены во тьму. Энни сгорбилась на водительском сиденье, подавшись вперед, поближе к лобовому стеклу, медленно ведя машину по ленте дороги, выползавшей из городка, а потом — по узкому каменному мостику; они еще с полмили попетляли, прежде чем добрались до Фордхема. Когда вскоре после половины девятого они пересекали второй мост, даже в темноте уже легко было понять, где главная суматоха.

Возле паба, напротив церкви, шоссе резко поворачивало налево; дальше оно шло к Иствейлу, но прямо, по курсу, на проселке, который поднимался на холм, проходя мимо, молодежного общежития и над вересковой пустошью, путь преграждала полицейская машина, а также гражданский «опель-вектра», на котором приехала Уинсом. Энни остановилась у обочины за машинами, и ветер засвистел в ее одежде, когда она вылезла наружу. Беда случилась в последнем коттедже по левой стороне. Напротив Мурвью-коттеджа шла на запад узкая дорога, зажатая между боковой стеной церкви и рядом домиков, — шла, пока ее не проглатывала сельская темнота.

— Не очень-то славное местечко, а? — заметил Бэнкс.

— Зависит от того, чего ты хочешь, — возразила Энни. — Думаю, тут довольно тихо.

— А вот паб. — Бэнкс обернулся и посмотрел через дорогу, ему показалось, что он различает мерцание свечей в окнах паба и слышит приглушенные голоса, звучащие внутри. Такой пустяк, как отключение электричества, явно не лишил местных жителей привычного вечернего глотка пива.

Свет фонаря ослепил их, и Бэнкс услышал голос Уинсом.

— Сэр? Инспектор Кэббот? Сюда. Я взяла на себя смелость попросить ребят из криминалистического отдела привезти с собой светильники, но пока это все, что у нас есть.

По освещенной фонарем тропинке они прошли через высокие деревянные ворота и зимний сад. За дверью ждал местный констебль, болтая с недавно произведенным в сержанты детективом Кевином Темплтоном, и свет от его фонаря немного улучшил видимость. И все же разглядеть можно было лишь то, что выхватывали из тьмы лучи, все остальное в доме было погружено во мрак.

Осторожно ступая по каменным плитам, Бэнкс и Энни последовали за лучами к дальней стене гостиной. Оба были без защитных костюмов, поэтому до прибытия экспертов им не следовало подходить к находке слишком близко. У стены, на полу близ камина, распростерлось тело мужчины. Он лежал ничком, и Бэнкс затруднился бы, не видя лица, определить возраст убитого, но, судя по одежде — джинсам и темно-зеленому свитеру, — это было тело довольно молодого человека. Уинсом оказалась права: насчет этого случая не могло быть сомнений. Даже с нескольких футов было видно кровавое месиво, в которое превратился затылок мужчины; длинный темный след густеющей крови поблескивал в свете фонарей, впадая в лужицу, которая постепенно впитывалась в ковер. Уинсом посветила вокруг, и Бэнкс заметил кочергу, валявшуюся на полу неподалеку от жертвы, и очки с одной разбитой линзой.

— Замечаешь следы борьбы? — спросил Бэнкс.

— Нет, — ответила Энни.

Свет фонаря выхватил из темноты пачку «Данхилла» и дешевую одноразовую зажигалку на столике возле кресла; убитый лежал головой в эту сторону.

— Видимо, он пошел за сигаретами, — предположил Бэнкс.

— И кто-то захватил его врасплох?

— Да. Но убитый не ожидал с его стороны угрозы. — Бэнкс указал на стойку у очага. — Кочерга, скорее всего, стояла здесь, у камина, вместе с другими принадлежностями.

— Когда проанализируем расположение брызг крови, сможем лучше понять, как это случилось, — сказала Энни.

Бэнкс кивнул и повернулся к Уинсом.

— Прежде всего нам надо полностью перекрыть доступ в эту комнату, — распорядился он. — Чтобы сюда не заходили посторонние.

— Есть, сэр, — ответила Уинсом.

— И организуйте опрос соседей как можно скорее. Если необходимо, затребуйте подкрепление.

— Есть.

— Известно, кто этот человек?

— Пока нет, — откликнулась Уинсом. — Констебль Трэверс живет на этой же улице, подальше; он мне сказал, что не знает убитого. Видимо, этот коттедж сдавали на каникулы.

— Значит, нужно найти его владельца.

— Владелицу, сэр. Она здесь. — Это заговорил констебль. Он направил луч своего фонаря в глубь гостиной, где, окруженная тьмой, бессмысленно уставившись в пространство, на стуле сидела женщина. — Не знаю, что с ней делать, — продолжал он. — Не мог же я ее отпустить, пока она с вами не поговорит, а ей нужно было присесть. У нее вроде как ноги отказали.

— Вы правильно сделали, — похвалил Бэнкс.

— В общем, это миссис Тэннер. Она хозяйка.

— Нет, я не хозяйка, — возразила миссис Тэннер. — Я приглядываю за домиком, вы понимаете. А хозяева живут в Лондоне.

— Хорошо, — произнес Бэнкс, садясь напротив нее. — Мы выясним эти детали позже.

Констебль Трэверс направил луч фонаря вдоль разделявшего их стола, чтобы не слепить их и чтобы при этом собеседники видели друг друга. Насколько удалось разглядеть Бэнксу, это была тучная женщина немного за пятьдесят, с короткими седеющими волосами и двойным подбородком.

— Как вы себя чувствуете, миссис Тэннер? — спросил он.

Она положила руку на грудь:

— Сейчас получше, спасибо. Я просто была потрясена. В темноте, вы понимаете… И не то чтобы раньше я не видела покойников, но это были родные, вы понимаете, а тут…

Она отпила из стоявшей перед ней дымящейся чашки. Очевидно, у Трэверса хватило ума сделать чай, а значит, здесь есть газовая плита.

— Вы готовы ответить на несколько вопросов? — осведомился Бэнкс.

— Не знаю, что я вам такого могу сказать.

— Предоставьте мне это решать. Как получилось, что вы нашли тело?

— Он просто лежал, вы понимаете, лежал там, где и сейчас. Я ничего не трогала.

— Хорошо. Но я имел в виду другое: как вы здесь оказались?

— Отключили свет, вы понимаете. Я живу на этой улице, совсем рядом, по другую сторону от паба, и я хотела ему показать, где свечи, которые мы тут держим на случай аварии. И большой фонарь тут тоже есть.

— В котором часу это было?

— Без нескольких минут восемь.

— Вы видели или слышали что-нибудь необычное?

— Нет.

— Видели кого-нибудь?

— Никого.

— Никаких машин?

— Нет.

— Дверь была открыта?

— Нет. Она была закрыта.

— И что же вы сделали?

— Сначала постучалась.

— А потом?

— Ну, вы понимаете, никто не ответил, и внутри было темно…

— Вы не подумали, что его нет дома?

— Его машина на месте. Кто станет гулять пешком в такую ночку?

— А как насчет паба?

— Я туда заглянула, но его там не было, и никто его не видел, так что я вернулась сюда. У меня есть ключи. Я подумала: вдруг с ним что-то стряслось, вы понимаете, упал с лестницы в темноте, и всё оттого, что я забыла ему показать, где свечи и фонарь.

— А где они? — поинтересовался Бэнкс.

— В коробке на полке над лестницей. — Она медленно покачала головой. — Простите. Как только я увидела его… вы понимаете… как он там лежит… у меня совсем вылетело из головы, зачем я приходила.

— Ничего страшного.

Бэнкс отправил констебля Трэверса за свечами. Вскоре тот вернулся.

— Там на кухне у плиты были спички, сэр, — сообщил он и начал водружать свечи на блюдца и расставлять их на столе в гостиной.

— Так лучше, — одобрил Бэнкс. Он повернулся к миссис Тэннер: — Вы знаете, кто был ваш постоялец? Его имя?

— Ник.

— И все?

— Когда он въехал в прошлую субботу, он зашел и представился, просто сказал, что его зовут Ник.

— Он не дал вам чек с именем и фамилией?

— Он платил наличными.

— Это в порядке вещей?

— Некоторые предпочитают так.

— Он надолго приехал?

— Заплатил за две недели.

Две недели в Йоркширских долинах в конце октября — Бэнксу показалось, что это странный отпускной выбор, но о вкусах не спорят. Возможно, этот Ник был заядлым сельским туристом.

— Как он нашел это место?

— У хозяев есть свой сайт, но не спрашивайте у меня подробности. Я только забочусь об уборке и вообще слежу, чтобы все было в порядке.

— Понимаю, — успокаивающе произнес Бэнкс. — Можете предположить, откуда был этот Ник?

— Нет. Заграничного акцента у него не было, но он явно был не из наших мест. Похоже, откуда-то с юга.

— Можете еще что-нибудь о нем рассказать?

— Я его всего один раз и видела, — ответила миссис Тэннер. — С виду он был вполне славный парень.

— Сколько ему было лет, как вам кажется?

— Немного. Что-нибудь около тридцати пяти. Не очень-то я разбираюсь в возрасте.

Яркий свет фар проник в окно, и вскоре домик наполнился сотрудниками криминалистического отдела. Почти одновременно с ними приехали Питер Дарби, фотограф, и доктор Гленденинг, патологоанатом министерства внутренних дел. Гленденинг ворчал, что Бэнкс, видно, воображает себе, что для него, Гленденинга, самое лучшее развлечение в пятницу вечерком — возиться с трупами. Бэнкс попросил констебля Трэверса отвести миссис Тэннер домой и побыть с ней. Ее муж, как она сказала, пошел в Иствейл играть в дартс, но скоро должен был вернуться, и она заверила Бэнкса, что отлично побудет одна. Криминалисты быстро расставили свет в гостиной, и, пока Питер Дарби снимал коттедж своим «Пентаксом» и цифровой видеокамерой, Бэнкс наблюдал, как доктор Гленденинг осматривает тело, слегка поворачивая его, чтобы изучить глаза.

— Что можете сообщить, док? — спросил Бэнкс через несколько минут.

Доктор Гленденинг выпрямился и театрально вздохнул:

— Я уже просил вас, Бэнкс. Не называйте меня «док». Это фамильярность.

— Простите, — извинился Бэнкс. Он взглянул на труп. — Знаете, мой пятничный вечер он тоже испортил, так что выкладывайте все, что можете, будет полезно.

— Что ж, начать с того, что он мертв. Можете записать это в свою маленькую книжечку.

— Я подозревал что-то подобное, — отозвался Бэнкс.

— И не надо сарказма, черт возьми. Вы хоть понимаете, что сейчас я должен был находиться на банкете у лорд-мэра, пить лучший в мире сидр «Кантри-мэнор» и кушать волованы?

— Это вредно для здоровья, — предупредил Бэнкс. — Вам полезнее находиться здесь.

Гленденинг одарил его лукавой улыбкой:

— Может, в этом вы и правы, дружок. — Он пригладил серебристую шевелюру. — В общем, его почти наверняка убили ударом в заднюю часть головы. Разумеется, я смогу сказать точнее, когда он будет лежать у меня на столе, но пока сгодится и такое заключение.

— Время смерти?

— Не больше двух-трех часов назад. Трупное окоченение еще не началось.

Бэнкс посмотрел на часы. Пять минут десятого. Миссис Тэннер, видимо, провела здесь около часа, что еще больше сужает интервал. Допустим, время убийства — между шестью и семью часами вечера. Видимо, она совсем ненамного разминулась с убийцей, а значит, она очень везучая женщина.

— Может быть, он напился, упал и разбил себе голову? — спросил Бэнкс. Он знал, что это маловероятно, но должен был задать этот вопрос. Не стоит тратить время и ценные полицейские ресурсы на бытовой несчастный случай.

— Почти наверняка — нет, — ответил Гленденинг, взглянув на кочергу. — Начать с того, что в таком случае он бы, скорее всего, лежал на спине, а во-вторых, судя по форме раны, а также по наличию крови и волос на этой вот кочерге, я бы заключил, что на сей раз орудие убийства долго искать не придется. Возможно, вы снимете с нее отличный чистенький набор отпечатков пальцев и вернетесь домой еще сегодня вечером, как раз когда пора будет в кроватку.

— Мечтать не вредно, — буркнул Бэнкс, буквально ощущая, как от него ускользает очередной уик-энд. Почему убийцы не совершают свои преступления по понедельникам? Пятничные убийства превращаются в настоящую головную боль не только из-за перспективы пахать весь уик-энд, но и потому, что на выходных люди обычно разъезжаются кто куда. Конторы закрываются, сотрудники посещают родственников, все замедляет ход. Между тем в любом расследовании решающую роль играют первые сорок восемь часов.

— Кочерга была под рукой, — заметил он, — а значит, тот, кто это сделал, возможно, вовсе и не готовился к убийству. Или же хотел, чтобы убийство выглядело непредумышленным.

— Рассуждать об этом предоставляю вам. Насколько я понимаю, теперь он принадлежит коронеру. Можете убирать тело, когда закончит этот ваш Картье-Брессон.[6]

Бэнкс улыбнулся. Он заметил, как Питер Дарби за спиной у Гленденинга показал доктору язык. На осмотре места преступления они вечно путались друг у друга под ногами и демонстрировали, насколько этим утомлены; при этом больше никогда и нигде они не встречались.

Уже нельзя было не замечать бурную деятельность, в остальной части дома, где так и кишели ребята из криминалистического отдела. Толстые кабели змеились по зимнему саду, они были подключены к ярким прожекторам, отбрасывавшим на стены тени мужчин в защитных костюмах. С отчетливым чувством, что он всем мешает, Бэнкс осторожно двинулся к зимнему саду. Ветер по-прежнему рвал и метал, и иногда казалось, что он вот-вот сорвет и унесет это хрупкое строение, — тем более что дверь оставили открытой, чтобы протянуть кабели.

Следующим прибыл сержант Стефан Новак, координатор работ на месте преступления; кратко поприветствовав Бэнкса и Энни, он сразу приступил к работе. Его задачей было осуществлять связь между учеными и сыщиками, при необходимости переводя жаргон тех и других на удобопонятный английский, и он с этим прекрасно справлялся, в чем ему, безусловно, помогали ученые степени по физике и химии.

Бэнкс не раз замечал, что существуют люди, способные часами стоять и глазеть, как другие работают. Они буквально прилипают к щелям в деревянных заборах, окружающих стройки, в то время как экскаваторы вычерпывают землю и люди в касках отдают приказания, перекрикивая грохот. Или же они торчат на улице, наблюдая, как кто-нибудь, взобравшись на леса, отчищает фасад старого здания с помощью пескоструйной машины. Бэнкс был не из таких. Ему казалось, что это некая особо извращенная форма вуайеризма. А поскольку сейчас, пока команда экспертов не завершит работу, от него пользы в доме быть не могло, его мысли с удовольствием обратились в сторону озаренного свечами паба, расположенного не больше чем в тридцати ярдах отсюда. Тех, кто там сидит, надо опросить. Кто-то из них мог что-нибудь видеть или слышать. Лучше поговорить с ними сейчас, пока они еще там и воспоминания еще не повыветрились. Он велел Уинсом и Темплтону оставаться со Стефаном и криминалистами, а за ним послать, если выяснится что-то важное, потом окликнул Энни, и они вместе направились к воротам.

Глава вторая

8 сентября 1969 года, понедельник

С удовлетворением заключив, что все идет гладко, Чедвик подозвал Рика Хейса и предложил ему продолжить разговор в спецфургоне. В фургоне был устроен изолированный отсек для допросов, однако при росте шесть футов два дюйма Чедвик ощущал здесь некоторую клаустрофобию. Но он мог с этим смириться, к тому же немного дискомфорта не помешает, когда имеешь дело с человеком, которому есть что скрывать.

При ближайшем рассмотрении Хейс выглядел старше, чем показалось Чедвику поначалу: вокруг глаз у него залегли морщины, на щеках вздулись желваки. Может, это сказывалось напряжение нынешнего уик-энда? Чедвик решил, что Хейсу под сорок, но по прическе и одежде он мог бы сойти за человека лет на десять моложе. На лице у него красовалась трех- или четырехдневная щетина, ногти обгрызены до мяса, а указательный и средний пальцы на левой руке пожелтели от никотина.

— Мистер Хейс, — начал Чедвик. — Возможно, вы сумеете мне помочь. Мне нужна некоторая базовая информация. Сколько человек пришло на фестиваль?

— Около двадцати пяти тысяч.

— Порядочно.

— Не так уж много. В прошлый уик-энд на острове Уайт собралось сто пятьдесят тысяч. Между прочим, там выступали Дилан и «Ху». Притом среди площадок была конкуренция. В субботу в Гайд-парке играли «Кросби, Стилл энд Нэш» и «Джефферсон Эйрплейн».

— А у вас?

— Главные приманки? «Пинк Флойд», «Лед Зеппелин».

Чедвик, никогда не слышавший ни о тех ни о других, старательно записал названия, предварительно справившись у Хейса, как они пишутся.

— А кто еще?

— Пара местных групп. «Жан Дюк де Грей», «Мэд Хэттерс».[7] «Хэттерс» в последние месяцы особенно сильно подросли. Их новый диск уже в чартах.

— Что значит «местные»? — уточнил Чедвик, фиксируя названия.

— Из Лидса. Ну, и из окрестностей.

— Сколько всего было групп?

— Тридцать. Если хотите, могу вам дать полный список.

— Был бы вам очень признателен. — Чедвик толком не знал, чем эта информация может оказаться ему полезной, но нельзя было отказываться даже от самых мелких деталей. — Такие концерты организовывать, должно быть, нелегко.

— И не говорите. Мало того что надо сильно загодя бронировать места для групп, договориться об аренде, парковке, о временном жилье, туалетах, так нужно еще обеспечить электрогенераторы, транспорт и много всякой звуковой аппаратуры. А ведь есть еще охрана.

— Кого вы нанимали для охраны?

— У меня свои люди.

— Вы занимались такими вещами раньше?

— В меньшем масштабе. Такая у меня работа — устраивать концерты.

Чедвик нацарапал что-то у себя в блокноте, заслонившись от Хейса согнутой ладонью. Не то чтобы это что-нибудь означало, он просто хотел, чтобы Хейс подумал: это что-то означает. Хейс закурил. Чедвик открыл окно.

— Фестиваль продолжался три дня, верно?

— Да. Мы начали в пятницу, ранним вечером, а закруглились сегодня, еще до света.

— В котором часу?

— Последними играли «Лед Зеппелин». Они вышли около часа ночи, а закончили, скорее всего, часа в три. Предполагалось, что мы свернемся раньше, но были неизбежные накладки: плохо работала техника, ну и прочее в том же роде.

— Что случилось в три?

— Люди начали растекаться по домам.

— Прямо среди ночи?

— Их тут больше ничего не удерживало. Те, кто успел поставить палатку, видимо, отправились в лагерь прикорнуть на несколько часиков, но остальные разошлись. В поле было почти совсем пусто, когда на рассвете вышли уборщики. Да и дождь помог.

— Когда начался дождь?

— Думаю, примерно в полвторого ночи. Так, недолго побрызгал.

— Значит, когда играли «Лед Зеппелин», в общем было сухо?

— В общем да.

Ивонна явилась домой в шесть тридцать, вспомнил Чедвик, а значит, ей с лихвой хватило бы времени добраться из Бримли, если она там была. Что она делала между тремя часами и шестью тридцатью? Чедвик решил отложить этот вопрос на потом, пока не выяснит, была ли она в Бримли вообще.

При ориентировочном времени смерти между часом тридцатью и пятью тридцатью получалось, что жертву должны были убить, когда играли «Зеппелин» или же когда все уже расходились по домам. Скорее первое, решил он: так меньше шансов, что наткнешься на свидетелей. И, вероятно, еще до дождя, потому что на земле нет ясного следа, показывающего, что тело волокли.

— Есть другие ворота кроме тех, через которые я вошел? — поинтересовался он.

— Нет. Только те, что на севере. Но выходов полно.

— Вероятно, вокруг всей площадки — ограда?

— Да. Это был не бесплатный концерт, вы же понимаете.

— А можно попасть сюда через лес?

— Нет. На той стороне выходов нет. Парковка, палатки и ворота — все на северной стороне, и ближайшая дорога тоже на севере.

— Насколько я понимаю, у вас были некоторые проблемы со скинхедами?

— Ничего серьезного, мои ребята справились. Шайка бритоголовых пыталась прорваться через ограждение, мы их отогнали.

— На север или на юг?

— Вообще-то на восток.

— Когда это случилось?

— В субботу вечером.

— Они вернулись?

— Не слышал об этом. Если и вернулись, то тихо.

— У вас действительно спали в поле в этот уик-энд?

— Некоторые — да. Я же говорю, у нас тут есть парочка полей под паркинг и палатки, выше, на холме. Многие разбили палатки и бродили туда-сюда. Другие принесли с собой спальные мешки. Слушайте, это что, все важно? А мне-то казалось, что все ясно как день.

Чедвик поднял брови:

— Вот как? Видимо, я что-то упустил. Расскажите мне.

— Ну, она, должно быть, повздорила со своим дружком или с другим каким-то парнем, вот он ее и убил. Они были в стороне от основной толпы, ближе к краю леса, а поскольку все слушали «Лед Зеппелин», никто ничего бы не заметил, даже если бы наступил конец света.

— Он что, громко играет, этот «Лед Зеппелин»?

— Можно сказать и так. Вам надо бы их послушать.

— Не исключаю, что я так и сделаю. Кстати, вы и правда высказали здравую мысль. Я уверен, что музыка могла помочь преступнику. Но почему вы предполагаете, что это ее дружок? Парни часто режут своих девушек?

— Не знаю. Я просто… я хотел сказать… кто же еще?

— А мог это сделать, например, убийца-маньяк?

— Вы в этом должны разбираться получше моего.

— Или бродяга, который проходил мимо?

— Ну вот, теперь вы издеваетесь.

— Уверяю вас, мистер Хейс, я подхожу к этому делу очень серьезно. Но чтобы выяснить, кто мог это сделать, ее дружок или кто-то еще, нам надо узнать, кто она. — Он черкнул что-то в блокноте, а затем посмотрел Хейсу в глаза. — Может быть, вы мне сумеете помочь?

— Я никогда в жизни ее раньше не видел.

— Да ладно вам, приятель. — Чедвик не спускал с него взгляда.

— Я не знаю, кто она.

— Ага, но вы ее где-то все-таки видели?

Хейс опустил глаза, глядя на свои сцепленные руки.

— Может, и так, — сказал он.

— И где вы ее могли видеть, как по-вашему?

— Она могла в какой-то момент оказаться за сценой.

— Теперь мы наконец сдвинулись с мертвой точки. Как попадают за сцену?

— Ну, обычно нужен пропуск.

— А кто их выдает?

— Охрана.

— Но?

Хейс заерзал в кресле:

— Ну, знаете, иногда… хорошенькие девушки… Что с ними поделаешь?

— Сколько человек было за сценой?

— Десятки. Там был сущий хаос. У нас была ВИП-зона, которую отгородили канатами, там была палатка с пивом и шезлонги, и еще стояли вагончики исполнителей, плюс гримерки, плюс туалеты. А перед сценой у нас была зона для прессы. Некоторые музыканты околачивались рядом, чтобы послушать других, а потом они могли устроить вместе джем за сценой и… ну, вы сами понимаете…

— Какие группы выступали в воскресенье последними?

— Сразу после того, как стемнело, мы закончили вечернюю часть программы на «Мэд Хэттерс», а после них играли «Флитвуд Мак», «Пинк Флойд» и «Лед Зеппелин».

— И все они побывали за сценой?

— В тот или иной момент — да, если они не были в это время на сцене.

— С гостями?

— Там была масса народу.

— Сколько?

— Не знаю… может, полсотни или около того. Больше. Администраторы гастролей, менеджеры, журналисты, диск-жокеи, ребята из звукозаписывающей компании, агенты, друзья музыкантов, всякие фанаты, которые околачиваются при группах, и прочие, и прочие.

— Вы составляли списки гостей?

— Вы шутите!

— А списки тех, кому выдавали пропуска?

— Нет.

— Кто-нибудь вел учет тех, кто входит и выходит?

— Кто-то проверял пропуска на входе в зону за сценой. Вот и всё.

— И разрешал красивым девушкам пройти без пропуска?

— Только если они были с кем-то, у кого был пропуск.

— А, понимаю. Значит, наша жертва, возможно, не доставала себе пропуск сама. А имелись ли какие-нибудь другие вещества кроме пива, которые вносили вклад в общее чувство радости за кулисами?

— Все равно я бы об этом не узнал. Я был слишком занят. Почти все время я носился повсюду как угорелый, старался убедиться, что все идет как надо, старался, чтобы все были довольны.

— И все были довольны?

— По большей части. Иногда попадается какой-нибудь придурок, которому и вагончик тесный, и водка не того сорта, но в целом все было тип-топ.

Чедвик бегло записал кое-что. Он мог бы поклясться, что Хейс выгибает шею, пытаясь это прочесть, так что он закрыл слова рукой, когда дописал.

— А если нам удастся сузить интервал, в который произошло убийство, вы сумеете подробнее рассказать нам, кто в этот момент мог находиться за сценой, как по-вашему?

— Может, и сумею. Не знаю. Я же говорю, там был сущий бедлам.

— Представляю. Вы видели ее вместе с каким-то конкретным человеком?

— Нет. Может, это была она, а может, и нет. Я только мельком поглядел. Там было много народу. Много всяких милашек. — Его лицо прояснилось. — Может, это даже была не она.

— Но давайте все-таки сохранять оптимизм и предполагать, что это была она, хорошо? У девушки, которую вы видели, был на правой щеке нарисован цветок?

— Не знаю. Я же говорю, я даже не уверен, что это вообще была она. Многие девушки рисовали себе цветочки.

— А вдруг нам сумеет помочь ваша группа охраны?

— Может быть. Если они вспомнят.

— А журналисты рядом были?

— Еще бы. Но в мигающем режиме.

— Что вы имеете в виду?

— Это же палка о двух концах, понимаете? Реклама всегда пригодится, и прессу отпугивать не стоит, но при этом вы же не хотите, чтобы кто-нибудь снимал каждый ваш шаг или описывал каждый ваш поход в сортир, верно? Мы пытались соблюсти баланс.

— И как вам это удавалось?

— Большая пресс-конференция перед мероприятием, все интервью — строго по расписанию, с определенными исполнителями в определенное время.

— Где?

— В огороженной зоне прессы.

— Значит, журналистов не пускали за сцену?

— Да вы шутник!

— А фотографы там были?

— Только в пресс-зоне.

— Не могли бы вы мне дать их имена?

— Ни одного не помню. Можете спросить у Мика Лоутона. Он отвечал на этом мероприятии за связи с прессой. Я вам дам его телефон.

— А телевидение?

— Они были здесь в субботу и воскресенье.

— Сейчас угадаю: в пресс-зоне?

— Они почти все время снимали зрителей и выступления групп, при этом строго соблюдали закон об авторских правах: только с разрешения и все такое прочее.

— Мне нужны названия телекомпаний, которые в этом участвовали.

— Ну конечно. Как обычно, главные подозреваемые.

Хейс сообщил ему названия. Выбирать было особенно не из чего: Чедвик и без того сразу подумал о «Йоркшир телевижн» и «Би-би-си-норт». Он встал, нагнувшись, чтобы не стукнуться головой о потолок.

— Мы с ними потолкуем, узнаем, можно ли взглянуть на их пленки. И с вашей охраной тоже побеседуем. Спасибо, что уделили мне время.

Хейс поднялся на ноги, вид у него был удивленный.

— Это что, все?

— Пока да, — улыбнулся Чедвик.

Помещение паба выглядело весьма колоритно: это было похоже на сцену из Диккенса, написанную с рембрандтовским чувством светотени. В зальчике с низким потолком выделялись две группы людей: одна играла в карты, другая была погружена в оживленную беседу. Грубые, потрепанные непогодой лица с морщинистыми щеками и носами картошкой озарялись свечами и огнем поленьев, потрескивавших в очаге. Двое за барной стойкой были моложе: местная девушка, бледная гибкая блондинка лет девятнадцати-двадцати, которую Бэнкс, он был в этом уверен, где-то видел раньше, и молодой человек примерно десятью годами старше, кудрявый, с клочковатой козлиной бородкой.

Когда вошли Бэнкс и Энни, все замерли и посмотрели в сторону двери; потом картежники вернулись к игре, а другая группа начала тихо переговариваться.

— Та еще ночка на дворе, — произнес молодой человек за стойкой бара. — Что вам подать?

— Мне пинту «Блэк шип», — заказал Бэнкс, показывая свое удостоверение. — А вот это инспектор Кэббот, ей швепс «Слимлайн горький лимон», безо льда.

Энни подняла, бровь, взглянув на Бэнкса, но безропотно приняла напиток, когда его принесли, и вынула записную книжку.

— Там такая суматоха, я уж подумал: не иначе, скоро ваши нагрянут, станут все вынюхивать, — заявил молодой человек. У него вздулся бицепс, когда он толкнул к Бэнксу его пинту.

— Вас зовут?..

— Кэмерон Кларк. Владелец. Все меня называют КК.

Бэнкс заплатил за напитки, невзирая на протесты КК, и отхлебнул пива.

— Что ж, Кэмерон, — проговорил он, — пиво у вас отличное, вот что я вам скажу.

— Спасибо.

Бэнкс повернулся к девушке:

— А вы?..

— Келли, — произнесла она, переминаясь с ноги на ногу и крутя прядь волос. — Келли Сомс. Я тут работаю.

Как и хозяин заведения, Келли была в белой футболке с крупной надписью «Кросс киз инн» на груди. Свечи в баре горели достаточно ярко, чтобы разглядеть, что тоненькая материя кончалась дюйма на три выше ее джинсов, низко сидящих на бедрах, и широкого пояса, усеянного заклепками, открывая полоску бледного впалого живота и пупок, с которого свисала коротенькая серебристая цепочка. Бэнксу подумалось, что ее обнаженная талия способна обратить каждого мужчину за сорок в похотливого старикашку.

Он огляделся по сторонам. Пара средних лет, которую он не сразу заметил, сидела на скамье под окном-фонарем; судя по виду, это были туристы: на них были анораки, а на скамье рядом с ними лежал футляр от дорогого фотоаппарата. Некоторые в баре курили, и Бэнкс подавил острое желание затянуться. Он обратился к присутствующим:

— Кто-нибудь знает, что случилось на этой улице?

Все закачали головами, бормоча: «Нет».

— Кто-нибудь выходил отсюда за последние час-два?

— Никто, — ответил КК.

— Когда отключилось электричество?

— Часа два назад. По иствейлской дороге проходит линия. Осталось часок-другой подождать, пока починят. Во всяком случае, так они сказали.

Сейчас половина десятого, отметил Бэнкс, а значит, отключение произошло в половине восьмого. Нетрудно будет справиться в Йоркширской электрической компании, но пока сойдет и так, есть от чего плясать. Если Ника, жертву, убили между шестью и восемью часами, тогда получается, что убийца воспользовался темнотой как дополнительным прикрытием либо проделал все еще до аварии на линии — между шестью и половиной восьмого. Это не так уж важно, только вот выключение света заставило миссис Тэннер сходить проведать жильца, и тело, видимо, нашли несколько раньше, чем рассчитывал преступник.

— А что было до этого?

— Мы пришли сюда примерно без четверти восемь, — сообщил мужчина, сидевший у окна-фонаря. — Верно, дорогая?

Женщина рядом с ним кивнула.

— Мы направлялись в Иствейл, обратно в гостиницу, — продолжал он, — и это было первое заведение на нашем пути, которое оказалось открыто. Не люблю вести машину после того, как стемнеет, даже в самых благоприятных обстоятельствах.

— Я вас не виню, — заметил Бэнкс. — Вы не видели кого-нибудь на дороге?

— Нет. То есть перед этим, может быть, мелькнула машина-другая, но после того, как выключили электричество, мы никого не видели.

— Откуда вы ехали?

— Из Свейнсхеда.

— А не заметили кого-нибудь, когда здесь припарковались?

— Нет. То есть мне кажется, что нет. Ветер ревел, и все эти ветки…

— Мне показалось, что я видела задние фары машины, — вмешалась его жена.

— Где?

— Они поднимались на холм. Перед нами. Не знаю, куда ведет та дорога. Но я не уверена. Как сказал мой муж, было что-то вроде небольшого урагана. Может быть, это не фары светились в темноте, а что-нибудь другое — фонарь, прожектор, что-то еще.

— Вы больше ничего не видели и не слышали?

Оба покачали головой.

Итак, сухой остаток: возможно, видели машину, ехавшую вверх по проселку, который идет над вересковой пустошью. Разумеется, они проведут изыскания в молодежном общежитии, но маловероятно, что убийца к их вящему удобству проживает там. Но все-таки кто-нибудь мог что-то видеть.

Бэнкс снова повернулся к КК:

— Нам нужно получить показания всех присутствующих. Имена, адреса, время, когда они здесь появились, и прочее в том же духе. Я пришлю сюда кого-нибудь. А пока скажите: кто-нибудь выходил и возвращался обратно между шестью и восемью часами?

— Я, — ответил один из картежников.

— В котором часу это было?

— Около семи.

— Вас долго не было?

— Минут пятнадцать. За столько доезжаешь до Линдгарта и обратно.

— Зачем вам понадобилось ездить в Линдгарт и обратно?

— Живу я там, — пояснил тот. — Подумал, вдруг я, это… забыл выключить газ после того, как попил чаю. Так что вернулся проверить.

— И что же оказалось?

— Чего?

— Газ был выключен?

— Ну да.

— Значит, зря проездили?

— Если б я его забыл выключить, тогда было бы не зря.

Его приятели захихикали. Бэнксу не захотелось глубже погружаться в трясину йоркширской логики, так что он, не теряя времени, продолжил, снова обращаясь к КК:

— Кто-нибудь выходил между шестью и восемью и не возвращался?

— Один или двое.

— Мне нужны их имена.

— Вы нам пока так и не сказали, что случилось-то, — подал голос один из картежников. — С чего это вы задаете всякие такие вопросы?

Свеча на столе оплыла и потухла, оставив его шишковатое лицо в тени.

— Пока расследование только началось, — заметил Бэнкс, думая, что он мог бы им и рассказать. Все равно они скоро сами узнают. — Но весьма вероятно, что мы имеем дело с убийством.

Посетители бара одновременно шумно ахнули, а затем снова послышалось приглушенное бормотание и перешептывание.

— А кто это, можно узнать? — поинтересовался КК.

— Хотел бы я сам это знать, — ответил Бэнкс. — Может быть, вы мне сумеете в этом помочь. Я знаю только, что его звали Ник и он снимал Мурвью-коттедж.

— Значит, это парень, который жил у миссис Тэннер? — оживился КК. — Она не так давно к нам сюда заглядывала, искала его.

— Знаю, — отозвался Бэнкс. — Она его нашла.

— Бедняжка. Передайте ей, что ее тут ждет выпивка за счет заведения, на ее вкус.

— Вы видели сегодня вечером ее мужа? — спросил Бэнкс, вспомнив слова миссис Тэннер о том, что ее муж уехал играть в дартс.

— Джека-то Тэннера? Нет. Он тут не больно-то желанный гость.

— Почему так?

— Не хочется это говорить, но от Джека Тэннера вечно одни неприятности. Спросите кого угодно. Как только примет три-четыре пинты — начинает к кому-нибудь вязаться.

— Понимаю, — отозвался Бэнкс. — Это любопытно.

— Нет, вы погодите, — запротестовал КК. — Я же не говорю, что он способен на такую штуку.

— Какую?

— Ну, понятно же. Про которую вы сказали. Кого-нибудь убить.

— Вы знаете что-нибудь об уби… об этом молодом человеке? — задала вопрос Энни.

КК настолько потрясло, что она, оказывается, умеет разговаривать, что он даже прекратил свои многословные объяснения.

— Он к нам пару раз заходил, — наконец ответил он.

— Говорил тут с кем-нибудь?

— Разве что выпивку заказывал. И еду. Он здесь разок закусил, правда, Келли?

Бэнксу показалось, что Келли вот-вот разрыдается.

— Можете что-нибудь добавить? — спросил он у нее.

Даже при свечах Бэнкс увидел, как она покраснела.

— Нет, — нехотя произнесла она. — Что мне добавлять?

— Я просто спросил.

— Да он был нормальный парень, — заверил его КК. — Ну придет, скажет «привет», улыбнется, поставит стакан обратно на стойку, перед тем как уйти. Не то что некоторые.

— Он курил?

КК, казалось, озадачил этот вопрос. Потом он ответил:

— Да. Да, курил.

— Обычно он стоял у стойки и болтал? — поинтересовалась Энни.

— Он был не из болтливых, — возразил КК. — Возьмет питье и засядет с газеткой где-нибудь вон там. — КК указал в сторону очага.

— С какой газетой? — уточнил Бэнкс.

КК нахмурился.

— «Индепендент», — ответил он. — По-моему, ему нравилось решать кроссворды. Для меня тамошние тяжеловаты. Я и с тем, что в «Дейли миррор», с трудом справляюсь. А что? Это важно?

Бэнкс послал ему сдержанную улыбку.

— Может быть, и неважно, — отозвался он, — но такие вещи знать полезно. Во всяком случае, теперь можно сделать вывод, что он был человек образованный.

— Ну, если образованный — это кто решает кроссворды, тогда конечно. По мне, так это все — потеря времени, все такие штуки.

— Но вы же их не умеете решать, а?

— Кто-нибудь из вас представляет себе, чем он зарабатывал на жизнь? — спросила Энни, переводя взгляд с КК на Келли и обратно.

— Я ж вам сказал, — повторил КК, — он не больно-то любил поболтать, а я не из любопытных. Парень хочет сюда прийти, спокойно выпить. По мне — так ради бога!

— Значит, эта тема никогда не всплывала в разговоре? — уточнила Энни.

— Нет. Может, он какой-нибудь писатель, или обозреватель, или кто-нибудь такой.

— Почему вы так думаете?

— Ну, если при нем не было газеты, у него всегда была с собой какая-то книжка. — Он покосился на Бэнкса. — И не спрашивайте, что за книгу он читал, названия я не приметил.

— Как вам кажется, что он мог здесь делать в это время года? — спросил Бэнкс.

— Без понятия. Эти, которые гостят в Мурвью-коттедже, к нам сюда частенько заскакивают пропустить пинту и перекусить, но мы про них знаем, в общем, столько же, сколько про него. Так быстро человека не узнать, особенно если он из тихонь.

— Справедливо, — признал Бэнкс. Он неплохо себе представлял, сколько времени нужно деревенским, чтобы по-настоящему принять новичка, а ведь никто из приезжающих в эти коттеджи отпускников никогда не остается тут достаточно надолго. — Пожалуй, на этом можно и закруглиться. — Он взглянул на Энни. — Можешь придумать что-нибудь еще?

— Нет, — ответила она, убирая записную книжку.

Бэнкс допил свою пинту.

— Ну что ж, мы уходим, я сейчас же пришлю кого-нибудь, чтобы записать ваши показания.

Келли Сомс покусывала пухлую розовую нижнюю губку — Бэнкс заметил это, когда оглянулся, шагая вслед за Энни к выходу из паба.

8 сентября 1969 года, понедельник

Репортеры пронюхали о преступлении примерно тогда же, когда прибыл спецфургон, и первым на месте оказался журналист из «Йоркшир ивнинг пост», а вскоре за ним подтянулись представители местного радио и телевидения — несомненно, те же, которые вели репортажи и о самом фестивале. Чедвик знал, что во взаимоотношениях с ними следует сохранять некий тонкий баланс. Они охотились за сенсацией, такой, которая заставит людей покупать их газеты или настроиться на их канал, и Чедвику требовалось, чтобы они были на его стороне. К примеру, они могли бы оказать неоценимую помощь в идентификации жертвы или даже в воссоздании картины преступления. Но в данном случае он мало что мог им сообщить. Он не вдавался в подробности, касающиеся ран, и не упомянул о цветке, нарисованном на щеке у жертвы, хотя и знал, что именно такого рода сенсационных подробностей они жаждут. Чем меньше деталей он предаст огласке, тем лучше будет потом, когда дело попадет в суд. Однако ему удалось добиться их согласия на то, чтобы они показали полиции пленки, отснятые в уик-энд. Вероятно, это будет пустая трата времени, но все равно попробовать стоит.

Когда Чедвик покончил с делами на поле, уже наступил день, и он понял, что голоден. Констебль Брэдли отвез его в Денли — ближайшую деревню примерно в миле к северо-востоку. Развиднелось, в небе оставалась лишь тонкая дымка, рассеивавшая скудные лучи холодного зимнего солнца. В деревне царило настороженное молчание, и Чедвик заметил необычную вещь: она была изрядно замусорена, улицы были усеяны бумажными обертками и пачками из-под сигарет.

Поначалу полицейским показалось, что вокруг никого нет, но потом они увидели мужчину, бредущего по общинному лугу, и остановили машину рядом с ним. У него был затрапезный вид типичного деревенского жителя с его непременными аксессуарами: жесткой щеткой усов и трубкой. Чедвику он показался похожим на отставного военного, напомнил полковника, который был у них в Бирме во время войны.

— Есть тут где перекусить? — спросил Чедвик, опуская стекло.

— Вон там за углом — закусочная, рыба-картошка, — ответил тот. — Должна быть еще открыта. — Он пристально вгляделся в Чедвика. — Я вас знаю?

— Вряд ли, — пожал плечами Чедвик. — Я из полиции Западного Йоркшира.

— Вот как. В нынешние выходные нам бы тут не помешало побольше ваших ребят, вот что я вам скажу, — заметил мужчина. — Кстати говоря, Форбс — вот я кто. Арчи Форбс.

Они обменялись рукопожатиями через окно машины.

— К сожалению, мы не можем одновременно быть везде, мистер Форбс. А что, много нанесли ущерба?

— Один разбил окошко в газетном киоске, когда Тэд ему сказал, что у него вышла вся бумага для папирос. А были такие, что даже спали в садике у миссис Ригли, вот что я вам скажу. До смерти ее перепугали. А вы тут небось из-за той девчонки, которую нашли мертвой в спальнике?

— Новости распространяются быстро.

— Еще бы, в наших-то краях. Это коммунисты. Попомните мое слово. Вот кто за этим делом стоит. Коммунисты.

— Возможно, — согласился Чедвик, делая движение, чтобы поднять стекло.

Форбс не унимался.

— У меня остались кое-какие связи в службах безопасности, если вы понимаете, к чему я клоню, — заявил он, приставив скрюченный палец к носу. — И у меня нет никаких сомнений, как и у других здравомыслящих людей: это не просто разгулявшаяся молодежь, тут все гораздо серьезнее. За всем этим стоят студенческие группы французских и немецких анархистов, вот что я вам скажу, а за ними стоят коммунисты. Нужно ли мне называть их вслух, сэр? Русские. — Он выпустил облачко дыма из трубки. — Сдается мне, что некоторые очень нечистоплотные личности управляют событиями из-за кулис, дергают за ниточки, и главным образом это нечистоплотные иностранцы, вот что я вам скажу, и их цель — сместить демократические правительства повсюду. Наркотики — лишь часть их общего плана. Мы живем в страшное время, мистер Чедвик.

— Да, — ответил Чедвик. — Что ж, большое вам спасибо, мистер Форбс. Отправимся за рыбой с картошкой. — Закрывая окно, он подал Брэдли знак отъезжать; Форбс глядел им вслед. По пути они с Брэдли посмеялись над деревенским жителем, хотя Чедвик решил, что в его словах о заграничных студентах, сеющих недовольство, что-то, возможно, и есть. Они отыскали закусочную, купили еды и снова уселись в машину, чтобы перекусить.

Доев, Чедвик скомкал газету, вышел, извинившись, и кинул ее в урну. Затем зашел в телефонную будку рядом с закусочной и позвонил домой. Джанет ответила на третьем гудке.

— Привет, дорогой, — сказала она. — Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, — отозвался Чедвик. — Я насчет Ивонны. Как она там?

— Кажется, опять все нормально.

— Она что-нибудь рассказывала о сегодняшней ночи?

— Нет. Мы не разговаривали. Ушла в школу в обычное время, перед уходом чмокнула меня в щеку. Слушай, милый, может быть, пока оставим все как есть?

— Если она с кем-то спит, я хочу знать с кем.

— И какой тебе от этого прок? Что ты сделаешь, если узнаешь? Пойдешь и изобьешь его? Или арестуешь? Будь благоразумным, Стэн. Она сама нам расскажет, когда придет время.

— Или когда уже будет поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Так, ничего, — ответил Чедвик. — Ладно, мне пора идти. Просто хотел тебе сказать, чтобы ты не трудилась сегодня греть ужин. Я, видимо, задержусь.

— Сильно задержишься?

— Не знаю. Не жди меня.

— А что там такое?

— Убийство. И неприятное. Услышишь все в вечерних новостях.

— Ты там осторожнее, Стэн.

— Не волнуйся, все будет в порядке.

Чедвик повесил трубку и вернулся к машине.

— Все в норме, сэр? — спросил Брэдли; окно с его стороны было открыто, и он уже наполовину выкурил сигарету, по всем правилам полагавшуюся после рыбы с картошкой. В салоне пахло топленым свиным жиром, уксусом и типографской краской от газетных кульков.

— Все просто шикарно, — ответил Чедвик. — А сейчас, думаю, нам стоило бы двинуть обратно в Бримли-Глен и поглядеть, что там творится, как по-твоему?

Поисковая группа прикрепила заградительную ленту к четырем деревьям по краям небольшой рощицы в глубине бримлейского леса, примерно в двух сотнях ярдов от того места, где было обнаружено тело. Деревья стояли достаточно плотно, так что поля отсюда не было видно и любой шум, который раздавался бы здесь во время фестиваля, наверняка заглушала музыка.

Полицейская собака довольно легко взяла след, идя по запаху крови жертвы. Сотрудники полиции, рисуя крестики на деревьях, отметили путь, по которому двигалась собака. Каждый дюйм этого маршрута предстояло обыскать. Пока же Чедвик, Эндерби и Брэдли стояли за лентой, глядя на окровавленную землю.

— Это произошло здесь? — спросил Чедвик.

— Во всяком случае, так мне сказали эксперты, — ответил Эндерби, указывая на пятна крови на листьях и в подлеске. — Кровь соответствует группе крови жертвы.

— Убийца, должно быть, тоже был весь в крови?

— Не обязательно, — покачал головой Эндерби. — Колотые раны — особая вещь. Конечно, если перерезали артерию или вену, если нанесли ранение в голову, бьет порядочный фонтан, но с сердцем, как ни странно, другая история: рана обычно невелика и кровотечение в основном внутреннее. Конечно, крови вытекло все же довольно много, видите, и здесь, и в спальнике, поэтому я сомневаюсь, что ему удалось удрать с совершенно чистыми руками. К тому же похоже на то, что он пырнул ее раз пять или шесть и провернул лезвие. — Он показал в сторону края рощицы. — Но вон там, у ручья, лежит небольшая куча листьев. На них тоже есть следы крови. Думаю, сначала он попытался вытереть руки листьями, а потом вымыл их проточной водой.

— Пусть листья соберут и отправят в лабораторию, — распорядился Чедвик, отворачиваясь. Обычно он относился к жертвам преступлений без сантиментов, но сейчас не мог выкинуть из головы образ этой девушки, такой невинной с виду, в испачканном кровью белом платье, и не думать при этом о собственной дочери. — Когда доктор сможет подъехать на вскрытие, что он сказал?

— Сказал, что постарается сегодня днем, попозже, сэр, — ответил Эндерби.

— Хорошо.

— Мы опросили большинство из тех, кто занимался охраной фестиваля, — добавил Эндерби.

— И что же?

— Боюсь, ничего, сэр. Они все говорят, что там была такая кутерьма, такое столпотворение, что никто не знает, кто где когда находился. Сильно подозреваю, что большинство из них принимали те же вещества, что и музыканты с гостями, а это не особенно проясняет память. Масса народу бродила туда-сюда как в тумане.

— Думаю, на их помощь особенно рассчитывать не приходится, — хмыкнул Чедвик. — Что-нибудь выяснили насчет девушки?

— Никто из них не сказал с определенностью, что видел ее, но пару раз нам осторожно сказали «может быть».

— Принажмите на них.

— Сделаем, сэр.

Чедвик вздохнул:

— Думаю, нам надо бы устроить беседу с музыкантами, которые были в то время за сценой, снять показания, вытянуть из них все, что можно.

— Сэр… — неуверенно начал Эндерби.

— Что?

— Это может оказаться трудновато, сэр. Я хочу сказать… они все уже разъехались по домам. Музыканты вообще… ну, до них не так-то легко достучаться.

— Они ведь не отличаются от меня или от вас, Эндерби? Не члены же они королевского семейства или кто-нибудь в этом роде?

— Нет, сэр, они больше похожи на кинозвезд…

— Да, дела. Однако выхода у нас нет. Я займусь двумя местными группами, но, поскольку остальные тоже имеют к этому отношение, постарайтесь побеседовать с ними. Пусть вам кто-нибудь поможет.

— Есть, сэр, — неохотно ответил Эндерби и повернулся, чтобы идти.

— Да, Эндерби…

— Сэр?

— Не знаю, как у вас тут принято, в Северном Йоркшире, но, пока вы работаете со мной, я бы предпочел, чтобы вы ходили подстриженным.

Эндерби покраснел:

— Есть, сэр.

— Жестковато вы с ним, а, сэр? — заметил Брэдли, когда Эндерби удалился.

— Он раздолбай.

— Я не об этом, насчет опроса групп. Знаете, он прав. Некоторые из этих рок-звезд и правда серьезные и влиятельные ребята.

— А что ты от меня хочешь, Саймон? Чтобы из-за того, что эти люди — какие-то земные божества, я закрыл глаза на полсотни человек, которые могли видеть жертву вместе с убийцей?

— Нет, сэр.

— Ладно. Поехали домой. Может, мне повезет и я успею на вскрытие, которое будет делать доктор О'Нил. А ты отправляйся на йоркширское телевидение и на Би-би-си, посмотри пленки, которые они наснимали на фестивале.

— Что мне искать, сэр?

— Пока ищи все. Нашу девушку, всех, с кем она, возможно, там была. Обращай внимание на любое нестандартное поведение. — Чедвик помолчал. — Хотя насчет последнего, пожалуй, не беспокойся. Думаю, они все вели себя странно и нестандартно, если учесть, с какими людьми мы имеем дело.

Брэдли рассмеялся:

— Есть, сэр.

— Проявляй инициативу, дружок, вот и все. Зато тебе не придется любоваться, как доктор взрезает нашу бедняжку.

Перед уходом Чедвик обернулся и поглядел на испятнанную кровью землю.

— Что такое, сэр? — спросил Брэдли.

— Мне все утро это покоя не дает. Спальный мешок.

— Спальный мешок?

— Ну да. Откуда он взялся, Саймон? Неужели убийца случайно прихватил его с собой, когда шел по лесу?

— Наверное, могло быть и так.

— Да, но это не очень-то убедительное объяснение, верно? Совсем неубедительное.

Глава третья

Электричество включили уже после полуночи; ветер все бушевал, на сей раз еще и швыряя потоки дождя в окна и на покрытые лишайником крыши Фордхема. Коронерский фургон увез тело, и доктор Гленденинг пообещал, что постарается провести вскрытие в ближайший же день, даже несмотря на то, что это суббота. Криминалисты работали при новом освещении точно так же, как орудовали до этого: собирали образцы, помечали их и тщательно укладывали в пакеты. Пока они не нашли ничего, что сразу показалось бы важным. На место происшествия явились один-два представителя местных средств массовой информации, и Дэвид Уитни, полицейский пресс-секретарь, охлаждал их пыл, скармливая им крохи информации.

Как только включили электричество, Бэнкс немедленно осмотрел остальную часть коттеджа и вскоре понял, что если у Ника и были с собой какие-то личные вещи, то все они пропали — за исключением его одежды, туалетных принадлежностей и нескольких книг. В частности, не было бумажника, мобильника, не было ничего, на чем стояло бы его имя. Одежда мало о чем говорила. Никаких изысков, повседневные шмотки: недорогие рубашки, серый пиджак в мелкую полоску, рабочие штаны, джинсы «Левайс» — и практически все. Среди туалетных принадлежностей нашлись лекарства: видимо, Ник страдал (или воображал, что страдает) изжогой и несварением желудка, если судить по всевозможным антацидным средствам, которые он с собой привез. Уинсом сообщила, что его машина — «рено-меган» — открывается карточкой, а не ключом. Карточки в пределах видимости она не обнаружила, почему позвонила в полицейский гараж в Иствейле, где ей сказали, что постараются как можно скорее кого-нибудь прислать.

В Национальной полицейской компьютерной базе не оказалось никаких данных относительно этой машины, добавила Уинсом, значит, ей придется узнавать подробности в агентстве регистрации автомобилей в Суонси, как только она сумеет кого-нибудь там отыскать, что не так-то просто сделать в выходные. При необходимости можно было бы обратиться в Национальную базу ДНК, где хранятся образцы генетического материала не только осужденных преступников, но и вообще всех, кто когда-либо подвергался аресту, даже если потом был оправдан. Общественность возмущалась таким ограничением свободы личности, но эта база данных уже не раз оказывалась полезной при идентификации тел, а также во многих иных случаях.

Выяснить, кто такой был этот Ник, ничего не стоило, но кто-то затруднил им опознание, и Бэнкс задавался вопросом — зачем. Возможно, установив личность жертвы, полиция быстро выйдет на убийцу? Может быть, преступнику нужно было выиграть время, чтобы скрыться?

Очевидно, Ник пользовался только одной спальней из двух. В другой даже не были застелены кровати. Бросив взгляд, Бэнкс заключил, что на обеих половинах двуспальной кровати ночевали, но, может быть, этот Ник просто ворочался во сне, как медведь? Питер Дарби уже сделал все нужные фотографии в этой комнате, и криминалисты паковали постельное белье, чтобы передать его на анализ. В ящиках у кровати не нашлось ни единого презерватива, вообще не обнаружилось ничего, что указывало бы на то, что представлял собой этот таинственный Ник, — за исключением книги в бумажной обложке, лежавшей на прикроватном столике: Иэн Макьюэн, «Искупление».

Судя по закладке, Ник добрался до шестьдесят восьмой страницы. Бэнкс пролистал книгу. На заднем форзаце кто-то вывел карандашом, чуть заметно, шесть неровных рядов цифр, некоторые были обведены кружком. Он вернулся к началу и увидел цену — 3,5 фунта, тоже написанную карандашом, но другим почерком, на первой странице, справа вверху. Стало быть, книга из букинистического, перед Ником ею могло владеть сколько угодно человек, и цифры написал кто-то из них. А если все-таки он? Бэнкс подозвал одного из сотрудников криминалистического отдела, велел ему упаковать книгу и проследить, чтобы сделали фотокопию интересующей его страницы.

Раздосадованный недостатком сведений о жертве, Бэнкс спустился по лестнице. Итак, он знал лишь то, что убитый решал кроссворд из «Индепендент», читал «Искупление», был вежлив, не отличался болтливостью, предпочитал обычную повседневную одежду, возможно, страдал от несварения, курил «Данхилл» и носил очки. Это не давало ни малейшей зацепки, чтобы хотя бы начать строить предположения, кто мог желать его смерти и почему. Терпение, призвал себя Бэнкс, мы только начали. Но терпения ему отчетливо не хватало.

К половине первого он почувствовал, что с него хватит. Пора домой. Как раз когда Бэнкс собирался поручить констеблю Трэверсу найти машину, которая отвезла бы его домой, к нему подошла Энни и заметила:

— Если будем и дальше тут валандаться, вряд ли мы многого добьемся, верно?

— Ничего не добьемся, — признал Бэнкс. — Механизм запущен, Стефан с нами свяжется, если всплывет что-нибудь важное, но я сомневаюсь, что сегодня вечером мы продвинемся. А что?

Энни улыбнулась, глядя на него:

— Ну, не знаю, как ты, но я умираю с голоду, а вегетарианская лазанья от «Маркса и Спенсера» — отличное угощение, если я правильно помню. Сам знаешь пословицу: солдат марширует, если брюхо ликует!

8 сентября 1969 года, понедельник

Ивонна Чедвик приняла от Стива косяк и как следует затянулась. Ей нравилось торчать. Никаких серьезных штук, ни колес, ни иголок, просто травка. Секс тоже был вполне, со Стивом ей, в общем, нравилось, но больше всего ей нравилось быть под кайфом, и обычно им вдвоем бывало очень неплохо. Плюс музыка. Они слушали Хендриксову композицию «Земля электрической леди», и казалось, что это просто какие-то неземные звуки.

Ладно, вернемся на землю. Ей надо сейчас быть в школе, но она устроила себе выходной. Все равно там пока только дурацкие игры да пустые уроки, новое полугодие толком не раскачалось. Рядом со школой, дальше по дороге, на Спрингфилд-маунт, стоял дом, где жила компания хиппи: Стив, Тодд, Жаки, Чарли-американец и другие, которые то приходили, то уходили. Она с ними подружилась после того, как познакомилась со Стивом на лестнице в «Башне», что на Боар-лейн, когда однажды вечером, в апреле, зашла туда со своей школьной подружкой Лорейн. Тогда ей всего месяц как исполнилось шестнадцать, но чуть-чуть косметики плюс высокие каблуки — и она легко сходила за восемнадцатилетнюю. Стив был красивый, понимающий парень, и она моментально на него запала. Он читал кое-какие свои стихи, и, хотя она их толком не понимала, ей казалось, что звучат они впечатляюще.

Она заходила и в другие дома, где народ занимался такими же вещами: в один дом в Кэрберри-плейс и в другой — на Бэйсуотер-террас. У Ивонны было такое ощущение, что она может заявиться к ним когда угодно — и почувствовать себя дома. Все принимали ее такой, какая она есть. Кто-нибудь всегда устраивал ей теплый прием — например, с помощью косячка и чайничка жасминового чая. И потом, им всем нравилась одна и та же музыка, и все они друг с другом соглашались насчет общества, насчет того, что война — это зло, насчет всякого такого. Но дом на Спрингфилд-маунт был ближе всего, и к тому же там жил Стив.

В воздухе пахло тлеющими сандаловыми палочками, а на стенах висели плакаты: Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин, жутковатая репродукция Сальвадора Дали и еще более жуткая гравюра Гойи — «Сон разума рождает чудовищ». Бывало, что Ивонна, куря особенно забористую травку, растворялась в этой гравюре, где спящего художника окружают ночные твари.

Обычно они просто садились в кружок и рассуждали о том, каким ужасным стал мир и как они надеются его изменить, покончить с войной во Вьетнаме, освободить университеты от засилья элиты и лакействующих профессоров, положить конец диктатуре капитализма и империализма. Ивонне не терпелось поступить в университет: ей казалось, что там-то и есть по-настоящему захватывающая жизнь, не как в этой надоевшей нудной школе, где с тобой до сих пор обращаются как с маленьким ребенком, не интересуясь, что ты думаешь о мире. А в университете ты студент, у тебя есть права и все такое. Стив был на втором курсе, изучал английскую литературу, но до начала учебного года оставалось еще недели две. Он обещал, что в ближайшем семестре будет водить ее на все грандиозные концерты в университетской столовой, и она с трудом подавляла нетерпение. Должны были приехать «Муди Блюз», и «Фэмили», и «Тираннозаврус Рекс». Ходили слухи, что даже «Ху» приедут туда записать живой концерт.

Этим летом они уже посетили вместе множество потрясающих гастролей: «Сандерклэп Ньюмен» в зале ратуши, «Пинк Флойд», «Колоссеум» и «Эйр Эпперент» в аббатстве Селби. Она жалела, что пропустила нынешний остров Уайт — там ведь был Дилан, — но ее родители ни за что не отпустили бы ее так далеко. Ей оставалось еще два года учиться до поступления в университет, и поэтому ей надо было получить хороший аттестат уровня А. Правда, сейчас это казалось маловероятным, но она еще успеет нагнать. В любом случае ей удалось получить семь очень хороших оценок для аттестата уровня О.[8]

Усмехаясь сквозь пелену дыма, она вспомнила уик-энд. Воскресенье прошло просто шикарно! Они ходили на Бримлейский фестиваль — она, Стив, Тодд, Чарли и Жаки — и всю ночь провели на поле, делясь косяками, едой и питьем со своими собратьями по празднику. Стив закинулся кислотой, но Ивонна не захотела, потому что вокруг было слишком много народу, а она боялась, что резко слетит с катушек. Но Стив был вроде бы в полном порядке, хотя один раз она забеспокоилась, когда он пропал больше чем на час. Когда все кончилось, они сходили на Спрингфилд-маунт за парой косяков, а потом она отправилась домой, чтобы собраться в школу, и чуть не столкнулась с отцом.

У нее не хватало храбрости рассказать родичам, чем она занимается. Господи боже ты мой, ну почему предок у нее — фараон? Просто нечестно. Если она поведает своим новым друзьям, чем ее папаша зарабатывает на жизнь, они от нее разбегутся, как от зачумленной. Если бы не предки, она бы и в субботу двинула в Бримли. Стив и остальные провели там обе ночи. Но она понимала, что, если бы и она так поступила, ее бы ни за что не отпустили в воскресенье.

Они сидели на полу в гостиной, прислонившись к дивану. На этот раз — только она и Стив, остальных не было. Некоторые из тех, кто время от времени приходил и уходил, вызывали у нее сомнения. Один из них, Волшебник Джек, выглядел страшновато: бородатый, с бешеными глазами, хотя при ней он всегда вел себя очень предупредительно и мягко. Но больше всего ее пугал Мак-Гэррити, безумный поэт; слава богу, он не очень часто тут бывал.

Мак-Гэррити был старше, чем прочие; у него было узкое морщинистое лицо, словно сделанное из пергамента, и черные глаза. Он всегда носил черную шляпу и черный же капюшон, и у него имелся пружинный нож с черепаховой рукоятью. Он редко с кем-нибудь говорил, никогда не подключался к дискуссиям. Иногда он расхаживал взад-вперед, постукивая лезвием ножа по ладони, бормоча чьи-нибудь стихи себе под нос, чаще всего Элиота, какую-нибудь «Бесплодную землю». Ивонна узнала эти строчки только потому, что Стив недавно давал ей почитать эту поэму и объяснял ей, что она означает.

Некоторые считали, что Мак-Гэррити в полном порядке, но у Ивонны от него мурашки по коже бегали. Однажды она спросила Стива, почему они позволяют ему тусоваться с ними, но Стив ответил только, что Мак-Гэррити совершенно безобидный, просто он немного повредился в уме из-за электрошоковой терапии, которую ему делали в психбольнице, после того как он дезертировал из армии. А кроме того, если они хотят жить в свободном и открытом обществе, как они могут судить людей, изгонять их? На это ей нечего было возразить, хотя она подумала, что на свете все-таки существует некоторое количество людей, которых они не хотели бы видеть в этом доме, к примеру ее папаша. Мак-Гэррити тоже был в Бримли, но, к счастью, он сразу куда-то срулил и оставил их вдвоем.

Ивонна чувствовала руку Стива у себя на бедре, чувствовала ласковое поглаживание; она повернулась к нему и улыбнулась. Все было классно, просто классно. Ее родители не знают, что она принимает противозачаточные таблетки вот уже почти год. Их не так-то легко достать, и, уж конечно, она не могла обратиться с этим к старому Катбертсону, их семейному доктору. Но ее подружка Мэгги рассказала ей о новой клинике планирования семьи на Вудхаус-лейн, они там очень серьезно относятся к подростковой беременности и очень услужливы, если ты им говоришь, что у тебя постоянный парень.

Стив поцеловал ее и положил ладонь на грудь. Травка, которую они в этот раз курили, была не особенно крепкая, но обострила ее осязание, как и слух, и она почувствовала, что ее тело отвечает на ласки, делается влажным. Он расстегнул пуговицы на ее школьной блузке, и затем она почувствовала, как его рука скользит вверх по ее обнаженным бедрам. Джимми Хендрикс пел «1983», когда Стив с Ивонной обрушились на пол, вцепившись друг другу в одежду.

Прислонившись к холодному кафелю стены морга, Чедвик наблюдал, как доктор О'Нил и его ассистент работают под яркими лампами. Вскрытия никогда его не волновали, и нынешнее не было исключением, несмотря на то что прежде жертва ассоциировалась у него с Ивонной. Теперь она была просто невезучей мертвой девушкой на мраморном столе. Жизнь из нее ушла, вытекла; остались лишь плоть, мускулы, кровь, кости и органы. И, возможно, ключ к разгадке.

Нарисованный василек, цветущий на ее мертвой щеке, казался еще более неуместным в этом грубом мире из стали и мрамора. Чедвик поймал себя на том, что уже не в первый раз задается вопросом, сама ли девушка его нарисовала или же это сделал кто-то из ее друзей? Или убийца? А если нарисовал убийца, что этот василек означает?

Доктор О'Нил аккуратно снял окровавленное платье, соотнеся отверстия в ткани с ранами, и положил его рядом со спальным мешком для дальнейшей экспертизы. Пока им удалось выяснить, что спальник был дешевой популярной марки, продаваемой главным образом через универмаги «Вулворт».

Врач склонился над бледным обнаженным телом, чтобы осмотреть колотые раны. Всего их было пять, как отметил Чедвик, и один из ударов был нанесен с такой силой и нож при этом вошел так глубоко, что на коже вокруг раны остался синяк. Если этот синяк был вызван ударом рукоятки ножа, как полагал доктор О'Нил, тогда получалось, что они имеют дело с четырехдюймовым лезвием с одной режущей кромкой. Это был, видимо, очень узкий нож типа стилета, немного шире самих ран, так как кожа обладает эластичностью. Весьма вероятно, добавил врач, что это был пружинный нож. В Британии они запрещены, но их легко достать на континенте.

Судя по углу, под которым входил нож, доктор О'Нил заключил, что удары наносил крепкий левша, стоявший позади жертвы. Полное отсутствие у нее оборонительных порезов на кистях рук указывало на то, что ее застали врасплох, так что она либо сразу умерла, либо впала в состояние шока еще до того, как осознала, что происходит.

— Значит, она могла и не увидеть убийцу, — заметил Чедвик, — разве что это был кто-то из тех, кого она достаточно хорошо знала, чтобы подпустить так близко.

— Об этом рассуждать не могу. Вы ведь видите, что на поверхности тела больше нет никаких повреждений, кроме небольшого синяка на шее, а значит, кто-то плотно обхватил ее за шею правой рукой, пока колол левой. Разумеется, мы проверим ее желудок и кровь на содержание наркотиков; возможно, она приняла какое-то вещество, которое ослабило ее. Но когда ее резали, она стояла: угол, под которым входил нож, позволяет это утверждать, — так что, по всей видимости, она в этот момент находилась в сознании.

Чедвик посмотрел на тело. Доктор О'Нил был прав. Если не считать фиолетового пятна на шее и кровавого хаоса вокруг левой груди, повреждений на теле не было: ни порезов, ни ссадин от веревок — ничего.

— Как я понимаю, он был выше ее? — спросил Чедвик.

— Да, судя по форме и расположению синяка и углу нанесения ран, я бы предположил, что он был выше на добрых шесть дюймов. В ней пять футов четыре дюйма, а значит, его рост — самое меньшее пять футов десять.

— Как по-вашему, этот синяк указывает на то, что она сопротивлялась?

— Не обязательно. Сами видите, он довольно слабый. Возможно, убийца просто обхватил ее шею рукой, а потом сжал посильнее, когда стал колоть ее ножом. Вероятно, все случилось так быстро, что ему не было необходимости ее поддерживать. Нам уже известно, что оборонительных ран у нее на руках нет, следовательно, ее застали врасплох. Если это так, она, возможно, осела в момент смерти и его рука вокруг шеи оставила синяк.

— Я думал, синяки не появляются после смерти.

— Возможно, это было за какие-то секунды до нее или непосредственно в момент смерти. — Доктор О'Нил перенес внимание на путаницу золотистых волос между ног девушки, и Чедвик почувствовал, как сжалось сердце. Так похожа на Ивонну! Как они оба тогда смутились, когда он случайно увидел ее голой в их передвижном домике.

— Повторяю, — проговорил доктор О'Нил, — мы еще возьмем мазки и сделаем другие исследования, но пока я не вижу каких-либо признаков сексуального акта. В вагинальной зоне и вокруг анального отверстия синяков и ссадин нет.

— То есть вы хотите сказать, что она не была изнасилована?

— Пока я ничего не могу утверждать с уверенностью, — сухо заметил доктор О'Нил. — До тех пор пока не сделаю внутреннее исследование и не получу данные анализов. Сейчас я говорю только, что при поверхностном осмотре не нашел очевидных признаков насильственных или грубых сексуальных действий. Нашли мы лишь тампон. Вероятно, у нашей жертвы во время убийства был менструальный период.

— Что не исключает сексуальных действий?

— Совершенно не исключает. Но если у нее и был секс, у нее нашлось время вставить свежий тампон до того, как ее убили.

Чедвик задумался. Коль скоро причиной ее смерти стал бы секс, тогда наверняка было бы больше признаков насилия, — если только она и ее убийца не были партнерами. Возможно, сначала они занялись любовью, потом оделись, и, пока она предавалась приятному отдыху, повернувшись к нему спиной и прислонившись к дереву, он ее убил? Но зачем, если секс был по обоюдному согласию? Может быть, она отказывалась, говорила, что у нее месячные, и каким-то образом разозлила его? А может быть, это действительно дело рук маньяка?

Чедвик знал, что на этом этапе расследования всегда бывает больше вопросов, чем ответов, и, только отвечая на них, можно продвигаться дальше.

Он смотрел, как О'Нил и его ассистент делают Y-образный разрез, стягивают кожу, вытаскивают мышцы и мягкие ткани из ее груди, задирают кожу ей на лицо и режут грудную клетку электрической пилой. Вонь была страшная. Сырое мясо. По запаху похоже на мясо ягненка, подумал Чедвик.

— М-м, как я и ожидал, — сказал доктор О'Нил. — Грудная полость наполнена кровью, как и другие полости. Обширное внутреннее кровоизлияние.

— Она умерла быстро?

— Судя по состоянию тела, самое большее — за несколько секунд. Посмотрите сюда. — Он повернул нож так резко, что в буквальном смысле отрезал у нее кусок сердца.

Чедвик посмотрел в надежде увидеть то же, что и доктор О'Нил, но различил лишь сплошную массу поблескивающей, окровавленной плоти.

— Приму на веру, — пробормотал он.

Ассистент доктора О'Нила начал осторожно вынимать внутренние органы для последующего исследования. Если не обнаружится каких-нибудь явных аномалий, Чедвик получит результаты через несколько дней. Больше ему в общем-то незачем было здесь болтаться, к тому же у него имелось множество других дел. Он вышел, когда доктор О'Нил как раз запустил пилу, чтобы взрезать череп жертвы и извлечь мозг. Пожалуй, это худший этап вскрытия: пила вошла в кость, и в воздухе запахло паленым. Чедвик порадовался, что оставляет все это за спиной.

Субботнее утро разгоралось ясное и свежее, и Хелмторп выглядел так, словно его отмыли и почистили: улицы, дома из известняка, черепичные крыши, — все это было еще темное от дождя, но выглянуло солнце, небо заголубело, и прохладный ветер с шумом трепал голые ветки.

Бэнкс пошуровал адаптером, который позволял ему слушать айпод через автомобильные динамики, и был за это вознагражден: Джуди Коллинз пела «Кто знает, куда уходит время?» голосом такой болезненной красоты и чистоты, что ему хотелось одновременно смеяться и плакать. Текст песни никогда прежде не казался ему окутанным такой роковой сумрачностью; он невольно подумал о своем брате Рое. «Порше» словно бы с немым упреком мощно скользил среди осеннего пейзажа.

Съев лазанью и выпив небольшой бокал вина, Энни отправилась в Харксайд, оставив Бэнкса наслаждаться одиночеством. Было около двух ночи, однако он налил себе бокал «Амароне» и слушал в темноте «Winterreise» в исполнении Фишера-Дискау,[9] запись 1962 года, и потом улегся в постель, полный мрачных мыслей. Но и в такой поздний час он спал вполглаза. Отчасти потому, что мешала изжога как следствие чересчур поздней трапезы — он пожалел, что не захватил какой-нибудь из антацидных препаратов Ника, поскольку дома у него таких лекарств не водилось, — а когда он все-таки отключался, его мучили тревожные сны. Несколько раз он внезапно просыпался с колотящимся сердцем, напуганный смутными, жуткими картинами, словно скользящими по склонам его подсознания. Он лежал, дыша медленно и глубоко, пока наконец не заснул — и проспал около часа, а потом зазвонил будильник.

Следственная группа собралась в зале заседаний, на стенде были прикреплены снимки с места преступления, но грифельная доска, и это сразу бросалось в глаза, была пуста, на ней значилось лишь имя — «Ник». Спецфургон, оснащенный телефонами и компьютерами, ранним утром уже направили в Фордхем. Полученную информацию после первичной проверки будут передавать в штаб расследования. Заместитель главного констебля Рон Маклафлин официально назначил Бэнкса руководителем расследования, а Энни — его заместительницей. Прочие задачи будут возлагаться на сотрудников полиции сообразно их умению и опыту.

Поскольку суперинтендант Гристорп два месяца назад подал в отставку, сейчас им приходилось иметь дело с исполняющей его обязанности Катрин Жервез. Некоторые шептались, что это место должен бы занять Бэнкс, но он знал, что в планах начальства его имя не значится. Он отлично уживался с заместителем главного констебля Маклафлином, Красным Роном, как его звали, и с самим главным констеблем в тех редких случаях, когда с ним встречался, однако Бэнкса считали человеком, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. А когда он сбежал в Лондон, чтобы ухаживать за братом, и втянулся в последовавшую за этим ситуацию, это вколотило еще несколько гвоздей в гроб его карьеры. И потом, ему не хотелось всей этой ответственности и бумажной работы. Гристорп всегда позволял ему вести дела так, как он, Бэнкс, считал нужным, и поэтому Бэнкс сам занимался большой частью необходимой беготни — именно так ему нравилось вести расследования.

Катрин Жервез держалась прохладно-отстраненно, не то что Гристорп, наставник и друг, и Бэнкс чувствовал, что под ее началом ему придется активнее бороться за свои привилегии. Она была администратор до мозга костей, амбициозная дама, быстро продвигавшаяся вверх по служебной лестнице благодаря схемам ускоренного карьерного роста, курсам менеджмента и компьютерного дела, а также, как поговаривали, благодаря умелой игре на популярном политическом лозунге о равных правах для женщин. Это будет ее первое расследование в Западном регионе; интересно посмотреть, как она справится. Во всяком случае, она неглупая, подумал Бэнкс, и отлично знает, как использовать ресурсы.

Иных отпугивал ее аристократический выговор и то, что некогда она обучалась в престижном Челтенхемском женском колледже, однако Бэнкс предпочитал разрешать сомнения в ее пользу, если только она оставит его в покое. Он обнаружил, что у них есть кое-что общее: у нее тоже имелся абонемент в лидсскую «Северную оперу», и однажды он видел ее с мужем на «Лючии де Ламмермур» Доницетти. Вряд ли она его тогда заметила. Вида, по крайней мере, не подала. Что касается ее внешности, то она сдержанно пользовалась косметикой и выглядела довольно строго: короткие светлые волосы, стройная фигура, зато — неожиданно чувственной формы губы, очертаниями похожие на купидонов лук. В выборе одежды она была консервативна, предпочитая темно-синие деловые костюмы и белые блузки; что касается ее поведения, то она была серьезна и требовательна, всегда сохраняла дистанцию и либо оставалась нечувствительной к шуткам, либо не хотела показать, что их понимает.

Суперинтендант попросила кратко изложить имеющуюся информацию, а было ее пока маловато. Анализ расположения капель крови подтвердил гипотезу о том, что Ника ударили сзади по голове кочергой, когда он находился спиной к убийце, — возможно, шел за сигаретами. После этого его ударили еще один или два раза, точнее можно будет сказать, когда доктор Гленденинг проведет вскрытие; очевидно, это сделали для того, чтобы уж наверняка его прикончить.

— У нас появились еще какие-то данные относительно личности жертвы? — осведомилась суперинтендант Жервез.

— Мало, мэм, — ответила Уинсом. — Номер его машины показывает, что автомобиль был зарегистрирован в Лондоне.

— Машина не из проката?

— Нет. Нам все-таки удалось заглянуть внутрь с помощью ребят из гаража. К сожалению, там тоже не нашлось ничего, что помогло бы выяснить, кто он.

— Значит, кто-то действительно хотел нас запутать.

— Да, мэм, похоже, что так. Но кто бы это ни сделал, он должен был понимать, что всего лишь замедляет расследование. — Уинсом взглянула на Бэнкса, и тот кивнул ей: продолжай. — Наверное, убийца хотел выиграть время, чтобы убраться подальше и соорудить себе алиби.

— Любопытная гипотеза, констебль Джекмен, — заметила Жервез. — Но ведь это всего лишь гипотеза, не так ли?

— Да, мэм. Пока — да.

— Между тем нам требуются факты.

Само собой, как и во всяком расследовании, подумал Бэнкс. Конечно же нужны факты, но, пока их не добудешь, приходится довольствоваться гипотезами, использовать то, что у тебя есть, потом приложить толику воображения — и примерно в половине случаев получаешь некое приближение к истине; он считал, что Уинсом сейчас делает именно это. Итак, миссис Жервез желает показать себя фактолюбивым следователем, не отвлекающимся на завиральные теории. Что ж, пускай. В отделе скоро научатся держать свои гипотезы при себе, однако Бэнкс надеялся, что такое ее отношение не до конца погубит творческие способности его коллег и они будут по-прежнему сообщать свои теории ему. Замечательно, если ты приходишь на должность с внятной позицией, но совсем другое дело, если эта позиция разрушает тонкое равновесие, которого удалось достигнуть за долгие годы.

Им отчаянно не хватало детективов-констеблей: недавно они лишились Гэвина Рикерда, их лучшего офис-менеджера, ушедшего в новый проект, где он работал с полицейскими и другими специалистами, призванными помочь местным властям обуздать антиобщественное поведение, становящееся чуть ли не нормой по всей стране, яркий пример чему — субботняя ночь в Иствейле. На место Гэвина пока никого не назначили, и сейчас его работу выполнял один из констеблей в форме — обычный полицейский; едва ли это был идеальный вариант, но ничего лучше они в данный момент сделать не могли.

Бэнксу хотелось, чтобы Уинсом Джекмен и Кев Темплтон занимались тем, что у них лучше всего получается: собирали информацию и распутывали нити, — потому что Хэтчли всегда делал это чересчур медленно и лениво. Его присутствие иной раз, бывало, усмиряло не в меру ретивых подозреваемых, но в последнее время мускулы бывшего игрока в регби обратились в жир, к тому же полиция больше не нуждалась в том, чтобы запугивать злодеев. А все этот несуразный закон о правах преступников, прах его побери! Тут Бэнксу вспомнилось, как прошлым летом один взломщик свалился с крыши магазина, который обрабатывал: вор привлек владельца к суду за полученные увечья и отсудил компенсацию.

— Я пытаюсь связаться с агентством регистрации автомобилей в Суонси, — сообщила Уинсом, — но сегодня суббота, у них закрыто.

— Продолжайте попытки, — призвала ее суперинтендант Жервез. — Что-нибудь еще?

Уинсом сверилась со своими записями:

— Мы с сержантом Темплтоном опросили посетителей паба и записали их показания. Ничего нового. А когда включили свет, мы быстро проверили их верхнюю одежду, нет ли на ней следов крови. Ничего не обнаружили.

— Каковы ваши выводы? — спросила Жервез у Бэнкса.

— У меня пока недостаточно фактов, чтобы делать выводы, — ответил Бэнкс.

Его ирония не ускользнула от суперинтенданта, и она поджала губы, будто уксуса хлебнула. Бэнкс заметил, как Энни, отвернувшись, улыбнулась, приложив к губам ручку и медленно покачивая головой.

— Насколько я понимаю, на ранней стадии расследования, а именно вчера вечером, вы посещали заведение, где разрешена торговля спиртным, — заявила Жервез.

— Это так. — Интересно, подумал Бэнкс, кто на него настучал и зачем?

— Я полагаю, вы знаете закон относительно употребления спиртного при исполнении служебных обязанностей?

— Прошу прощения, — возразил Бэнкс, — я зашел туда не для того, чтобы выпить. Я пришел опросить потенциальных свидетелей.

— Однако вы пили?

— Взял пинту пива. По-моему, так люди чувствуют себя более непринужденно. Считают, что ты — один из них.

— Уместное замечание, — сухо проронила Жервез. — И что же, удалось вам найти полезных свидетелей?

— Похоже, никто не знал о жертве особенно много, — ответил Бэнкс. — Коттедж он снимал, не был местным жителем.

— Приехал в отпуск в это время года?

— Меня тоже это удивило.

— Выясните, чем он там занимался. Это может нам помочь добраться до подоплеки дела.

Она из тех, кто отдает самоочевидные распоряжения, эта суперинтендант Жервез, заключил Бэнкс. У него уже бывали такие начальники: утверждай очевидное, предписывай то, что твоя группа в любом случае сделает даже без приказа, и потом пользуйся плодами чужого труда.

— Конечно, — заверил он. — Мы над этим работаем. Возможно, одна из служащих бара знает больше, чем говорит.

— Почему вам так кажется?

— По ее поведению, жестам.

— Хорошо. Допросите ее. При необходимости доставьте сюда.

По отрывистым фразам суперинтенданта Жервез и по тому, как она нервно касалась коротких мелированных прядей своих волос, Бэнкс заключил, что ей наскучило совещание и не терпится удрать, несомненно, для того чтобы разослать внутренний циркуляр по поводу употребления спиртного при исполнении или насчет десяти самых напрашивающихся путей расследования убийства. Он не собирался привозить Келли Сомс на допрос или опрашивать на месте, однако ему не хотелось помешать Жервез испариться, так что он промолчал.

— Ну, если на данный момент это все, леди и джентльмены, — произнесла она, убирая бумаги в портфель, — тогда, полагаю, мы все можем приступить к работе.

Под аккомпанемент «есть, мэм» она покинула помещение, звонко стуча каблуками по полу из твердого дерева. Только когда она ушла, Бэнкс сообразил, что забыл сообщить ей о цифрах, написанных в книге.

8 сентября 1969 года, понедельник

Джанет смотрела вечерние десятичасовые новости, когда Чедвик вернулся домой; тележурналист Реджинальд Босанке рассказывал о потрясающих сверхвысокочастотных цветных телетрансляциях, произведенных Международной телеассоциацией с передатчика, расположенного в Хрустальном дворце.[10] Это все отлично, подумал Чедвик, если у тебя вдруг, случайно, есть цветной телевизор. У него не было. На инспекторскую зарплату, немногим больше двух тысяч фунтов в год, такое себе позволить нельзя. Джанет уже шла к нему.

— Тяжелый день? — спросила она.

Чедвик кивнул, поцеловал ее и уселся в любимое кресло.

— Выпьешь?

— Немного виски не повредит. Ивонна еще не пришла? — Он посмотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого.

— Пока нет.

— Не знаешь, где она?

Джанет, наливавшая виски, повернулась:

— Куда-то пошла с друзьями, больше ничего не сказала.

— Во время учебного года нельзя так часто уходить по вечерам. Она это знает.

Джанет подала ему стакан:

— Ей шестнадцать лет. Не можем же мы ждать, что она будет делать все так, как нам хочется. Сейчас все по-другому. У тинейджеров гораздо больше свободы, чем было у нас в их возрасте.

— Свободы? Пока она живет под нашей крышей, мы имеем право ожидать от нее хоть какой-то откровенности и уважения, разве не так? — возразил Чедвик. — А то она, того и гляди, улизнет и станет жить в какой-нибудь коммуне хиппи. Свобода, понимаешь ли!

— Ну перестань, Стэн. У нее просто такой период, вот и все. — Голос Джанет смягчился. — Это пройдет. Ты разве не бунтовал, хотя бы чуть-чуть, когда тебе было шестнадцать?

Чедвик попытался вспомнить. Вряд ли. Шестнадцать ему исполнилось в тридцать седьмом, еще до изобретения слова «тинейджер», и юность тогда была просто несчастным периодом, который надо было побыстрее преодолеть на пути от детства к зрелости. Другой мир. В тот год короновался Георг VI, Невилл Чемберлен стал премьер-министром, а война в Испании вступила в самую кровавую фазу. Но Чедвик тогда мало обращал внимания на мировую политику. В ту пору он учился в средней классической школе, получал стипендию, играл в регби в основном составе и нацеливался на университет, учеба в котором прервалась из-за войны и почему-то так и не была возобновлена.

В сороковом году он поступил добровольцем в пехотный батальон «Грин ховардс», потому что его отец служил в нем в Первую мировую; Бэнкс-младший провел следующие пять лет, сначала убивая японцев, затем немцев и пытаясь уцелеть сам. Потом все кончилось, он вернулся на мирные улицы в своем дембельском наряде, и прошло целых шесть лет, прежде чем он сумел встать на ноги. Шесть лет паршивых работенок, приступов депрессии, одиночества, голода. Суровой зимой сорок седьмого он чуть не околел от холода. И тут, словно он вдруг взял вес, впереди забрезжил свет. В пятьдесят первом он поступил на службу в полицию Западного Йоркшира. В следующем году познакомился на танцах с Джанет. Уже спустя три месяца они поженились, а еще через год, в марте пятьдесят третьего, родилась Ивонна.

Был ли он бунтарем? Вряд ли. В те времена это казалось обычным жизненным жребием для молодого человека — отправиться на войну, точно так же как для предыдущего поколения, а в армии ты подчиняешься приказам. Как и другие ребята, он совершал всякие мелкие проступки, курил в слишком юном возрасте, иногда воровал выставленные в магазинах товары, тайком отхлебывал виски из отцовской бутылки, взамен подливая туда воду. Раза два серьезно дрался. Но он никогда бы не осмелился ослушаться родителей. Если бы он без разрешения ушел на всю ночь, отец избил бы его до черных синяков.

Чедвик хмыкнул. Он не думал, что Джанет действительно хочет получить ответ, она просто пыталась облегчить Ивонне возвращение домой, которое, как он надеялся, было уже не за горами.

В десять сорок пять новости кончились, начался поздний фильм «для взрослых». Обычно Чедвик не тратил время на такую муть, но на этой неделе показывали «В субботу вечером, в воскресенье утром» с Альбертом Финни, картину, которую они с Джанет смотрели в кинотеатре «Лирик» лет восемь назад, и он ничего не имел против того, чтобы увидеть ее еще раз. По крайней мере, это была та жизнь, которую он хорошо представлял, настоящая жизнь, без всяких патлатых юнцов, слушающих громкую музыку и принимающих наркотики.

Было около четверти двенадцатого, когда он услышал, как открывается и захлопывается входная дверь. К этому времени гнев в нем перекипел, сменившись беспокойством, но в родителях эти две составляющие зачастую настолько переплетены, что их трудно бывает разделить.

— Где ты была? — осведомился он у Ивонны, когда она вошла в гостиную в своих бледно-голубых расклешенных джинсах и в красном топике из сетчатой ткани с сине-белой вышивкой внизу, на сборчатом переде. Глаза у нее были мутноватые, но в остальном она выглядела нормально.

— Теплый прием, нечего сказать, — заметила она.

— Ты не собираешься мне ответить?

— Если уж тебе так надо знать, я была в «Роще».

— Где это?

— За вокзалом, у канала.

— А что там происходит?

— Ничего особенного. По вечерам в понедельник там ночь фолка. Играют фолк, читают стихи.

— Ты же знаешь, что пить тебе еще рано.

— А я не пила. Во всяком случае, алкоголь не пила.

— От тебя пахнет табаком.

— Папа, это же паб. Там курят. Слушай, если ты собираешься на меня ворчать, я лучше пойду лягу. Завтра мне в школу, забыл?

— Прекрати наглеть! Ты недостаточно взрослая, чтобы таскаться по пабам. Бог знает, кто там…

— Будь твоя воля, у меня бы вообще друзей не было! И я бы никуда никогда не ходила. Меня от тебя тошнит!

С этими словами Ивонна затопала вверх по лестнице — в свою комнату.

Чедвик сделал попытку последовать за ней, но Джанет схватила его за руку:

— Нет, Стэн. Не сейчас. Хватит с нее выволочек на сегодня.

Хотя Чедвик был взбешен, он понимал, что она права. Да он и сам вымотался. Не лучший момент для того, чтобы вступать в долгие пререкания с дочерью. Но он разберется с ней завтра. Выяснит, что у нее в голове, где она была всю воскресную ночь, а главное — в каком обществе она развлекается. Выяснит, даже если ему придется за ней следить.

Ему слышно было, как она передвигается наверху, заходит в уборную и в ванную, подчеркнуто громко хлопает дверью спальни. Возвращаться к фильму сейчас было немыслимо. И спать тоже было невозможно, пусть он и устал. Будь у него собака, он бы вывел ее гулять. Вместо этого он нацедил себе еще немного виски. Джанет притворялась, что читает «Вумен уикли», а он притворялся, что смотрит «В субботу вечером, в воскресенье утром», — до тех пор, пока наверху все не затихло. Теперь можно было спокойно ложиться.

Глава четвертая

Энни решила попытать счастья: вдруг Келли Сомс появится на работе в субботу утром? Припарковавшись в Фордхеме за спецфургоном, она расположила зеркало заднего вида так, чтобы в нем отражались паб и дорога. Бэнкс сказал ей, что Келли накануне не захотела разговаривать, потому что вокруг было много народу; он предположил, что у нее могут быть какие-то личные тайны, а следовательно, имеет смысл застать ее одну, отвести куда-нибудь. Кроме того, он полагал, что у женщины, возможно, будет больше шансов узнать у Келли, что она скрывает, а значит — пусть этим займется Энни.

Незадолго до одиннадцати Энни заметила Келли, выходящую из машины. Она узнала водителя, это был один из мужчин, сидевших в пабе вчера вечером и игравших в карты. Как только он отъехал и скрылся за поворотом, Энни сдала назад и перехватила Келли.

— На два слова, пожалуйста, — произнесла она.

Келли отступила к двери паба:

— Не могу. На работу опоздаю.

Энни открыла пассажирскую дверцу:

— Вы еще больше опоздаете, если сейчас же не поедете со мной.

Келли покусала губу, пробормотала что-то себе под нос и забралась в старенькую фиолетовую «астру». Энни понимала, что ей давно пора купить новую машину, но сейчас у нее не было на это ни времени, ни денег. Бэнкс предлагал ей свой «рено», когда к нему перешел «порше», но она отказалась. Во-первых, это был не ее тип машины, да и что-то в ней противилось тому, чтобы принимать Бэнксовы обноски, ей виделось в этом какое-то унижение. Скоро она купит себе новую машину, а пока «астра» исправно доставляет ее туда, куда ей нужно.

Энни поехала вверх по холму, мимо молодежного общежития, где двое полицейских еще проводили опросы, и вырулила на вересковую пустошь. Она остановилась на придорожной площадке рядом с каменными ступеньками. Энни знала, что отсюда можно пройти к старой свинцовой шахте: Бэнкс водил ее сюда, чтобы показать шахтный ствол, где однажды нашли труп. Сегодня утром тут было безлюдно; бушевал ветер, свистя вокруг машины, налетая на лиловый вереск и жесткую засохшую траву. Келли вынула из сумочки пачку «Эмбасси ригал», но Энни дотронулась до ее руки, сказав:

— Нет. Не здесь. Не люблю запах дыма, а окно лучше не открывать. Слишком холодно.

Келли убрала сигареты и надулась.

— Вчера вечером, когда мы разговаривали в пабе, — начала Энни, — мне показалось, что вы довольно остро отреагировали на то, что случилось.

— Ну а что, кого-то ведь убили. Ну, то есть для вас-то это, может, и нормально, но для нас тут — нет. Я была потрясена, вот и все.

— Мне показалось, это потрясение имеет отношение к вам лично.

— В каком смысле?

— Надо ли мне уточнять, Келли?

— Я не тупая.

— Тогда хватит притворяться. В каких отношениях вы были с покойным?

— Не было у меня с ним отношений. Он заходил в паб, когда хотел пропустить стаканчик, вот и все. Улыбка у него была приятная. Этого что, мало?

— Мало для чего?

— Для того чтобы расстраиваться, что он умер.

— Если вам трудно об этом говорить, простите, — продолжала Энни, — но это наша работа, и нам тоже не все равно.

Келли глянула на нее:

— Вы его ни разу не видели, когда он был жив. Вы даже не знали, что он существует, вот и все.

Верно, это была одна из странностей работы Энни: она частенько ловила себя на мысли, что расследует смерть незнакомых людей. Но Бэнкс объяснял ей, что в ходе расследования они перестают быть незнакомцами. Ты много узнаешь о них, в каком-то смысле становишься их рупором, потому что сами они больше не могут говорить за себя. Впрочем, она не смогла бы растолковать это Келли.

— Он прожил в коттедже неделю, — напомнила Энни, — а вы утверждаете, что видели его, только когда он заходил в паб и здоровался.

— И что?

— Если бы это было так, вы бы меньше расстроились, так мне кажется.

Келли сложила руки на груди.

— Не понимаю, о чем вы.

— Думаю, вы понимаете, Келли. — Энни повернулась, чтобы посмотреть ей в глаза.

Они молча сидели в коконе машины: Келли, напряженно-неподвижная, глядела вперед, Энни, полуобернувшись на сиденье, изучала ее профиль. На правой щеке девушки она заметила несколько прыщиков, а над бровью — небольшой белый шрам. За стеклами ветер продолжал бешено налетать на траву, иногда его неожиданные порывы и удары слегка покачивали машину. Небо было беспредельно синее, с маленькими облачками, которые быстро скользили в вышине, отбрасывая недолговечные тени на вересковую равнину. Прошло, пожалуй, три или даже четыре минуты — невероятно много для подобной ситуации, — и потом Келли начала дрожать, и вот она уже трепетала как лист в объятиях Энни, и по лицу ее струились слезы.

— Только моему отцу не говорите, — твердила она сквозь плач. — Только отцу не говорите.

9 сентября 1969 года, вторник

Во вторник ближе к вечеру Ивонна читала у себя в комнате колонку Марка Нопфлера в «Йоркшир ивнинг пост». Обычно Нопфлер писал о событиях музыкальной жизни по всему миру, а иногда — о джемах с местными группами в «Башне» и «Гилдфорде»; она подумала, что он, может быть, скажет что-нибудь и про Бримли, но на этой неделе его колонка была посвящена предстоящей серии концертов в Харрогитском театре: «Найс», «Ху», «Йес», «Фэйрпорт Конвеншн». Звучит потрясающе заманчиво — если только отец отпустит ее в Харрогит.

Она услышала стук в дверь и с удивлением увидела на пороге отца. Еще больше она удивилась, когда поняла, что он, кажется, на нее не сердится. Наверное, мать замолвила за нее словечко. Но все равно она мысленно приготовилась к грозным обвинениям, к сокращению количества карманных денег и ограничению свободы, однако ничего этого не последовало. Наоборот, они пришли к компромиссу. Ей разрешат ходить в «Рощу» по понедельникам, но она должна возвращаться домой до одиннадцати и ни под каким видом не пить спиртное. Затем она должна была побыть дома и через день, по вечерам, делать домашние задания. Она могла выходить гулять и по пятницам и субботам. Но не на всю ночь. Он пытался дознаться, где она была в воскресенье, но она сказала только, что провела ночь, слушая с друзьями музыку, и потеряла счет времени. У нее было такое впечатление, что он ей не поверил, но вместо того, чтобы прижать ее к стенке, поинтересовался:

— У тебя есть что-нибудь из «Лед Зеппелин»?

— «Лед Зеппелин»? Да. А что?

Пока они выпустили всего один альбом, Ивонна купила его не без труда; в «Мелоди мейкер» писали, что в следующем месяце должен выйти следующий альбом, и сам Роберт Плант говорил об этом в Бримли — они играли песни из него. «Разбивательница сердец», какая вещь! Просто супер! Ивонне не терпелось дождаться нового диска. Роберт Плант такой сексуальный!

— Как тебе кажется, они играют громко?

Ивонна рассмеялась:

— Ну да, довольно громко.

— Можно мне послушать?

Все еще смущаясь, Ивонна ответила:

— Конечно, пожалуйста. Вот. — Она вытащила пластинку из стопки и протянула ему альбом с большим дирижаблем-цеппелином, будто бы зацепившимся за Эйфелеву башню и окруженным вспышками.

Внизу, в гостиной, стоял проигрыватель «Дэнсет», который отец получил в обмен на пять тысяч купонов из сигарет «Эмбасси» еще до того, как бросил курить. Для них это был камень преткновения, вечный предмет споров: Ивонна настаивала, что только она покупает записи и вообще по-настоящему разбирается в музыке; иногда мать слушала кантри — Джонни Мэтиса или Джима Ривза, а иногда отец ставил что-нибудь из своих немногочисленных пластинок с записями джазовых биг-бендов. Она думала, что ящик должен бы стоять у нее в комнате, но отец настойчиво возражал, мол, это семейный проигрыватель.

Правда, он подарил ей на день рождения дополнительный динамик, который можно было подключать, создавая самый настоящий стереоэффект, а в спальне у нее еще имелся маленький транзистор, стоявший на столике у кровати. Но все равно Ивонне приходилось дожидаться, пока родители уйдут: только тогда она могла слушать свои записи как надо, на правильной громкости.

Она спустилась вместе с отцом и включила проигрыватель. Похоже, он даже не знал, как с ним управляться, так что Ивонна взяла руководство на себя. Вскоре из динамиков грянули «Хорошие времена, дурные времена» — достаточно громко, чтобы Джанет прибежала из кухни узнать, что тут творится.

Не дослушав песню до середины, Чедвик убавил звук и осведомился:

— У них все такое?

— Тебе, может, и покажется, что да, — ответила Ивонна, — но на самом деле у них все вещи — разные. А что?

— Да нет, ничего. Просто обдумываю кое-что. — Он снял пластинку и выключил проигрыватель. — Спасибо, можешь ее забрать.

По-прежнему озадаченная, Ивонна убрала диск в конверт и поднялась к себе.

Бэнкс выглянул в окно кабинета. День был базарный, и вся вымощенная булыжником площадь была уставлена деревянными прилавками, брезентовые тенты хлопали на ветру. Здесь продавалось все: от дешевых рубашек и кепок до бывших в употреблении книг, пиратских CD и DVD. Ежемесячная фермерская ярмарка растеклась по площади, предлагая местные овощи, сыры «Уэнслидейл» и «Свейлдейл», а также «органическую» говядину и свинину. Бэнкс подумал, что вообще-то вся говядина и свинина, не говоря уж о вине, фруктах и овощах, — продукты органические, но кто-то ему объяснил, что на самом деле это означает «экологически чистые», выращенные без пестицидов или других химикатов. Тогда почему они не выражаются именно так? — удивлялся он.

Местные и туристы, перемешавшись, с равным рвением пробовали товары. Бэнкс знал, что, обегав все здесь, многие из них переместятся на большую домашнюю распродажу в Кэттерик, где, бродя среди стоящих там машин с открытыми багажниками, будут, преодолевая мучительные сомнения, скупать подозрительные мобильники по паре фунтов штука и сомнительные устройства для заправки картриджей струйных принтеров — по пятьдесят пенсов.

Было половина первого. После совещания Бэнкс провел остаток утра, изучая списки находок, собранных криминалистами, и беседуя со Стефаном и Виком Мэнсоном об отпечатках пальцев и образцах ДНК, которые можно было бы получить из постельного белья, обнаруженного в Мурвью-коттедже. Он пока и понятия не имел, что могли бы доказать эти образцы, но ему нужно было все, что удастся добыть. А это, вероятно, как раз были те самые «факты», которые так жаждала заполучить суперинтендант Жервез. Он понимал, что иронизировать нехорошо, тем более что он сам решил относиться к ней без предубеждения, но ее замечание насчет посещения паба его задело. Он снова почувствовал себя школьником, которого вызвали к директору.

Где-то на заднем плане Марта Аргерих, известная аргентинская пианистка, играла бетховенский фортепианный концерт по «Радио-3». Это была живая запись, и в более тихих фрагментах Бэнксу слышно было, как в зале кашляют. Он снова вспомнил, как встретил Катрин Жервез и ее мужа в «Северной опере». Места у них были гораздо лучше, чем у него, ближе к сцене. Они могли разглядеть пот и брызги слюны исполнителей. Ходили слухи, будто суперинтендант Жервез рвется стать коммандером[11] в Скотленд-Ярде, но, пока ей не выпадет такая возможность, им придется терпеть ее в Иствейле.

Бэнкс сел и снова взялся за книгу. Она была изрядно зачитана. Он никогда не читал Иэна Макьюэна, но это имя значилось у него в списке — на будущее. Начало ему в общем-то понравилось.

Книга не давала никаких зацепок насчет того, где ее купили. Некоторые маленькие букинистические лавки наклеивают на внутреннюю сторону обложки ярлычки, со своим названием и адресом, но здесь ничего такого не нашлось. Надо бы узнать, не покупал ли убитый эту книгу в Иствейле, где имелось два крупных книжных и несколько благотворительных магазинчиков поменьше, торгующих и подержанными книгами.

Ник даже не написал в книге свое имя, как делают некоторые. Единственная надпись гласила: £3.50. На задней обложке имелась наклейка, и Бэнкс ее узнал: издательство «Бордер», он видел такие раньше. Пожалуй, на ней было достаточно цифровых кодов, чтобы определить филиал, но он очень сомневался, что ему удастся выяснить имя покупателя, который первым приобрел эту книгу. И кто знает, сколько у нее потом сменилось владельцев?

Он снова обратился к цифрам, аккуратно выведенным карандашом на заднем форзаце:

6, 8, 9, 21, 22, 25

1, 2, 3, 16, 17, 18, 22, 23

10, (12), 13

8, 9, 10, 11, 12, 15, 16, 17, 19, 22, 23, 25, 26, 30

17, 18, (19)

2, 5, 6, 7, 8, 11, 13, 14, 16, 18, (19), 21, 22, 23

Ему они ничего не говорили, но он никогда не был силен в разгадывании шифров — если это был шифр, — да и вообще не был силен в том, что касалось цифр. Он даже с цифровыми кроссвордами-судоку не умел справляться. Это мог быть какой-нибудь элементарный ряд простых натуральных чисел или что-нибудь еще, что угодно, — все равно он бы не отличил его от списка номеров лошадей, на которых ставят на ипподроме. Он ломал голову, соображая, кто бы мог разобраться в таких штуках. Не Энни, не Кев Темплтон, это уж точно. Уинсом понимает в компьютерах, значит, у нее, возможно, хорошее математическое мышление. Тут его осенило. Ну конечно, как он забыл? Он полез в картотеку внутренних телефонов, но, прежде чем он нашел нужный номер, ему позвонили. Это была Уинсом.

— Сэр?

— Да, Уинсом.

— Мы его нашли. Я хочу сказать, мы знаем, кто он. Жертва.

— Замечательно.

— Извините, что так долго, но моя знакомая в агентстве авторегистрации сегодня утром была на свадьбе. Вот почему я не могла с ней связаться. У нее был выключен мобильный.

— И кто он?

— Его зовут Николас Барбер, он жил в Чизвике. — Уинсом продиктовала Бэнксу адрес.

— Черт побери! — выругался Бэнкс. — У нас тут убивают второго лондонца за год. Если они там, в столице, об этом пронюхают, туристы решат, что у нас тут против них заговор, и перестанут приезжать.

— Думаю, нашим согражданам эта мысль придется по душе, сэр, — заметила Уинсом. — Возможно, тогда им начнет хватать денег на то, чтобы здесь жить.

— Не надейся. Агенты по недвижимости найдут другие способы надуть покупателей. Ну что ж, теперь мы знаем, кто он, и можем посмотреть распечатку его телефонных переговоров. Не могу поверить, что у него не было мобильника.

— Даже если и был, в Фордхеме он им пользоваться не мог. Фордхем вне зоны действия сети.

— Да, но он мог ездить в Иствейл или еще куда-нибудь, чтобы звонить оттуда.

— Через какую сеть?

— Проверь все основные.

— Но, сэр…

— Знаю. Сегодня суббота. Сделай что можешь, Уинсом. Если придется подождать до утра понедельника — что ж, так тому и быть. Ник Барбер никуда от нас не денется, а его убийца уже давно удрал.

— Будет сделано, сэр.

Бэнкс немного поразмыслил: Ник Барбер, что-то знакомое, но он никак не мог припомнить, кто же это такой. Он вернулся к телефонной картотеке и продолжил искать нужный номер.

Энни дала Келли Сомс время осушить слезы и преодолеть смущение после бурного выплеска эмоций.

— Простите, — наконец выговорила Келли. — Обычно я так себя не веду. Просто сильно расстроилась.

— Вы его хорошо знали?

Келли покраснела:

— Нет, толком не знала. Мы только… ну, короче, мы с ним разок перепихнулись, вот и все.

— И все же… — начала Энни, думая, что «перепихивание» — вещь довольно интимная, пусть даже и не имеет отношения к любви; и еще она подумала, что, выражаясь так, Келли пытается преуменьшить значение случившегося, чтобы не было так больно. Ведь если мужчина лежал рядом с тобой обнаженный, ласкал тебя, проникал в тебя, доставлял тебе удовольствие, а потом его нашли лежащим на полу с проломленной головой, тебя вряд ли сочтут неженкой, если ты прольешь по нему слезинку-другую. — Можете мне об этом рассказать?

— Только не говорите моему папе. Он мне голову оторвет. Обещаете?

— Келли, мне нужна информация об этом… о Нике. Если вы не были каким-то образом причастны к его убийству вам не о чем волноваться.

— Мне не надо будет идти в суд, ничего такого?

— Вряд ли в этом возникнет необходимость.

Келли помолчала.

— Особо-то ничего не было, — сообщила она наконец, взглянув на Энни. — Знаете, не то чтобы я все время этим занимаюсь. Я не шлюшка какая-нибудь.

— Никто этого не говорит.

— Папа скажет, если узнает.

— А ваша мать?

— Она умерла, когда мне было шестнадцать. Папа так и не женился больше. Она… они были не очень-то счастливы вместе.

— Мне очень жаль, — отозвалась Энни. — Я считаю, у нас не будет повода рассказать об этом вашему отцу.

— Тогда пообещайте мне…

Энни не собиралась ничего обещать. В сложившихся обстоятельствах она не видела причины разглашать секрет Келли и даже приложила бы все усилия, чтобы его сохранить, но ситуация могла измениться.

— Как это случилось? — спросила она вместо обещания.

— Я вам говорила, он был славный. Ну, короче, вел себя по-человечески. Есть такие, что смотрят на меня, как на какую-то грязную тряпку, потому что я всего-навсего барменша, но Ник был другой.

— Вы знали его фамилию?

— Нет, извините. Я его звала просто Ник, вот и все.

Ветер стонал, раскачивая машину. Келли обхватила себя руками. На ней было ненамного больше одежды, чем вчера вечером.

— Холодно? — спросила Энни. — Я включу нагреватель. — Она завела машину и включила обогрев. Окна скоро запотели. — Так получше. Продолжайте. Вы с ним заговорили в пабе.

— Нет. В том-то и дело. Там же вечно торчит мой папаша, понимаете? Он там был вчера вечером. Вот почему я… ну, короче, он на меня там вечно зыркает, как ястреб. Отец тоже думает, что барменша ничем не лучше потаскухи, вот и все. Слышали бы вы, как мы с ним собачились, когда я решила устроиться на эту работу.

— Почему же он разрешил вам?

— Из-за денег. Ему надоело, что я живу при нем, а работы у меня нету.

— Понятно. Значит, вы познакомились с Ником в пабе?

— Ну да, там. Короче, там мы первый раз увиделись, только тогда мне показалось, что он как все прочие клиенты. Но он был такой… хорошо сложенный парень. Честно говоря, я на него запала, и, по-моему, он это заметил, вот и все.

— Но он был не «парень», Келли. Он гораздо старше вас.

Келли посуровела:

— Ему было всего тридцать восемь. Никакая это не старость. А мне двадцать один. И потом, мне нравятся мужчины постарше. Не то что мои ровеснички, вечно лапают и больше ничего. Нет, кто постарше — они понимают. Они слушают. И они знают много всяких вещей. Короче, все парни, которым столько же, сколько мне, треплются только о футболе да о пиве, а Ник все знал — про музыку, про все группы, про все такое. Он мне такие истории рассказывал! Он был парень башковитый.

Энни мысленно отметила это, одновременно задавшись вопросом, сколько времени понадобилось этому Нику, прежде чем он начал «лапать» Келли.

— Так все-таки как же вы с ним по-настоящему познакомились? — спросила она.

— В городе. В Иствейле. Понимаете, в среду у меня выходной, вот я и двинула за покупками. А он как раз выходил от букиниста, что торгует сбоку от церкви, и я чуть на него не налетела. Знаете, как говорят: с первого взгляда и все такое. Короче, он меня узнал, и мы с ним стали трепаться, пошли выпить в «Квинс армс». Он был прикольный.

— И что случилось потом?

— Он меня подвез обратно… туда-то я на автобусе ехала… и мы договорились еще встретиться.

— Где?

— У него в коттедже. Он меня пригласил поужинать. Папе я сказала, что иду с подружками гулять.

— И что произошло?

— А вы как думаете? Он приготовил еду… карри… да так вкусно! Мы послушали музыку и… короче…

— Вы вместе легли в постель.

— Да.

— Тот раз был единственным?

Келли отвернулась.

— Келли….

— Мы еще раз сделали это в пятницу, если вам так уж интересно! Я отпросилась с работы на два часа, чтобы пойти к зубному, но перенесла на следующую среду.

— В пятницу в котором часу?

— Между двумя и четырьмя.

В день убийства. Похоже, уже через два-три часа, после того как Келли ушла, Ника убили.

— И вы были с ним только эти два раза? В среду ночью и в пятницу днем?

— Мы и ночь-то вместе не провели. Только вечер. Не то чтобы я не хотела, понимаете… Мне надо было домой к одиннадцати. Вы же, наверно, поняли, у меня отец такой викторианец, когда дело доходит до свободы, дисциплины и всякого такого.

Ну да, а ты улеглась в постель с мужиком старше тебя, на которого только-только положила глаз, подумала Энни. Возможно, отец Келли был прав. Впрочем, это не ее дело. Она сама удивилась строгости своих суждений.

— Чем занимается ваш отец?

— Он фермер. Можете себе представить что-нибудь отстойнее?

— Могу много такого представить.

— Ну и ну. А я вот не могу.

— Он знал про вас с Ником?

— Нет! Да я же говорю: если бы он узнал, он бы…

— Что, Келли?

— Нет-нет. Он не знал. Уж я бы сразу врубилась, что он знает, поверьте.

— Вы знакомы с неким Джеком Тэннером?

Казалось, Келли удивил этот вопрос.

— Да, — ответила она. — Он рядом с пабом живет, в соседнем доме.

— Что вы о нем думаете?

— Ничего особенного. Ну, то есть я не особо много про него думаю, вот и все. По мне, так он какой-то несчастненький. И к тому же полный козел.

— В каком смысле?

— Вечно пялится на мои сиськи. Думает, я не замечаю, но это же видно. Да он со всеми нашими девушками так.

— Вы его когда-нибудь видели в пабе?

— Нет. КК ему запретил приходить еще до того, как я туда устроилась. Он пить не умеет. Вечно устраивает драки.

Энни отметила про себя: заняться Джеком Тэннером, — и продолжила:

— Что вы помните о коттедже?

— Коттедж как коттедж. Ну, короче, старая мебель, всякие такие вещи, кровать скрипучая, у толчка сломанное сиденье.

— А личные вещи Ника?

— Это вы сами должны знать. Вы же там были.

— Все куда-то исчезло, Келли.

Келли оторопело взглянула на нее:

— Что, кто-то украл? Вот почему его убили?! Да там же толком ничего и не было, разве что он прятал деньги под матрацем, но это вряд ли. Под такой тощей штукой можно даже горошинку почувствовать.

— Что у него было?

— Несколько книжек, маленький плеер для дисков и к нему пара маленьких динамиков, которые можно ставить на стол. Звук не особо, но ничего, терпимо. Он любил в основном всякое старье, но у него были и современные команды: «Давс», «Франц Фердинанд», «Кайзер Чифс». И компьютер у него был.

— Ноутбук?

— Да. Маленький. Кажется, «Тошиба». Он говорил, что в основном смотрит на нем диски, но и работу кое-какую делает.

— Какую работу?

— Он был писатель.

— А что он писал?

— Не знаю. Он мне об этом ничего не говорил, а я ни разу не спрашивала. Это же не мое дело, верно? Может, он свою автобиографию писал.

Для тридцати восьми лет это был бы довольно вызывающий поступок, подумала Энни, впрочем, автобиографии пишут и в более юном возрасте.

— Он сам сказал, что он писатель?

— Я спросила его, что он у нас делает в такое паршивое время года, а он ответил, что ему нужен покой и уединение, чтобы кое-что написать, вот и все. По-моему, он насчет этого был довольно скрытный, так что я к нему не приставала. К чему мне выведывать про его жизнь?

— Он вам показывал что-нибудь из того, что написал?

— Нет. Ну, короче, мы только поели карри, поболтали и перепихнулись. Я не рылась в его вещах, ничего такого. За кого вы меня держите?

— Ладно, Келли, не кипятитесь.

Келли выдавила улыбочку:

— Поздновато кипятиться, как по-вашему?

— Какими средствами контрацепции вы пользовались?

— Презервативами. А что такое?

— В доме мы ни одного не нашли.

— Мы их все истратили. Короче, в пятницу он… ну… захотел еще раз, да не получилось, потому что ни одного не осталось, а в Иствейл было ехать поздно. Мне надо было на работу. А без резинок я не собиралась этим заниматься. Не совсем уж я дура.

— Хорошо, — сказала Энни.

Разговорившись, Келли оказалась куда менее застенчивой и молчаливой, чем представлялась на людях. Итак, вот и объяснение скомканной постели и отсутствия презервативов. Но ограбление едва ли тянуло на мотив. Конечно, если у Ника имелась большая сумма денег, он бы не стал рассказывать об этом потаскушке, которую подцепил в местном пабе; другое дело — зачем везти сюда большие деньги? Может, чтобы с кем-то расплатиться?

— У него был мобильник?

— Был. Крутая «Нокия». Не больно-то она ему сгодилась. Они в наших краях не ловят. Надо ехать в Иствейл или в Хелмторп. А это не ближний свет.

Энни знала: в Долинах это вечная проблема. Поставили несколько новых башен, но покрытие осталось неровным — из-за холмов. Стационарного телефона в коттедже не было — в большинстве съемных домиков его по очевидным причинам не бывает, — поэтому миссис Тэннер и Уинсом пользовались телефоном-автоматом через дорогу, рядом с церковью.

— Когда вы с ним были, в каком он был настроении? — спросила она.

— В отличном.

— Вам не показалось, что он расстроен, подавлен, о чем-то беспокоится?

— Нет, ничего такого.

— А как насчет наркотиков?

Келли помедлила:

— Мы выкурили два косяка, вот и все. Ничем, кроме травки, я в жизни не баловалась.

— А много ее у него было, травки?

— Нет, на одного. Ну, то есть больше я не видела. Короче, он не был какой-то там наркодилер, если вы к этому клоните.

— Я ни к чему не клоню, — возразила Энни. — Просто стараюсь представить, в каком психологическом состоянии был Ник. В пятницу днем он вел себя как-то иначе?

— Нет, я ничего такого не заметила.

— Не волновался, не нервничал, не было ощущения, что он кого-то ждет?

— Нет.

— Вы с ним строили какие-то планы на будущее?

— Ну, он мне предложения не делал, если вы об этом.

Энни рассмеялась:

— Я так и думала, но вы что же, не собирались больше встречаться?

— Понятно, собирались. Он должен был прожить тут еще неделю, и я ему сказала, что могу еще несколько раз к нему прибежать — если он достанет еще резинок. А он сказал: если захочешь, можешь ко мне и в Лондоне зайти. Говорит: у меня бывает полно бесплатных билетов, буду водить тебя на концерты. — Она надула губы. — Но папаша меня бы в жизни не отпустил. Он считает, Лондон — это какое-то гнездо порока.

— Ник дал вам свой адрес?

— Мы до этого не дошли. Мы думали… короче… ну, мы бы еще увиделись тут, у нас. Ах, черт! Простите.

Она вытерла побежавшую по щеке слезинку. Келли вообще-то была очень хорошенькая, и Энни понимала, почему она привлекает мужчин. Кроме того, она, по ее собственным словам, была не дура, и ее откровенному отношению к сексу многие бы позавидовали. Но сейчас на лице проступили пятна, стали заметны мелкие прыщики, и она выглядела расстроенным и смущенным ребенком.

Собравшись с духом, девушка выдавила из себя усмешку и сказала:

— Вы небось думаете, что я совсем поехала, реву из-за парня, с которым только-только познакомилась.

— Нет, я так не думаю, — ответила Энни. — Для вас он был близким человеком, а теперь он мертв. Это, должно быть, ужасно. И больно.

Келли посмотрела на нее:

— Вы же понимаете, правда? Вы не как другие. Не как тот брюзга, с которым вы приходили вчера вечером.

Энни улыбнулась такому описанию Бэнкса: сама она выбрала бы другие слова.

— Да нет, он нормальный, — возразила она. — Просто ему тоже недавно пришлось пережить нелегкие времена.

— Нет, я серьезно. Вот вы — вы нормальная. Вообще как это — когда ты коп?

— Бывают свои приятные моменты.

— Как вы думаете, меня бы взяли, ну, если бы я подала заявление?

— Я убеждена, что вам стоило бы попытаться, — ответила Энни. — Нам всегда нужны сообразительные, целеустремленные люди.

— Точь-в-точь про меня, — произнесла Келли с кривой усмешкой. — Сообразительная и целеустремленная. Папаша бы наверняка меня одобрил.

— Возможно. Но мог бы и в волосы вцепиться. Отцы порой преподносят нам такие неожиданности, — улыбнулась Энни, вспоминая, как Бэнкс рассказывал о реакции своих родителей на его выбор профессии. — Но пусть вас это не останавливает.

Келли, разумеется, не поняла последней реплики Энни. Нахмурившись, она сказала:

— Короче, мне пора на работу. Я и так уже опоздала. КК будет беситься.

— Хорошо, — ответила Энни. — Думаю, мы выяснили все, что нас в данный момент интересует.

— Можете подождать еще минутку? — попросила Келли, опуская пониже зеркало и вынимая из сумочки косметичку. — Надо подмалеваться.

— Конечно. — Энни с улыбкой наблюдала, как Келли с помощью теней, туши, тонального крема и прочих средств маскирует прыщики и пятнышки.

Съехав с холма, Энни высадила Келли у «Кросс киз», сама же снова отправилась наверх, узнать, что происходит в молодежном общежитии.

Глава пятая

10-12 сентября 1969 года

В течение нескольких дней расследование Чедвика продвигалось до обидного медленно. На два главных вопроса: кто была жертва и кто находился с ней в момент ее смерти, — ответов так и не нашлось. Но, уж конечно, кто-то где-то ее хватился, предположил Чедвик. Если только она не удрала из дому.

С тех пор как они с Ивонной пришли к компромиссу, на домашнем фронте наступило затишье. Теперь он был убежден, что дочь все-таки была на Бримлейском фестивале в воскресенье ночью: она никогда толком не умела врать. Однако сейчас, пожалуй, едва ли имело смысл требовать правдивого ответа на этот вопрос. Проехали. Важнее было попытаться избегать подобных эскапад в будущем, и Джанет права: гневными проповедями он этого не добьется.

Однако в среду Чедвик нанес краткий визит в «Рощу», просто чтобы посмотреть, в каких заведениях дочь проводит время. Это был маленький обшарпанный старомодный паб близ канала, один грязный зальчик был в нем выделен для молодежи. Бог знает, чего Ивонна навидалась в этой дыре. Одно хорошо: Чедвик справился у своего друга Джеффа Брума из отдела по борьбе с наркотиками и узнал, что у этого места не такая уж дурная репутация.

Доктор О'Нил, чей полный отчет о вскрытии не дал ничего, что позволило бы сомневаться в причине смерти, предположил, что возраст жертвы — между семнадцатью и двадцать одним годом, поэтому представлялось вполне вероятным, что к моменту убийства она ушла из дома и жила самостоятельно. Но почему тогда молчат ее подруги, дружки, коллеги? Либо они не знают, что произошло, либо еще не хватились. Была ли у нее вообще работа? Хиппи работать не любят, Чедвик это знал. А возможно, она была студенткой или у нее был отпуск. В заключении доктора О'Нила нашлась любопытная деталь: на тазовой кости у нее обнаружился родильный шрам, значит, когда-то она родила ребенка.

Констебль Брэдли просмотрел весь материал, который телевизионщики отсняли на фестивале, и побеседовал со всеми газетными репортерами, посетившими это мероприятие. Но он совершенно ничего из этого не вынес. Жертвы на этих кадрах не было: камера чаще давала панораму, показывая море молодых лиц, сияющих наивным восторгом, или же перескакивала с акробатических фокусов выступающих групп на крупные планы музыкантов и развеселых зрителей, дающих интервью. Возможно, это как-то и пригодится в будущем, когда определится подозреваемый или надо будет кого-то опознать в толпе, но пока от всего этого не было никакого проку.

Кроме того, Брэдли связался с Миком Лоутоном, пресс-атташе фестиваля, и начал обзванивать фотографов. Почти все выражали готовность помочь, не возражая против того, чтобы полиция взглянула на их снимки, и говорили, что с удовольствием пришлют их. В конце концов, их же и без того предполагалось вынести на всеобщее обозрение. Да уж, когда просишь репортеров назвать их источники информации, они реагируют совершенно иначе.

Эксперты продолжали прочесывать район, где была убита девушка, и тот участок, куда ее перетащили, собирая для дальнейшего анализа все, что могло бы дать хоть какую-то зацепку. В любом случае все эти находки могли бы как минимум стать полезными уликами на суде. Из лаборатории уже сообщили данные о васильке, нарисованном на щеке жертвы. Чедвик узнал, что он был выполнен с помощью обычного грима, какой можно купить во множестве магазинов. Цветок оставался деталью, которую полиция пока не спешила обнародовать.

Что же касается опроса собственно звезд, то здесь сомнения Эндерби оказались более чем пророческими. Опросы были проведены, однако, насколько мог судить Чедвик, это было сделано поверхностно и неудовлетворительно: в основном их вела местная полиция, которую лишь кратко ввели в курс дела. В провинции было множество инспекторов, занимавшихся уголовным розыском и умиравших от желания прижать к стенке их местную рок-звезду, натравить на нее собак и группу по поиску наркотиков, невзирая на фиаско, которым окончился подобный рейд, предпринятый против «Роллинг Стоунз» года два назад. Но задавать вопросы о каком-то паршивом северном фестивалишке — да на черта это нужно? Полицейские, как правило, мыслили так: эти обросшие кретины, конечно, вполне могут быть обдолбанными анархистами, но кровавыми убийцами — это уж вряд ли, верно?

Чедвик предпочитал смотреть на этот вопрос непредвзято. Он вспомнил о серии убийств в Лос-Анджелесе — в свое время он, как и все, следил за этой историей по газетам и по телевизору: кто-то пробрался в дом в каньоне Бенедикт, перерезал телефонный провод и убил пятерых человек, в том числе актрису Шерон Тейт, находившуюся на девятом месяце беременности. В ту же ночь, позже, кто-то проник в другой дом, неподалеку, и сходным образом расправился с жившей в нем богатой парой. Тогда много рассуждали об оргиях с наркотиками, поскольку жертвы-мужчины были одеты в хипповскую одежду и наркотики были найдены в одном из их автомобилей. Поговаривали и о «ритуальном» характере этих преступлений: на входной двери у Тейт было кровью выведено: «Свинья», в гостиной другого дома было написано: «Смерть свиньям», тоже кровью, а на внутренней стороне дверцы холодильника — «Healther Skelter», что, как решили власти, было искаженным названием одной из немногих в истории «Битлз» хард-роковой композиции «Helter Skelter» из «Белого альбома». Из закрытой информации по этому расследованию Чедвику было известно мало, но по некоторым намекам он сумел тогда понять, что полиция разыскивает членов какой-то мрачной секты хиппи.

Чедвику и в голову не приходило, что эти преступления имеют что-то общее с убийством на Бримлейском фестивале. Лос-Анджелес далеко от Йоркшира. Впрочем, если люди, слушающие «Битлз» и называющие богачей свиньями, а полицейских — легавыми, могли совершить такое в Лос-Анджелесе, почему бы и не в Англии?

Вероятно, Чедвику следовало самому опросить музыкантов, присутствовавших на фестивале, но их адреса были разбросаны по Лондону, Букингемширу, Сассексу, Ирландии и Глазго. Иные обитали в маленьких квартирках и комнатках, совмещающих спальню и гостиную, однако неожиданно большое число рок-героев владело, как выяснилось, сельскими поместьями с бассейнами или хотя бы огромными полуразрушенными домами в живописных местечках. Если бы он взялся их опрашивать, ему пришлось бы провести полжизни, разъезжая по всяким шоссе, а вторую половину — колеся по проселкам.

Он надеялся, что кому-нибудь из опрашивающих удастся хотя бы почуять полуправду или откровенную ложь, и тогда он проведет следующую беседу с этим подозрительным субъектом сам, куда бы для этого ни пришлось отправиться, однако отчеты приходили самые обыкновенные, не требовавшие дальнейших действий.

Многие группы, чьи названия он встречал в связи с Бримли, выступали на другом фестивале, в городе Регби. В нынешний уик-энд там должны были играть «Пинк Флойд», «Найс», Рой Харпер, «Эдгар Браутон Бэнд» и «Сёрд Иар Бэнд». Чедвик отправил Эндерби в Регби: вдруг тому удастся что-нибудь раскопать. Эндерби, казалось, попал в свою стихию, его воодушевляла перспектива встречи с известными музыкантами.

В Бримли выступали и две местные группы. Чедвик уже кратко побеседовал на этой неделе в Лидсе с участниками «Жан Дюк де Грей». Дерек и Мик, с длинными волосами и в необычных нарядах, показались ему довольно располагающими молодыми ребятами; оба покинули фестиваль задолго до предполагаемого времени убийства. «Мэд Хэттерс» находились сейчас в Лондоне, но на следующей неделе должны были вернуться на север и остановиться близ Иствейла, в Свейнсвью-лодж, резиденции лорда Джессопа, где они собирались репетировать перед предстоящими гастролями и записью альбома. Уж с ними-то он поговорит.

Было уже половина третьего дня, когда констеблю Гэвину Рикерду наконец удалось добраться до Иствейла, где располагалось полицейское управление Западного округа. Бэнкс ждал его с нетерпением: он должен был присутствовать на вскрытии Николаса Барбера, назначенном на три часа, но сначала хотел расправиться с этим дельцем — загадочными цифрами. Он позвонил Энни в Фордхем, и они быстро обменялись новостями, договорившись встретиться в «Квинс армс» в шесть.

— Заходи, Гэвин, — пригласил Бэнкс. — Как там с полицейской поддержкой местных жителей? Есть трудности?

— Весь в делах. Сами знаете, как бывает на новой работе, сэр. Но вообще она для меня в самый раз. Мне нравится.

Рикерд поправил очки. Он по-прежнему носил старомодную оправу от службы здравоохранения, скрепленную пластырем. Наверняка это тоже некая позиция в области моды, подумал Бэнкс: даже при грошовом констебльском заработке Рикерд может себе позволить новые очки. Впрочем, словосочетания «позиция в области моды» и «Гэвин Рикерд» вряд ли могли иметь отношение друг к другу на том или этом свете, так что, видимо, скорее это была «позиция в области антимоды». На нем был вельветовый пиджак цвета бутылочного стекла с кожаными заплатами на локтях и коричневые вельветовые брюки, уже мало пригодные для того, чтобы появляться в них в общественных местах. Галстук был завязан неуклюже, а воротник рубашки сбился на левую сторону. Из верхнего кармана пиджака торчал целый набор ручек и карандашей. Лицо у него было бледное и одутловатое, как у человека, который нечасто выходит на улицу. Бэнкс вспомнил, как Кев Темплтон всегда безжалостно потешался над Рикердом. Есть в нем что-то жестокое, в этом Темплтоне.

— Скучаешь по службе на переднем крае, по всем этим схваткам с жестокими врагами общественного спокойствия? — поинтересовался Бэнкс.

— Да не очень, сэр. Мне вполне хорошо там, где я сейчас.

— Ну ладно.

Бэнкс никогда толком не умел общаться с Гэвином. Поговаривали, что тот — страстный любитель наблюдать за поездами, что он, бывало, долго выстаивал на краю холодных платформ в Дарлингтоне, Лидсе или Йорке в дождь и жару, обшаривая глазами горизонт в ожидании «Ройал Скотсмена», или «Малларда», или как там они сейчас называются. На самом деле никто его за этим занятием не заставал, но слухи упорно циркулировали. Кроме того, у него была степень бакалавра математики и он имел репутацию настоящего гения по части всевозможных головоломок и компьютерных игр. Бэнксу подумалось, что, возможно, в Иствейле Рикерд только зря теряет время: его давно следовало завербовать в МИ-5, но в данный момент эта ошибка британской разведки была ему, Бэнксу, на руку.

Одно Бэнкс знал твердо: Гэвин Рикерд был горячим фанатом крикета, так что сначала он кратко обсудил с ним недавнюю победу Англии на турнире «Эшиз», после чего сообщил:

— У меня для тебя есть работенка, Гэвин.

— Но, сэр, я сейчас в местной полиции, а не в уголовном розыске или в отделе по особо важным преступлениям…

— Знаю, — отозвался Бэнкс. — Но название — не главное.

— Тут не только название, сэр, это серьезная работа.

— Уверен, что это так. Даже не обсуждается.

— Суперинтенданту это не понравится, сэр. — Рикерд явно занервничал, стал оглядываться через плечо на дверь.

— Тебя предупредили, чтобы ты держался отсюда подальше, да?

Рикерд снова поправил свои стеклышки.

— Ладно, — сказал Бэнкс. — Я понимаю. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Можешь идти. У меня тут просто появилась одна головоломка, вот я и подумал, что тебе может быть интересно. То есть это мне кажется, что головоломка. Но чем бы она ни была, нам надо ее разгадать.

— Головоломка? — Рикерд облизнул губы. — Какая?

— Знаешь, я подумал, что тебе, может быть, удастся на нее взглянуть в свободное от работы время. Тогда наша суперша не станет жаловаться, верно?

— Не знаю, сэр.

— Одним глазком, а?

— Ну, может, я и смогу просто глянуть.

— Вот и молодчина.

Бэнкс передал ему полученную из криминалистического отдела фотокопию страницы из экземпляра «Искупления», принадлежавшего Нику Барберу.

Рикерд скосил на нее глаза, повертел так и сяк, потом положил на стол.

— Интересно, — протянул он.

— Я тут подумал, что ты любишь математические загадки, всякие такие штуки, и кое-что про них знаешь. Может, возьмешь с собой и развлечешься?

— Мне можно ее взять с собой?

— Конечно. Это всего-навсего копия.

— Тогда ладно, — отозвался Рикерд, преисполняясь важности. Он осторожно сложил листок квадратиком и спрятал во внутренний карман вельветового пиджака.

— Сообщишь о достижениях? — спросил Бэнкс.

— Как только у меня что-то появится. Но обещать не могу, имейте в виду. Вдруг это просто случайный набор цифр.

— Понимаю, — ответил Бэнкс. — Ты уж постарайся.

Рикерд вышел из кабинета, остановился в коридоре, поглядел по сторонам и кинулся в отдел работы с местным населением. Бэнкс посмотрел на часы и состроил гримасу. Пора было отправляться на вскрытие.

13 сентября 1969 года, суббота

Чедвик надеялся удрать пораньше: у них с Джеффом Брумом были билеты на выездной матч «Лидс Юнайтед» с «Шеффилд Уэнсди». Однако около десяти позвонила женщина, сообщившая, что она живет в муниципальных домах в Рэйнвилле и, как ей кажется, узнала жертву. Она не хотела давать опрометчивых обещаний и заявила, что картинка в газете не больно-то похожа, но она думает, что знает, кто это. Из уважения к жертве газеты опубликовали не реальную фотографию мертвой девушки, а рисунок художника, но у Чедвика имелся в портфеле и снимок.

Беседа была не из тех, которые он мог бы поручить какой-нибудь мелкой сошке вроде необстрелянного Саймона Брэдли, не говоря уж о лохматом Кийте Эндерби, так что перед уходом он позвонил Джеффу Бруму, чтобы принести ему извинения. Джефф ответил, что в Бразертон-хаусе можно без проблем сбыть с рук лишний билетик. Затем Чедвик спустился, сел в свой стареющий «воксхолл-виктор» и отправился в Армли, район на западе Лидса; струйки дождя стекали по ветровому стеклу.

В Рэйнвилле были не лучшие из муниципальных домов, недавно выстроенных в Лидсе и окрестностях, и под дождем они выглядели еще непригляднее. Соорудили их всего несколько лет назад, они быстро обветшали, и все, кто мог себе это позволить, избегали в них поселяться. Чедвик с Джанет когда-то жили неподалеку, в районе Астон-стрит, пока четыре года назад, когда Чедвик дослужился до инспектора, они не сумели подкопить денег и купить «половинку» — одноквартирный дом, имеющий общую стену с соседним — рядом с Чёрч-роуд, в Армли, под сенью собора Святого Варфоломея.

Звонившая, которая представилась как Кэрол Уилкинсон, жила в двухэтажной квартирке на Рэйнвилл-уок. На лестнице воняло мочой, стены были изрисованы похабными граффити — этой мерзости становится все больше в подобных местах. По мнению Чедвика, это был просто еще один признак разложения, царящего среди современной молодежи: никакого уважения к собственности. Он постучал в выцветшую зеленую дверь. Молодая женщина, державшая на одной руке младенца, открыла ему, не снимая цепочки, и спросила:

— Вы и есть тот полицейский?

— Инспектор Чедвик. — Он показал удостоверение.

Она посмотрела на документ, смерила Чедвика взглядом и только после этого сняла цепочку.

— Входите. Уж извините за беспорядок.

Пришлось извинить. Она прошла в гостиную, заваленную игрушками, грязной одеждой и журналами, и опустила ребенка в деревянный манеж. Чадо (он не мог определить, девочка это или мальчик) какое-то время стояло и пялилось на него, а затем стало трясти деревянные прутья и реветь. Кремовый ковер был весь в пятнах бог знает от чего; в комнате стоял запах нестираных подгузников и теплого молока. В углу стоял телевизор, где-то бубнило радио. Кенни Эверетт, определил Чедвик, его любит слушать Ивонна, почему он и узнал эту бессмысленную скороговорку и неуклюжие потуги на юмор. Сам Чедвик предпочитал викторины и новости.

Он опустился в предложенное женщиной кресло, поддернув брюки и украдкой взглянув на сиденье, чтобы убедиться в его чистоте. В квартирке был небольшой балкончик, но там сидеть было не на чем. Чедвик подумал, что ради ребенка женщина могла бы вести хозяйство поаккуратнее.

Пытаясь отвлечься от шума, вони и общего беспорядка, Чедвик сосредоточил внимание на самой хозяйке, которая уселась напротив него и закурила. Бледная, измученная, в мешковатом бежевом кардигане и бесформенных клетчатых штанах, грязные светлые волосы до плеч — ей с равным успехом могло быть и пятнадцать, и тридцать.

— Вы сообщили по телефону, что, как вам кажется, вы знаете женщину, чье изображение опубликовано в газете.

— По-моему, знаю, — ответила она. — Но я не уверена. Вот почему я не сразу вам позвонила. Мне надо было подумать.

— А теперь вы уверены?

— Ну, не совсем. Понимаете, у нее волосы были другие и все такое… Но вроде похоже.

Чедвик открыл портфель и вынул снимок мертвой девушки, на котором были только голова и плечи. Он предупредил Кэрол, чего ожидать; она затянулась посильнее и, как ему показалось, внутренне собралась. Она посмотрела на фотографию и приложила руку к сердцу. Медленно выпустила дым.

— Никогда раньше не видела покойников, — призналась она.

— Вы ее узнаёте?

Она вернула ему фото и кивнула:

— Забавно, тут она больше на себя похожа, чем на картинке, хотя тут она мертвая.

— Вы знаете, кто она?

— Да. По-моему, это Линда. Линда Лофтхаус.

— Откуда вы ее знаете?

— Мы вместе учились в школе. — Женщина дернула головой куда-то на север. — Сэндфордская женская. В одном классе.

Стало быть, жертва была из местных, что значительно облегчало расследование. Что ж, очень похоже на правду. Тысячи молодых людей, обитающих в разных частях Англии, совершали настоящее паломничество, стремясь попасть на Бримлейский фестиваль, но Чедвик предполагал, что большинство все же прибывало из ближайших окрестностей: из Лидса, Брэдфорда, Йорка, Харрогита, поскольку мероприятие проводилось практически у их порога.

— Когда это было?

— Школу я закончила два года назад, в июле, мне тогда было шестнадцать. И Линда тогда же. Мы с ней почти ровесницы.

Восемнадцать лет, а уже родила ребенка. Чедвик задумался, есть ли у нее муж. Обручального кольца не было, что само по себе еще ничего не значило, но он не заметил никаких следов присутствия мужчины в доме… Ну что ж, внешний вид жертвы вполне соответствовал этому возрасту.

— Вы дружили?

Кэрол помедлила, прежде чем ответить.

— Думаю, да, — пожала она плечами, — но после школы мы редко виделись.

— Почему?

— Сразу после Рождества, в выпускном классе, Линда забеременела, ей тогда только-только исполнилось шестнадцать. — Она взглянула на собственного ребенка и издала резкий смешок. — Я, по крайней мере, подождала окончания школы, а потом уж вышла замуж.

— А отец ребенка?

— На работе. Кев не такой уж плохой парень, правда-правда.

Значит, она замужем. Чедвик почувствовал некоторое облегчение.

— Я имел в виду отца ребенка Линды, — объяснил он.

— А, вы про него. Она тогда встречалась с Дональдом Хьюзом.

— Они были женаты, жили вместе?

— Не слышала об этом. Линда… понимаете, она в последнем классе была немного странноватая, если хотите знать.

— В каком смысле?

— В том смысле, что она одевалась так, точно ей на все плевать. И она все больше погружалась в какой-то свой собственный мир, уж не знаю в какой. У нее вечно были неприятности из-за того, что в классе она все время отвлекалась, но это не потому, что она была глупая или еще что-нибудь, у нее были отличные оценки на ее уровне О, несмотря на то что она была беременная. Она просто…

— Жила в своем собственном мире?

— Да. Учителя не знали, что с ней и делать. Если они у нее что-нибудь спрашивали, она давала правильный и разумный ответ. Выдержки у нее было не отнять. А в последнем классе она, понимаете, перестала с нами тусоваться — ну, у нас была компания: я, Линда, Джули, Анита; мы в субботу вечером часто катались в «Локарно», танцевали, смотрели, нет ли поблизости приличных парней. — Она покраснела. — Потом мы иногда шли в «Ле фонограф», если могли туда просочиться. Мы выглядели на восемнадцать, но иногда охрана очень уж придиралась. Сами знаете, как это бывает.

— Значит, Линда от вас отдалилась, можно так сказать?

— Да. Понимаете, это было еще до того, как она залетела. Тихо жила. Любила читать. Не учебники, нет. Поэзию, всякие такие штуки. И она обожала Боба Дилана.

— А другим из вашей компании он не нравился?

— Да как сказать… Нет, он классный, все дела, только вот под него не потанцуешь, понимаете? И потом, я не разбираю ни одного слова из того, что он поет, если это вообще можно назвать пением.

Чедвик не был уверен, что он вообще когда-нибудь слышал Боба Дилана, хотя имя было ему знакомо, так что он порадовался, что вопрос был чисто риторический. Умение танцевать никогда не входило в число его достоинств, хотя с Джанет он познакомился на танцах, и тогда все, пожалуй, прошло очень даже неплохо.

— У нее были враги, кто-нибудь, кто ее по-настоящему не любил?

— Нет, ничего такого. Потому что Линду невозможно ненавидеть. Вы бы поняли, о чем я, если бы сами с ней познакомились.

— У нее когда-нибудь случались с кем-нибудь стычки или серьезные ссоры?

— Нет, никогда.

— Она принимала наркотики, не знаете?

— Никогда об этом не говорила, и я никогда не видела, чтобы она что-нибудь такое делала. Ну, не то чтобы я обязательно знала, если бы она этим занималась, понимаете.

— Где она жила?

— В Сэндфорде, в муниципальном доме, вместе с мамой и папой. Хотя, я слышала, отец у нее недавно умер. Весной. Как-то быстро. От инфаркта.

— Не могли бы вы мне дать адрес ее матери?

Кэрол продиктовала.

— У нее не было детей, не знаете?

— Я слышала, что года два назад она родила.

— Получается, это было в сентябре шестьдесят седьмого?

— Да, где-то так. Но я ее больше не видела, с тех пор как тогда, в июле, кончились занятия. Я вышла замуж, мы с Кевом поселились здесь, и все такое. А потом появился маленький Энди.

— И с тех пор вы с ней не сталкивались, даже случайно?

— Нет. Я слышала, что после того, как у нее родился ребенок, она перебралась куда-то на юг. В Лондон.

Не исключено, решил Чедвик. Это объясняет, почему ее не хватились сразу. Как сказала Кэрол, картинка в газетах была не очень похожа, к тому же люди редко внимательно вчитываются в газетные статьи.

— Вы можете предположить, что потом случилось с ребенком и его отцом?

— Дона я тут видела. Примерно год назад он ходил с Памелой Дэвис. Думаю, они были помолвлены. Он работает в гараже на Кёркстолл-роуд, у виадука. Помню, Линда говорила, что отдаст ребенка на усыновление. Не думаю, чтобы она собиралась его оставить.

Матери в этом, наверное, понимают, впрочем, сейчас это было неважно. Кто бы ни убил Линду Лофтхаус, это явно сделал не двухлетний ребенок.

— Можете еще что-нибудь рассказать о Линде? — спросил Чедвик.

— В общем-то нет, — ответила Кэрол. — Ну, я не знаю, что вы хотите услышать. Раньше мы были с ней близкими подругами, но потом отдалились, так бывает. Не знаю, что с ней творилось в эти два года. Но мне грустно, что ее убили. Ужасно. Зачем это кому-то понадобилось?

— Это-то мы и пытаемся выяснить. — Чедвик старался говорить как можно увереннее, но, кажется, ему это не очень удалось. Он встал. — Спасибо, что уделили мне время, спасибо за информацию..

— Вы мне дадите знать? Когда выясните.

— Обязательно, — пообещал Чедвик. — Пожалуйста, оставайтесь здесь, с ребенком. Я выйду сам.

— Что это с тобой? — осведомился Сирил, хозяин «Квинс армс», когда Бэнкс заказал швепс со льдом. — Доктор прописал?

— Шеф предписал, — проворчал Бэнкс. — У нас новая суперша. Жуткая придира, к тому же у нее, по-моему, глаза даже на затылке, черт побери!

— От меня она ничего не добьется, — заявил Сирил. — Мои уста запечатаны.

Бэнкс рассмеялся:

— Твое здоровье, старина! Может, как-нибудь в другой раз.

— Эта ваша новая шефиня, видать, вам не на пользу.

— Дайте время, — подмигнул Бэнкс. — Мы ее обломаем.

Он отнес свой стакан к выщербленному, крытому медью столику у окна и мрачно воззрился на его неаппетитное убранство. Пепельница была полна смятых сигаретных фильтров и пепла. Бэнкс отодвинул ее подальше. Бросив курить, он постепенно проникся отвращением к запаху табачного дыма. Пока курил сам, он его не замечал, но теперь, приходя домой из паба, чувствовал, что одежда провоняла дымом, и ему приходилось сразу же отправлять ее в корзину для грязного белья. А времени часто заниматься стиркой у него не было.

Энни появилась в шесть, как и было условлено. Бэнкс знал, что она побывала в Фордхеме и поговорила с Келли Сомс. Она взяла себе бутылочку апельсинового сока «Бритвик» и присоединилась к нему.

— Господи! — Это она увидела, что пьет Бэнкс. — Про нас подумают, что мы лечимся от алкоголизма.

— И это правда. Хороший был день?

— Пожалуй, неплохой. А у тебя?

Бэнкс покрутил стакан. Лед звонко постукивал о стенки.

— Могло быть лучше, — ответил он. — Я только что с этого вскрытия.

— А-а.

— Не особенно весело. Как и всегда. За много лет так и не привык.

— Сочувствую, — отозвалась Энни.

— В общем, — продолжал Бэнкс, — мы не так уж и ошиблись в своих первоначальных предположениях. У Ника Барбера было вполне приличное здоровье, если не считать, что в конце жизни ему проломили затылок кочергой. Орудие соответствует ране, и доктор Гленденинг утверждает, что его ударили четыре раза. Один раз — когда он стоял, от этого удара — основные брызги крови, и три раза — когда он уже лежал на полу.

Энни подняла бровь:

— Убийство в состоянии аффекта?

— Не обязательно. Док говорит, что это не было какое-то яростное нападение, просто тот, кто это сделал, хотел убедиться, что объект мертв. Скорее всего, на преступника тоже попало какое-то количество крови, и это может нам пригодиться в суде, если только мы вообще когда-нибудь поймаем этого мерзавца. Но на кочерге пальчиков нет, а значит, наш убийца, видимо, начисто ее вытер.

— И какой вывод ты из всего этого делаешь?

— Не знаю. — Бэнкс отхлебнул немного швепса и поморщился. — Действовал точно не профессионал, и в нападении было недостаточно ярости, чтобы предположить, что это была ссора влюбленных, хотя исключить такого поворота тоже нельзя.

— И я сомневаюсь, что мотивом было ограбление. — Энни сообщила Бэнксу подробности разговора с Келли Сомс и о том немногом, что она узнала от Келли о Барбере.

— Любопытный расклад по времени, — заметил Бэнкс.

— В каком смысле?

— Когда его убили: до или после отключения электричества? Док нам сумел сказать только, что это, вероятно, случилось между шестью и девятью. Один тип вышел из паба в семь и вернулся примерно в четверть восьмого. Другие это подтверждают, но в Линдгарте его никто не видел. — Бэнкс сверился с записями. — Зовут его Келвин Сомс.

— Сомс? — переспросила Энни. — У барменши такая фамилия. Келли Сомс. Наверное, это ее отец. Видела, как он подвозил ее на работу.

— Это он, — подтвердил Бэнкс.

— Келли сказала, папаша всегда сидит в пабе, когда она работает. Она до смерти боялась, как бы он не узнал про нее и Ника.

— Завтра я с ним поговорю.

— Только осторожно, Алан. Он ничего не знал насчет ее истории с Ником Барбером. По всей видимости, он очень строгий отец.

— Она же не совершила ничего ужасного, правда? Но я постараюсь. Хотя если на самом деле он знал об их интрижке…

— Это меняет дело, — закончила Энни.

— И не забывай про Джека Тэннера, — напомнил Бэнкс. — Неизвестно, какой у него мог быть мотив, но все-таки он как-то связан с жертвой, через свою жену. Надо бы нам тщательно проверить его алиби.

— Это уже делается, — сообщила Энни. — Думаю, легко будет узнать все у его приятелей по игре в дартс. И я поручила Кеву заняться всеми мужчинами, которые выходили из паба в интересующем нас интервале времени.

— Хорошо. Теперь эта пара туристов, Брауны. Они говорят, что приехали примерно без четверти восемь и им показалось, что они увидели, как вверх по холму поднимается машина, так?

Энни сверилась с записями, которые делала в спецфургоне.

— В молодежном общежитии одна новозеландка, Ванесса Нэпьер, сообщила констеблю Трэверсу, что она видела, как мимо проезжает машина, — в пятницу вечером, примерно в половине восьмого или без четверти восемь, вскоре после того как отключили свет. Она смотрела в окно на бурю.

— А какие-нибудь подробности она сообщила?

— Никаких. Было темно, а она не отличает «хонды» от «фиата».

— Не очень-то это нам поможет, а?

— Это все, что у нас есть. Опросили всех, кто был в общежитии, и Ванесса — единственный человек, который хоть что-то видел.

— Не может оказаться, что она тоже спала с нашим Ником, как по-твоему?

Энни засмеялась:

— Вряд ли.

— Хм, — произнес Бэнкс. — Похоже, между половиной восьмого и восемью часами вокруг слонялась целая куча народу.

— В электрослужбе подтвердили, что питание отключилось в девятнадцать двадцать восемь.

— Вот в чем проблема, — стал объяснять Бэнкс. — Если убийца прибыл откуда-то издалека и рассчитал, что приедет в полвосьмого или без четверти восемь, он не мог знать, что электричество вырубят, так что затемнение роли не играет.

— Оно могло быть ему на руку, — возразила Энни. — Они ссорятся, свет отрубается, Ник поворачивается, тянется за зажигалкой, и убийца, улучив момент, кидается на него.

— Возможно, — согласился Бэнкс. — Хотя в темноте ему было бы несколько труднее обшарить коттедж и убедиться в том, что он забрал все, что нужно. И потом, когда резко наступает темнота, глазам нужно некоторое время, чтобы к ней приноровиться. Посмотри на хронометраж. Миссис Тэннер явилась в восемь. Значит, у убийцы было не так уж много времени на то, чтобы в темноте провести свои розыски и потом еще осмотреть машину Барбера.

— У него в машине мог быть фонарь.

— Все равно ему пришлось бы за ним идти. Если он пришел до отключения света, ему незачем было тащить с собой фонарь.

— Значит, отключение все же играет роль?

— Думаю, мы можем предположить, что убийца все равно бы осуществил то, что задумал, а когда вырубился свет, это просто оказалось ему на руку.

— А что ты думаешь о Браунах? У них получаются нестыковки по времени.

— Да, — признал Бэнкс. — Но неужели они тебе с первого взгляда показались такими людьми, которые могут кого-то убить, а потом как ни в чем не бывало зайти в ближайший паб пропустить пинту-другую?

— Было темно. Местный паб вполне подошел бы, чтобы пересидеть, он не хуже других мест.

— Что там насчет крови?

— Когда включили свет, Уинсом проверила, — ответила Энни. — Никаких следов крови она ни на ком не увидела, но вряд ли убийца стал бы торчать там, пока не включили электричество, если бы ему надо было избавиться от окровавленной одежды. А раздеть всех догола и осмотреть мы вряд ли бы смогли.

— Верно, — согласился Бэнкс. — Слушай, нам ведь еще многое надо распутать. Ты говорила, что этот Ник Барбер был писатель?

— Келли уверяет, что так он ей сказал.

— Кто может захотеть убить писателя?

— Когда в школе я учила английскую литературу, мне многих из них хотелось убить, — призналась Энни, — но они уже и так все были мертвые.

Бэнкс рассмеялся:

— А если серьезно?

— Ну, это же зависит от того, в каком жанре он работал, — заметила Энни. — Например, если он занимался журналистским расследованием какого-нибудь крупного дела, у кого-то могли появиться причины от него избавиться.

— Но здесь-то он что делал?

— В Северном Йоркшире имеется множество шкафов, полных скелетов, — парировала Энни.

— Да, но с чего начать? Вот в чем проблема.

— С «Гугла»? — предположила Энни.

— Неплохое начало.

— А в Лондон нам разве не надо съездить?

— В понедельник утром, — ответил Бэнкс. — Чтобы иметь возможность поговорить с его работодателем, если мы сумеем узнать, кто это. Сама знаешь, по воскресеньям невозможно ничего выяснить. Я попросил местную полицию пока приглядеть за его домиком, чтобы убедиться, что никто не попытается в него проникнуть.

— А что там с ближайшими родственниками?

— Уинсом и это уладила. Они живут возле Шеффилда. Им уже сообщили. Думаю, вы с Уинсом могли бы завтра к ним съездить и поговорить.

— Прекрасно, — отозвалась Энни. — Все равно я собиралась мыть голову. И еще одно. Об этой книге…

— Да?

— Кажется, он мог ее купить буквально через дорогу. Келли сказала, что встретила его, когда он выходил из букинистического.

Бэнкс посмотрел на часы:

— Вот черт, сейчас он уже, видимо, закрыт.

— Это так важно?

— Не исключаю. Похоже, цена и эти цифры написаны разным почерком, но никогда нельзя утверждать наверняка.

— Можем позвонить хозяину домой.

— Хорошая мысль, — одобрил Бэнкс.

— Судя по твоей расслабленной позе, ты рассчитываешь, что это сделаю я?

— Если тебя не затруднит. Слушай, меня тошнит от этого мерзкого швепса. По-моему, мы сейчас не при исполнении, работаем в свободное время, и, если леди Жервез пожелает к этому придраться, бог ей в помощь. Я возьму пинту. А ты?

Энни улыбнулась:

— Слова настоящего бунтаря. Я тоже. А пока ты будешь ходить за выпивкой… — Она достала мобильный и помахала им в воздухе.

Бэнксу пришлось подождать, пока обслужат группу из шести туристов, которые никак не могли решить, что они хотят выпить. Когда он вернулся к столику с двумя пенящимися кружками «Блэк шип», Энни уже закончила разговор.

— Ну, хозяин магазина уж точно этого не писал, — сообщила она. — Порядочно рассердился от одной мысли о том, что кто-то может нацарапать на книге что-нибудь, кроме цены, даже на чистых страницах сзади. Это святотатство, так он сказал. Книгу эту он, кстати, помнит. Она поступила накануне того дня, когда Ник Барбер ее купил, а купил он ее в прошлую среду. Хозяин всегда их тщательно проверяет. На заднем форзаце перед продажей ничего не было написано.

— Любопытно, — сказал Бэнкс. — В самом деле, очень любопытно. Придется подождать, что из этого сможет извлечь наш юный Гэвин, а?

13 сентября 1969 года, суббота

Ивонна сидела на втором этаже автобуса, ехала в центр города, грызла ногти и размышляла, как ей быть. Какой-то умник фломастером сделал из надписи «Не плевать» надпись «Не блевать». Ивонна закурила и стала обдумывать свою дилемму. Если она права, тогда, возможно, дело серьезное.

Это случилось накануне вечером, когда отец, как обычно, поздно вернулся с работы. Он вынимал что-то из портфеля, и на пол упала фотография. Отец фотку быстренько поднял и наверняка решил, что Ивонна ее не увидела. Но она увидела. Это было фото мертвой девушки, той, которую зарезали в воскресенье на Бримлейском фестивале, и потрясенная Ивонна поняла, что она эту девушку узнала. Линда.

Они были едва знакомы — встречались всего один раз и толком не разговаривали. Но местное хипповское сообщество довольно тесное, и если зависаешь в правильных местах, то рано или поздно пересечешься со всеми, кто в системе: видишься с ними в «Роще», в «Адельфи», в «Башне» или в каком-нибудь из студенческих пабов на Вудхаус-лейн, в Гайд-парке или в Хэдингли. Да и подальше, в «Фармерс армс», где однажды в воскресенье вечером играли блюзовые группы — «Савой Браун», «Чикен Шек» и прочие, а также «Фри» и «Джетро Талл». И потом, можно не сомневаться, что наши пойдут на любое преступление, лишь бы попасть на концерт в Бримли, где играют такие знаменитости! Так что на первый взгляд казалось, что Линда оказалась там вовсе не случайно. Штука в том, что на таких сборищах как-то не ждешь, что тебя убьют, там же все должно быть миролюбиво: собрание племен, праздник всеобщего единства.

Автобус загромыхал по Тонг-роуд, мимо «Лирика», зазывавшего посмотреть две комедии Джеральда Томаса по цене одной: прошлогоднюю «Забавную историю на перевале Хайбер» и «Забавную историю в походе». Вот бредятина, подумала Ивонна. День был серенький, слабый дождь постукивал в стекла. Ряды замызганных террас, тесно прилегающих друг к другу, спускались с холма к Холл-лейн: сплошные потемневшие крыши из шифера да грязный красный кирпич. На перекрестке, где улица пересекалась с Веллингтон-роуд, за «Короной», у муниципальных домов, в автобус забрались двое парней и уселись на второе переднее сиденье.

Несколько лет назад здесь снимали одну из сцен «Билли-лжеца», вспомнила Ивонна; тогда это была помойка, состоящая из разрушенных домов, но с тех пор тут построили одноэтажные многоквартирные дома. Ивонне было тогда лет восемь, и отец водил ее посмотреть на съемки. В конце концов ее даже сняли в одной из массовых сцен, она махала флажком, а Том Кортни[12] прорывался вперед на своем танке, но, когда потом Ивонна посмотрела фильм, она не смогла себя отыскать.

Парни закурили, не сводя с нее глаз и отпуская наглые фразочки. Ивонна их игнорировала.

С Линдой она познакомилась однажды вечером, во время летних каникул, в доме на Бэйсуотер-террас. У нее сложилось впечатление, что Линда приехала ненадолго. Когда-то она жила в Лидсе, но потом перебралась в Лондон. Линда была просто фантастическая, Ивонна это помнила. По-настоящему была знакома с группами, зависала с массой всяких рок-звезд в клубах и прочих заведениях. Она не была рьяной фанаткой, и она это подчеркивала: ей просто нравились музыка и ребята, которые ее играют. Ивонна вспомнила, как кто-то говорил, что один из «Мэд Хэттерс» — двоюродный брат Линды, но она не могла вспомнить, кто именно.

Линда и сама немного играла на гитаре. В тот вечер она бережно уложила на колени свою акустику и сыграла джаггеровскую «Когда кончатся слезы» и «С обеих сторон» Джона Митчелла. У нее и голос неплохой, подумала тогда Ивонна, испытывая даже какое-то благоговение перед Линдой, перед особой светящейся дымкой, которую создавали вокруг ее бледных лица и рук длинные светлые волосы и длинное белое платье. Понятно, что парни к ней так и липли, но она никем из них не интересовалась. Линда никому не принадлежала. Она была сама по себе. А еще у Линды был потрясающий грудной смех, и Ивонну удивляло, как такая застенчивая с виду девушка, похожая чем-то на актрису и певицу Марианну Фэйтфул, может так чувственно смеяться.

В тот вечер с ними был Мак-Гэррити, вспомнила Ивонна, и даже он, казалось, стушевался, в кои-то веки убрал свой нож в карман и удержался от того, чтобы беспрерывно бормотать себе под нос Элиота. Был там и парень, Рик Хейс, про которого говорили, что он — устроитель Бримлейского фестиваля. Через него-то они и добыли несколько бесплатных билетов. Он знал Линду по Лондону и, кажется, знал Дэнниса, которому принадлежал дом. Ивонне не понравился Хейс. Он пытался затащить ее наверх и немного разозлился, когда она дала ему понять, что не пойдет с ним.

Это был единственный случай, когда Ивонна встречалась с Линдой, и они обменялись всего двумя-тремя фразами, но Линда тогда произвела на нее впечатление. Ивонна ждала результатов по своему уровню О, а Линда сказала что-то насчет того, что экзамены ничего не доказывают и что главная правда о том, кто ты есть, — у тебя внутри. Ивонне это показалось разумным. А теперь вот Линда мертвая. Ее зарезали. Ивонна почувствовала, как слезы щиплют ей глаза. Не верится. Такая же, как она. Во время фестиваля она ее не видела, но тут ничего удивительного нет.

Автобус миновал газовый завод, протарахтел над каналом и рекой, а потом — мимо огромной стройки: на углу Веллингтон-стрит возводили новое здание «Йоркшир пост». Проехав мимо высоких темных викторианских строений, он вырулил на Городскую площадь, и Ивонна выбралась наружу. Тут была пара новых бутиков, в которые ей хотелось заглянуть, а в маленьком музыкальном магазинчике в глубине переулка возле Альбион-стрит мог еще остаться альбом, который выпустили «Блайнд Фэйт». В июне родители не отпустили ее в Гайд-парк на бесплатный концерт, так она хотя бы насладится этой музыкой в записи. Потом она пойдет на Кэрберри-плейс, встретится со Стивом, выкурит косячок. Их компания в этот вечер собиралась в «Башню» послушать «Жан Дюк де Грей». Дерек с Майком были своего рода местные знаменитости, к тому же они были живые люди, разговаривали с тобой, подписывали тебе свой первый альбом, а не прятались за сценой, как рок-звезды. Но на душе было неспокойно. Рассказать отцу про Линду или нет? Если она расскажет, полиция сразу же примчится на Бэйсуотер-террас. А если всех заметут — Дэнниса, и Мартина, и Джули, и других? Это будет ее вина. Если ребята узнают, они больше никогда не будут с ней разговаривать. Она была уверена, что никто из них не имел никакого отношения к тому, что случилось с Линдой, зачем же навлекать на них неприятности? Рик Хейс — мерзкий тип, Мак-Гэррити — чудной, но ни тот ни другой не станут убивать своих. Если полиция узнает, что Линда в июле была на Бэйсуотер-террас, как это поможет расследованию? Отец и без того рано или поздно узнает, кто была эта Линда, он отлично умеет все узнавать, но это произойдет не с ее помощью, и никто не сможет ее обвинить.

Так Ивонна в конце концов и решила, сворачивая в переулок, вымощенный влажным булыжником: она будет держать язык за зубами, она ни за что не пойдет к фараонам, даже если главный фараон — ее отец.

Глава шестая

У звания старшего инспектора есть свои преимущества, подумал Бэнкс воскресным утром, не спеша попивая в оранжерее вторую чашку кофе и пролистывая воскресные газеты. На улице уже часа два как кончился дождь, сияло солнце, погода немного наладилась, хотя в воздухе отчетливо пахло осенью: подгнивающими листьями, едким дымком отдаленных торфяников.

Разумеется, он оставался руководителем расследования, и вскоре ему предстояло допрашивать Келвина Сомса. Кроме того, ему надо будет найти время, чтобы заскочить и в отдел, и в спецфургон, обозначить свое присутствие и узнать о новых результатах, если они будут. В подобных расследованиях он никогда не удалялся надолго от театра боевых действий, однако пока у его группы было достаточно самостоятельных занятий, а криминалистический отдел должен был еще просеять массу материала. Бэнкс находился на расстоянии всего одного телефонного звонка от коллег, так что, если не будет какого-нибудь прорыва, ему незачем каждое утро на рассвете являться в свой кабинет, где его ждет готовая погрести его под собой груда бумаг, и больше ничего. Завтра утром они с Энни первым делом отправятся на поезде в Лондон, и там, возможно, им удастся побольше узнать о Нике Барбере. Пока Энни выяснила, покопавшись в «Гугле», что он писал для музыкального ежемесячника «Мохо», а кроме того, его перу принадлежала пара броских биографий рок-звезд. Это было любопытно, и Бэнксу показалось, что теперь, когда ему известен контекст, он припоминает это имя — Ник Барбер. Но смутно, очень смутно…

Как только Бэнкс решил, что пора прибраться и двинуть на ферму Сомса, в дверь постучали. Вряд ли это Энни: она уехала встречаться с родителями Барбера, живущими близ Шеффилда. Озадаченный, он не спеша прошел в переднюю, открыл и в изумлении увидел на пороге своего сына Брайана.

— А, пап, отлично, ты дома.

— Как и следовало ожидать, — проговорил Бэнкс. — Ты не позвонил.

— Батарейка сдохла, а зарядник в машине раздолбался на хрен. Извини. Ничего?

— Конечно, — ответил Бэнкс, улыбаясь, кладя руку на плечо Брайану и делая шаг назад. — Давай, входи. Всегда рад тебя видеть.

Бэнкс скорее услышал, чем увидел какое-то движение за спиной у Брайана, и в поле зрения появилась молодая женщина.

— Это Эмилия, — представил Брайан. — Эмилия, это мой папа.

— Здрасте, мистер Бэнкс, — произнесла Эмилия, протягивая ему мягкую руку с длинными пальцами, сужающимися к концам, и браслетом на запястье. — Очень приятно познакомиться.

— Можно мы принесем вещи из машины? — спросил Брайан.

Все еще озадаченный происходящим, Бэнкс просто сказал «хорошо» и стоял столбом, пока Брайан с Эмилией вытаскивали две большие спортивные сумки из багажника красной «хонды», которая, судя по ее виду, явно знавала лучшие времена; затем они вернулись к коттеджу.

— Мы поживем несколько дней, если не возражаешь, — заявил Брайан, когда Бэнкс жестом пригласил их войти. — У меня образовалось кое-какое свободное время перед репетициями к нашему туру, а Эмилия никогда не бывала в Долинах. Решил ей показать. Мы немного погуляем, ну, все эти сельские дела.

Брайан с Эмилией опустили поклажу на пол. Брайан вынул из кармана мобильник и стал искать шнур в боковом отсеке своей сумки.

— Ничего, если я заряжу телефон? — осведомился он.

— Конечно, — ответил Бэнкс, указывая на ближайшую розетку. — Слушай, вам что-нибудь дать? — Он посмотрел на часы. — Мне скоро надо уходить, но мы можем перед этим выпить кофе.

— Отлично. Самое время, — заметил Брайан.

Эмилия согласно кивнула. Бэнксу она показалась какой-то невероятно знакомой.

— Тогда пройдем через оранжерею, — предложил Бэнкс.

— Оранжерея. О-ля-ля! — восхитился Брайан.

— Не дерзи, — усмехнулся Брайан. — В оранжереях прекрасно отдыхается. Это как убежище, где укрываешься от реальности.

Брайан уже сунул нос в комнату отдыха.

— Господи помилуй! — воскликнул он. — Вы только поглядите на эти штуки. Это про них ты мне рассказывал, что получил их в наследство от дядюшки Роя?

— Да, — ответил Бэнкс. — Твои дедушка с бабушкой не захотели брать, вот я и…

— Супер! — восхитился Брайан. — Нет, насчет дяди Роя очень грустно и все такое, но вы только поглядите на эту плазму, на эти фильмы. А «порше» во дворе тоже твой, да?

— Да, он тоже от Роя, — сообщил Бэнкс. Его кольнуло чувство вины за всю эту историю. Он оставил Брайана с Эмилией рыскать по обширной коллекции музыкальных дисков, а сам отправился на кухню и включил кофеварку. Затем подобрал газеты, разбросанные в оранжерее, и положил их на свободный стул. Брайан и Эмилия пришли через дверь, ведущую прямо из комнаты отдыха.

— Вот уж не подумал бы, что ты фанат «Стритс», пап, — заметил Брайан.

— Показывает, как мало ты меня знаешь, только и всего, — отозвался Бэнкс.

— Да, но хип-хоп?

— Провожу исследования, — пояснил Бэнкс. — Мне же надо проникать в преступное сознание, верно? И потом, это же не совсем хип-хоп, а? К тому же этот парень — отличный рассказчик. Садитесь. Молоко? Сахар?

Оба сказали «да». Бэнкс принес кофе и уселся в свое любимое белое плетеное кресло напротив Брайана с Эмилией. Он знал, что это маловероятно, ведь Брайану было уже за двадцать, однако ему показалось, что сын вырос на пару дюймов, с тех пор как они виделись в последний раз. В нем было примерно шесть футов два дюйма, одет в зеленую футболку с логотипом его группы «Блю Лэмпс» и кремовые штаны. Он весьма коротко подстригся и смазал волосы гелем. Бэнкс подумал, что из-за всего этого сын выглядит старше, а значит, в свою очередь, и сам Бэнкс чувствует себя старше.

Эмилия походила на фотомодель. Всего на пару дюймов ниже Брайана, гибкая, как тростинка, в обтягивающих синих джинсах, низко сидящих на бедрах, и маленьком топике, с необходимым широким промежутком между этими двумя предметами туалета и с каким-то зеленым камушком, украшавшим пупок; ее скупые движения отличались томным изяществом. Волосы, в которых сочетались светлые и каштановые пряди, доходили ей до середины спины; они обрамляли и почти полностью скрывали ее овальное лицо с тонкими чертами, полными губами, маленьким носиком и высокими скулами. Ее лиловатые глаза были неестественно яркими, но Бэнкс заподозрил, что виной тому не наркотики, а скорее контактные линзы. Он совершенно точно где-то видел ее раньше.

— Очень рад снова тебя повидать, — обратился Бэнкс к Брайану, — и мне очень приятно с вами познакомиться, Эмилия. Простите, вы застали меня врасплох.

— Только не говори мне, что в доме нет еды, — предупредил Брайан. — Или еще хуже — нет выпивки.

— Есть вино, есть несколько банок пива. Но это почти все. Ах да, еще осталось немного вегетарианской лазаньи.

— Ты стал вегетарианцем?

— Нет. Вчера вечером заходила Энни.

— Ага, — сказал Брайан. — У вас с ней опять закрутилось?

Бэнкс почувствовал, что краснеет:

— Не хами. И потом, ничего такого нет. Неужели двое коллег не могут спокойно поужинать вместе?

Ухмыляясь, Брайан поднял руки:

— Ладно-ладно.

— Может, мы потом поедим где-нибудь вместе? Пообедаем в пабе, если я успею приехать. Я приглашаю.

— Отлично, — согласился Брайан. — Как тебе, Эмми, ничего?

— Конечно, — ответила Эмилия. — Мне не терпится попробовать ваш знаменитый йоркширский пудинг.

— Вы никогда не ели йоркширский пудинг? — удивился Бэнкс.

Эмилия зарделась:

— Да, так уж жизнь сложилась.

— Что ж, думаю, это можно устроить, — пообещал Бэнкс. Он взглянул на часы. — Но сейчас мне пора бежать. Я позвоню.

— Блеск, — откликнулся Брайан. — Ты скажешь, в какую комнату нам заселиться? Пока тебя не будет, перетащим туда вещи.

13 сентября 1969 года, суббота

Муниципальный квартал в Сэндфорде был старше, чем в Рэйнвилле, и с возрастом не стал краше. Миссис Лофтхаус обитала в самой сердцевине квартала, в «половинке» с садиком размером не больше почтовой марки и живой изгородью из бирючины. На другой стороне улицы на соседском, давно не стриженном газоне стоял старый семейный «хиллмен-минкс» без шин, а в ближайшем доме были заколочены три окна. Вот какой это был муниципальный квартал.

Впрочем, миссис Лофтхаус сделала все, что было в ее силах, чтобы хоть как-то оживить это место, водрузив на подоконник вазу с хризантемами и повесив над камином цветную репродукцию, изображающую корнуоллскую рыбацкую деревушку. Это была маленькая хрупкая женщина лет сорока с небольшим, крашеная шатенка с химической завивкой. На ее лице, в морщинках под глазами и вокруг рта, читалась непреходящая скорбь. Она только что потеряла мужа, а теперь вот явился полицейский, чтобы взвалить на нее еще и сообщение о смерти дочери.

— У вас славный дом, — заметил Чедвик, садясь в цветастое кресло с кружевными салфеточками.

— Спасибо, — ответила миссис Лофтхаус. — Дом без особых удобств, но я делаю что могу. И среди соседей попадаются неплохие люди. Все равно теперь, когда Джима нет, мне столько места не нужно. Я записалась на бунгало, рядом с Шербурн-ин-Элметом.

— Думаю, там будет потише.

— Вы насчет Линды, да?

— Вы знаете?

Миссис Лофтхаус закусила губу.

— Видела рисунок в газете. И с тех пор я… я все не верила, убеждала себя, что это не она, что это ошибка, но это ведь правда она, да? — У нее был заметный йоркширский акцент, но не такой явный, как у Кэрол Уилкинсон.

— Мы так считаем. — Чедвик вытащил из портфеля фотографию. — Боюсь, вам это будет не очень приятно, — проговорил он. — Но это важно.

Он показал ей снимок:

— Это Линда?

Глотнув воздуха, миссис Лофтхаус ответила:

— Да.

— Вам придется приехать на официальное опознание.

— В… морг?

— Боюсь, что да. Но мы постараемся вам это облегчить. Пожалуйста, не беспокойтесь.

— А когда я смогу… ну, вы же понимаете… похороны?

— Скоро, — заверил ее Чедвик. — Как только коронер разрешит забрать тело для погребения. Я вам сообщу. Мне очень жаль, миссис Лофтхаус, но я вынужден задать вам несколько вопросов. Чем скорее, тем лучше.

— Конечно. Ничего, я приду в себя. И зовите меня Маргарет, прошу вас. Может быть, сделать чаю? Как вам?

— Чашечка не повредит, — улыбнулся Чедвик.

— Тогда я сейчас.

Маргарет Лофтхаус скрылась в кухне, наверняка для того, чтобы погоревать без посторонних глаз, кипятя воду и наполняя заварочный чайник, — утешительный ритуал, освященный временем. На каминной полке тикали часы, рядом стояла обрамленная фотография. Без двадцати пяти час. Брум с приятелем сейчас на полпути к Шеффилду, а то уже и там. Чедвик встал, чтобы поближе посмотреть на снимок. На нем была запечатлена Маргарет Лофтхаус, помоложе, чем сейчас, а мужчина рядом с ней, обвивавший рукой ее талию, был, без сомнения, ее муж. Еще на фото, сделанном где-то на воздухе, в сельской местности, была девочка с короткими светлыми волосами, глядящая прямо в объектив.

Маргарет Лофтхаус вернулась с подносом и застала его за рассматриванием фотографии.

— Это снимали на ферме Гарстенг, возле Хоуза, в Уэнслидейле, — объяснила она. — Несколько лет назад мы часто ездили туда летом в отпуск, когда Линда была маленькая. Это была ферма моего дяди. Теперь он умер и ее купили какие-то чужие люди, но у меня сохранились о ней чудесные воспоминания. Линда была такой замечательный ребенок.

Чедвик видел, как ее глаза наполняются слезами. Она промокнула их бумажной салфеткой.

— Простите. Меня просто душат слезы, когда я вспоминаю, как все было, когда мы были счастливой семьей.

— Я понимаю, — отозвался Чедвик. — Что произошло?

Похоже, Маргарет Лофтхаус не удивилась вопросу.

— То, что обычно и происходит в наши дни, — сказала она, шмыгнув носом. — Она выросла и превратилась в подростка. Сейчас они в шестнадцать лет ожидают, что получат весь мир, правда? Ну вот, а она заполучила младенца.

— Как она поступила с ребенком?

— Отдала его на усыновление — это был мальчик, — что ей еще оставалось делать? Заботиться о нем она не могла, а мы с Джимом были уже немолоды, чтобы начинать нянчить еще одно дитя. Я уверена, что ребенок попал в хорошую семью.

— Я тоже уверен, — согласился Чедвик, — но я пришел сюда поговорить с вами не об этом ребенке, а о Линде.

— Да, конечно. С молоком и с сахаром?

— Пожалуйста.

Она разлила чай из фарфорового чайника по хрупким с виду чашкам с золочеными ободками и ручками.

— Чайный сервиз моей бабушки, «Роял Далтон», — объяснила она. — Единственная моя ценность. Теперь уже никого не осталось, кому я смогла бы его передать по наследству. Линда была единственным ребенком.

— Когда она ушла из дома?

— Вскоре после того, как родила. Зимой шестьдесят седьмого.

— Куда она отправилась?

— В Лондон. Во всяком случае, так она мне сказала.

— Куда именно в Лондон?

— Не знаю. Она не говорила.

— У вас не было ее адреса?

— Нет.

— У нее были там какие-то знакомые?

— Наверняка были, а вы как думаете? Но я с ними никогда не встречалась и ничего про них не слышала.

— Она никогда к вам не приезжала?

— Приезжала. Несколько раз. У нас с ней были довольно-таки дружеские отношения, однако не самые близкие. Линда никогда не рассказывала о том, как она там живет, и это меня убеждало, что у нее все в порядке и беспокоиться не о чем. Должна добавить, она и выглядела всегда так. То есть она была чистенькая, трезвая, мило одетая, если, конечно, подобную одежду можно назвать милой. И, судя по ее виду, она хорошо питалась.

— Одежда в стиле хиппи?

— Да. Длинные платья, из тех, что спадают свободными складками. Джинсы клеш с вышитыми цветочками. Такого рода вещи. Но, как я уже сказала, они всегда у нее были чистые и, как мне казалось, хорошего качества.

— Вы не знаете, чем она зарабатывала на жизнь?

— Понятия не имею.

— О чем же вы все-таки разговаривали?

— Линда рассказывала про Лондон, про парки, здания, картинные галереи, я ведь там никогда не была. Она интересовалась и живописью, и музыкой, и поэзией. Говорила, что все, что она хочет, — это чтобы на Земле наступил мир и люди просто были счастливы. — Она снова потянулась за салфетками.

— Значит, у вас с ней были нормальные отношения?

— Я бы сказала — отличные. Но это если смотреть поверхностно. Она знала, что я не одобряю ее жизнь, хоть и мало что об этой жизни знаю. Она болтала про буддизм, индуизм, суфизм и бог знает что еще, но ни разу не упомянула Господа нашего Иисуса Христа, а я-то ведь ее воспитывала доброй христианкой. — Она слегка покачала головой. — Не знаю. Может быть, мне надо было постараться понять, приложить больше усилий. Она казалась такой далекой и от меня, и от всего, во что я в жизни верила.

— А вы что ей говорили?

— Передавала всякие местные сплетни, рассказывала, что делают ее бывшие школьные друзья и прочее в этом роде. Она никогда не оставалась надолго.

— Вы были знакомы с кем-то из ее друзей?

— Я знала всех соседских детей, с которыми она играла, всех ее школьных друзей, но я не знаю, с кем она проводила время, после того как ушла из дома.

— Она никогда не называла никаких имен?

— Ну, может быть, и называла, но я ни одного не помню.

— Она не жаловалась вам, что ее что-то или кто-то тревожит?

— Нет. Она всегда казалась довольной, безмятежной, как будто у нее не было совершенно никаких забот.

— Вы не знаете ни о каких врагах, которые у нее могли быть?

— Нет. Даже представить не могу, чтобы они у нее были.

— Когда вы ее в последний раз видели?

— Летом. Наверное, в июле, вскоре после того, как Джим…

— Линда была на похоронах?

— О да. В мае она специально приезжала сюда. Она так любила отца! Она очень меня тогда поддержала. Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто мы с ней расплевались или что-нибудь в этом роде, мистер Чедвик. Я по-прежнему любила Линду, и я знаю, что она по-прежнему любила меня. Мы просто больше толком не могли ни о чем с ней разговаривать, ни о чем серьезном. Она стала скрытной. И в конце концов я оставила всякие попытки. А в последний раз она заезжала месяца через два после смерти Джима, совсем ненадолго, посмотреть, как я справляюсь.

— И о чем она говорила в этот приезд?

— Мы смотрели, как человек идет по Луне. Нил Армстронг. Линда была в таком воодушевлении, уверяла, что это означает начало новой эры, но я не знаю, так это или нет. Не отходили от телевизора до четвертого часа ночи.

— Что-нибудь еще?

— Простите. Больше ничего особенного не запомнилось, кроме высадки на Луне. Умер кто-то из ее любимых рок-музыкантов, и она хотела узнать, посвятят ли «Роллинг Стоунз» бесплатный концерт его памяти.[13] В Гайд-парке. Я имею в виду лондонский Гайд-парк. И еще я помню, как она говорила про войну. Про Вьетнам. О том, как это безнравственно. Она вечно говорила про войну. Я пыталась ей объяснить, что иногда войны приходится вести, но она этого совершенно не принимала. Для нее всякая война была злом. Слышали бы вы, как Линда спорила об этом с отцом, — он во время войны служил во флоте, уже в самом конце.

— Но вы сказали, что Линда очень любила отца?

— О да. Не поймите меня неправильно. Я же не говорю, что они во всем друг с другом соглашались. Я хочу сказать, он пытался ее как-то дисциплинировать, напускался на нее, если она приходила домой немыслимо поздно, но она была сущее наказание. Иногда они ссорились как кошка с собакой, но все равно они друг друга обожали.

Чедвику все это было знакомо, и он погрустнел. Понятно же, что не все дети такие, не все доставляют родителям столько горя. Может быть, он выбрал неверный подход к Ивонне? А как поступить? Он чувствовал, что из него получается никудышный отец, но, если не запирать дочь в ее комнате, что же остается делать? Когда Ивонна начинала толковать о порочности войны, он всегда чувствовал, что внутри у него все сжимается, он даже не мог поспорить с ней, опасаясь выйти из себя, сорваться и сказать что-то, о чем потом будет жалеть. Что она знает про войну? Что это зло? Да. Необходимое? Ну а как иначе остановить таких, как Гитлер? Про Вьетнам он знал мало, но предполагал, что американцы вошли туда по серьезным причинам, и при виде всех этих буйных длинноволосых юнцов, сжигающих флаг и скандирующих антивоенные лозунги, кровь у него закипала.

— А что вы знаете о ее дружке, Дональде Хьюзе?

— Что вас интересует?

— Это он отец ребенка?

— Полагаю, что да. То есть так сказала Линда, а я, мне кажется, знаю ее достаточно и могу утверждать, что она не… не какая-то потаскушка.

— Какого вы о нем мнения?

— Мне кажется, он нормальный парень. Но ничего особенного. Хьюзы — явно не самая богатая семья в наших местах, но и не самая бедная. Бедняжку Эйлин Хьюз не в чем винить: ей пришлось поднимать шестерых детей, и в основном — одной. Она старается как может.

— Вы не знаете, поддерживал ли Дональд какие-то отношения с Линдой, после того как она ушла из дома?

— Очень сомневаюсь. Он стал куда реже с ней видеться, как только узнал, что она беременна. Когда родился ребенок, он какое-то время был просто воплощением заботы, говорил, что им надо пожениться и оставить мальчика у себя, что это будет неправильно, если они отдадут его ребенка на усыновление. Так он выражался. Его ребенка.

— А что говорила Линда?

— Она дала ему отставку.

— Вы не знаете, досаждал ли он ей после этого?

— Не думаю. Она никогда об этом не говорила, вообще ни разу не упоминала ни о нем, ни о ребенке.

— И он даже ни разу не заезжал к вам спросить о ней?

— Всего один раз, недели через три после ее отъезда. Хотел узнать ее адрес.

— Что вы ему ответили?

— Что адреса я не знаю. Конечно, он мне не поверил и устроил небольшой скандал в дверях.

— И как вы поступили?

— Выставила его. Пригрозила, что напущу на него Джима, если он еще раз явится, и захлопнула дверь у него перед носом. После этого он оставил нас в покое. Вы, конечно, не думаете, что Дональд мог?..

— Пока мы не знаем, что и думать, миссис Лофтхаус. Мы должны рассматривать все версии.

— Он горячая голова, вам это всякий скажет, но я очень сомневаюсь, чтобы он был убийцей. — Она снова промокнула глаза. — Простите, — сказала она. — До сих пор не могу в это поверить.

— Я понимаю, — откликнулся Чедвик. — Есть у вас кто-нибудь, кого я мог бы попросить побыть сейчас с вами? Родственники? Соседи?

— Миссис Беннетт живет рядом. Она всегда была хорошим другом. Она вдова, как и я. Она понимает, каково это.

Чедвик встал, готовясь уйти:

— Я скажу ей, что вы хотите, чтобы она к вам зашла. Да, и еще: не могли бы вы мне одолжить какую-нибудь свежую фотографию Линды, если у вас есть?

— Наверное, есть, — ответила миссис Лофтхаус. — Минутку. — Она подошла к серванту и стала рыться в одном из ящиков. — Вот эту сделали в прошлом году, когда она приезжала домой на день рождения. Мой муж увлекался любительской фотографией.

Она передала Чедвику цветной снимок. Да, это была девушка из спального мешка, только здесь она была живая, на губах у нее играла полуулыбка, большие синие глаза смотрели куда-то вдаль, волнистые светлые волосы спадали на плечи.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я вам ее обязательно верну. И пришлю кого-нибудь, чтобы вас отвезли на официальное опознание в больницу и потом привезли обратно.

— Спасибо. — Стоя рядом с ним в дверях, миссис Лофтхаус прижимала мокрую салфетку к глазам. — Как со мной могло такое случиться, мистер Чедвик? — произнесла она. — Я всю жизнь была ревностной христианкой. Не обидела ни единой живой души, всегда служила Господу, не щадя сил. Как Он мог со мной так поступить? Муж да еще и дочь, в один год?

Чедвику оставалось только покачать головой.

— Не знаю, — сказал он. — Хотел бы я сам знать ответ.

Оказалось, что «совсем рядом с Шеффилдом» означает: в чудноватой деревне на краю национального парка Пик-дистрикт, сам же дом был отдельно стоящим известняковым коттеджем с довольно большим и ухоженным садом, парадной дверью строго по центру фасада, симметричными окнами с поперечными брусками, пересекающими оконные рамы, с гаражом и хозяйственными постройками. В Долинах все это стоило бы сейчас около пятисот тысяч фунтов, прикинула Энни, но она понятия не имела, какие цены здесь, в Пик-дистрикте. Скорее всего, не так уж отличаются. Эти две местности были во многом схожи: те же известковые холмы и долины, те же орды туристов и скалолазов, являющиеся сюда почти круглый год.

Уинсом припарковалась у ворот, и они двинулись по садовой дорожке. Рядом, среди деревьев, щебетали какие-то птицы, дополняя картину сельской идиллии. Женщина, которая открыла им дверь, явно недавно плакала. Энни возблагодарила судьбу, что не ей пришлось обрушивать на хозяйку печальные новости. Она ненавидела этим заниматься. В последний раз, когда она сообщала о смерти, женщина, узнав о гибели подруги, упала в обморок.

— Энни Кэббот и Уинсом Джекмен из отдела по особо важным преступлениям полиции Северного Йоркшира, — произнесла она.

— Входите, пожалуйста, — пригласила женщина. — Мы вас ждем.

Если зрелище шестифутовой негритянки ее и удивило, она никак себя не выдала. Как и другие, она наверняка смотрела по телевизору криминальные программы и привыкла к мысли о мультирасовой полиции, даже в таком «белом» районе, как Пик.

Она провела их по сумрачному коридору, где каждое пальто висело на своем крючке, а сапоги и ботинки были аккуратно выстроены на невысокой стойке из планок. Они вошли в просторную гостиную с двустворчатым французским окном, выходящим в задний дворик с тщательно подстриженным газоном и цветочным бордюром. Еще в дворике имелись каменная купальня для птиц и пластиковый стол со стульями. Платаны обрамляли великолепный вид на поля и известковые холмы за ними. Небо было светло-серое, но где-то на севере меж облаками сквозил намек на солнце.

— Мы только что из церкви, — сообщила женщина. — Мы ходим туда каждую неделю, а на этой неделе, думаю, это особенно важно.

— Конечно, — согласилась Энни, хотя по религиозным убеждениям она была скорее агностик, любительские же духовные практики в области йоги и медитации так и не привели ее к какой-то определенной религии. — Мы выражаем свои соболезнования по поводу вашего сына, миссис Барбер.

— Пожалуйста, зовите меня Луиза, — попросила она. — Мой муж Росс готовит чай. Надеюсь, вас это устроит.

— Более чем устроит, — ответила Энни.

— Прошу вас, присаживайтесь.

На всех крытых ситцем креслах лежали безупречно чистые кружевные салфеточки, и Энни села осторожно, не смея коснуться кружева затылком. Спустя несколько мгновений появился высокий поджарый человек с непокорными седыми волосами, в сером джемпере с треугольным вырезом и мешковатых брюках из рубчатого вельвета. Он внес поднос и поставил его на низкий стеклянный столик между креслами и камином. Он был похож на персонажа книги или фильма — безумного ученого, который умеет решать в уме сложные уравнения, но с большим трудом завязывает себе шнурки. Энни полюбовалась обрамленной репродукцией «Воскресного дня на la Grande Jatte» Жоржа Сера, висящей над камином.

Как только в крошечные чашки с нарисованными розами и золотым ободком был разлит чай и все устроились на своих местах, Уинсом вынула записную книжку и Энни приступила к делу.

— Я знаю, вам тяжело, но все, что вы нам сумеете рассказать о вашем сыне, может нам оказаться полезным, — начала она.

— У вас есть подозреваемые? — осведомился мистер Барбер.

— Боюсь, что нет. Все только началось. Пока мы пытаемся уяснить, как все произошло, сложить вместе разные фрагменты.

— Не могу себе представить, зачем бы кому-то желать зла нашему Николасу. От него никому не было вреда. Он бы мухи не обидел.

— Часто страдают именно невиновные, — заметила Энни.

— Но Николас… — Мистер Барбер не договорил.

— У него были враги?

Росс и Луиза переглянулись.

— Нет, — ответила Луиза. — Я хочу сказать, он никогда никого не упоминал. И, как сказал Росс, он был человек мягкий. Обожал музыку, книги, фильмы. И свои писания, конечно.

— Он ведь не был женат?

Они не смогли найти никаких данных о его жене, но Энни решила удостовериться. Если до ревнивой супруги дошли слухи о том, чем Барбер занимался с Келли Сомс, она запросто могла выйти из себя.

— Нет. Один раз он был помолвлен, десять лет назад, — пояснил Росс Барбер. — Славная девушка. Местная. Но они отдалились друг от друга, когда он переехал в Лондон. Еще чаю?

Энни и Уинсом сказали «да, пожалуйста», Барбер наполнил их чашки.

— Как мы понимаем, ваш сын был музыкальным журналистом? — спросила Энни.

— Да, — ответила Луиза. — Он всегда хотел этим заниматься. Еще в школе он был редактором журнала и большинство статей писал сам.

— Мы узнали из Интернета, что он написал несколько статей для «Мохо» и две биографии. Не могли бы вы рассказать еще что-нибудь о его работе? Например, сотрудничал ли он с каким-то определенным изданием?

— Нет. Он фрилансер, — ответил Росс Барбер. — Пишет кое-что для газет, обзоры и тому подобное, а иногда большие статьи для журналов, как вы сами сказали. Боюсь, музыка такого рода мне не особенно по вкусу. — Он снисходительно улыбнулся. — Но Ник очень ее любил и, по всей видимости, прилично на ней зарабатывал.

Энни любила современную музыку, но никогда не слышала о журнале «Мохо», хотя ей казалось, что она видела его в одном из магазинов «В. Г. Смит», покупая себе «Hay», «Стар» или «Хит» — дурацкие журнальчики со слухами о знаменитостях: ей нравилось почитывать их в ванной, это был ее тайный порок.

— Вы не одобряли интереса вашего сына к рок-музыке? — уточнила она.

— Видите ли, не то чтобы мы были против, — проговорил Росс Барбер. — Просто мы всегда больше склонялись к классике, Луиза поет в местном оперном клубе, но мы счастливы, что Николас с ранних лет увлекся музыкой, как и писательством. Конечно, он и классическую музыку очень любит, но зарабатывает на жизнь статьями о роке.

— Значит, ему повезло, — заметила Энни. — Удалось совместить два своих пристрастия.

— Да, — согласилась Луиза, вытирая слезу кружевным платочком.

— У вас есть какие-нибудь его статьи? Вы ведь, наверное, им гордитесь. Может быть, есть альбом с вырезками?

— Боюсь, что нет, — ответила Луиза. — Нам никогда и в голову не приходило, правда, дорогой?

Ее муж подтвердил:

— Для нас это был пустой звук — то, о чем он писал. Имена. Альбомы. Мы их все равно никогда не слышали.

Энни хотела было сказать им, что родители обычно собирают альбомы с вырезками из любви к детям, а не из интереса к их занятиям, но такое замечание вряд ли принесло бы пользу.

— Как давно он начал этим зарабатывать? — спросила она.

— Уже лет восемь, — ответил Росс.

— А до этого?

— Получил степень бакалавра по английской литературе в Ноттингеме, а потом магистра киноведения — кажется, в Лейчестере. Немного преподавал, писал обзоры, а затем у него приняли большую статью, ну и пошло…

— Значит, он был доволен тем, что делает?

— О да. Он это просто обожал. И имел большой успех.

— Он нигде не обучался журналистике?

— Нет. Пожалуй, можно сказать, что он попал в нее через черный ход.

— А кем вы работаете, разрешите узнать?

— Я преподавал в университете, — ответил Росс Барбер. — Античную историю. Боюсь, довольно скучные материи. Но сейчас я на пенсии.

Энни изо всех сил пыталась догадаться, кто мог пожелать смерти музыкального критика, но так ничего и не придумала. Разве что тут замешаны наркотики. Келли Сомс говорила, что они с Ником выкурили косячок, но это еще ничего не значит. В свое время Энни выкурила несколько косяков — в том числе и во время службы в полиции. Даже Бэнкс когда-то покуривал травку. Она задумалась: а как насчет Уинсом и Кева Темплтона? У Кева любимым наркотиком был, очевидно, экстези, обильно запиваемый «Ред буллом», но про Уинсом она ничего не знала. Эта девушка, похоже, вела здоровый образ жизни, взять хотя бы ее страсть к занятиям спортом на открытом воздухе и спелеологии. И все же наверняка и ей приходилось чем-нибудь таким баловаться!.. Так или иначе, если мы знаем, что Ник Барбер иногда курил марихуану, это вряд ли нам поможет, решила Энни. Ей подумалось, что это просто определенная составляющая рок-бизнеса, которая не минует ни тех, кто на сцене, ни тех, кто за сценой.

— Вы можете что-нибудь рассказать о жизни Ника? — спросила она. — Мы пока так мало знаем, трудно продвигаться дальше.

— Не понимаю, чем это вам поможет, — призналась Луиза, — но мы постараемся.

— Вы часто с ним виделись?

— Вы же знаете, как это бывает, когда дети покидают родительский дом, — проговорила Луиза. — Звонят и приезжают, когда смогут. В этом отношении, наш Ник был не лучше и не хуже других, так мне кажется.

— Значит, он регулярно с вами связывался?

— Он раз в неделю звонил и старался заезжать, когда мог.

— Когда вы в последний раз его видели?

Ее глаза снова наполнились слезами.

— Всего за неделю до того, как… В пятницу. Он ехал в Йоркшир и ночевал у нас. У нас для него всегда готова его старая комната, на всякий случай, вы понимаете.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Необычного? Что вы имеете в виду?

— Может, он чего-то боялся?

— Нет.

— Его что-нибудь беспокоило?

Барберы переглянулись, затем Луиза ответила:

— Мы ничего такого не заметили. Разве что он был возбужден немного больше обычного.

— Возбужден? В связи с чем?

— Он не сказал. Думаю, это могло иметь отношение к тому, о чем он писал.

— А о чем он тогда писал?

— Он никогда не сообщал нам подробностей. Не то чтобы нас совсем не интересовала его работа, но, думаю, он понимал, что для нас она ничего не значит. К тому же он пекся о том, чтобы никогда раньше времени не разболтать сенсацию. Его профессия научила его скрытности.

— Скрывал даже от вас?

— И стены имеют уши. У него сформировался своего рода инстинкт. Не думаю, что в этом смысле для него имело значение, с кем он говорит.

— Значит, он не называл никаких имен?

— Нет. Извините.

— Он говорил вам, зачем едет в Йоркшир?

— Сказал, что, как ему кажется, нашел тихий уголок, чтобы писать, а еще, думаю, там жил кто-то, с кем он хотел увидеться.

— Кто?

Миссис Барбер развела руками:

— Простите, не знаю. Но у меня сложилось впечатление, что это имело отношение к тому, над чем он тогда работал.

Энни мысленно выругалась. Если бы только Ник назвал имена! Если бы он считал, что его родители хоть немного интересуются страстью всей его жизни, он бы наверняка назвал имена, несмотря на журналистский инстинкт, запрещавший раньше времени разглашать секреты.

— Вот почему он был возбужден?

— Мне кажется, да.

— Вы можете что-то добавить, мистер Барбер?

Росс Барбер покачал головой:

— Нет. Луиза уже сказала, названия этих групп и имена певцов нам откровенно скучны. Думаю, он давно понял, что ему незачем упоминать их в разговоре с нами. Несомненно, представители его собственного поколения были бы весьма впечатлены, но все это было выше нашего разумения.

— Могу вас понять, — заметила Энни. — А что вам известно о жизни Ника в Лондоне?

— У него была славная квартира, — ответила Луиза. — Правда, Росс? Рядом с Грейт-Вест-роуд. Не так давно мы у него останавливались по пути в Хитроу. Он лег на диване, а нам уступил спальню. Она была безупречно чистая.

— Он ни с кем не делил квартиру, ни с кем не жил вместе?

— Нет. Она принадлежала только ему.

— Вы не встречались с его подругами или близкими друзьями? С коллегами или знакомыми?

— Нет. Думаю, он работал все часы, отпущенные ему Господом. У него не было времени на подружек, на отношения и прочее в том же духе. Но я уверена, что в конце концов он бы остепенился.

У Энни был, конечно, не очень большой жизненный опыт, но ей казалось, что, если мужчина, доживя до тридцати восьми лет, еще не «остепенился», надо быть дураком, чтобы, затаив дыхание, ждать, пока он это сделает. Однако она знала, что многие люди в наше время избегают долговременных связей — в том числе и она сама.

— Я понимаю, что это довольно деликатный вопрос, — сказала Энни, — и я не хочу вас расстраивать, но скажите, Ник когда-нибудь имел какое-то отношение к наркотикам?

— Видите ли, — ответил Росс, — мы предполагали, что он, разумеется, экспериментировал, как многие молодые люди в нынешние времена, но мы никогда не видели, чтобы он находился под воздействием чего-то более сильного, чем пара пинт пива или стаканчик виски. Мы к таким вещам относимся вполне либерально. Я хочу сказать, невозможно столько лет преподавать в университете и ничего не знать о марихуане. Но если он и принимал какие-то наркотики, они никак не влияли на его работу и здоровье, и мы, безусловно, никогда не замечали никаких признаков, не так ли?

— Не замечали, — подтвердила Луиза.

Это был искренний ответ, хотя и не совсем такой, какого ожидала Энни. Но она чувствовала, что Росс Барбер предельно откровенен. Видно было, что Барберы души не чаяли в своем сыне и были поражены его смертью, но понимания между родителями и сыном не было. Они гордились его успехами, но сами успехи как таковые их не занимали. Ник мог бы взять интервью у знаменитых британских рок-групп «Колдплей» или «Оазис», но все равно, как представляла себе Энни, Росс Барбер буркнул бы лишь: «Замечательно, сынок», — и снова погрузился в свои древние фолианты.

Не придумав, о чем еще спросить, Энни взглянула на Уинсом, которая лишь пожала плечами. Возможно, Бэнксу это удалось бы лучше, возможно, она задавала не те вопросы, но больше ей ничего не приходило в голову. Они могли бы еще зайти в комнату Ника, на случай если он оставил там что-нибудь представляющее интерес, а на обратном пути, может быть, пообедать где-нибудь в пабе. После чего Энни заглянет в спецфургон и позвонит Бэнксу. Ему наверняка захочется узнать о том, что она выяснила, пусть даже выяснила она немного.

13 сентября 1969 года, суббота

В гараже, к которому в этот же день, позже, подъехал Чедвик, стоял молодой человек в грязном комбинезоне с гаечным ключом в руке; вокруг валялись детали разобранного мотоцикла. Приемник в машине сообщил, что Лидс ведет со счетом 1:0.

— «Винсент-блэк-лайтнинг» пятьдесят второго года, — пояснил молодой человек. — Классная машина. Чем вам помочь?

Чедвик показал свое удостоверение:

— Вы Дональд Хьюз?

Тот сразу же насторожился, опустил ключ и вытер руки о замасленный комбинезон.

— Может, и так, — ответствовал он. — Зависит от того, что вы хотите узнать.

Первым побуждением Чедвика было велеть парню прекратить шуточки и четко ответить на вопросы, но он сообразил, что этот Хьюз, возможно, еще не знает об убийстве Линды, поэтому его реакция на эту новость могла бы о многом поведать. Пожалуй, для начала стоило обойтись с ним помягче.

— Думаю, тебе лучше присесть, дружок, — сказал он.

— Зачем это?

В гараже было два складных стула. Вместо ответа Чедвик сел на один из них. Немного озадаченный, Хьюз последовал его примеру. В сумрачном помещении пахло машинным маслом, бензином и нагретым металлом. На улице все еще лило, слышался равномерный шум воды, стекающей по желобам.

— Что такое? — спросил Хьюз. — С мамой что-то стряслось?

— Ничего об этом не знаю, — ответил Чедвик. — Ты газеты часто читаешь?

— Не-а. Там одни плохие новости.

— Слышал, в прошлые выходные в Бримли-Глен был фестиваль?

— Трудновато было не услышать.

— Был там?

— Не-а. Не по моей части. А чего это вы такие вопросы задаете?

— Там убили девушку, — произнес Чедвик. — Закололи. — Хьюз никак не отреагировал, и он добавил: — У нас есть веские основания считать, что эта девушка — Линда Лофтхаус.

— Линда? Но… она же… черт возьми… — Хьюз побледнел.

— Она — что?

— Она же перебралась в Лондон.

— Она приехала в Бримли на фестиваль.

— Так я и знал!.. Мистер, мне ужасно грустно это слышать, хотя у нас с Линдой все было так давно… Как в другой жизни.

— Два года — это не так уж давно. Бывает, люди таят обиду и дольше.

— О чем это вы?

— Месть — блюдо, которое лучше употреблять в холодном виде.

— Не пойму, к чему вы клоните.

— Давай-ка лучше начнем с самого начала, — предложил Чедвик. — Итак, ты и Линда…

— Мы пару лет встречались, когда нам было пятнадцать-шестнадцать, вот и все.

— И она родила от тебя ребенка.

Хьюз поглядел на свои замасленные руки, лежащие на коленях:

— Ну да… Я старался, чтобы все было по-человечески, предложил ей за меня выйти и все такое.

— Я слышал другое.

— Ну ладно. Сначала я перепугался. А вы бы что, радовались на моем месте? Мне только исполнилось шестнадцать, у меня не было ни работы, ничего. Школу мы закончили. В то лето Линда жила дома с мамой и папой, родила, а я… не знаю… в общем, я об этом много думал. И в конце концов решил, что нам надо двигаться дальше. К тому времени я нашел работу здесь, в гараже, и подумал… ну, в общем… что мы можем все-таки попытать счастья.

— Но?

— Она не хотела ничего слушать, понимаете? Тогда у нее уже голова была забита всякой хипповской чушью. Этот чертов Боб Дилан, его идиотские песенки и всякое такое.

— Когда это началось?

— Перед тем, как мы расстались. Вечно меня поправляла, если я говорил неправильно, как будто она — какой-то профессор грамматики, черт бы ее побрал! Цитировала каких-то дурацких поэтов и певцов, о каких я сроду не слышал. Трепалась насчет реинкарнации, кармы и прочей ерунды. Вечно спорила. Как будто у нее не было никакого интереса к нормальной жизни.

— А вы знали ее новых друзей?

— Заросшие кретины и сифилитичные девки. У меня не было времени с ними общаться.

— Она дала тебе отставку?

— Сами понимаете.

— А когда ты вернулся с повинной головой, она уже не хотела иметь с тобой ничего общего?

— Похоже, что так. А потом она свалила в Лондон, как только родила ребенка. Отдала его усыновить. Моего сына.

— Ты за ней не поехал?

— Еще чего! С меня хватило. Отпустил ее, пускай катится к своим заумным дружкам и накачивается наркотой.

— Она принимала наркотики, когда вы были вместе?

— Нет, я ничего такого не замечал. Я бы не потерпел. Но они же вечно этим занимаются, а?

— Получается, они ее у тебя украли? Эти хиппи?

Он отвернулся:

— Так и знал, что вы это скажете.

— И тебя это достаточно разозлило, чтобы сделать ей больно?

Хьюз вскочил так резко, что стул перевернулся, и выкрикнул:

— На что это вы намекаете?! Вы что, хотите сказать, это я ее убил?!

— Успокойся, парень. Я должен задавать все эти вопросы. Я расследую убийство.

— Ну да. В общем, это не я ваш убийца.

— Но у тебя довольно-таки взрывной характер, не так ли?

Хьюз промолчал. Он поднял стул и снова сел, скрестив руки на груди.

— Ты встречался с кем-нибудь из новых друзей Линды?

Хьюз потер верхнюю губу и нос тыльной стороной ладони.

— Однажды она меня приводила в тот дом, — сообщил он. — Видно, хотела, чтобы я стал как она, видно, думала, что она меня переубедит, если познакомит со своими новыми дружками.

— Когда это было?

— Сразу после того, как она закончила школу. Летом.

— В шестьдесят седьмом? Когда она была беременна?

— Да.

— Дальше.

— Мы с ней вообще плохо уживались. Я уже говорил, она была странная, любила всякие странные штуки, которых я не понимал: карты Таро, астрологию и прочую ерунду. А в тот раз она собиралась повидаться с друзьями, а я не хотел ее отпускать, хотел пойти с ней в кино на «Живешь только дважды», но она сказала, что не желает смотреть какой-то дурацкий фильм про Джеймса Бонда и если я хочу быть с ней, то могу с ней пойти. А если не хочу… В общем, она ясно дала понять, что у меня не особо-то есть выбор. И я подумал: да какого черта, давай-ка поглядим, что у них там творится.

— Ты помнишь, куда она тебя привела?

— Не-а. Это было где-то возле Раундхей-роуд, около большого паба на перекрестке со Спенсер-плейс.

— «Гэйети»?

— Точно.

Чедвик знал это заведение. Мало кто из полицейских Лидса, в штатском или в форме, его не знал.

— А название улицы не помнишь?

— Нет, но это было совсем рядом с Раундхей-роуд.

Чедвик знал этот район: густонаселенный треугольник улиц, заполненный маленькими домами с террасами, между Раундхей-роуд, Бэйсуотер-роуд и Хэрхиллс-роуд. У района была не особенно дурная репутация, но некоторые из этих домов снимали студенты, а где студенты — там наверняка и наркотики.

— Не знаешь, где именно?

— Точно не скажу, но, по-моему, не то Бэйсуотер-террас, не то Бэйсуотер-кресент.

— Не помнишь, где стоял дом: в начале улицы, в конце?

— Примерно посередине.

— На какой стороне улицы?

— Не помню.

— Этот дом выглядел необычно?

— Нет. С виду он был такой же, как остальные.

— Какого цвета была входная дверь?

— Не помню.

— Ладно. Спасибо и на этом, — поблагодарил Чедвик. Возможно, он сумеет отыскать дом. Удалось подобраться близко, но не хватает деталей, вот что обидно. В любом случае может оказаться, что след остыл. Студенты, которые жили там два года назад, могли уже окончить свои учебные заведения и уехать из города. Если это действительно были студенты. — И что произошло тем вечером?

— Да ничего. Там были эти ребята, ну, в общем, человек пять, эти, хиппи, в смешной одежде. Сущие психи.

— Это были студенты?

— Может, некоторые — да. Не знаю. Они не говорили. Воняло там, как в бардаке.

— Такой неприятный запах?

— Похоже было на какие-то духи. По-моему, это они что-то курили. Один-двое точно были обдолбанные. Это по глазам было видно, к тому же они несли какую-то чушь.

— Например?

— Не помню. Толковали о чем-то космическом, и все это под какую-то жуткую нудную музыку, звук был такой, как будто кто-то пилит ножовкой рельс.

— Ты не помнишь имена?

— Кажется, одного звали Дэннис. Это вроде как был его дом. А одну девчонку звали Джули. Она, черт ее дери, выдувала пузыри и хихикала, как последняя дура. Как ребенок. Линда наверняка там раньше бывала. Она свободно там держалась, ей не нужно было спрашивать, ну, где чайник, или где уборная, или еще что-нибудь.

— И что было дальше?

— Мне захотелось уйти. Ну, я понял: из-за того, что я не говорю на их языке и не люблю их музыку, они надо мной издеваются. Даже Линда. В конце концов я сказал, что нам надо идти, но она не пошла.

— И что же ты сделал?

— Ушел. Не мог больше этого выносить. Пошел смотреть «Живешь только дважды», один.

Летом шестьдесят седьмого в Лидсе вряд ли жило много хиппи. В Сан-Франциско тогда стояло «лето любви», но Лидс во многих смыслах оставался глухой провинциальной дырой где-то на британском севере, он всегда чуть отставал от времени, и соответствующие цифры выросли лишь в последние два года — повсюду в этих местах. До шестьдесят седьмого в Лидсе не было даже собственного отдела по борьбе с наркотиками. Впрочем, если Дэннис по-прежнему живет на Бэйсуотер-террас, его нетрудно будет отыскать.

— После этого ты ее когда-нибудь видел?

— Пару раз, ну и когда родился ребенок — когда я пытался с ней помириться, чтобы мы опять были вместе. А потом она переехала на юг, и ее чертова мамаша даже не дала мне адрес.

— И чем дело кончилось?..

— Я выкинул ее из головы, пережил все это. Уже довольно долго встречаюсь с одной девушкой. Может, на Рождество у нас будет помолвка.

— Поздравляю, — произнес Чедвик, вставая.

— Насчет Линды мне правда грустно, — сказал Хьюз. — Но я тут ни при чем. Честно. Я все выходные был тут, работал. Спросите у начальника. Он вам скажет.

Чедвик пообещал, что спросит, и вышел. Включив в машине радио, он узнал, что «Лидс» выиграл у «Шеффилд Уэнсди» со счетом 2:1, забили Алан Кларк и Эдди Грэй. Но он не жалел, что пропустил матч: теперь он знал имя жертвы, и у него имелась ниточка, ведущая к людям, с которыми она проводила время в Лидсе, — если только он сумеет их найти.

Глава седьмая

Чтобы попасть на ферму Сомсов, надо было съехать с шоссе Линдгарт-Иствейл и с полмили проехать вверх по узкой огороженной улочке, отходящей от дороги. Ферма могла похвастаться обычным набором ветхих хозяйственных построек, сделанных из местного известняка, а также грязным двором и псом, который лаял, натягивая цепь. Келвин Сомс открыл дверь и с довольно хмурым «добрым утром» впустил Бэнкса в дом. Внутри было мрачновато из-за низких темных потолков и угрюмых коридоров. Откуда-то из глубины дома доносился запах жареного мяса.

— Келли-то наша, это, на кухне, — сообщил Сомс, тыча большим пальцем куда-то в сторону.

— Очень хорошо, — ответил Бэнкс. — Вообще-то я пришел поговорить именно с вами.

— Со мной? Я ж вам, это, вчера вечером уже выложил все, что знаю.

— Уверен, что так, — согласился Бэнкс, — но иногда проходит какое-то время — что-то вспоминается, какие-то забытые мелочи. Можно мне сесть?

— Ну да. Ладно, валяйте.

Бэнкс опустился в глубокое кресло с продавленным сиденьем. Весь этот дом, когда он получил возможность осмотреть его получше, показался ему требующим ремонта и, как бы это выразиться, женской руки.

— Скажите, а миссис Сомс?..

— Хозяйка-то моя уж пять лет как померла, — перебил Келвин. — Это, осложнения после операции. — Он словно выплюнул последние слова: видно было, что он винит в безвременной кончине своей супруги либо врачей, либо всю систему здравоохранения, а может быть, и всех их вместе взятых.

— Соболезную, — произнес Бэнкс.

Сомс хмыкнул. Это был низенький, коренастый мужчина, почти поперек себя шире, однако мускулистый и в хорошей физической форме; на нем был тесный жилет, надетый поверх рубашки, и мешковатые коричневые штаны. Вероятно, Сомсу было не больше сорока пяти, но сельский труд состарил его раньше времени, о чем свидетельствовали глубокие морщины и грубая кожа красноватого лица.

— Знаете, — продолжил Бэнкс, — я просто хотел вернуться к тому, что вы нам рассказали в пабе вчера вечером.

— Это все правда.

— Никто и не сомневается. Вы сказали, что вышли из «Кросс киз» около семи, потому что вам показалось, что вы, возможно, забыли выключить газ.

— Точно.

— С вами такое случалось раньше?

— Случалось, — раздался голос в дверях. — Он два раза чуть весь дом не спалил.

Бэнкс повернулся. На пороге стояла Келли Сомс, сложив руки на груди, грациозно опершись обтянутым джинсами бедром о косяк, обнажив при этом плоский животик. Миленькая девица, не поспоришь, подумал Бэнкс: она в форме, и у ней все в норме, как выразились бы «Стритс». Что-то сегодня утром ему везет на молоденьких красоток, взять хотя бы явление этой Брайановой Эмилии. Из-за этого он чувствовал себя стариком.

Должен ли он — и может ли? — вмешиваться в их отношения? Что-то сказать, о чем-то спросить?.. Брайан с Эмилией явно предполагали, что будут спать друг с другом под его крышей, но он еще не успел разобраться, как он к этому относится. Его родной сын. А если он, отец, их услышит? Но что ему еще оставалось делать? Устроить скандал? Его собственные родители, конечно, ни за что бы не стали такого терпеть. Но нравы изменились. В молодости он удрал из дома и снял квартиру в Лондоне, чтобы спать с девушками, шляться допоздна и пьянствовать. В наши дни родители позволяют своим отпрыскам проделывать все это дома, так что дети никуда не убегают — незачем: они могут заниматься сексом сколько хотят, являться домой пьяными, и их все равно всегда накормят и постирают их вещички. Но Брайан просто ненадолго к нему заехал. Наверное, лучше позволить ему и Эмилии делать то, чем они обычно занимаются? Бэнкс мог себе представить атмосферу, которая возникнет, если он менторским тоном заявит: «Только не смей делать это под моей крышей!» И все равно он чувствовал себя неловко — из-за собственных предположений, из-за изменившейся обстановки.

Несмотря на свою игривую позу, Келли Сомс, казалось, нервничала, так подумалось Бэнксу. Его это не удивляло — после того, что Энни поведала ему о ее забавах. Видимо, она беспокоится, как бы он не вывалил все ее отцу.

— Келли, — произнес мистер Сомс. — Сваргань-ка чайку вот этому вот мистеру Бэнксу. Может, он и бобби, но мы ж все равно должны, это, проявить гостеприимство.

— Нет-нет, спасибо, не надо, — запротестовал Бэнкс. — Я сегодня утром выпил чересчур много кофе.

— Как желаете. А я, детка, все-таки, это, выпью чашечку.

Келли разболтанной походкой отправилась готовить чай. Бэнкс мог себе представить, как она навострила ушки, пытаясь услышать, о чем они говорят. Келвин Сомс вытащил трубку и стал выпускать клубы зловонного дыма. На улице время от времени гавкал пес — когда та или иная группа туристов проходила по тропинке, служившей границей фермы.

— Какого вы мнения о Нике Барбере? — спросил Бэнкс.

— Значит, так его звали, беднягу?

— Да.

— Ну, я, это, не скажу, чтоб я был какого-то там мнения. Я его и не знал, этого парня.

— Но он был завсегдатаем вашего местного паба.

Сомс рассмеялся:

— Ежели с неделю будешь каждый день заскакивать в «Кросс киз» пропустить пинту, ты еще не станешь, это, завсегдатаем. В наших краях не так, зарубите себе на носу.

— Тем не менее, — упорствовал Бэнкс, — за это время вы могли успеть хотя бы перемолвиться с ним несколькими словами, разве не так?

— Может, и так. Но я-то с этими, из коттеджей, особо не знаюсь.

— Почему?

— Чего тут непонятного? Эти чертовы лондонцы являются сюда, скупают жилье, цены растут, а сами-то они что делают? Сидят в своих шикарных квартирах в Кенсингтоне и, это, считают прибыль — вот что они делают.

— Зато в Долины стекаются туристы, мистер Сомс, — объяснил Бэнкс. — Они здесь тратят деньги.

— Ну да. Для всяких лавочников это, может, и хорошо, — не унимался Сомс. — Но нам, фермерам, от этого никакого проку, верно? Все вечно топчутся на нашей земле днем и ночью, губят отличную траву, на ней бы пасти и пасти.

Судя по тому, что доводилось слышать Бэнксу, фермерам вообще ничего никогда не приносило пользы. Он знал, что жизнь у них тяжелая, но он чувствовал при этом, что их бы, возможно, больше уважали, если бы они поменьше ныли и жаловались — если не на законы Евросоюза и не по поводу права ходить по их тропинкам, то по какому-нибудь другому поводу. Конечно, всего несколько лет назад Долины понесли огромный ущерб из-за ящура, но при этом пострадали не только фермеры, которым, между прочим, выплатили приличную компенсацию. Удар тогда ощутили на себе и здешние мелкие предприниматели, особенно сдающие внаем «комнату плюс завтрак», а также кафе, чайные, пабы, магазины туристического снаряжения, владельцы мест на рынке. А ведь им-то никто не платил компенсаций. Бэнксу было известно, что в здешних краях вспышка заболевания довела до самоубийства не одного разоренного предпринимателя. Не то чтобы он не сочувствовал фермерам, просто часто казалось, что они считают себя единственными, у кого есть какие-то права или реальные основания для жалоб; к тому же они настолько остро сочувствовали себе сами, что сочувствие, поступающее из других источников, уже казалось излишним. Впрочем, Бэнкс знал, что по этой зыбкой почве надо ступать осторожно.

— Я понимаю, что тут есть свои проблемы, — согласился он, — но убийством жителей коттеджей ее не решить.

— По-вашему, так и вышло?

— Я не знаю, как вышло, — заметил Бэнкс.

Келли вернулась с чаем и, подав его отцу, снова прислонилась к дверному косяку, грызя ноготь.

— Никто в наших краях не стал бы убивать этого парня, вы уж мне поверьте, — заявил Сомс.

— Откуда вы знаете?

— Потому что у нас тут, почитай, все с вами согласятся насчет пришлых. КК гребет денежки на всяких отпускниках, да и почти все наши — тоже. Ну да, мы любим иногда, это, отвести душу, побраниться, такой уж народ у нас в Долинах. У нас есть, это, своя гордость. Но никто не станет убивать мужика, который просто занимается своими делами и от которого, это, никому никакого вреда.

— Такое у вас сложилось впечатление о Нике Барбере?

— Я ж говорю, я его и не видал толком, а когда видал, мне казалось, что он безобидный. Не трепач, не надутый, как многие такие. А мы ведь и надутых не убивали.

— Когда в пятницу вы вернулись домой, чтобы проверить конфорку, вы не заметили чего-то необычного?

— Нет, — ответил Сомс. — По дороге мне попалась пара машин — это ж было как раз перед тем, как вырубили свет, — парочка, не больше. Погодка-то была та еще, и почти все, ежели был выбор, оставались, это, дома.

— Вы тогда не заметили никого возле коттеджа, где остановился Ник Барбер?

— Нет, но я, это, живу по другой дороге, так что я бы все равно не увидал.

— А вы, Келли? — обратился к ней Бэнкс.

— Я все время была в пабе, работала, — ответила Келли. — Ни разу не выходила. Можете спросить у КК.

— А какого мнения вы о Нике Барбере?

Конечно, он ступил на опасную почву, и Келли, похоже, еще больше разволновалась. Она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. Впрочем, Бэнкс за нее не беспокоился. Неизвестно, как пойдет их беседа, но вообще-то Бэнкс хотел, не выдавая секрета девушки, понаблюдать за Келвином: не проскользнет ли хотя бы намек на то, что тот знал о происходящем между его созревшей дочерью и Ником Барбером?

— Трудно так сразу-то сказать, — ответила Келли. — С виду он был приятный, вот и папа говорит. Он никогда особенно не болтал, вот и все. — Она изучала свои ногти.

— И никто из вас не знал, зачем он приехал?

— Видать, в отпуск, — предположил Келвин. — Только вот не пойму, зачем кому-то тащиться сюда в эдакую пору.

— Вас бы удивило, если бы вы узнали, что он — что-то вроде писателя?

— Сдается мне, я об этом никогда и не думал, — ответил Келвин.

— Мне кажется, он просто искал уединенное место для работы, — сказал Бэнкс, — но могли быть и другие причины, по которым он поехал сюда, а не куда-нибудь в Корнуолл или Норфолк. — Бэнкс заметил, что Келли напряглась сильнее. — Не знаю, что он писал, художественные вещи или исторические, но вполне вероятно, что он проводил какие-то изыскания и с этими местами мог быть сейчас или в прошлом связан какой-то человек, кто-то, кого он хотел увидеть, кого он искал. Есть у вас предположения, кто бы это мог быть?

Келвин покачал головой, и Келли последовала его примеру. Бэнкс изучающе смотрел на них. Он считал, что умеет судить о людях, и с удовлетворением отметил: судя по жестам и общей реакции, Келвин Сомс не знал, что его дочь спала с Ником Барбером, а значит, у него не было убедительного мотива для убийства. Во всяком случае, у него имелось не больше мотивов, чем у остальных. А вот был ли мотив у Келли, Бэнкс пока не решил. Да, во время убийства она работала в баре, но призналась, что днем виделась с Барбером, и, если врач ошибся насчет момента смерти, тогда, возможно, он был уже мертв, когда она от него ушла. Но зачем бы ей дубасить его кочергой? По словам Энни, они были знакомы всего несколько дней и оба получали удовольствие, не строя никаких планов на будущее.

Необходимо сохранять непредвзятость и возможность делать любые, даже самые невероятные допущения, подумал Бэнкс; впрочем, пока он мысленно перенесся в Лондон, размышляя о том, что они могут выяснить при осмотре квартиры Ника.

15 сентября 1969 года, понедельник

Просматривая в понедельник утром кипу фотографий с Бримлейского фестиваля, Чедвик испытал разочарование: все они, кроме нескольких явно постановочных кадров, были сделаны при свете дня. Этого следовало ожидать. Вспышка не помогает при больших расстояниях, а значит, она бесполезна, когда ночью снимаешь толпу зрителей или выступающие группы.

Тем не менее одному из фотографов все же удалось проникнуть за сцену, несколько кадров были сняты именно там, и они были вполне живые и непринужденные. На трех из них обнаружилась Линда Лофтхаус — в ниспадающем свободными складками белом платье с изящной вышивкой. На одном фото она стояла, дружески болтая с кучкой длинноволосых парней, на другом была с двумя мужчинами, которых он не знал, а на третьей сидела одна, глядя куда-то вдаль. Это был очень стильный снимок, Линда была снята в профиль — очевидно, объективом-телевиком. Она выглядела хрупкой и прекрасной, и на щеке у нее не было нарисовано никакого цветка.

— К вам пришли, ждут внизу, — доложила Кэрен, заглядывая в дверь и разрушая очарование минуты.

— Кто? — спросил Чедвик.

— Молодая пара. Сказали, что хотят видеть «главного по убийству на Бримлейском фестивале».

— Вот как? Тогда отправь их сюда.

Ожидая посетителей, Чедвик выглянул в окно, потягивая тепловатый кофе. Его окна выходили во двор и были расположены достаточно высоко, чтобы он мог, минуя взглядом Вестгейт, любоваться громадным куполом ратуши, потемневшей за этот промышленный век, как и другие строения. Непрерывный поток машин тек на запад, к внутренней кольцевой дороге.

Наконец в дверь постучали, и Кэрен ввела юную пару. Вид у них был немного оробевший, как у большинства людей, проникающих в святая святых управления полиции. Чедвик представился и попросил их присесть. Обоим было немногим за двадцать — молодому человеку в темном костюме, с аккуратной короткой стрижкой и девушке в белой блузке и черной мини-юбке; ее темные волосы были зачесаны назад и собраны в хвост, стянутый красной лентой. Рабочая одежда. Они назвались: Иэн Тилбрук и Джун Беттс.

— Вы сказали, что пришли по поводу убийства в Бримли, — начал Чедвик.

Глаза Иэна старательно избегали взгляда Чедвика, а Джун играла с сумочкой, лежащей у нее на коленях. Однако именно она заговорила первой.

— Да, — произнесла она, покосившись на Тилбрука. — Я понимаю, мы должны были обратиться к вам раньше. Мы там были.

— На фестивале?

— Да.

— Как и тысячи других людей. Вы что-то видели?

— Не то чтобы, — ответила Джун. Она бросила еще один взгляд на Тилбрука, внимательно изучавшего пейзаж за окном, набрала побольше воздуха и заговорила снова: — Кто-то украл наш спальный мешок.

— Так-так, — отозвался Чедвик с внезапным интересом.

— В газетах же просили сообщать обо всем странном, а это странно, правда?

— Почему вы не заявили раньше?

Джун опять глянула на Тилбрука:

— Знаете, он не хотел в это ввязываться, потому что ждет повышения в компании «Коппер уоркс» и думает, что у него будет меньше шансов, если узнают, что он ходит на рок-фестивали. Решат, что он — наркоман-хиппи. Да еще и подозреваемый в убийстве.

— Да не поэтому! — вступил Тилбрук. — Я сказал, что скорее всего это ерунда, подумаешь — спальник, но ты все не унималась. — Он посмотрел на часы. — А теперь я опоздаю на работу.

— Не беспокойтесь об этом, приятель, — успокоил его Чедвик. — Лучше расскажите мне все подробно.

Тилбрук помрачнел, но тут вмешалась Джун:

— В газетах писали, что найден синий спальник «Вулворт», а у нас был как раз синий, из «Вулворта». Вот я и подумала… ну, знаете…

— Сможете его опознать?

— Не уверена. Вряд ли. Они же все одинаковые, разве нет?

— Полагаю, вы оба… э-э… Он ведь достаточно большой, чтобы в него поместились двое… Вы провели в нем какое-то время в выходные?

Джун покраснела:

— Да.

— Тогда в нем должны были остаться следы, которые мы сможем соотнести с вашими данными. Но вам все равно придется на него взглянуть.

Джун вся сжалась:

— Вряд ли я смогу! А там?.. Ну то есть… это в нем ее?..

— Там не так много крови, вы ее и не заметите.

— Хорошо. Наверное, тогда смогу.

— Но сначала сообщите мне кое-какие детали. Начнем со времени. Когда пропал спальник?

— Точно не скажу, мы за временем не следили, — заявил Тилбрук. — Но это было в воскресенье поздно ночью.

— Откуда вы знаете?

— Играли «Лед Зеппелин», — объяснила Джун. — Это была последняя группа из тех, что выступали, и мы пошли посмотреть, нельзя ли подобраться поближе к сцене. А вещи оставили, решили, что если найдется местечко, то кто-нибудь из нас пойдет и принесет их, пока другой будет сторожить место. Мы, конечно, ничего не нашли, впереди была такая толкучка. А когда вернулись обратно, спального мешка не было.

— Какие еще вещи были у вас с собой?

— Рюкзак, а в нем — кое-какая одежда, бутылка шипучки и сэндвичи.

— И все это осталось нетронутым?

— Да.

— Где вы сидели?

— На самой опушке леса, примерно на полпути между сценой и дальним краем поля.

Близко, подумал Чедвик, ощущая волну возбуждения, очень близко. Значит, убийца прошел двести ярдов, продираясь сквозь густой лес, добрался до края поля и нашел спальный мешок. Он искал именно спальник? Наверняка он знал, что они тут есть у многих. К тому времени стемнело. Толпа зрителей была захвачена музыкой, все внимание было сосредоточено на сцене, так что человеку, едва заметному в темноте, легко было стащить спальник, даже если его хозяева сидели неподалеку, и потом ускользнуть обратно в чащу.

Переправить его обратно на поле, когда в нем уже лежала жертва, было, разумеется, труднее, и Чедвику так хотелось надеяться, что кто-нибудь заметил фигуру, волочившую по земле или несшую на плече спальный мешок. Почему никто не сообщил ни о чем подобном? Вероятно, свидетели не сочли увиденное подозрительным или попросту хотели избежать любых контактов с полицией. Тут могли сыграть свою роль и наркотики. Возможно, тот, кто это видел, был совершенно не в состоянии понять, что мелькнуло перед его глазами. С другой стороны, убийца мог подождать, пока «Лед Зеппелин» доиграют и народ начнет разбредаться по домам. После этого было уже легко подкинуть спальник. Но, как бы это ни случилось на самом деле, больше всего преступнику помогло то, что ни один из собравшихся двадцати пяти тысяч человек не ожидал увидеть, как кто-то тащит по траве труп в спальном мешке.

Конечно, преступник рисковал: люди могли увидеть, как он крадет мешок, и поднять шум. Но было слишком темно, чтобы суметь описать похитителя, и потом, у этих хиппи, судя по опыту Чедвика, было весьма бесцеремонное отношение к частной собственности. Кроме того, кто-то мог наткнуться в лесу на тело, пока убийца ходил за мешком. Однако даже в этом случае преступник всего лишь потерял бы возможность замести следы, создать впечатление, будто девушку убили на поле, прямо в спальнике.

Понятно, что они имеют дело не с криминальным гением, однако убийце явно благоприятствовала удача. Даже если бы он не отвлек внимание от места преступления и кто-нибудь нашел труп в лесу, все равно не было никаких улик, которые позволили бы связать с ним этот труп, и полиция была бы сейчас точно в таком же положении. Правда, теперь у них есть эта пара — Джун Беттс и Иэн Тилбрук. На то, чтобы отмести ложные следы и понять, где на самом деле убили жертву, потребовалось не так уж много времени, и сейчас, как надеялся Чедвик, попытка запутать след давала им ключ. Теперь полицейские гораздо лучше представляли себе, когда было совершено убийство, однако по-прежнему не знали, что сталось с ножом.

— Давайте все же попробуем уточнить время, — попросил он. — Сколько времени группа провела на сцене?

— Трудно сказать, — ответила Джун, глядя на Тилбрука. — Они долго выступали.

— Они играли «Не могу тебя бросить, детка», когда мы двинулись посмотреть, нет ли местечка поближе к сцене, — сообщил Тилбрук, — а когда мы вернулись, они ее еще не закончили. По-моему, это была у них вторая вещь в программе, а первая была довольно короткая.

Чедвик понятия не имел, сколько длятся такие песни, но он сообразил, что, вероятно, сможет получить хронометраж композиций у Рика Хейса, с которым все равно собирался снова поговорить. Пока же ему было достаточно и этих сведений.

— Значит, примерно между часом ноль пятью и половиной второго?

— У нас не было часов, — ответила Джун, — но если вы говорите, что они начали в час, тогда да, прошло минут двадцать с начала их выступления, где-то так.

Следовательно — час двадцать, а значит, Линду, видимо, убили между часом ночи, когда группа начала играть, и этим временем. Чедвик показал посетителям ее фотографию.

— Вы когда-нибудь видели эту девушку? — спросил он.

— Нет, — ответили они в один голос.

Тогда Чедвик достал снимки Линды с незнакомыми ему людьми:

— Узнаёте кого-то?

— Разве это не?.. — начала Джун.

— Очень может быть, — подтвердил Иэн.

— Так кого вы узнали? — поторопил Чедвик.

— Вот этих ребят. Они из «Мэд Хэттерс», — пояснил Иэн. — Терри Уотсон и Робин Мёрчент.

Чедвик вгляделся в фотографию. Он планировал побеседовать с «Мэд Хэттерс» сегодня днем.

— Хорошо, — произнес он, вставая. — Теперь, если вы не против, давайте спустимся в хранилище вещественных доказательств, и вы посмотрите на спальный мешок.

Они неохотно двинулись за ним.

— Я знаю, что вам надо успеть на поезд, — сказала суперинтендант Катрин Жервез рано утром в понедельник, — но я хотела бы переговорить с вами, перед тем как вы отправитесь.

Бэнкс сидел напротив нее, по другую сторону стола, в помещении, которое некогда служило кабинетом Гристорпу. Сейчас оно было обставлено куда скупее, и в шкафах стояли только книги по юриспруденции, криминологии и менеджменту. Исчезли переплетенные в кожу тома Диккенса, Гарди и Остен, которыми окружал себя Гристорп, а также пособия по ужению рыбы на муху и кладке стен без раствора. Только на одной полке красовались награды суперинтенданта за соревнования по стрельбе из лука и фотография в рамке, на которой она натягивала тетиву и целилась. Единственным настоящим украшением комнаты был висящий на стене плакат давней ковент-гарденской постановки «Тоски».

— Как вам, по-видимому, известно, — продолжала суперинтендант Жервез, — это мое первое расследование убийства подобного уровня, и я уверена, что мальчики и девочки в отделе немало позубоскалили по моему адресу.

— Не то чтобы…

Она отмахнулась:

— Неважно. Дело не в этом. — Она поворошила бумаги на столе. — Мне о вас многое известно, старший инспектор Бэнкс. Я считаю необходимым наводить подробные справки о людях, которые служат под моим руководством.

— Очень мудро, — отозвался Бэнкс, задаваясь вопросом: неужто его вызвали сюда лишь для того, чтобы заставить выслушать очередные банальности?

Жервез насмешливо взглянула на него.

— В частности, мне известно о вашей склонности к дешевому сарказму, — заметила она. — Но мы встретились здесь не по этой причине. — Она откинулась на спинку дорогого директорского кресла и улыбнулась; ее губы, похожие очертаниями на купидонов лук, изогнулись у уголков, точно готовые выпустить стрелу. — Я бы хотела, если можно, быть с вами совершенно откровенной, старший инспектор Бэнкс, и заверяю вас, что ничто из того, что будет сказано в этой комнате сегодня утром, не выйдет за пределы этих четырех стен и об этом будем знать только вы и я. Это ясно?

— Да, — ответил Бэнкс недоумевая. Что за чертовщина последует дальше?

— Мне известно, что недавно вы при ужасающих обстоятельствах потеряли брата, и я приношу вам глубочайшие соболезнования. Кроме того, мне известно, что не так давно вы потеряли свой дом и чуть не потеряли жизнь. Иными словами, для вас это был год, полный печальных событий, не так ли?

— Да, это так, но я надеюсь, что это никак не сказалось на моей работе.

— О, я полагаю, что мы можем быть вполне уверены в обратном, не правда ли? — На Жервез были овальные очки в серебристой оправе, и она поправила их, глядя в бумаги, лежащие перед ней на столе. — Сокрытие информации в ходе важнейшего расследования, нападение на подозреваемого с применением металлического прута. Надо ли мне продолжать? Вам ведь не требуется особого поощрения, чтобы немного переступить черту, верно, старший инспектор Бэнкс? И никогда не требовалось. Ваше персональное дело — это лоскутное одеяло, состоящее из сомнительных решений и откровенных нарушений субординации. Res ipso loquitor,[14] как любят выражаться юристы.

Значит, ты и по-латыни шпаришь, подумал Бэнкс. Ну и ну!

— Понимаете, — сказал он, — я иногда срезаю углы, готов это признать. При нашей работе на это порой приходится идти, если хочешь опередить преступника. Но я никогда не давал ложных показаний, не подделывал улик и не выбивал свидетельств силой. Готов признать, прошлым летом в Лондоне я погорячился, но здесь, как вы и сказали, сыграла роль личная трагедия. Я понимаю, вы у нас — новая метла. Вы хотите подмести почище. Все правильно. Если меня ожидает перевод на другое место, давайте перейдем к делу.

— Из чего вы сделали такой неожиданный вывод? — В ее голосе звучало непритворное удивление.

— Может быть, из ваших слов?

Она, прищурившись, изучающе посмотрела на него:

— Вы прекрасно уживались с моим предшественником суперинтендантом Гристорпом, не так ли?

— Он был хороший полицейский.

— Что вы под этим подразумеваете?

— То, что сказал. Мистер Гристорп был опытный офицер полиции.

— И он отпускал вас в свободное плавание.

— Он знал, как сделать так, чтобы работа была выполнена.

— Ясно. — Суперинтендант Жервез наклонилась вперед, опершись локтями на стол и сведя вместе ладони. — Что ж, позвольте мне сообщить вам одну вещь, которая вас, возможно, удивит. Я не хочу, чтобы вы отказывались от своих методов расследования. Мне тоже нужно, чтобы работа была выполнена.

— Простите?.. — переспросил Бэнкс. Ему показалось, что он ослышался.

— Я предполагала, что это может вас удивить. Позвольте мне кое-что вам сказать. Я — женщина в мужском мире. Думаете, я этого не понимаю? Думаете, я не знаю, сколько людей из-за этого мною возмущаются, сколько людей втайне ждут, чтобы я оступилась? Но у меня тоже есть амбиции. Не вижу причины, почему бы через несколько лет мне не стать главным констеблем. Не обязательно здесь, предположим, в каком-то другом месте. Возможно, мне дадут должность, потому что я женщина. Мне это безразлично. Я ничего не имею против позитивной дискриминации. Мы ждали этого столетиями. Давно пришло наше время. Мой предшественник не был амбициозен. Ему было все равно, ему недолго оставалось до пенсии. Но мне — нет, и я вижу перед собой дальнейшую карьеру, длинный карьерный путь, и притом великолепный.

— А какова моя роль в ваших… э-э… планах?

— Вы, как и я, знаете, что о работе полицейских судят по достигнутым результатам. Изучая ваш весьма извилистый профессиональный путь, я заметила, что вы действительно достигаете результатов. Возможно, не всегда традиционными способами, возможно, не всегда теми способами, которые предписывает закон, однако вы их достигаете. Может быть, для вас станет неожиданностью и то, что в вашем послужном списке сравнительно мало пометок о неблагонадежности. Иными словами, вам удается вывернуться. Как правило. — Она откинулась назад, улыбаясь. — Когда доктор спрашивает вас, сколько вы пьете, что вы ему отвечаете?

— Я вас не совсем понимаю…

— Бросьте. Я не о пьянстве. Что вы ему ответите?

— Ну, пару рюмок в день, что-то в этом роде.

— А знаете, как поступит ваш доктор?

— И как же?

— Он сразу же мысленно удвоит цифру. — Она опять наклонилась вперед. — Я хочу сказать, что все мы лжем в подобных вопросах, и вот это, — постучала она пальцами по лежащим перед ней папкам, — попросту говорит о том, что те случаи, когда вас ловили за руку на чем-то не стопроцентно праведном, — это всего лишь верхушка айсберга. И это хорошо.

— Вот как?

— Да. Мне нужен человек, который умеет выворачиваться. Я не желаю, чтобы вы получали пометки о неблагонадежности, потому что они бросят тень и на меня, но мне по-настоящему нужны результаты. И вы их добиваетесь. Меня это устраивает, и, когда я покину эту забытую Богом пустыню, полную пастухов-скотоложцев и пьяниц, буянящих в пабах субботними ночами, я хочу, чтобы мой послужной список был безупречен. И это может случиться скорее, чем нам кажется, если министерство внутренних дел продолжит свой курс. Полагаю, вы читаете газеты?

— Да, мэм, — ответил Бэнкс.

Недавно в министерстве сочли, что многие из полицейских управлений небольших графств, таких как Северный Йоркшир, не готовы к охране правопорядка в современном мире. Поэтому поползли слухи о том, что их объединят с более крупными управлениями соседних регионов, а значит, полицию Северного Йоркшира может поглотить полиция Западного Йоркшира. О том, что случится с нынешними сотрудниками, если такая встряска действительно намечается, не было сказано ни слова.

— И вы можете мне обеспечить этот безупречный послужной список, — продолжала суперинтендант Жервез, — а в благодарность я прикрою вас. Пейте при исполнении, расследуйте версии самостоятельно, исчезайте на целые дни, не доложившись начальству. Я закрою на это глаза. Но, занимаясь всем этим, имейте в виду: будет лучше, если, черт побери, всем этим вы будете заниматься ради того, чтобы раскрыть дело, и лучше, черт побери, раскройте его побыстрее, а я, черт побери, присвою все лавры себе. Не сбавляйте ход. Я по-прежнему понятно выражаюсь?

— Да, мэм, — ответил потрясенный Бэнкс, испытывая и восхищение, и трепет при виде зрелища неприкрытого честолюбия, которое перед ним развернулось и которое, как выяснилось, работает ему на благо.

— И если вы переступите черту, убедитесь, черт вас возьми совсем, что вы не попадетесь, иначе вы будете сами защищать свою задницу, — предупредила она. Потом расправила воротничок своей белой шелковой блузки и изящно откинулась на спинку кресла. — А теперь, — проговорила она, — вы ведь должны успеть на поезд, не так ли?

Бэнкс встал и пошел к двери.

— Старший инспектор Бэнкс…

— Да?

— Я вот все думаю о «Лючии де Ламмермур», которую поставили в «Северной опере». Вам не кажется, что она получилась немного тускловатой? И тембр голоса их Лючии, на мой взгляд, излишне пронзителен.

15 сентября 1969 года, понедельник

В это же утро Чедвик встретился с Брэдли, Эндерби и главным суперинтендантом Маккалленом, после чего пригласил Джеффа Брума на обеденный сэндвич и пинту в пабе напротив Парк-Лейн-колледжа. Большинство студентов оттягивалось в зальчике поменьше и попрезентабельней, а общий зал бара был вотчиной Чедвика и нескольких пожилых пенсионеров, тихо игравших в домино и смаковавших свои полпинты мягкого. Перед детективами стояли две пинты горького «Вебстер пенни» и по тарелке сэндвичей с жареной говядиной, и Чедвик сообщал Бруму последние новости касательно убийства Линды Лофтхаус.

— Не знаю, зачем ты мне все это рассказываешь, Стэн, — заметил Брум, доедая сэндвич и доставая пачку с десятью «Кенситас»; он покатал сигарету по столу, разминая, и закурил. — Мне как-то не кажется, что это преступление связано с наркотиками.

Чедвик смотрел, как Брум вдыхает и выдыхает дым, и почувствовал знакомый позыв, который, как ему казалось, он поборол еще четыре года назад, когда доктор обнаружил тень в его легком, оказалось, что это туберкулез, и он полгода провалялся в санатории.

— Дым не беспокоит? — спросил Брум.

— Нет, ничего. — Чедвик отхлебнул пива. — Я не говорю, что убийство совершено на почве наркотиков, но наркотики могут тут играть роль, вот в чем дело. Потому я и хотел попросить: помоги мне разузнать о контактах нашей девушки в Лидсе. Ты знаешь эту сферу куда лучше, чем я.

— Конечно, если смогу, — ответил Брум.

Как всегда, волосы у него были взъерошены, а костюм выглядел так, словно Брум запамятовал снять его перед сном или использовал в качестве пижамы. Бросив взгляд на Брума, мало кто сумел бы догадаться, что он один из лучших детективов графства, возможно, недостаточно проницательный, чтобы выяснить, что жена за его спиной крутит с торговцем пылесосами, однако достаточно хороший, чтобы существенно сократить приток в город нелегальных наркотиков. Кроме того, он руководит одной из самых эффективно работающих сетей полицейских в штатском, а его многочисленные платные информаторы в наркосообществе знают, что могут рассчитывать на полнейшую анонимность.

Чедвик пересказал Бруму историю Дональда Хьюза о посещении дома на Бэйсуотер.

— Сразу ничего в голову не приходит, — проговорил Брум, — но как-то раз нас вызывали в тот район. Я выясню.

— Парня звали Дэннис, — уточнил Чедвик. — И это, возможно, Бэйсуотер-террас или Бэйсуотер-кресент. Вот и все, что я знаю.

Брум записал имя и названия улиц.

— Выходит, ты не считаешь, что это дело рук какого-то помешанного? — поинтересовался он.

— Во всем, что касается этого преступления, — ответил Чедвик, — мы все еще топчемся в области предположений и догадок. Пока мы не узнаем побольше о прошлом девушки, о ее передвижениях, о том, например, принимала ли она наркотики, мы толком не сможем ничего сказать. Ее пырнули ножом пять раз, так сильно, что от рукоятки появился синяк на груди, а лезвие отсекло ей кусок сердца. Но на окружающей траве не было никаких следов борьбы, а синяк у нее на шее — очень небольшой.

— Может, это была ссора влюбленных? Влюбленные друг друга то и дело убивают, Стэн. Сам знаешь.

— Да, но обычно они действуют непредумышленно. А тут, как я уже сказал, много элементов обдуманного преступления. Начнем с того, что убийца стоял у нее за спиной.

— Значит, она к нему прислонялась. Чувствовала защиту. Что-нибудь известно о ее дружке?

— Насколько мы знаем, дружка у нее не было. Раньше она гуляла с Дональдом Хьюзом, но у него алиби, и оно подтверждается. Он почти всю ночь выполнял срочный заказ в гараже, где он работает, и ему ни в каком случае не хватило бы времени добраться до Бримли.

— Может, еще кто-нибудь из близких?

— Думаю, есть вероятность, что с убийцей она была хорошо знакома, — согласился Чедвик, — и чувствовала себя с ним комфортно. Но почему он это сделал — совершенно отдельный вопрос. Впрочем, чтобы выяснить хоть что-нибудь еще, нам нужно найти ее друзей.

— Ну, всего на свете не обещаю, однако сделаю что смогу, — пожал плечами Брум. — Господи помилуй, это что, столько времени? Мне надо бежать. Нужно повидаться с одним человечком насчет партии декседрина.

— Мчишься на всех парах, а?

— На себя посмотри. Что там у тебя дальше в повестке дня? Чего помрачнел?

— Сегодня днем у меня аудиенция с их королевскими величествами — «Мэд Хэттерс», — ответил Чедвик.

— Везет. Может, они тебе подарят свою пластинку.

— Пускай найдут ей применение получше.

— А ты подумай про Ивонну, Стэн. Она же на тебя молиться будет: встретился с «Мэд Хэттерс», они тебе подписали диск.

— Прекрати.

— Свяжусь с тобой насчет адреса этого Дэнниса, — пообещал Брум и вышел.

Окурок Брумовой сигареты все еще дымился в пепельнице. Чедвик затушил его. Из-за этого пальцы у него запахли табаком, и он отправился в туалет и вымыл руки, а потом вернулся, сел и глотнул пива. Ему было слышно, как кучка студентов в своем зальчике потешается над Стиви Уандером, распевающим «Мою любовь» в музыкальном автомате; Чедвику в общем-то нравилась эта песня, когда он слышал ее по радио. Может, это не такая уж плохая мысль — добыть для Ивонны подписанную пластинку, подумал он, но тут же отказался от этой идеи. Нечего сказать, это укрепит его авторитет, если он станет выпрашивать автографы у банды обкуренных бездельников.

Чедвик попытался представить себе двадцать пять тысяч ребят, пришедших на Бримлейский фестиваль и слушающих в темноте группу, во всю мощь играющую на далекой освещенной сцене. Он знал: если как следует постараться, можно сузить круг подозреваемых, особенно теперь, когда у него появилось более точное представление о времени убийства. Начнем с того, что Рик Хейс все еще что-то скрывает, — Чедвик был в этом уверен. Те снимки доказывали, что Линда Лофтхаус побывала за сценой и беседовала с двумя участниками «Мэд Хэттерс», а также с другими людьми. Хейс наверняка это знал, однако ничего не сказал. Почему? Он кого-то выгораживает? С другой стороны, Чедвик вспомнил, что Хейс — левша, как и убийца, так что если он знает больше, чем говорит…

Однако, урезонил он себя, незачем увлекаться теоретизированием, не имея на руках фактов. Воображение никогда не было его сильной стороной, и он знал по опыту: метод и способы совершения убийства вовсе не обязательно дают хоть какие-то ключи к пониманию того, что творилось в голове у убийцы и что его связывало с жертвой. Люди бывают способны на странные и удивительные поступки, иной раз — смертоносные. Чедвик допил свою пинту и вернулся в управление. Надо попросить констебля Брэдли, чтобы тот вежливо поторопил ученых мужей, а пока он, Чедвик, наведается вместе с юным Эндерби в Свейнсвью-лодж.

Глава восьмая

Бэнкс не бывал в Лондоне после смерти Роя, точнее, после жутких взрывов террористов-смертников в метро и в автобусе, случившихся нынешним летом, 7 июля 2005 года, и, выходя сегодня днем из экспресса Большой северо-восточной железной дороги на вокзале Кингс-Кросс, он удивился, почувствовав комок в горле. Конечно, отчасти это было из-за Роя, но отчасти — из-за какого-то глубинного чувства ярости по поводу того, что пришлось пережить этой площади.

На вокзале Кингс-Кросс, как обычно, толпилось множество путешественников, глазеющих вверх, на многочисленные табло, словно в ожидании инопланетного космического корабля. Присесть здесь было негде, вот в чем состояла проблема. Железнодорожные власти не желали способствовать тому, чтобы пассажиры торчали на вокзале, у властей и так было полно хлопот с террористами, подростковой проституцией и наркотиками. Так что беднягам приходилось ожидать поездов стоя.

Констебль в форме встретил Бэнкса и Энни у бокового выхода, как и было условлено, и помчал их в патрульной машине по центральным лондонским улицам, в сторону Кромвелл-роуд, потом — по Грейт-Вест-роуд на запад, в Чизвик, к дому Ника Барбера, расположенному неподалеку от пивоварни Фуллера. Это было современное кирпичное строение всего в три этажа; Барбер жил на последнем, в одной из угловых квартир. Полицейский слесарь уже ждал их.

Когда были улажены все формальности и переданы все нужные бумаги, замок так быстро поддался манипуляциям слесаря, что Бэнкс невольно задумался, не применяет ли тот свой опыт для менее законных деяний.

Бэнкс и Энни попали в комнату с лиловыми стенами, на которых висели знаменитые плакаты времен расцвета психоделического искусства: Джимми Хендрикс и Джон Мэйол в концертном зале Уинтерленд в Сан-Франциско 1 февраля 1968 года; «Буффало Спрингфилд» в Филлмор, Калифорния, 21 декабря 1967 года; «Мэд Хэттерс» в Раундхаусе, Чок-фарм, 6 октября 1968 года. Вперемешку с ними висели обрамленные обложки пластинок шестидесятых годов: «Дешевые ужасы», «Облачение Дизраэли», «Слепая вера», «Вечные перемены»,[15] а также скандально известное произведение сэра Питера Блейка — «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера». Сделанные на заказ полки содержали внушительную коллекцию компакт-дисков и пластинок, а стереосистема была шедевром фирмы «Бэнг энд Олафсен», и таким же шедевром были наушники «Боуз», лежащие у кожаного кресла.

Дисков было слишком много, чтобы просмотреть их в один присест, но, кинув беглый взгляд, Бэнкс отметил преобладание рока конца шестидесятых — начала семидесятых, примерно до эпохи Боуи и «Рокси Мьюзик» включительно; здесь имелись команды, о которых он не вспоминал много лет, например, «Атомик Рустер», «Куинтэссенс», «Д-р Стрэнджли Стрэндж» и «Эмейзинг Блондел». Было тут и кое-что из джаза, главным образом Майлз, Трейн и Мингус, а также изрядное количество Баха, Вивальди и Моцарта.

Одна из полок была отведена под журналы и газеты, в которых Ник Барбер публиковал свои обзоры или большие статьи; здесь стояли также две принадлежащие его перу биографии рок-звезд. На рабочем столике под окном валялась недавняя корреспонденция, главным образом счета и реклама. Стационарного компьютера не было, заметил Барбер: вероятно, Барбер всю работу выполнял на ходу, пользуясь ноутбуком, который потом кто-то забрал.

Спальня была опрятная и функциональная, с аккуратно застеленной двуспальной кроватью и гардеробом, полным одежды, в основном — такой же, какую Барбер брал с собой в Йоркшир: повседневной и не очень дорогой. Ничто не указывало на то, что хозяина интересовало что-то помимо музыки, — разве что книжные полки, отражавшие довольно разносторонние вкусы в области художественной литературы, от Вудхауза до Эмиса, с вкраплениями фантастики, триллеров и детективов — Филип Дик, Рэмси Кэмпбелл, Дерек Рэймонд, Джеймс Херберт, Урсула Ле Гуин, Джеймс Элрой и Джордж Пелеканос. Остальную часть библиотеки составляли работы, посвященные рок-н-роллу: Грейл Маркус, Лестер Бэнгз, Питер Гуральник.

В шкафчике для документов, стоящем в углу спальни, хранились копии договоров, программы концертов и написанные о них Барбером обзоры, таблицы расходов, черновики статей — все это следовало взять с собой и подробно изучить. Но пока Бэнкс обнаружил то, что ему нужно было узнать, в короткой записке, лежащей в папке «Текущие дела». Записка намекала на какой-то «вопрос, который мы обсуждали» и призывала Барбера приступать не мешкая. Кроме того, ему напоминали, что не оплачивают расходы раньше времени. На листе имелся логотип «Мохо» и адрес: Уинсли-стрит, Мэппин-хаус. Датирована записка была первым октября, всего через пару недель Ник Барбер отбыл в Йоркшир.

На автоответчике у Ника имелось несколько сообщений: два — от нетерпеливой подружки, которая оставила номер своего рабочего телефона и сообщила, что они уже давно не виделись и она хотела бы пойти с ним куда-нибудь выпить; одно — от приятеля, насчет билетов на концерт группы «Касэбиан» и еще одно — предлагающее сделку века в области двойного остекления. Насколько понял Бэнкс, Ник Барбер был весьма аккуратен в делах и все важное носил с собой. А теперь то, что он носил с собой, исчезло.

— Нам лучше разделиться, — предложил он Энни. — Я попытаю счастья в «Мохо», а ты посмотри, не удастся ли тебе что-нибудь узнать у девушки, которая оставила свой рабочий телефон. Погляди, вдруг найдешь в квартире еще что-нибудь, что может дать о нем сведения, и договорись, чтобы его папки и прочее доставили в Иствейл.

— Хорошо, — отозвалась Энни. — Где встретимся?

Бэнкс назвал итальянский ресторан в Сохо, тот, в котором они точно не бывали вместе, а значит, он не мог навеять никаких общих воспоминаний. Им придется взять такси или поехать на метро, чтобы вернуться в гостиницу, которая находилась довольно далеко, рядом с Кромвелл-роуд, поблизости от грандиозного Музея естественной истории. Их уверили, что в той гостинице вполне чистенько, а счета вряд ли подорвут скудный полицейский бюджет. Энни снова занялась прослушиванием телефонных посланий, оставленных на автоответчике Барбера, а Бэнкс вышел и направился к метро.

Мелани Райт промокнула щеки и во второй раз извинилась перед Энни. Они сидели в кафе «Старбакс» возле набережной Темзы, неподалеку от конторы, где Мелани работала агентом по недвижимости. Когда Энни позвонила, Мелани сказала, что могла бы устроить себе перерыв, но, узнав об убийстве Ника Барбера, она так расстроилась, что ее шеф разрешил ей раньше времени уйти с работы. Если у Ника и был любимый тип женщин, то Энни не в состоянии была его определить. Келли Сомс была девчонка-сорванец, бледноватая и довольно наивная, тогда как Мелани была статная, загорелая и утонченная. Пожалуй, сходным было лишь то, что обе были много младше Барбера и к тому же блондинки.

— Ник к себе никогда никого не подпускал особенно близко, — рассказывала Мелани за чашкой холодного фраппачино без кофеина. — Но меня это не особенно печалило: мне же всего двадцать четыре, я, если уж на то пошло, пока не готова жить вместе с мужчиной, а тем более выйти замуж. У меня приятная квартирка в Челси, мы снимаем ее с подружкой, прекрасно уживаемся и предоставляем друг другу массу жизненного пространства.

— А с Ником вы просто встречались?

— Да. В общей сложности мы провели с ним около года, то сходились, то расходились. На самом деле у нас не было каких-то особых отношений или чего-то в этом роде. Нас даже нельзя было бы назвать парой. Но нам было хорошо вместе. С Ником обычно бывало хорошо.

— Что значит — обычно?

— Знаете, иногда в нем появлялось некоторое занудство, когда он садился на своего любимого конька. А я ведь еще даже не родилась, когда были эти чертовы шестидесятые. Я не виновата. И тогдашнюю музыку я тоже терпеть не могу. Вот и все.

— То есть вы не разделяли его энтузиазма?

— Боже упаси! Вам, наверное, кажется странным, что мне порой бывало скучновато: ведь Ник был такой крутой, водил знакомство с настоящими звездами — мы однажды даже пили с Джимми Пейджем на вручении каких-то премий. Представляете?! С самим Джимми Пейджем! Даже я знаю, кто он такой… Но поверьте, это только звучит так круто: рок-критик, запанибрата со знаменитостями, а если вдуматься, мало ли какие у людей бывают хобби! Он мог бы с таким же успехом увлекаться наблюдением за поездами, или компьютерами, или еще чем-нибудь.

— Вы хотите сказать, что Ник был помешан на рок-музыке?

— В каком-то смысле да. Конечно, у него помимо этого увлечения была масса достоинств, иначе я бы с ним не встречалась. Фанатики — не мой тип.

— Значит, вы с ним встречались не из-за его знакомств со знаменитостями?

Девушка неодобрительно глянула на Энни:

— Да говорю же — нет! Нам правда было хорошо вместе… Не могу поверить, что с ним такое случилось. Мне так его не хватает. — Она промокнула глаза.

— Простите, Мелани, — сказала Энни. — Я не хочу показаться бесчувственной, но при нашей работе поневоле становишься немного циничной. Когда вы в последний раз видели Ника?

— Недели две назад или, может, полторы.

— Чем вы занимались?

Девушка посмотрела Энни в глаза:

— А вы как думаете?

— Перед этим.

— Просто ужинали.

— У него?

— Да. Он отлично готовил. Любил смотреть кулинарные передачи. Сама я их не выношу. Если меня спросить, что я умею, я отвечу: умею заказывать столик.

Энни уже слышала эту шутку, но все равно засмеялась.

— В его поведении было что-то необычное? — поинтересовалась она.

Мелани подумала, хмурясь, потом ответила:

— У меня тогда появилось ощущение, просто ощущение… Ник вел себя так, как если бы задумал какой-нибудь большой материал, — мне приходилось видеть это раньше. Он обычно в этих случаях весь преображался, прямо ликовал… но в тот раз был какой-то беспокойный.

— Как вы думаете, почему он волновался? Боялся, что редакция не заключит с ним договор?

— Может быть, отчасти и поэтому, но мне кажется, тут было что-то большее. Что-то личное.

— Личное?

— Да. Не спрашивайте почему — я не смогу объяснить. Ник всегда со страстью относился ко всем своим материалам, всегда скрытничал насчет подробностей, но у меня возникло такое ощущение, что этот проект для него — немного более личный.

— Он не рассказывал вам, чем или кем он занимается?

— Нет. Он никогда не говорил. Не знаю, может быть, он думал, что я разболтаю кому-нибудь и у него перехватят тему, но, как я уже сказала, он все скрывал до тех пор, пока не закончит. Бывало, исчезал на целые недели. Никогда не говорил, куда направляется. Не то чтобы он был обязан это делать: мы же с ним не сиамские близнецы…

— А вообще он хоть что-нибудь об этом говорил?

— Всего один раз, в последний вечер. — Она коротко рассмеялась. — Сказал одну забавную: вещь. Что это, мол, роскошная история и в ней есть все, в том числе и убийство.

— «Убийство»? Он действительно так сказал?

Мелани снова заплакала.

— Да, — выговорила она. — Но не может же быть, что он имел в виду свое собственное!

15 сентября 1969 года, понедельник

Группа «Мэд Хэттерс», объяснял Эндерби, с кажущейся легкостью справляясь с петляющими сельскими дорогами, состоит из пяти музыкантов: Терри Уотсон (ритм-гитара, вокал), Вик Гривз (клавиши, бэк-вокал), Рэг Купер (соло-гитара), Робин Мёрчент (бас-гитара) и Эдриан Притчард (ударные). Они объединились года три назад, познакомившись в университете Лидса, и, следовательно, считались местным ансамблем, хотя двое из них — Гривз и Купер — жили в других частях Йоркшира. В первый год своего существования группа давала концерты только в Западном Йоркшире и окрестностях, но в одном из пабов Брэдфорда их углядел лондонский антрепренер и решил, что они со своими необычными психоделическими пасторалями как раз заполнят нужную нишу на столичной музыкальной сцене.

— Погоди, — попросил сбитый с толку Чедвик. — Что такое «психоделическая пастораль», с чем ее едят?

Эндерби снисходительно улыбнулся:

— Представьте, что «Алису в Стране чудес» или «Винни-Пуха» переложили на язык рок-музыки.

Чедвик поморщился:

— Лучше не буду представлять. Валяй дальше.

— А это почти все, сэр. Они поймали волну, стали раскручиваться, у них вышел хитовый альбом, и они практически влились в рок-элиту. От них ждут даже большего. Только вчера Роджер Уотерс из «Пинк Флойд» сказал мне в Регби, что, по его мнению, они далеко пойдут.

Чедвик уже начал уставать от манеры Эндерби походя упоминать фамилии знаменитостей, и он задумался, не ошибкой ли было отправлять его опрашивать участников Бримлейского фестиваля, выступавших в эти выходные в Регби. За два дня тот не выяснил ничего интересного и сообщил, что там, в Регби, было всего около трехсот зрителей. К тому же он так и не подстригся.

— А при чем тут этот чертов лорд Джессоп? — спросил Чедвик, чтобы сменить тему.

— Молодой богач, сам отчасти хиппи. Любит музыку, ему нравится, чтобы его ассоциировали с этим миром. Как говорится, ультрасовременный тип. Но обычно он в отъезде, так что разрешает этим ребятам использовать дом и угодья для отдыха и репетиций.

— Вот так, запросто?

— Да, сэр.

Чедвик смотрел в окно на окружающие пейзажи: слева — котловина, где река Свейн петляла меж лесистых берегов; напротив поднимался склон долины, пестревший каменными домишками и зелеными полями; над ними, на полпути к вершине, трава становилась пожухлой, а еще выше тянулись серые обнажения известняка, отмечая начало пустошей, заросших утесником и вереском.

Погода стояла прекрасная, для этого времени года было сравнительно тепло, и в вышине виднелись лишь несколько белых облачков. Однако Чедвик чувствовал себя здесь чужим. Не то чтобы он никогда раньше не бывал в Долинах. Они с Джанет много раз выезжали сюда, когда он купил себе первую машину — трехколесную легковушку «релайант», которая угрожающе покачивалась даже при слабом боковом ветерке. Красота природы не оставляла его равнодушным, но в глубине души он все-таки был городским мальчишкой. Сельская местность быстро переставала его радовать, и он начинал все сильнее скучать по влажным мостовым, шуму, суете, толчее.

Будь его воля, они бы проводили отпуск, исследуя большие незнакомые города, но Джанет предпочитала передвижной домик. Скоро Ивонна перестанет с ними ездить, подумал он, и тогда он, может быть, убедит Джанет расширить кругозор и прокатиться в Париж или Амстердам, если позволят средства. Джанет никогда не была за границей, да и сам Чедвик лишь один раз побывал на континенте — во время войны. Любопытно будет побродить по старым местам. Не по пляжам, полям сражений или кладбищам — они его не интересовали, — а по барам, кафе и домам, где люди распахивали двери и сердца в благодарность за освобождение.

— Приехали, сэр.

Чедвик очнулся от нахлынувших воспоминаний; Эндерби съехал с узкой дороги на траву.

— Это здесь? — удивился он. — С виду не такое уж роскошное место.

За высокой каменной стеной и деревянными воротами проглядывало неприметное строение из известняка с тремя каминными трубами. Дом был длинный и низкий, с весьма немногочисленными окнами — мрачное сооружение.

— Это всего лишь черный ход, — пояснил Эндерби, когда они подошли к воротам. За воротами виднелся вымощенный каменными плитками двор; тропинка привела их к массивной красной двери с большим медным дверным молотком в форме львиной головы. «Вход для коммивояжеров».

Эндерби постучал; они подождали. Гнетущая тишина, подумал Чедвик. Даже птицы не поют. Звуки репетиции рок-группы и те были бы сейчас приятнее. Впрочем, если вдуматься…

Дверь отворилась, и их приветствовал молодой человек лет тридцати в пестрой рубашке и черных расклешенных джинсах. Его каштановые волосы были не такие уж длинные, однако воротник они закрывали.

— Видимо, вы из полиции. — У парня был отчетливый южнолондонский выговор. — Я — Крис Адамс, менеджер группы. Не понимаю, чем мы можем вам помочь, но входите, прошу вас.

Эндерби и Чедвик проследовали за ним в широкий, обшитый деревянными панелями коридор, по обе стороны которого имелось множество дверей. Темное дерево поблескивало, и Чедвик уловил слабый запах лимонного полироля. Из застекленных створчатых дверей в противоположном конце коридора открывался великолепный вид на другую сторону долины — асимметричное лоскутное одеяло, состоящее из полей и каменных стен, а пониже, у подножия склона, текла река. Дверь, как отметил Чедвик, подойдя поближе, вела на террасу с каменной балюстрадой. За дверью стояли стол под зонтиком и шесть кресел.

— Впечатляет, — признал Чедвик.

— Тут неплохо, когда хорошая погода, — ответил Адамс. — А в этой части света, должен вам сказать, такое случается нечасто.

— Вы лондонец?

Адамс усмехнулся:

— Как вы догадались? Нам сюда.

Он провел их вниз по каменным ступенькам, и Чедвик понял, что они вошли в дом на верхнем уровне, а внизу находится целый этаж. Они прошли в дверь, и перед Чедвиком открылось огромное помещение, превращенное в репетиционную студию, полную гитар, барабанов, клавишных инструментов, микрофонов, стоек, усилителей, динамиков и змеящихся толстых электрических кабелей. В данный момент в студии царило благословенное безмолвие, если не считать назойливого жужжания электричества. Еще одна застекленная створчатая дверь, на сей раз открытая, вела в патио, лежащее в тени верхней террасы. Узкая полоска неухоженного газона отделяла патио от бассейна, облицованного гранитом и мрамором. Зачем кому-то в Йоркшире понадобилось устраивать бассейн в собственном дворе, Чедвик не мог взять в толк, но у богатых свои причуды и достаточно средств, чтобы их осуществлять. Вероятно, бассейн здесь с подогревом. Неяркое солнце отражалось на поверхности воды.

В студии находилось четверо молодых людей, они дымили сигаретами, пересмеиваясь и болтая с тремя девушками; один лежал на диване и читал. На столике у стены высилась батарея бутылок: кока-кола, джин, водка, виски, бренди, пиво и вино. Некоторые из присутствующих, похоже, к этой батарее уже наведались. Адамс предложил вновь прибывшим освежиться, но Чедвик отказался. Он не хотел чувствовать себя обязанным людям, которые вполне могли быть — или вскоре стать — подозреваемыми. Все были одеты в повседневную одежду, в основном в джинсы и футболки; на некоторые были вручную нанесены самые дикие и пестрые узоры. Весьма длинные волосы были здесь в порядке вещей и для мужчин, и для женщин, только Адамс казался чуть более консервативным, чем прочие. Сам Чедвик был в темном костюме и галстуке приглушенных тонов.

Оказавшись в Свейнсвью-лодж, Чедвик как будто растерялся и толком не знал, с чего начинать. Адамс представил членов группы (все они вежливо сказали «здрасте») и девушек, которые захихикали и скрылись в одной из соседних комнат.

К счастью, один из музыкантов выступил вперед и произнес:

— Чем мы можем вам помочь, мистер Чедвик? Мы слышали о том, что произошло в Бримли. Это ужасно.

Это сказал Робин Мёрчент, вокалист, бас-гитарист и, видимо, неофициальный лидер группы. Он был высокий и худой, в джинсах и куртке из какой-то синей шелковистой материи с вышитыми знаками зодиака.

— Не знаю чем, — ответил Чедвик, садясь на складное кресло. — Мы располагаем сведениями, что убитая девушка в воскресенье вечером какое-то время провела за сценой, и мы пытаемся найти кого-нибудь, кто ее видел или с ней разговаривал.

— Там вокруг толкалось много народу, — заметил Мёрчент.

— Я знаю. И еще я знаю, что там, за сценой, если можно так выразиться, царил настоящий хаос.

Один из музыкантов, кажется, Эдриан Притчард, барабанщик, засмеялся:

— И не говорите! Просто анархия на хрен.

Все расхохотались.

— Но тем не менее, — продолжал Чедвик, — кто-нибудь из вас мог видеть или слышать что-то важное. Вы могли этого не осознавать, однако это возможно.

— Зачем дереву в лесу падать, если некому слышать звук падения? — изрек тот, что лежал на диване. Вик Гривз, клавишник.

— Что-что? — переспросил Чедвик.

Гривз уставился в пространство:

— Это же философский вопрос, верно? Как я могу что-то узнать, если я не знаю, что это? Как мне узнать, что нечто происходит, если я этого не ощущаю?

— Вик имеет в виду, — пришел на помощь Мёрчент, — что все мы были тогда довольно сильно сосредоточены на том, что делали.

— А именно?

— Простите?

— Что вы делали?

— Ну, сами понимаете, — ответил Мёрчент, — расслаблялись в вагончике, отрабатывали новые варианты переходов между аккордами, выпивали, очевидно, болтали с ребятами из других групп. Зависит от того, какой временной отрезок вы имеете в виду.

Чедвик усомнился в его словах. Скорее уж они принимали наркотики и валяли поклонниц, подумал он, но никто из них, увы, не собирался в этом признаваться.

— В котором часу вы выступали?

Мёрчент глянул на остальных в поисках подтверждения:

— Мы вышли на сцену около восьми, ну, чуть позже, и отыграли часовую программу, так что ушли сразу после девяти. Потом администрация поставила оборудование и подготовила все для светового шоу, и после нас вышли «Пинк Флойд», часов в десять, потом «Флитвуд Мак», а потом «Лед Зеп».

— А после вашего выступления? Чем вы занимались?

Мёрчент пожал плечами:

— Просто тусовались там. Мы были порядочно на взводе, ну, адреналин от выступления и все такое — у нас все дико хорошо прошло, отличный концерт, для нас это было большое событие, — так что нам нужно было пропустить по парочке, чтобы малость успокоиться. Общались, слушали другие группы. Я какое-то время сидел в вагончике и читал.

— Что вы читали?

— Вы об этом вряд ли слышали.

— Давайте проверим.

— Алистер Кроули, «Магия в теории и на практике».

— Никогда не слышал, — с улыбкой подтвердил Чедвик.

Мёрчент бросил на него проницательный взгляд:

— Я так и думал.

— Вы оставались до самого конца?

— Да. Джесс сказал, что мы можем здесь переночевать, так что нам было недалеко добираться.

— Джесс?

— Извините. Дерек. Лорд Джессоп. Все его зовут Джесс.

— Понятно. А сейчас он здесь?

— Нет, он во Франции. Частенько там живет, в Антибе. Мы с ним виделись месяц назад, когда ездили на гастроли.

— Во Францию?

— Да. Наш альбом там неплохо продается.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Лорд Джессоп был на фестивале в Бримли?

— Конечно. Он уехал в Антиб, кажется, в прошлый вторник или среду.

Вдруг на Чедвика обрушился оглушительный визг — как от бензопилы.

— Простите, — извинился застенчивый Рэг Купер, соло-гитарист. — Аппаратура фонит. — Он осторожно опустил гитару. Звук постепенно затих.

— Я тебя утомил, парень? — осведомился Чедвик.

— Нет, — промямлил Купер. — Совсем нет. Я же сказал — простите. Случайно вышло.

Чедвик с минуту смотрел Куперу прямо в глаза, потом снова обратился к Робину Мёрченту:

— Давайте вернемся в тот день, восьмое сентября, — предложил он. — Мы считаем, что девушку убили между часом и часом двадцатью ночи, «Лед Зеппелин» исполняли в это время песню под названием «Не могу тебя бросить, детка». — Чедвику нелегко было изъясняться на этом языке, и он заметил, что кое-кто из присутствующих фыркнул, когда он произносил эти слова. — Как я понимаю, они играют очень громко, — продолжал он, игнорируя их реакцию, — так что вряд ли кто-нибудь что-то слышал, если вообще было что слышать. А вот скажите, не находился ли кто-нибудь из вас в бримлейском лесу в этот промежуток времени?

— В лесу? — переспросил Мёрчент. — Нет, мы туда вообще не заходили. Мы были за сценой, или перед ней, в пресс-зоне, ну или в нашем вагончике.

— Все вы? Все время? — Чедвик изучающе посмотрел в их лица.

Музыканты закивали.

— «Если ты сегодня в лес пойдешь…»[16] — пропел Вик Гривз негромко.

— С чего бы нам тащиться в лес, старина? — поинтересовался Эдриан Притчард. — Все самое главное происходило за сценой.

— Что «главное»?

— Ну, сами понимаете, старина… девочки… то да се…

— Заткнись, Эдриан, — резко бросил Мёрчент, повернулся к Чедвику и сложил руки на груди. — Слушайте, я понимаю, что вы, копы, к нам относитесь с предубеждением, но у нас все чисто. Если хотите, можете устроить тут обыск. Валяйте.

— Уверен, что чисто, — согласился Чедвик. — Вы же знали, что мы к вам придем. Но наркотики меня не интересуют. Во всяком случае, сейчас. Меня больше интересует, что вы делали в момент смерти этой девушки и видел ли ее кто-нибудь из вас или, может быть, говорил с ней.

— Ну я же вам сказа-ал, — протянул Мёрчент. — Мы и близко не подходили к лесу! И вообще, откуда нам знать, видели мы ее или нет, если никто из нас не знает, как ее звали и как она выглядела?

— Вы не читали газеты?

— Мы с ними никогда не заморачиваемся. В них полно вранья, которое сочиняют буржуазные писаки.

— Ну что ж… — Чедвик потянулся к портфелю. — Мне удалось достать довольно свежий ее снимок. Он вас заинтересует. — Он вытащил фотографию Линды с участниками группы «Мэд Хэттерс» и передал ее Мёрченту, который, громко глотнув воздух, застыл с открытым ртом, уставившись на нее.

— Это не… ну-ка, Вик? — Он передал снимок Вику Гривзу, который по-прежнему глядел на Чедвика, раскинувшись на диване и, похоже, пребывая мыслями где-то далеко. Гривз вздрогнул и посмотрел на фото.

— Черт! — только и вымолвил он. Снимок выскользнул у него из рук.

Чедвик подошел и подобрал его, стоя над Гривзом, он спросил:

— Кто она? Вы ее знаете?

— Вроде того, — отозвался Гривз. — Слушай, мне чего-то не того, Роб. Башка у меня… как будто в ней змеи… такие штуки вспоминаются, дружище… мне надо бы… — Он отвернулся.

Мёрчент сделал шаг вперед.

— Вик плохо себя чувствует, — объявил он. — Доктор говорит, что он страдает переутомлением и эмоциональное состояние у него сейчас очень хрупкое. Для него это, наверное, ужасное потрясение.

— Почему? — осведомился Чедвик, снова усаживаясь.

Мёрчент повел рукой в сторону фото:

— Та девушка. Это Линда. Линда Лофтхаус. Она двоюродная сестра Вика.

Двоюродная сестра. Миссис Лофтхаус об этом и словом не обмолвилась. Но зачем бы ей? Он не расспрашивал ее о «Мэд Хэттерс», к тому же она явно пребывала в состоянии шока. Тем не менее это любопытная ниточка, за нее стоит потянуть. Чедвик взглянул на Вика Гривза с новым интересом. Самый неряшливый из всей компании, он выглядел так, будто несколько дней не брился, кожа у него была мертвенно-бледная, словно он никогда не видел солнца, а лицо было усеяно воспаленными красными точками. Волосы свалялись, как будто он с неделю не мыл голову и не причесывался. Спал он, судя по состоянию его одежды, не раздеваясь. Рядом с ним на диване валялась затрепанная книжка в бумажной обложке — «Встречи с замечательными людьми».

— Они были в каких-то особенно близких отношениях? — спросил Чедвик у Робина Мёрчента.

— Да нет, не думаю. Ну, просто двоюродные. Она выросла в Лидсе, а семья Вика жила в Рочдейле.

— Линда, насколько нам известно, жила в Лондоне, — заметил Чедвик. — Там ведь сейчас живете и все вы?

— Лондон большой.

Чедвик набрал в грудь побольше воздуха.

— Мистер Мёрчент, — заговорил он, — я понимаю, что все вы — люди занятые, не говоря уж о том, что все вы знамениты и, несомненно, богаты. Но на фестивале, в котором вы принимали участие, жестоко убили молодую девушку. Ее видели за сценой с двумя из вас, а теперь один из вас еще и оказался ее двоюродным братом. Существует ли какая-то определенная причина, по которой вот этот мистер Гривз страдает от переутомления и депрессии? Если человек кого-то убил, он иногда может чувствовать себя именно так.

После тщательно выстроенной тирады Чедвика воцарилась ошеломленная тишина. Гривз заворочался на диване, и его книжка свалилась на пол. Он сжал голову руками и простонал:

— Поговори с ним, Роб, скажи ему. Я с этим не справлюсь на хрен.

— Послушайте, — произнес Мёрчент. — Почему бы нам с вами не прогуляться, инспектор? Я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Разве вы не видите, как это происшествие расстраивает Вика?

Расстройства Вика не особенно заботили Чедвика, но он решил, что если выполнит просьбу, то, возможно, ему удастся получить немного больше информации от Робина Мёрчента, который казался самым вменяемым в этой компании. Он дал знак Эндерби, чтобы тот побыл с остальными, и вышел вместе с Мёрчентом в вымощенное камнем патио. Они прошли вниз по склону, спустившись к бассейну.

— Когда-нибудь им пользуетесь? — полюбопытствовал Чедвик.

— Иногда, — с улыбкой ответил Мёрчент. — Для полуночных оргий, в те два дня в августе, когда достаточно тепло. Джесс пытается поддерживать его в чистоте, но это трудно.

— Лорд Джессоп вам не родственник?

— Джесс? Господи помилуй, конечно нет. Он меценат. И наш друг.

Они стояли на краю бассейна, глядя вдаль, на долину. Чедвик разглядел красный трактор, пробиравшийся через поле к крошечной ферме. Склон холма был усеян белыми пушистыми клубками — овцами. Он опустил взгляд и посмотрел на бассейн. В мутноватой воде плавали несколько первых осенних листьев, а также, кажется, дохлый воробей.

— Итак, мистер Мёрчент, — вздохнул Чедвик, — как я понимаю, вы — лидер группы?

— Публичный представитель. В лидеров мы не верим.

— Очень хорошо. Представитель. Значит, вы представляете других, выступаете от их имени?

— В каком-то смысле. Да. Не то чтобы они сами не могли… Но вот Вик, вы видели, не такая уж душа общества, хотя у него огромный творческий потенциал. С Эдрианом и Рэгом все в порядке, но у них не очень хорошо подвешен язык, а Терри — чересчур хиппи, чтобы общаться с легавыми.

— Вы говорите как образованный человек.

— У меня ученая степень, если вы об этом. По английской литературе.

— Впечатляет.

— Тут нечем впечатляться. Это просто бумажка. — Мёрчент пнул ногой два заблудившихся камешка. Они плюхнулись в бассейн. — Можно мы побыстрее все это провернем? Знаете, не хочу показаться грубым, но у нас правда скоро гастроли, нам надо репетировать. Несмотря на общепринятое мнение, рок-группа — это не просто сборище шалопаев с минимальными музыкальными способностями и мощными усилителями. Мы серьезно относимся к своей музыке и трудимся над ней как следует.

— Уверен, что так оно и есть. Думаю, если я вам задам прямые, простые вопросы и вы на них прямо и просто ответите, мы совсем скоро закончим. Подходит?

— Отлично. Приступайте. — Мёрчент закурил.

— Это мистер Гривз достал пропуск за сцену для Линды Лофтхаус?

— Его достал я, — ответил Мёрчент.

— Почему именно вы?

— Вик не… ну, вы же сами видите, он не очень-то умеет взаимодействовать с законом, властями и прочим. Они его пугают. Она была его кузина, но он попросил меня достать ей пропуск.

— И вы это сделали?

— Да.

— И где она должна была забрать пропуск?

— На входе за сцену.

— Видимо, взять у охраны?

— Да.

Следовательно, они плохо допросили охранника, который, как выясняется, дал Линде пропуск, а может быть, он забыл или солгал. Что ж, подумал Чедвик, люди довольно часто лгут полиции. Они не хотят ни во что ввязываться. К тому же в каждом всегда отыщется хоть капелька вины.

— Она могла входить и выходить когда захочет?

— Да.

— О чем вы разговаривали, когда с ней фотографировались?

— Просто спрашивали, весело ли ей и прочее в том же роде. Обычный треп. Мы болтали всего минуты две. Я даже не знал, что нас кто-то снял.

— И ей было весело?

— По ее словам — да.

— Ее ничто не беспокоило, не пугало?

— Ничего об этом не знаю.

— Вы потом еще говорили с ней в тот вечер, после того как вас сфотографировали?

— Нет.

— Видели ее позже?

— Ну разве где-то там, вдали.

— Тогда, позже, у нее на щеке был нарисован цветок?

Мёрчент помолчал, задумавшись, и ответил:

— Знаете, был. Во всяком случае, мне кажется, это была она. Там за кулисами одна девчонка занималась боди-артом.

Что ж, подумал Чедвик, вот и конец одной гипотезе. Впрочем, полезно будет разыскать эту «девчонку», если это возможно, и точно узнать, она ли нарисовала цветок на щеке Линды.

— Вы хорошо знали Линду?

— Почти не знал. Раза два встречал ее в Лондоне. Один раз, когда мы писали альбом, она связалась с Виком через его родителей и попросила разрешения посидеть на студийных сессиях — в качестве друга группы. Она интересовалась музыкой, мы ей, кстати, даже дали немного поиграть на акустической гитаре на одном треке, и еще они с подружкой кое-где подпели. Получилось очень даже неплохо.

— Что за подружка?

— А, какая-то цыпочка. Я с ней толком не общался.

— У Линды когда-нибудь были близкие отношения с кем-нибудь из группы?

— Нет.

— Бросьте, мистер Мёрчент. Линда Лофтхаус была необыкновенно привлекательная девушка, разве вы не заметили?

— В нашем деле хватает привлекательных девушек. И потом, мне как-то не казалось, что она из тех, кто замутит с рок-музыкантом.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, она была приличная, хорошо воспитанная, да и просто поумнее и поначитаннее, чем большинство ее подружек.

— У нее был ребенок.

— И что же?

— Чтобы забеременеть, надо с кем-то переспать. Она проделала это, когда ей было пятнадцать, и теперь вы меня уверяете после двух встреч с ней, что она была «не из таких»?

— Нутром чую, скажем так. Не знаю. Может, я ошибаюсь. Она казалась милой девчонкой, вот и все. Не испускала тех самых флюидов. Их умеешь чуять, особенно когда работаешь в нашей сфере. Возьмите хотя бы тех трех девчонок, которых вы видели, когда вошли.

— Значит, у Линды ничего не было ни с кем из группы?

— Точно нет.

— А как насчет парней из других групп, которые были на фестивале?

— Возможно, она с кем-то и болтала, но я не видел, чтобы она с кем-нибудь общалась особенно долго.

— А как насчет Рика Хейса?

— Организатора? Ну да, я видел ее с ним. Она говорила, что знает его по Лондону.

— Они были близки?

— Сомневаюсь. Они вели себя друг с другом совсем не так. И еще: не поймите меня неправильно, Рик славный малый, просто у него не клеится по этой части.

Чедвик мысленно отметил это. Те, кому не везет в любви, часто находят интересные пути, чтобы выразить свою неудовлетворенность, и пути эти бывают сопряжены с насилием.

— Вы не знаете, был ли у нее дружок? Она ни о ком не упоминала?

— Не помню… Слушайте, неужели вы догадались, что здесь что-то еще?

— О чем вы?

— Они могли думать, что это не просто убийство.

— «Они»?

— Такая фигура речи. Кто-нибудь…

— Вы меня запутали.

— Вижу. Не знаю… Я подумал… Не все видят мир одинаково.

— Начинаю это понимать.

— Ну… знаете… я хотел сказать, убийство — это же просто слово.

— Смею вас уверить, для меня это нечто большее, «что-то еще».

— Простите. Простите. Не хотел вас обидеть. Но вы — это вы. Я всего лишь хотел вам сказать, что другие люди мыслят иначе.

Чедвику стало неуютно в этих философических дебрях. Отчаянно пытаясь выбраться на более надежную почву, он спросил:

— Вы знаете, где она жила?

Мысли Мёрчента, похоже, витали где-то далеко, наконец, словно очнувшись, он усталым голосом ответил:

— У нее была комната на Пауис-террас. Ноттингхилл-Гейт. Во всяком случае, так она сказала, когда заходила к нам в студию.

— Вы, случайно, не знаете номер дома?

— Нет. Я и улицу-то знаю только потому, что, когда она упомянула Ноттингхилл, я стал ее расспрашивать, потому что это отличный район. Все знают Ноттингхилл, Портобелло-роуд, Пауис-сквер и прочее в том же роде.

Чедвик помнил лондонскую Портобелло-роуд: в войну он как-то побывал там в увольнении.

— Дорогой район?

— Черт возьми, да нет же. По крайней мере, для Лондона. Там сплошь такие дешевые комнатенки — спальня, она же гостиная.

— Вы сказали, что встречались с ней в Лондоне пару раз. Когда был второй?

— В прошлом году, на концерте в Раундхаусе. По-моему, в октябре. Во время одного из туров, которые устраивал Рик Хейс. Она тогда опять попросила Вика провести ее с подружкой за сцену, а он это опять поручил мне.

— Та же подружка, которая была с ней на звукозаписи?

— Да. Извините, но я уже сказал: я с ней не общался. Не помню, как ее зовут.

Чедвик посмотрел вдаль, на долину. Трактор уже исчез. Поднялся ветерок, тени облаков бежали по полю и по светлым пятнам известковых обнажений.

— Не очень-то у вас хорошая память, дружище, — заметил он.

— Слушайте, если вам кажется, что от меня никакой пользы, то простите, — пожал плечами Мёрчент. — Но я говорю правду. Линда никогда не была частью нашего окружения, она не была фанаткой. За последние два года она связывалась с Виком только три раза, просто чтобы попросить о небольших одолжениях. Нам это было нетрудно. Никаких проблем. В конце концов, она была родственница. Но больше ничего не было. Никто из нас с ней не сближался, никто из нас ее хорошо не знал.

— И это все?

— Да, сэр.

— Вернемся к прошлому воскресенью. Где все вы были между часом и часом двадцатью ночи?

Мёрчент кинул окурок в бассейн:

— Разве упомнишь!

— Вы вместе с остальными слушали «Лед Зеппелин»?

— Какое-то время да, но вообще я от них не в восторге. Видимо, я читал в вагончике или был в пивной палатке.

— Это не очень-то хорошее алиби, верно?

— Я не знал, что оно мне понадобится.

— А остальные?

— Они околачивались где-то рядом.

— А ваш менеджер, мистер Адамс? Он там был?

— Крис? Да, он тоже был где-то неподалеку.

— Но вы его не видели?

— Не могу точно сказать, в какое время я его видел, но он иногда мелькал у меня перед глазами.

— Значит, любой из вас мог выбраться в лес с Линдой Лофтхаус и заколоть ее там?

— Ни у кого не было для этого никаких причин, — возразил Мёрчент. — Ни у кого не было с ней близости, мы ее толком не знали. Я просто сделал для нее два пропуска, вот и все.

— Вы не говорили, что их было два.

— А вы не спрашивали.

— Для кого был второй пропуск?

— Для ее подружки. С Линдой была одна девушка.

— Та же, которую вы видели в Раундхаусе и на записи? Имя которой вы не помните?

— Та самая.

— Почему вы не сказали раньше?

Мёрчент как-то неопределенно махнул рукой.

— Если вы делали ей пропуск, вы должны знать ее имя, — настаивал Чедвик.

— Я на него не смотрел.

— Вы видели эту девушку на фестивале позже?

— Раз или два.

— Она была вместе с Линдой?

— В первый раз да. Потом — нет.

— Что вы знаете об этой девушке?

— Ничего. Она была Линдина подружка, они вместе пели по клубам. По-моему, они жили вместе, или были соседями, или еще что-нибудь в этом роде.

— Как она выглядит?

— Выглядит классно. Лет ей примерно столько же, сколько Линде. Длинные темные волосы, южный тип. Славная фигурка.

— В котором часу вы видели ее в последний раз?

— Не помню. Играли «Пинк Флойд». Значит, где-то около полуночи.

— И тогда они были вместе?

— Нет, Линду я тогда не видел.

— Что в тот момент делала эта ее подружка?

— Просто стояла вместе с кучкой каких-то ребят, пила, болтала. Никого из них не знаю.

Кто же это? — задал себе вопрос Чедвик. И почему не сообщила о пропаже подруги? Уже не в первый раз он задумался об умственных способностях того мирка, с которым ему приходится иметь дело. Получается, этим людям все равно, если кто-то украдет у них спальный мешок и, более того, если кто-то из близких попросту исчезнет? Он не рассчитывал, что они будут смотреть на мир так же, как он, ожидая опасности за каждым углом, но ведь, чтобы беспокоиться за кого-то, достаточно обычного здравого смысла. Если только что-нибудь не случилось и с этой девушкой. Он решил, что не сумеет это выяснить, если будет продолжать болтаться в Свейнсвью-лодж, а мысль о том, чтобы снова попытаться разговорить остальных музыкантов, вызывала у него головную боль.

Чедвик поблагодарил Робина Мёрчента за то, что тот уделил ему время, заметив, что с Виком Гривзом им тоже придется побеседовать, когда Гривз будет чувствовать себя лучше, и потом они вернулись в дом. Гордый собой Эндерби держал в руках пластинку «Мэд Хэттерс», он попросил у Мёрчента автограф. Тот подписал диск. Остальные, развалившись в креслах, курили и потягивали напитки, Рэг Купер тихонько наигрывал на гитаре, Вик Гривз, очевидно, уснул на своем диване. Где-то на заднем плане жужжала аудиосистема. Крис Адамс проводил их к выходу, извинившись за Гривза и сообщив, что, если им потребуется что-то еще, они могут просто связаться с ним, дал им свой телефон и простился у дверей.

— Как ты ее заполучил? — спросил Чедвик в машине, указывая на пластинку.

— Он мне ее дал. Менеджер. Они все ее подписали.

— Лучше сдай ее мне, — заметил Чедвик. — Ты же не хочешь, чтобы подумали, будто ты берешь взятки, верно?

— Но… сэр!

Чедвик протянул руку:

— Ну-ка, парень. Давай сюда.

Эндерби неохотно отдал ему диск. Чедвик сунул его в портфель, пряча улыбку, когда Эндерби чуть не сорвал сцепление, выезжая обратно на дорогу.

Глава девятая

Редакция «Мохо» представляла собой квадратное помещение открытой планировки на том же этаже, на котором располагались редакции журналов «Кью» и «Керранг!». Здесь работало около двадцати человек. Возле двух довольно больших окон стояли длинные столы, заставленные компьютерами «Макинтош» всевозможных расцветок и заваленные стопками компакт-дисков, справочников и папок. Беспорядок, но довольно живописный беспорядок. Шкафчики для документов размещались под столами. Стены увешаны плакатами — в основном увеличенными обложками «Мохо». Сотрудники, как отметил Бэнкс, тоже являли собой пеструю картину: короткие стрижки, длинные гривы, седина, бритые головы; одежда на журналистах была в основном непарадная, однако наличествовало даже несколько галстуков.

Никто не обратил на Бэнкса никакого внимания, когда Джон Батлер, редактор, к которому он пришел, провел его к секции стола, расположенной поближе к окну. На его рабочем месте среди бумаг лежал пустой пакет из закусочной «Prêt a Manger», в воздухе чувствовался запах бекона, напомнивший Бэнксу, что уже середина дня и он помирает с голоду. Садясь, он уловил урчание в желудке.

Джону Батлеру было под сорок, и он был одним из самых буднично одетых людей в офисе: джинсы, старая футболка с логотипом группы «Хоуквинд». Его бритая голова поблескивала под лампами искусственного света. Играла музыка, что-то в стиле шестидесятых, с бренчащими гитарами и аккордеонами. Бэнкс не узнавал эту вещь, но она ему понравилась. Кроме того, откуда-то из-за угла доносились бухающие басы танцевального микса. Он подумал: нелегко, должно быть, сосредоточиться на писании, когда вокруг так шумно.

— Я по поводу Ника Барбера, — сообщил Бэнкс. — Как я понимаю, он работал над заданием по вашему заказу?

— Да, это так. Бедняга Ник. — Батлер наморщил лоб. — Один из лучших. Никто, абсолютно никто не знал больше Ника о музыке конца шестидесятых — начала семидесятых, особенно о «Мэд Хэттерс». Огромная потеря для всего музыкального мира.

— Я постараюсь выяснить, кто его убил. Это моя работа, — сказал Бэнкс.

— Понимаю. Разумеется, любую помощь, какую я только в силах… хотя я не представляю, чем могу помочь.

— В чем состояло задание, которое выполнял Ник Барбер?

— Он делал большой материал о «Мэд Хэттерс», — ответил Батлер. — В основном о Вике Гривзе, их клавишнике. В следующем году исполнится сорок лет со дня образования группы, и они собираются снова, хотят устроить большое мемориальное турне.

Бэнкс уже слышал о «Мэд Хэттерс». Да и мало кто не слышал. Прогремев в шестидесятые, они спустя долгое время сумели восстать из праха, как воскресали очень немногие — скажем, как «Флитвуд Мак» без Питера Грина или «Пинк Флойд» без Сида Барретта. Но это обошлось им очень дорого, вспомнил Бэнкс.

— Где они теперь? — поинтересовался он.

— Рассеялись по миру. Большинство сейчас живет в Лос-Анджелесе.

— Вик Гривз много лет назад исчез, верно? — спросил Бэнкс.

— Верно. Ник его нашел.

— Как ему это удалось?

— Ник неплохо скрывал свои источники, но, скорее всего, он отыскал его через службу найма жилья или агента по продаже недвижимости. У него повсюду были контакты. Вик Гривз не очень-то старался сохранить инкогнито, он просто отшельник, не афиширует своего присутствия. Я хочу сказать, что его нашли первым. Проблема в том, что никто, видимо, не сумел его разговорить, поэтому все оставили его в покое, кроме, может быть, каких-нибудь сумасбродов, которые считают его своего рода культовой фигурой, вот почему он все же охраняет свою частную жизнь, точнее, ее охраняет Крис Адамс. Короче говоря, как бы Ник до Гривза ни добрался, но только не через Адамса, их менеджера.

— Почему вы так думаете?

— Адамс усиленно защищает Гривза, с тех пор как группа распалась. Они с Гривзом старые друзья, еще со школы.

— Где Ник Барбер нашел Гривза?

— В Северном Йоркшире. У «Хэттерс» всегда были прочные связи с Йоркширом — через лорда Джессопа и Свейнсвью-лодж. А кроме того, Вик и Рэг Купер, соло-гитарист, оба родом из тех мест. С остальными они познакомились в университете Лидса.

— Северный Йоркшир? Сколько Гривз там прожил?

— Понятия не имею, — ответил Батлер. — Ник не говорил.

Итак, цель паломничества Ника Барбера все время находилась у Бэнкса под носом, а он и не догадывался. Да и как он мог догадаться? Впрочем… тут у Бэнкса мелькнуло одно воспоминание. Кажется, он все же и раньше чуял, что привело Ника Барбера в Свейнсдейл.

— Вы мне не поможете? — попросил он. — Я вырос в других краях, но, насколько я помню, те места еще как-то связаны с группой, верно?

— Там погиб Робин Мёрчент, басист.

— Он ведь утонул?

— Да, действительно. Утонул в бассейне примерно через год после того, как то же самое произошло с Брайаном Джонсом. В июне семидесятого. Рок-музыкант — профессия группы риска.

— И этот бассейн находится в Свейнсвью-лодж, — добавил Бэнкс. — Теперь я вспомнил.

Он-то вспомнил только теперь, а Ник Барбер наверняка знал об этом — как спортивные фанаты знают наизусть, когда и с каким счетом сыграла их команда, помнят статистику матчей и величайших игроков за многие годы.

— Этот дом, Свейнсвью-лодж, уже несколько лет стоит пустой, — сообщил Бэнкс. — С тех пор, как в апреле девяносто седьмого умер лорд Джессоп. Наследников не оказалось.

И никому не оказалась нужна эта куча камня, припоминал Бэнкс. Начать с того, что требовались слишком большие средства, чтобы поддерживать ее в приличном состоянии, к тому же дом нуждался в серьезном ремонте. Одна-две гостиничные сети проявили было интерес к этой недвижимости, но вскоре их отпугнула история с ящуром; одно время поговаривали о том, чтобы превратить дом в общественный центр, но и из этого ничего не вышло.

— Расскажите мне еще о Нике Барбере, — попросил он.

— Да в общем-то нечего рассказывать, — признался Батлер.

— Как он попал в вашу сферу? Его родители говорят, что он не учился на журналиста, у него не было практики.

— Вам это может показаться странным, но обучение журналистике редко поощряется в нашей области: порождает слишком много вредных привычек. Разумеется, мы требуем, чтобы человек умел писать, но важнее всего любовь к музыке.

Это полностью соответствовало тем сведениям о Нике, которые имелись у Бэнкса, — если только Ник умел писать.

— И у Ника Барбера была эта любовь?

— В избытке. Кроме того, он отлично разбирался в самых разных музыкальных жанрах, в том числе в джазе и классике. Замечательный, оригинальный ум. Какая трагическая потеря!

— Сколько времени он для вас писал?

— Семь-восемь лет, периодически.

— А когда он заинтересовался «Мэд Хэттерс»?

— Лет пять назад или около того.

— Насколько я понимаю, он жил довольно экономно.

— Музыкальным критикам платят не такие уж шикарные гонорары, однако у них есть множество дополнительных преимуществ.

— Возможность без риска приобретать наркотики?

— Я не это имел в виду. Пропуска, позволяющие проникнуть за кулисы, похлопать по плечу рок-аристократию, произвести впечатление на девиц — такого рода вещи.

— Думаю, я бы предпочел получать лишнюю сотню фунтов в неделю, — признался Бэнкс.

— Вероятно, это одна из причин, почему эта профессия — не для вас.

— Согласен. Почему он не поступил к вам в штат?

— Не хотел. Мы бы его не раздумывая приняли, на этом рынке большая конкуренция. Но Ник желал сохранять независимость, ему нравилось быть свободным художником. Откровенно говоря, не всякий человек может как следует работать в офисной обстановке, и я думаю, что Ник — как раз из таких. Ему нравилось быть в свободном полете, но его материалы всегда были готовы к сроку.

Бэнкс понимал, о чем говорит Батлер. Не далее как сегодня утром суперинтендант Жервез говорила с ним в общем-то о том же самом: можешь не показываться в офисе, главное — доставляй мне результаты.

— Как он получил последнее задание?

— Сам напросился. На ежемесячном совещании мы решили сделать что-нибудь по «Хэттерс». Годовщины, мемориальные туры и прочие подобные вещи — обычно хороший повод, для того чтобы по-новому взглянуть на явление или открыть в нем что-то необычное.

— И он вам позвонил?

— Да. Как раз когда мы сами собирались к нему обратиться. Он писал о них раньше — заметки и обзоры, коротенькие, но с большим пониманием. Если хотите, могу дать вам несколько оттисков, чтобы вы представляли себе, как он работал.

— Буду признателен, — ответил Бэнкс. Он помнил, что когда-то давно, кажется, читал какие-то тексты Барбера. Но он не хранил номеров «Мохо». У него и так скопилось слишком много старых журналов. — Что было потом?

— Мы несколько раз встречались, чтобы обговорить детали, и провели еще одно краткое совещание, где сосредоточились на главной теме.

— То есть на Вике Гривзе?

— Да. В «Хэттерс» он всегда был ключевой фигурой. Загадочный человек. Безумный гений и все такое прочее. И он выбрал самое неподходящее время, чтобы уйти из группы. Робин Мёрчент тогда только что утонул, группа распадалась. Если бы не Крис Адамс, с ними было бы покончено. Ник надеялся получить эксклюзивное интервью. Это была бы настоящая сенсация — если бы он разговорил Гривза. Еще он хотел сделать материал о первом этапе истории группы, об их выступлениях и записях до того, как умер Мёрчент и ушел Гривз: показать контраст между их ранним и позднейшим стилями.

— Сколько времени понадобилось бы Барберу на такую статью?

— От двух до пяти месяцев. Начнем с того, что нужно было изучить историю вопроса, переворошить всю информацию, касающуюся прошлого, со многими пообщаться, а это не всегда легко. При этом нужно суметь отделить правду от мифов, а это еще труднее. Знаете ведь, что говорят о воспоминаниях: если люди не могут вспомнить, то они выдумывают. Хотя Ник всегда работал очень тщательно. Он проверял и перепроверял все факты и источники. Он не оставил без внимания ни одного концерта «Мэд Хэттерс», ни одного обзора в университетской газетке. Не было ни одной редкой песни, не вошедшей в альбомы, которую он бы не послушал сто раз.

— Он много успел сделать?

— Только-только начал. Неделю-две он просто разъезжал по разным местам, звонил разным людям, проверял всякие старые адреса и явки и тому подобное. Надо сказать, что многие из тех площадок, где играл первый состав «Хэттерс», теперь уже не существуют. И он, кажется, провел масштабные исторические изыскания, изучал старые обзоры в газетных архивах Британской библиотеки. Но начать работать над главной темой он планировал в Йоркшире. Он пробыл там всего неделю, когда… ну, вы сами знаете, что произошло.

— Он присылал вам какие-нибудь отчеты?

— Нет. Раза два я с ним говорил по телефону — и все. Кажется, когда он был в Йоркшире, ему приходилось звонить из автомата, через дорогу от того места, где он жил. Мобильный телефон там не ловил.

— Это мне известно, — отозвался Бэнкс. — В каком он был состоянии, если судить по голосу?

— В возбужденном. Но при этом разговаривал очень осторожно. Подобная история… я имею в виду, если бы Нику действительно удалось добиться, чтобы Вик Гривз откровенно рассказал о прошлом… если бы кто-нибудь пронюхал об этом… сами можете себе представить, к чему это могло привести. В нашем деле запросто перегрызают друг другу глотки.

— Нам необходимо выяснить, где живет Вик Гривз, — сказал Бэнкс.

— Понимаю, и, если бы я знал его адрес, я бы вам его сообщил. Ник упомянул о деревне Линдгарт, где-то в Северном Йоркшире. Я никогда о ней не слышал, но, кажется, это где-то возле Иствейла, если это вам хоть чем-то поможет. Это все, что я знаю.

Бэнкс решил, что в Линдгарте он наверняка легко сумеет отыскать Вика Гривза.

— Я знаю эту деревню, — ответил он. — Она совсем близко от того места, где останавливался Ник. Можно дойти пешком. Вы, случайно, не в курсе, успел ли Ник встретиться с Гривзом?

— Один раз.

— И что же?

— Разговора у них не получилось. По словам Ника, Гривз взбесился — как обычно, отказался общаться, послал его на все четыре стороны. Откровенно говоря, я очень сомневаюсь, что вам удастся добиться от него чего-то путного.

— Что с ним такое?

— Никто не знает. Он просто стал странным, вот и все. И это тянется уже много лет.

— Когда Ник с ним встречался?

— Он не сказал. Когда-то на прошлой неделе.

— В какой день недели он вам звонил?

— В пятницу. В пятницу утром.

— Что он собирался делать?

— Поговорить с Виком еще раз. Применить иной подход. Ник был мастер своего дела. Первый раз — это был пробный заход. Он мог найти что-то, что привлечет интерес Гривза, некую общую для них обоих почву и потом уже начать действовать.

— У вас есть какие-нибудь предположения, почему эта история могла стоить Нику Барберу жизни? — спросил Бэнкс.

— Совершенно никаких, — ответил Батлер, разводя руками. — Мне по-прежнему не верится, что это действительно произошло. А может, то, что случилось, и не имеет никакого отношения к «Хэттерс»? Вы не рассматривали такую возможность? Вдруг там действовал чей-нибудь разгневанный муж? Наш Ник был большой ходок.

— Какой-нибудь конкретный супруг мог в последнее время желать его смерти?

— Ничего об этом не знаю. Мне кажется, он никогда ни с кем не был долго, особенно если к нему начинали слишком липнуть. Прочным связям всегда мешала его любовь к независимости — и к музыке. Если уж на то пошло, большинство наших ребят живут без подружек. Они скорее станут выслеживать старые виниловые пластинки в магазинчиках на Бервик-стрит, чем ходить куда-нибудь с девушкой. Они у нас — одиночки, помешанные на своем увлечении.

— Значит, Ник Барбер придерживался принципа «поматросил и бросил»?

— Что-то в этом роде.

— Тогда, может быть, это сделала разгневанная подружка?

Батлер принужденно рассмеялся.

Бэнкс вспомнил о Келли Сомс, но он не верил, что это она убила Ника Барбера, — и не только из-за расхождений во времени. Впрочем, оставался еще ее отец — Келвин Сомс. Он уходил из паба на пятнадцать минут, и никто не видел, чтобы он возвращался на свою ферму в Линдгарте проверить газовую конфорку. Понятно, что погода в тот вечер стояла ненастная, к тому же его ферма расположена вдалеке от основных дорог, однако об этом стоило подумать. Бэнкса мучил вопрос: скрывает ли Сомс тот факт, что он знает об отношениях Барбера и Келли? И если это сделал Сомс, зачем ему понадобилось уносить все вещи Барбера?

Однако, честно говоря, в глубине души Бэнкс чувствовал, что Барбера убили из-за его материала о «Мэд Хэттерс». Но почему, по какой причине? Если не брать в расчет кровожадных рэперов, профессия музыканта не вяжется с убийствами, и требуется весьма живое воображение, чтобы представить себе стареющих хиппи, которые шляются по окрестностям и колошматят людей кочергой по голове. Но факт остается фактом. Ник Барбер отправился в Йоркшир на поиски бывшей рок-звезды, ведущей отшельнический образ жизни, и через несколько дней его нашли мертвым, причем пропали все его заметки, мобильный телефон и ноутбук.

Бэнкс поблагодарил Батлера за то, что тот уделил ему время, и предупредил, что, возможно, еще вернется задать какие-то вопросы. Батлер проводил его до лифта, по пути захватив обещанные оттиски. Бэнкс вышел на оживленную Оксфорд-стрит несколько более осведомленным, чем когда входил в Мэппин-хаус. Он обнаружил, что стоит у музыкального магазина «Эйч-Эм-Ви» и вошел в него.

15 сентября 1969 года, понедельник

Вечером в этот понедельник настроение в «Роще» было подавленное. Кто-то погасил весь свет и поставил на каждый столик свечи. Ивонна сидела в задней части небольшого зальчика, возле дверей, вместе со Стивом, Джули и остальными. Мак-Гэррити тоже тут был, но, к счастью, сидел он не с ними. Один раз он вышел на сцену и прочел несколько строф Элиота. Типично для него, подумала Ивонна. Отвергает стихи, которые пишут другие, но способностей сочинить собственные у него не хватает. Поболтали о субботнем концерте в Торонто, на котором, как выяснилось, Джон Леннон и Йоко выступали с некоторыми звездами рок-н-ролла; кто-то завел довольно бессвязный разговор о тех убийствах в Лос-Анджелесе, но остальные не подхватили тему и разговор увял. Ребята, казалось, были погружены в себя. Конечно, они и до этого знали, что в прошлый понедельник что-то случилось в Бримли, однако теперь известие об убийстве разнеслось по всей округе, имя жертвы напечатали в утренних газетах и сообщили в вечерних новостях. Многие ее знали — хотя бы по имени или в лицо.

Ивонна все еще не могла оправиться от потрясения: сегодня вечером перед ее уходом отец вручил ей альбом «Мэд Хэттерс» с автографами. Она не могла себе представить, что ее отец даже просто находился в одной комнате с этой потрясающей группой, не говоря уж о том, чтобы он попросил их подписать диск. Но в эти дни он то и дело преподносил ей сюрпризы. Может, он еще не совсем безнадежен.

Если не считать издевательств Мак-Гэррити над Элиотом, основная часть вечера была отдана местным фолк-исполнителям. Плотненькая стриженая девушка в джинсах и футболке спела ирландскую народную «По ярмарке она идет» и «Прощай, прощай» Сэнди Денни; кудрявый щербатый трубадур — британскую «Деревья вырастают высоко» и «Иглу смерти» Берта Янша, после чего исполнил небольшую программу из дилановских вещей.

Все это звучало мрачновато, и Ивонна понимала, хотя никто не говорил об этом вслух, что это концерт памяти Линды. Кое-кто из тех, кто тут сейчас сидел, знали ее лучше, чем Ивонна; Линда даже несколько раз пела здесь, когда заезжала к друзьям в Лидс. Все с таким нетерпением ждали ее приезда. Ивонне захотелось быть такой же: светлым, одухотворенным человеком, к которому все так и тянутся. Но она не могла забыть и то, что кто-то ведь убил ее.

Она вспомнила фотографию, которая тогда выпала у отца из портфеля. На ней у Линды были лицо и глаза, лишенные всякого выражения. Дурацкий василек на щеке. Линды нет дома, мертвая Линда — всего лишь пустая оболочка, а ее дух улетел к свету. Ивонна чувствовала, что ее переполняют слезы, и слушала печальные старые песни, баллады об убийстве и предательстве, об умерших возлюбленных, о превращениях, о крушениях кораблей в море и загубленной юности. Пить ей не разрешалось, но в «Роще» она легко могла сойти за восемнадцатилетнюю, так что Стив брал ей что-нибудь вроде сидра «Вэбичем» или слабоалкогольные коктейли с соком: «Пони» или «Черри би». Через какое-то время у нее закружилась голова, и ее начало тошнить.

Она добралась до туалета и сунула палец в глотку. Это помогло. Потом она прополоскала рот, вытерла лицо и закурила. Она не так уж плохо выглядела. На обратном пути ей пришлось протискиваться мимо Мак-Гэррити в узком коридоре, и ее испугало выражение грубого веселья на его лице при виде ее очевидного замешательства. Он остановился, прижался к ее груди, провел сверху вниз по ее щеке грязным пальцем с обкусанным ногтем и прошептал ее имя. Ее затрясло.

Когда она вернулась к Стиву и остальным, был антракт. Со Стивом она пока не говорила о Линде — отчасти из-за опасения узнать, что он с ней спал: тогда Ивонна стала бы ревновать. А не надо бы. Ревность — негативное чувство, всегда говорил Стив, от нее следует избавляться, но она не могла ничего с собой поделать. Линда была такое совершенство, по сравнению с ней Ивонна чувствовала себя наивной, неуклюжей школьницей. Наконец она все-таки решилась.

— А ты хорошо знал Линду? — как можно небрежнее спросила она.

Стив свернул сигарету, насыпав в нее «Олд Холборна» из своей банки, и ответил:

— Не очень. Она уехала еще до того, как я пришел в коммуну. Я ее видел раза два, когда она приезжала из Лондона и останавливалась у Дэнниса.

— На Бэйсуотер-террас? Она там жила?

— Да. Еще до того, как перебралась в Лондон.

— Она с Дэннисом жила?

— Нет, не то чтобы с ним, они просто делили квартиру. — Он озадаченно взглянул на нее. — А что такое? Она умерла. Мы должны ее отпустить.

Ивонна почувствовала, что начинает волноваться:

— Да ничего… Просто… ну… я сама с ней всего один раз встречалась, и она мне понравилась, вот и все.

— Все любили Линду.

— Похоже, что не все.

— Ты о чем?

— Ну, кто-то же ее убил.

— Это не значит, что он не любил ее.

— Не понимаю.

Стив похлопал ее по руке:

— Мы живем в сложном мире, Ив, и люди в нем совершают поступки по самым разным причинам, часто — по таким, которых мы не понимаем и которых не понимают даже они сами. Я хочу сказать, тот, кто это сделал, кем бы он ни был, совсем не обязательно убил ее из ненависти, от ревности, зависти или еще каких-то таких чувств. Возможно, как раз из любви. Или это акт доброты. Иногда приходится разрушать вещи, которые любишь больше всего. И не нам спрашивать почему.

Ивонна ненавидела, когда он разговаривал с ней так снисходительно, словно она и правда была глупенькая школьница, до которой просто не доходит. Но до нее действительно не доходило. Для нее это выглядело просто: Линду убили. И вся эта болтовня насчет «убить из любви или из доброты» была для нее бессмыслицей. Возможно, это потому что я дочка полицейского, подумала она. В таком случае надо срочно перестать так себя вести, а то они на нее напустятся, не успеешь глазом моргнуть.

— Ты прав, — произнесла она. — Не нам спрашивать.

Вечер продолжился. Сквозь толпу она видела Мак-Гэррити, темную тень, сгорбившуюся в отблесках свечей возле сцены, справа; ей показалось, что он пялится на нее. Юноша с длинными светлыми волосами забрался на крошечную сцену и запел «Полли на берегу» Робина Хичкока.

В отдельном кабинетике шумного и прокуренного итальянского ресторана на Фрит-стрит Бэнкс и Энни разделили между собой газированную воду и бутылку домашнего красного вина, причем Бэнкс уплетал телятину со сливочным соусом марсала, а Энни ела макароны со свежими овощами. Снаружи сгустилась темнота, и улицы, пабы и рестораны Сохо наполнились людьми, только что закончившими работу или приехавшими в Вест-Энд, чтобы провести здесь вечерок. Красные и лиловые огни отражались в поблескивающих от дождя тротуарах и мостовых.

— Ты должен мне объяснить, — потребовала Энни, убирая волосы за уши, чтобы они не мешали ей, пока она ест.

— Что объяснить? — осведомился Бэнкс.

— Всю эту историю с «Мэд Хэттерс». Я почти ни слова не поняла, когда ты рассказывал о ней перед ужином.

— Я не виноват, что ты так отстала в культурном развитии, — усмехнулся Бэнкс.

— Спиши это на мою незрелость и объясни все простыми словами.

— Ты никогда не слышала про «Мэд Хэттерс»?

— Ну как не слышала, даже видела их в программе у Джонатана Росса. Не в этом дело. Просто получилось так, что я не знаю наизусть всю их чертову биографию, только и всего.

— Они высоко взлетели в конце шестидесятых, примерно в то же время, что и «Лед Зеппелин», и чуть позже, чем «Пинк Флойд» и «Ху». У них была особенная музыка: элементы фолк-рока, что-то от «Бёрдс» и «Фэйрпорт Конвеншн», но они придали ей психоделическое звучание — во всяком случае, поначалу. Представь, что скрестили психоделическую «Восемь миль в высоту» и народную английскую балладу «Ярмарка в Скарборо».

Энни скорчила гримасу:

— Хотела бы я знать, как звучит и то и другое.

— Тогда сдаюсь, — проговорил Бэнкс. — Так вот, успехом они во многом обязаны своему клавишнику Вику Гривзу, тому самому, о котором мы с тобой говорили; теперь он живет в Линдгарте. Пожалуй, еще тут приложил руку их соло-гитарист Рэг Купер, тоже йоркширский паренек.

— Вик Гривз был у них клавишником?

— Да. Он вроде Кита Эмерсона умел извлекать из электрооргана потрясающие звуки.

Энни подняла брови:

— Уму непостижимо.

— Они устраивали световые шоу, носили смешные шляпы с обвисшими полями, лиловые вельветовые штаны, золотистые балахоны и занимались всевозможными психоделическими штуками, модными в шестидесятые. Но в июне семидесятого, вскоре после того, как их второй альбом взлетел на вершины хит-парадов, их басист Робин Мёрчент утонул в бассейне лорда Джессопа в Свейнсвью-лодж.

— В нашем Свейнсвью-лодж?

— В том самом.

— А расследование было?

— Полагаю, что да, — ответил Бэнкс. — Надо будет в этом покопаться, когда вернемся в Иствейл. Наверняка где-то в подвалах хранятся эти дела.

— Замечательно, — откликнулась Энни. — В последний раз, когда я туда спускалась, я потом неделю чихала.

— Не волнуйся, мы туда отправим Кева.

Энни улыбнулась, представив реакцию Кева, особенно если учесть, каким он стал невыносимо напыщенным после повышения.

— Может быть, что-то знает твоя подруга — фолк-певица? — предположила она.

— Пенни Картрайт? — удивился Бэнкс, вспомнив свою последнюю, неудачную встречу с Пенни на берегах реки Свейн в один летний вечер. — Ну что ты, «Хэттерс» были в моде еще до того, как она родилась. Да и уехала она опять. Но этот раз в Америку.

— Что потом случилось с «Мэд Хэттерс»?

— Нашли себе другого басиста.

— А Вик Гривз?

— У них долго были с ним проблемы. Он был непредсказуем. Иногда не являлся на концерт. Или вдруг уходил со сцены. Бывало, что набрасывался на других членов группы или на свою девушку. Рассказывают, что иногда он просто сидел, уставившись в пространство, как говорится, в полной отключке, не в состоянии играть. Разумеется, ходили слухи, что он употреблял гигантские количества ЛСД, не говоря уж о других наркотиках. Многие из их ранних песен написал он, и некоторые тексты очень… ну, явно навеяны наркотиками, глючные, если можно так сказать. Остальные участники группы были немного более практичными и амбициозными, и они не знали, что с ним делать, но в конце концов повод для беспокойства исчез сам. В семидесятом Вик пропал на месяц — кажется, это было в сентябре, — а когда они его отыскали, выяснилось, что он влачит нищенское существование где-то в сельской местности. Он больше не хотел иметь ничего общего с музыкальным бизнесом и с тех пор живет отшельником.

— И никто ему не помог?

— Каким, например, образом?

— Для начала — хотя бы поспособствовать тому, чтобы он получил психиатрическую помощь.

— Тогда были другие времена, Энни. Тогда многие не доверяли традиционной психиатрии. В моде были всякие чудики вроде Лэнга,[17] которые трепались о политике и цитировали Уильяма Блейка.

— Блейк был мечтатель, — заметила Энни. — Поэт и художник. Он не принимал наркотиков.

— Знаю. Я просто пытаюсь тебе объяснить настроения, которые тогда преобладали в обществе, то, как я это понимаю. Иначе говоря, если все вокруг странные, насколько странным надо быть, чтобы это заметили?

— Я бы сказала, что глядеть в пространство, когда ты должен играть на клавишах, — это достаточно показательно. Не говоря уж о том, что он избивал своих подружек.

— Согласен, что насилие нельзя оправдать, но люди все равно часто закрывают на это глаза — иногда даже сами жертвы. К тому же среди хиппи всегда очень терпимо относились к употреблению сильнодействующих веществ, неудачным наркотическим трипам и тому подобному. Что касается всего остального, то поведение человека, особенно на сцене, могли рассматривать просто как проявление нонконформистской позиции или как авангардное театральное представление. Говорят, однажды перед представлением Сид Барретт вывалил себе на голову целый флакон бриолина, который во время концерта расплавился и потек по лицу. Зрители решили, что это некое художественное высказывание, а не симптом помешательства. Не забывай, тогда существовала масса всяких причудливых течений. Дадаизм, сюрреализм, нигилизм. Если Джон Кейдж мог написать свои «Четыре минуты тридцать три секунды тишины», можно предположить, что и Гривз, не играя, творил нечто подобное? Уж ты-то со своим богемным прошлым должна это знать. Неужели никто из окружения твоего папы никогда не выставлял в качестве произведения чистый холст?

— Я была ребенком, — заметила Энни, — однако я действительно помню, что вокруг было много всяких чудаков. Но папа меня всегда от них ограждал. Ты удивишься, если узнаешь, насколько консервативными были методы моего воспитания. Родители из последних сил пытались вбить в мое сознание «традиционные ценности». Казалось, они не желают, чтобы я слишком отличалась от других, как отличались они.

— Видимо, они не хотели, чтобы в школе ты была белой вороной и над тобой смеялись.

— Ха! В таком случае их усилия пропали втуне. Другие ребята все равно думали, что я ненормальная… Ну и как «Мэд Хэттерс» пережили свои трудности?

— Их менеджер Крис Адамс сумел все наладить: нашел замену ушедшим, немного поиграл со звуком и имиджем группы, и — оп! — снова понеслось.

— Что изменилось?

— Вместо клавишника он ввел в состав вокалистку. Саунд у них стал немного более коммерческий, попсовый, но дух шестидесятых все-таки остался. Они избавились от юношеской психоделики. Думаю, такими ты их и помнишь — с благозвучными гармониями. Ну а прочее — достояние истории. Они завоевали Америку, стали серьезной стадионной группой, кумирами молодежи и тому подобное. Когда они в семьдесят третьем выпустили четвертый альбом, они уже были суперзвездами. Не все их новые фанаты знали о прошлом «Хэттерс», как, например, не всем известно, что «Флитвуд Мак» были скромной блюзовой группой — еще до солистки Стиви Никс, популярного сингла «Рианнон» и прочей ерунды.

— Эй, ты поосторожнее насчет «ерунды»! Мне вот нравится «Рианнон».

Бэнкс улыбнулся:

— Извини. Я так и знал.

— Сноб ты.

— В общем, такова история «Мэд Хэттерс». Стало быть, ты говоришь, что эта его подружка…

— Мелани Райт.

— Мелани Райт сказала, что Ник считал, что напал на след роскошного сюжета и, как ей показалось, для него в этом было нечто личное.

— Да. И он упомянул об убийстве. Не забывай.

— Не забыл, — уверил ее Бэнкс. — Чье убийство он имел в виду?

— Судя по тому, что ты мне рассказал, могу предположить, что он имел в виду убийство Робина Мёрчента. А ты как думаешь?

16 сентября 1969 года, вторник

— Хочу перед тобой извиниться за эту пластинку «Мэд Хэттерс», — сказал Чедвик сержанту Эндерби во вторник утром, во время позднего завтрака в полицейской столовой. Джефф Брум добыл адрес дома на Бэйсуотер-террас, Эндерби приехал на машине из Бримли, и теперь они с Чедвиком подкреплялись яичницей с беконом, прежде чем нанести визит на Бэйсуотер.

— Ничего страшного, сэр, — утешил Эндерби. — В прошлый уик-энд я добился того, чтобы «Пинк Флойд» подписали мне экземпляр альбома «Больше». Если честно, «Мэд Хэттерс» и даже «Флойд» — это не совсем мое. Мне скорее по душе блюз.

— Блюз?

— Воющий Волк, это прозвище блюзового певца Честера Барнетта, Мадди Уотерс, «Чикен Шек», Джон Мэйолл.

— Понятно, — ответил Чедвик, которому ничего не говорили эти имена. — Тем не менее — извини. Я поступил неправильно.

— Но вы, я думаю, были правы насчет того, чтобы не принимать подарки.

— Я бы лучше себя чувствовал, если бы не отдал пластинку дочери.

— Вы это сделали, сэр?

Чедвик отвернулся и буркнул:

— Да, подарил дочери. Надо наводить мосты, сам понимаешь.

Эндерби расхохотался.

— Простите, сэр, — извинился он. — И что она сказала?

— Похоже, она была несколько поражена, но очень благодарила.

— Надеюсь, она получит удовольствие.

— Обязательно. Они ей нравятся. Но все-таки… видишь ли…

— Не беспокойтесь, сэр. Думаю, вы нашли лучшее применение для этого диска. Хорошо, что они не подписали его лично мне.

— Кстати, Эндерби, насчет этих молодых людей. Похоже, ты с ними неплохо общался, а мне вот они порядочно надоели.

— Я заметил, сэр. Это зависит от того, с какой точки зрения смотреть.

— Но я их вообще не понимаю.

— Они же — почти все — просто дети, развлекаются кто во что горазд. Некоторые из них увлекаются политикой и могут повести себя агрессивно, если попадут в неподходящую среду, к тому же теперь есть еще одна опасность: в торговлю наркотиками пришли нечистоплотные дилеры. Многих из этих ребят смущает окружающий мир, и они ищут ответы на свои вопросы. Может быть, они ищут не в тех местах, но все-таки ищут. Что плохого в том, чтобы желать мира на всей планете?

— Ничего. Но большинство таких ребят — из хороших семей, родители их любят. Почему, ради всего святого, им хочется сбежать и жить в каких-то замызганных квартирках и убогих клетушках?

— Вы что, правда не понимаете, сэр?

— Потому-то я тебя и спрашиваю, черт побери!

— Свобода. Сами знаете, как часто родители не одобряют того, что делают их дети, и препятствуют тому, чтобы дети это делали. А детки считают, что им не помешает немного грязи и хаоса, если только они могут уходить и приходить, когда им вздумается.

— А наркотики, а секс?

— Так им как раз этого и хочется! Они же не могут покурить травки и позаниматься сексом, если живут с родителями?

Чедвик покачал головой.

— Но тут и другое, — продолжал Эндерби. — Особенно у нас на севере. У многих из них, возьмите хоть девушек вроде Линды Лофтхаус, впереди вырисовывается довольно угрюмое будущее. Брак, дети, грязные подгузники, стирка, готовка, нудная жизнь, а может, даже рабская. Это смахивает на тюрьму — так может показаться тем, у кого есть хоть немного ума и воображения, а у нее, думаю, было и то и другое. И с парнями похожая история: скучная работенка на заводе, сутки через сутки, сидение все в том же пабе все с теми же давними дружками из вечера в вечер. По субботам ходить на футбольчик, по вечерам пялиться в ящик. Вот представьте себе, как от таких веселых картинок должно воротить молодого человека, если у него есть хоть немного мозгов! Может быть, они хотят найти выход? Что-то новое. Что-то иное.

— Но семья и брак — краеугольные камни нашей цивилизации.

— Я это знаю, сэр. Я просто пытаюсь ответить на ваш вопрос. Поставить себя на их место. Семья и брак — наши традиционные ценности. Многие молодые ребята сейчас против них восстают, утверждают, что из-за таких ценностей мир как раз и попал в беду. Война. Голод. Алчность. А девушки в наше время считают, что жизнь должна предлагать им более широкие возможности. К примеру, они хотят работать и получать за одну и ту же работу наравне с мужчинами.

— Так они скоро кинутся захватывать наши места.

— Я бы не удивился, сэр.

— Значит, свобода? — повторил Чедвик. — Вот, значит, из-за чего весь сыр-бор?

— Мне кажется, да, сэр. Во всяком случае — главным образом. Свобода думать что хочешь и поступать как хочешь. А остальное — так, украшения, глазурь на торте.

— А ответственность? А подумать о последствиях?

— Они молодые, сэр. Неуязвимые и бессмертные. Они о таких вещах не очень беспокоятся.

— Мне казалось, свобода — это то, за что я сражался на войне.

— Так и было, сэр. И мы победили.

— И вот, значит, результат?

Эндерби пожал плечами.

— Ну ладно, — кивнул Чедвик. — Я понял твою точку зрения. Стало быть, нам придется просто примириться с этим, верно? Такая вот жизнь.

— Не обижайтесь, если я так и поступлю, сэр.

Глава десятая

16 сентября 1969 года, вторник

Шел дождь, когда Чедвик и Эндерби нанесли визит на Бэйсуотер-террас. Крытые шифером строения из красного кирпича унылым видом соответствовали погоде. Инспектор Брум сравнительно легко нашел в своей картотеке номер нужного им дома, и, хотя дом не фигурировал в полицейских досье как опасный наркопритон, Брум не сомневался, что наркотики там употребляют. Полиция недавно разыскивала дилера, который ускользнул из ее сетей несколько месяцев назад, и в ходе этой операции посещала все известные подозрительные места, в том числе и этот дом, который некто Дэннис Ноукс снимал с начала шестьдесят седьмого. Жильцы здесь сменялись довольно часто, это были студенты, хиппи и просто бездельники. Ноукс рекомендовал себя как «студента и музыканта», но, как всем было известно, сидел на пособии по безработице.

После вчерашнего изматывающего разговора с «Мэд Хэттерс» Чедвику не очень-то хотелось проводить еще одну беседу. Кроме того, он никак не мог решить, какое выбрать время для визита на Бэйсуотер. В конце концов после коротких дебатов они явились примерно в обеденную пору. Здешние обитатели — или бездельники, или студенты, а семестр еще не начался, так что существовала большая вероятность, что почти в любое время дня и ночи хоть кто-нибудь окажется дома.

Внутри кто-то наигрывал на акустической гитаре, и это обнадежило Чедвика. Гитара умолкла, когда Эндерби постучал в дверь. В коридоре послышались приближающиеся шаги. Открыла молодая девушка, по виду не старше Ивонны; она была одета в едва прикрывавшую голые бедра длинную, когда-то белую, а теперь грязную футболку с нарисованной спереди мишенью. Одеяние не особенно скрывало ее грудь, поскольку лифчика девушка, по всей видимости, не носила.

— Полиция, — произнес Эндерби. Они предъявили удостоверения и представились.

Девушка не испугалась и не заволновалась, скорее удивилась и озадачилась.

— Полиция? Ага. Ясно. Ладно. Ну что ж, входите.

И она отошла в сторону, пропуская полицейских. Когда все они оказались в коридоре, она потянулась, задрав майку еще выше, и зевнула. Отводя глаза, Чедвик заметил, что Эндерби не последовал его примеру и с откровенным восхищением пялится на голые бедра красотки и волосы на лобке.

— Вы меня разбудили, — сообщила девушка. — А мне такой сон снился!

— Кто там, Джули? — раздался голос сверху, и с площадки свесился молодой человек с гитарой в руке.

— Полиция, — ответила Джуди.

— Ага, понятно, погодите минутку.

Наступила недолгая пауза, юноша исчез в своей комнате, затем, судя по звукам, посетил уборную. Чедвик буквально чувствовал, как марихуана стоимостью в несколько фунтов утекает в унитаз. Служи Чедвик в отделе по наркотикам, у этого парня не было бы никаких шансов отвертеться. Когда юноша спустился, гитары при нем уже не было.

— Чем могу помочь? — осведомился он.

— Вы Дэннис Ноукс?

— Да.

— Мы хотели бы с вами поговорить. Можно нам куда-нибудь пройти?

Ноукс показал куда-то назад:

— На кухню. Джули зависает в гостиной. Давай обратно в кровать, Джули. Все путем. Я разберусь.

Перед тем как дверь в гостиную закрылась, Чедвик мельком успел увидеть не то спальный мешок, не то лежащую прямо на полу кучу одеял.

Кухня выглядела куда чище, чем ожидал Чедвик, но Джанет наверняка зажала бы нос и кинулась отдраивать все «Аяксом» и «Доместосом». Стулья были покрыты красной пластмассой, растрескавшейся от времени и сморщившейся, точно кожа старухи. Стол накрыт клеенкой в красно-белую клетку, на которой лежал журнал под названием «Оз»; на обложке был изображен белый мужчина, обнимающий обнаженного черного мужчину. Рядом стояла открытая банка апельсинового мармелада, края которой украшали потеки засохшего сиропа, таял полуразвернутый фунт сливочного масла «Люпрак» и валялись хлебные крошки. Неподалеку красовались банка кофе «Кэмп», солонка, перечница, пакетик кокосовых хлопьев и полупустая бутылка молока. Ну и, разумеется, переполненная пепельница, в которую Дэннис Ноукс, судя по всему, собирался вскорости внести очередной вклад.

Они сели, и Эндерби извлек записную книжку и ручку.

— Это всего лишь табак, — предупредил Ноукс, сворачивая сигарету. У него были спутанные курчавые темные волосы и тонкие, как у лесного эльфа, черты лица; одет он был в синюю рубашку апаш, джинсы и сандалии. На шее висело ожерелье из мелких разноцветных бусинок, а левое запястье охватывал серебряный браслет, на котором были выгравированы всевозможные оккультные знаки.

— Хорошо, если так, — ответил Чедвик. — Обидно, что вам пришлось спустить все ваше добро в унитаз, ведь я пришел по другому поводу.

Чедвик успел заметить мгновенную гримасу досады, мелькнувшую на лице у Ноукса; затем последовало привычное пожатие плеч.

— Мне от легавых прятать нечего, — с деланым безразличием сказал Дэннис.

— Давайте на время нашего разговора условимся о некоторых базовых правилах, — предложил Чедвик. — Никаких «легавых» и «фараонов». Мы для вас — инспектор Чедвик и сержант Эндерби. Идет?

— Как вам угодно, — согласился Ноукс, прикуривая сигарету.

— Хорошо. Рад, что нам удалось устранить эту помеху. А теперь давайте перейдем к главной теме нашего визита — к Линде Лофтхаус.

— К Линде?

— Да. Я так полагаю, вы слышали?

— Полный облом, приятель, — заявил Ноукс. — Я как раз пытался написать песню в память о ней, когда вы пришли. Нет, я ничего, я вас не обвиняю, что вы меня прервали и так далее. У меня она не очень-то хорошо продвигалась.

— Печально это слышать, — отозвался Чедвик. — Скажите, а вам не приходило в голову сообщить полиции кое-какие сведения?

— Зачем бы, приятель? Мы уже давно не виделись с Линдой.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Летом. Кажется, в июле. И Рика тогда же.

— Рика?

— Ну, Рика Хейса. Он устраивал фестиваль.

— В июле вы его видели вместе с Линдой Лофтхаус?

— Не вместе, просто они были в одном месте в одно время.

— Они хорошо друг друга знали?

— Они были знакомы, по-моему. Двоюродный брат Линды, Вик Гривз, — клавишник в «Мэд Хэттерс», а Рик занимался организацией некоторых их концертов в Лондоне.

— Между ними была близость?

— Ничего подобного. — Ноукс рассмеялся. — Линда с Риком! Да вы шутите. Он был совсем не ее класса.

— Мне казалось, он зарабатывал на этих концертах довольно много денег.

— Деньги тут не главное, приятель. Неужели копы ни о чем, кроме денег, никогда не думают?

— А что тогда главное?

— Духовность. У Линды была старая душа. В духовном смысле она была на много жизней старше Рика.

— Так, — произнес Чедвик. — Но они все-таки были там в одно и то же время?

— Да. В тот раз. Линда зависала тут, а Рик заселился в какой-то гостинице в городе. Все пытался подцепить какую-то цыпочку, но в конце концов остался один.

— Зачем он сюда приезжал?

— Приезжал посмотреть что-то в Бримли-Глен, для фестиваля. Я его немного знал, несколько лет назад, когда жил в Лондоне. Мы с ним вроде как старые товарищи. Так что, оказавшись в наших краях, он заскочил ко мне.

Чедвик мысленно припрятал всю эту информацию для следующей беседы с Риком Хейсом, который, как выяснялось, даже больший лжец, чем казалось вначале.

— Вы говорите, Линда не бывала у вас с июля?

— Так и есть.

— Вы ее после этого видели?

— Нет.

— Вы были в Бримли?

— Конечно. Рик нам выбил бесплатные билеты.

— Где вы были в воскресенье ночью, между часом и часом двадцатью?

— Вы думаете, я помню?

— Только что начали выступать «Лед Зеппелин», если это освежит вашу память.

— А, ну да. Я всю их программу просидел на одном и том же месте. Мы были посередине, довольно близко к сцене. Пришли в пятницу пораньше и забили хорошие места.

— Кто с вами был?

Ноукс кивнул в сторону гостиной:

— Вот Джули была, и еще другие из нашего дома. Всего пятеро.

— Мне нужны имена.

— Да пожалуйста. Там были я, Джули, Мартин, Роб и Кэти.

— Прошу вас, с фамилиями, сэр, — вмешался сержант Эндерби.

Ноукс смерил его сострадательным взглядом и назвал фамилии.

— Кто-нибудь из них сейчас дома? — осведомился Чедвик.

— Только Джули.

— Мы пришлем к вам кого-нибудь, чтобы снять показания с остальных. А теперь о Линде. Она жила у вас, пока шел фестиваль?

— Нет. Она знает, что она у нас желанная гостья и может к нам приходить когда захочет, приятель. Ей незачем просить разрешения, можно просто явиться. Но она останавливалась не у нас. Может, ночевала в палатке, или прямо на поле, или еще где-нибудь. Может, она приехала вместе с кем-то. Может, у них была машина. Не знаю, приятель. Я знаю только, что меня это бесит.

— Сохраняйте спокойствие, мистер Ноукс. Попробуйте дышать глубже. Я слышал, этот метод творит чудеса.

Ноукс зыркнул на него:

— Вы злитесь.

— Ничуть.

— Это очень печально.

— Что именно? Что Линду убили или что вас допрашивают?

Ноукс провел кончиком пальца по крупинкам соли, рассыпанным на клеенке, и ответил:

— И то и другое, приятель. Так охренительно тяжело. Вы так на нас насели, но вы, знаете, зарулили совсем не в ту сторону. Мы творим любовь, а не убийства.

Его ноющий голос начинал действовать Чедвику на нервы.

— Расскажите мне о Линде.

— Что вам о ней рассказать?

— Когда вы впервые встретились?

— Пару лет назад. Вскорости после того, как я сюда переселился. В шестьдесят седьмом. В мае, в июне, где-то так.

— Вы переехали сюда из Лондона?

— Да. Я там жил до начала шестьдесят седьмого. Повидал, какие там творятся дела, и решил сам попробовать тут устроить что-то в этом роде. Времена были самые вдохновляющие: великая музыка, поэтические чтения, световые шоу, всякие хеппенинги. В воздухе пахло революцией, приятель.

— Вернемся к Линде. Как вы познакомились?

— В городе, в магазине пластинок. Мы оба рылись в секции фолка и разговорились. Она была такая одинокая. Я хочу сказать, она менялась, но сама этого не осознавала, пыталась себя найти, но не знала, что со всем этим делать. Как гусеница, которая превращается в бабочку. Понимаете, о чем я?

— И вы помогли ей найти себя?

— Время от времени я приглашал ее в наши края. Давал ей книги — Лири, Гурджиева, Алана Уоттса.[18] Играл для нее. Мы много разговаривали.

— Вы с ней спали?

— Нет-нет. Она была на седьмом месяце.

— Употребляла наркотики?

— Ни в коем случае.

— Сколько она здесь пробыла?

— Не очень долго. После того как родила, она тут какое-то время пожила, месяц-другой, зимой шестьдесят седьмого, а потом, в начале шестьдесят восьмого, уехала в Лондон. Ну а после этого она тут зависала, когда приезжала в гости в наши края.

— Чем она занималась?

— В каком смысле?

— Профессия? Заработок? У нее была работа?

— А, вся эта чушь собачья… Ну, когда я ее в первый раз встретил, у нее ничего такого не было, конечно. Она тогда еще жила с родичами. А потом — ребенок… Кстати, она делала очень красивую бижутерию, но вряд ли много на этом выручала. Обычно просто дарила. И еще одежду. Она все могла починить, умела сшить рубашку из любых клочков. Она и модой увлекалась, делала кое-какие собственные модели.

— Чем же она зарабатывала?

— Работала в магазине «Байба». Довольно известный. Они потом переехали на Кенсингтон-Хай-стрит. Торговали всяким ностальгическим хламом а-ля тридцатые. Сами знаете: все эти шляпы с висячими полями, страусиные перья, длинные атласные платья, розовые и фиолетовые.

— Вы, случайно, не знаете, где она жила в Лондоне?

Ноукс продиктовал им ноттингхилльский адрес.

— Она жила одна или с кем-то?

— Одна. Но у нее была близкая подруга, жила в том же доме, через коридор. Раза два приезжала сюда с Линдой. Американка. Зовут ее Таня Хатчисон.

— Как она выглядит?

— Как картинка. В каком-то смысле она как негатив Линды, но по-своему красивая: длинные темные волосы, очень длинные, смугловатая — может, наполовину мексиканка или еще что-нибудь в этом роде. И белые-белые зубы. Но ведь у американцев у всех очень белые зубы, а?

Кажется, та самая девушка, которую описывал Робин Мёрчент. Интересно, какое отношение эта Таня Хатчисон имеет к убийству Линды Лофтхаус — если она вообще имеет к нему отношение?

Большего от Дэнниса Ноукса добиться, видимо, не удастся, решил Чедвик и подал Эндерби знак сворачиваться. Позже они пришлют сюда кого-нибудь, чтобы поговорить с остальными. Он не верил, чтобы Ноукс и его приятели были причастны к убийству Линды Лофтхаус. И, главное, теперь он знает, где она жила, а эта Таня, возможно, сумеет сообщить им еще что-нибудь о жизни Линды. И о ее смерти.

На следующий день, перед тем как отправиться допрашивать Вика Гривза, Бэнкс решил наведаться в Свейнсвью-лодж — из любопытства, чтобы впитать в себя атмосферу. Он получил ключи у дамы — агента по недвижимости, которая пояснила, что они держат этот дом на замке с тех пор, как местные фермеры стали сообщать о случаях незаконного проникновения. Дама считала, что это, вероятнее всего, просто хулиганят подростки, но в агентстве опасались, как бы дом не облюбовали бродяги или путешественники, потому и заперли его.

Вступив в холодный и продуваемый сквозняком коридор, Бэнкс словно попал в один из жутких особняков из старых фильмов Роджера Кормена по рассказам Эдгара По — «Дом Эшеров» или что-нибудь в этом роде. Стены длинного прохода были обшиты панелями, по каждой стороне шли двери, и на стенах были заметны прямоугольники, где когда-то явно висели картины. Бэнкс попробовал открыть несколько дверей и обнаружил, что все они ведут в пустые комнаты, находящиеся в разной степени запустения. Во многих местах отвалились куски потолка, все было подернуто слоем пыли от осыпающейся штукатурки, и Бэнкс, проходя, поднимал целые тучи, кашлял, во рту у него пересохло.

В конце коридора пыльная, изъеденная молью портьера прикрывала створчатые стеклянные двери. Бэнкс повертел ключом и отпер их. Он вышел на широкий пустой балкон и прислонился к прохладному камню балюстрады, чтобы насладиться видом. Внизу располагался облицованный гранитом и мрамором бассейн, его темное дно заросло травой и мхом и было засыпано мусором. На склоне долины, внизу, по берегам реки Свейн стояли красные, бурые и желтые деревья. На глазах у Бэнкса несколько листьев сорвались и закружились на ветру. На противоположной стороне долины паслись овцы — белые точки на зеленом поле среди возвышающихся там и сям каменных стен, сложенных всухую. Тучи были такие низкие, что, казалось, задевали выступы известняка, тянущиеся вдоль гребня холма, окутывали туманом вересковые пустоши, начинавшиеся выше.

Обхватив себя руками, чтобы согреться в этой осенней промозглости, Бэнкс вернулся в здание и спустился по лестнице на нижний этаж. Он попал в комнату, похожую на пещеру, и решил, что здесь, видимо, когда-то располагалась звукозаписывающая студия. Значит, вот где «Мэд Хэттерс» сделали свой второй альбом, ставший настоящим прорывом после беспрерывных разочарований зимы шестьдесят девятого-семидесятого, и потом, в последующие годы, — еще несколько альбомов. Разумеется, никакого оборудования здесь не осталось, однако еще валялись обрывки проводов, сломанная барабанная палочка и что-то похожее на гитарную струну. Как Бэнкс ни старался, он не смог уловить отголоски звуков и музыкальных фраз далекого прошлого.

Он отпер двери и вышел к краю бассейна. Задний двор был засыпан битым стеклом, а на дне бассейна, там, где оно шло под уклон, скопились бутылки и банки из-под напитков. Бэнкс понял, что имела в виду агент по недвижимости: очевидно, местные ребята не раз перелезали через стену и здесь оттягивались. Возможно, они приходили сюда почтить память Робина Мёрчента — точно так же, как молодежь собирается у могилы Джима Моррисона на парижском кладбище Пер-Лашез. Впрочем, это вряд ли, усомнился Бэнкс. Ему показалось, что за спиной, в заброшенной студии, раздался какой-то звук — он обернулся и успел заметить мышь, шныряющую в пыли.

Бэнкс попытался представить себе ту ночную сцену, тридцать пять лет назад. Наверное, играла музыка, и вокруг бассейна все было залито светом. Благовония. Разумеется — наркотики. И спиртное. В начале семидесятых выпивка опять стала входить в моду среди молодого поколения. Вероятно, здесь были и девушки, полуодетые или почти раздетые; все смеялись, танцевали, занимались сексом. А когда все угомонились, Робин Мёрчент… Да, что же произошло? Бэнкс пока этого не знал. Кев Темплтон все еще сидел в подвале полицейского управления, листая архивы.

Порыв ветра с шумом ударил в раскрытую дверь, и Бэнкс вернулся в дом. Здесь не было ничего, кроме призраков, и ему никто не мог помочь. Лорд Джессоп умер от СПИДа, бедняга, а Робин Мёрчент утонул в этом вот бассейне. Однако кое-кто из «Мэд Хэттерс» был очень даже жив, и где-то поблизости обитал Вик Гривз. Если бы только он заговорил. Если бы только он смог заговорить. Бэнкс точно не знал официального диагноза; все утверждали, что он принял слишком много кислоты и улетел за край. Что ж, скоро он это выяснит, для этого нужно лишь немного умения и чуть-чуть везения.

17 сентября 1969 года, среда

Чедвик давно не ходил по Портобелло-роуд. Собственно говоря, с войны, когда он был здесь в увольнении между боевыми заданиями. Он был уверен, что тогда эта улица была более узкой. Возле домов стояли мешки с песком, на окнах — черные шторы затемнения. Пустые витрины магазинов, кучи мусора на месте падения бомб, запах пепла, разбитый газопровод и разорванные канализационные трубы. Теперь же самый серьезный беспорядок создавало строительство новой трассы над эстакадой Вествэй; сейчас стройку почти завершили, и пахло тут в основном экзотическими пряностями, навеявшими Чедвику воспоминания о службе в Индии и Бирме.

На дневном поезде Чедвик добрался до Кингс-Кросс, это путешествие заняло около пяти часов. Спускались сумерки. Рынок закрывался, владельцы лотков убирали товар и направлялись в какой-нибудь из местных пабов, которых тут было множество. Рядом с заведением «Герцог Веллингтон» огнеглотатель собрал вокруг себя небольшую толпу зевак. Атмосфера здесь была оживленная: колоритные молодые люди в ярких нарядах из набивной ткани, в расклешенных джинсах с вышивкой или золотистых парчовых балахонах. Некоторые девушки носили старомодные шляпки с широкими полями и длинные платья до полу. По улице фланировали и несколько уроженцев Вест-Индии, некоторые тоже были одеты ярко, у них были бороды и кудрявые африканские прически. Чедвик чувствовал в воздухе явственный запах марихуаны. Кроме того, ему казалось, что он выглядит здесь чужаком в своем темно-синем костюме, хотя в толпу и затесались один-два человека в деловой одежде.

Судя по карте, существовали более быстрые способы добраться до Пауис-террас, чем через станцию метро «Ноттингхилл», но ему из чистого любопытства захотелось прогуляться по Портобелло-роуд. Он столько о ней слышал: и о бешеных ноттингхилльских автогонках, и о печально известном владельце трущоб Питере Ричмене, связанном с братьями-близнецами Крэй, лидерами преступной группировки, и замешанном в скандале с Профьюмо в шестьдесят третьем, когда министру обороны пришлось покинуть свой пост. У этих мест была своя история.

Теперь улица была забита роскошными бутиками, вроде заведения под названием «Я был слугой лорда Китченера», парикмахерскими; имелось здесь также несколько антикварных лавок с ярко раскрашенными фасадами и даже свой кинотеатрик, «Электрик синема», показывавший два фильма по цене одного: «Беспечного ездока» и «Девушку на мотоцикле». В одной лавочке, «Антиквариат от Алисы», продавали старые, еще эдвардианские полицейские фуражки, и у Чедвика возникло искушение купить себе такую. Но он знал, что не станет ее носить и она будет просто висеть в глубине гардероба, пока до нее не доберется моль.

Чедвик свернул на Колвилл-террас и наконец отыскал нужную улицу. В конце квартала кто-то нарисовал на стене дома граффити — портрет Че Гевары. Под бородатым героем в берете красной краской было выведено: «Да здравствует революция!», потеки краски напоминали капли крови. Дома с террасами, четырехэтажные оштукатуренные строения в георгианском стиле, когда-то казавшиеся величественными, теперь были грязновато-белесыми, их фасады испещряли пятна и граффити: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости», «Преступление — высшая форма чувственности». Улица была сильно замусорена. Каждый дом окружала низенькая ограда из черных металлических прутьев, от таких же ворот несколько мрачных каменных ступеней вели вниз, к подвальной квартире. Широкие ступени, идущие к входной двери, с боков окружали две колонны, подпирающие портик. Большинство дверей давно пора было покрасить заново. Чедвик слышал, что все эти дома сейчас разделены на комнатушки «спальня-гостиная» и представляют собой сущий муравейник.

Рядом с домофоном в том доме, который был ему нужен, висел список из нескольких фамилий. Чедвик приурочил визит к началу вечера, сочтя, что это, возможно, самое подходящее время, чтобы застать Таню Хатчисон дома. Следующая задача была — войти в квартиру, не предупреждая ее о своем визите. Если Таня действительно имеет какое-то отношение к убийству Линды, она может сбежать, едва заслышав его голос.

Он отметил, что Таня живет в квартире восемь. Интересно, как относятся к полиции ее соседи? Вероятно, с настороженностью, если здешние жильцы балуются наркотиками… Впрочем, тем, кто уже успел нагрузиться, совершенно все равно, кто станет звонить им в двери… Чедвик решил начать с первого этажа, а если не получит ответа, идти вверх по списку. В конце концов он был вознагражден звуками искаженного скверным динамиком неразборчивого ответа какого-то юноши из пятой квартиры, который и впустил его в дом.

Внутри стояла невыносимая вонь — несло кошачьей мочой и луком; пол был покрыт потрескавшимся грязно-коричневым линолеумом, а ковер на лестнице весь вытерся. Если на нем когда-то и имелся узор, теперь он был неразличим на общем тускло-сером фоне. Стены были голые, если не считать нескольких телефонных номеров, нацарапанных у общего аппарата. По привычке Чедвик переписал их себе в книжку.

Теперь ему оставалось найти восьмую квартиру. Она оказалась на третьем этаже напротив лестницы. На этой лестничной площадке тоже имелся общий телефон, и Чедвик снова скопировал номера. Наверху пахло получше, видимо, из-за благовоний, которые жгли в одной из комнат. Однако лампочка на потолке была голая, она бросала милосердно-слабый свет на скудное убранство. Чедвик слышал негромкую музыку, доносящуюся из номера восьмого: гитары, флейты и какие-то восточные барабаны. Добрый знак.

Он осторожно постучал в дверь. Вскоре ее приоткрыли, не снимая цепочки. Пока он еще не вошел, но был близок к цели.

— Вы Таня Хатчисон? — спросил он.

— Да, — отозвалась она. — А кому это я понадобилась?

Чедвику показалось, что он различает американский акцент. Видна была лишь небольшая часть лица Тани, но он понимал, что Дэннис Ноукс имел в виду, когда говорил о ее красоте.

— Я инспектор Чедвик, — представился он, показывая удостоверение. — Насчет Линды Лофтхаус.

— Ах, насчет Линды…

— Можно я войду?

Она с минуту изучала его — ему виден был только один глаз, — и он чувствовал, что она вычисляет, какой вариант лучше всего выбрать. Наконец дверь захлопнулась, а потом распахнулась целиком.

— Ну ладно, — произнесла она.

Чедвик проследовал за ней в Г-образное помещение, меньшую часть которого занимала крошечная кухонька. Остальное пространство было обставлено крайне скудно, вероятно, потому, что на мебель не хватало места. Ковра на полу не было — голые старые доски. У одной стены лежал матрац, покрытый красной сетчатой тканью, сверху было разбросано несколько подушек; перед ним стоял низенький стеклянный столик, на котором располагались ваза с цветами, номер «Ивнинг стэндард», пепельница и книга «Игра в бисер» некоего Германа Гессе. Чедвик никогда не слышал о Германе Гессе, но чувствовал, что для него безопаснее придерживаться Дика Фрэнсиса, Алистера Маклина и Десмонда Багли, их криминальных романов и триллеров. К стене была прислонена акустическая гитара.

Таня растянулась на матраце, привалившись к стене, а Чедвик взял один из кухонных стульев. С виду комната была чистенькая и яркая, на одной стене висело пестрое абстрактное полотно, сквозь поднимающееся окно просачивалось немного света, однако все это не могло скрыть общего впечатления ветхости дома и всего этого района.

Сама женщина оказалась такой, какой ее описывали Дэннис Ноукс и Робин Мёрчент: маленькая, привлекательная, с ярко-белыми зубами и поблескивающими темными волосами до пояса. На ней были расклешенные джинсы и весьма откровенная тоненькая хлопковая блузка. Она дотянулась до пачки «Пелл-Мелл» с фильтром и закурила.

— Только вчера узнала, — сообщила она, выпуская дым. — Про Линду.

— Каким образом?

— Из газеты. Меня не было.

— Долго?

— Девять дней.

Это укладывалось в общую картину. Чедвик установил личность Линды Лофтхаус с помощью Кэрол Уилкинсон лишь в субботу, так что до понедельника новость вряд ли попала в прессу, а сегодня среда, прошло десять дней, с тех пор как закончился Бримлейский фестиваль и нашли тело. Глядя на Таню, он заключил, что она недавно плакала: слезы высохли, оставив следы на безупречной смуглой коже, большие карие глаза блестели.

— Где вы были? — поинтересовался Чедвик.

— Во Франции. С моим бойфрендом. Он учится в Париже. В Сорбонне. Только вчера вернулась.

— Полагаю, мы сможем это проверить?

— Валяйте.

Она назвала ему имя и парижский телефон. Чедвику было от этого мало проку. В конце концов, этот парень — ее дружок, и ради нее он наверняка готов клясться, что черное — это белое. Но рутинную процедуру все равно следовало проделать.

— Но вы все же были в Бримли?

— Конечно.

— Об этом-то я и хочу с вами поговорить.

Таня выдохнула дым, нашарила на столе пепельницу и устроила ее между скрещенных ног.

— Что там произошло? — задал новый вопрос Чедвик.

— В каком смысле — «что там произошло»? Там много чего происходило. Там был фестиваль. Праздник.

— Что праздновали?

— Это был праздник юности. Музыки. Жизни. Любви. Мира. Вам всего этого не понять.

— Ну, не знаю, — проговорил Чедвик. — Когда-то и я был молодым.

Он уже начал привыкать к тому, что эти люди критикуют его за то, что он такой старый и консервативный, и, хотя это его совершенно не задевало, ему всякий раз казалось, что проще отмахнуться от их критики каким-нибудь бойким замечанием, показывающим, что его все это не колышет. Однако, несмотря на объяснения Эндерби, он не мог понять, почему образованных молодых людей из хороших семей тянет в такие места, как вот это, где они живут в нищете и убожестве и вряд ли хотя бы один раз в день едят здоровую пищу. Неужели весь в мире секс и наркотики, все, к чему ты так рвешься, стоит такого убогого существования?

Таня выдавила улыбочку:

— Тогда было иначе.

— Бросьте вы. Свинг, джиттербаг. Гленн Миллер, Томми Дорси, Генри Холл, Гарри Рой, Нэт Гонелла, Ал Баули. Настоящая музыка. И, конечно, война.

— Наш выбор — не участвовать в войнах.

— Наверное, приятно верить, что у тебя есть выбор, — заметил Чедвик, чувствуя, что в нем закипает гнев — как всегда, когда он слышал такие легкомысленные фразочки. Он постарался снова вырулить на главную тему. Вечно они тебя отвлекают, эти ребята, заставляют тебя обороняться, и, не успеешь оглянуться, уже споришь с ними про войну и революцию. — Послушайте, я просто хочу узнать про вас с Линдой, про то, как вы попали в Бримли, почему не ушли оттуда вместе, что произошло. Неужели вам так трудно ответить?

— Не трудно. Мы приехали на машине. Утром в воскресенье. У меня старый «мини».

— Вы ехали вдвоем?

— В «мини» больше народу и не влезет. Если хочешь разместиться с комфортом.

— И вы приехали всего на один день?

— Да. Ребята из «Мэд Хэттерс» сказали, что смогут достать для нас пропуск за сцену. Но только на тот день, когда они будут играть. То есть на воскресенье. Честно вам скажу, нам не очень-то хотелось три дня сидеть на грязном поле в Йоркшире.

Чедвик, пожалуй, впервые за долгое время услышал столь разумную фразу из уст юного существа.

— Когда вы приехали?

— Днем. В начале дня.

— «Мэд Хэттерс» уже там были?

— Слонялись вокруг.

— Чем вы занимались?

— Ну, там было классно. Мы сумели припарковаться там же, где группы. И мы могли когда угодно входить за кулисы. И выходить обратно.

— И что там происходило?

— Вы не поверите. Главным образом там была музыка. Когда играли группы, можно было обойти сцену и забраться в пресс-зону. Если было место. Оттуда все вокруг можно было увидеть. Лучше всего.

— А остальное время?

— Там, сзади, было что-то вроде приема на открытом воздухе. Ну, палатка с пивом, закуски, столы, стулья. Кто-то бренчал на гитаре. Болтали, тусовались, танцевали. Как будто соединили большой клуб и ресторан. Иногда, особенно между выступлениями групп, там был настоящий бедлам: музыканты, их приятели, администраторы бегают туда-сюда… Но все равно было очень славно.

— Как я понимаю, для некоторых звезд были устроены специальные вагончики.

— Людям, бывает, требуется уединение. Ну и потом, если кому-то захотелось бы… мне ведь можно не продолжать, да?

— Вы ходили с кем-нибудь в вагончик?

Ее глаза расширились, по коже разлился румянец.

— Джентльмены обычно не задают дамам такие вопросы. И вообще я не понимаю, какая тут связь. С тем, что случилось с Линдой.

— Значит, никому не требовалось пойти в лес, чтобы уединиться?

— Нет. Там было наше собственное маленькое сообщество. И никого, кто стал бы устанавливать для нас законы. Предписывать нам, что мы должны делать. Идеальное анархическое государство.

Чедвику подумалось, что в этом термине содержится некоторое внутреннее противоречие, но он не стал тратить время на то, чтобы вступать в дискуссию. Он не хотел, чтобы его опять отвлекли от темы.

— С кем вы общались? — спросил он.

— С массой народу. Кажется, я довольно долго стояла с Крисом Адамсом. Он менеджер «Хэттерс». Славный. Умный и восприимчивый. — Она улыбнулась. — И не слишком обдолбанный, чтобы вести с ним нормальный разговор.

Любопытно, подумал Чедвик, Адамс об этом не упоминал. Но зачем бы ему? Это бы только связало его с событиями, к которым он не хотел иметь никакого отношения.

— Вы разговаривали с ним во время выступления «Лед Зеппелин»?

Таня нахмурилась:

— Нет. Я в это время была в пресс-зоне. Хотя он тоже мог там быть. Но было так темно и полно народу… Не помню, чтобы я его видела.

— Как я понимаю, вы американка, — сказал Чедвик.

— На самом деле — канадка. Это распространенная ошибка. И не переживайте, я здесь легально. У меня есть разрешение на работу и прочее. Мои родители здесь родились. Шотландия. Стрэтч-клайд. Мой отец был профессором в тамошнем университете.

Профессорская дочка, поди ж ты! Видимо, они перебрались в Канаду, потому что там папе больше платят. Тем меньше причин для Тани проводить свои дни в крошечной обшарпанной комнатушке в Ноттингхилле.

— А где была Линда? — спросил он. — Может, она уходила с кем-нибудь в вагончик?

— Я не видела. Знаете, у Линды случилось что-то вроде приступа клаустрофобии. У нее разболелась голова. И когда вышли «Лед Зеппелин», она сказала мне, что пойдет прогуляется по лесу. Я ей сообщила, что, как только они доиграют, я, скорее всего, двинусь домой. Потому что я хотела немного поспать перед тем, как сесть на паром и отправиться к моему Чеду. Она ответила, чтобы я за нее не беспокоилась, что у нее тут есть друзья, у которых она остановится. Я это знала. Я с ней была раньше в этом доме в Лидсе. Она там жила, до того как переехала в Лондон.

— На Бэйсуотер-террас?

— Вроде бы.

— Значит, она сказала вам, что побудет там?

— Нет. Она сказала, что не планирует в эту ночь возвращаться в Лондон вместе со мной.

— По какой причине?

— Думаю, она просто хотела увидеться с приятелями. Ну, она же сама из Лидса. Родные места и все такое.

— Вы видели на фестивале, чтобы кто-нибудь из обитателей этого дома с ней разговаривал?

— Нет. У каждой из нас был пропуск за сцену, как я уже говорила. Мы тусовались с группами. Мы никого не знали, кроме Вика, Робина, Криса и остальных из «Мэд Хэттерс». Да и их-то знали плохо. Можете себе представить. Иногда музыканты вели себя довольно буйно, как на всех таких вечеринках. Линда куда-то улизнула. Я ее больше не видела.

— Когда она уходила, у нее на щеке был нарисован цветок?

Таня озадаченно переспросила:

— Цветок? По-моему, нет. Не знаю. Было темно. Я не помню.

— Вы бы его заметили?

— Может быть. Не знаю. Там у многих девушек были на лице намалеваны цветочки. А что, это важно?

— Возможно, да. — Чедвик вспомнил, как Робин Мёрчент говорил, что у Линды был нарисован на лице цветок, когда он видел ее в последний раз. — Как она собиралась попасть в Лидс? Была глубокая ночь.

— Ее бы подвезли. В ту сторону многие ехали. Большинство зрителей были из Лидса. Или из Брэдфорда. Что и понятно.

— Вы заранее договорились, что она переночует в Лидсе, что ее подвезут? Такой у вас был план?

— План? Не было у нас никакого плана. Все вышло довольно спонтанно. Ну, Линда знала, что я в понедельник еду в Париж и мне нужно вернуться в воскресенье ночью, поэтому она может, если захочет, вернуться в Лондон вместе со мной. На моем «мини».

— И как вы поступили?

— Когда «Лед Зеппелин» доиграли, я опять пошла за сцену. Потусовалась там минут десять — двадцать, подождала ее. Там продолжалось веселье, но все уже расходились. Я ее не увидела. Так что я решила, что Линда двинула на Бэйсуотер-террас. Тогда я села в машину и приехала сюда. Уехала я часа в четыре утра. А домой добралась около девяти. Спала до двух. Потом поехала на машине в Дувр и села на паром до Кале.

— Вы наверняка очень устали.

— Не очень.

— Вы не работаете?

— Я сейчас как бы между работами. На временной ставке. В школе я неплохо печатала на машинке. Сейчас сама могу себе выбирать рабочие часы.

— А как же образование? Вы говорили, что ваш отец — профессор. Он, конечно, хотел бы, чтобы вы поступили в университет?

Она посмотрела на него с любопытством, почти жалостливо.

— Неважно, чего хочет мой отец, — отрезала она. — Это моя жизнь. Может, когда-нибудь я и пойду в университет. Но это будет потому, что я сама этого захочу, а не из-за того, что кто-то за меня решает. — Таня, тряхнув головой, откинула волосы с лица и закурила новую сигарету.

Чедвику показалось, что по полу в кухне прошмыгнула мышь. Он слегка вздрогнул. Не то чтобы он боялся мышей, его не привлекала сама мысль о сосуществовании с ними.

— Я хочу больше узнать о Линде, — проговорил он. — Как я понимаю, она торговала в магазине?

Таня засмеялась:

— «Торговала в магазине»! Как это оригинально. Как это по-британски! Так и думала, что вы это скажете. Она работала в «Байбе», но хотела быть модельером. И она делала успехи. Кое-что из одежды, которую она придумала, даже удалось продать.

— Они не стали бы беспокоиться из-за ее отсутствия?

— Она взяла неделю отпуска.

— Значит, все же был какой-то план?

— Были кое-какие варианты, только и всего. Она хотела увидеться с какими-то людьми в Корнуолле, в приморском городке Сент-Айвс, знаете такой? Может быть, она собиралась несколько дней пожить в Лидсе, увидеться с друзьями и матерью, а потом поехать туда. Не знаю. А еще кто-то из ее друзей жил в Энглси, в графстве Стаффордшир, она и туда хотела съездить. Ну что вам сказать? Линда была такая… спонтанная. Придумает — и сразу сделает. Вот почему я за нее не переживала. Только вот ни за что не подумаешь… Ну мы же были с людьми, для которых главное — любовь, мир и все такое, и поэтому не ожидаешь, что… — По ее щекам потекли слезы. — Простите, — сказала она. — Так внезапно все навалилось!

Чедвик дал ей несколько минут на то, чтобы прийти в себя и вытереть слезы, а потом спросил:

— Когда Линда вышла из огороженной зоны за сценой и направилась в лес, вы не видели, последовал ли кто-нибудь за ней?

Таня подумала, сделала несколько затяжек, стряхнула пепел.

— Нет, — ответила она.

— Вы видели, чтобы кто-нибудь еще выходил из-за сцены примерно в то же время?

— Не помню. Большинство из нас завелись из-за «Лед Зеппелин». Собирались обойти сцену, чтобы посмотреть на них, как следует проветрить мозги.

— Может быть, она условилась с кем-нибудь встретиться? Может быть, головная боль — это был только предлог?

Таня посмотрела на него пустыми глазами:

— Зачем ей было это делать? Если бы она хотела с кем-то встретиться, она бы так и сказала. Это было не похоже на Линду — хитрить и ловчить.

Господи помилуй, подумал Чедвик, насколько же проще иметь дело с обыкновенными людьми, большинство из которых лгут и изворачиваются так же легко, как дышат, чем с этими, с их возвышенными идеалами и непримиримыми убеждениями.

— Вы не замечали, чтобы кто-нибудь оказывал ей неподобающее внимание? — поинтересовался он.

— Линда — красивая. Ну разумеется, к ней приставали. Пытались клеиться, клинья подбивать.

— Но никто не преуспел?

Таня помедлила.

— Линда уже давно ни с кем не встречалась, — ответила она. — Слушайте, я знаю, что про нас пишут в прессе. В «Ньюс ов зе уорлд», в «Пипл» и прочих помоечных листках. Там нас расписывают как субкультуру наркоманов и сексуальных маньяков. Сплошные оргии и всякие излишества. Ну, кто-то, может, и такой. Но Линда — нет. Она увлекалась буддизмом, каббалой, йогой, астрологией, картами Таро. Ее интересовало духовное начало. А секс… понимаете… секс для нее не был частью нашей культуры.

— А наркотики?

— Тоже не играли роли. Я не говорю, что она в жизни не выкурила ни одного косяка и не попробовала ни одного колеса. Но все это было недолго. Она шла вперед, развивалась духовно.

— Как я понимаю, вы с ней исполняли музыкальные дуэты?

Таня непонимающе взглянула на него, потом усмехнулась скептически:

— Исполняли музыкальные дуэты? Мы иногда пели вместе, если вы об атом. В фолк-клубах, во всяких таких местах.

— Можно мне взглянуть на квартиру Линды?

Таня закусила губу:

— Не знаю. Я не должна бы… То есть…

— Можете пойти туда со мной. Все равно это придется рано или поздно сделать официально.

В конце концов Таня согласилась:

— Ну ладно. У меня есть ключ. Пойдемте.

Она провела его через площадку. Жилище Линды было зеркальным отражением квартиры Тани, обставлено чуть побогаче: на полу лежало два ковра с узором, на стене висело стилизованное изображение человека, сидящего в позе лотоса под деревом, окруженное странными символами. Чедвик узнал знаки зодиака, он видел их в газетных гороскопах, которые читала Джанет. Кроме того, здесь стоял небольшой шкаф, набитый книгами, посвященными мистицизму и поискам духовного пути, и лежали пачки по-разному пахнущих благовонных палочек. К стене была прислонена акустическая гитара, похожая на ту, которую он видел у Тани.

Комната показалась Чедвику странно безликой, хотя у Линды имелся маленький проигрыватель и рядом с ним высилась кипа пластинок — почти таких же, как у Ивонны, но «Лед Зеппелин» здесь не нашлось. В одном из ящиков стола он отыскал пару писем от ее матери и несколько старых фотографий, где Линда была снята вместе с отцом. Дневников или записных книжек не было, если она что-то и брала с собой в Бримли, все это исчезло. И вообще тут не было почти никаких бумаг, кроме свидетельства о рождении и сберегательной книжки, из которой явствовало, что у Линды на счете имеется 123 фунта 13 шиллингов 5 пенсов, — по мнению Чедвика, довольно приличная сумма. На самодельный столик Линда водрузила швейную машинку, вокруг лежало несколько рулонов набивной ткани. В маленьком гардеробе висело множество длинных платьев и юбок из материи ярких расцветок.

Он поискал под столиками, попытался обнаружить двойное дно в шкафах и гардеробе, но не нашел ничего, что могло бы служить тайником для хранения наркотиков. Если Таня и догадывалась, что он ищет, она никак это не прокомментировала, — безмолвно стояла, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди.

Что касается провизии, то ее почти не было, как и плиты для готовки, только газовая конфорка рядом с маленькой раковиной. В буфете Чедвик обнаружил шелушеный рис, турецкий горох, мюсли, кунжутную пасту тахини, китайские бобы мунг, а также всевозможные травы и специи. Холодильника тоже не было, равно как и следов мяса, овощей или молочных продуктов, если не считать стоящего на столе картонного пакета молока длительного хранения. Действительно, Линда вела жизнь настоящего аскета.

Разочарованный, Чедвик встал у двери и на прощание огляделся. Нет, ничего важного он здесь не увидел.

— Что теперь со всем этим будет? — поинтересовалась Таня.

— Думаю, рано или поздно комнату сдадут кому-то еще, — ответил он. — Но сейчас я попрошу местную полицию приехать и опечатать помещение, пока мы не проведем тщательный обыск. Что вы знаете о Рике Хейсе?

Таня заперла дверь и провела Чедвика обратно в свою комнату, где они снова заняли те же позиции.

— Рик Хейс, антрепренер?

— Именно он.

— Почти ничего не знаю. Пару раз мы с ним болтали. Довольно мерзкий тип. Если уж хотите знать, он пытался меня склеить. Предлагал пройти с ним в его вагончик.

— И что же?

— Сказала, чтобы он отвязался.

— Как он отреагировал?

— Засмеялся и ответил, что ему нравятся откровенные девушки. Да Хейс вообще из тех мужиков, которые предлагают переспать каждой девушке, которую видят. Он, видно, считает, что у него неплохие шансы. Девять из десяти честно скажут, что они о нем думают. Или сразу дадут ему пощечину. Но всегда остается десятая, которая может сказать «да».

— Он ведь знал Линду?

— Да, они встречались раньше. Однажды мы зашли за кулисы, когда у «Мэд Хэттерс» был концерт в Раундхаусе. И Рик там был. Но он вполне безобидный. Честно говоря, он слишком сильно увлечен собой, чтобы глубоко задумываться о ком-то еще.

— Но если ему отказала девушка, которую он хотел, он мог бы прибегнуть к насилию, как вам кажется?

Таня бросила на него быстрый взгляд.

— Я… я не знаю, — проговорила она. — Никогда об этом не задумывалась. Характер у него, конечно, тот еще. Я видела, как он колошматил одного охранника. Но это же было просто… не знаю, просто демонстрация власти, мне так кажется. Вы ведь не предполагаете, что он мог убить Линду, потому что она не позволила ему ее трахнуть?

Если она хотела шокировать Чедвика этим словом, она своего добилась. Он не привык, чтобы подобные выражения слетали с уст прелестных юных созданий. Но черт его побери, если он доставит ей удовольствие и покажет свое смущение.

— Вы не видели, чтобы он покидал огороженную зону за сценой, пока вы находились там?

— Нет. В основном он занимался группами и администрацией. Координировал их действия, следил, чтобы правильно поставили аппаратуру, чтобы все шло гладко. Возникали какие-то проблемы то со звукоусилителем, то еще с чем-то. И все это он должен был уладить. А еще он выполнял роль ведущего. Представлял группы. У него было по горло всяких дел. Думаю, вряд ли у него были шансы удрать, даже если бы он и захотел.

— Значит, он постоянно был где-то на виду?

— Не всегда. Но почти все время я его краем глаза видела. Он бегал где-то поблизости. То там, то тут. От него вечно кто-нибудь чего-нибудь хотел.

— Где он находился, пока Линда была в лесу?

— Не знаю. Я же сказала, я потом вышла и встала перед сценой. Чтобы получше видеть.

— Он был там?

— Нет. Он представил группу и ушел со сцены.

— Вы его после этого видели?

— Сейчас вспоминаю, что нет. Но мне как-то не верится. Не верится, что он может быть связан с тем, что произошло.

— Возможно, и не связан, — согласился Чедвик, вставая, чтобы уйти. — И все же лучше проверить все варианты. — Он помедлил в дверях. — Постарайтесь вспомнить, Таня: как Линда себя вела в последние несколько недель?

— В каком смысле?

— Возможно, произошло что-то необычное?

— Нет.

— Она была расстроена, подавлена, ее что-нибудь беспокоило?

— Нет. Линда как Линда. Все было как обычно. Откладывала деньги, чтобы поехать в Индию. Так воодушевлялась, когда об этом говорила.

Чедвик, какое-то время служивший в Индии во время войны, не понимал, чем там воодушевляться. По его впечатлениям, там была сплошная грязь, жара и антисанитария. Впрочем, это объясняло, почему у Линды на счете лежало целых 123 фунта 13 шиллингов и 5 пенсов.

— Она в последнее время с кем-нибудь ссорилась или спорила?

— Ничего об этом не знаю. Но сомневаюсь.

— Почему?

— Линда не любила закатывать скандалы или спорить. Она была спокойным, легким человеком.

— Кто-нибудь ей угрожал?

— Господи! Ну что вы…

— Ей что-нибудь досаждало?

— Нет. Единственное, что ее расстраивало, — Вик Гривз. Они с ним не были близки. Но как-никак они же были родственники. Мы встречались с ребятами из «Мэд Хэттерс» всего два-три раза. Но видно было, что ему становится хуже. Она считала, что ему надо лечиться. Но когда она говорила об этом Крису, тот всегда отвечал, что психврачи — купленные правительством промыватели мозгов. А психбольница — тюрьма для подлинных мечтателей. Думаю, он в чем-то прав.

— Линда не пыталась что-то сделать для Гривза? Уговорить начать лечиться?

— Однажды попробовала, но он наотрез отказался.

— Вы не пытались переубедить Криса Адамса?

— Это было бесполезно, — заметила Таня. — Слушайте, да никто не хотел способствовать тому, чтобы Вика Гривза упрятали в психушку. Все просто.

— Понимаю, — сказал Чедвик. Он уже провел некоторое время с «Мэд Хэттерс», поэтому его не удивил такой ответ. А скоро ему надо будет снова с ними потолковать. Он открыл дверь и вышел на площадку. — Очень вам благодарен, мисс Хатчисон.

— Не за что.

— Должен признать, вы — в числе самых благоразумных людей среди всех, с кем я беседовал по поводу этой трагедии.

Таня одарила его загадочной улыбкой.

— Не обольщайтесь, — предупредила она. — Внешность бывает обманчива.

18 сентября 1969 года, четверг

Может быть, поводом стали пряности, которых он нанюхался на Портобелло-роуд, — говорят, запахи — главный ключ к памяти, — а может статься, прошлое воскресло из-за того, что после визита к Тане Хатчисон он посмотрел фильм «Битва за Англию» об одном из крупнейших авиационных сражений Второй мировой, но, так или иначе, в три часа ночи Чедвик проснулся в холодном поту в гостиничной кровати. Он не мог бы назвать это сновидением, потому что когда-то это случилось на самом деле, просто он успел так глубоко похоронить воспоминания у себя в подсознании, что, когда они всплыли вновь, как время от времени случалось, он увидел перед собой мешанину настолько ярких образов, что они казались почти нереальными.

Он лежит, погребенный под двумя телами, нос и рот у него забиты песком нормандского побережья, воздух весь состоит из огня и дыма, рядом пули с хрустом и стуком врезаются в песок, кровь сочится сквозь его форму, человек, лежащий на нем, воет, умирая, и зовет мать. Потом ему привиделось, как он вместе с Таффи подрывает бункеры в Бирме. Таффи ранило, кишки у него вылезли наружу, но он, шатаясь, бредет прямо на выстрелы, ныряет в бункер, полный японских солдат, зная, что погибнет, и выдергивает чеку у гранаты. Куски человеческих тел дождем обрушиваются на Чедвика: глазное яблоко, брызги мозгов, кровь, плоть. Бессвязные кошмары о бирманских джунглях и берегах Нормандии. Во сне он не только видел и слышал, но и обонял все это снова: пороховую гарь, дым, жар, — он чувствовал песок у себя во рту.

Чедвик знал, что больше этой ночью не заснет, поэтому сел в постели, взял стакан с водой, который ставил на столик у кровати, и осушил его, а потом пошел наполнить его опять. До рассвета оставалось еще несколько часов. Необходимо заняться чем-нибудь, что его отвлечет. Чедвик не собирался разгуливать вокруг Кингс-Кросс в такую пору, поэтому он зажег ночник, достал из дорожной сумки «Отряд „10“ из Наварона» Алистера Маклина и поудобнее устроился на подушках. К тому времени, когда бледный отсвет восхода стал ложиться на город, книга уже упала ему на грудь и он негромко похрапывал, погруженный в сон без сновидений.

Глава одиннадцатая

Бэнкс знал, что в деревеньках вроде Линдгарта проще всего разузнать о каком бы то ни было их обитателе, если зайти в местный бар или на почту. Так и вышло: именно Джин Мюррей, сотрудница почтовой конторы (являвшейся одновременно и газетным киоском), направила детектива в сторону последнего коттеджа по левой стороне Дарлингтон-роуд, сообщив, что «мистер Джонс» живет там уже несколько лет, что он, конечно, чудаковатый, у него явно не все дома, но он вроде бы безобидный и всегда вовремя оплачивает счет за газеты. Джин добавила, что он в общем-то отшельник и не любит посетителей. Она понятия не имела, в каких занятиях он проводит свои дни, но здесь на него никто не жаловался. Ее дочь Сьюзен прибавила, что гости у него бывают редко, но несколько раз она видела, как приезжают и уезжают автомобили. Описать их она не сумела.

Бэнкс оставил машину на булыжной мостовой возле общинного деревенского луга. Погода сегодня снова была безрадостная, с дождливым ветром, для разнообразия дувшим с востока, каменные крыши домов были темно-зелеными, точно болота, поросшие мхом. Голые ветви деревьев качались за телевизионными антеннами, а за ними тянулся полинялый задник — грязно-серое небо, цветом напоминавшее обмывки после грязной посуды.

В дальнем конце деревенского луга, между старой гостиницей «Бургундия» и темной приземистой методистской церковью, узенькая дорожка бежала вниз, к заросшему деревьями ручейку. По обеим его сторонам чередующимися уступами поднимались коттеджики из известняка: когда-то здесь жили работники, трудившиеся на ферме. Бэнкс постоял перед последним домиком по левой стороне и прислушался: никаких признаков жизни — ни звуков, ни света. Занавески в нижнем этаже задернуты, но в верхнем — открыты, как и окна.

Наконец он постучал в дверь. Ответа не последовало, поэтому он постучался снова, на сей раз громче.

Когда ему уже стало казаться, что дом необитаем, дверь отворилась. На пороге стоял человек весьма необычной внешности. С первого взгляда трудно было определить, Гривз ли это, поскольку Бэнксу пришлось довольствоваться лишь старыми фотографиями «Мэд Хэттерс», когда Гривз был подающей надежды рок-звездой лет двадцати с небольшим. Теперь, подсчитал Бэнкс, ему должно быть под шестьдесят, но выглядел он куда старше. Сильно ссутулившийся, с обвисшим брюхом, он был одет в черную майку с изображением серебристого «харли-дэвидсона» и мешковатые джинсы; ни обуви, ни носков на нем не было. Глаза — опухшие и пустые, а иссохшая кожа — бледная и морщинистая. Он либо был лыс, либо регулярно брил голову, что еще больше подчеркивало его выпирающие скулы и пустоту глаз. Бэнксу он показался больным стариком; целые световые годы отделяли его от юного красавчика, которого обожали девушки и который некогда привел в движение механизм успеха «Мэд Хэттерс».

— Я ищу Вика Гривза, — объяснил Бэнкс.

— Сегодня его нет, — ответил незнакомец. Лицо его оставалось равнодушно застывшей маской.

— Вы уверены? — поинтересовался Бэнкс.

Казалось, этот вопрос озадачил старика и даже причинил ему некоторое страдание.

— Он мог бы тут быть. Мог бы, если бы не пытался вернуться домой. Но машина у него сломалась. Колеса не вертятся.

— Простите?

Внезапно старик улыбнулся, показав полный рот гнилых и сломанных зубов, и произнес:

— Он ко мне отношения не имеет.

Затем он повернулся и ушел в дом, оставив дверь нараспашку. В недоумении Бэнкс последовал за ним. Дверь вела прямо в гостиную, точно так же, как в собственном коттедже Бэнкса. Поскольку занавески были закрыты, нижний этаж окутывал полумрак, но даже при этом скудном освещении Бэнкс разглядел, что комната захламлена кипами книг, газет, журналов. В доме слабо попахивало прокисшим молоком и сыром, который слишком надолго вытащили из холодильника, однако с этим запахом смешивался другой, приятнее: оливкового масла, чеснока, каких-то пряных трав.

Бэнкс направился вслед за стариком в заднюю часть дома, которую занимала кухня, где сквозь замызганные окна проникало чуть больше света, потому что цветастые занавески были задернуты лишь наполовину. Внутри помещение оказалось аккуратным и безупречно чистым, все сковородки и кастрюли сияли на своих крючках, тарелки и чашки сверкали в застекленных буфетах. Возможно, у Гривза и были проблемы с душевным здоровьем — а Бэнкс был уверен, что перед ним все-таки именно Гривз, — но эти проблемы не мешали ему себя обслуживать, во всяком случае, он явно справлялся с этим лучше, чем большинство знакомых Бэнксу холостяков. Старик стоял к Бэнксу спиной, помешивая что-то в кастрюле на газовой плите.

— Вы Вик Гривз? — спросил Бэнкс.

Нет ответа.

— Слушайте, — произнес Бэнкс. — Я из полиции. Старший инспектор Бэнкс. Алан, меня зовут Алан. Мне нужно с вами поговорить. Вы Вик Гривз?

Старик повернул голову.

— Алан? — переспросил он, с любопытством глядя на Бэнкса. — Я не знаю никаких Аланов. Я тебя не знаю, ясно?

— Я вам только что объяснил: я сотрудник полиции. Нет, вы меня не знаете.

— Понимаешь, они ведь не собирались вырасти такими высокими, — сообщил старик, отворачиваясь к кастрюле. — Иногда дождь творит чудеса.

— Что?

— Склоны холма его пьют.

Бэнкс попытался расположиться так, чтобы видеть лицо собеседника. Когда тот снова повернул голову и увидел Бэнкса, на лице у него изобразилось удивление.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, словно действительно забыл о присутствии Бэнкса.

— Я вам сказал. Я полицейский. Хочу задать вам несколько вопросов о Нике Барбере. Он ведь приходил сюда и разговаривал с вами, верно? Вы помните?

Старик покачал головой, и его лицо на мгновение опечалилось.

— Вик сегодня в лес пошел, — сообщил он.

— Вик Гривз в лесу? — переспросил Бэнкс. — В смысле… вы?

— Нет, — был ответ. — Знаешь, ему надо было добыть кое-какие штуки для похлебки. Иногда он там бывает, когда хорошая погода. Там спокойно. Ему нравится слушать птиц, смотреть на листья, на грибы.

— Вы живете здесь один?

Тот вздохнул:

— Я лишь прохожу мимо.

— Расскажите мне о Нике Барбере.

Старик прекратил помешивать в кастрюле и повернулся к Бэнксу; лицо у него по-прежнему было пустое, непроницаемое.

— Кто-то сюда приходил.

— Это верно. Его звали Ник Барбер. Когда он приходил? Вы помните?

Старик ничего не ответил, он просто самым возмутительным образом пялился на гостя. Бэнкса начинало серьезно беспокоить это приключение. Может быть, Гривз под наркотиками или еще под чем-нибудь в этом роде? А если он внезапно впадет в необузданную ярость? В пределах его досягаемости как раз очень удобная подставка с кухонными ножами.

— Послушайте, — сказал Бэнкс. — Ник Барбер мертв. Его кто-то убил. Вы что-нибудь помните из того, что он говорил?

— Вик сегодня в лес пошел, — повторил старик.

— Да, но я о том человеке, о Нике Барбере. О чем он вас спрашивал? О смерти Робина Мёрчента? О Свейнсвью-лодж?

Старик закрыл уши руками и опустил голову.

— Вик этого не может слышать, — заявил он. — Вик этого не станет слушать.

— Подумайте. Вы же, конечно, помните? Вы помните Свейнсвью-лодж?

Но Гривз только считал вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Бэнкс пытался говорить с ним, но счет лишь стал громче. В конце концов, отчаявшись, он повернулся и вышел. Придется сюда вернуться. Наверняка существует способ добиться от Вика Гривза вразумительного ответа.

Выехав из деревни, Бэнкс обогнал глянцевитый серебристый «мерседес», но не придал этому значения. По пути обратно в управление он все думал о странной беседе со странным человеком, и даже флойдовская «Я помню тот день» в динамиках не могла разогнать его мрачность.

— А вот и Кев. Что ты нарыл? — поинтересовалась Энни Кэббот, когда в самом начале дня запыленный и явно рассерженный сержант Темплтон дотащился до ее стола и плюхнулся в кресло для посетителей.

Темплтон вздохнул.

— Надо что-то делать с подвалом, — пожаловался он. — Просто угроза для здоровья, черт побери! — Он отряхнул часть пыли со своих загубленных топменовских джинсов стоимостью в шестьдесят фунтов и водрузил на стол пачку папок. — Все здесь, мэм, — сообщил он. — Во всяком случае — все, что есть об этом деле.

— Кев, я уже говорила тебе, не называй меня «мэм». Я знаю, суперинтендант Жервез настаивает на таком обращении, но это ее прерогатива. Для меня достаточно простого «шеф», если тебя не затруднит.

— Понял, шеф.

— Изложи вкратце.

— Сухой остаток такой: серьезного расследования не было. Коронер выдал заключение — смерть в результате несчастного случая. На этом все и кончилось.

— Никаких оговорок не было?

— Ничего такого не нашел, шеф.

— Кто в тот момент находился в доме?

— Это все есть в деле. — Темплтон похлопал по толстой кожаной папке. — Все стоящее — тут. Показания и прочее. Коротко говоря, там были члены группы, их менеджер, лорд Джессоп и всякие девицы, поклонники группы и просто прилипалы. Все они перечислены в списке, и всех их допросили.

Энни проглядела список и отложила его в сторону. Ничего и никого неожиданного, хотя большинство имен ни о чем ей не говорило.

— Это случилось после частной вечеринки, на которой они отмечали успех их второго альбома, он назывался… оцените-ка… «Тот, чье лицо не источает света, звездой не станет никогда».

— Это из Блейка, — вспомнила Энни. — Уильяма Блейка. Мой папа его все время цитировал.

— По мне, так это полный бред, — отозвался Темплтон. — В общем, альбом этот они записали в Свейнсвью-лодж зимой шестьдесят девятого — семидесятого. Лорд Джессоп разрешил им превратить старый банкетный зал, которым не пользовался, сначала в базу для репетиций, а потом в частную студию звукозаписи. В последующие несколько лет в ней записывалось довольно много команд.

— И что же произошло в ту ночь?

— Все клялись, что Мёрчент был в отличном настроении, когда праздник в два или три часа ночи свернули, но на следующее утро садовник нашел его мертвым в бассейне. Он плавал на спине, голый. При вскрытии у него в организме нашли наркотик под названием «мандракс».

— Что это?

— Понятия не имею. Какой-то транквилизатор?

— Дозы хватило бы, чтобы его убить?

— Патологоанатом утверждал, что нет. Но Мёрчент еще и пил, а это усиливает воздействие наркотиков и все опасности, которые с этим связаны. Вероятно, он и травку курил, и закидывался кислотой, но в то время токсикологи еще не умели распознавать их при вскрытии.

— И какова же была причина смерти?

— Официальное заключение — поскользнулся и упал в бассейн, в мелкой его части, разбил голову о дно и захлебнулся. Мандракс, видимо, замедлил его реакцию. В легких у него нашли воду.

— А удар по голове? Это не могла быть травма, нанесенная тупым предметом?

— Судя по обследованию, скорее это был удар о какую-то обширную твердую поверхность, а не удар тупым предметом.

— Например, о дно бассейна?

— Именно так, шеф.

— А что говорили гости?

— То, чего и следует ожидать. Все уверяли, что в то время они спали, никто ничего не слышал. Честно говоря, если они все накачались наркотиками, они и не должны были заметить, что он свалился в бассейн. Особого шума Мёрчент не произвел. Вероятнее всего, он ударился головой и сразу потерял сознание.

— Были предположения, почему он голый?

— Нет, — ответил Темплтон. — Но тогда это было в порядке вещей, разве нет? Хиппи и все такое. Свободная любовь. Оргии и прочее. Пользовались любым поводом, чтобы все с себя скинуть.

— Кто проводил расследование?

— Руководил старший инспектор Сесил Грант, сейчас он уже умер, но основной беготней и всякими выяснениями занимался сержант Кийт Эндерби.

— Лето семидесятого, — задумалась Энни. — Сейчас он, скорее всего, на пенсии, но, возможно, еще живет где-то поблизости.

— Я справлюсь в базе данных по кадрам.

— Кев, у тебя, пока ты просматривал все эти материалы, не сложилось впечатления, будто кто-то специально прикрыл расследование, потому что в него были вовлечены знаменитая рок-группа и пэр Англии?

Темплтон почесал лоб:

— Ну, теперь, когда вы это сказали, у меня появилась такая мысль. Но если придерживаться фактов, нет никаких доказательств в пользу вашей версии. Судя по всему, сержант Эндерби проделал неплохую работу, если учесть обстоятельства. Правда, все, кого допрашивали, сплотили ряды и выступили единым фронтом. Сомневаюсь, что все они до единого крепко спали в два или три ночи и ничего не слышали. Хотя… они, сдается мне, были не в том состоянии, чтобы отличать реальность от фантазии. Кто-то мог соврать, чтобы кого-то выгородить. А может, и не один. Теория заговора. Но, с другой стороны, мотива-то не было.

— Внутри группы не было конфликтов?

— Ни о чем подобном не было сказано ни слова. Да и вряд ли они стали бы сообщать следствию, даже если разногласия у них были, верно?

— Да, но в музыкальную прессу могли просочиться слухи. Эти люди огромную часть своей жизни проводили на публике.

— Ну, если что-то и было, это держали в строгой тайне, — ответил Темплтон. — Я посмотрел в Сети: в то время группа имела большой успех, они очень неплохо раскрутились. Может, если бы сейчас кто-нибудь покопался, задал правильные вопросы… не знаю… тогда, может, удалось бы что-то найти.

— Попробуй, может быть, тебе удастся разыскать этого Эндерби, а я поговорю со старшим инспектором Бэнксом.

— Есть, шеф, — ответил Темплтон, вставая. — Желаете, чтобы я оставил вам эти дела?

— Пожалуй, — сказала Энни. — Я их посмотрю.

18 сентября 1969 года, четверг

Офис Рика Хейса в Сохо располагался над тратторией на Фрит-стрит, неподалеку от джазового клуба «Ронни Скотт» и всевозможных низкопробных секс-шопов и стрип-клубов. Освежившись эспрессо в итальянском баре на другой стороне улицы, Чедвик вскарабкался по обшарпанной лестнице и постучал в стеклянную дверь, на которой висела табличка «Хейс консерт промоушнз». Из-за двери раздался голос, приглашавший его войти; в комнате он увидел Хейса за столом, заваленным бумагами, рукой он прикрывал телефонную трубку.

— Инспектор. Какой сюрприз! — приветствовал Чедвика Хейс. — Присаживайтесь. Можете минутку обождать? Мне все никак не удается поймать этого парня.

Чедвик вошел, но не сел, а начал бродить по кабинету: по опыту он знал, что подобная практика обычно нервирует людей. Стены были увешаны обрамленными и украшенными автографами снимками, на которых Хейс был сфотографирован с различными рок-звездами; главным образом тут были незнакомые Бэнксу имена: Джимми Хендрикс, Пит Таунсенд, Эрик Клэптон. Шкафчики для документов были забиты папками. Он выдвигал ящики в шкафчике возле окна, когда его высматривания, видимо, обеспокоили Хейса настолько, что тот поспешил раньше времени повесить трубку.

— Что это вы делаете? — осведомился Хейс.

— Просто осматриваюсь.

— Это личные документы.

— Да? — Чедвик уселся. — Знаете, я не большой сторонник того, чтобы сидеть и бездельничать, так что я решил проявить некоторую инициативу.

— У вас есть ордер на обыск?

— Пока нет. А что? Он мне нужен?

— Чтобы смотреть на эти документы — да.

— Ну, вряд ли там найдется что-нибудь для меня интересное. Я пришел сюда вот по какой причине: с того момента, как мы с вами в первый раз встретились, вы мне все время лгали. Я хочу знать почему. Кроме того, я хочу знать, какое отношение вы имеете к убийству Линды Лофтхаус.

— Линды Лофтхаус?

— Не надо со мной играть в детские игры, дружок, — проворчал Чедвик; чем больше он сердился, тем сильнее у него проявлялся акцент жителя Глазго. — Вы все равно проиграете. Это имя жертвы.

— Откуда мне было знать?

— Оно было в газетах.

— Я их не читаю.

— Знаю, в них сплошная ложь, которую фабрикует буржуазия. Мне все равно, читаете вы газеты или нет. Вы видели тело в Бримли. Вы были на месте происшествия еще до того, как прибыл я.

— И что?

— У вас были идеальные условия, чтобы запутать нас и исказить улики. Она была там, лежала мертвая у самых ваших ног, и вы мне говорили, что никогда ее до этого не видели.

— Потом я вам говорил, что, может, и видел ее за сценой. Там толклась масса народу, а я был очень занят.

— Так вы сказали. Позже.

— Ну?

— Существуют два важных факта, которых я тогда не знал и о которых вы могли бы мне сообщить, но не сделали этого.

— Вы меня сбили с толку. О чем вы говорите?

Чедвик стал загибать пальцы:

— Во-первых, вы не сказали, что имя жертвы — Линда Лофтхаус, а во-вторых, вы не сказали, что знали ее гораздо лучше, чем уверяли меня.

Хейс взял со стола резинку для бумаг и стал обертывать ее вокруг своих пожелтевших от никотина пальцев. Он дня два не брился, и его длинные прямые волосы не помешало бы вымыть. На нем были джинсы и красная рубашка без воротничка, сшитая из какой-то тонкой материи.

— Я вам рассказал все, что знал, — заявил он.

— Чушь. Вы мне наврали. Мне пришлось составлять правдивую картину по кусочкам, беседуя с другими. Вы могли бы избавить меня от многих хлопот.

— Это не моя работа — избавлять легавых от хлопот.

— Хватит хипповской трепотни. Вам это не идет. Вы бизнесмен, гнусный лакей капиталистов, как и все мы, и неважно, как вы одеваетесь и насколько часто моетесь. Вы были знакомы с Линдой Лофтхаус через Дэнниса Ноукса, хозяина дома на Бэйсуотер-террас в Лидсе, и через ее двоюродного брата Вика Гривза из группы «Мэд Хэттерс». Кроме того, вы знали и подругу Линды — Таню Хатчисон, девушку, с которой она была на фестивале в Бримли, но вы не потрудились сообщить нам и это, не так ли?

У Хейса отвисла челюсть.

— Кто вам все это рассказал?

— Неважно. Это правда?

— А что, если так?

— Тогда получается, что вы скрыли важную информацию в ходе расследования убийства, а это преступление, дружок.

— Не думал я, что мы уже живем в полицейском государстве.

— Уж поверьте, если бы мы в нем жили, вы бы поняли разницу. Когда вы в первый раз встретились с Линдой Лофтхаус?

Хейс мрачно глянул на Чедвика, продолжая играть резинкой.

— У Дэнниса, — ответил он.

— Когда?

— Ну не знаю. Давно.

— Несколько недель назад? Месяцев? Лет?

— Слушайте, Дэннис — мой старый друг. Когда я бываю в тех местах, я всегда к нему заскакиваю.

— И однажды вы встретили у него Линду?

— Точно. Она тогда жила у Дэнниса.

— Вместе с Дэннисом?

— Ничего подобного. Линда была неприкосновенна.

Похоже, так и было, — если, конечно, Ноукс говорит правду.

— Это было зимой, в конце шестьдесят седьмого — начале шестьдесят восьмого, так?

— Может быть.

— Вы часто ее после этого видели?

— Всего пару раз, знаете.

— Нет, не знаю. Просветите меня.

— Я устраивал несколько концертов «Хэттерс», и на одном из них она была. И у Дэнниса я ее потом встречал, но я не то чтобы знал ее, ну, мы не были особенно близки. Мы просто иногда в одно и то же время были рядом с одной и той же сценой, как и масса всяких других людей.

— Почему же вы лгали, что не знаете ее, если все было так невинно?

— Понятия не имею. Я не хотел в это впутываться. Ваши бы тогда сразу решили, что это сделал я. И потом, когда я стоял с вами там, на этом поле, я каждую минуту терял деньги. Вы не знаете, какой у нас бизнес, как трудно пробиваться…

— Значит, вы солгали, так как подумали, что если вы скажете правду, то я отлучу вас от работы и вы потеряете деньги?

— Точно. Уж это-то вы можете понять?

— О, это я хорошо понимаю, — ответил Чедвик. — Теперь вы говорите на моем языке. Забота о деньгах куда больше присуща людям, чем вам кажется. Чем вы занимались, после того как объявили выступление «Лед Зеппелин» в воскресенье ночью?

— Слушал их программу. Она была потрясающая. Меня просто снесло с катушек.

— Где вы их слушали?

— Поблизости. У меня все еще оставалось много дел. Мы хотели собрать все наши причиндалы и уехать сразу же после концерта, как можно скорее, так что я не мог себе позволить зря тратить время. Но, как выяснилось…

— А где вы их слушали, куда вы пошли? Перед сценой была пресс-зона, отгороженная канатами. Видимо, это было самое лучшее место из всех, откуда можно было смотреть на сцену. Вы пошли туда?

— Нет. Я же сказал, у меня не было времени просто стоять и смотреть. У меня были дела. Там был сущий бардак, знаете. Одни накурились и падали со сцены, другие пытались пробраться поближе, спереди или сзади. Менеджеры требовали оплаты, одни машины загораживали выезд другим, за кем-то приехал лимузин, надо было сдавать аппаратуру и прочее. Слушайте, я же вам говорю, у меня не было времени кого-то убивать, даже если бы я захотел. Я и не убивал. Да какой у меня мог быть мотив, чтобы убить Линду? Она была славная цыпочка. Мне она нравилась. — Он закурил.

— Как я заметил, вы левша, — проговорил Чедвик.

— Да. Ну и что?

— Убийца был левша.

— Как и многие люди.

— У вас есть пружинный нож?

— Вот еще. Они запрещены.

— Что ж, рад, что вы знаете законы.

— Слушайте, мы, закончили? Мне еще надо обзвонить массу народу.

— Я скажу вам, когда мы закончим.

Хейс ощетинился, но промолчал.

— Думаю, вы осознаёте, в какое неприятное положение вы попали, — продолжил Чедвик.

— Да любой бы так поступил на моем месте! В наше время надо быть психом, чтобы делать легавым хоть какие-то уступки, особенно если ты чем-то отличаешься от большинства.

— Но в вашем случае это не сработало, не так ли? Я все равно узнал. Теперь нам осталось только найти одного человека, всего одного человека, который видел, как вы покидали зону за сценой и направлялись в сторону леса, пока выступали «Лед Зеппелин». Вы так в себе уверены, вы думаете, что никто вас не видел? Между прочим, все ваше предыдущее вранье мы раскрыли. Почему бы нам не уличить вас и на этот раз?

— Я не выходил из зоны за сценой и не видел, как оттуда выходит Линда.

— Мы заново допросим всех охранников и вообще всех, кто только мог там находиться. Вы уверены, что хотите придерживаться именно этой версии?

— Я не выходил из зоны за сценой. Я не ходил в лес.

— Что вы сделали с ножом?

— Да это бред какой-то! Не было у меня никогда никакого ножа.

Чедвик выложил ладони на стол — жест, которым благоразумный человек открывает свои карты.

— Видите ли, мистер Хейс, я предъявляю вам обвинение не потому, что вы особенный. Честно говоря, я не думаю, что вы так уж отличаетесь от других мелких преступников, с которыми я имел дело. Вы просто в другом наряде, вот и все. Почему бы вам не облегчить нам всем работу и не рассказать мне, как это случилось?

— Я требую, чтобы сюда был вызван мой адвокат.

— А что вы можете сказать о Тане Хатчисон? К ней вы ведь тоже пытались подъехать, верно?

— Я больше ни слова не скажу.

— Но на самом деле вы хотели Линду, не так ли? Линду, которая казалась такой недоступной. «Неприкосновенной». Вы ведь употребили именно этот эпитет? Она была такая красивая. И думала, что вы для нее недостаточно хороши, да? Даже ваши деньги и контракты со знаменитостями ее не впечатлили, верно? И как же это случилось? Она забрела в лес. Вы исполнили свои обязанности ведущего, и, когда все погрузились в транс под оглушительные звуки «Лед Зеппелин», вы направились за Линдой в чащу. Она снова отказала вам, и это переполнило чашу вашего терпения. У нее были месячные. Она вам об этом сообщила? Вы подумали, что это просто отговорка? Что ж, вы ошибались. Это была правда. Может быть, вы были под кайфом? Может быть, принимали наркотики? Вероятно, вы заявите, что не отвечали за свои действия. Но, так или иначе, она в последний раз повернулась к вам спиной. Вы обхватили ее сзади и закололи. Потом, осознав, что натворили, вы сообразили, что вам надо запутать след. Это была неуклюжая попытка, но в тот напряженный момент вы не могли выдумать ничего лучше. Вы подошли к краю поля, тут вам повезло: вы смогли незаметно стащить спальный мешок, и тело еще не обнаружили, когда вы к нему вернулись. Вы засунули ее в спальник — очень небрежно, должен добавить, и это стало для меня первым указанием на то, что убили ее не в нем — и вытащили ее на поле. Пока внимание всех присутствующих было сосредоточено на сцене, вы положили спальник у самого края толпы зрителей и поспешили вернуться к своим служебным обязанностям. Думаю, операция не заняла много времени. Оставалась ли у вас на руках кровь, надо ли их было долго отмывать? Не думаю. Вы их вытерли о листья, а потом сполоснули в ручье. А на одежде у вас осталась кровь? Ну, это мы всегда можем проверить. Где вы спрятали нож?

Пока Чедвик говорил, Хейс все больше бледнел.

— Одно дело — обвинить меня во всем этом, — проскрежетал он наконец, — но совсем другое дело — доказать.

— Все, что нам нужно, — один-единственный свидетель, который видел бы, как вы покидали зону за сценой в соответствующее время.

— И несуществующий нож.

Умно, подумал Чедвик. Нож очень помог бы, особенно если бы на нем обнаружились отпечатки пальцев Хейса и кровь Линды Лофтхаус. Но бывало, что обвинение строили и на меньших основаниях — и выигрывали дело. Ради присяжных Хейс может подстричься и надеть костюм, но его все равно будет видно насквозь.

Чедвик наклонился вперед и снял трубку с телефона Хейса.

— Сейчас позвоню в управление полиции Вест-Энда, — объявил он, — и мы моментально получим ордера на обыск вашего офиса, вашего дома и всех прочих мест, где вы за эти две недели проводили больше десяти минут. И если там есть хоть какие-то следы крови Линды, мы их найдем, уж поверьте.

— Валяйте, — произнес Хейс, но ему плохо удавалось изображать уверенность. — А пока вы этим будете заниматься, я вызову сюда своего адвоката и предъявлю вам обвинение в незаконном аресте.

— Я вас не арестовал, — заметил Чедвик, набирая номер. — Пока еще нет.

— Да, я знаю, что такое этот мандракс, — сообщил Бэнкс, когда они с Энни вечером того же дня сидели в «Квинс армс», попивая пиво, — они были не при исполнении.

В баре стоял шум: было полно людей, зашедших пропустить глоток после работы, а также тех, кто никогда не работал и торчал тут целыми днями, главным образом крикливых подростков, отпускавших похабные шуточки за бильярдным столом в задней части бара. Бэнкс уже говорил Сирилу, хозяину заведения, что тот сделал большую ошибку, поставив здесь бильярд, но Сирил отвечал, что вынужден шагать в ногу со временем, иначе молодежь уйдет от него в «Дак», или в «Дрейк», или в «Ред лайон». Вот и хорошо, избавились бы от них, подумал Бэнкс. Впрочем, это ведь не он зарабатывал себе на жизнь содержанием бара.

Вслушиваясь в мешанину различных акцентов, вплетавшихся в местный говор, Бэнкс размышлял о демографических переменах, происходящих в Долинах. Да и молодежные проблемы в Иствейле становились все серьезнее. Это замечали все, об этом писали в газетах, об этом спорили члены муниципального совета и члены парламента от здешних мест. Вот почему возник проект «Полиция помогает общественности», куда перевели Гэвина Рикерда: предполагалось вести учет нарушителей спокойствия и делиться этой информацией с соседними районами.

То, что управление полиции располагалось на краю рыночной площади, похоже, никак не влияло на поведение пьяных хулиганов, которые безумствовали тут каждую субботнюю ночь после закрытия баров и оставляли на этих древних булыжниках мусор, битое стекло, а иногда и истекающее кровью человеческое существо. Наутро владельцы магазинов и пабов, расположенных в центре города, отскребали следы рвоты и вставляли стекла — это стало привычным зрелищем для жителей Иствейла, идущих в церковь воскресным утром.

— Мандракс — это мощное седативное средство, — объяснил Бэнкс. — Снотворное в таблетках, его любовно называли «мэнди». В семидесятые оно было распространено и вполне доступно.

— Если это снотворное, от него ведь должны были просто засыпать — и все? — спросила Энни.

Бэнкс отхлебнул «Блэк шип»: он решил позволить себе одну-единственную пинту, перед тем как сесть за руль и отправиться домой.

— Фармацевты так и предполагали, — ответил он. — Но штука в том, что, если смешать таблетки с выпивкой и переждать первые волны сонливости, они вызывают легкий, мягкий кайф. Особенно подходит для секса. Вероятно, именно поэтому Робин Мёрчент был голый.

— На самом деле?

— Что?

— Они годились для секса?

— Не знаю. Я всего раз в жизни принял две такие таблетки, а девушки у меня в тот момент не было. Я просто заснул.

Энни похлопала его по руке:

— Бедный Алан! Итак, Мёрчент направлялся на любовное свидание. Или же это была посткоитальная прогулка?

— Что об этом написано в деле? — поинтересовался Бэнкс.

— В деле об этом многозначительно умалчивают. Никто не признался, что с ним спал. Конечно, если он всю ночь пролежал в воде, патологоанатому было трудно определить, занимался ли он перед этим сексом.

— Кто была его тогдашняя девушка?

— Неизвестно, — ответила Энни. — Сведения о сексуальных привычках и предпочтениях Робина Мёрчента не просочились в официальные материалы по делу.

— Может быть, что-нибудь вспомнит этот наш Эндерби, если только Темплтону удастся его отыскать.

— А если Мёрчент был гей? — предположила Энни. — И у него было что-то с лордом Джессопом? Тогда я могла бы понять, почему они так быстро свернули расследование.

— Нет никаких доказательств того, что лорд Джессоп мог быть геем, — возразил Бэнкс. — По всей видимости, он предпочитал дам. Во всяком случае, до поры до времени.

— А что случилось потом?

— Он подсел на героин. Первые годы продолжал вести довольно активный образ жизни — так бывает у многих наркоманов, если у них есть надежный поставщик, который регулярно их снабжает. Но героин плохо сказывается на либидо. В конце концов он заразился СПИДом через шприц.

— Казалось бы, он мог себе позволить чистые шприцы, он же был лорд и все такое?

— К тому времени он уже разорился, — объяснил Бэнкс. — Пожалуй, в конце жизни это была довольно трагическая фигура. Умирал он в одиночестве. Все друзья его бросили, в том числе и приятели из числа рок-звезд. Наследство он промотал, распродал почти все свои земли и другое имущество. Никто не хотел покупать Свейнсвью-лодж, а наследников у него не было.

— Он там и умер — в Свейнсвью?

— По иронии судьбы, да, — ответил Бэнкс. — У этого места грустная история.

Оба помолчали, размышляя, потом Энни спросила:

— Значит, эти «мэнди» вызывают потерю ориентации в пространстве и сонливость?

— Да. Во всяком случае, если Робин Мёрчент принимал «мэнди» и пил, он легко мог утратить равновесие, ушибиться головой о дно бассейна в его мелкой части и утонуть. Отчасти похоже на Джимми Хендрикса, который, как ты знаешь, захлебнулся собственной рвотой, потому что у него в организме было слишком много весперакса, он не мог проснуться и помешать собственной гибели. Обычно организм человека неплохо справляется с самосохранением, рвотными рефлексами и прочим, но некоторые вещества ослабляют или подавляют эти функции.

На другом конце комнаты белый шар с треском влетел в треугольник красных, чем завершил партию, обозначая начало новой. Пьяные голоса громко заспорили о правилах игры.

— А что стало с мандраксом? — поинтересовалась Энни.

— Подробностей не знаю, но в конце семидесятых его сняли с продажи. Вместо него стали использовать могадон, который ласково называли «могги». Похожая штука, но не седативное, а транквилизатор, и, видимо, не такой вредный.

Энни отхлебнула пива и спросила:

— Но Мёрчента все-таки могли столкнуть в бассейн, верно?

— Конечно. Но даже если нам удастся найти мотив, придется чертовски потрудиться, чтобы спустя столько лет это доказать. И, откровенно говоря, это вообще не наша работа.

— Наша, если это связано с убийством Ника Барбера.

— Верно, верно. Что касается Вика Гривза, то от него, кажется, мало прока.

— Тебя очень расстроил этот разговор, да?

— Да, я до сих пор не в своей тарелке, — согласился Бэнкс, вертя в пальцах картонную подставку под пиво. — Не то чтобы он был моим кумиром, просто когда видишь, в каком он состоянии, видишь вблизи эту пустоту у него в глазах… — Бэнкс невольно передернул плечами.

— Это из-за наркотиков? Он действительно жертва кислоты?

— В то время все так говорили. Тогда это даже создавало вокруг него некий героический ореол. Его вознесли на пьедестал из-за его безумия. Считалось, что это круто. Возле него возникла своего рода секта, появилась масса всяких чудиков. Они его до сих пор преследуют. — Бэнкс покачал головой. — Ну и времена были! Каких-то нищебродов превозносили до небес, а полоумных объявляли провидцами.

— Как ты думаешь, он принимал что-то еще?

— Не знаю, говорят, он пожирал ЛСД ведрами. Я слышал, что он за эти годы несколько раз лежал в разных психиатрических заведениях, проходил групповую терапию и другие виды лечения, которые в то время были в моде, но, насколько мне известно, официального диагноза ему так и не поставили, не говоря уж о том, чтобы его вылечить. Последствия употребления кислоты, психоз, шизофрения, параноидальная шизофрения. Выбирай что нравится. Прошло много лет, и теперь это все уже не так важно. Он — Вик Гривз, и мозги у него ни к черту не годятся. Должно быть, в голове у него сущий ад.

Когда Бэнкс вернулся домой, Брайан с Эмилией сидели в комнате отдыха и смотрели на плазменном экране «Сладкую жизнь». Они расположились на диване, Брайан обнимал Эмилию, которая прислонилась к нему, положив голову ему на грудь; волна волос закрывала ее лицо. Кажется, на ней была одна из Брайановых рубашек. Она не была заткнута за пояс, потому что внизу на ней не было надето ничего такого, во что ее можно было бы заткнуть. Судя по их виду, за эти два дня они прекрасно обжились в доме, и Бэнкс с грустью осознал, что был все время настолько занят, что почти с ними не виделся. Из кухни доносились какие-то аппетитные ароматы.

— А, привет, пап, — поздоровался Брайан, ставя диск на паузу. — Прочел твою записку. Мы гуляли вокруг Рэлтона.

— Боюсь, сегодня для этого не самая подходящая погода, — отозвался Бэнкс, плюхаясь в одно из кресел.

— Мы промокли до костей, — сообщила Эмилия.

— Бывает, — заметил Бэнкс. — Надеюсь, это вас не отпугнуло?

— Нет-нет, мистер Бэнкс. Там очень красиво. Даже когда пасмурно и идет дождь, все равно в этом есть какая-то романтическая, первозданная красота, правда? Это как в фильме «Грозовой перевал».

— Пожалуй, похоже, — согласился Бэнкс. Он сделал жест в сторону экрана. — И зовите меня Алан, пожалуйста. Не знал, что вы поклонники Феллини. Это из коллекции дяди Роя. Я всех этих ребят пытался смотреть. Бергман. Трюффо. Шаброль. Куросава. К субтитрам я немного привык, но все равно бывает трудновато ухватить, что у них там творится: случается, что уже полфильма прошло, а я все еще ничего не понимаю.

Брайан рассмеялся:

— Помню, кое-кто недавно распинался насчет того, какие они все великие. И вот он, этот кое-кто, сидит передо мной. А Эмми у нас актриса.

— То-то я подумал, что где-то вас видел, — заметил Бэнкс. — Вы снимались для телевидения, да?

Эмилия зарделась:

— Немного. Играла небольшие роли в «Призраках», «Неразберихе» и «Скверных девчонках», чуть-чуть работала в театре. Пока никаких больших фильмов.

— Так и знал, что где-то вас видел, — повторил Бэнкс.

Эмилия встала:

— Извините, я сейчас.

— Что это за запах? — спросил Бэнкс у Брайана, когда она вышла из комнаты.

— Эмилия готовит нам ужин.

— Я думал, мы сегодня ужинаем не дома.

— Так будет лучше, пап, поверь мне. Ты нас угощал в воскресенье. Эмилия хочет тебя отблагодарить. Она у меня кулинар экстра-класса. Бедро ягненка с чесноком и розмарином. Картофель а-ля дофин. — Он поднес пальцы к губам и изобразил поцелуй. — Объедение.

— Что ж, — произнес Бэнкс, — я никогда не отказывался от изысканных блюд, но она не должна чувствовать себя в долгу.

— Ей нравится этим заниматься.

— Тогда мне стоит откупорить бутылочку хорошего винца.

Бэнкс пошел на кухню и открыл бутылку красного австралийского шираза «Питер Леман»: он подумал, что к ягненку это — в самый раз. Когда Эмилия вошла в кухню, на ней были джинсы, рубашка была заправлена, а длинные волосы зачесаны назад и собраны в простенький хвостик. Она улыбнулась ему, щеки у нее горели. Эмилия наклонилась и открыла духовку — аромат усилился.

— Замечательно! — восхитился Бэнкс.

— Теперь уже скоро, — объявила Эмилия. — Ягненок и картошка почти готовы. Мне осталось сделать салат. Груши с голубым сыром. Как вам, ничего? Брайан сказал, что вы любите голубой сыр.

— Отлично, — ответил Бэнкс. — Даже звучит очень вкусно. Спасибо.

Эмилия скромно улыбнулась, и он догадался, что она немного смущается, потому что он застал ее в буквальном смысле без штанов.

Бэнкс налил себе бокал шираза, предложил Эмилии, но она сказала, что подождет до ужина; затем он вернулся к Брайану и сел. Брайан уже выключил фильм и теперь поставил компакт-диск с первым альбом «Мэд Хэттерс». Бэнкс купил его в магазине «Эйч-Эм-Ви» на Оксфорд-стрит вместе с их вторым и третьим альбомом.

— Что ты думаешь об этой музыке? — спросил он у Брайана.

— Для своего времени это настоящий прорыв, — ответил тот. — Мне нравится, как у них сплавлены гитара и клавиши. Звук довольно оригинальный. Много воздуха. Удачная вещь. Особенно для дебюта. Лучше, чем то, что я у них помнил. Не слушал их уже много лет.

— Я тоже, — заметил Бэнкс. — Сегодня встречался с Виком Гривзом. Во всяком случае, мне так кажется.

— Вик Гривз? Господи помилуй, пап. Он же живая легенда. Ну, как он?

— Чудной. Разговаривает бессвязно. Часто говорит о себе в третьем лице. — Бэнкс пожал плечами. — Все уверены, что он принимал слишком много ЛСД.

Брайан помолчал, раздумывая, потом произнес:

— Жертва кислоты. Как жертва войны, а? Бывает такое, он не единственный.

— Я это знаю, — ответил Бэнкс, ловя себя на том, что начинает задавать себе вопросы насчет Брайана. Тот ведь тоже ведет жизнь рок-звезды, как когда-то Вик Гривз. На что он намекает? Много ли он знает о наркотиках?

— Ужин готов! — позвала их Эмилия.

Бэнкс с Брайаном поднялись и отправились на кухню, где Эмилия уже зажгла свечи и очень красиво выложила салат. За едой они разговаривали о Брайановой музыке и актерских амбициях Эмили; для Бэнкса после огорчительной встречи с Виком Гривзом эта беседа оказалась чем-то вроде противоядия. На сей раз Бэнкс даже успел добраться до десерта (малинового брюле), когда зазвонил телефон. Ругнувшись, он извинился и вышел.

— Да.

— Сэр, это Уинсом. Извините, что беспокою вас, шеф, это из-за Джин Мюррей. Ну, знаете, с почты в Линдгарте. Она минут пять назад позвонила насчет Вика Гривза. Сказала, что пошла гулять с собакой и услышала, что в его доме сущий бедлам. Свет то загорался, то гас, какие-то люди кричали, бегали туда-сюда, ломали мебель. Решила, что я должна вам об этом сообщить.

— Правильно сделала, — одобрил Бэнкс. — Машину ты туда выслала?

— Еще нет.

— Хорошо. И не надо. Там точно есть еще кто-то, кроме Вика Гривза?

— Как я поняла по ее рассказу, да.

— Спасибо, Уинсом, — произнес Бэнкс. — Постараюсь как можно скорее туда приехать.

Он поблагодарил Эмилию за чудесный ужин, принес необходимые извинения и вышел, предупредив, что не знает, насколько поздно вернется. Вряд ли Брайана это сильно расстроило — если судить по тому, как он в отблесках свечей смотрел на Эмилию и держал ее за руку.

Глава двенадцатая

19 сентября 1969 года, пятница

В пятницу днем старший суперинтендант Маккаллен собрал совещание в конференц-зале Бразертон-хауса. Купол ратуши грозно темнел на серо-стальном небе, и лишь немногие отважились отправиться за покупками вверх по Хэдроу, в сторону магазинов «Левайс» и «Скофилд», борясь со своими зонтиками. Чедвик чувствовал себя немного лучше после того, как нормально и без кошмаров поспал в собственной кровати; ему очень помогли также новости о том, что «Лидс Юнайтед» со счетом 10:0 разгромили «Лин» из Осло в первом туре Еврокубка.

На досках, расставленных в передней части зала, были булавками приколоты фотографии: жертва, место происшествия, — присутствующие же сидели в креслах за разбросанными по помещению столами. Иногда раздавался звонок телефона или отдаленное клацанье телетайпа. Присутствовали старший суперинтендант Маккаллен, Чедвик, Эндерби, Брэдли, доктор О'Нил и Чарли Грин, гражданский специалист по связи с полицией из криминологической лаборатории в Уэзерби; кроме того, здесь было несколько привлеченных к участию в деле Лофтхаус констеблей, как детективов, так и полицейских. Вел совещание Маккаллен. Сначала он обратился к доктору О'Нилу, чтобы тот представил резюме по патологоанатомическому осмотру тела, что доктор и проделал весьма лаконично. Следующим выступал Чарли Грин. Он представил данные, собранные криминалистами.

— Сегодня утром я побывал в различных наших отделах, — начал он, — так что, думаю, смогу сообщить все нужные сведения о том, что на сей момент удалось обнаружить. А удалось пока немного. У жертвы была кровь группы А — как и у сорока трех процентов населения. Токсикологи не нашли в ее организме никаких следов запрещенных веществ. Однако напомню, что у нас нет методов анализа на ЛСД, а это довольно популярный препарат среди… среди подобного контингента. Он слишком быстро вымывается из организма.

Как всем вам известно, участки, где было обнаружено тело и где закололи жертву, чрезвычайно тщательно обыскали как наши группы, так и специально обученные собаки. На месте убийства они обнаружили небольшое количество крови: поменьше — на земле, побольше — на лежащих рядом листьях. Группа крови совпадает с группой крови жертвы, и мы предполагаем, что преступник воспользовался опавшей листвой, чтобы вытереть кровь со своих рук и, вероятно, с орудия убийства — узкого ножа, лезвие которого заточено с одной стороны — под это описание подходит такое распространенное оружие, как пружинный нож. Отпечатков ног в лесу не обнаружено, а следы, найденные у спального мешка, были настолько затоптаны, что оказались для нас бесполезными.

Исследование спального мешка выявило следы крови жертвы; в нем же обнаружены волосы и… э-э… телесные жидкости, соответствующие типам крови Иэна Тилбрука и Джун Беттс, — кстати, их кровь не принадлежит к группе А, — каковые заявили, что этот спальный мешок был украден у них, пока они искали на поле более удачное место.

— И получается, — вступил Маккаллен, — что у нас нет никаких следов убийцы? Ни крови, ни волос?

— У нас есть волосы, которые мы пока не идентифицировали, некоторые из них взяты с пня, находящегося возле того места, где убили девушку, — сообщил Грин. — Как вам известно, сравнение волос — метод, мягко говоря, ненадежный, и в суде он не всегда оказывается убедительным доказательством.

— Но эти волосы могут принадлежать убийце?

— Да. Кроме того, у нас есть волокна ткани с упомянутого пня и с платья жертвы, однако они от обычной синей джинсовой ткани, а в джинсах были почти все, кто находился на поле, и волокна черной хлопковой ткани, также вполне распространенной. Есть вероятность, что мы сумеем провести сопоставление, если в нашем распоряжении окажется сама одежда, но, боюсь, эти волокна не приведут нас к одежде, которую нельзя было бы купить в магазинах «Левайс» или «Маркс и Спенсер».

— Что-нибудь еще?

— Да. Последнее, чем мы располагаем.

Маккаллен поднял бровь:

— Выкладывайте.

— Мы обнаружили пятна на задней части платья девушки, — сообщил Грин, с трудом сдерживаясь: его большой рот так и норовил расплыться в улыбке. — Выяснилось, что это сперма, она принадлежит секретору — человеку, у которого в слюне и других биологических жидкостях содержатся следы А, В и О агглютиногенов, которые определяют его группу крови, — объяснил он. — И у него кровь группы А, как и у жертвы. Едва ли из этого можно сделать далеко идущие выводы, однако это, безусловно, интересно.

Маккаллен повернулся к О'Нилу:

— Доктор, у нас есть какие-нибудь доказательства, что в последние часы своей жизни девушка совершала сексуальные акты?

— Как я сообщил инспектору Чедвику на вскрытии, у девушки был менструальный период, когда ее убили. Разумеется, это не исключает сексуальной деятельности, но и вагинальные, и анальные мазки не выявили абсолютно никаких ее признаков, а в соответствующих тканях нет признаков разрыва, синяков или ссадин.

— Она принимала противозачаточные таблетки? — осведомился Маккаллен.

— Да, мы нашли следы оральных контрацептивов.

— Значит, — предположил Чедвик, — наш убийца урвал свое удовольствие путем семяизвержения на жертву, а не в нее.

— Или, возможно, он не смог сдержаться, и это произошло, когда он ее резал. Там много спермы, мистер Грин?

— Нет, — ответил Грин. — Следовые количества. Пожалуй, столько могло бы просочиться сквозь трусы и джинсы мужчины.

— Итак, что же мы знаем об убийце, если подытожить?

— Рост — от пяти футов десяти дюймов до шести футов, левша, был одет в синие джинсы и черную хлопковую рубашку или майку, он секретор, и группа крови у него — А.

— Спасибо. — Маккаллен повернулся к Эндерби. — Как я понимаю, у вас что-то для нас есть, сержант?

— Не так уж много, сэр, — ответил Эндерби. — Инспектор Чедвик поручил мне найти девушку, которая занималась боди-артом за сценой в Бримли. Надо было выяснить, до или после смерти на щеке жертвы был нарисован цветок.

— И что же?

— Робин Мёрчент, один из музыкантов группы «Мэд Хэттерс», рассказал инспектору Чедвику, что в тот день, поздно вечером, видел Линду с цветком, нарисованным на лице. Ее подруга Таня Хатчисон ничего не заметила. Хейс утверждает, что у нее не было цветка, когда он ее видел. Мы подумали, что, может быть, его почему-либо нарисовал убийца, сэр.

— И он это сделал?

— Боюсь, пока мы точно не знаем. Эта художница немного… ну, не то чтобы не в себе, но она живет в своем собственном мире. Она не могла вспомнить, кому и что она рисовала, а кому нет. Я показал ей фотографию жертвы, и она сказала, что, кажется, узнаёт эту девушку. Затем я показал рисунок, и она ответила, что, может быть, рисунок и ее, но обычно она не рисует васильки.

— Великолепно! — отреагировал Маккаллен. — Интересно знать, куда все эти люди девают мозги, которые даются им от рождения?

— Понимаю вас, сэр, — усмехнулся Эндерби. — Очень обидно. Я должен продолжать свои изыскания?

Маккаллен перевел взгляд на Чедвика:

— Стэн… Главный в этих вопросах — ты.

— Не уверен, что это вообще имеет для нас значение, — сказал Чедвик. — Я просто подумал, что, если убийца нарисовал такой цветок, это указывает на определенный тип психики.

— Ты имеешь в виду, что он сумасшедший? — уточнил Маккаллен.

— Грубо говоря, да, — ответил Чедвик. — Пока я не могу с уверенностью сказать, что наш убийца его не рисовал, но мне начинает казаться, что, если он это сделал, это всего лишь еще одна неуклюжая попытка замести следы — как перемещение трупа.

— Объясни.

Чедвик занял место Грина перед досками.

— Вчера в Лондоне, получив разрешение местного полицейского участка, подведомственного управлению Вест-Энда, я официально допросил Рика Хейса, организатора фестиваля, — начал он. — До этого он не раз мне лгал, и, когда я заявил ему об этом, он признался, что был знаком с жертвой до фестиваля. Хейс отрицает сексуальную близость с ней — должен добавить, другие свидетели считают такую связь маловероятной, — однако все-таки он был с ней знаком. Кроме того, он из тех мужчин, которые предлагают практически каждой девушке, которую они встречают, лечь с ними в постель, так что, мне кажется, если Линда его привлекала и если она его отвергла, тогда вполне возможно… Думаю, вы понимаете, к чему я клоню.

— А что у него с алиби? — поинтересовался Маккаллен.

— Оно у него, мягко говоря, шаткое. Он совершенно точно был на сцене в час ночи, так как объявлял выступление последней группы. А после этого — кто знает? Он утверждает, что находился в зоне за сценой, расплачиваясь с людьми, — как я понимаю, в этом бизнесе часто передают наличные из рук в руки, вероятно, чтобы избежать подоходного налога, — и улаживал всевозможные проблемы, которые то и дело возникали. Мы можем заново опросить всех, кто там был, но я не думаю, что это нам что-то даст. По всей видимости, во время выступления «Лед Зеппелин» кругом царил такой хаос, что Хейс мог бы легко проследовать за Линдой, которая вышла из огороженной зоны, и затем оставаться вне этой зоны достаточно долгое время, чтобы убить ее, вернуться и чтобы его отсутствия практически никто не заметил. Не забывайте, там было не только шумно, но и темно, и большинство присутствующих находились перед сценой, они смотрели выступление группы. Кроме того, из-за наркотиков они были склонны к своего рода нарциссизму, их взгляды были обращены внутрь себя, это были не очень-то зоркие наблюдатели.

— Улик достаточно, чтобы его задержать?

— Не уверен, — ответил Чедвик. — Заручившись согласием и помощью управления Вест-Энда, мы обыскали его офис в Сохо и квартиру в Кенсингтоне, но ничего не нашли.

— Он левша?

— Да.

— Рост соответствует?

— Пять футов одиннадцать.

— И все это — совпадение?

— Мы строили обвинения и на более скудных уликах, но сейчас нет ничего, что могло бы напрямую связать его с убийством, так как не найдено орудие преступления. Есть лишь следующие факты: он знал жертву, она его привлекала, у него довольно вспыльчивый характер и ненадежное алиби. Он не сумасшедший, так что если это он нарисовал цветок у нее на щеке, то сделал это для того, чтобы убедить нас, что это убийство — дело рук умалишенного.

— Понимаю, — отозвался Маккаллен. — Тем не менее он кажется самым подходящим кандидатом из всех, которые у нас есть. Он мог выбросить нож где угодно. Поговорите еще раз с тем парнем, который нашел тело, спросите у него, когда появился Хейс и в каком состоянии он был. И прочешите еще раз лес. Возьмите металлоискатель. Он мог закопать нож.

— Есть, сэр, — ответил Чедвик. — А пока — что делать с Хейсом?

— У нас на него достаточно материала, чтобы подержать его у себя, верно? Так что привезите-ка его сюда, пусть узнает, что такое йоркширское гостеприимство. Договоритесь с ребятами из Вест-Энда. Я уверен, там у них найдется болельщик, которому не терпится приехать посмотреть завтрашнюю игру….

— О какой игре вы говорите, сэр?

Маккаллен воззрился на него, как на безумца, и возмутился:

— О какой игре?! Насколько мне известно, игра завтра только одна.

Чедвик знал, что Маккаллен — фанат регби и имеет в виду Йоркширский кубок в Хэдингли, он просто дразнил шефа. Другие тоже это знали, поэтому прикрыли ладонями усмешки.

— Извините, сэр, — сказал Чедвик. — Я думал, вы о матче «Лидс» — «Челси».

Маккаллен хмыкнул.

— Футбол? — пренебрежительно произнес он. — Орава хлюпиков на поле, вот и все. А теперь хватит шуточек, за дело.

— Есть, сэр, — ответил Чедвик.

В коттедже на краю деревни было тихо, когда около девяти часов Бэнкс подошел к его двери. Перед этим он заглянул к Джин и Сьюзен Мюррей, жившим в квартирке над почтой, чтобы дать им знать, что он здесь и им больше не о чем беспокоиться. При личной встрече Джин Мюррей поведала ему о событиях не более связно, чем о них, передавая ее слова, сообщила Уинсом по телефону. Шум. Огни. Ломают мебель, бьют посуду. Домашний скандал, предположил бы Бэнкс, если бы не был уверен, что Вик Гривз был один, когда он от него вышел, и что он был совершенно не в том состоянии, чтобы с кем-либо ссориться. Бэнкс подумывал вызвать Энни, но решил, что ей незачем тащиться сюда из самого Харксайда, возможно, ради сущих пустяков.

Машину он снова оставил у деревенского луга, рядом с серебристым «мерседесом»: на улице она мешала бы проезжающим. Взглянув на «мерседес», Бэнкс вспомнил, что видел такой же, когда в предвечернее время выезжал из Линдгарта. Ветер трепал голые ветви под уличными огнями, над коттеджем и дорогой метались причудливые тени. В воздухе пахло грядущим дождем.

Занавески на окнах были задернуты, но Бэнкс различил внутри слабые проблески света. Он прошел по тропинке и постучал в дверь. На сей раз открыли быстро. Человек, стоявший на пороге в прямоугольнике света, был довольно мощного сложения, а его редеющие седые волосы были зачесаны назад и завязаны в хвост, из-за чего лицо казалось выпукло-агрессивным, точно Бэнкс смотрел на него в увеличительное стекло. На незнакомце была кожаная куртка и джинсы.

— Какого хрена, чего тебе надо? — спросил он. — Ты тот ублюдок, который сегодня уже являлся сюда и расстроил Вика? Вы что, не можете оставить его в покое, психи? Вы что, не видите, что он болен?

— Да, мне тоже он показался не вполне здоровым, — согласился Бэнкс, доставая из кармана удостоверение. Он передал его мужчине, и тот внимательно его изучил, прежде чем вернуть.

— Извините, — сказал он, проводя ладонью по макушке. — Простите меня. Заходите. Я просто привык его защищать. Вик в кошмарном состоянии.

Бэнкс последовал за ним в дом.

— Хотя вы правы, — заметил детектив. — Это я побывал здесь раньше, и он действительно расстроился. Простите, если это я виноват.

— Откуда вам было знать!

— Кстати, кто вы?

Мужчина сунул ему руку:

— Крис меня зовут. Крис Адамс.

Они обменялись рукопожатиями. Хватка у Адамса была крепкая, но ладонь — чуть потная.

— Менеджер «Мэд Хэттерс»?

— За грехи мои. Стало быть, вы понимаете ситуацию? Садитесь, садитесь.

Бэнкс сел в сломанное пластмассовое кресло неопределенного желто-бурого цвета. Адамс устроился сбоку от него. Вокруг них высились кипы газет и журналов. Комната была скудно освещена двумя настольными лампами под розовым и зеленым абажуром. Нагревательных приборов тут, похоже, не водилось, и в коттедже стоял пронизывающий холод. Бэнкс не стал снимать пальто.

— Я бы не сказал, что понимаю ситуацию, — возразил он. — Я знаю, что Вик Гривз живет здесь, и это почти все, что мне известно.

— Сейчас он отдыхает. Не волнуйтесь, он придет в норму, — заверил его Адамс.

— Вы за ним ухаживаете?

— Пытаюсь, когда я не в Лондоне или в Лос-Анджелесе. Я живу совсем рядом с Ньюкаслом, возле Элника, так что концы невеликие.

— А я думал, вы все живете в Америке.

— Команда живет там, большинство из них. Я бы ни за что там не поселился, хоть осыпьте меня миллиардами. А сейчас у меня много дел в этом полушарии, я организую турне. Но о моих проблемах вам неинтересно. Чем конкретно вам может быть полезен Вик?

Как это ни печально, но в данную минуту Бэнкс не сумел бы четко ответить на этот вопрос: у него не было времени составить план беседы и он не ожидал сегодня вечером встретить Криса Адамса. Он понесся сюда не рассуждая, выслушав сбивчивый рассказ о звонке Джин Мюррей. Возможно, лучше всего начать именно с этого.

— Я уже побывал здесь сегодня и, видимо, расстроил мистера Гривза, — проговорил он, — но мне недавно позвонили отсюда, сообщили, что из дома слышны крики и треск ломающейся мебели.

Адамс кивнул:

— Это сам Вик и шумел. Я сюда прибыл, очевидно, вскоре после того, как вы уехали. Нашел его на полу, он свернулся клубком и считал вслух. Он так всегда делает, когда чувствует какую-то угрозу. Это как с овцами, которые поворачиваются спиной к опасности и надеются, что она как-нибудь пройдет.

— Мне показалось, что он под наркотиками или еще под чем-нибудь таким.

Адамс покачал головой:

— Вик не прикасается ни к каким препаратам — во всяком случае, продаваемым без рецепта — вот уже лет тридцать, если не больше.

— А как же шум и битье посуды?

— Мне удалось ненадолго уложить его поспать, а потом, когда стемнело, он проснулся, потерял ориентацию в пространстве и испугался. Он вспомнил ваше посещение, у него началась истерика, очередной припадок ярости, вот он и расколотил пару тарелок. Иногда с ним это случается. Ничего серьезного. В конце концов мне удалось его утихомирить, и теперь он опять спит. Деревушка маленькая. Слухи разносятся быстро.

— Действительно, — признал Бэнкс. — Я, конечно, слышал всякие рассказы, но понятия не имел, что он такой ранимый.

Адамс поскреб свой морщинистый лоб, словно тот чесался.

— Вик вполне может существовать сам по себе, — заметил он, — как вы, вероятно, убедились. Но ему трудно взаимодействовать с другими людьми, особенно с чужими и с теми, кому он не доверяет. Тогда он сердится или замыкается в себе. Иногда это очень огорчает, и не только его самого, но и тех, кто пытается с ним поговорить, — как вы наверняка поняли сами.

— Ему оказывали какую-нибудь профессиональную помощь?

— Врачи? О да, он за эти годы показывался множеству докторов. Никто из них ничем не помог, только прописывали ему все больше препаратов, а Вик не любит их принимать. Он говорит, что от них у него внутри мертвеет.

— Как он с вами контактирует?

— Простите?

— Если вы ему нужны или он хочет вас увидеть. У него есть телефон?

— Нет. Телефон его только расстроил бы. — Адамс пожал плечами. — Кто-нибудь мог бы выведать его номер. Полоумные фанаты. Я вас поначалу принял за одного из них. Он и так получает достаточно писем. Как я и говорил, я просто заезжаю к нему когда могу. И он знает, что всегда может со мной связаться. Ну, в том смысле, что он знает, как пользоваться телефоном, он не идиот и иногда звонит мне из автомата, что возле луга.

— Он может передвигаться по окрестностям?

— Машину он не водит, если вы об этом. Но велосипед у него есть.

Велосипед не очень-то подходит для крутых сельских дорог, подумал Бэнкс, особенно для человека нетренированного, каким выглядит Гривз. Но до Фордхема, напомнил себе инспектор, всего около мили, и, чтобы покрыть такое расстояние, не нужна ни машина, ни даже велосипед.

— Слушайте, а в чем дело? — осведомился Адамс. — Я не знаю даже, зачем вы здесь. Почему вас интересует Вик?

— Я расследую убийство, — сообщил Бэнкс, наблюдая за реакцией Адамса. Но реакции не последовало, что было само по себе странно. — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Николас Барбер?

— Ник Барбер? Конечно. Музыкальный критик-фрилансер, если это тот самый. Он пишет про «Хэттерс» уже лет пять, с перерывами. Славный малый.

— Да, это он и есть.

— Так он что, умер?

— Его убили в коттедже, до которого отсюда чуть больше мили.

— Когда это было?

— Не далее как на прошлой неделе.

— И вы считаете?..

— Я случайно узнал, что Барбер работал над большой статьей о «Мэд Хэттерс» для журнала «Мохо». Он разыскал Гривза и приехал сюда, чтобы с ним поговорить, но Гривз пришел в ярость и послал его подальше. Он планировал вернуться, но его убили, и все его рабочие заметки исчезли.

— Разумеется, из Вика он бы ничего не вытянул. Вик не любит болтать о старых временах. Ему это мучительно вспоминать, если, конечно, он вообще способен о них вспомнить.

— Он при этом злится, верно? Впадает в буйство?

Адамс наклонился вперед, его лицо так и излучало агрессию.

— Погодите-ка. Вы же не думаете, что… — Он на секунду запнулся и откинулся назад. — Вы все неправильно поняли. Вик — нежная душа. У него есть свои проблемы, но он и мухи не обидит. Да он просто не смог бы…

— Ваша уверенность в нем достойна восхищения, но, по моему впечатлению, он способен на иррациональное или буйное поведение.

— Но зачем бы ему обижать Ника Барбера?

— Вы только что сами сказали. Он плохо взаимодействует с людьми, особенно с незнакомыми или с теми, кому не доверяет, с теми, в ком он видит угрозу для себя. Возможно, Барбер искал сведения, вспоминать которые для Вика было мучительно, это было что-то такое, что Вик давно похоронил в себе.

Адамс пошевельнулся в кресле. Пластмасса скрипнула.

— Это выдумки, вы уж извините. Господи, да кто такой Ник Барбер? Очередной грёбаный музыкальный критик. С чего бы Вику воспринимать его как угрозу?

— Вот я и пытаюсь выяснить — с чего, — пояснил Бэнкс.

— Ну, удачи вам, но, честно скажу, мне кажется, вы метите не туда. И потом, Нику Барберу могли угрожать люди куда серьезнее Вика.

— Что вы имеете в виду?

Адамс криво ухмыльнулся, потом вставил палец в одну ноздрю и выпустил воздух через другую.

— У него была эта привычка, как я слышал. А некоторые из кокаиновых дилеров бывают не очень милосердными.

Бэнкс сделал у себя пометку: надо заняться этой сферой жизни Барбера, но он не собирался так легко поддаваться на отвлекающий маневр.

— Он разговаривал с вами?

— Кто?

— Ник Барбер. В конце концов, он же писал статью о мемориальном туре «Хэттерс». Это было бы естественно.

— Нет, он со мной не говорил.

— Видимо, у него просто не хватило времени, — предположил Бэнкс. — Он только начал работать над статьей. Вы были в Свейнсвью-лодж, когда Робин Мёрчент утонул в бассейне?

Адамса, похоже, удивил такой поворот беседы. Он вынул из кармана пиджака пачку «Бенсон энд Хеджиз» и закурил, не предложив сигарету Бэнксу. И Бэнкс был ему за это признателен: он мог бы взять. Адамс шумно втягивал дым, и никотиновые струи стали завиваться в сумрачном, стылом свете настольных ламп, прикрытых розовым и зеленым.

— Да, я был тогда в доме, но спал, как и остальные.

— Как говорили о себе все остальные.

— И как утверждали полиция и коронер, которые им поверили.

— В последнее время мы добились большого успеха по старым делам.

— Это не просто старое дело. С этим делом покончено, оно умерло и похоронено. Это прошлое.

— А я в этом что-то не уверен, — возразил Бэнкс. — Вы хоть раз заезжали к Вику на прошлой неделе?

— Я почти всю прошлую неделю был в Лондоне, встречался с агентами. По пути обратно заскочил к нему.

— В какой день недели это было?

— Мне придется посмотреть в календаре. А почему это так важно?

— Проверьте, будьте любезны.

Адамс помедлил: видимо, он не привык, чтобы им командовали, однако все же вынул из внутреннего кармана портативный компьютер.

— Замечательная вещь современные технологии, правда? — заметил он, орудуя стилусом.

— В самом деле, — согласился Бэнкс. — В этом — одна из причин, почему у нас такая высокая раскрываемость старых дел. Новые технологии. Компьютеры. ДНК-анализ. Просто волшебство. — Впрочем, Бэнкс не был так уж уверен в собственном восторге от электронных игрушек. Он до сих пор пытался освоить ноутбук и айпод, до карманных же компьютеров пока не добрался.

Адамс сердито глянул на него.

— Мы говорим о прошлой неделе? — уточнил он.

— Да.

— Тогда получается, что я заехал к нему в среду, перед этим я провел в Лондоне весь уик-энд.

— В среду. Было в его поведении или в том, что он говорил, что-нибудь странное, непривычное?

— Нет, ничего такого не заметил. Он вел себя довольно послушно. Когда я приехал, он читал книгу. Он много читает, в основном публицистику. — Адамс указал на журналы, книги и газеты. — Как видите, выбрасывать их Вик не любит.

— Он не говорил вам о каких-то необычных или испугавших его происшествиях? О Нике Барбере или о других визитерах?

— Нет.

По словам Джона Батлера из «Мохо», Ник Барбер выследил Вика Гривза и посетил его в этом коттедже, но Батлер не знал, в какой день это случилось. Вик взбесился, отказался разговаривать, разозлился, расстроился, и Барбер сказал, что попробует снова. Он позвонил редактору в пятницу утром, вероятно из автомата у церкви.

Если Вик Гривз не успел сказать Адамсу о своей встрече с Барбером, тогда она, видимо, произошла самое позднее во вторник, а попытаться увидеть Вика снова Барбер мог в пятницу — то есть в день своей смерти. Келли Сомс сообщила, что в пятницу Ник с двух до четырех пополудни был с ней в постели, но это оставляет ему для маневра практически весь день. Конечно, если только ни Келли Сомс, ни Крис Адамс не солгали — иначе все предположения идут прахом. Что касается этих двоих, то, как полагал Бэнкс, Келли Сомс могла лгать, чтобы выгородить своего отца, у Адамса же могли иметься всевозможные менее извинительные причины.

— Где вы были в пятницу? — поинтересовался Бэнкс.

— Дома. Весь уик-энд был дома.

— Свидетели?

— Боюсь, что… Жена как раз уезжала к матери.

— Не могли бы вы сообщить мне имена и адреса тех людей, с которыми вы встречались в Лондоне, и название гостиницы, где вы останавливались? — попросил Бэнкс.

— Теперь вас интересует мое алиби, я правильно понимаю?

— Процесс исключения подозреваемых, — объяснил Бэнкс. — Чем больше людей мы вычеркнем из списка, тем легче нам будет работать.

— Бред, — заявил Адамс. — Вы мне не верите. Почему бы вам честно это не признать?

— Послушайте, — сказал Бэнкс. — Моя работа не в том, чтобы доверять первому, что мне скажут. С кем бы я ни говорил. Иначе я был бы чертовски бесполезным сыщиком. Такая у меня профессия, ничего личного. Мне надо получить четкие факты, прежде чем делать какие-то выводы.

— Ладно, ладно, — пробормотал Адамс, потыкал стилусом в свою машинку и назвал Бэнксу несколько имен и телефонов. — А останавливался я в «Монкальме». Портье меня вспомнит. Я всегда там живу, когда приезжаю в Лондон.

— Весьма признателен, — ответил Бэнкс.

Сверху донесся громкий удар. Адамс выругался и выскочил из комнаты. Пока его не было, Бэнкс постарался оглядеть комнату настолько внимательно, насколько это было возможно. Некоторые из газет были десятилетней и больше давности, то же касалось и журналов, а значит, Гривз, видимо, привез их с собой, когда сюда вселялся. Книги были главным образом биографические и исторические. Бэнкс нашел единственную интересную вещь: на столе, полускрытая подставкой лампы, лежала визитная карточка Ника Барбера с напечатанным на ней адресом в Чизвике и нацарапанным на обратной стороне адресом Ника в Фордхеме. Барбер оставил ее Вику Гривзу, когда наносил ему визит? Надо сопоставить эту запись с образцами его почерка.

Адамс вернулся.

— Ничего особенного, — сообщил он. — Книга упала с кровати на пол. Вик не проснулся.

— Вы будете здесь ночевать? — спросил Бэнкс.

— Нет. Вик теперь продрыхнет до утра, а назавтра забудет все, что его сегодня тревожило. Одно из чудесных преимуществ его болезни. Каждый день — как новое приключение. И потом, мне отсюда не так долго ехать до дому, а там меня поджидает очаровательная молодая жена.

Бэнксу захотелось, чтобы у него тоже был кто-нибудь, кто мог бы его поджидать, но он сообразил, что ему помешало бы присутствие Брайана и Эмилии. Вот ведь забавно, подумал он. Они могут заниматься чем хотят, а он чувствует, что не может провести ночь с женщиной в своем собственном доме, пока они у него живут. Бэнкс занервничал, думая о том, как он станет возвращаться домой, опасаясь нарушить их уединение. Он позвонит им с дороги, когда вернется в зону покрытия мобильной связи, чтобы предупредить их, дать им время одеться или для чего там им понадобится время.

Он показал Адамсу визитку.

— Я нашел ее под этой лампой, — сообщил он, — только краешек высовывался. Это вы ее сюда положили?

— Никогда ее не видел, — ответил Адамс.

— Это визитка Ника Барбера.

— Ну и что? Это ничего не доказывает.

— Она доказывает, что он был здесь по крайней мере один раз.

— Но вам это и без того известно.

— Кроме того, на ней написан его фордхемский адрес, а значит, всякий, кто увидел бы ее тут, узнал бы, где он остановился. Приятно было познакомиться, мистер Адамс. Удачно вам добраться домой. Уверен, что скоро мы с вами побеседуем еще раз.

20 сентября 1969 года, суббота

В субботу днем, пока Чедвик радовался игре «Лидс Юнайтед», победивших «Челси» на стадионе «Элланд-роуд» со счетом 2:0, Ивонна отправилась на Спрингфилд-маунт, чтобы пересечься со Стивом и остальными. Джули собиралась приготовить макробиотическую еду, а потом они выкурят косячок-другой и на автобусе поедут в город. В этот вечер в «Адельфи» намечалась куча потрясных развлечений: поэты, блюзовый бэнд, джазовое трио.

Она удивилась и даже порядочно рассердилась: дверь открыл Мак-Гэррити, он отошел в сторону, чтобы пропустить ее, когда она спросила Стива. Внутри было необычно тихо. Ни тебе музыки, ни разговоров. Ивонна прошла в гостиную, села на диван и закурила, поглядывая на гравюру Гойи, которая всегда ее гипнотизировала. Тут же в дверь вплыл Мак-Гэррити с косяком в руке и произнес:

— Его нет. А я не подойду?

— Что?

Мак-Гэррити уселся в кресло напротив нее. На его лице застыла кривая ухмылка, циничная и насмешливая; из-за нее Ивонна всегда нервничала и чувствовала себя неловко. Лицо у него было рябое, словно он его расчесывал, когда в детстве болел ветрянкой; мать в свое время предупреждала ее, чтобы она этого не делала. Сальные и спутанные волосы свисали ему на лоб и почти заслоняли темно-карий глаз.

— Стива нет. Никого нет.

— А где они?

— На Таун-стрит, продукты покупают.

— Когда вернутся?

— Не знаю.

— Может, мне тогда попозже зайти?

— Да нет. Не уходи. На, возьми. — Он протянул ей косяк.

Ивонна поколебалась, потом опустила сигарету в пепельницу, взяла предложенное и пару раз затянулась. Косяк как косяк, в конце-то концов. Недурной. Качественное сырье. Но ей по-прежнему было неуютно от того, как он на нее глядит, и она вспомнила тот вечер в «Роще», когда он дотронулся до нее и прошептал ее имя. Хорошо хоть сегодня у него в руке нет его любимого ножа. Кажется вполне нормальным. И все-таки что-то ее тревожило. Она поерзала на диване и сказала:

— Спасибо. Я пойду.

— Нельзя быть такой бессердечной. Ты готова разделить со мной косяк, так почему не желаешь остаться и поговорить со мной?

Он снова передал ей самокрутку, и она еще раза два затянулась, надеясь, что травка ее расслабит. Что в нем так ее беспокоило? Улыбка? Ощущение, что за этой улыбкой — лишь тьма?

— О чем ты хочешь поговорить? — спросила она, передавая ему косяк, и потянулась за своей сигаретой.

— Так-то лучше. Давай говорить про ту девушку, которую убили на прошлой неделе.

Ивонна вспомнила нож Мак-Гэррити и его блуждания в толпах зрителей на фестивале в Бримли. Жуткая мысль пришла ей в голову… Нет, не может быть! Теперь она испугалась по-настоящему: от ужаса по коже словно насекомые забегали. Ивонна взглянула на «Сон разума», и ей показалось, что она различает летучих мышей, снующих вокруг головы спящего, вонзающих в его шею вампирьи зубы. Кошка у его ног облизнулась. Ивонна почувствовала что-то вроде электрической щекотки в предплечьях и икрах ног. Насекомые и э-ле-е-е-ектрич-с-с-с-тво. Бог ты мой, трава была крепкая!

— О Линде? — Она услышала свой странный, чужой голос будто издалека. — А что о ней говорить?

— Ты с ней встречалась. Я знаю, что встречалась. Она была миленькая, правда? Как печально, да? Но так всегда бывает в мире, полном абсурда и случайностей, — вздохнул он. — Такое может стрястись с кем угодно. Где угодно. Когда угодно. И с красавицей, и с дурнушкой. Мы для богов, что мухи для мальчишек. Себе в забаву давят нас они. И звук — не взрыв, но всхлип.[19] Когда-нибудь ты поймешь. Ты читала об убийствах в Лос-Анджелесе? О богачах, которых зверски умертвили? Одна из жертв была беременная, знаешь ли. У нее вырезали плод из утробы. В газетах писали, что их убили такие, как мы, потому что они были богатые свиньи. Ты не хотела бы что-нибудь такое проделать, малютка Иви? Убить этих свиней?

— Нет. Я не хочу никому делать больно, — с трудом выговорила Ивонна. — Я верю в любовь.

— «Коса Его срезает равно и невинных, и виновных. И мертвые нетленными восстанут».

Ивонна закрыла уши руками. Голова у нее бешено кружилась.

— Прекрати! — крикнула она.

— Почему?

— Потому что ты действуешь мне на нервы.

— Почему я действую тебе на нервы?

— Не знаю, но это так.

— Это возбуждает?

— Что?

Он наклонился к ней. Ивонна увидела гнилые зубы, обнажившиеся в презрительной, надменной усмешке.

— Когда ты психуешь — это тебя возбуждает?

— Нет, меня это нервирует, а тебя, видно, возбуждает.

Мак-Гэррити рассмеялся:

— Ты не такая глупая, какой кажешься, малютка Иви. Даже когда ты обкурилась. А я-то думал, что Стиви тебя хочет только из-за твоей щелки. Но щелка-то у тебя ведь узенькая, а?

Ивонна почувствовала, что заливается краской до корней волос — от гнева и смущения. Мак-Гэррити с любопытством разглядывал ее, точно какой-то необычный вид растения. Совы на гравюре Гойи, казалось, что-то шепчут в ухо спящего.

— Тебе незачем мне ее показывать, — заявил он. — Я уже видел.

— О чем ты?

— Я наблюдал. Когда ты была со Стивом.

Ивонну передернуло от омерзения и гнева. Она ткнула сигаретой в пепельницу так сильно, что искры опалили ей пальцы, и попыталась встать. Это было нелегко. Каким-то образом, она не понимала как, оказалось, что она опять сидит и Мак-Гэррити — рядом с ней, сжимает ее предплечье. Сильно. Его лицо было так близко от ее, что она чувствовала запах дыма и протухшего сыра, которым тянуло у него изо рта. Он отпустил ее руку и стал сворачивать сигарету. Она подумала, что тут-то ей и надо убежать, но чувствовала себя слишком тяжелой, чтобы двигаться. Косяк, подумала она, гашиш… Он всегда так на нее действует: появляется тяжесть, ее будто сносит в сторону течением, хочется спать. Но на этот раз сон превращался в кошмар.

Он протянул руку и дотронулся пальцем до ее щеки точно так же, как он делал это в «Роще», — прикосновение слизняка.

— Ивонна, — прошептал он. — Что плохого, если мы с тобой трахнемся? Мы же исповедуем свободную любовь, верно? Да и у него ты не единственная, ты же понимаешь.

Сердце у нее в груди застыло ледяным комом.

— О чем это ты?

— О Стиве. Думаешь, ты единственная девушка, которая приходит сюда и раздевается ради него?

Ивонне отчаянно хотелось избавиться от навязчивого и властного присутствия Мак-Гэррити, но еще отчаяннее она хотела знать, сказал он правду или нет.

— Я тебе не верю, — заявила она.

— Ивонна, вы встречаетесь по пятницам и субботам, так? Ты его юная хиппи для уик-эндов. А на вторник и среду у него есть прелестная Дениза. Ну а теперь давай вместе подумаем, с кем он бывает в понедельник, четверг и воскресенье? С одной и той же или тремя разными? — Он глядел на нее с гнусной ухмылочкой.

— Прекрати! — крикнула она. — Я тебе все равно не поверю. Я хочу домой.

Она снова попыталась встать и на этот раз добилась относительного успеха. Впрочем, у нее все еще кружилась голова, и, постояв на нетвердых ногах, она рухнула обратно.

Мак-Гэррити встал и начал вышагивать туда-сюда, бормоча себе под нос то ли опять Элиота, то ли Апокалипсис. Ивонна видела, как набухло у него в джинсах, и понимала, что с каждой секундой он возбуждается все сильнее. Господи, что же ей делать? Ведь где-то тут у него спрятан нож… Да, где же нож?.. А вдруг он по-своему развлекся с Линдой, убил ее и избавился от ножа? Голова у Ивонны кружилась. Почему Стив и остальные не возвращаются? Куда они подевались? Может, он и их всех убил? Может, они все лежат наверху, в своих комнатах, в лужах крови, и вокруг жужжат мухи? Мысли вспыхивали у нее в мозгу с электрическим треском, носились в голове, как грозовые тучи на гравюре.

Преодолевая сумятицу мыслей, Ивонна сказала себе: надо попытаться вырваться. Иначе станет поздно. Сначала она постаралась представить, как будет действовать. Надо торопиться, вот что труднее всего… Она по-прежнему плохо ориентировалась в пространстве — надо же, какая забористая попалась травка! У нее только один шанс. Добраться до входной двери — и быстро наружу. Как она отпирается? Йельский цилиндровый замок. Дверь открывается внутрь или наружу? Внутрь. Значит, крутить налево, тянуть на себя и бежать. Там, снаружи, будут люди, на улице, в парке. Там еще светло. Она сможет. Налево, на себя и беги — повторила она себе.

Когда Мак-Гэррити дошагал до дальнего конца комнаты, Ивонна собрала все силы и метнулась к двери. Гонится он за ней или нет? Цепляясь за стены, она пробежала по коридору, добралась до двери, повернула замок и потянула. Дверь открылась. Дневной свет облил ее, точно теплый мед. Она запнулась было на верхней ступеньке, но потом устремилась по садовой дорожке и дальше, за ворота, она неслась со всех ног, не оглядываясь назад, даже не слушая, раздаются ли позади его шаги. Она не знала, куда бежит. Она знала только, что ей надо бежать, бежать, бежать, спасая собственную жизнь.

Глава тринадцатая

Рано утром в среду суперинтендант Жервез созвала очередное совещание по промежуточным итогам в следственном зале, как теперь стали называть конференц-зал. Группа расположилась вокруг полированного стола, потягивая кофе из пластмассовых стаканчиков и болтая о том, что вчера вечером показывали по телевизору или о шансах футбольной команды «Боро» на ближайший уик-энд. На стендах появилось больше фотографий с места преступления, а на грифельной доске были вкривь и вкось написаны имена и личные данные людей, связанных с жертвой.

Энни Кэббот села рядом с Уинсом и констеблем Гэлуэем, которого им одолжили в Харрогитском полицейском управлении; она пыталась осмыслить то, что Бэнкс сообщил ей за ранним завтраком в «Голден гриль». Тот факт, что два человека, непосредственно связанные с «Мэд Хэттерс», группой, о которой Ник Барбер писал большую статью, находились неподалеку от места преступления, Энни, как и Бэнксу, не казался простым совпадением. Она знала о группе и ее истории гораздо меньше Бэнкса, но даже она понимала, что в их шкафах имеются кое-какие скелеты, которые стоит извлечь и хорошенько проветрить.

Суперинтендант Жервез вошла, звонко стуча высокими сверкающими каблуками, разгладила темно-синюю юбку в мелкую полоску и заняла место во главе стола, одарив всех теплой улыбкой. Из уст собравшихся хором раздалось «доброе утро, мэм».

Сначала она повернулась к Стефану Новаку и осведомилась у него, есть ли какие-нибудь новости от экспертов-криминалистов.

— В общем-то нет, — ответил Стефан. — Естественно, остались еще многочисленные волокна и волоски, которые предстоит проанализировать. Каждый раз после отъезда постояльцев коттедж должны были тщательно мыть и чистить, но обслуга особым рвением не горела. Мы получили от владельца список последних десяти жильцов, так что вначале проведем сравнение с этими образцами. Лето было оживленное. Некоторые из них живут далеко — в Германии, Норвегии. Проверка займет много времени.

— Отпечатки?

— Кочергу вытерли начисто, а около двери и входа в зимний сад — только смазанные следы. Естественно, мы нашли почти столько же отпечатков пальцев, сколько и других следов, и все эти данные предстоит просеять, сопоставить с имеющимися базами. И это займет определенное время.

— Что с ДНК?

— Ну, мы действительно обнаружили на простынях следы спермы, но ДНК-анализ показал, что она принадлежит жертве. Мы пытаемся выделить хоть какие-то следы секреций его партнерши, но пока нам это не удается. — Он посмотрел на Энни, та кивнула.

— Нам известно, кто эта… его партнерша… не так ли, инспектор Кэббот?

— Да, — ответила Энни. — Если только там не побывала еще какая-нибудь женщина, а я бы сказала, что у него на это вряд ли хватило бы времени. Келли Сомс признает, что дважды спала с жертвой: в среду вечером, когда она не работала, и в пятницу днем, между двумя и четырьмя часами, когда она перенесла визит к стоматологу, чтобы посетить этот коттедж.

— Изобретательная девушка, — заметила суперинтендант Жервез. — По оценке доктора Гленденинга, время убийства — пятница, между шестью и восемью?

— Он говорит, что точнее определить не может, — ответил Стефан.

— Не раньше?

— Нет, мэм.

— Хорошо, — кивнула суперинтендант Жервез. — Давайте двигаться дальше. Что-нибудь удалось узнать из опроса соседей?

— Ничего определенного, мэм, — сообщила Уинсом. — В тот вечер, еще до отключения света, погода была ужасная и большинство людей поплотнее задернули занавески и остались дома.

— За исключением убийцы.

— Да, мэм. Кроме показаний семейной пары из «Кросс киз» и новозеландки из молодежного общежития, которым показалось, что они видели светлую машину, ехавшую вверх по холму от Мурвью-коттеджа между девятнадцатью тридцатью и девятнадцатью сорока пятью, у нас есть только показания о темном внедорожнике, который поднимался по той же дороге примерно в восемнадцать двадцать, перед тем как отключилось электричество, а также о белом фургоне, который видели около двадцати часов, пока электричество еще было выключено. Но, как утверждают наши свидетели, ни одна из этих машин не останавливалась рядом с коттеджем.

— Не очень многообещающе, верно? — проговорила Жервез.

— Ну, убийца мог остановиться подальше и вернуться к коттеджу пешком. Там есть где разминуться с прохожими.

— Не сомневаюсь, — неохотно согласилась суперинтендант Жервез, но видно было, что душа у нее к этой версии не лежит.

— Да, — добавила Уинсом, — один свидетель сообщил, что видел человека, перебегавшего поле. Это было вскоре после того, как стемнело, и до того, как отключили свет.

— Приметы?

— Никаких, мэм. Свидетель как раз закрывал занавески, и ему показалось, что он заметил темный силуэт. Он предположил, что кто-то вышел на пробежку, и не обратил на него особого внимания.

— Толстый, худой, высокий, низкорослый, ребенок, мужчина, женщина?

— Извините, мэм. Просто темная фигура.

— В каком направлении бежал человек? — спросил Бэнкс.

Уинсом повернулась к нему:

— Коротким путем от Фордхема до Линдгарта, сэр, напрямик, через поля, по берегу реки. Это популярный маршрут у бегунов.

— Да, но, вероятно, не после того, как стемнеет. И не в такую погоду.

— Вы удивитесь, старший инспектор Бэнкс, — заявила суперинтендант Жервез, — но некоторые люди действительно весьма серьезно относятся к физическим упражнениям. Вам известно, сколько калорий содержится в пинте пива?

Все засмеялись. Но Бэнкса она не убедила. Вик Гривз не водил машину, как сказал Адамс, но от коттеджа Гривза до Фордхема не так уж далеко, а описанный путь был бы оптимальным маршрутом. Он позволял срезать порядочный угол, уменьшив полуторамильный обратный путь почти вдвое. Бэнкс сделал у себя заметку: попросить Уинсом еще раз побеседовать с этим свидетелем или сделать это самому.

— А что насчет Джека Тэннера? — поинтересовалась Жервез. — Судя по всему, это возможный вариант.

— У него железное алиби, — отозвался Темплтон. — Мы поговорили с шестью членами его команды по дартсу, и каждый клянется, что Тэннер играл в дартс в «Кингз хэд» примерно с шести часов вечера до десяти.

— И я не думаю, что при этом они пили апельсиновый сок «Бритвик», — добавила Жервез. — Возможно, нам следует попросить дорожную полицию, чтобы они понаблюдали за мистером Тэннером.

Все снова засмеялись.

— Итак, есть ли у нас хоть одна перспективная линия расследования? — осведомилась Жервез.

— Крис Адамс предполагает, что Ник Барбер плотно сидел на кокаине, — сообщил Бэнкс. — Я в этом не уверен, но послал запрос в наркоотдел лондонской полиции, чтобы они подняли свои данные. Есть и кое-что еще.

Бэнкс рассказал о психическом сломе Вика Гривза и о том, как Робин Мёрчент утонул в Свейнсвью-лодж тридцать пять лет назад, а также о статье, которую Ник Барбер писал для «Мохо».

— Вы не находите, что эта версия притянута за уши? — спросила Жервез, когда он закончил. — Мне никогда не верилось, что столь давние события способны оказывать влияние на настоящее. Такое любят показывать по телевизору. Я больше склоняюсь к самому очевидному решению: мы имеем дело с ревнивой любовницей, обманутым партнером по бизнесу — неважно. В нашем случае — возможно, с рассерженным наркодилером. К тому же, как я понимаю, история со смертью этого Мёрчента в свое время была улажена?

— Некоторым образом, — ответил Бэнкс.

— А вы, значит, считаете, что официальный вердикт не отражал сути произошедшего?

— Сержант Темплтон порылся в архивах. Расследование тогда было проведено довольно поверхностное, так, скорее формальное, — сообщил Бэнкс. — Все-таки в это дело были вовлечены рок-звезда первой величины и пэр королевства.

— И в чем же, по-вашему, причина такой небрежности полиции?

Господи, подумал Бэнкс, неужели я должен тебе это разжевывать?

— Мэм, как я себе представляю, никто не хотел скандала, который мог бы хоть в малейшей степени затронуть элиту общества и даже в известной степени коснуться парламента, — объяснил он. — В то время было достаточно таких скандалов — с Профьюмо, Кимом Филби и всеми прочими. Желтая пресса и так уже набросилась на эту историю. Секс и наркотические оргии в загородном поместье лорда Джессопа. При более глубоком расследовании могли бы всплыть факты, которые никто не хотел предавать огласке.

— Ради всего святого, Бэнкс, что за безумная и глупейшая теория заговора! — возмутилась суперинтендант Жервез. — Откровенно говоря, я придерживалась о вас лучшего мнения.

— Между тем, — невозмутимо продолжал Бэнкс, — все личные вещи убитого, попытавшегося раскопать ту давнюю историю, пропали, в том числе ноутбук и мобильный телефон. Кому-то явно хотелось, чтобы он замолчал навеки.

— А нам достоверно известно, что при нем были ноутбук и мобильный?

— Келли Сомс говорит, что видела их, когда к нему заходила, — вставила Энни.

Жервез поморщилась, словно в рот ей попало что-то невкусное, и постучала ручкой по чистой странице блокнота, раскрытого перед ней на столе.

— Бывает, что людей убивают или избивают ради мобильного телефона или даже ради чего-то менее ценного. Я по-прежнему не уверена в показаниях этой девушки, инспектор Кэббот. Возможно, она лжет. Побеседуйте с ней еще раз, выясните, насколько соответствует другим показаниям ее рассказ.

— Но вы, конечно, не думаете, что она могла его убить? — спросила Энни.

— Я говорю только, что это не исключено.

— Но она в этот промежуток времени работала в пабе. Там было много свидетелей, они могут за нее поручиться.

— Если забыть о том факте, что она должна была в пятницу днем отправиться к дантисту, но вместо этого находилась в постели с мужчиной, с которым только что познакомилась и который вскоре после этого был найден мертвым. Девушка, очевидно, улеглась бы с любым. Я говорю лишь, что все это наводит на подозрения, инспектор Кэббот. И образ действий подходит. Преступление на почве страсти. Возможно, он обошелся с ней грубо, просил ее сделать что-то, что она сочла отвратительным. Не исключено, что она обнаружила, что у него есть другая. Поэтому позже она могла ненадолго покинуть бар, уже в темноте. Все это не заняло бы много времени.

— Тогда это было бы умышленное убийство, а не преступление на почве страсти, мэм, — возразила Энни. — К тому же на ней могла бы остаться кровь.

— Возможно, в ней копилось ощущение, что ее обманывают, а потом, когда выключился свет, ей пришла в голову мысль о мщении и она воспользовалась подвернувшейся возможностью еще до того, как принесли свечи? Не знаю. Я лишь утверждаю, что это не исключено и в этом гораздо больше смысла, чем в каком-то мифическом заговоре, корни которого уходят в далекое прошлое. В любом случае нажмите на нее сильнее, инспектор Кэббот. Я понятно выражаюсь? Да, сержант Новак…

— Слушаю, мэм.

— Поговорите с патологоанатомом, доктором Гленденингом. Попробуйте заставить его установить более точное время смерти, узнайте, есть ли вероятность, что жертва была убита около четырех, а не между шестью и восемью часами.

— Есть, мэм.

Стефан переглянулся с Энни. Оба знали, что доктор Гленденинг не из тех людей, которых можно заставить сделать что-либо.

— И доставьте сюда отца девушки, — добавила суперинтендант Жервез. — Он достаточно надолго исчезал как раз примерно в момент убийства. Если он узнал, что этот Барбер походя занимался сексом с его дочерью, он мог осуществить правосудие собственными руками.

— Мэм? — обратилась к ней Энни.

— Что, инспектор Кэббот?

— Дело в том, что я дала своего рода обещание. Ну, то есть я дала понять этой девушке, Келли, что нам незачем рассказывать ее отцу о том, что происходило между ней и Барбером. Он у нее, судя по всему, довольно строгий, и это может плохо для нее обернуться.

— Тем важнее не спускать с него глаз. Для Ника Барбера, возможно, это уже обернулось плохо. Об этом вы подумали?

— Нет, мэм, вы не понимаете. Я беспокоюсь о ней. О Келли. Ей может очень не поздоровиться.

Суперинтендант Жервез смерила Энни холодным взглядом:

— Я отлично понимаю то, что вы говорите, детектив-инспектор Кэббот. И поделом ей, раз она укладывается в постель с каждым мужчиной, которого видит.

— При всем моем уважении к вам, мэм, нет никаких доказательств, что она ведет себя подобным образом. Просто так случилось, что ей понравился Ник Барбер.

Теперь взгляд суперинтенданта Жервез запылал огнем ледяного гнева.

— Я не собираюсь вести дискуссию о сексуальной распущенности, тем более с вами, инспектор Кэббот. Поспрашивайте. Выясните. У девушки наверняка имелись другие партнеры. Найдите их. И выясните, платил ли ей кто-нибудь за это.

— Но, мэм, — запротестовала Энни, — это оскорбление. Келли Сомс не проститутка, а наше расследование не касается ее сексуальной жизни.

— Ну так коснется, раз я приказываю!

Бэнкс поспешил вмешаться:

— Я беседовал с Келвином Сомсом.

Суперинтендант Жервез глянула на него:

— И что же?

— У меня сложилось мнение, что он не знал, что происходило между жертвой и его дочерью.

— Может, он скрывает свою осведомленность?

— Может быть, — признал Бэнкс. — Но если мы предполагаем, что он совершил преступление в порыве праведного негодования, то, думаю, он бы более откровенно выражал свои чувства. Он рассердился бы, когда я спрашивал его дочь о Барбере, однако этого не произошло.

— В разговоре с ним вы предположили, что она спала с Барбером?

— Нет, — ответил Бэнкс. — Я спрашивал о ее общении с Барбером в пабе «Кросс киз». Ее отец наблюдал за мной, а я наблюдал за ним и уверен: предположи он только, что «общение» не ограничивалось встречами в пабе, это обязательно проявилось бы в выражении его лица, в его поведении либо в его словах. На мой взгляд, он не из тех, кто привык ловчить.

— И такой реакции не последовало?

— Нет.

— Что ж, хорошо. Однако я пришла бы к окончательному убеждению, если б могла пронаблюдать его реакцию на сообщение о поведении его дочери.

— Но, мэм… — вмешалась Энни.

— Достаточно, инспектор Кэббот. Приказываю вам развивать эту линию расследования, пока я не смогу с определенностью заключить, есть ли в ней перспектива либо такой перспективы нет.

— Тогда для Келли Сомс уже будет слишком поздно, — пробормотала Энни себе под нос.

— Сержант Темплтон, — вдруг окликнул коллегу Бэнкс.

Темплтон выпрямился:

— Да, сэр?

— Вам удалось найти адрес сержанта Эндерби?

Темплтон беспокойно заерзал в кресле и неуверенно произнес:

— Э-э… да, сэр. Удалось. — Он говорил и смотрел при этом на суперинтенданта Жервез.

— В чем дело? — поинтересовалась она.

— Видите ли, мэм, — объяснил Темплтон, — старший инспектор Бэнкс поручил мне разыскать детектива, который расследовал дело утонувшего Робина Мёрчента.

— Того наркомана, который упал в бассейн тридцать пять лет назад?

— Да, мэм, хотя я не уверен, что он действительно был наркоманом. Если говорить строго.

Суперинтендант Жервез театрально вздохнула, провела рукой по мелированным светлым волосам, потом взглянула на Бэнкса:

— Что ж, старший инспектор Бэнкс. Я вижу, вы прямо-таки с дьявольским рвением и упорством стремитесь развить эту линию расследования, так что я постараюсь отнестись к вашей идее непредвзято. Попробую на какое-то время согласиться с вами и предположить, что, возможно, в этом что-то есть. Но инспектор Кэббот продолжит заниматься Сомсами. Ясно?

— Отлично, — отозвался Бэнкс. Он повернулся к Темплтону. — Ну, давай, Кев. Где он живет?

Прежде чем ответить, Темплтон снова глянул на суперинтенданта Жервез и неуверенно произнес:

— Э-э… в Уитби, сэр.

— Как это близко и удобно, не правда ли, — ехидно заметил Бэнкс. — Давно мечтал провести денек на море.

Весело светило солнце, когда Бэнкс начал нисхождение от вересковых пустошей Северного Йорка к Уитби. Здешние пейзажи всегда его потрясали, даже в самую мрачную погоду, но сегодня небо было молочно-голубое, солнце сияло на высившихся на холме руинах аббатства и сверкало, рассыпаясь алмазами по Северному морю за темным полукольцом стен гавани.

Отставной сержант Кийт Эндерби жил в районе Вест-Клифф, где дома беспорядочной цепочкой, отходящей от шоссе А174, тянутся на восток, к Сэнд-сенду. Даже из построенного еще в пятидесятые домика Эндерби, покрытого штукатуркой с каменной крошкой и имевшего общую стену с соседями, открывался вид на море — всего несколько квадратных футов просвета между домами, стоявшими напротив, но и это неплохо. В остальном — непритязательный домик в непритязательном квартале, подумал Бэнкс, останавливая машину за серым «мондео», припаркованным перед домом. «Мужчина на „мондео“» — придуманный журналистами образ, представитель определенного типа британцев, принадлежащих к среднему классу. Значит, вот каким теперь стал Эндерби?

В телефонном разговоре Эндерби дал понять, что он вполне готов обсудить дело Робина Мёрчента. Когда они встретились, он с улыбкой и рукопожатием пригласил Бэнкса в дом, познакомил со своей женой Ритой — маленькой, тихой женщиной с облачком розовато-седых волос. Рита предложила чай или кофе, Бэнкс выбрал чай. Напиток прибыл вместе с непременной тарелочкой шоколадного печенья, пирожных и «Кит-Кэтов». Бэнкс изо всех сил пытался не поддаться на искушение, и ему это удалось. После краткого обмена любезностями, вняв кивку супруга, Рита ретировалась, пробормотав что-то насчет всяких покупок в городе, и уехала на сером «мондео». Значит, тут «дама на „мондео“», подумал Бэнкс. Эндерби с чувством пробормотал: «Замечательная женщина!» — и Бэнкс, как того требовала вежливость, согласился.

— Приятное место для человека на пенсии, — заметил Бэнкс. — Давно вы тут живете?

— Почти десять лет, — ответил Эндерби. — Отслужил свои двадцать пять плюс еще немного. В последние годы был инспектором в Южном Йоркшире, в Донкастере, но Рита всегда мечтала жить у моря, мы сюда часто приезжали в отпуск.

— А вы тоже мечтали?

— Ну, побережье Коста-дель-Соль меня бы вполне устроило, но мы не могли себе этого позволить. Да и Рита не хотела уезжать из страны. «Заграница начинается в Кале» и все такое прочее. У нее даже нет загранпаспорта. Можете поверить?

— Вам бы вряд ли там понравилось, — сказал Бэнкс. — Слишком много проходимцев.

— Уитби — отличное место, — заявил Эндерби, — хотя проходимцев тоже хватает. Я бы, знаете, легко обошелся без всех этих проклятых готов.

В Уитби разыгрывается несколько драматических эпизодов романа «Дракула» Брэма Стокера, вспомнил Бэнкс; вот почему сюда совершают паломничество готы. Правда, готы, если разобраться, — всего лишь безобидные подростки, и, коли им нравится одеваться в черное и время от времени выпивать друг у друга чуть-чуть крови, ну и ладно, вреда они никому не причиняют. Солнце блеснуло на квадрате моря между домами напротив.

— Очень вам благодарен, что согласились со мной встретиться, — сказал Бэнкс.

— Не стоит благодарности. Честно говоря, я не знаю, смогу ли так уж много добавить к тому, что вам уже известно. Все, что я помню, есть в материалах дела.

— Бывает так, — заметил Бэнкс, — что помимо сведений, занесенных в дело, возникают ощущения или инстинктивные предположения — называйте как хотите, — которые мы не считаем нужным заносить в дело, думая, что им там не место.

— Это было давно, — покачал головой Эндерби. — Я сейчас вряд ли что-нибудь такое вспомню.

— Уверен, вы помните гораздо больше, чем вам кажется, — сказал Бэнкс. — Это было дело особой важности, как я понимаю. И тогда были интересные времена. По улицам косяками ходили рок-звезды и всякая прочая богема.

— Что да, то да. «Пинк Флойд», «Ху»… Я с ними со всеми встречался. Еще чаю?

Бэнкс протянул ему чашку, и Эндерби ее наполнил. Золотое обручальное кольцо почти вросло в его пухлый волосатый палец.

— Сколько лет вам тогда было? — спросил Бэнкс.

— В семидесятом? В мае стукнуло тридцать.

Сейчас Эндерби выглядел лет на шестьдесят пять, у него было уютное брюшко человека, наслаждающегося бездельем, и лысая голова без единой волосинки. Зато нехватка волос возмещалась седыми щетинистыми усами. Тоненькая розоватая сеточка лопнувших сосудов покрывала щеки и нос, но Бэнкс решил, что причиной тому скорее повышенное давление, нежели алкоголь. Эндерби говорил и вел себя не как пьяница, и в его дыхании не чувствовался запах мятных лепешек «Требор-супер».

— И как шло расследование? — поинтересовался Бэнкс. — Что вам больше всего запомнилось из дела о смерти Робина Мёрчента?

Эндерби сощурился, посмотрел в окно и заговорил:

— Было, наверно, часов десять, когда мы прибыли на место. Стояло чудесное утро, я помню. Ясное. Теплое. Птицы пели. А тут — он. Плавал в бассейне, мертвый.

— Каково было ваше первое впечатление?

Эндерби немного поразмыслил, издал короткий лающий смешок и опустил чашку на блюдце.

— Вы не поверите, — усмехнулся он. — Мёрчент лежал на спине, голый, и, помню, я еще подумал, что для знаменитой рок-звезды у него слишком маленький член. Ну, мы же тогда слышали всю эту ерунду насчет поклонниц и оргий. Читали про это в «Ньюс ов зе уорлд», в других газетах и журналах. Мы считали, что у них у всех как у жеребцов. Не верилось, что это он плавает там, какой-то съежившийся, точно креветка, или морской конек, или еще кто-то такой. Это, конечно, от воды. Пусть день был и теплый, вода-то все равно была холодная.

— Так всегда бывает. Другие обитатели дома были где-то рядом, когда вы приехали?

— Да вы шутите. Местная полиция их еле добудилась. Если бы Мёрчент не утонул и мы не явились, они бы наверняка продрыхли до середины дня. Они паршиво выглядели, некоторые из них. Похмелье и кое-что похуже.

— Кто же сообщил в полицию?

— Садовник, когда пришел на работу.

— Он был в числе подозреваемых?

— В общем-то нет.

— Много в доме было фанатов и прочих прихлебателей?

— Ну, судя по их показаниям, — усмехнулся Эндерби, — каждый из них был близким другом группы. Я хочу сказать, никто не признался, что он фанат или прихлебатель. Музыканты почти все были с постоянными подружками.

— А Робин Мёрчент? Он был с кем-нибудь в ту ночь?

— В его постели нашли спящую девушку.

— Подружку?

— Фанатку.

— Из материалов дела я уяснил, что вывод сделали такой: Мёрчент принял какое-то количество мандракса и бродил голым возле бассейна, оступился и упал в мелкой его части, разбил голову о дно и утонул. Это так?

— Да, — ответил Эндерби. — Так все выглядело, и патологоанатом это подтвердил. А еще на краю бассейна нашли разбитый стакан с отпечатками пальцев Мёрчента. Он пил водку.

— Вы не рассматривали другие возможные сценарии?

— Например?

— Что это не было случайностью.

— Вы хотите сказать, его кто-то столкнул?

— Это было бы естественное предположение. Вы же знаете, какой у нас, полицейских, подозрительный ум.

— Верно, — согласился Эндерби. — Должен признать, у меня появлялась такая мысль, но скоро я эту возможность отмел.

— Почему?

— Ни у кого не было мотива.

— Если судить только по их словам?

— Мы копнули поглубже, уж поверьте. Может, у нас и не было теперешних ресурсов, но мы постарались сделать все, что в наших силах.

— Внутри группы не было никаких трений?

— Насколько я знаю, в группах всегда происходят трения. Соберите вместе нескольких человек, у которых такое мощное эго, и трения неизбежно начнутся. Это уж как закон.

Бэнкс рассмеялся. Потом вдруг вспомнил про Брайана и подумал: а вдруг и в «Блю Лэмпс» появились разногласия и они скоро распадутся? Брайан ничего такого не говорил, но Бэнкс чувствовал, что сын изменился, возможно, в нем стало меньше воодушевления и уверенности. Да и то удивительно, что сын свалился вот так, как снег на голову, — раньше такого не случалось. Он казался озабоченным. А Эмилия? Она что, вроде Йоко Оно? Впрочем, если Брайан захочет рассказать, он сделает это сам, когда сочтет нужным, бессмысленно его к этому подталкивать. Он всегда так себя вел.

— Ну и что вы накопали? — спросил он у Эндерби.

— Начнем с того, что все они переживали, что Вик Гривз сидел на наркотиках. На концертах он держался все более странно, вел себя непредсказуемо. Незадолго до гибели Мёрчента он пропустил выступление, и остальные до сих пор немного на него злились за то, что он сбежал с корабля.

— У Гривза было алиби?

Эндерби почесал нос.

— Да, было, — ответил он. — Даже два.

— Два?

Эндерби усмехнулся:

— У Гривза и Мёрчента, в отличие от других ребят из группы, не было постоянных подружек. А в ту ночь Гривз оказался в постели с двумя фанатками.

— Везунчик, — заметил Бэнкс. — Никогда бы не подумал, что он на это способен. — Он вспомнил лысого, обрюзгшего человека с пустыми глазами, которого видел в Линдгарте.

— Судя по словам девушек, он и не оказался способен, — ответил Эндерби. — Видимо, слишком уж наглотался всякой дури. Чертовски жаль, скажу я вам. Они были очень миленькие. — Старик улыбнулся, вспоминая. — И на них было не очень-то много надето, когда я их допрашивал. Вот такие мелкие детали никогда не забываются. Нет, их-то детали были отнюдь не мелкие, если вы понимаете, о чем я.

— Имел ли Гривз возможность ненадолго выскользнуть из комнаты в течение ночи? Девушки ведь могли на время заснуть или вырубиться от выпивки или наркотиков.

— Знаете, если уж на то пошло, любой из них мог это сделать. По крайней мере, любой, кто еще был в состоянии ходить по прямой. На их алиби мы особенных надежд не возлагали. Вряд ли хоть кто-то из них мог толком припомнить прошлый вечер или даже сообщить, в котором часу лег спать. Они вполне могли всю ночь бродить по дому и вокруг него и даже не заметить Мёрчента в бассейне.

— Почему же вы так быстро отвергли версию об убийстве?

— Я же вам сказал. Никакого реального мотива. Никаких доказательств, что его столкнули.

— Но Мёрчент мог с кем-нибудь поссориться, и ссора могла зайти слишком далеко.

— Ну да, он мог. Но никто ни о чем подобном слова не сказал. И что же нам оставалось — сделать необоснованные выводы и арестовать кого попало? Любого?

— А если кто-то проник в дом со стороны?

— Этого тоже нельзя исключить. В поместье было довольно легко попасть. Но, опять же, не было никаких доказательств такого проникновения, и ничего не было украдено. А травмы Мёрчента соответствовали картине происшествия: упал в бассейн, захлебнулся. Если хотите знать мое мнение, самое худшее, что могло случиться, — у присутствующих под воздействием алкоголя и наркоты произошла небольшая перепалка, и они чересчур увлеклись. Не стану утверждать, что так оно и было, потому что свидетельств этому нет, но поскольку они все были пьяные и под кайфом, то могли начать бегать вокруг бассейна, играя в салочки, и кто-нибудь хлопнул Мёрчента немного сильнее, чем нужно… А он, предположим, свалился в воду и утонул. Что им было делать?

— Я бы на их месте прежде всего попытался его оттуда вытащить, — рассудительно проговорил Бэнкс. — Ведь мне бы не было известно, мертв он или нет. Затем я бы, вероятно, попробовал сделать ему искусственное дыхание, «поцелуй жизни» или как там это тогда называлось, а в это время кто-нибудь вызвал бы «скорую».

— Вы-то, конечно, так бы и поступили, — согласился Эндерби. — Однако если бы у вас в организме было столько наркотиков, сколько у них, вы бы просто полчаса стояли у бассейна, разинув рот, прежде чем что-нибудь предприняли, и первым делом кинулись бы избавляться от хранящейся у вас дури.

— Наркоотдел обыскал помещения? В деле об этом не упоминается.

— Между нами говоря, обыск провели мы. Ну да, нашли немного марихуаны, несколько таблеток ЛСД, «мэнди». Но ничего жесткого. Ни героина, ни кокаина.

— Как вы поступили?

— Нам нужно было разбираться с трупом, и мы решили не предъявлять никому обвинений по этому поводу. Мы просто уничтожили эту наркоту. А что нам было делать: арестовать их всех за хранение?

Уничтожили? Бэнкс засомневался. Скорее употребили либо продали. Но незачем сейчас ворошить грязное белье.

— У вас не было ощущения, что они сговорились, чтобы преподнести вам определенную версию?

— Нет. Как я говорил, половина из них вообще не помнила вечеринку. Они давали очень обрывочные и бессвязные показания.

— Лорд Джессоп при этом присутствовал, верно?

— Да. Его показания были самыми логичными. Это было еще до того, как он пересел на героин.

— Самые логичные показания и самая влиятельная персона?

— Я понимаю, к чему вы клоните. Разумеется, скандала никому не хотелось. И без того картина получалась скверная. Возможно, именно поэтому мы не стали предъявлять им обвинений по наркотикам. Тогда и так было много громких историй с наркотой, взять хотя бы «Стоунз» и «Битлз», и, если бы мы затеяли еще одно такое разбирательство, это выглядело бы смешно. Особенно после того, как «Таймс» напечатала редакционную статью насчет «стрельбы из пушки по воробьям».[20] Не прошло бы и нескольких часов, как репортеры из «Ньюс ов зе уорлд», «Пипл», «Дейли миррор» стали перепрыгивать через стены и барабанить нам в двери. Мы пришли к мнению, что, даже если в эти жеребячьи забавы был вовлечен кто-то еще, все равно это был несчастный случай и скандал устраивать незачем. А поскольку мы не могли доказать, что в этом был замешан кто-то еще, и никто в этом не признался, на этом все и завершилось. Чай кончился. Заварить еще?

— Нет, спасибо, — ответил Бэнкс. — Если вам больше нечего мне рассказать, я лучше пойду.

— Простите, что разочаровал вас.

— Вовсе нет.

— Слушайте, вы же так мне толком и не сказали, из-за чего весь этот шум. Не забывайте, мы же делаем одну работу… ну, или делали.

Бэнкс так привык выдавать не больше информации, чем необходимо, что иногда даже забывал сообщить, почему, собственно, задает те или иные вопросы.

— Мы нашли мертвым одного писателя по имени Ник Барбер, — ответил он. — Вы, может быть, об этом читали.

— Что-то припоминаю, — отозвался Эндерби. — Стараюсь следить за новостями.

— Но газеты не писали о том, что он готовил статью о «Мэд Хэттерс», главным образом — о Вике Гривзе и раннем периоде творчества группы.

— Любопытно, — заметил Эндерби. — Но я все равно не понимаю, почему вы спрашиваете о смерти Робина Мёрчента.

— Барбер сказал своей подружке одну любопытную вещь, — объяснил Бэнкс. — Что раскапывает шикарную историю, где есть даже убийство.

— Вот теперь вы меня заинтриговали, — признался Эндерби. — Убийство, говорите?

— Именно так. Думаю, это, скорее всего, была просто журналистская вольность или он пытался произвести впечатление на девушку.

— Не обязательно, — возразил Эндерби.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, я почти уверен, что смерть Робина Мёрчента была случайной, но это был не первый случай, когда я выезжал в Свейнсвью-лодж в связи со смертью при подозрительных обстоятельствах.

— Вот как? — насторожился Бэнкс. — Расскажите.

Эндерби поднялся:

— Может, зайдем в мой любимый паб? Изложу вам эту историю за пинтой-другой.

— Я за рулем, — предупредил Бэнкс.

— Ничего страшного, — заверил его Эндерби. — Можете взять мне пинту и посмотреть, как я с ней управляюсь.

— Так вы говорите, вас туда привела чья-то смерть? — спросил Бэнкс.

— Убийство, — повторил Эндерби, и глаза у него блеснули. — На сей раз — самое настоящее.

20 сентября 1969 года, суббота

— Она не хочет выходить из своей комнаты, — пожаловалась Джанет Чедвик, сидя с мужем за субботним ужином; по телевизору рассказывали о результатах футбольного матча. Чедвик отправлял купон с прогнозом счета, но вскоре стало очевидно, что два миллиона восемьсот тысяч фунтов на этой неделе от него уплывут — как происходило и во все предыдущие недели.

Чедвик съел кусок бифштекса в тесте, щедро обмакнув его в подливку.

— Что с ней стряслось на этот раз? — поднял он глаза на жену.

— Не говорит. Ворвалась домой еще днем, сразу поднялась к себе. Я ее звала, стучала, но она не отвечает.

— Ты к ней заходила?

— Нет. У нее должна быть своя жизнь, Стэн. Ей шестнадцать лет.

— Знаю. Знаю. Но чтобы она пропустила ужин? И потом, сегодня суббота. Она же обычно по вечерам в субботу уходит гулять?

— Да.

— Поговорю с ней, когда поем.

— Ты с ней осторожней, Стэн. Ты знаешь, какая она сейчас дерганая.

Чедвик коснулся руки жены:

— Я буду осторожен. Я вовсе не такое чудовище, орущее на детей, каким тебе кажусь.

Джанет засмеялась:

— Я тебя не считаю чудовищем. У нее просто трудный возраст. Отец не всегда это понимает так, как мать.

— Буду действовать как можно более осторожно, не волнуйся.

Они молча закончили ужин, Джанет отправилась мыть посуду, а Чедвик поднялся наверх, чтобы попытаться поговорить с Ивонной. Он негромко постучал в дверь, но ответа не было. Постучался снова, посильнее, но услышал лишь приглушенное «убирайся». В комнате даже не играла музыка. Видимо, у Ивонны был выключен транзистор. Еще один необычный факт.

Чедвик решил, что у него два пути: либо предоставить Ивонну самой себе, либо просто войти. Джанет, несомненно, предпочла бы первое: применила бы политику невмешательства, но Чедвик предпочитал взять быка за рога. Ему надоели увиливания Ивонны, ее отлучки, когда она всю ночь не являлась домой, все эти ее секреты, вранье и спесивое поведение примадонны. Пора выяснить, что за этим таится. Глубоко вздохнув, он открыл дверь и вошел.

Взрыва ярости, которого он ожидал, не последовало. Занавески были задернуты, свет выключен, и в комнате было сумрачно. Полумгла скрывала раскиданные на полу и кровати одежду и журналы. Чедвик не сразу увидел Ивонну: она лежала в постели, с головой укрывшись стеганым пуховым одеялом. Когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел, что девочка вся дрожит. Забеспокоившись, он присел на край постели и тихо позвал:

— Ивонна… Ивонна, детка. Что случилось? Что с тобой?

Она молчала, и он терпеливо ждал, вспоминая, как в детстве дочь прибегала к нему рассказать о своих кошмарах.

— Ничего, ничего, — произнес он, — можешь мне сказать. Я не буду на тебя сердиться. Обещаю.

Из-под одеяла высунулась рука и стала нашаривать его ладонь. Он задержал ее руку в своей. Ивонна, все так же молча, медленно убрала одеяло с лица, и он даже в этом скудном освещении увидел, что она плакала. И она по-прежнему вся тряслась.

— Что такое, милая? — встревожился он. — Что произошло?

— Папа, это был такой ужас! — пожаловалась она. — Он был ужасный.

Чедвик почувствовал, как мышцы у него на шее каменеют.

— Что? Тебя кто-то обидел? — с беспокойством спросил он.

— Он все разрушил.

— О чем ты? Лучше расскажи-ка мне с самого начала, Ивонна. Я хочу понять, честное слово, хочу.

Ивонна глядела на него, словно пытаясь найти решение. Наверное, не стоило спрашивать слишком прямо, в лоб, но он действительно хотел знать, что ее тревожит, и на этот раз вовсе не для того, чтобы наказать. В последнее время им было нелегко друг с другом, но он ведь действительно любил свою дочь. В голове у него теснились картины, одна страшнее другой. Может быть, она узнала, что беременна? Как Линда Лофтхаус, когда ей было столько же, сколько Ивонне. Может быть, на нее кто-то напал?

— Что случилось? — спросил он. — Тебе кто-то сделал больно?

Ивонна покачала головой:

— Не так, как ты думаешь. — Она метнулась в его объятия, и он почувствовал у себя на щеке ее слезы и услышал, как она бормочет ему в плечо: — Такая жуть, папа, он такие жуткие вещи говорил! Я правда подумала, что он со мной сейчас сделает что-нибудь ужасное. Я знаю, у него есть нож. Если бы я не убежала…

Она затряслась в рыданиях. Чедвик постарался осмыслить ее слова, пытаясь удержать в узде отцовский гнев, и мягко освободился от ее рук. Ивонна опустилась на подушки и потерла глаза кулаками. Она вела себя как маленькая девочка. Чедвик достал из ящика туалетного столика коробочку с бумажными носовыми платками и протянул ей.

— Давай с самого начала, — попросил он. — И не спеша.

— Я была на фестивале в Бримли, пап. Я хочу это сразу сказать, перед тем как начну рассказывать. Прости, что наврала.

— Я это знал.

— Но, пап… Как?

— Назови это отцовским инстинктом. — Или полицейским инстинктом, подумал он. — Продолжай.

— Я там зависала со своими… Они бы тебе не понравились. Вот почему… вот почему я тебе не говорила. Но эти люди, они меня любят, пап. Нам нравится одна и та же музыка, у нас одни и те же идеи, всякие мысли насчет общества и прочего. Они особенные. С ними не скучно, не то что с ребятами из нашей школы. Они читают стихи, пишут и играют музыку.

— Студенты?

— Некоторые — да.

— Значит, они старше тебя?

— При чем тут возраст?

— Неважно. Давай дальше.

Ивонна, казалось, испытывала неуверенность, стоит, ли ей продолжать, и Чедвик понял, что ему надо свести свои вопросы и комментарии к абсолютному минимуму, если он надеется добиться от дочери правды.

— Все было отлично, просто отлично. А потом… — Она снова начала дрожать, но взяла себя в руки и продолжала: — Там есть один человек, его зовут Мак-Гэррити. Он старше, чем другие, и ведет себя очень странно. Он меня всегда пугает.

— Как?

— У него такая жуткая кривая ухмылка, когда ее видишь, чувствуешь себя чем-то вроде насекомого, и он вечно цитирует то Элиота, то Библию, то еще что-нибудь. А иногда просто шагает туда-сюда, постукивая ножом по ладони.

— Что за нож?

— Пружинный нож, черепаховая ручка.

— По какой ладони он им стучит: по правой или левой?

Ивонна нахмурилась, и Чедвик опять сказал себе, что ему лучше проявлять осторожность. Ничего, это подождет.

— Прости, — сказал он. — Неважно. Продолжай.

— Они говорят… Стив говорит, что Мак-Гэррити чудноватый, потому что его лечили электрошоком. Говорят, когда-то он был великий блюзмен, играл на губной гармонике, но после лечения он больше не может играть…

— Это он тебя обидел?

— Да. Я сегодня днем пошла туда увидеться со Стивом, это мой парень, но его не было, был только Мак-Гэррити. Я хотела уйти, но он настоял, чтобы я осталась.

— Он тебя заставил силой?

— Ну не то чтобы силой, но мне было неуютно. Я надеялась, что скоро вернутся Стив и остальные…

— Он был под кайфом?

Ивонна отвела глаза и кивнула.

— Ясно. Давай дальше.

— Он говорил такие жуткие вещи.

— О чем?

— О той девушке, которую убили. И о тех убитых в Лос-Анджелесе. И обо мне.

— Что он сказал о тебе?

Ивонна опустила взгляд:

— Грубости. Я не хочу повторять.

— Ладно. Не волнуйся. Он тебя трогал?

— Он схватил меня за локоть и трогал лицо, все не так, как ты подумал. Но это меня испугало. Я ужасно боялась, что он еще что-нибудь сделает.

Чедвик почувствовал, как невольно стискивает зубы.

— И что было потом? — нахмурился он.

— Я подождала, пока он повернется ко мне спиной, и убежала.

— Умница. Он тебя преследовал?

— Кажется, нет. Я не оборачивалась.

— Ясно. Ты молодец, Ивонна. Теперь ты в безопасности.

— Но, пап… а если он…

— Если он — что? Он был в Бримли?

— Да.

— С вами?

— Нет, он просто бродил по полю.

— Ты не видела, чтобы он уходил в лес?

— Нет. Но было темно. Я бы и не увидела.

— Куда ты сегодня ходила?

— Это рядом, на Спрингфилд-маунт. Слушай, пап, они нормальные ребята, правда. И Стив, и все остальные. Только Мак-Гэррити не такой. Что-то с ним не в порядке, я уверена.

— Он был знаком с Линдой Лофтхаус?

— С Линдой? Я не… хотя да, да, был знаком.

Чедвик навострил уши, слыша, как по-свойски Ивонна произносит это имя.

— Откуда ты знаешь? Ничего, Ивонна, ты можешь мне рассказать правду. Я на тебя не буду сердиться.

— Обещаешь?

— Чтоб мне провалиться!

Ивонна улыбнулась. Это был их старый ритуал.

— Я с ней встретилась в другом доме, на Бэйсуотер-террас, — сказала она. — Есть три места, где народ собирается, ну, послушать музыку, всякое такое. Остальные два — на Спрингфилд-маунт и Кэрберри-плейс. В общем, как-то летом я туда пришла со Стивом, и там была Линда. И Мак-Гэррити был. Ну, то есть они друг друга не очень хорошо знали, не были близки или еще что-нибудь, но он был с ней знаком.

Чедвик помедлил, пытаясь переварить все это. Бэйсуотер-террас. Дэннис, Джули и все остальные. Значит, Ивонна была частью этой компании. Его родная дочь. Он сдерживался, напоминая себе, что обещал не сердиться. Бедная девочка получила такую травму, ей так трудно было раскрыться перед ним, и меньше всего она нуждалась сейчас в отцовских назиданиях. Но удержать гнев было непросто — у него даже заныло в груди.

— Ты тоже была знакома с Линдой? — спросил он.

— Да. — Глаза у Ивонны наполнились слезами. — Один раз виделись. Но мы с ней почти не разговаривали. Она сказала, что ей нравится мое платье и волосы, и мы поболтали о том, как иногда достает школа. Она была такая славная, пап, как можно было с ней так поступить?

— Не знаю, детка, — ответил Чедвик, поглаживая дочь по светлым шелковистым волосам. — Я не знаю.

— Ты думаешь, это он? Мак-Гэррити?

— И этого я не знаю, но мне придется с ним поговорить.

— Только не обижай Стива и остальных наших, пап. Пожалуйста. Они нормальные. Честно. Там только один с прибабахом — Мак-Гэррити.

— Я понимаю, — проговорил Чедвик. — Тебе не хочется что-нибудь пожевать?

— Я не голодная.

— Тогда хотя бы спустись к матери. Она за тебя безумно переживает.

— Ладно, — согласилась Ивонна. — Только дай мне несколько минуток, я переоденусь и умоюсь.

— Конечно, детка.

Чедвик поцеловал дочь в макушку, вышел и направился к телефону. Челюсть у него окаменела. Сегодня вечером кое-кто пожалеет, что родился на свет.

Глава четырнадцатая

Энни Кэббот стояла перед кабинетом суперинтенданта Жервез, пытаясь умерить свой гнев и чувствуя, что не в силах себя обуздать. Бэнкс уехал в Уитби, а она решила во что бы то ни стало высказать начальнице все, что накипело на душе. Энни с самого начала поняла, что не нравится Жервез, в шефе она распознала очередную амбициозную дамочку, которая зубами выгрызает себе путь по карьерной лестнице, но ни одной другой женщине не собирается спускать ни малейшего промаха. Вот она, хваленая женская солидарность.

Энни сделала несколько глубоких успокаивающих вздохов, пытаясь привести себя в равновесие, — этому она научилась на занятиях йогой и медитацией. Не помогло. Все-таки она постучалась и шагнула в комнату еще до того, как слегка озадаченный голос произнес: «Войдите».

— Я бы хотела с вами поговорить, мэм, — попросила Энни.

— А, инспектор Кэббот. Садитесь, пожалуйста.

Энни села. Она помнила, в какое волнение, чуть ли не в священный трепет приходила всякий раз, когда ее вызывал в этот же кабинет суперинтендант Гристорп, но сейчас ничего подобного не ощущала.

— Чем могу помочь?

— На утреннем совещании вы серьезно нарушили регламент служебных отношений, — заявила Энни.

— Вот как? — фальшиво удивилась Жервез. Во всяком случае, Энни показалось, что фальшиво.

— Вы не имели права публично отпускать комментарии о моей личной жизни.

Суперинтендант Жервез предостерегающе подняла ладонь:

— Подождите секунду. Скажите, какие именно слова вас так задели?

— Вы, черт побери, сами отлично знаете какие. Мэм…

— Кажется, мы сегодня встали не с той ноги, так?

— Вы сказали, что не желаете обсуждать сексуальную распущенность, особенно со мной.

— Эти совещания — не место для личных разбирательств, инспектор Кэббот, их проводят, чтобы познакомить всех участников расследования со свежими данными и фактами, подготовить новые следственные действия, наметить новые пути. Вам это известно?

— Тем не менее вы намеренно оскорбили меня в присутствии коллег.

Суперинтендант Жервез смерила ее взглядом, как учитель расшалившуюся школьницу.

— Что ж, если уж об этом зашла речь, — произнесла она, — то у вас ведь за годы работы в полиции действительно сложилась довольно бурная биография?

Энни не ответила.

— Позвольте мне вам напомнить. Не успели вы появиться в Северном Йоркшире, как улеглись в постель со старшим инспектором Бэнксом. Разрешите мне также напомнить, что интимные связи между сотрудниками полиции более чем не приветствуются, а подобные отношения между сержантом, каковым вы тогда являлись, и старшим инспектором чреваты различными неприятностями, как вы, я убеждена, осознали сами. Он был вашим руководителем. О чем вы думали?

Горло Энни стиснуло от негодования, но она заставила себя произнести:

— Моя личная жизнь — это мое дело.

— Вы ведь неглупая женщина, — продолжала, будто не слыша, суперинтендант Жервез. — Все мы совершаем ошибки, но не все они оказываются роковыми. — Она сделала паузу. — А ваша последняя ошибка едва не стоила жизни старшему инспектору Бэнксу.

— Тогда между нами ничего не было! — возразила Энни, сама понимая, какой это слабый аргумент.

— Мне это известно. — Жервез покачала головой. — Инспектор Кэббот, я не совсем понимаю, каким образом вам удалось продержаться в здешнем управлении так долго, не говоря уж о том, как вообще вам удалось так быстро получить звание инспектора. Вероятно, в то время на такие вещи тут смотрели сквозь пальцы. Или, быть может, старший инспектор Бэнкс имел некоторое влияние на заместителя главного констебля?

Энни казалось, что от всех этих оскорблений у нее вот-вот лопнет сердце. Она судорожно вздохнула, и тут, как по волшебству, ее затопило устрашающее спокойствие, будто вся кровь в ее жилах вдруг застыла. В голове Энни билась одна единственная мысль: это неважно. Все, что думает, говорит, делает суперинтендант Жервез, все это неважно. И благодаря этому новому знанию Энни почувствовала себя свободной. Ей небезразлична ее карьера, однако существуют, черт побери, вещи, которых она не снесет даже ради карьеры, даже от суперинтенданта! Она чуть было не улыбнулась. Жервез, видимо, уловила перемену в атмосфере, потому что в ее голосе прорезались жесткие интонации.

— Сейчас положение вещей, если вы не обратили на это внимания сами, переменилось. Я не потерплю романтических отношений между моими сотрудниками. Они отвлекают от работы, а кроме того, способствуют возникновению всевозможных осложнений и промахов, как вы убедились на собственном опыте. Что касается будущего, то я убедительно рекомендую вам лишний раз задуматься, стоит ли продолжать вашу связь со старшим инспектором Бэнксом.

Неужели Жервез действительно считает, что Энни и Бэнкс снова вместе? С чего она это взяла? Неужто кто-то ей настучал? Всего минуту назад, услышав непрошеные советы шефа, Энни, вскочив с кресла, вцепилась бы Жервез в глотку, но сейчас она приняла ее слова спокойно. Так вот до чего дошло, среди нас есть стукач! — думала Энни, никак не отзываясь на рекомендации суперинтенданта.

— Инспектор Кэббот?

— Извините, мэм. Я отвлеклась.

— Весьма безответственно с вашей стороны. Вы врываетесь сюда, уверяя меня, что я плохо выполняю свою работу, а как только осознаете, что сами неправы, начинаете грезить наяву.

— Дело не в этом, — заявила Энни. — Мы закончили?

— Нет, пока я вам об этом не сообщила.

— Мэм…

— Теперь другой вопрос — о Келли Сомс.

— Это не совсем другой вопрос, — возразила Энни. — Он связан с предыдущим.

— Что вы имеете в виду?

— Я защищала сексуальное поведение Келли Сомс, вот вы и напали на мое.

— Мне казалось, мы уже обсудили вопрос о вашем поведении…

— Послушайте, вы хотите, чтобы я доставила бедной девушке кучу неприятностей, которые ждут ее, если отец узнает, что у нее была связь с Ником Барбером. Я же объяснила вам, что дала обещание оградить ее от скандала с отцом.

— Вы не имели права давать подобных обещаний.

— Я это понимаю. Но все равно вам не стоит нападать на меня за то, что я хочу сдержать слово.

— Это достойно всяческого восхищения, однако здесь такие вещи не проходят. Наша профессия не в том, чтобы сохранять чистую совесть и держать обещания. Я желаю, чтобы эту девушку еще раз допросили по делу в присутствии ее отца, и, если этого не сделаете вы, я найду кого-нибудь другого.

— Да вы что, садистка?

Изящные губы Жервез изогнулись в ядовитой улыбке.

— Я профессиональный детектив, всего лишь выполняющий свою работу, при которой следует держать чувства при себе, а не выплескивать их наружу. Сочувствие к потерпевшим — это прекрасно, если оно уместно, только не забывайте, что потерпевший в данном случае — Николас Барбер, а не Келли Сомс.

— Да, пока она не потерпевшая. — Энни выделила голосом слово «пока».

— Дерзость и нарушение субординации ничего вам не дадут.

— Зато как приятно! — Энни поднялась с кресла. — Видимо, говорить нам с вами больше не о чем, так что, если хотите предпринять против меня какие-то действия, валяйте. Мне все равно. Либо наваливай кучу, либо слезай с горшка.

Лицо Жервез потемнело.

— Что вы сказали?

Энни направилась к двери.

— Что слышали, — отозвалась она.

— Хорошо. — Выдержке суперинтенданта Жервез можно было позавидовать. — С этой минуты вы приступаете к чтению и обработке показаний. И пришлите ко мне сержанта Темплтона.

— Есть, мэм, — ответила Энни и осторожно, без стука закрыла за собой дверь. Ах вот оно что! Темплтон. Теперь все понятно.

21 сентября 1969 года, воскресенье

Чедвик вместе с полицейской группой вошел в дом на Спрингфилд-маунт, потому что именно здесь Мак-Гэррити домогался Ивонны. Одновременно с этим две другие группы, также с ордерами на обыск, совершали рейды на Бэйсуотер-террас и Кэрберри-плейс. Они выждали и начали действовать только после полуночи; к этому времени Ивонна крепко спала в своей постели. Поскольку преждевременное оповещение о прибытии полиции могло привести к тому, что обитатели квартир спустят наркотики в унитаз, всем трем группам было разрешено силовое проникновение в помещения.

Улицы были пустынны, большинство домов погружены во тьму. Только кое-где светились одинокие окошки, может, у людей, страдающих бессонницей, или у студента, засидевшегося за книгами. Поблескивающие от дождя тротуары и асфальтовые мостовые отражали желтые уличные огни. Прямо напротив нужного им дома располагался небольшой парк в форме треугольника, зажатый между двумя большими дорогами, сходившимися к вершине. На ночь этот парк запирали. В конце улицы, на другой стороне, неясно вырисовывались очертания местной школы с колоколенкой и высокими окнами.

Автомобиль без полицейской маркировки остановился в конце улицы, позади патрульной машины. В общей сложности здесь было пятеро сотрудников полиции: Чедвик, Брэдли и трое полицейских, один из которых должен будет охранять черный ход. Команду, отправившуюся в Кэрберри, возглавил Джефф Брум, а рейд на Бэйсуотер-террас — его коллега Мартин Янг. Они не ожидали сопротивления или каких-то сложностей, разве что от Мак-Гэррити, если при нем остался нож.

Чедвику слышна была музыка, доносящаяся из гостиной; за занавесками мерцали свечи. Отлично, значит, кто-то дома. Теперь главное — эффект внезапности. Когда все заняли свои места, Чедвик кивнул полицейскому, державшему в руках небольшой таран. Одного удара было достаточно, чтобы сломать замок, дверь, крутанувшись на петлях, распахнулась внутрь.

Как и было условлено, двое полицейских метнулись по лестнице наверх, чтобы обеспечить прикрытие верхнего этажа, а Чедвик и Брэдли вошли в гостиную. Еще один полицейский позаботится о кухне.

В гостиной Чедвик обнаружил трех человек, лежащих на полу и пребывающих на различных стадиях наркотической интоксикации, вызванной марихуаной, — судя по запаху, который не могли замаскировать даже две дымящиеся благовонные палочки. Мерцали свечи, а из проигрывателя доносились ужасающие, ноющие вопли электрогитары. Такие звуки мог бы издавать кенгуру, которому прищемили яйца, подумал Чедвик.

Прибытие полицейских едва ли прервало глубокомысленную беседу — или вообще какую-то беседу, — поскольку, казалось, все, кто здесь находился, некоторое время назад лишились дара речи. Лишь одному удалось выдавить краткое «Какого хрена?» перед тем, как Чедвик объявил, кто он, и сообщил, что полиция намерена провести обыск помещений на предмет обнаружения наркотиков и ножа, при помощи которого, возможно, было совершено убийство. Брэдли включил свет и вырубил музыку.

Чедвик с удивлением понял, что ничего такого уж страшного здесь не происходит: просто трое юных длинноволосых существ под кайфом слушают то, что у них сходит за музыку. Не было никакой оргии, никто не ползал нагишом, пуская слюни на пол, никто не совершал половых актов. Потом Чедвик увидел обложку пластинки, прислоненную к стене. На обложке была изображена девочка с длинными волнистыми рыжими волосами и пухлыми красными губками. Она была по пояс обнажена, и ей вряд ли было больше одиннадцати — двенадцати лет. В руках она бережно держала хромированную модель аэроплана.[21] Куда я попал, что это за извращенцы? — подумал Чедвик. А ведь один из них встречается с его дочерью. Вот где Ивонна была бы сегодня вечером, если б ее не напугал Мак-Гэррити. Вот чем она бы занималась. Она бывала здесь раньше и вела себя, как эти юнцы. Это его разозлило.

Брэдли записал имена присутствующих: Стив Моррисон, Тодд Краули и Жаклин Мак-Нил. Все они казались вполне безобидными и послушными. Чедвик отвел Стива в угол и схватил его за ворот рубашки.

— Чем бы это ни кончилось, — прошипел он, — я хочу, чтобы ты перестал видеться с моей дочерью. Понятно?

Стив побледнел:

— С кем? С кем я вижусь?

— Ее зовут Ивонна. Ивонна Чедвик.

— Черт, я не знал, что она…

— Просто держись от нее подальше. Ясно? — Стив кивнул, и Чедвик отпустил его. — Ладно, — произнес он, поворачиваясь к остальным. — Где Мак-Гэррити?

— Понятия не имею, — ответил Тодд Краули. — Он тут был сегодня. Может, он наверху.

— Чем вы занимались?

— Ничем. Просто музыку слушали.

Чедвик махнул в сторону обложки:

— Где вы достали эту пакость?

— Что?

— Обнаженный ребенок. Вы понимаете, что мы можем предъявить вам обвинение в хранении непристойных изображений?

— Это же искусство, — запротестовал Краули. — Ее можно в любом музыкальном магазине купить. Непристойность — в глазах смотрящего.

На полу, рядом с пустыми пивными бутылками, валялась газета и засаленные обертки от готовой еды — жареной рыбы с картошкой. Брэдли направился к пепельнице и извлек из нее несколько самокруток; судя по запаху, в них была смесь табака и марихуаны. Одного этого было достаточно, чтобы привлечь их за хранение наркотиков.

Какого черта, что Ивонна забыла в этой помойке? — недоумевал Чедвик. Зачем она сюда приходила? Что ей, дома плохо живется? Ей так не терпится удрать от него и Джанет? Незачем пытаться это понять. Как говорит Эндерби, все это, видимо, результат стремления к свободе.

Сверху донеслись звуки короткой потасовки и одного сильного удара, после чего раздался громкий топот. Он приближался. Подойдя к лестнице, Чедвик увидел двух полицейских, один был без фуражки, они выкручивали руки человеку, который бешено извивался, пытаясь встать.

— Он не хотел идти с нами, сэр, — доложил один из полицейских.

Очевидно, они ухватили его под руки и сволокли с лестницы задом наперед, что вряд ли причинило ему какой-то ущерб, кроме морального; впрочем, возможно, он зашиб при этом копчик. Чедвик наблюдал, как неопрятный парень в черном, с длинными темными волосами и рябым лицом поднимается на ноги и отряхивает с одежды пыль. Надменная усмешка снова была на своем месте — если она вообще исчезала с его лица.

— Так-так-так, — произнес Чедвик. — Полагаю, мистер Мак-Гэррити? Я как раз хотел перемолвиться с вами словечком.

Любимый бар Эндерби располагался через две улицы и был похож на его дом: уютный и неприметный. Это было сравнительно новое строение, возведенное, видимо, в конце шестидесятых: невысокое, приземистое, большие венецианские окна обращены к морю. С точки зрения Бэнкса бар обладал важными преимуществами: в это время, в середине дня, здесь было практически пусто, а кроме того, здесь подавали бочковое «Тетли». Одна пинта мне вреда не принесет, подумал он, заказал пиво у барной стойки и понес стаканы к столику.

Эндерби поглядел на него:

— Так и думал, что ваша решимость может ослабнуть.

— Это со мной часто бывает, — сознался Бэнкс. — Отличный вид.

Эндерби сделал глоток и мотнул головой, соглашаясь.

Окно выходило на поблескивающее Северное море; там и сям виднелись разбросанные по водной глади рыбацкие лодки и траулеры. Бэнкс вспомнил, что в Уитби по-прежнему процветает промышленное рыболовство, хотя китобойный промысел, из которого оно выросло, давно сошел на нет. Капитан Кук отправился в дальнее плавание именно из Уитби, и на утесе Вест-Клифф возвышается его статуя — рядом с огромной челюстью кита.

— Когда же произошло это ваше «настоящее убийство»? — спросил Бэнкс.

— За год до смерти Мёрчента, в сентябре. В шестьдесят девятом. Господи, Бэнкс, вы меня сегодня заставили вспомнить чертовски давние события. Я уже столько лет не думал об этой истории.

Бэнксу это было знакомо: не так давно он занимался исчезновением своего старого школьного друга, чье тело нашли зарытым на поле близ Питерборо. С годами ему все чаще начинало казаться, что прошлое всегда сильнее настоящего, что оно подминает настоящее под себя.

— Кто был жертвой?

— Женщина, скорее молодая девушка, ее звали Линда Лофтхаус. Прелестная. Забавно, я помню ее до мельчайших подробностей: она лежала в спальном мешке. Белое платье, спереди вышиты цветочки. И на щеке нарисован цветок. Василек. У нее был такой безмятежный вид. Она была мертвая, конечно. Кто-то обхватил ее сзади и несколько раз пырнул ножом так яростно, что даже отрезал у нее кусок сердца. — Он чуть вздрогнул. — Страшная штука.

— А при чем здесь Свейнсвью-лодж?

— Как раз к этому веду. Убийство произошло на рок-фестивале, который проходил на Бримли-Глен. Тело нашел в поле один из добровольцев, которые убирались там после того, как все закончилось. Улики показывали, что убили ее в близлежащем лесу, а потом перенесли. Это сделали, для того чтобы выглядело так, будто ее убили в поле.

— Я знаю Бримли-Глен, — заметил Бэнкс. Вскоре после того, как они переехали в Иствейл, он возил туда на пикники жену Сандру и детей — Брайана и Трейси. — Но ни о каком фестивале я не слышал.

— Ну, это было давненько, — пожал плечами Эндерби. — Первый уик-энд сентября, в шестьдесят девятом. Вскоре после Вудстока и фестиваля на острове Уайт. Здесь был не самый большой. Его затмили другие. К тому же в Бримли концерт устраивали один-единственный раз.

— Кто выступал?

— Из самых крупных тогдашних знаменитостей — «Лед Зеппелин», «Пинк Флойд» и «Флитвуд Мак». Прочие… Может быть, вы помните «Фэмили», «Инкредибл Стринг Бэнд», Роя Харпера, «Бладвин Пиг», «Колоссеум», «Ливерпул Син», «Эдгар Браутон Бэнд»… Ну, и другие были. Обычный набор для фестивалей конца шестидесятых.

Бэнкс знал все эти имена и названия, у него даже были некоторые их диски — где они, интересно, сейчас валяются? Надо бы хорошенько потрудиться и восстановить свою коллекцию, вместо того чтобы покупать новые альбомы или недавние переиздания. И делать заметку всякий раз, как он хватится чего-то, что у него когда-то хранилось.

— А как туда затесались «Мэд Хэттерс»? — поинтересовался он.

— Там играли две местные команды, вторая — «Жан Дюк де Грей». «Хэттерс» тогда, в конце шестьдесят девятого, только-только начинали подниматься, и это был для них решающий концерт.

— Вы с тех пор следили за их успехами? — спросил Бэнкс.

Эндерби поднял стакан.

— Конечно, — ответил он. — В то время я больше увлекался блюзом — да и сейчас тоже, — но у меня были все их записи. Я даже встречался с ними, они мне подписали пластинку. Это был полный восторг. Хотя мне не удалось ее сохранить. — Он улыбнулся далеким воспоминаниям.

— А почему вам не удалось ее сохранить?

— Инспектор Чедвик ее у меня взял, подарить дочке. Господи помилуй, Железный Чедвик! Я о нем столько лет не вспоминал. Холодный, жестокий сукин сын, работать с ним было тяжело. Упрямый шотландец, бывший вояка, тверже камня. Старая школа, знаете, обожал детали. Всегда идеально выглядел. В его брогах можно было увидеть свое отражение. Вот из таких он был. Боюсь, я тогда был немного бунтарь. Отпускал волосы так, что они воротник закрывали. Он этого терпеть не мог. Но при этом хороший был сыщик. Я от него многому научился. Железный Чедвик. И, надо отдать ему должное, за пластинку он извинился.

— Что с ним потом стало?

— Понятия не имею. Видимо, он на пенсии. А может быть, умер. Он был намного старше меня. Воевал. Служил он в управлении Западного Йоркшира, в Лидсе. Его прислали, потому что начальство сочло, что у нас не хватает смышленых ребят, чтобы раскрыть убийство, и, пожалуй, было право. Да, еще я слышал, что у него были какие-то проблемы с дочкой и это сказалось на его здоровье…

— Какие проблемы?

— Не знаю. Она тогда уехала к родным. Я с ней никогда не виделся. Может, она была непослушным ребенком, а он бы этого не потерпел, наш Железный Чедвик. Сами знаете, какая тогда была молодежь: курили марихуану, жрали кислоту, спали со всеми подряд. В общем, что бы там ни было, он об этом молчал. Можете поговорить с его водителем, если он еще жив.

— Кто это?

— Был такой молодой парень, звали его Брэдли. Саймон Брэдли. Он тогда был констеблем, возил нашего Железного. А теперь — кто знает? Небось дослужился до главного констебля.

— Почему вы так думаете?

— Любил задницы начальству лизать. Такие всегда пролезают вперед, верно?

— Как звали Чедвика?

— Стэнли.

Бэнкс решил, что Темплтону или Уинсом наверняка не составит особого труда отыскать Саймона Брэдли, а если в этой истории задействован Лидс, то ему, может быть, удастся заручиться помощью инспектора Кена Блэкстоуна, чтобы разузнать о Чедвике. Он предложил Эндерби еще пинту, и тот согласился. Стакан Бэнкса был еще, к счастью, наполовину полон.

— Как я понимаю, убийство тогда раскрыли? — поинтересовался Бэнкс, возвращаясь с пивом.

— О да. Мы взяли голубчика.

— Так все-таки, при чем тут «Мэд Хэттерс» и Свейнсвью-лодж?

— Ах да, совсем ведь забыл, а? В общем, Вик Гривз был двоюродным братом жертвы, вот он и провел ее вместе с подружкой за сцену, достал для них пропуска. В последнюю ночь фестиваля, во время выступления «Лед Зеппелин», эта его кузина, Линда Лофтхаус, была за сценой, но решила в одиночестве прогуляться в лес. Там ее и убили.

— Сексуальные мотивы?

— Ее не изнасиловали, если вы об этом. Но у нее на платье нашли следы спермы, так что, видимо, убийцу возбудило то, что он с ней делал. Он был секретор. И группа крови, имейте в виду, у него была самая обычная. Группа А, если я правильно помню. Тогда у нас не было ДНК-анализа и всех этих новомодных криминалистических технологий, так что мы полагались на старую добрую полицейскую работу.

— Вы нашли орудие убийства?

— В конце концов — да. Со следами крови группы А и отпечатками пальцев убийцы.

— Как удобно. Думаю, он заявил, что это не ее кровь. И вообще это мог быть не его нож.

— Мог бы заявить, но не стал. Наши эксперты были умные ребята. Они нашли кусочки белых волокон ткани и полоску крашеного хлопка, их зажало между лезвием и рукояткой. Их сопоставили с платьем жертвы. Сомнений никаких не было. Ну так вот, а примерно через неделю после убийства девушки «Мэд Хэттерс» были в Свейнсвью, репетировали перед гастролями. Тогда-то я впервые туда приехал и встретился с ними.

— Расскажите мне о них.

— Ну, Вик Гривз был безумнее Безумного Шляпника, тут никаких сомнений нет. Когда в Свейнсвью-лодж мы пытались с ним поговорить, он был почти невменяем. Все повторял: «Если ты сегодня в лес пойдешь…» Ну, помните, «Пикник игрушечных медвежат»?

Бэнкс помнил. Он даже недавно слышал переработанную версию этой песенки, когда Вик Гривз сказал ему: «Вик сегодня в лес пошел». Совпадение? Надо выяснить. Хотя Гривз был не особенно адекватен во время их вчерашней беседы в Линдгарте.

— Он был тогда под наркотиками? — спросил Бэнкс.

— Скорее всего. Говорили, что он глотает ЛСД, точно шоколадные драже. Возможно, так оно и было.

— А остальные?

— Остальным не так плохо жилось. Эдриан Притчард, барабанщик, был у них довольно буйный, громил номера в гостиницах, когда они ездили на гастроли, ввязывался в драки и так далее, но потом угомонился. Рэг Купер — о, этот был, похоже, самый тихий. Он стал одним из лучших, самых уважаемых гитаристов. К тому же писал отличные песни. Вместе с Терри Уотсоном, который был у них ритм-гитаристом и ведущим вокалистом, он направил группу по более попсовому пути. Но мне самым ярким из них казался Робин Мёрчент. Образованный, начитанный, язык у него был хорошо подвешен, но вкусы чудноватые: он увлекался всей этой оккультной ерундой: магия, карты Таро, астрология, Алистер Кроули, Карлос Кастанеда, но тогда многие любили такие штуки.

— А что вы скажете о Крисе Адамсе?

— Мне с ним дважды доводилось встречаться, и он мне показался довольно славным малым. Может, он и был немного нормальнее остальных, но все равно — один из «электрических людей», если вы понимаете, о чем я.

— Все они принимали наркотики?

— Они все курили марихуану и жрали кислоту. Кажется, Робин Мёрчент сильно запал на «мэнди», а позже у Рэга Купера и у Терри Уотсона были проблемы с героином и коксом, но, насколько я знаю, они уже много лет как соскочили. Насчет Криса Адамса не уверен. Не думаю, чтобы он увлекался этим так же, как остальные. Видимо, ему приходилось сохранять ясность мозгов, чтобы исполнять свои менеджерские обязанности.

— Пожалуй, — согласился Бэнкс. — Вы с ними поддерживаете связь?

— Господи, да нет, конечно. Они меня сейчас в жизни бы не признали. Неуклюжий юный детектив, полный преклонения перед великими музыкантами и явившийся задавать им нудные вопросы. Они меня даже не узнали, когда я пришел туда во второй раз — по поводу смерти Робина Мёрчента. Но я стараюсь следить за их карьерой, это да. Так бывает, когда знаком с такими знаменитостями, верно? Мне даже с «Пинк Флойд» удалось встретиться. И с «Найс». И с Роем Харпером тоже. Сейчас почти все из «Мэд Хэттерс» в Лос-Анджелесе живут. Кроме, наверное, Тани.

— Таня Хатчисон? Та вокалистка, которую они привели в группу после того, как умер Мёрчент и ушел Вик Гривз?

— Да. Потрясающая красавица.

Бэнкс вспомнил, с каким вожделением он смотрел выступления Тани Хатчисон в музыкальном телешоу «Конкурс старого серого свистка» в начале семидесятых. Как и все молодые люди мужского пола.

— Кажется, я где-то читал, что она живет в Оксфордшире, — вспомнил Бэнкс.

— Да, в классическом сельском поместье. Что ж, она себе может позволить.

— Вы действительно с ней встречались? Я думал, она появилась гораздо позже, уже после этой истории с Мёрчентом и Гривзом.

— Можно сказать, встречались. Знаете, она была с менеджером группы, Крисом Адамсом, когда мы явились расследовать смерть Робина Мёрчента, который утонул. Я допрашивал ее на следующее утро. Конечно, она выглядела не лучшим образом, но и тогда могла кого хочешь заткнуть за пояс по части внешности.

— Значит, Таня и Крис Адамс подтвердили алиби друг друга?

— Да.

— И у вас не было причин им не поверить?

— Понимаете, у меня вообще не было серьезных причин, чтобы не доверять кому бы то ни было из них.

— Она давно была знакома с Адамсом и группой?

— Точно сказать не могу, но она крутилась вокруг них ещё до того, как умер Мёрчент, — ответил Эндерби. — Я знаю, что она была на Бримлейском фестивале с Линдой Лофтхаус. Они дружили. Наверное, там-то Адамс с ней и познакомился. Таня с Линдой жили в Лондоне, в Ноттингхилле. Были соседками и вместе играли и пели в местных клубах. Какой-то фолк.

— Любопытно, — проговорил Бэнкс. — Надо мне будет посмотреть дело об убийстве Линды Лофтхаус.

— Ну да, там было убийство, но никакой загадки в нем нет.

— Ох, не знаю, — откликнулся Бэнкс. — Ведь мы так и не решили вопрос, кто убил Ника Барбера и почему.

21 сентября 1969 года, воскресенье

Чедвик буквально с первого взгляда понял, что Мак-Гэррити отличается от остальных, которых быстро удалось обязать в понедельник с утра явиться в суд и отпустить под подписку о невыезде. О нет, Мак-Гэррити — это было существо совсем другой породы.

Начать с того, что, как и Рик Хейс, он был старше остальных. Вероятно, ему сейчас около тридцати пяти, прикинул Чедвик. Кроме того, в нем была изворотливость, выдававшая закоренелого правонарушителя, а особая бледность, как Чедвику подсказывал опыт, — это подарок тюрьмы. За усмешкой Мак-Гэррити проглядывало некоторое коварство, а мертвая пустота в глазах вызывала невольную тревогу. Как раз такой псих и мог прикончить Линду Лофтхаус, заключил Чедвик. Остается лишь получить признание и раздобыть улики.

Они сидели в пустой комнате без окон, пропитавшейся запахом мужского пота и страха; потолок от бесконечного числа выкуренных тут сигарет покрылся буровато-желтым налетом. На изрезанном деревянном столе, разделявшем их, стояла измятая и замызганная зеленая жестянка с надписью «Тетли», служившая пепельницей. Констебль Брэдли сидел в углу, слева и сзади от Мак-Гэррити, и записывал. Чедвик намеревался провести первичный допрос сам, но, если Мак-Гэррити будет настойчиво отпираться, он приведет с собой кого-нибудь еще, кто поможет ему сломить сопротивление подозреваемого. Это работало раньше, сработает и теперь, он был уверен, даже с таким скользким клиентом, как Мак-Гэррити.

— Имя? — спросил он наконец.

— Патрик Мак-Гэррити.

— Дата рождения?

— Шестое января тридцать шестого. Я Козерог.

— Рад за тебя. Когда-нибудь сидел в тюрьме, Патрик?

Мак-Гэррити молча глянул на него.

— Не волнуйся, — утешил Чедвик. — Все равно мы так или иначе это выясним. Ты знаешь, почему ты здесь?

— Потому что вы, сукины дети, среди ночи снесли дверь и притащили меня сюда.

— Умная догадка. Полагаю, ты знаешь, что мы нашли в доме наркотики?

Мак-Гэррити пожал плечами:

— Я тут ни при чем.

— Вообще-то говоря, — продолжил Чедвик, — ты тут очень даже при чем. Мои сотрудники обнаружили значительное количество конопляной смолы в той комнате, где нашли тебя спящим. Больше двух унций, между прочим. Достаточно, чтобы предъявить обвинение в распространении.

— Это не мое. И комната не моя. Я в ней просто зависал той ночью.

— Местожительство?

— Я — вольный дух. Летаю где хочу.

— Значит, без определенного места проживания. Место работы?

Мак-Гэррити издал резкий смешок.

— Не работаешь. Получаешь пособие?

Молчание.

— Я так понимаю, что да. Иначе тебя можно было бы привлечь за бродяжничество.

Мак-Гэррити откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Одежда старая и поношенная, как у бродяги, заметил Чедвик: не вызывающих павлиньих расцветок, которые предпочитали остальные, а — практически вся — черного цвета.

— Слу-ушайте, — в растяжку произнес Мак-Гэррити, — бросьте ломать комедию, а? Если хотите пришить мне дело и упечь в кутузку — валяйте.

— Всему свое время, Патрик. Всему свое время. Вернемся к конопле. Откуда она взялась?

— Спросите у своих дружков-легавых. Может, это они ее подсунули.

— Никто тебе ничего не подсовывал. Откуда она взялась?

— Я не знаю.

— Ладно. Расскажи мне о том, что было сегодня днем.

— Что вам рассказать?

— Чем ты занимался?

— Не помню. В общем, ничем особенным. Читал книгу. Выходил пройтись.

— Ты не помнишь, что к тебе приходили гости?

— Да вроде нет.

— Молодая женщина.

— Нет.

Чедвик так старался удержать в себе гнев, что у него даже мышцы заныли. Ему очень хотелось перегнуться через стол и задушить Мак-Гэррити голыми руками.

— Женщина, которую ты запугивал и на которую ты напал?

— Я ничего такого не делал.

— Ты отрицаешь, что в доме была молодая женщина?

— Не помню, чтобы кого-нибудь там видел.

Чедвик встал так резко, что опрокинул стул.

— С меня хватит, констебль, — заявил он, обращаясь к Брэдли. — Отвести его в камеру и запереть. — Перед тем как уйти, он поглядел на Мак-Гэррити и сказал: — Мы еще поговорим, и в следующий раз наша беседа не будет такой вежливой.

Оказавшись в коридоре, Чедвик прислонился к стене и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Сердце бухало о ребра, лицо горело. Он медленно потер лоб, и ярость постепенно улеглась. Чедвик поправил галстук, одернул пиджак и вернулся в свой кабинет.

Глава пятнадцатая

Сержант Кевин Темплтон наслаждался полученным заданием, а еще больше его радовал тот факт, что в качестве наблюдателя к нему прикрепили Уинсом. Хотя с Уинсом ему ничего не светило (отнюдь не из-за недостатка рвения с его стороны), он все равно находил ее неотразимо привлекательной, и от зрелища ее бедер, туго обтянутых синими брюками в узенькую полоску, его до сих пор прошибал пот. Раньше ему казалось, что самый притягательный фрагмент женского тела — безусловно, грудь, но знакомство с Уинсом быстро развеяло это заблуждение. Он пытался не пялиться на нее слишком откровенно, когда они выехали из города (она сидела за рулем) и выбрались на шоссе Линдгарт-роуд. Нужная им ферма была в конце длинного грязного проселка, и, хотя они припарковались у самых дверей, все равно испачкали обувь.

— Бог ты мой, ну и вонища! — простонал Темплтон.

— Это же ферма, — объяснила Уинсом.

— Ну да, я знаю. Слушай, я буду задавать вопросы, ладно? А ты понаблюдай за отцом, идет? — Темплтон подпрыгивал на одной ноге у дверей, пытаясь счистить хоть немного грязи со своих лучших спортивных туфель.

— Вон скребок, — произнесла Уинсом.

— Что?

Она показала:

— Такая штука с приподнятым металлическим краем, вон она стоит у двери. Это чтобы отчищать грязь с подошвы.

— Век живи — век учись, — пропыхтел Темплтон, пытаясь задействовать скребок. — Интересно, что эти хитроумные фермеры придумают дальше?

— Ну, скребок-то придумали еще их прапрадедушки, — заметила Уинсом.

— Это была ирония, Уинсом.

— Ясно, сэр.

Невдалеке заливался лаем пес, готовый растерзать чужих; к счастью, он был посажен на цепь, прикрепленную к столбу.

Темплтон глянул на Уинсом:

— А вот тебе лучше попридержать иронию. Не думай, что я не уловил твой тон. Тебя устраивает предложение суперши о том, как мы должны это разыграть?

— Вполне.

Темплтон прищурился:

— Должен ли я понять это так, что ты…

Не успел он договорить, как дверь распахнулась; на пороге стоял Келвин Сомс.

— А, опять эти самые, — проворчал он. — И чего вы на этот раз хотите?

— Мы пришли, чтобы прояснить парочку вопросов, мистер Сомс, — ответил Темплтон, сияя своей самой ослепительной улыбкой и протягивая руку. Сомс проигнорировал ее. — Ваша дочь дома?

Сомс хмыкнул.

— Ничего, если мы войдем?

— Ноги вытирайте.

С этими словами он повернулся и исчез в полумраке, предоставив их самим себе.

После дальнейшего вытирания ног — на этот раз с помощью щетинистого половика — они проследовали в прихожую и услышали, как Сомс зовет: «Келли! К тебе».

Девушка спустилась по лестнице и, когда она увидела Темплтона и Уинсом, стоящих в коридоре, на ее лице отразилось явное разочарование.

— Вы проходите, — пригласила она и повела их на кухню, освещенную ненамного ярче прихожей и пахнущую крахмалом и перезрелыми бананами. Черная с белым кошка лениво заворочалась, спрыгнула с кресла и бочком выбралась из помещения.

Все уселись на крепко сколоченные стулья, расставленные вокруг стола. Келвин Сомс пробурчал что-то насчет работы и направился было к двери, но Темплтон остановил его:

— Это касается и вас, мистер Сомс. Пожалуйста, садитесь.

Сомс помедлил, но сел.

— Да в чем дело-то? — спросила Келли. — Я уже все рассказала…

— Тут вот что, — заговорил Темплтон. — Мы же, знаете, недоверчивые сыщики, мы не сразу принимаем то, что лежит на поверхности, то, что видно с первого взгляда. Тут, знаете, как с первым впечатлением, оно часто оказывается ошибочным. Можно чашку чаю?

— Поставлю чайник, — ответила Келли.

У нее отличная фигура, подумал Темплтон, глядя, как девушка направляется к горелке, чуть-чуть покачивая бедрами, туго затянутыми в джинсы. Гибкая талия, в пупке — яркая сережка, отчетливо выделяющаяся на бледной коже. Светлые волосы зачесаны назад и завязаны, но несколько прядок избежали этой участи и обрамляли ее бледное овальное лицо. Груди соблазнительно шевелились под короткой желтой майкой, и Темплтон заключил, что лифчика на ней нет. Повезло этому парню, Барберу, подумал Темплтон. Если последним, что он сделал на этом свете, был трах с Келли Сомс, тогда, похоже, он прожил не самую плохую жизнь. Темплтон начал прикидывать: может быть, когда они совсем-совсем покончат с этой историей, ему и самому представится шанс.

Когда чай был приготовлен и подан, Уинсом вынула записную книжку, и Темплтон откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — произнес он. — Итак, вы, мистер Сомс, вернулись сюда в пятницу около семи часов вечера. Верно?

— Ну да, верно, — буркнул Сомс.

— Чтобы проверить, выключили ли вы газовую конфорку?

— Иногда она, это, так слабо горит, — ответил он, — сквозняк чуть подует — она и потухнет. Пару раз, бывало, приду домой, чую — пахнет газом. Решил, лучше, это, проверить, живу-то я не больно далеко от «Кросс киз».

— На машине около пяти минут в одну сторону, верно?

— Ну да, вроде того.

— А вы, мисс Сомс, работали в «Кросс киз» весь вечер, так?

Келли прикусила ноготь большого пальца и кивнула.

— Как долго вы там работаете?

— Года два уже. Тут у нас больше-то заняться толком нечем.

— Думали о том, чтобы перебраться в большой город?

Келли глянула на отца и ответила:

— Нет.

— А «Кросс киз» — славное местечко для работы, правда?

— Нормальное.

— Подходящее, чтобы встречаться с парнями?

— Не пойму, о чем вы.

— Ладно вам, Келли. Вы барменша. Вы там встречаете массу парней, с вами наверняка часто заговаривают, вы же такая миленькая.

Она покраснела, и по ее лицу скользнуло подобие улыбки, Темплтон это заметил. Может, ему все-таки выпадет шанс. Что касается Келвина Сомса, то он наморщил лоб так, что глубокие борозды пролегли до самой переносицы.

— Они жалуются вам на свои неприятности? — продолжал Темплтон. — О том, как жены не понимают их, о том, как их не ценят на работе?

Келли пожала плечами.

— Иногда, — ответила она. — Когда тихо.

— Как вы развлекаетесь?

— Да не знаю. Гуляю с друзьями, всякое такое.

— А куда вы ходите? Молодой девушке тут и отправиться-то некуда, верно?

— Можно и в Иствейл пойти.

— Ах да. Конечно же вам нравится проводить субботние вечера в Иствейле с местными парнями, слушать их сальные шуточки, вам нравится, когда они вас смешат до чертиков и убалтывают где-нибудь на рыночной площади. Наверное, такой девушке, как вы, хочется чего-то еще, большего? Ведь так?

— Иногда танцы бывают, группы приезжают, — поведала Келли.

— Кто вам нравится?

— Да не знаю.

— Ну ладно вам, у вас же наверняка есть любимая группа.

Она поерзала в кресле:

— Нет, правда не знаю. Может, «Кин».

— Ах, «Кин». — Темплтон понимающе кивнул. — Ник Барбер серьезно увлекался всякими группами, верно?

Лицо Келли застыло и напряглось.

— Он говорил, ему нравится музыка.

— А он не говорил, что может вас провести на все самые лучшие концерты в Лондоне?

— Вроде нет. Я никогда и в Лондоне-то не была.

Темплтон боковым зрением заметил буравящий его взгляд Уинсом. Та положила ногу на ногу слегка покачивая той, что была вверху. Ей, вероятно, не нравится, что он уводит беседу в сторону, оттягивает кульминацию. Но он восхищался собой. Он кружил над добычей и теперь зашел на финальный, смертельный круг.

— Ник Барбер обещал, что он повезет вас в Лондон?

— Нет. — Келли покачала головой, на лице у нее было выражение паники. — Зачем бы ему?

— Может быть, в благодарность?

Лицо Келвина Сомса потемнело.

— Чего ты сказал, браток?

Темплтон не стал обращать внимания на его слова.

— Ну, Келли? — поторопил он.

— Не знаю, про что вы. Я с ним всего один раз говорила, в баре, когда он заказывал выпивку. Он был милый, вежливый. Только и всего.

— Да бросьте вы, Келли, — возразил Темплтон. — Мы случайно узнали, что вы с ним дважды спали.

— Чего… — Келвин Сомс попытался вскочить, но Темплтон мягко толкнул его, усаживая обратно. — Пожалуйста, оставайтесь на месте, мистер Сомс.

— Чего это вы? — требовательно спросил Сомс. — Чего это вы тут такое говорите?

— В среду вечером и в пятницу днем, — продолжал Темплтон. — Немного дневных наслаждений. Думаю, это куда приятнее, чем визит к дантисту.

Келли плакала, а лицо ее отца стремительно наливалось багрянцем ярости.

— Это что, правда, Келли? — прорычал он. — Он правду говорит?

Келли спрятала лицо в ладонях.

— Мне плохо, — проныла она, прижимая ладонь ко рту.

— Это правда? — допытывался ее отец.

— Да! Ну да, черт вас побери, да! — выкрикнула Келли, глядя на Темплтона. Потом она повернулась к отцу. — Он меня трахал, папочка. Я ему позволила меня трахнуть. И мне это понравилось.

— Ах ты, шлюха подзаборная! — Сомс занес руку, чтобы отвесить ей пощечину, но Уинсом перехватила его кисть.

— Не самая лучшая идея, мистер Сомс, — сказала она.

Темплтон весело посмотрел на Сомса.

— Вы хотите сказать, что не знали этого раньше, мистер Сомс? — осведомился он.

Сомс оскалился:

— Кабы я знал, я бы…

— Вы бы — что? — спросил Темплтон, придвигая лицо вплотную к лицу Сомса. — Вы бы избили вашу дочь? Убили Ника Барбера?

— Чего?

— Вы меня слышали. Вы так и поступили? Узнали, чем занималась Келли, подождали, пока у нее начнется смена, и потом нашли предлог, чтобы на несколько минут покинуть паб. Вы отправились к Барберу. Что произошло? Он вас высмеял? Может быть, он рассказал вам, как она хороша в постели? Или сказал, что она для него ничего не значит, так, очередная сельская интрижка? Простыни были еще теплыми после их развлечений? Вы ударили его по голове кочергой, и он упал. Может быть, вы не имели намерения его убивать. Может быть, все случилось внезапно. Так бывает. Но, так или иначе, он лежал перед вами на полу, мертвый. Вот как это случилось, верно, Келвин? Вам же лучше, если вы нам сейчас признаетесь. Я уверен, что судья и присяжные поймут праведный отцовский гнев.

Келли добралась до раковины и успела как раз вовремя. Уинсом придерживала ее за плечи, пока девушку выворачивало наизнанку.

— Ну? — проговорил Темплтон. — Я прав?

Из Сомса словно выпустили воздух, он превратился в печального, униженного старика, весь его гнев улетучился.

— Нет, — произнес он без всякого выражения. — Никого я не убивал. Я, это, понятия не имел… — Он оглянулся на Келли, склонившуюся над раковиной, в глазах у него стояли слезы. — До сей поры не знал. Она не лучше своей мамаши, — добавил он горько.

Какое-то время все молчали. Келли перестало рвать, и Уинсом налила ей стакан воды. Они снова сели за стол. Отец не смотрел на дочь. Наконец Темплтон встал.

— Что ж, мистер Сомс, — проговорил он. — Если вы передумаете, вы знаете, как с нами связаться. Ну а пока, как говорят в фильмах, не покидайте город. — Он указал на Келли. — И вы не покидайте, юная леди.

Никто не обращал на него внимания. Каждый пребывал в своем мире — унижения, боли и чувства, что тебя предали. Но все это пройдет, Темплтон был в этом уверен, и он еще увидится с Келли Сомс при более благоприятных обстоятельствах.

Подходя к машине, старательно огибая лужи и грязь, Темплтон повернулся к Уинсом, потер руки и сказал:

— Что ж, по-моему, очень даже неплохо прошло. Как ты думаешь, Уинсом? Он знал?

Бэнксу предстояло осмыслить много новой информации. Задумавшись, он пристроил машину у магазинчика возле гавани и направился к ресторанам и магазинам Вест-Клиффа. Прошел мимо копии желто-черного военного корабля «Грэнд тёрк», которую снимали в телесериале «Горнист», и ненадолго остановился полюбоваться парусами и оснасткой. Какая, должно быть, в те времена адская жизнь была на флоте! Для офицера еще, может, и ничего, но если ты простой матрос, то это скверная, червивая еда, телесные наказания, чудовищные боевые ранения, мясники, неумело маскирующиеся под хирургов. Разумеется, почти все свои представления об этом он почерпнул из «Горниста» и «Хозяина морей», но ему казалось, что все именно так и было, а если даже и нет — откуда бы ему об этом знать?

Снова мысленно обратившись к рассказу Кийта Эндерби, он понял, что, возможно, и сам жил в Ноттингхилле примерно в то же время, что и Линда Лофтхаус с Таней Хатчисон. Он был уверен, что обязательно вспомнил бы, если б встречал тогда такую красавицу, как Таня, хотя она в ту пору еще не была знаменитостью. Но память молчала. В то время вокруг было множество молодых красивых женщин в ярких нарядах, со многими он встречался, но Таню припомнить не мог.

Вероятно, Таня и Линда принадлежали к совершенно иному кругу. Бэнкс не был знаком ни с какими музыкантами, поэтому всегда платил за билеты на концерты, как и все его приятели. Кроме того, у него не было музыкального таланта, чтобы выступать в местных клубах, хотя он часто ходил туда слушать тех, у кого такой талант имелся. Но главное — он, пожалуй, всегда чувствовал себя чужаком в этом мире: никогда не отпускал особенно длинные волосы и редко позволял себе заходить дальше цветастой рубашки или яркого галстука, не говоря уж о балахонах или бусах; не мог заставить себя пойти на политическую демонстрацию, а когда беседовал об альтернативной культуре, то внутренне был уверен, что говорит примитивные, детские и скучные вещи.

Бэнкс облокотился на парапет и стал смотреть на рыбацкие лодки, покачивающиеся в гавани. Затем отыскал глазами кафе, где, как он помнил, подавали отличную рыбу с картошкой — единственное блюдо, на которое можно было по-настоящему положиться в Уитби. В полупустом кафе он заказал у скучающей молоденькой официантки в черном переднике и белой блузке чайник чая и гигантского морского окуня с картошкой и картофельными же сэндвичами со сливочным маслом.

Бэнкс уселся у окна, через которое по ту сторону гавани был виден старый город: сто девяносто девять ступенек, ведущих к разрушенному аббатству, церковь Святой Марии, где соленый ветер давно слизал имена с надгробий. Мимо навесов, где разгружались и продавали свой улов рыбаки, прошествовала группа юных готов с набеленными лицами, все они были в черном, с затейливыми серебряными украшениями.

Бэнкс кое-что о них читал, знал, какую музыку они предпочитают, и из всего этого сделал вывод, что готы помешаны на смерти и суициде, на живых покойниках и «темной стороне мира», но агрессии не проявляют. Почти все они являются пацифистами, их волнуют социальные проблемы: расизм, войны. Бэнксу нравились «Джой Дивижн», а он слышал, что это культовая готская группа. С другой стороны, подумал он, готы ничем не чуднее хиппи, страстно увлекавшихся оккультизмом, поэзией и наркотическими откровениями.

Шестьдесят девятый стал для Бэнкса годом великого перелома. Окончив школу с парой приличных оценок в аттестате уровня А, он поселился в комнатке в Ноттингхилле и стал изучать менеджмент в Лондонском политехническом. Однако он чувствовал, что у него мало общего с однокурсниками, поэтому предпочитал тусоваться с ребятами из колледжа искусств, двое из которых жили в том же доме, что и он. Они-то и поведали ему о краеугольных камнях субкультуры хиппи: странной смеси экзистенциализма, коммунализма, гедонизма и нарциссизма. Они делились косяками с ним и Джем, жившей через площадку, ходили на концерты и выступления поэтов, обсуждали права жильцов, самовольно захватывающих квартиры, войну во Вьетнаме и «Волшебника из страны Оз», снова и снова проигрывали «Ресторан Элис».[22]

Бэнкс понятия не имел, что ему делать в жизни. Родители ясно давали понять, что хотят направить его на стезю «белых воротничков» и не желают, чтобы он очутился на кирпичном заводе — или на металлопрокатном, как его отец, — так что изучение менеджмента казалось логичным шагом. К тому же он ощущал настоятельную потребность вырваться из удушливо-провинциального Питерборо.

Он очень любил музыку и однажды отправился автостопом со своей первой всамделишной подружкой Кэй Саммервилл на концерт «Блайнд Фэйт» в Гайд-парк — это было летом, в тот год, когда он еще жил дома, в Питерборо, — потом он попал на концерт «Роллинг Стоунз», посвященный памяти Брайана Джонса, на этом концерте Мик Джаггер выпустил из клетки всех бабочек, которые еще не передохли в ней от жары. Еще он вспомнил, как Дилан выступал на острове Уайт: он вышел уже в конце и спел «Она моя» и «К Районе», две любимые вещи Бэнкса.

Но, живя в Питерборо, Бэнкс был в общем-то изолирован от веяний моды, от новых тем и идей и до обидного бесчувствен ко всему, что на самом деле происходило в большом мире. Что касается всех этих хваленых перемен и революций шестидесятых, то не стоит забывать, что в тогдашних хит-парадах битловские «Земляничные поляны» уступали песне «Освободи меня» Энгельберта Хампердинка, и если ты вырос в Питерборо, то, конечно, понимаешь, почему это именно так.

Когда заканчивался его первый учебный год, прогремела жуткая история о «семействе» Мэнсона, которое в конце концов арестовали за убийство Шерон Тейт, бизнесмена Лено Ла-Бьянки и остальных. Теперь, конечно, все это перешло в учебники истории, но тогда в газетах и по телевизору день за днем разворачивались все новые подробности, и это оказало огромное влияние на общество, не в последнюю очередь потому, что «семья» Мэнсона чем-то напоминала коммуну хиппи, цитировала битлов и провозглашала революционные лозунги. Были еще девушки, «любовные рабыни» Мэнсона, со странными именами: Патриция Кренвинкель, Скрипучая Фромм, Лесли ван Гутен. Судя по их нарядам и прическам, они вполне могли бы жить в Ноттингхилле. Обошедший все газеты и экраны мира снимок бородатого Мэнсона, глядящего в объектив, порождал у Бэнкса почти столько же кошмаров, сколько сладких и влажных снов дарила ему фотография сидящей на стуле обнаженной Кристины Килер, знаменитой тогдашней фотомодели.

В конце шестьдесят девятого был и знаменитый бесплатный рок-концерт в Алтамонте, вспомнил Бэнкс, где во время выступления «Стоунз» кто-то из байкеров — «ангелов ада» — кого-то зарезал. Другие события тех лет вспоминались смутно: полицейский налет на Пикадилли с целью изгнания самовольно вселившихся жильцов; волнения в Северной Ирландии; рассказы о женщинах и детях, убитых американскими солдатами в деревеньке Ми-Лай во Вьетнаме; агрессивные антивоенные демонстрации; четверо студентов, застреленных американской национальной гвардией в городе Кент, в Огайо.

Конечно, он судит об этом уже задним числом, но на его, Бэнкса, взгляд, именно тогда все как-то начало поворачиваться к худшему, мир будто разваливался на части. Возможно, так было и раньше, просто он очутился в то время в самой гуще событий. Останься он в Питерборо, он вряд ли уловил бы перемену политического климата. Не исключено, что у него и сложилась бы карьера в бизнесе, если б он не ухватился за самый хвост шестидесятых — там, в Ноттингхилле. Так или иначе, к концу первого года обучения в колледже он утратил всякий интерес к расчетам издержек производства, психологии в сфере промышленности и коммерческому законодательству.

Но вот об убийстве девушки на фестивале в Йоркшире Бэнкс не слышал. В ту пору провинции, особенно северные, представляли мало интереса для жителей столицы, а региональные полицейские силы действовали куда более независимо друг от друга, чем сейчас. Он задумался: может быть, Эндерби прав и Ник Барбер имел в виду именно убийство Линды Лофтхаус? Сам Бэнкс до сих пор был уверен, что журналист подразумевал смерть Робина Мёрчента. Однако сообщение о Линде Лофтхаус представляло дело в совершенно ином свете, пусть даже ее убийство в свое время раскрыли. Интересно, убийца еще в тюрьме? А если нет, мог ли он быть как-то причастен к смерти Ника Барбера? Чем больше Бэнкс над этим размышлял — и неважно, что говорила об этом Катрин Жервез, — тем больше убеждался, что, видимо, он был прав и Барбер погиб из-за того, что раскапывал прошлое — то прошлое, которое кто-то желал оставить погребенным.

Поедая окуня с картошкой, Бэнкс заметил несколько туч, плывущих с востока, и к тому времени, как он покончил с обедом, начало моросить. Он расплатился, оставил скромные чаевые и направился к машине. Перед тем как тронуться в обратный путь, Бэнкс позвонил Кену Блэкстоуну в Лидс и попросил выяснить все возможное о Стэнли Чедвике и расследовании убийства Линды Лофтхаус.

21 сентября 1969 года, воскресенье

В воскресенье, в конце дня, Стив подошел открыть дверь. Увидев на пороге Ивонну, он повернулся и, шагая по коридору, сказал:

— Не думал я, что еще тебя увижу. Надо же, тебе хватило храбрости сюда заявиться, черт побери!

Ивонна пошла за ним в гостиную.

— Стив, я не виновата. Это все Мак-Гэррити. Он пытался меня взять силой. Он опасен. Ты должен мне поверить. Я не знала, что делать, — оправдывалась она, глядя ему в спину.

Стив обернулся и посмотрел ей в лицо:

— И ты отправилась прямиком к папочке.

— Я испугалась, не понимала, что делаю.

— Ты никогда не говорила, что у тебя отец — фараон.

— Ты никогда не спрашивал. И вообще, какая разница?

— «Какая разница»? Он вломился к нам, он и остальные. Нас забрали. Вот какая разница. И теперь нам завтра утром в суд. Как минимум мне светит штраф. А если мои предки узнают, я буду в полном дерьме. Они перестанут выдавать мне деньги. И все это из-за тебя.

— Прости, Стив, мне очень жаль, честно. Я не знала, что так будет.

Ивонна приблизилась к нему и протянула руку, чтобы до него дотронуться. Он резко отстранился и сел в кресло.

— Брось придуриваться, — произнес он. — Ты, черт тебя дери, отлично знала, что мы будем тут забивать косяки и слушать музыку. Можно подумать, ты сама этого никогда не делала.

Ивонна упала на колени к его ногам:

— Я думала, они просто арестуют Мак-Гэррити, и все. Честное слово! Ты же знаешь, я бы не стала тебе причинять неприятности.

— Значит, ты глупее, чем я думал. Слушай, ты извини, но я больше не хочу, чтобы ты приходила. Хотела, не хотела, но вышло так, что из-за тебя одни проблемы. Еще неизвестно, кто сюда явится следом за тобой.

Сердце у Ивонны забилось сильнее. У нее оставался еще один козырь в рукаве.

— Мак-Гэррити мне рассказал, что ты встречаешься с другой девушкой. Это правда?

— А если да? — Стив рассмеялся.

— Я думала, мы… ну, то есть… я не…

— Господи, Ивонна, когда же ты повзрослеешь! Ты иногда говоришь как ребенок. Мы оба можем встречаться с кем хотим. Я думал, это с самого начала было понятно..

— Но я не хочу больше ни с кем встречаться, только с тобой.

— На самом деле это означает, что ты не хочешь, чтобы я спал с другими. Нельзя присвоить человека, Ивонна. Ты не можешь контролировать чувства других. — Стив отвернулся. — В общем, я не хочу тебя видеть. У нас все кончилось.

— Но…

— Я серьезно. И на Бэйсуотер-террас, и на Кэрберри-плейс тебя тоже больше не ждут. У них тоже был рейд, если ты не в курсе. Народ повязали, и они тобой не очень-то довольны. Слухом земля полнится, сама знаешь. Система у нас маленькая.

— А что мне надо было делать? Скажи…

— Не надо было ничего делать. Тебе не надо было разевать свою глупую пасть. Неужели было не понятно: если ты приведешь сюда легавых, для нас начнутся проблемы.

— Но он мой отец. Я должна была кому-то рассказать. Я так расстроилась, Стив, меня трясло. Мак-Гэррити…

— Я тебе уже говорил, что он безобидный.

— Мне так не показалось.

— Я слышал, ты была под кайфом. Может, это все были игры твоего воображения? А может, ты даже хотела, чтобы он тебя потрогал?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Стив вздохнул:

— Я больше тебе не доверяю, Ивонна. Мы тебе больше не можем доверять.

— Но я тебя люблю, Стив.

— Нет, не любишь. Не глупи. Ты сейчас говоришь не о настоящей любви, а об идиотской романтической ерунде, которая сидит в мозгах у школьниц. Это любовь-обладание, сплошная ревность и контроль, одни негативные эмоции. Ты еще пока недостаточно взрослая, чтобы понять, что такое настоящая любовь.

Ивонну передернуло от его слов. Ее словно окатили холодной водой.

— А ты сам-то взрослый?

Он встал:

— Хватит зря тратить время на хрен. Слушай, я больше не хочу с тобой спорить. Почему бы тебе просто не уйти? И не возвращайся.

— Но, Стив…

Стив указал на дверь и повысил голос:

— Уходи! И больше не посылай сюда своего папашу и его дружков-легавых, а то у тебя будут серьезные неприятности.

Ивонна медленно поднялась на ноги. Стив при ней никогда не вел себя так жестоко и грубо.

— Какие неприятности ты имеешь в виду? — спросила она.

— Неважно. Проваливай на хрен.

Ивонна посмотрела на него. Он так и кипел от ярости. Да, с ним явно незачем разговаривать дальше. Во всяком случае, сегодня днем, а может быть, и вообще никогда. Чувствуя, что, по щекам у нее катятся жгучие слезы, она резко отвернулась от него и вышла.

— Главное — не то, что он говорил или делал, шеф, — рассказывала Уинсом, — а какое удовольствие он от этого получал.

Энни кивнула. После работы она угощала Уинсом выпивкой в «Блэк лайоне» рядом с улочкой позади рыночной площади, подальше от всепроникающих глаз и ушей штаб-квартиры Западного управления. Уинсом явно была расстроена, и Энни хотела докопаться до истинных причин этого.

— Иногда Кев бывает бесчувственным, — заметила она.

— «Бесчувственным»? — Уинсом сделала большой глоток водки с тоником. — Да он вел себя как садист, черт побери! Простите, шеф, но меня до сих пор трясет. — Она вытянула руку.

Энни увидела, что рука слегка подрагивает, и сказала:

— Успокойся. Выпьешь еще? Ты же не за рулем?

Энни пошла к барной стойке. В заведении не было больше никого, кроме барменши и двух ее подружек в дальнем конце зала. Одна играла на автоматах, другая сидела, присматривая за двумя маленькими детьми, в одной руке у нее была сигарета, в другой — стакан. Всякий раз, как кто-то из мальчиков начинал плакать или шуметь, она говорила: «Заткнись». Каждый раз. Плач. «Заткнись». Шум. «Заткнись». Громко играла кассета со старыми песнями: «Дом восходящего солнца», «Молодые», «Помолись за меня», «Я помню тебя», — Бэнкс их точно помнит; с музыкой соревновалось лопотание телевизора: по одному из каналов «Скай» передавали «Она написала убийство». Было шумно, зато наверняка не слышно, о чем говорили Энни и Уинсом.

Энни собиралась взять себе апельсиновый сок «Бритвик», поскольку ей надо было ехать на машине обратно в Харксайд, но она все еще кипела после обмена мнениями с суперинтендантом Жервез, поэтому в придачу к соку она заказала большую рюмку водки. Если она слишком много выпьет, то оставит машину и попросит кого-нибудь из констеблей подбросить ее домой, а если не получится — возьмет такси. Не так уж это и дорого. Она недавно подумывала перебраться в Иствейл, для работы это было бы удобно, но цены на недвижимость там подскочили, к тому же она не хотела отказываться от своего коттеджика, пусть даже сейчас он стоил почти вдвое дороже, чем когда она его покупала.

Уинсом поблагодарила Энни за выпивку и продолжила прерванный разговор:

— Бедная девушка.

— Слушай, Уинсом, я тебя понимаю. Я тоже переживаю. Наверняка Келли думает, что это я ее предала. Но сержант Темплтон всего лишь выполнял свою работу. Суперинтендант Жервез попросила устроить дочери и отцу очную ставку, и он ее устроил. Тебе могло показаться, что это жестоко, но это же подействовало, верно?

— Не могу поверить, что вы их защищаете, — произнесла Уинсом. Она глотнула еще водки, потом поставила рюмку на стол. — Вас при этом не было, а то бы вы поняли, о чем я. Нет, больше я с этим ублюдком не работаю. Можете меня перевести. Делайте что хотите. — Она сложила руки на груди.

Энни отпила немного и вздохнула. Она предвидела сложности, еще когда Кев Темплтон только получил повышение. Сержантские экзамены он сдал давно, но не хотел возвращаться в обычную полицию, так что прошло некоторое время, прежде чем появилась возможность стать детективом. Он пресек в зародыше карьеру одного возможного серийного убийцы и стал считаться многообещающим юношей. Энни всегда находила его слишком самодовольным и опасалась, что власть может не лучшим образом сказаться на его уже слегка испортившемся характере. И если Темплтон считает, что вчера она не обратила внимания, как он чуть ли слюни не пускал, глазея на вырез ее блузки, то он очень заблуждается. Штука в том, что он всегда успешно выполнял задания — как и теперь. Бэнкс — тоже, но при этом ему удавалось не наступать на чужие мозоли (обычно доставалось только начальству), а вот Темплтон — из нового поколения, ему наплевать. И теперь она, Энни, заступается за него, хотя чертовски хорошо знает, что Уинсом, блестяще сдавшая сержантские экзамены и не желающая покидать Иствейл, куда лучше подошла бы на его должность. Где ты, позитивная дискриминация, когда ты так нужна? — подумала она. Видимо, где угодно, только не у нас в Йоркшире.

— Мне не стоило давать обещание, которое я вряд ли смогла бы сдержать, — заметила Энни. — Вся вина целиком на мне. Я должна была съездить к ним сама.

Она помнила, что намеренно не давала Келли Сомс таких обещаний, но чувствовала себя так, словно пообещала.

— Извините, шеф, но вас там не было, а он наслаждался. Смаковал каждую минуту этого действа. Унижал ее. Провоцировал. Он специально не спешил, чтобы растянуть удовольствие. До него так и не дошло, что он поступил неправильно. Может, это как раз хуже всего.

— Понятно, Уинсом. Готова признать, что у сержанта Темплтона есть некоторые проблемы.

— «Некоторые проблемы»? Да он просто садист. И знаете что?

— Что?

Уинсом поерзала в кресле:

— Вы только не смейтесь, но во всем этом было что-то… сексуальное.

— Сексуальное?

— Да. Не могу объяснить, но его как будто возбуждала власть над ней. Может, я неправильно поняла. Но во всем этом правда было что-то жуткое, и даже когда девушку тошнило…

— Келли вырвало?

— Да. Я думала, что я вам сказала.

— А как отреагировал Темплтон?

— Продолжал разговор как ни в чем не бывало.

— Ты еще кому-нибудь об этом рассказывала?

— Нет, шеф. Я бы рассказала суперинтенданту Жервез, если бы думала, что от этого будет прок, но она явно думает, что вокруг задницы Кевина Темплтона — сияние.

— В самом деле? — переспросила Энни, хотя это ее не удивило.

От одного упоминания о Жервез в ней все закипело. Лицемерная корова! Засадила Энни за чтение показаний, хотя эта работа — самое большее для констебля; отпускала шуточки про ее личную жизнь.

— В общем, — продолжила Уинсом, — я этого так не оставлю. В наших правилах не сказано о том, что я должна мириться с таким поведением.

— Это верно, — признала Энни. — Но в жизни редко играют по правилам.

— Играют, если вы согласны с тем, что написано в правилах.

Энни засмеялась:

— И как ты хочешь поступить?

— Да не знаю, — ответила Уинсом. — Наверное, ничего я не смогу поделать. Только вот я больше не хочу даже приближаться к этому психу, а если он попробует, я из него все дерьмо выколочу, так и знайте.

Энни расхохоталась. Последняя фраза так странно прозвучала в устах Уинсом при ее легком ямайском акценте.

— Ты не сможешь его все время избегать, — заметила она. — Конечно, я постараюсь сделать что могу, чтобы вас не ставили с ним в пару, но суперинтендант Жервез, если захочет, сможет отменить мои приказы, а она, похоже, желает копаться в мелочах, не то что суперинтендант Гристорп.

— Мне нравился мистер Гристорп, — призналась Уинсом. — Он был старомодный, вроде моего отца, и иногда я его побаивалась, но он был справедливый и не играл в любимчиков.

Ну, подумала Энни, это не совсем так. Бэнкс явно ходил у Гристорпа в любимчиках, но в целом Уинсом права. Одно дело, когда у тебя есть любимчики, другое — когда это проявляется так откровенно. В намерения Гристорпа не входило строить свою маленькую империю, вербовать сторонников и настраивать сотрудников друг против друга — так, как это, судя по всему, делает Жервез. И в личную жизнь своих людей он не лез. Он наверняка знал про ее историю с Бэнксом, но ничего не говорил, по крайней мере ей. Она предположила, что он, возможно, предостерегал Бэнкса, но, если и так, это не сказалось на ее отношениях с Аланом ни на работе, ни вне ее.

— Что ж, Гристорп ушел, пришла Жервез, — заключила Энни, — и нам придется с ней как-то уживаться. — Она посмотрела на часы. Водка у нее еще оставалась. — Побегу-ка я, Уинсом, пока не превысила дозу, еще чуть-чуть — и это случится.

— Можете переночевать у меня, если хотите. — Уинсом отвела глаза. — Простите, шеф, я не хочу показаться нахальной… Ну да, вы инспектор и все такое, вы мой начальник, но у меня есть свободная комната. Полезно иногда обсудить работу не на работе. И не знаю, как вы, но я чувствую, что меня уже развезло.

Энни немного подумала.

— А! Какого черта! — произнесла она, допивая. — Я закажу еще.

— Нет-нет, сидите. Моя очередь.

Энни наблюдала, как Уинсом идет к бару: высокая, изящная, длинноногая ямайская красотка, о которой она знает… В общем-то не так уж много она о ней знает. Если уж на то пошло, вдруг пришло ей в голову, она не так-то много знает даже о Бэнксе. Глядя на девушку, она мысленно улыбнулась. Забавно будет, если она заночует у Уинсом, а суперинтендант Жервез об этом пронюхает. Интересно, что эта унылая корова тогда устроит? — подумала Энни.

22 сентября 1969 года, понедельник

— Но у нас нет реальных улик, Стэн, — возразил старший суперинтендант Маккаллен.

Было утро понедельника. Они сидели в кабинете начальника, дождь брызгал на стекла, замутняя вид. Чедвик провел рукой по волосам. Он это предвидел, всю ночь не спал, думал. Он не хотел вовлекать в расследование Ивонну, вот в чем была главная трудность. Синяка у нее на руке было достаточно, чтобы предъявить Мак-Гэррити обвинение в нанесении телесных повреждений, однако в этом случае он бы уже ничем не сумел помочь дочери. Она и без того была расстроена, и он не хотел вытаскивать ее на процесс. Откровенно говоря, ему, помимо всего прочего, не хотелось, чтобы причуды дочери бросили тень на его репутацию. Он решил, что сумеет и без нее выстроить убедительное обвинение, которое он и изложил Маккаллену аккуратно и обдуманно.

— Во-первых, он уже сидел, — сообщил Чедвик.

Маккаллен поднял бровь:

— Вот как?

— Самый недавний срок — за хранение запрещенного препарата, а именно ЛСД. В ноябре шестьдесят седьмого.

— Только хранение?

— Они считают, что он спустил дурь в унитаз, когда заслышал их приближение. Правда, к несчастью для него, еще две дозы остались у него в кармане.

— Ты говоришь — самый недавний?

— Да. Другой срок поинтереснее. Март пятьдесят восьмого.

— Сколько ему тогда было?

— Двадцать два.

— И что же?

— Причинение тяжких телесных повреждений. Ударил студента ножом в плечо во время ссоры в университетском городке, дело было в Оксфорде, откуда он родом. Ему не повезло: студент оказался сыном местного члена парламента.

— Вот это да, — проговорил Маккаллен; его губы тронула хитрая улыбка.

— То, что Мак-Гэррити принадлежал к числу стиляг, ему не помогло. Видимо, судья не любил стиляг. Привлек его по полной. Судья тоже был из колледжа Брэйзноуз, как и тот студент. Дал Мак-Гэррити полтора года. Если бы рана была серьезнее и если бы она не была нанесена в драке, в ходе самообороны — похоже, у студентов среди прочего вооружения имелись крикетные биты, — он бы получил пять лет или больше. И вот еще что интересно, — добавил Чедвик. — Орудием преступления у него тогда был пружинный нож.

— Действительно интересно! Дальше.

— Это практически всё, — сообщил Чедвик. — Вчера мы весь день допрашивали тех, кого нашли в этих трех домах и кто был знаком с Мак-Гэррити. Он явно знал жертву.

— Насколько близко?

— Никаких доказательств близких отношений нет, а судя по тому, что мне удалось выяснить о Линде Лофтхаус, такие отношения у них вряд ли могли быть. Но он ее знал.

— Что-нибудь еще?

— Все сходятся на том, что он чудной. Они часто не понимали, о чем он говорит, и у него была привычка играть пружинным ножом с черепаховой рукояткой.

— Почему они его терпели?

— Если вы спрашиваете мое мнение, сэр, то я думаю, что ради наркотиков. Наши ребята отыскали в доме на Кэрберри-плейс пять унций конопляной смолы, они были спрятаны в газовом счетчике. Видимо, замок на нем был взломан. Мы считаем, что эта смола принадлежит Мак-Гэррити.

— Он, значит, еще и газовую компанию надувал?

Чедвик улыбнулся:

— Прожженный тип. В наркоотделе считают, что он — дилер среднего звена: время от времени покупает по нескольку унций и делит их на порции стоимостью в фунт каждая. Вероятно, для этого-то он и использовал свой нож.

— Значит, юнцы с ним уживались?

— Да, сэр. Он тоже был на фестивале, и те, с кем он туда ходил, утверждают, что он почти все время бродил в толпе сам по себе. Никто не может сказать, где он находился, когда произошло убийство.

Маккаллен выбил трубку в пепельницу и спросил:

— А нож?

— Пока не нашли, сэр.

— Жаль.

— Да. Возможно, это совпадение: Мак-Гэррити мог потерять свой нож примерно в то же время, когда молодую женщину зарезали таким же, — но мы выходили на суд и с менее вескими уликами.

— Ну да. И иногда проигрывали дело.

— Судья привлек его по обвинению в распространении. Нет постоянного места жительства, а значит, никакого освобождения под залог ему не светит. Он в нашем распоряжении.

— Тогда уж постарайся составить нормальное обвинение в убийстве, но не зацикливайся, Стэн. Не забывай о другом парне, на которого ты точил зубы.

— Рик Хейс? Мы продолжаем им заниматься.

— Хорошо. И вот что, Стэн… Найдите нож. Это сильно поможет.

Бэнкс знал, что некоторые люди не любят уезжать далеко от тех мест, где выросли; Саймон Брэдли был как раз из таких. Он сказал, что за время работы его несколько раз переводили в Саффолк, Кумбрию и Ноттингем, но в конце концов он вернулся в Лидс, и, после того как в двухтысячном году он в возрасте пятидесяти шести лет вышел в отставку в звании суперинтенданта транспортной полиции, они с женой поселились в славном отдельном каменном домике в Хэдингли, совсем рядом с Шоу-Лейн. Он рассказал Бэнксу, что это буквально в двух шагах от тех мест, где он вырос, — от более непритязательного Минвуда. За высокими зелеными воротами был ухоженный сад — гордость и радость его жены, как сообщил Брэдли. А гордостью и радостью Брэдли, как выяснилось, служила его небольшая библиотека. На полках, высящихся от пола до потолка, он хранил свое собрание первых изданий детективов и триллеров: Дик Фрэнсис, Иэн Флеминг, Лен Дэйтон, Рут Ренделл, П. Д. Джеймс, Колин Декстер. Именно здесь, около полок, они с Бэнксом уселись, попивая кофе, и стали говорить о юных годах Брэдли, проведенных в Бразертон-хаусе. Сидя в этой мирной, обставленной книгами комнате, Бэнкс не мог поверить, что совсем рядом — Гайд-парк, где жил один из террористов-самоубийц, устроивших летние лондонские взрывы.

— Я был молодой, — начал Брэдли, — в шестьдесят девятом мне было двадцать пять, но я никогда не принадлежал к тому пресловутому поколению. — Он засмеялся. — Пожалуй, это было бы трудно: одновременно быть хиппи и бобби? Как будто ты одновременно и на той и на другой стороне.

— Я на несколько лет младше вас, — заметил Бэнкс, — может, поэтому мне действительно нравилась тогдашняя музыка. До сих пор нравится.

— Правда? Кошмарный грохот, — заявил Брэдли. — Сам я всегда предпочитал классику. Моцарт, Бетховен, Бах.

— Я их тоже люблю, — ответил Бэнкс, — но иногда ничто не сравнится с небольшой порцией Джимми Хендрикса.

— Каждому свое. Думаю, в ту пору я слишком уж увязывал эту музыку с их стилем жизни и вообще с тем, что тогда происходило, — с неудовольствием проговорил Брэдли. — Музыкальный фон для наркотиков, длинных волос и сексуальной распущенности. Я был юный консерватор, можно сказать, обыватель, а теперь я повзрослел и стал старым консерватором. Я каждое воскресенье ходил в церковь, стригся коротко и верил, что сексом можно заниматься только после свадьбы. До сих пор в это верю, к большому огорчению моего сына. Очень старорежимно.

Брэдли был почти на десять лет старше Бэнкса, но выглядел великолепно: никакой обвисшей кожи, как у Эндерби, и прекрасно сохранившаяся шевелюра. На нем были белые брюки и рубашка под серым пуловером с треугольным вырезом, и Бэнксу он чем-то напомнил игрока в крикет, еще тех времен, когда крикетисты не снимались в яркой цветной рекламе всего на свете, от мобильных телефонов до кроссовок.

— Вы хорошо уживались с инспектором Чедвиком? — спросил Бэнкс, вспоминая, что Эндерби описывал Железного Чедвика человеком трудным и необщительным.

— Да, но пришлось привыкнуть, — ответил Брэдли. — С Чедвиком непросто было общаться близко. У него были определенные… военные переживания, и он, бывало, надолго замолкал, и не смей его при этом тревожить. Он никогда не говорил о войне, но она засела где-то глубоко в нем и, несомненно, сформировала его характер — как у многих из его поколения. Но, думаю, я с ним уживался не хуже других.

— Вы помните дело Линды Лофтхаус?

— Как сейчас. Рано или поздно это должно было случиться.

— Что именно?

— То, что с ней произошло. Все они валялись в грязи, жрали ЛСД и бог знает что еще. Это же должно было когда-нибудь пробудить в них первобытные инстинкты, верно? Если содрать с человека тонкую, но необходимую пленку цивилизации и всяких условностей, послушания и порядка, то что вы увидите? Под ней — зверь, мистер Бэнкс, просто зверь. Кто-то должен был пострадать. Я еще удивляюсь, почему это случалось так редко.

— А что, по-вашему, такого было в Линде Лофтхаус, из-за чего ее убили?

— Сначала, когда я увидел ее в спальном мешке в задранном платье, я, должен признаться, решил, что это, скорее всего, убийство на почве секса. У нее просто был такой вид, понимаете?

— Какой?

— Как будто она готова пригласить тебя к себе в спальник сразу, как только увидит.

— Но она была мертва.

— Ну да, конечно. Я знаю. — Брэдли издал нервный смешок. — Я же не какой-нибудь некрофил. Я просто передаю вам свое первое впечатление о ней. А потом выяснилось, что это работа одного психа. Я же говорю, такое обязательно случится, если поощрять ненормальное поведение. У нее был незаконнорожденный ребенок, знаете.

— У Линды Лофтхаус?

— Да. Когда мы ее нашли, выяснилось, что она принимала противозачаточные таблетки, как и многие из них, только вот в пятнадцать лет она этого, очевидно, не делала. Отдала ребенка на усыновление в шестьдесят седьмом.

— Удалось выяснить, что стало с ее ребенком?

— Это нас не заботило. Мы отыскали отца, парня по имени Дональд Хьюз, механика из гаража, и он нам рассказал, какого рода жизнь вела Линда. Ему это не нравилось, но у него было алиби и не было мотива. Он к тому времени получил приличную работу и не хотел ничего общего иметь с Линдой и ее хипповским образом жизни. Собственно, потому-то они и расстались. А если бы ее не соблазнил этот растленный образ жизни, ребенок мог бы вырасти в полноценной семье, с нормальными родителями.

Значит, может оказаться важным вопрос, кто этот ребенок, подумал Бэнкс. Родился в конце шестидесятых, значит, сейчас ему под сорок, и если он узнал, что случилось с его биологической матерью… Нику Барберу было тридцать восемь, но он — жертва. Бэнкс почувствовал, что начинает путаться. Слишком много преступлений: Лофтхаус, Мёрчент, Барбер. Надо сосредоточиться. Во всяком случае, он может попытаться выяснить, есть ли связь между Барбером и Лофтхаус, и, даже если ее нет, он хотя бы не будет чувствовать себя таким болваном.

— Вы выяснили, каков был мотив убийства?

— Нет. Преступник был помешанный.

— Это был тогда такой термин для обозначения психопатов?

— Это мы их так называли, — объяснил Брэдли, — но, думаю, «психопат» или «социопат» — никогда не понимал разницу — это было бы более политкорректно.

— Он сознался в убийстве?

— С таким же успехом мог бы сознаться.

— Что вы имеете в виду?

— Он не отрицал своей вины, когда ему предъявили улику.

— Нож?

— На котором были его отпечатки пальцев и кровь Линды Лофтхаус.

— А чем этот человек… кстати, как его звали?

— Мак-Гэррити. Патрик Мак-Гэррити.

— Чем этот Мак-Гэррити привлек ваше внимание?

— Мы выяснили, что жертву знали в нескольких домах в городе, где студенты и всякие бездельники жили и торговали наркотиками. Мак-Гэррити тоже часто туда наведывался, более того, он был наркодилер, вот за что мы его и задержали, когда проводили рейд.

— И потом у инспектора Чедвика появились подозрения?

— Ну да. Мы слышали, что этот Мак-Гэррити был немного не в своем уме и даже те, в чьи дома он частенько заходил, его побаивались. Тогда в этой среде терпимо относились ко всяким странным типам, особенно если они снабжали наркотиками, — вот почему я сказал, что удивляюсь, почему такие вещи не случались чаще. У этого Мак-Гэррити явно были серьезные проблемы с психикой: при рождении ударился головой, насколько я знаю. Он был старше остальных, к тому же рецидивист, раньше уже совершал насильственные действия. У него была привычка играть пружинным ножом. Люди начинали нервничать, а он, вероятно, именно этого и добивался. Кроме того, поговаривали, что после убийства он запугивал еще одну девушку. Чрезвычайно неприятный тип.

— Девушка подала заявление?

— Нет. Это всплыло на допросах. Мак-Гэррити, конечно, отрицал, но мы прижали его по всем прочим обвинениям и добились всего, чего хотели.

— Вы с ним виделись?

— Присутствовал на одном из допросов. Слушайте, я не понимаю, почему вам сейчас захотелось все это узнать. Никаких сомнений, что убийство совершил он.

— Я в этом не сомневаюсь, — уверил Бэнкс, — просто пытаюсь найти причины убийства Ника Барбера.

— Ну, Мак-Гэррити к этому никакого отношения не имеет.

— Ник Барбер писал о «Мэд Хэттерс», — заметил Бэнкс, — а Вик Гривз был двоюродным братом Линды Лофтхаус.

— Гривз — это тот, который слетел с катушек?

— Да, если вам угодно так выражаться, — ответил Бэнкс.

— Как еще тут выразишься? Но уж с ними-то я точно никогда не встречался. Той частью расследования, которая была связана с Северным Йоркширом, занимался инспектор Чедвик вместе с сержантом Эндерби. Но я уверен, что они допросили членов группы.

— Да, я говорил с Кийтом Эндерби.

Брэдли фыркнул:

— На мой взгляд, он был неряшливый и не вполне ответственный, напоминал тех типов, с которыми нам приходилось иметь дело, если вы понимаете, о чем я.

— Сержант Эндерби был хиппи?

— Не совсем, но он носил довольно длинные волосы, а иногда надевал цветастые рубашки и галстуки. Однажды я даже видел его в сандалиях.

— С носками? — улыбнулся Бэнкс.

— Без.

— Благодарение богу!

— Я понимаю, вы язвите, — проговорил Брэдли с чопорной улыбкой. — Но факт остается фактом: Эндерби был разгильдяй, у него не было никакого уважения к полицейской форме.

Бэнкс проклинал себя за то, что позволил себе иронию, но чистоплюйство Брэдли начинало действовать ему на нервы. Его так и подмывало рассказать, что Эндерби описал Брэдли лизоблюдом, но ему хотелось добиться результатов, а не ссоры. Пора сдать назад, придерживайся только важных пунктов, призвал он себя.

— Значит, вы думаете, что этого писателя убили, потому что он работал над статьей о «Мэд Хэттерс»? А предпосылки для такой гипотезы у вас есть? — осведомился Брэдли.

— Ну, мы достоверно знаем, — ответил Бэнкс, — что он упомянул о статье, над которой работает, своей подружке и сказал, что эта история, возможно, связана с убийством. И мы знаем, что сейчас Вик Гривз живет очень близко от коттеджа, в котором убили Ника Барбера. К сожалению, все заметки, мобильный телефон и ноутбук Барбера пропали, так что информации у нас немного. Но это само по себе подозрительно — то, что его личные вещи забрали.

— Ну, ворья сейчас кругом полно.

— Мы стараемся рассматривать дело непредвзято, — ответил Бэнкс. — Возможно, его убили не с целью грабежа. А в деле Линды Лофтхаус были другие подозреваемые, кроме Мак-Гэррити?

— Да. Был такой парень, Рик Хейс, организатор фестиваля. Мог свободно передвигаться по зоне за сценой, входить и выходить, и он не в состоянии был дать отчет о своих действиях в том интервале времени, в который, как мы считаем, была убита девушка. И он тоже был левша, как и Мак-Гэррити.

— То есть подозреваемых было двое?

— Да.

— Значит, все решил нож?

— Мы знали, что взяли того, кого нужно, — у вас тоже наверняка бывало такое ощущение, — но поначалу не могли этого доказать. Мы сумели задержать его за наркотики, а пока держали под арестом, удалось отыскать орудие убийства.

— Сколько прошло времени после первого допроса?

— Мы нашли нож в октябре. Значит, прошло около двух недель.

— Где был нож?

— В одном из домов.

— Но ведь все эти дома обыскали сразу же, как только Мак-Гэррити арестовали?

— Да.

— Но тогда вы нож не нашли.

— Поймите, — сказал Брэдли, — в каждом из этих домов проживало довольно много людей, одни уходили, другие приходили. Там была чудовищная антисанитария, люди спали на полу, огромное количество вещей было разбросано по комнатам. Мы не знали, кому что принадлежит: у них было весьма либеральное отношение к собственности и правам владения.

— И где же вы в конце концов нашли нож?

— В одном из домов, он был спрятан в диванной подушке. Нашлись два свидетеля, которые там жили и подтвердили, что видели Мак-Гэррити с таким ножом — у него была черепаховая рукоятка, — и нам посчастливилось отыскать на нем его отпечатки пальцев. Разумеется, он вытер лезвие, но в лаборатории все равно нашли кровь и волокна материи у самой ручки. Кровь была той же группы, что у Линды Лофтхаус. Все просто.

— Форма лезвия соответствовала ранениям?

— Патологоанатом сделал заключение, что это возможно.

— Всего лишь возможно?

— Вы же знаете, как они выступают в суде: возможно, ее кровь; возможно, тот самый нож; лезвие, похожее на то, которым… И прочее, и прочее. Но присяжным этого оказалось достаточно.

— Патологоанатом не пытался соотнести нож и рану на трупе?

— Не было возможности. Тело к тому времени похоронили, и, даже если бы сочли необходимым провести эксгумацию, ткани уже разложились, что не позволило бы воссоздать картину в точности. Вы сами понимаете.

— Мак-Гэррити не отрицал, что ее убил?

— Совершенно верно. Я присутствовал, когда инспектор Чедвик предъявил ему эту улику: он скривился в странной улыбке и сказал: «Значит, вы меня, похоже, прижали».

— Он именно так и сказал, этими самыми словами — «Значит, вы меня, похоже, прижали»?

Брэдли раздраженно поморщился:

— Это было больше тридцати лет назад. Не могу гарантировать, что точно передал его слова, но он произнес что-то в этом роде. Все это можно найти в деле и судебных протоколах. Но он над нами насмехался, иронизировал, так сказать.

— Протоколы я посмотрю, — пообещал Бэнкс. — Как я понимаю, вы не участвовали в расследовании смерти Робина Мёрчента в Северном Йоркшире?

— Чьей смерти?

— Это был музыкант из «Мэд Хэттерс». Утонул месяцев через девять после убийства Линды Лофтхаус.

Брэдли покачал головой:

— Нет. Извините.

— Мистер Эндерби сумел мне об этом кое-что рассказать. Он тогда был одним из тех, кто вел расследование. Можно еще вопрос? У инспектора Чедвика была дочь?

— Да. Я ее видел всего один раз. Прелестное юное создание. Кажется, ее звали Ивонна.

— С ней, кажется, были какие-то проблемы?

— Чедвик не посвящал меня в подробности своей семейной жизни.

Бэнкс ощутил смутный сигнал тревоги. Брэдли ответил на долю секунды быстрее и с чуть большей готовностью, чем если бы его ответ был вполне правдивым. Отрывистые интонации также заставили Бэнкса подумать, что его слова, возможно, были не до конца искренними. Но зачем бы ему лгать? Скорее всего, чтобы защитить семью Чедвика и его репутацию. Значит, если Эндерби прав и у Ивонны возникли некоторые проблемы или она сама стала причиной проблем, то, возможно, стоило бы выяснить, о какого рода неприятностях он говорил.

— Вы не знаете, где сейчас Ивонна Чедвик? — поинтересовался Бэнкс.

— Боюсь, что нет. Вероятно, повзрослела и вышла замуж.

— А инспектор Чедвик?

— Я ничего о нем не слышал со времен суда над Мак-Гэррити. Сейчас он, вероятно, уже умер. Тогда ему было под пятьдесят, и особым здоровьем он не отличался. Сказался и тот судебный процесс. В семьдесят первом меня перевели в Саффолк, и я потерял с ним связь. Вы наверняка сможете это узнать в полицейских архивах. Еще кофе?

— Спасибо.

Бэнкс протянул ему чашку и стал смотреть на корешки книг. Славное хобби — коллекционировать первые издания, подумал он. Возможно, ему тоже стоит этим заняться. Собирать, скажем, Грэма Грина или Жоржа Сименона. Да и мало ли писателей, на кого всей жизни не хватит.

— Значит, Мак-Гэррити даже после признания заявил, что невиновен? — уточнил он.

— Да. Глупый ход. Более того, он сам хотел вести собственную защиту, но судья этого не потерпел. Тем не менее на процессе Мак-Гэррити все равно постоянно вскакивал, перебивал, уверял, что его подставили. Отчаянное поведение, если учесть, что перед этим он все равно что сознался. Суд обернулся для него не лучшим образом, тем более что он уже однажды проходил по делу о нанесении телесных повреждений ножом. Приставы были вынуждены дважды выводить его из зала.

— Он сказал, что его подставили?

— Они же все так утверждают, разве нет? Нет никаких сомнений: Патрик Мак-Гэррити был виновен, он был сущее наказание божье.

— Может быть, мне стоило бы с ним потолковать.

— Это было бы затруднительно, — заметил Брэдли. — Он мертв. Еще в семьдесят четвертом его зарезали в тюрьме. Кажется, из-за наркотиков.

Глава шестнадцатая

— Это мне кажется или у нас тут действительно сегодня какая-то не та атмосфера? — спросил Бэнкс у Энни, встретив ее в коридоре в четверг утром.

— Не та атмосфера — это мягко сказано, — отозвалась Энни. Голова у нее все еще болела, хотя, перед тем как выйти от Уинсом, она приняла парацетамол. К счастью, она всегда возила в багажнике запасной комплект одежды. Не из-за распущенности или еще чего-нибудь в этом роде; однажды, несколько лет назад, будучи еще простым констеблем, она точно так же напилась и осталась у подруги — это случилось после того, как Энни рассталась со своим бойфрендом. Кто-то в отделе обратил внимание на то, что она не переоделась, стало быть, не была дома, и Энни на несколько дней стала мишенью неостроумных сексистских шуток. Кроме того, после этой истории ее сержант начал приставать к ней, когда они ехали в лифте после работы.

— Выглядишь ты хреново, — заметил Бэнкс.

— Спасибо.

— Не хочешь ничего рассказать?

Энни огляделась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Отлично, подумала она, в собственном управлении у меня развивается мания преследования, дожили.

— Как ты думаешь, мы сможем улизнуть в «Голден гриль», да еще чтобы об этом особенно не трепались?

— Конечно, — заверил ее Бэнкс. У него был такой вид, словно он, черт побери, не понимает, на что она намекает.

День был солнечный и пронизывающе-холодный, и большинство людей, глазевших на витрины на Маркет-стрит, надели свитера под ветровки или анораки. Они обогнали пару тяжеловооруженных туристов, облаченных в новомодное снаряжение, каждый нес по два длинных заостренных штыря, похожих на лыжные палки. Эти штуки, может, и пригодятся им, когда они станут взбираться на хребет Фремлингтон, подумала Энни, но на булыжных мостовых Иствейла от них мало пользы.

Их знакомая официантка поздоровалась с ними, и вскоре они уже сидели над горячим кофе с песочным печеньем, глядя сквозь затуманенное окно на потоки людей, текущие по улице. Энни почувствовала внезапный приступ тошноты, когда сделала первый глоток кофе, но вскоре ей стало получше. Впрочем, почти незаметная дурнота еще все же чувствовалась.

Энни и Уинсом провели веселую ночку, поделившись признаниями в большем количестве, нежели Энни могла бы себе представить. Когда она размышляла об этом холодным похмельным рассветом, она вдруг осознала, что у нее, по сути, нет настоящих подруг, нет никого, с кем она могла бы вот так поболтать, побыть глупенькой, позаниматься всякой девчачьей ерундой. Она всегда думала, что это побочное следствие ее профессии, но, возможно, это было следствием ее характера. Бэнкс был такой же, но у него, по крайней мере, были дети. У нее, конечно, жил в Сент-Айвсе отец, но они виделись редко, и потом, это совсем другое: несмотря на все его милые чудачества и желание вести себя как друг и наперсник, он все же оставался отцом.

— Чем же ты таким занималась сегодня ночью, что теперь у тебя вид как у ожившего мертвеца? Да и чувствуешь ты себя, судя по всему, соответствующе.

Энни скорчила гримасу:

— Ты знаешь, как я обожаю, когда ты делаешь мне комплименты.

Бэнкс коснулся ее руки, на лице у него мелькнуло заботливое выражение.

— Я серьезно.

— Если уж тебе так нужно знать, я напилась с Уинсом.

— Что-что ты сделала?

— Что слышал.

— С Уинсом? Я даже не знал, что она вообще пьет.

— Я тоже. Но теперь это официально установлено. Она может меня перепить.

— Это, конечно, подвиг.

— Вот и я о том же.

— Ну и как все было?

— Сначала немного неловко, ну, субординация и все такое, но ты же знаешь, я никогда не придавала этим вещам особого значения.

— Знаю. Ты уважаешь личность, а не чин.

— Именно. В общем, под конец вечера мы уже вышли за всякие границы приличия и немного повеселились. Называли друг друга «Энни» и «Уинсом», потому что «Уинни» она ненавидит. У нее просто дьявольское чувство юмора, когда она дает себе волю, эта Уинсом.

— О чем вы говорили?

— Не твое дело. О своем, о девичьем.

— Стало быть, о мужчинах.

— Вот ведь самомнение! Что заставляет тебя предположить, что мы стали бы тратить бутылочку отличного пойла из «Маркса и Спенсера» на то, чтобы обсуждать вашего брата?

— Поставила меня на место. И как вы с ней сегодня утром встретились на работе? Смущались?

— Да нет, похихикали.

— А с чего все началось?

Энни опять почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Она попробовала приказать ей пройти — как лишним мыслям при медитации, — и этот метод, кажется, сработал, по крайней мере — на время.

— Началось с сержанта Темплтона, — наконец ответила она.

— Кев Темплтон? Из-за его повышения?

— Нет, повышение тут ни при чем. И говори тише. Конечно, Уинсом разозлилась и из-за этого. И ее можно понять, правда? Мы знаем, что она идеально подходит для его должности, но мы знаем и то, что идеально подходящий человек не всегда занимает нужное место, даже если этот человек — темнокожая женщина. Вы, белые мужчины, вечно жалуетесь, когда место от вас уплывает, как вы считаете, из-за соображений политкорректности, но бывает и наоборот.

— Ну и что же тогда?

Энни рассказала ему, как, по словам Уинсом, вел себя Темплтон с Келли Сомс.

— Похоже, довольно жестко, — признал он, когда она закончила. — Но я не думаю, что он должен был предвидеть, что девушку будет тошнить.

— Он этим наслаждался. Вот в чем дело, — ответила Энни.

— Так решила Уинсом?

— Да. Только не надо мне тут этой вашей мужской солидарности! Если ты будешь продолжать в том же духе, я уйду. У меня сейчас нет настроения выслушивать ваши шовинистские штучки.

— Господи, Энни, мы же с тобой давно знакомы! К тому же, насколько я вижу, тут сидит всего один мужчина.

— Ну… В общем, ты понимаешь, о чем я. — Энни провела рукой по растрепанным волосам. — Вот черт, у меня похмелье, а вдобавок еще и голова в мерзком виде.

— Голова у тебя в отличном виде.

— Врешь, но все равно спасибо. В общем, такая вот история. Да, и еще эта чертова суперинтендант Жервез вчера на меня накинулась у себя в кабинете.

— Там-то ты что делала?

— Зашла пожаловаться на личные замечания, которые она позволила в отношении меня на совещании. Я рассчитывала как минимум услышать извинения.

— А получила?

— Издевательские и еще более личные замечания, а также приказ перейти на чтение и обработку показаний.

— Сурово.

— Очень. И она предостерегала меня насчет тебя.

— Что?

— Да-да. — Энни опустила глаза и стала разглядывать свой кофе. — Кажется, она думает, что между нами опять что-то есть.

— Как ей вообще могла взбрести в голову такая мысль?

— Не знаю. — Энни сделала паузу. — А Темплтон — ее подпевала.

— И что?

Энни наклонилась вперед и оперлась ладонями на стол:

— Как она узнала о том, что ты выпил пива в «Кросс киз» в тот вечер, когда мы приехали на убийство Барбера? Тогда Темплтон тоже был в пабе. — Энни взъерошила волосы. — Слушай, Алан, может, у меня мания преследования, но тебе не кажется, что Кев Темплтон наушничает?

— Но с чего он взял, что у нас с тобой «что-то есть», как ты выражаешься?

— Он знает нашу историю, а в Мурвью-коттедж мы приехали вместе. И оставались в Лондоне на ночь. Он сложил два и два и получил пять.

Бэнкс посмотрел в окно, пытаясь переварить то, что ему рассказала Энни, потом спросил:

— И что же? Он выслуживается перед новым супером?

— Похоже на то, — согласилась Энни. — Кев смышленый, к тому же честолюбивый. Он думает, мы — зануды и неудачники. Он уже сержант и сдаст экзамены на инспектора, как только ему выпадет шанс, но Темплтон уверен: чтобы продвинуться на этой работе, хороших оценок за экзамены мало. Полезно получить рекомендации от начальства. Наша мадам Жервез полагает: она создана для великих свершений, как минимум для того, чтобы стать главным констеблем, так что немного лизоблюдства Темплтону не повредит. Во всяком случае, такова моя версия.

— Ну что ж, звучит убедительно, — ответил Бэнкс. — И эта история с допросом Сомсов мне тоже не понравилась. Иногда мы вынуждены делать такие неприятные вещи — хотя я уверен, что в нашем случае можно было бы всего этого избежать, — но мы не должны ими наслаждаться.

— Уинсом считает, что он еще и расист. Как-то раз она подслушала, как он отпускает замечания насчет «черных» и «пакисташек», когда он думал, что она не слышит.

— К сожалению, в этом он у нас в полиции вряд ли уникален, — заметил Бэнкс. — Слушай, я с ним потолкую.

— Можно подумать, от этого будет много пользы.

— Ну, к суперинтенданту Жервез мы же точно не можем пойти. Наш Красный Рон, наверное, выслушал бы, но для меня это как школьное ябедничанье. Не в моем стиле. Нет, если с Кевом Темплтоном и можно что-то сделать, мне, видимо, придется сделать это самому.

— И что ты можешь сделать, если конкретно?

— Как и сказал: потолковать с ним, посмотреть, смогу ли я его вразумить. С другой стороны, думаю, было бы даже лучше, если бы я намекнул Жервез, что у нас на него кое-что есть. Она сразу его отбросит, как горячую картофелину из пословицы. Я имею в виду не так-то удобно, черт побери, иметь при себе шпиона, который раскрывает себя на первом же задании, а? К тому же делает неверные выводы.

— Умно.

— Слушай, мне сегодня надо в Лидс, повидаться с Кеном Блэкстоуном. Хочешь присоединиться?

— Нет, спасибо. — Энни состроила мрачную гримасу. — Я должна читать показания. И потом, я себя сегодня так чувствую, что попробую удрать пораньше, приехать домой, принять горячую ванну и пораньше завалиться спать.

Они расплатились и вышли из «Голден гриль». Перейдя дорогу под легкой моросью, они приблизились к полицейскому управлению. Когда они вошли, констебль, сидевший за столиком дежурного, окликнул Энни:

— Мне передали для вас сообщение, мисс, — сказал он. — Из Линдгарта. Местный бобби только что позвонил, говорит, на ферме Сомсов просто ад кромешный. Этот старик Сомс, видно, просто обезумел от ярости.

— Мы выезжаем, — ответила Энни и посмотрела на Бэнкса.

— Кен Блэкстоун подождет, — заявил он. — Нам стоит надеть сапоги.

Энни сидела за рулем, а Бэнкс пытался хоть что-то выяснить по мобильному, но связь то и дело прерывалась, и в конце концов он махнул на нее рукой.

— Этот ублюдок Темплтон! — ругалась Энни, сворачивая на Линдгарт-роуд возле фордхемского паба «Кросс киз». В голове у нее мелькали соблазнительные картинки: взять Темплтона и заживо сварить в кипящем масле. — Он мне за это ответит. Ему это с рук не сойдет.

— Успокойся, Энни, — призвал ее Бэнкс. — Давай сначала выясним, что произошло.

— Что бы там ни было, он виноват. Все из-за него…

— Если так, придется тебе встать в очередь, — заметил Бэнкс.

Энни озадаченно глянула на него:

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы ты сейчас ясно мыслила, тебе могло бы прийти в голову…

— Вот только не надо этой покровительственности, — бросила Энни. — Говори прямо.

— Тебе могло бы, в частности, прийти в голову, что если что-то стряслось из-за действий сержанта Темплтона, то первым человеком, который от него постарается избавиться, станет суперинтендант Жервез.

Энни посмотрела на него и свернула на подъездную аллею, ведущую к ферме Сомса. Она уже видела впереди патрульную машину, припаркованную у дома.

— Но она сама ему приказала так действовать, — напомнила Энни.

Бэнкс только улыбнулся:

— Тогда ей казалось, что это хорошая мысль.

Энни резко затормозила, разбрызгивая комья грязи, они вылезли из машины и направились к полицейскому, дежурившему у дома. Дверь в дом была нараспашку, и Энни слышала доносящиеся изнутри звуки рации.

— Констебль Коттер, сэр, — представился стоявший у дверей. — Мой напарник констебль Уоткинс внутри.

— Что произошло? — спросил Бэнкс.

— Пока не совсем ясно, — ответил Коттер. — Но у нас был циркуляр из Иствейла. Отдел особо важных просил нас сообщать обо всем, что связано с Сомсами.

— Мы рады, что вы так оперативны, — вмешалась Энни. — Кто-нибудь пострадал?

Коттер глянул на нее.

— Да, мэм, — ответил он. — Молодая девушка. Его дочь. Она позвонила в участок, и было слышно, что в доме кто-то ругается и крушит мебель. Она была испугана. Попросила нас приехать как можно скорее. Мы приехали, но к тому времени, как мы сюда добрались… Да вы сами увидите.

Энни первая вошла в дом, коротко кивнула констеблю Уоткинсу, который стоял в гостиной и, озираясь, почесывал в затылке. В комнате все было вверх дном: пол усеян битым стеклом, разломанный стул лежал на столе, окно разбито, настольные лампы перевернуты. Даже небольшой книжный шкаф был отодвинут от стены, и его содержимое валялось на полу вперемешку с осколками.

— На кухне то же самое, — доложил констебль Уоткинс, — но этим ущерб имуществу вроде бы ограничивается. Наверху все в целости.

— Где Сомс? — спросила Энни.

— Мы не знаем, мэм. Его не было, когда мы приехали.

— А что с его дочерью, с Келли?

— В иствейлской больнице, мэм. Мы позвонили в отделение скорой помощи.

— Как она?

Констебль Уоткинс отвел глаза:

— Не знаю, мэм. Трудно сказать. Мне показалось, дело скверное. — Он показал в глубину комнаты. — Много крови.

Энни посмотрела внимательнее. Теперь она заметила темное пятно на ковре и выломанную ножку стула. Келли. О господи!

— Так, — произнес Бэнкс, выходя вперед. — Я хочу, чтобы вы с вашим напарником организовали розыск Келвина Сомса. Он не мог уйти далеко. Если нужно, обратитесь за помощью к полицейским констеблям из Иствейла.

— Есть, сэр.

Бэнкс повернулся к Энни.

— Пошли, — сказал он. — Здесь мы больше ничего сделать не сможем. Нанесем визит в больницу.

Энни не нужно было просить дважды. Когда они вернулись в машину, она обоими кулаками ударила по рулю и изо всех сил попыталась удержать в себе слезы гнева. В голове у нее по-прежнему стучало от вчерашних вечерних излишеств. Она почувствовала ладонь Бэнкса на своем плече, и это помогло ей удержаться от слез.

— Все нормально, — сказала она спустя недолгое время и мягко освободилась от его руки. — Мне просто надо было выпустить пар. Подумать только, а я-то думала, что приеду домой пораньше и спокойно выкупаюсь.

— Можешь вести машину?

— Все в полном порядке. Правда. — Чтобы продемонстрировать это, Энни завела мотор и медленно тронулась по длинной ухабистой аллее; она не стала разгоняться, пока они не выбрались на шоссе.

23 сентября 1969 года, вторник

— Да, что такое? — спросил Чедвик, когда Кэрен сунула голову в дверь его кабинета. — Я же тебе сказал, я не хочу, чтобы меня отвлекали.

— Срочный звонок. Ваша жена.

Чедвик снял трубку.

— Милый, как я рада, что тебя застала, — заговорила Джанет. — Боялась, что не смогу до тебя дозвониться. Я не знаю, что делать.

Чедвик ощутил тревогу в ее голосе.

— Что случилось? — спросил он.

— Только что звонили из школы, спрашивают, где Ивонна. Сказали, что попытались со мной связаться раньше, я тогда была в магазине. Ты знаешь, какая у них назойливая директриса.

— Ее нет в школе?

— Нет. И тут ее тоже нет, я на всякий случай заглянула к ней в комнату.

— Заметила что-нибудь необычное?

— Нет. Тот же беспорядок, что и всегда.

Утром Чедвик отбыл в управление еще до того, как дочь проснулась.

— Как она себя вела за завтраком?

— Спокойно.

— Ушла в школу как обычно?

— Мне так показалось. Ну, то есть она захватила сумку и надела плащ. Это на нее не похоже, Стэн.

— Скорее всего, ничего особенного, — сказал Чедвик; под ложечкой у него засосало от страха, но он попытался не обращать на это внимания. Мак-Гэррити в тюрьме, но вдруг кто-то из остальных решил отомстить ей за рейды наркоотдела? Похоже, он глупо поступил, назвав свое имя дружку Ивонны, но как ему было иначе вразумить его? — Слушай, я сейчас же еду домой. Оставайся там, вдруг она вернется.

— Может, мне обзвонить больницы?

— Пожалуй, — согласился Чедвик. — И осмотри хорошенько ее комнату. Не исчезло ли что-нибудь: одежда, вещи… — По крайней мере, это займет Джанет до его прихода. — Я уже еду. Постараюсь как можно скорее.

Иствейлская общая больница была самым крупным подобным лечебным учреждением в округе, следовательно, ее персонал был перегружен работой, а ее отделения — наполнены больными до предела. На Кинг-стрит, на задах полицейского управления, высилась викторианская каменная глыба с высокими, продуваемыми сквозняками коридорами и огромными палатами с большими подъемными окнами, несомненно, изначально предназначавшимися для того, чтобы впускать зимнюю стужу для больных туберкулезом, которые тут некогда лечились.

В отделении скорой помощи сейчас, во вторник, в обеденное время, было довольно спокойно, и с помощью одной из медсестер они довольно быстро нашли Келли Сомс. Занавески возле ее койки были опущены, но, как объяснила сестра, скорее чтобы создать ей уединение, чем по каким-то более серьезным причинам. Когда они прошли по палате и сели рядом с ней, Энни с облегчением увидела (и услышала), что большинство травм оказались поверхностными. Выяснилось, что кровь у нее текла из головы, где были самые серьезные порезы и ссадины, но Келли отделалась лишь сотрясением мозга; сейчас голова была обвязана бинтами. Лицо — в синяках и кровоподтеках, губа рассечена, над глазом — шов, но, как заверила медсестра, у девушки не нашли ни переломов, ни внутренних повреждений.

Энни ощутила огромное облегчение, которое, впрочем, нисколько не умерило ее гнева по отношению к Кевину Темплтону и Келвину Сомсу. Все могло обернуться гораздо хуже. Она взяла Келли за руку и сказала:

— Простите меня. Я не знала. Честное слово, я не знала, что так случится.

Келли ничего не ответила, продолжая глядеть в потолок.

— Вы можете нам рассказать, что произошло? — спросил Бэнкс.

— Разве не ясно? — проговорила Келли. Речь у нее была невнятная из-за обезболивающего, которое ей давали, и из-за рассеченной губы, но слова вполне удавалось разобрать.

— Предпочел бы услышать это от вас, — заметил Бэнкс.

Энни, все еще держа руку Келли в своей, попросила:

— Скажите нам, где он?

— Не знаю, — ответила девушка. — Честно. Последнее, что я помню, — голова у меня словно взорвалась.

— Кто-то ударил вас ножкой от стула, — пояснил Бэнкс. — Это сделал ваш отец?

— Кто ж еще?

— Что же все-таки произошло?

Келли выпила немного воды, которую ей протянула Энни; девушку передернуло, когда пластмассовая соломинка коснулась пореза на губе. Она отставила стакан и безразличным голосом заговорила:

— Он выпил. Не как обычно, не просто пару пинт перед обедом, а по-настоящему, как раньше пил. Виски. Начал за завтраком. Я ему сказала: не надо, а он — ноль внимания, вот и все. Я села в автобус и поехала в Иствейл, по магазинам, а когда вернулась, он все еще пил. Он тогда уже серьезно набрался, я видела. Бутылка была уже почти пустая, лицо у него было красное, и он бормотал что-то себе под нос. Я за него переживала. И боялась. Как только я открыла рот, он как с цепи сорвался. Кричал, кто я такая, чтоб ему указывать. Честно сказать, мне показалось, что он решил, будто я — не я, а моя мать, так он со мной разговаривал. А потом он стал просто опасным, по-настоящему. Сначала только орал на меня, не нападал, ничего такого. Это когда я позвонила в наш местный участок… Как только он меня увидел с телефоном, тут и началось. Он стал как безумный: надавал пощечин, толкал, а потом стал избивать меня, все ломать, крушить мебель. Я ничего не могла, только руки выставила перед лицом, чтобы как-то защититься, вот и все. Как он меня обзывал!.. Не могу повторить. Так же он мать ругал, когда у них случались скандалы.

— Что случилось с вашей матерью? — спросила Энни.

— Умерла в больнице. У нее было что-то не то с внутренностями, не знаю что, докторам не удалось вовремя поставить диагноз. Когда наконец спохватились, уже было поздно. Она так и не проснулась после операции. Папа говорил что-то о неправильной анестезии, я не знаю точно. Мы не докапывались. Он так и не смог это толком пережить.

— И с тех пор у вашего отца развился повышенный собственнический инстинкт?

— Я ему нужна, только чтобы за ним ухаживать, вот и все. Сам-то он о себе заботиться не может. — Келли отпила еще воды и закашлялась, струйка потекла по подбородку. Энни взяла со столика бумажную салфетку и вытерла. — Спасибо, — поблагодарила Келли. — А что теперь будет? Где папа? Что с ним станет?

— Мы пока не знаем, — ответила Энни, взглянув на Бэнкса. — Но мы его найдем. А там посмотрим.

— Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось, — заявила Келли. — Ну, я знаю, что он плохо поступил и все такое, но я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

Старая история: обиженные защищают обидчика, подумала Энни.

— Посмотрим, — произнесла она. — А сейчас отдыхайте.

Вернувшись в управление, Бэнкс зашел в кабинет к суперинтенданту Жервез и рассказал ей о Келли Сомс. Кроме того, он намекнул, что знает о том, что Темплтон наушничает, и предупредил, чтобы она не возлагала особых надежд на точность его информации. Это стоило сделать — хотя бы ради того, чтобы увидеть, какое у нее стало выражение лица.

Затем он попытался на какое-то время выкинуть из головы Келли Сомс и ее проблемы и, перед тем как отправиться в Лидс на встречу с Кеном Блэкстоуном, снова сосредоточиться на расследовании убийства Ника Барбера. Двое констеблей изучили коробки с бумагами Барбера, доставленные из его лондонской квартиры, и пришли к выводу, что там лишь старые статьи, фотографии и деловая переписка и все это не имеет отношения к его путешествию в Йоркшир. Очевидно, всю текущую работу он взял с собой, и она исчезла. Бэнкс нашел по радио виолончельную сонату Брамса и стал заново проглядывать старые номера «Мохо», которые Джон Батлер вручил ему в Лондоне.

Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: Ник Барбер свое дело знал. Кроме материалов о «Мэд Хэттерс», иногда печатавшихся в журнале, здесь имелись также его статьи о фолк-певицах Шиле Макдональд и Бриджет Сент-Джон, о Джо Энн Келли, блюзовой певице, «Комусе», группе, которая играла прогрессив-рок, — их старые альбомы недавно были переизданы. Похоже, интерес к «Хэттерс» пробудился в нем, как и говорили Бэнксу примерно пять лет назад, хотя музыкой он увлекался с детства.

Детство. Бэнкс вспомнил, как у него мелькнула мысль об одной весьма маловероятной возможности, когда Саймон Брэдли рассказал ему о нежелательной беременности Линды Лофтхаус. Нетрудно выяснить, прав я или нет, решил он, перелистывая дело в поисках телефона Барберов.

Услышав в трубке голос Луизы Барбер, Бэнкс назвался и произнес:

— Я понимаю, это, наверное, странный вопрос, и я никоим образом не хочу обеспокоить вас или расстроить, но скажите, Ник был приемным ребенком?

После недолгого молчания в трубке раздался всхлип.

— Да, — ответила Луиза Барбер. — Мы его взяли, когда ему было всего несколько дней от роду. Мы его растили как своего, всегда к нему так относились.

— Уверен, что так и было, — заверил Бэнкс. — Судя по той информации, которую мы собрали, Ник вел здоровую и счастливую жизнь и у него было множество преимуществ, которых он, скорее всего, лишился, если бы вы его не усыновили. Мне нужно выяснить… Скажите, он знал? Вы ему говорили?

— Да, — ответила Луиза Барбер. — Мы ему сказали давно, как только решили, что он сумеет это принять.

— И что он сделал?

— Когда узнал? Ничего. Он сказал, что считает своими родителями нас, и больше ничего не было.

— Он когда-нибудь интересовался своей биологической матерью?

— Как ни странно, да.

— Когда это было?

— Лет пять-шесть назад.

— По какой-то конкретной причине?

— Он нам сказал, что не хочет, чтобы мы думали, будто тут есть какие-то проблемы или это как-то связано с нами, просто его друг, который тоже был усыновлен, убедил его, что это важно выяснить, для того чтобы почувствовать себя полноценной, гармоничной личностью.

— Он ее нашел?

— Он сказал только, что узнал, кто она, но отыскал ли он ее, встречался ли с ней — мы понятия не имеем. Поймите, нас этот разговор, конечно, расстроил, а Нику не хотелось причинять нам боль.

— Вы помните ее имя? Он вам его называл?

— Да. Он сказал, что ее зовут Линда Лофтхаус, но это все, что я знаю. Мы просили Ника больше о ней с нами не говорить.

— Имени достаточно, — заметил Бэнкс. — Спасибо вам большое, миссис Барбер, и примите мои извинения за то, что я разбередил вашу рану.

— Да она и так все время болит. Я надеюсь, это никак не связано с… с тем, что произошло с Ником?

— Мы не знаем. Пока для нас этот факт — еще один фрагмент головоломки. Всего хорошего.

— До свидания.

Бэнкс повесил трубку и задумался. Итак, Ник Барбер действительно был сыном Линды Лофтхаус. И он наверняка узнал, что мать убили всего года через два после его рождения и что она была двоюродной сестрой Вика Гривза, а это, несомненно, подогрело интерес Ника к «Мэд Хэттерс».

Новые сведения вызвали у Бэнкса множество вопросов. Согласился ли Барбер с общепринятой версией по поводу ее убийства? Поверил ли, что его мать убил Патрик Мак-Гэррити? Или он обнаружил, что это сделал кто-то другой? Если он набрел на какие-то данные, указывающие, что Мак-Гэррити был невиновен или имел сообщника, тогда он мог легко попасть в сложную ситуацию, не зная, насколько она для него опасна. Но все это зависит от того, прав ли оказался Чедвик насчет Мак-Гэррити. Самое время отправиться в Лидс и потолковать с Кеном Блэкстоуном.

В этот же день, в четверг, Бэнкс добрался до Лидса чуть больше чем за час. Свернув с Нью-Йорк-роуд в квартале Истгейт и затем двинувшись по Миллгарт-стрит, он оказался у главного управления полиции в Лидсе около половины четвертого дня. Он полагал, что, как и многое другое, это дело можно было бы провернуть и по телефону, но предпочитал личные контакты, если это было возможно. Все-таки мелкие нюансы и смутные впечатления не очень хорошо передаются по проводам.

Кен Блэкстоун поджидал его у себя в кабинете — крошечном закутке, отделенном перегородками от большой комнаты, полной очень занятых детективов. Кен был облачен в свой лучший костюм в мелкую полоску, купленный в одном из магазинов «Бёртон», и ослепительно-белую рубашку; серый полосатый галстук заколот серебряной булавкой в форме перьевой ручки. Из-за редких растрепанных седых волос, которые кудрявились над ушами, и очков для чтения в золоченой оправе он больше походил на профессора, чем на сотрудника полиции. Они с Бэнксом были знакомы много лет, и Бэнкс считал, что Кен для него ближе всех прочих к понятию «друг», если не считать Грязнули Дика Бёрджесса, но Бёрджесс сейчас жил в Лондоне.

— Первым делом вот что, — начал Блэкстоун. — Подумал, тебе будет интересно взглянуть. — Он толкнул к нему через стол фотографию, и Бэнкс развернул ее на сто восемьдесят градусов. На снимке был запечатлен мужчина лет, пожалуй, сорока с небольшим: аккуратные черные волосы, прилизанные «Брилкримом», заостренные черты тяжеловатого лица, прямой нос и квадратный подбородок с небольшой ямочкой. Но больше всего внимание Бэнкса привлекли глаза. Они не выражали ничего. Считается, что глаза — зеркало души, эти были — шторами затемнения. Суровый, бескомпромиссный, преследуемый призраками прошлого человек, подумал Бэнкс. И высоконравственный. Он не знал, почему так кажется, может быть, это лишь фантазия, но так и чувствуешь отблеск несгибаемой веры, наложившей отпечаток на его жизнь. Неудивительно: и в Шотландии, и в Йоркшире таких людей было немало.

— Любопытно, — отозвался Бэнкс, возвращая фото. — Стэнли Чедвик, я полагаю?

Блэкстоун кивнул и объяснил:

— Сфотографирован при назначении инспектором в октябре шестьдесят пятого. — Он взглянул на часы. — Слушай, тут шумно и тесновато. Давай-ка сходим попьем кофе, как ты?

— Я весь пропитался кофе, — сообщил Бэнкс. — Но можно устроить поздний обед. С утра ничего не ел.

— Отлично. Я не голоден, но присоединюсь.

Они прошли по Миллгарт-стрит и направились в сторону Истгейта. Погода налаживалась, одаривая их той смесью облаков и солнца, которая часто бывает над Йоркширом, когда нет дождя; было не очень холодно — в самый раз для того, чтобы ходить в плаще или легком пальто.

— Тебе удалось что-нибудь найти? — спросил Бэнкс.

— Я немного покопал, — ответил Блэкстоун, — и, похоже, это было довольно убедительное расследование, по крайней мере, на первый взгляд.

— Только на первый?

— Я еще не копал настолько глубоко. И не забывай, в основном дело вели в Северном Йоркшире, так что главная часть бумаг — там.

— Я их видел, — заметил Бэнкс. — Меня интересовала как раз западно-йоркширская часть. И сам Чедвик.

— Чедвика тогда откомандировали в Северный Йоркшир. К тому времени после повышения он у нас провел несколько успешных дел и считался перспективным сыщиком.

— Я слышал, он был крутоват, вид у него именно такой.

— Я его лично не знал, но мне удалось найти пару отставных сотрудников, которые были с ним знакомы. Да, по всем отзывам, Чедвик был человек жесткий, но справедливый и честный и добивался результатов. У себя в Шотландии он получил суровое пресвитерианское воспитание, хотя один из его бывших коллег сказал мне, что, по его мнению, Чедвик утратил веру во время войны. И тут, черт побери, удивляться нечему, если учесть, что бедняга застал боевые действия в Бирме, да к тому же участвовал в высадке союзников на континент.

— Где он теперь?

Они подождали, пока зажжется зеленый, и перешли Вайкар-лейн.

— Умер, — наконец сказал Блэкстоун. — По нашей базе данных персонала Стэнли Чедвик скончался в марте семьдесят третьего.

— Так рано умер? — удивился Бэнкс. — Для близких это, наверное, был страшный удар. Ему же было только пятьдесят с небольшим.

— Похоже, он сильно сдал в последние год-два, — ответил Блэкстоун. — Он часто брал отпуск по болезни, из-за этого поползли слухи, что он еле таскает ноги. Он ушел на пенсию по состоянию здоровья в конце семьдесят второго.

— Причины смерти?

— Ну, это не было убийство, если ты о нем подумал. У него давно были проблемы с сердцем, кажется, еще наследственные, к врачам он долго не обращался, а может, не обращал внимания на боли. Он умер от инфаркта, во сне. Но имей в виду, все это — по имеющимся документам и по воспоминаниям двух стариков, которых мне удалось разыскать. Часть информации уже недоступна, вообще неизвестно, где она. Мы перебрались сюда из Бразертон-хауса в семьдесят шестом, я еще здесь не работал, и, конечно, кое-что при переезде пропало, так что насчет всего остального можно только гадать.

Саймон Брэдли говорил, что Чедвик не отличался богатырским здоровьем, но Бэнкс не предполагал, что инспектор был настолько болен. Может быть, в его смерти все-таки было что-то подозрительное? Сначала Линда Лофтхаус, потом Робин Мёрчент, а потом и Стэнли Чедвик? Бэнкс не мог себе представить, что связывает этих трех человек. Чедвик расследовал убийство Лофтхаус, но не имел отношения к делу об утонувшем Мёрченте. Однако он все же встречался с «Мэд Хэттерс» в Свейнсвью-лодж, а Вик Гривз был двоюродным братом Линды Лофтхаус. Возможно, Ивонна, дочь Чедвика, сумеет помочь, если только удастся ее разыскать.

Они свернули на Бриггейт, пешеходную улицу. Здесь было немало людей, явившихся сюда за покупками, многие из них были совсем молодыми, девушки-подростки толкали коляски, а пареньки, идущие рядом с ними, казались слишком юными для отцовства. Впрочем, многие девушки тоже не очень походили на матерей, но Бэнкс чертовски хорошо знал, что они не просто помогают старшим сестрам. Уровень подростковых беременностей и венерических заболеваний рос устрашающими темпами.

Поскольку у него в голове по-прежнему крутились мысли о Линде Лофтхаус и Нике Барбере, Бэнкс задумался о шестидесятых, о том времени, которое тогдашняя пресса окрестила «сексуальной революцией». Ну да, противозачаточные таблетки позволили женщинам заниматься сексом, не боясь залететь, но одновременно их использование оставляло им мало (или вообще никаких) оправданий для того, чтобы не заниматься сексом. Предполагалось, что во имя всеобщего раскрепощения женщины будут спать со всеми подряд, ибо, как утверждалось, они свободны это делать, а значит — должны. В этой субкультуре на них оказывалось давление, слабое или не очень, побуждающее их вести себя именно так. В конце концов, худшее, что могло произойти, — им пришлось бы лечить гонорею или выводить лобковых вшей, так что секс был относительно свободен от страхов.

Но тогда тоже часто случались нежелательные беременности, вспомнил Бэнкс, поскольку не все девушки принимали таблетки или хотели делать аборт, особенно в провинции. Одной из таких была Линда Лофтхаус, другой — Норма Каултон, жившая на одной улице с Бэнксом. Он помнил сплетни и сальные взгляды, которыми ее провожали, когда она приходила в местный магазинчик. Интересно, что случилось с ней и ее ребенком? Что случилось с сыном Линды Лофтхаус, Бэнкс теперь знал: он разделил судьбу матери.

— А что потом случилось с семьей Чедвика? — спросил Бэнкс.

— У него остались жена Джанет и дочь Ивонна, но никто не следил за их судьбой. Отыскать их, я думаю, будет нетрудно. Нам могли бы помочь в пенсионных службах или в отделах кадров.

— Сделай что можешь, — попросил Бэнкс. — Буду тебе очень признателен. У себя Уинсом подключу. Она с компьютером хорошо управляется. Дочка, конечно, могла выйти замуж и сменить фамилию, но мы попробуем поискать через списки избирателей, агентство регистрации автомобилей, национальную полицейскую базу данных и прочее. Вдруг повезет.

Они миновали тощего бородатого юношу, продававшего благотворительную газету «Биг исью» у входа в торговый пассаж «Торнтон». Блэкстоун купил номер, свернул и сунул во внутренний карман. Их обогнали двое молодых полицейских с карабинами «Хеклер энд Кох», на обоих были черные шлемы и бронежилеты.

— Теперь такая экипировка в порядке вещей, — заметил Блэкстоун.

Бэнкс кивнул. Его больше обеспокоило то, что этим служакам на вид было лет по пятнадцать.

— Извини, тебе от меня никакого проку, — проговорил Блэкстоун.

— Ну что ты, — возразил Бэнкс. — Ты мне помогаешь заполнить пробелы в общей картине, а мне сейчас именно это необходимо. Скоро придется читать дела и судебные протоколы, но я оттягиваю этот момент, потому что они на меня такую тоску нагоняют!

— Можешь заняться этим у меня в кабинете, после того как мы перекусим. Мне надо будет уйти. Хотя я тебя понимаю. Я бы тоже предпочел уютненько устроиться на диване и посмотреть сериалы про Флешмена или Шарпа. — Блэкстоун остановился в конце аллеи. — Давай на этот раз зайдем в «Шип». В «Уайтлоке» сейчас до черта народу, к тому же они изменили меню: стали слишком уж гнаться за модой. К тому же я как-то не представляю тебя в кафе «Харви Николс» в квартале Виктория над фриттатой бри с чесноком.

— Ну не знаю, — возразил Бэнкс. — Ты удивишься, но я хорошенько мою руки перед едой и не против иногда отведать заграничных харчей. Но мне нравится название: «Шип» — корабль.

Они заказали по пинте «Тетли», и Бэнкс выбрал гигантский йоркширский пудинг, начиненный сосисками с соусом, после чего они уселись за столик в интерьере из бронзы и темного дерева. Блэкстоун был сыт, так что удовлетворился пивом.

Бэнкс рассказал Блэкстоуну об их непростой новой суперше и о том, что Темплтон, похоже, ходит перед ней на задних лапках. Потом они поболтали о неожиданном явлении Брайана и его новой подружки Эмилии, а затем принесли еду и пиво, и они снова вернулись к Стэнли Чедвику и Линде Лофтхаус.

— Думаешь, Кен, я сражаюсь с ветряными мельницами? — спросил Бэнкс.

— Это было бы уже не в первый раз, хотя я слишком мало знаю, чтоб так думать. И, кстати, твои усилия обычно не бывают напрасными. Может, объяснишь ход твоих размышлений?

Бэнкс отхлебнул пива, пытаясь привести мысли в порядок. Это было полезное, но трудное упражнение.

— Попробую, — проговорил он. — Суперинтендант Жервез считает, что прошлое есть прошлое и что виновный был наказан, но я не уверен. Господи, да убить Ника Барбера мог даже Крис Адамс: он не так далеко живет. Или даже Таня Хатчисон. Ее Оксфордшир тоже не на Луне. Если Ник Барбер действительно был таким въедливым музыкальным журналистом, как про него все говорят, то он мог что-то выведать про то давнее убийство. Вик Гривз — один из немногих, с кем Барбер пытался обсуждать эту историю, перед тем как убили его самого. А еще я только что узнал, что Ник был сыном Линды Лофтхаус, сразу после рождения его усыновили Барберы, и он только пять лет назад выяснил, кто была его биологическая мать. Барбер был журналист, и я думаю, что он попытался как можно больше узнать про нее и ее время, потому что его и без того интересовала тогдашняя музыка и вообще тот период. И среди прочего он узнал, что Вик Гривз был ее двоюродным братом. Гривз тоже живет близко, от него можно пешком дойти до коттеджа Барбера, и кто-то видел некую фигуру, которая пробегала в тех местах примерно в то же время, когда произошло убийство. Что касается Гривза и остальных, то я нашел в их прошлом несколько фактов, которые бросают на них подозрение. Это убийство Линды Лофтхаус, потому что она была за сценой на фестивале в Бримли вместе с Таней Хатчисон, а она была кузиной Гривза; кроме того — история о том, как утонул Робин Мёрчент, басист «Мэд Хэттерс», в тот момент и Гривз, и Адамс, и Таня Хатчисон находились в Свейнсвью-лодж. И оба этих дела закрыты.

— Убийцу Линды Лофтхаус взяли, а гибель Мёрчента сочли несчастным случаем, верно?

— Верно. Убийцу Линды зарезали в тюрьме, так что он нам вряд ли поможет что-то выяснить. К тому же, похоже, он был помешанный.

— Значит, ты подозреваешь людей, имеющих отношение к «Мэд Хэттерс», если не принимать во внимание ревнивых мужей или проходивших мимо бродяг?

— В общем-то да. Крис Адамс сказал, что у Барбера было пристрастие к кокаину, но мы не нашли никаких доказательств. Если оно у него и было, то вряд ли серьезное.

— Вы еще не получили распечатку телефонных разговоров Барбера?

— Нет пока, но мы и не ждем многого от этих данных.

— Почему?

— В коттедже, где он жил, не было телефона, а мобильная связь в этих местах не работает. Если ему нужно было кому-то позвонить, ему пришлось бы пользоваться автоматами в Фордхеме или Иствейле.

— А доступ в Интернет? Прыткий музыкальный журналист наверняка частенько сидел в Сети?

— Там нет ни телефонных линий, ни точки беспроводного доступа.

— А в Иствейле есть интернет-кафе?

Бэнкс поглядел на Блэкстоуна, набил рот сосисками, запил изрядным глотком пива и только после этого ответил:

— Хорошая идея, Кен. В библиотеке Интернет дохлый, но на рыночной площади есть компьютерный магазинчик, и, думаю, мы могли бы там узнать. К сожалению, у владельца всего два компьютера, поэтому список посещенных сайтов и прочее наверняка часто стирают. Если Ник Барбер каким-то из них пользовался, это было недели две назад, и все следы сейчас уже, скорее всего, давно исчезли. Но все равно стоит попробовать.

— Чем ты сейчас займешься?

— Ну, есть еще несколько человек, с которыми надо поговорить, — сказал Бэнкс, — Таня Хатчисон, Ивонна, когда мы ее найдем, но пока — у меня есть масса пробелов в моей коллекции дисков, а совсем рядом, на Бриггейт, маячит музыкальный магазинчик «Бордерс».

Бэнкс позвонил Энни из кабинета Блэкстоуна в Лидсе уже ближе к вечеру, и она была рада перерыву в утомительно-рутинном чтении показаний. Сообщила, что Келли Сомс выздоравливает и ее, скорее всего, завтра выпишут; отца пока не нашли.

Перед тем как Энни вышла из отдела, Уинсом, наконец, добилась толка от компании мобильной связи, но результаты ее разочаровали. Ник Барбер не совершал никаких звонков с момента заселения в коттедж, потому что этот район находится вне зоны покрытия. Конечно, он мог бы воспользоваться своим мобильником в Иствейле, но, судя по распечатке, он этого не делал. Если он что-то и затевал, то держал в глубокой тайне. Тут нечему удивляться, подумала Энни. Она знавала нескольких журналистов, по ее впечатлениям, почти все они отличались скрытностью; впрочем, это вынужденная черта, ведь в их профессии главное — свежатинка, главное — успеть первым.

Темплтон только что вернулся из Фордхема, и Энни заметила его пристальный взгляд, когда склонилась над плечом Уинсом, чтобы прочесть ее записи. Она пошушукалась с Уинсом, а потом непринужденно положила ей руку на плечо — в глазах Темплтона зажглось жадное любопытство. С него и этого достаточно, подумала она, а если бы он пронюхал, что она ночевала у Уинсом, кто знает, какие немыслимые басни поведал бы он суперинтенданту Жервез. После разговора с Бэнксом гнев Энни поутих, хотя она по-прежнему винила Темплтона в том, что случилось. Она знала, что незачем предъявлять ему обвинения: он просто не поймет. Бэнкс прав: пусть Темплтон сам себя прикончит, он уже встал на этот путь.

Энни захватила папку, лежащую на столе, сняла замшевый пиджак с вешалки у двери, сказала, что скоро вернется, и с улыбкой на лице стала спускаться по лестнице.

Холодный ветер носился по рыночной площади, и небо быстро заполнялось грязно-серыми тучами, словно по промокашке расползались чернила. К счастью, идти недалеко, подумала Энни, поднимая воротник пиджака и пересекая оживленную площадь. Прохожие клонились под ветром, волосы у них развевались, пластиковые пакеты из «Сомерфилда» и «Бутса» трепыхались, точно внутри бились птицы. На остановке у рыночного перекрестка виднелся дарлингтонский автобус, но из него, похоже, никто не хотел выходить — как и входить в него.

Магазин «Иствейл компьютерс» открыли года два назад. Его владелец, Барри Джилкрист, был из тех, кто обожает разбираться в технических головоломках. В результате люди стали приходить к нему поболтать о своих компьютерных проблемах, и обычно Барри в конце концов решал их бесплатно. Энни понятия не имела, продал ли он за все время хоть один комп, но сильно в этом сомневалась: в «Олди» и даже «Вулворте» цены были куда ниже.

Барри принадлежал к числу очкастых моложавых людей без возраста, напоминающих Гарри Поттера. Энни частенько заглядывала в его магазин и была с ним в достаточно дружеских отношениях, она даже покупала у него диски и картриджи в попытке поддержать местный бизнес. У нее сложилось впечатление, что он к ней неравнодушен, потому что он всегда начинал смущенно путаться в словах, когда с ней разговаривал, и старался не смотреть ей в глаза. Но, в отличие от того же Темплтона, он вел себя не оскорбительно, и она с удивлением поймала себя на том, что испытывает к нему что-то вроде материнского чувства. Для этого ей, пожалуй, было маловато лет, но иногда она думала, что в принципе, с большой натяжкой, по возрасту годилась бы ему в матери, если бы ему было столько лет, на сколько он выглядит. Это была отрезвляющая мысль.

— А, здрасте, — произнес он, отрываясь от монитора за прилавком и краснея. — Чем я могу вам сегодня помочь?

— Я по официальному вопросу, — сказала Энни с улыбкой. Судя по выражению, мелькнувшему на его лице, и по тому, как воровато он нажал на несколько клавиш, Энни решила, что он, наверное, смотрел в Интернете порно. На него это было вроде не похоже, но ведь никогда не знаешь заранее, чего ожидать, особенно если речь идет о фанатах компьютеров. — Может быть, вам и удастся нам помочь, — добавила она.

— Да-да. — Он поправил очки. — Ну, конечно… э-э… чем могу. Что-то с компьютером у вас в управлении?

— Ничего подобного. Меня интересует доступ в Интернет.

— Но я думал, у вас…

— Не для меня. Недели две назад к вам мог заходить один клиент.

— А-а. Ну, у меня их не так уж много, особенно в это время года. Туристы, конечно, это дело любят, заходят проверить почту, но у большинства местных или есть собственные компьютеры, или их это вообще не интересует, — заметил Барри Джилкрист с неизбывной тоской, словно хотел добавить: «И их не заинтересуешь».

Энни вынула из папки фотографию и передала ему.

— Вот этот человек, — пояснила она. — Мы знаем, что недели две назад он был в Иствейле. Мы решили, что он мог тогда зайти к вам и попросить воспользоваться Интернетом.

— Да, — ответил Барри Джилкрист, слегка побледнев. — Я его помню. Журналист. Это ведь тот, которого убили, да? Я видел в новостях.

— В какой день недели он приходил?

— По-моему, в пятницу утром.

В день своей смерти, подумала Энни и спросила:

— Он сам вам сказал, что он журналист, или вы это слышали в новостях?

— Сам. Ему нужно было несколько минут, чтобы провести небольшое исследование, а там, где он остановился, доступа в Интернет нет. Я сказал ему, фунт в час, и он ответил, что его это устроит.

— Сколько он пробыл в Сети?

— Всего минут пятнадцать. Я даже не стал ничего с него брать.

— А теперь самое сложное, — сказала Энни. — Нельзя ли узнать, на какие сайты он заходил?

Джилкрист покачал головой:

— Мне очень жаль, но вряд ли. Ну да, я вам говорил, что в это время года у меня немного посетителей, но иногда они все же бывают, так что я постоянно стираю историю посещений сайтов и очищаю папки с временными интернет-файлами.

— Но ведь, говорят, из компьютера нельзя без следа убрать сведения. Как вы думаете, нашим ребятам из технического отдела удастся что-нибудь раскопать, если мы ненадолго одолжим вашу технику?

Джилкрист сглотнул.

— Заберете компьютеры? — жалобно спросил он.

— Да. Я ведь не должна вам напоминать, что у нас идет расследование убийства?

— Не должны. И мне очень жаль. Мне показалось, что он довольно славный парень. Сказал, что у него в ноутбуке есть система беспроводного доступа, но в том районе, где он сейчас живет, нет сигнала. Очень сочувствую. Мне пришлось немало повозиться, прежде чем я устроил здесь широкополосную связь.

— Значит, можно?

— Простите, что?

— Можно что-нибудь найти, если они заберут компьютеры?

— Да им незачем это делать, — возразил он.

— Почему? — осведомилась Энни.

— Потому что я знаю, на какой сайт он заходил. Во всяком случае, знаю про один из них. Про первый.

— Рассказывайте.

— Я не подсматривал, вы не подумайте, но в таких делах, сами понимаете, трудно соблюсти тайну частной жизни. Компьютеры стоят открыто. Всякий может войти и увидеть, какой сайт человек посещает.

— Верно, — согласилась Энни. — Вы хотите сказать, что он не делал никаких попыток замести следы? Например, не стирал историю посещений сам?

— Он и не мог бы. Эта возможность есть только у администратора сети, а администратор — я. Предоставить доступ — это одно дело, но я не хочу, чтобы посетители копались в программах.

— Резонно. И чем же он занимался?

— Сидел на официальном сайте «Мэд Хэттерс». Я это определил, потому что сайт при загрузке играет кусочек их главного хита. Как уж называется эта вещь? «Любовь стояла на пути»?

Энни знала эту песню. Лет восемь назад это была просто бомба.

— Вы уверены? — спросила она.

— Да. Мне надо было обойти стол, чтобы проверить гнездо картриджа, и я видел из-за его плеча снимки группы, биографии, дискографию и все такое прочее.

Энни знала, что Бэнкса это разочарует так же, как сейчас разочаровало ее. Что может быть естественнее для музыкального критика, пишущего о «Мэд Хэттерс», чем посещение их сайта?

— И это все?

— Кажется, да. Я услышал музыку, когда он сел за компьютер, а закончил он вскоре после того, как я проверил гнездо. Может, он и ходил еще по каким-то адресам, но, если и так, потом он опять вернулся на ту страницу. — Джилкрист указательным пальцем поправил сползшие очки. — Это поможет?

Энни улыбнулась ему.

— Любая информация помогает, — ответила она.

— Только вот еще одно…

— Да?

— Знаете, у него была с собой книжка в бумажной обложке, как будто перед этим он сидел и читал где-нибудь в кафе. И я видел, как он что-то пишет в ней карандашом, сзади. Но я не разглядел, что именно.

— Интересно, — сказала Энни, вспомнив книгу Иэна Макьюэна, которую Бэнкс нашел в Мурвью-коттедже. Он что-то говорил о цифрах на заднем форзаце. Может быть, ей стоит на них взглянуть. Она поблагодарила Джилкриста за то, что он уделил ей время, и вышла навстречу ветру.

Глава семнадцатая

Утром в пятницу из-за дорожных работ на шоссе M1 и плохой погоды Бэнкс потратил почти три часа, чтобы добраться до дома Тани Хатчисон, и к тому времени, когда он доехал до ее деревни, ему настолько осточертело крутить баранку, что чудесные пейзажи Средней Англии, проплывавшие за окнами, его уже не интересовали.

Накануне он провел оставшуюся часть дня и порядочную часть вечера за чтением дела об убийстве Линды Лофтхаус и протоколов суда над Патриком Мак-Гэррити — бесполезно, так что сегодня утром он встал не в лучшем настроении. Брайан еще лежал в постели, но Эмилия уже слонялась по дому, с улыбкой на лице приготовила ему кофе и какую-то особенно вкусную яичницу. Он начинал привыкать к ее присутствию.

Небольшой дом, угнездившийся на краю крошечной деревушки, был выстроен из золотистого котсволдского известняка, а крыша была покрыта соломой с особой водоотталкивающей пропиткой — все это наверняка обошлось Тане недешево. Больше всего Бэнкса поразило то, что он сумел подъехать прямо к воротам: здесь не было ни охраны, ни высокой стены или ограды, лишь живая изгородь из бирючины. Перед этим он позвонил, чтобы предупредить ее о своем визите, узнать дорогу и убедиться, что она будет дома, но ничего не сообщил о цели посещения.

Таня встретила его в дверях — тут не ошибешься, но Бэнкс был уверен, что он смог бы легко узнать ее и в толпе, — и не потому, что она была похожа на рок-звезду (какой бы ни считалась типичная внешность звезды). Она была более миниатюрной, чем ему казалось, когда он видел ее на концертах и по телевизору, и, безусловно, сейчас выглядела старше, но главное — была видна порода, класс, она была личностью. Это харизма, решил Бэнкс, который по роду своей профессии нечасто сталкивался с такими людьми. На мгновение Бэнкс почувствовал нелепое смущение, вспомнив, как подростком был в нее влюблен. Он невольно задумался, сможет ли она понять это по его поведению.

Одежда на ней была дорогая, но вполне домашняя: нарочито простые дизайнерские джинсы и свободный свитер грубой вязки. Она была босиком, ногти на ногах покрашены в красный цвет; темные волосы, в былые времена такие длинные и блестящие, теперь подстрижены коротко, и в них виднелись тонкие нити седины. Вокруг глаз и рта обозначились морщинки, но кожа лица все еще оставалась свежей. И минимум косметики: лишь чтобы подчеркнуть пухлые губы и внимательные глаза. Она двигалась с природной грацией, отметил Бэнкс, когда следовал за ней по широкому арочному коридору в большую гостиную с поблескивающим роялем у двустворчатого окна до пола, который был покрыт роскошным персидским ковром.

Таня свернулась в кресле, жестом пригласив Бэнкса сесть напротив, и сразу же закурила, сбрасывая пепел в массивную стеклянную пепельницу на плетеном столике. Ему захотелось покурить, но он подавил этот позыв. Она выглядела хрупкой и настороженной, словно ее столько раз ранили и предавали, что ее мир рухнет, если это случится еще раз. За много лет ее имя связывали с именами нескольких знаменитых рок-звезд и актеров и с таким же числом громких звездных разрывов, но теперь, как недавно читал Бэнкс, она жила одна, с двумя кошками, и ей это нравилось. Кошки, рыжая и полосатая, наличествовали, но ни одна не проявила особого интереса к Бэнксу.

Освоившись, Бэнкс вынужден был напомнить себе, что Таня — подозреваемая и ему следует изгнать из своего сознания яркие сексуальные фантазии, которые у него когда-то возникали по ее поводу, и перестать вести себя как робеющий подросток. Она была в Бримли с Линдой Лофтхаус, а позже входила в состав «Мэд Хэттерс». Кроме того, она находилась в Свейнсвью-лодж в ту ночь, когда утонул Робин Мёрчент. Насколько было известно Бэнксу, у нее не было мотива ни для того, ни для другого преступления, но мотивы иногда имеют свойство проявляться позже, когда средства и возможность преступления надежно расставлены по местам.

— Знаете, по телефону вы были не очень-то многословны, — заметила она с легким упреком. Бэнкс уловил следы американского акцента, хотя знал, что она со студенческих лет живет в Англии.

— Я по поводу убийства Ника Барбера, — произнес он, наблюдая за ее реакцией.

— Ник Барбер? Писатель? Господи! Я не слышала. — Она побледнела.

— Что вы так нервничаете?

— Я с ним разговаривала по телефону. Всего недели две назад. Он хотел со мной пообщаться. Писал статью про «Мэд Хэттерс».

— Вы согласились с ним поговорить?

— Да. Ник был из тех музыкальных журналистов, которым можно доверять: они ничего не исказят. Боже мой, как ужасно! — Она прижала ко рту ладонь.

Если она играет, подумал Бэнкс, то это у нее чертовски хорошо получается. Но она выступала на сцене, у нее профессия такая, напомнил он себе. Словно почувствовав ее волнение, одна из кошек медленно приблизилась и, сердито зыркнув на Бэнкса, вспрыгнула Тане на колени. Таня отрешенно погладила ее, и та замурлыкала.

— Простите, — сказал он. — Я не думал, что вы были близки, иначе не стал бы так бестактно вываливать на вас эту новость.

— Близки мы не были, — ответила она. — Мы с ним встречались всего один или два раза. Мне нравились его работы. Он собирался заехать, расспросить о моем первом периоде в группе. Кошмар какой!

— Когда он звонил? — поинтересовался Бэнкс.

— Две или три недели назад. Мы не условились о точной дате. Он сказал, что скоро со мной свяжется, но так этого и не сделал.

— Он говорил еще что-нибудь?

— Только что звонит из автомата и у него кончается карточка. Что случилось? Зачем кому-то убивать Ника Барбера?

Телефон-автомат. Теперь понятно, почему Таниного номера не было в распечатке разговоров, подумал Бэнкс.

— Думаю, это имеет отношение к той статье, над которой он работал, — пояснил он.

— Статья? При чем тут она?

— Пока не знаю, но это одна из линий расследования.

Бэнкс немного рассказал ей о передвижениях Барбера по Йоркширу, о неудачной встрече с Виком Гривзом.

— Бедный Вик, — произнесла она. — Как он?

Бэнкс не знал, что ответить. При встрече он счел Гривза явно чокнутым, если не клиническим сумасшедшим, но, похоже, тот прилично функционировал с некоторой помощью Криса Адамса и в списке подозреваемых Бэнкса занимал довольно высокое место.

— Пожалуй, как обычно, — произнес он, хотя и не знал, что считать обычным для Вика Гривза.

— Вик был натурой чувствительной, — заметила Таня. — Слишком хрупкий для той жизни, которую вел. И для того риска, на который шел.

— Что вы имеете в виду?

Таня затушила сигарету в пепельнице, прежде чем ответить:

— В нашем бизнесе существуют люди, чье сознание и организм могут вынести колоссальное злоупотребление наркотиками и алкоголем. Тут сразу приходят в голову Игги Поп и Кийт Ричардс. А есть такие, которые взлетают — и срываются в пропасть. Вик сорвался.

— Потому что был чувствительным?

Она кивнула:

— Некоторые могут есть кислоту, как леденцы, и просто развлекаться. Это как снова и снова пересматривать любимые мультфильмы. А другим при этом чудится дьявол, врата ада, четыре всадника Апокалипсиса. Или какие-нибудь замогильные ужасы. Вик был из таких. Наркотические трипы у него были как фильмы ужасов. И от этих видений он повредился в рассудке.

— Значит, его слом был вызван ЛСД?

— В частности, да, безусловно. Но я не хочу сказать, что иначе бы ничего подобного не случилось. Видимо, такие эмоции и какие-то из этих образов уже сидели у него в мозгу. Кислота их просто выпустила на волю, а он не смог этому воспрепятствовать.

— Почему он продолжал ее принимать?

Таня пожала плечами:

— На это не может быть точного ответа. Кислота ведь не вызывает такого привыкания, как героин или кокаин. Не все его трипы были такими жуткими. Мне кажется, он пытался прорваться сквозь ад к чему-то еще. Возможно, в один прекрасный день он обрел бы мир и покой, которых искал.

— Но этого не произошло?

— Вы его видели. Для всей тогдашней субкультуры это была своего рода метафора. «Двери восприятия» и все такое прочее. Вик был поэт. Он обожал всю эту мистическую, декадентскую мишуру. Так и рвался к ней. Он восхищался Джимом Моррисоном. Даже встречался с ним на острове Уайт. — Она улыбнулась. — Видимо, свидание прошло не очень удачно. Король Ящериц пребывал в дурном расположении духа. Он знать не хотел беднягу Вика. Не говоря уж о том, чтобы прочесть его стихи. Велел ему проваливать на хрен. Тот страдал.

— Жаль, — отозвался Бэнкс. — А как насчет отношений остальных членов группы с наркотиками?

— Никто из них не был так же чувствителен, как Вик. И никто из них не ел столько кислоты.

— А Робин Мёрчент?

— Вряд ли. Я бы сказала, что по натуре он — тот, кто всегда выживает. Если бы не этот несчастный случай…

— А Крис Адамс?

— Крис? — На лице у нее мелькнула улыбка. — Крис был, пожалуй, самый нормальный из всех. И до сих пор таким остается.

— Как вы считаете, почему он так заботится о Вике Гривзе? Чувство вины?

— Вины за что?

— Не знаю, — ответил Бэнкс. — Ответственность за его кризис, за то, что не спас?

— Нет, — отрицательно покачала головой Таня. — Совсем не так. Крис всегда пытался помочь Вику соскочить с кислоты. Помогал ему во время плохих трипов.

— Тогда почему же?

Таня помолчала. Снаружи стояла тишина, Бэнкс не слышал даже пения птиц.

— Если хотите знать мое мнение, — сказала она, — потому, что он его любил. Не в гомосексуальном смысле, вы понимаете. Крис не такой. Да и Вик не такой, если уж на то пошло. Крис любил его как брата. Не забывайте, они вместе выросли, дружили с детства. Жили в одном рабочем квартале, а потом вместе учились в университете. У них были общие мечты. Если бы Крис обладал каким-нибудь музыкальным талантом, он вошел бы в состав группы. Но он сам признавался, что не умеет взять даже три основных рок-аккорда и напеть самую простенькую мелодию. Зато у него обнаружилось хорошее деловое чутье. Оно-то как раз и сплотило группу после всех трагедий. Это было очень мило: настроиться, сыграть и разбежаться, и если бы повседневными делами не занялся такой надежный человек, как Крис, то как пить дать набежали бы бесчисленные нечистоплотные мерзавцы, которые вечно так и ждут, чтобы кинуться эксплуатировать чужие таланты.

— Любопытно, — произнес Бэнкс. — Значит, в каком-то смысле Крис Адамс стал закулисной движущей силой «Мэд Хэттерс»?

— Да, он не дал группе пропасть и помог нам пойти по новому пути. Когда Робин и Вик ушли.

— Это Крис пригласил вас в группу?

Таня покрутила серебряное кольцо у себя на пальце.

— Да. Это не секрет. Мы с ним тогда были близки. Познакомились мы в Бримли. Я его до этого пару раз встречала, когда Линда водила меня на концерты «Мэд Хэттерс», но у меня в то время был молодой человек. Студент, учился в Париже. Довольно скоро мы с ним отдалились друг от друга, а Крис часто бывал в Лондоне. Он мне все названивал, и в конце концов я согласилась с ним поужинать.

— Бримли — еще одна тема, которую я хотел с вами обсудить, — сообщил Бэнкс. — Если вы сможете воскресить такие далекие воспоминания.

Таня одарила его таинственной улыбкой.

— С моей памятью все в порядке, — заявила она. — Но если вы хотите, чтобы я полистала давние страницы своей жизни, думаю, нам понадобится кофе. Как вы считаете? — Она бесцеремонно сбросила кошку на пол и отправилась на кухню. Кошка зашипела на Бэнкса и скользнула прочь.

Бэнкс удивился, что у Тани нет никого, кто готовил бы ей кофе: ни экономки, ни служанки, — но Таня Хатчисон вообще была полна сюрпризов.

Когда она ушла, он оглядел комнату. Ничего особенного в ней не было, за исключением нескольких модернистских картин на стенах (ему показалось — оригиналов) да старинного каменного очага, который, вероятно, придавал этой комнате уют зимними вечерами. Не слышно было никакой музыки. Бэнкс не заметил ни стереосистемы, ни единого компакт-диска. Телевизора тоже не было.

Таня скоро вернулась, неся кофейник, чашки, молоко и сахар на подносе, который она поставила на низенький плетеный столик.

— Дадим завариться несколько минут, хорошо? Вы ведь любите кофе покрепче?

— Да, — признался Бэнкс.

— Прекрасно. — Таня закурила следующую сигарету и откинулась на спинку кресла.

— Мы можем поговорить о Бримли?

— Естественно. Но, насколько я помню, того человека, который убил Линду, поймали и посадили в тюрьму.

— Это верно, — согласился Бэнкс. — Где он позже и умер.

— Тогда для чего?..

— Я всего лишь хочу выяснить некоторые обстоятельства. Вы были знакомы с Патриком Мак-Гэррити?

— Как сказать… Я с ним раза два случайно встречалась, когда заходила с Линдой к ее друзьям в Лидсе. Но я никогда с ним не разговаривала. Он мне казался мерзким типом. Вышагивал взад-вперед с этой своей идиотской ухмылочкой, точно наслаждался какими-то тайными шуточками над всеми остальными. Меня от него в дрожь бросало. По-моему, они его терпели только из-за наркотиков.

— Вы об этом знали?

— То, что он был наркодилер? Это было ясно. Но он, видимо, был так, мелочь. Даже у дилеров, по крайней мере у большинства, более утонченные манеры, чем у него, в них чувствуется стиль. И от них так не воняет.

— Вы видели его в Бримли?

— Нет, но мы были за сценой.

— Все время?

— Пока не встали перед площадкой, в пресс-зоне, чтобы видеть группы. А потом Линда отправилась на прогулку в лес. Но мы никогда не были среди основной части зрителей, нет.

— Я просмотрел материалы дела и судебные протоколы, — сообщил Бэнкс. — Кажется, вы о ней тогда не забеспокоились?

— Нет. Мы были уверены, что сможем добраться до ночлега. Я на следующий день собиралась в Париж, и мне надо было добраться до Лондона к утру, а Линда сказала, что, наверное, переночует у друзей в Лидсе. Так что у меня не было причин для беспокойства. В то время на подобных фестивалях меньше всего можно было ожидать убийства. Имейте в виду, это было еще до Алтамонта, на гребне успеха Вудстока и концертов на острове Уайт. Хотя на рок-фестивалях все были под кайфом. Чем сильнее, тем лучше.

— Понимаю, — проговорил Бэнкс. — Вы видели, как она разговаривает с какими-то конкретными людьми?

— В общем-то нет. То есть, я хочу сказать, мы общались с массой народу. Там была, так сказать, атмосфера вечеринки. И должна признать, это был такой восторг! Тусоваться со звездами. — Она игриво улыбнулась. — Знаете, я тогда была девушка впечатлительная. В общем, Линда какое-то время провела вместе с «Хэттерс». Но это же естественно, правда? Начнем с того, что это ведь Вик достал нам проходки. К тому же он был ее двоюродным братом, пусть даже они и не были особенно дружны.

— Кто-нибудь проявлял к ней какой-то необычный интерес?

— Нет. Ну, ее пытались уболтать, если вы об этом. Линда была очень привлекательная девушка.

— Но она ни с кем не пошла?

— Ничего об этом не знаю. — Таня наклонилась вперед и нажала рычажок на кофейнике, а потом аккуратно наполнила две чашки. В свою она добавила молока и сахара, затем предложила Бэнксу, но он отказался. — У Линды был тогда период поисков высокой духовности. Она увлекалась йогой и медитацией, тибетским буддизмом. Ей было не до наркотиков. И, думаю, особенно не до мужчин.

— Вы видели своими глазами, как она покидает зону за сценой?

— Нет. Когда я захотела обойти сцену, чтобы посмотреть на «Лед Зеппелин», Линда сказала, что ей хочется простора, она пойдет прогуляться, а со мной пересечется позже.

— Где была Линда, когда вы ее видели в последний раз?

— За сценой.

— Одна?

— Вроде с ребятами из «Хэттерс». Это было давно.

— А где был Вик Гривз?

— Болтался где-то поблизости. После выступления он наглотался кислоты, и… кто знает, где он был. Многие захотели встать перед сценой. Помню, там был большой ажиотаж. Кое-кто пытался пощупать девушек в толпе. Точно не могу сказать, кто там был, а кого не было.

— Значит, вы не видели своими глазами, как Линда направляется в лес?

— Нет. Слушайте, вы же не хотите сказать, что это сделал Вик, правда? Я в это не верю. Какие бы у него ни были проблемы, Вик был тонко чувствующим человеком с нежной душой. И таким же остался, только немного повредился в уме. Убийцу честно-благородно поймали. Нашли нож, на котором была кровь Линды. Я сама видела Мак-Гэррити с этим ножом на Бэйсуотер-террас.

— Я в курсе, — отозвался Бэнкс. — Но на суде он уверял, что его подставили, что нож подбросили.

Таня фыркнула:

— Это же естественно, правда? Уж вы-то это должны понимать.

Бэнкс прочел все касательно неуклюжих попыток Мак-Гэррити самому защитить себя в суде, и у него не осталось сомнений, что этот человек сам был злейшим своим врагом. Но если Вик Гривз убил свою кузину Линду, это придавало больше смысла позднейшим событиям, в том числе — убийству Ника Барбера. Возможно, подумал Бэнкс, Гривз не такой безумный, каким хочет казаться. Сказать это Тане он не мог: она друзей не предает и не бросает. Он отпил кофе. Напиток был крепкий и ароматный.

— Вкусно, — одобрил он.

Она наклонила голову, слыша эту похвалу:

— «Блю маунтин». Ямайский. Мне его специально доставляют.

— Вы знали, что у Линды был незаконнорожденный ребенок?

— Да. Она мне говорила, что отдала его на усыновление. Ей тогда было всего шестнадцать.

— И этот ребенок был Ник Барбер?

— Что? О господи! Нет, я этого не знала. Каким образом… я хотела сказать: какое невероятное совпадение!

— Не такое уж невероятное, — возразил Бэнкс. — Возможно, Ник унаследовал любовь к музыке благодаря генам Линды, понятия не имею. Но когда он узнал, что его биологическая мать — родственница одного из музыкантов «Мэд Хэттерс», это явно пробудило у него особый интерес к группе. А потом он выяснил, что ее убили, и, думаю, журналистское любопытство заставило его начать раскапывать давнюю историю.

— Вы думаете, что это как-то связано с тем, что с ним случилось?

— Разве что из-за того, что в результате Барбер вступил на путь, который привел его к гибели. Вероятно, не будь его матерью Линда Лофтхаус, он бы не взялся за свои изыскания (если он их, конечно, вообще проводил) и статью, но, возможно, он бы все равно этим занялся. Он давно был поклонником «Мэд Хэттерс». Мне кажется, что это любопытная деталь, только и всего. И еще один вопрос, связанный с группой: вы ведь были в Свейнсвью-лодж в ту ночь, когда умер Робин Мёрчент, верно?

— Да, — ответила Таня.

Бэнкс не был уверен, но ему показалось, что в ее тоне промелькнуло напряженное желание о чем-то умолчать.

— Какой он был?

— Робин? Из всех он был, пожалуй, самый одаренный и интеллектуальный. И самый чудной.

— То есть?

— Мне он всегда казался каким-то отстраненным. Недосягаемым. Не дотронешься. Никогда не знаешь, где блуждают его мысли, о чем он думает. Хотя с виду он казался вполне дружелюбным и милым. Он был очень образованный и начитанный, в музыке — немного зануда.

— А с девушками у него было все в порядке?

— О, они по нему с ума сходили! Такой красавец с шикарными черными кудрями! Но я не уверена… хочу сказать, я не думаю, чтобы ему какая-нибудь девушка особенно нравилась, хотя я его недолго знала… У него в то время ни с кем не было тесных отношений. Он брал то, что они ему предлагали, а потом отодвигал в сторону. Его больше увлекали всякие метафизические и оккультные штуки.

— Черная магия?

— Карты Таро, астрология, восточная философия, каббала и прочее в том же духе. В то время этим многие интересовались.

— Все возвращается… — заметил Бэнкс, вспомнив про Мадонну и всех прочих звезд, которые недавно открыли для себя каббалу. Не говоря уж о сайентологии, которая была мощной силой и в конце шестидесятых. Если терпеливо ждать, все повторяется.

— Пожалуй, — согласилась Таня. — В общем, обычно Робин был погружен в какую-нибудь книгу. Он мало говорил. И, как я уже сказала, я его толком не знала. Как и остальные. Его жизнь вне группы оставалась для нас загадкой. Если у него вообще была такая жизнь.

— Линде он нравился?

— Да, она говорила, что он славный. Но тогда мужчины в списке ее приоритетов стояли не очень высоко.

— Но все-таки она же не вычеркнула их из своей жизни?

— О нет. Я уверена, она бы заинтересовалась, если бы подвернулся подходящий человек. Она просто устала от манеры, которая была у некоторых наших парней. Свободная любовь! Они думали, что это значит — они могут валять любую женщину, которую захотят.

— А какие отношения были между Робином и Виком Гривзом?

— Да ничего необычного. Робин иногда расстраивался, что группа играет больше песен Вика, чем его собственных, но Вик просто был более сильный автор. Тексты Робина — слишком мрачные, чересчур много чернокнижия.

— И это все?

— Да, больше я ничего не знаю. Обычно они друг с другом отлично уживались.

— А как насчет остальных участников?

— То же самое. Конечно, случались разногласия. Так всегда бывает, когда коллектив слишком много времени толчется в одном пространстве. Но они не вцеплялись друг другу в глотку, если вы об этом. Я бы сказала так: для музыкальной группы эти ребята вели себя очень прилично. А я-то в свое время навидалась дурного поведения.

— А после того, как вы вошли в группу?

— Все относились ко мне с уважением. И это до сих пор так.

— Остальные члены группы — какие они были люди?

— Ну, Вик был чувствительный поэт. Робин, как я говорила, интеллектуал и мистик. Рэг был сердитый молодой человек. Парень из рабочего класса, всегда готовый ввязаться в драку. Теперь он этим в общем-то переболел. Думаю, сыграли роль несколько миллионов фунтов. А Терри был тихоня. Тяжелое детство: его отец умер, когда он был совсем маленький, а мать у него была по-настоящему странная. Она даже, по-моему, в конце концов попала в сумасшедший дом. Он очень переживал и особенно на эту тему не распространялся. Похоже, тогда он был получше остальных приспособлен к жизни. По крайней мере, ему удавалось время от времени улыбаться и разговаривать по-человечески. Ну, а Эдриан был шутник, любитель поразвлечься. Он по-прежнему такой. Большой весельчак.

— А вы?

Таня приподняла изящно изогнутую бровь:

— Я? Я была загадочная личность.

Бэнкс улыбнулся:

— А ваши близкие отношения с Крисом Адамсом?..

— Постепенно сошли на нет. В те первые два-три года у нас был жесткий график. Трудно было сохранить такие отношения. Мы постоянно или гастролировали, или записывались. Но мы с ним всегда оставались друзьями. До сих пор остаемся.

— В ту ночь, когда утонул Роберт Мёрчент, — вернулся к теме Бэнкс, — вы действительно ожидали, что полиция поверит, будто все вы крепко спали у себя в постелях?

Казалось, ее поразил этот вопрос, но ответила она без особых колебаний:

— Но они ведь поверили. Смерть от несчастного случая.

— Но вы-то не спали, верно? — настаивал Бэнкс, стреляя во тьму, но надеясь попасть в цель.

Таня посмотрела на него, в зеленых глазах читалось смущение. Он видел, что она пытается оценить его, понять, что ему известно и как он мог это узнать.

— Это было давно, — произнесла она. — Я не помню.

— Перестаньте, Таня, — сказал Бэнкс. — Почему все вы лгали?

— Господи помилуй, никто не лгал. — Она покачала головой, затягиваясь сигаретой. — Да какого черта! Так было проще, вот и все. Никто из нас не убивал Робина. Мы это знали. Зачем? Если бы мы сказали, что все шлялись туда-сюда, нам бы задали еще больше дурацких вопросов. А мы были никакие. Всем просто хотелось, чтобы нас оставили в покое.

— И что же произошло на самом деле?

— Я правда не знаю. Я была пьяная, если уж на то пошло.

— Наркотики?

— Кое-кто из остальных — да. Не без этого. А я всегда предпочитала водку. Хотите верьте, хотите нет, но я никогда ничего другого не употребляла. Ну, разве что иногда покуривала травку. Дом был большой, народу полно. Невозможно было за всеми уследить, даже если захотеть.

— Снаружи, у бассейна, были люди?

— Я не знаю. Я там не была. Если кто и увидел в бассейне Робина, то они поняли, что уже слишком поздно и ему уже не поможешь.

— И вы оставили его в воде, пока наутро не явился садовник?

— Это вы так говорите. Я этого не утверждаю. Я его там не видела и не могу точно сказать, видел ли кто-нибудь.

— Но кто-то мог видеть?

— Разумеется, мог. Но какой от этого толк? Тем более теперь.

— И кто-то мог его столкнуть.

— Ради всего святого! Зачем?

— Я не знаю. Может быть, в отношениях между присутствующими не все было так идиллически, как вы меня уверяете.

Таня выпрямилась:

— Слушайте, с меня хватит. Вы приходите ко мне в дом, называете меня лгуньей…

— Я не единственный, кто вас так называет. Вы тоже признались, что лгали полиции в семидесятом году. Почему я должен верить вам теперь?

— Потому что я говорю правду. Я совершенно не могу себе представить, зачем бы кому-то из нас желать Робину смерти.

— Я просто пытаюсь нащупать связь между прошлым и настоящим.

— А может, ее и нет? Вы об этом не подумали?

— Да, думал. Но поставьте себя на мое место. Есть одно несомненное убийство — в сентябре шестьдесят девятого, и, хотя преступника поймали и посадили в тюрьму, у меня все же остается место для сомнений. И еще одна смерть — в июне семидесятого, тогда ее с легкостью объяснили несчастным случаем, но теперь вы мне говорите, что участники затянувшейся вечеринки всю ночь шлялись туда-сюда, а значит, и в этом случае могут возникнуть сомнения. И общий знаменатель всех этих событий — «Мэд Хэттерс». Ник Барбер собирался писать о них статью, главным образом — о Вике Гривзе, и он, Барбер, упомянул о каком-то убийстве.

Таня затянулась, размышляя.

— Слушайте, — сказала она. — Я понимаю, вы изложили события так, что это и правда звучит подозрительно. Но это — просто совпадения. Я была на той вечеринке, когда умер Робин, и я не помню никаких ссор. Все развлекались, только и всего. Мы все улеглись. Я тогда была с Крисом. Заснуть было трудно, ночь была жаркая. Кто-то мог сходить взять что-нибудь пожевать. Может, они бродили, совершали набеги на холодильник. Я хочу сказать, что слышала, как люди ходят туда-сюда. Голоса. Смех. У Вика, как всегда, был трип. Может, кто-то из группы обменивался партнершами. Так бывало.

— Значит, вы не спали всю ночь как ангел?

— Ну конечно.

— И Крис Адамс все время был с вами?

— Да.

— Бросьте, Таня.

— Ну… может, и не каждую минуту.

— То есть в какой-то момент вы проснулись, а его не было рядом?

— Не так. Господи, да вы что, теперь пытаетесь обвинить Криса? Что с вами?

— Верьте или нет, — проговорил Бэнкс, — но я просто пытаюсь докопаться до истины. Может быть, вы развлекались. Может быть, кто-то резвился с Робином у бассейна и тот поскользнулся и упал в воду. Несчастный случай.

— Тогда какое это сейчас имеет значение? Даже если Робин был у бассейна не один. Все равно это был несчастный случай. Какая разница?

— Если кто-то чувствовал угрозу, боялся, что правда раскроется, а Ник Барбер был близок к разгадке, то… — Бэнкс развел руками.

— А другого объяснения быть не может?

— Например?

— Ну не знаю. Ограбление…

— Да, у Ника похитили ноутбук и мобильник, но это лишь подкрепляет гипотезу, что кто-то не хотел, чтобы узнали о том, чем он занимался.

— Тогда его девушка или еще кто-нибудь. Чей-то ревнивый любовник. Ведь большинство людей убивают близкие. Кто-то, с кем они знакомы. Разве не так?

— Отчасти да, — согласился Бэнкс. — Мы занимались и этой версией, как и наркотической, но пока нам не повезло.

— Я не понимаю, при чем тут прошлое. Все давно кончилось. Приговор вынесен.

— Если долгие годы работы детектива меня чему-то и научили, — заметил Бэнкс, — так это тому, что прошлое никогда не кончается, и неважно, кому был вынесен приговор.

Бэнкс ехал от Тани Хатчисон, когда двое полицейских доставили Келвина Сомса в управление полиции в Иствейле. Энни Кэббот попросила отвести его в пустую комнату для допросов и на какое-то время оставить там: пусть подождет.

— Где вы его нашли? — спросила она одного из полицейских.

— На склоне долины, над Хелмторпом, мэм, — ответил он. — Скрывался в заброшенной пастушьей хижине. Видно, провел там всю ночь. Его порядочно трясло от холода.

— Как он, в порядке?

— Похоже на то. Хотя не помешало бы, чтобы его осмотрел доктор, просто чтобы все было по правилам.

— Спасибо, — поблагодарила Энни. — Я свяжусь с доктором Бёрнсом. А пока, думаю, я сама немного потолкую с мистером Сомсом.

Энни подозвала Уинсом и заметила, что Темплтон тревожно поглядывает на них из-за своего стола.

— Что такое, Кев? — крикнула она ему. — Совесть вдруг пробудилась? Не поздновато, а?

Она тут же пожалела о своей вспышке, но та не произвела никакого действия на Темплтона, который пожал плечами и вернулся к своим бумагам. Энни готова была его задушить, но в этом случае он оказался бы победителем.

Промокший, озябший и жалкий Келвин Сомс выглядел постаревшим. В комнате для допросов было довольно тепло, к тому же констебль, который его привел, предусмотрительно снабдил его серым одеялом, которое Сомс накинул на плечи, точно халат.

— Итак, Келвин, — произнесла Энни, покончив с формальностями и проследив, чтобы на кассете было четко зафиксировано, что Сомс отказывается от услуг «грязных адвокатишек». — Что произошло в вашем доме?

Сомс промолчал. Он сидел, уставившись в одну точку, щека у него подергивалась.

— В чем дело? — осведомилась Энни. — Язык проглотили?

Сомс ничего не ответил.

Энни откинулась на спинку кресла, положив руки на стол.

— В конце концов вам придется заговорить, — объяснила она. — Мы уже знаем, что произошло.

— Тогда мне, это, незачем вам рассказывать, ага?

— Нам необходимо услышать, как вы сами изложите события.

— Я ее ударил. Во мне что-то, это, щелкнуло, и я ее ударил. Больше вам ничего знать не надо.

— Почему вы ударили Келли?

— Сами знаете, чего она сделала.

— Она переспала с мужчиной, который ей нравится. Это так ужасно?

— Он не так говорил.

Энни озадаченно переспросила:

— Кто говорил?

Сомс глянул на нее.

— Сами знаете кто, — ответил он.

— Он имеет в виду Кева Темплтона, шеф, — пояснила Уинсом.

Энни уже и сама это поняла.

— Что сказал сержант Темплтон? — поинтересовалась она.

— Я, это, не могу повторить его слова, — ответил Сомс. — Мерзкие, жуткие вещи. Отвратительные.

Значит, именно подстрекательские речи Темплтона спровоцировали приступ ярости Сомса, подумала Энни. Она вполголоса выругалась.

— Вы пили перед этим?

Сомс почесал в затылке:

— Да. Я бы не сказал, что этим горжусь. Когда-то я сильно зашибал, но потом стал, это, держать себя в узде, пропускал разве что по паре пинт, это, для хорошего общения. А тогда я, это, себе позволил… — Он замолчал и уткнулся лицом в ладони. Энни плохо разобрала его следующие слова, но ей показалось, что он пробормотал: — Ее мать…

— Мистер Сомс, — мягко сказала она. — Келвин, не могли бы вы говорить более внятно?

Сомс вытер глаза кулаками:

— Я ей сказал, что она совсем как мать.

— А какая у нее была мать?

— Последняя шлюха.

— Келли говорила, что ей показалось, будто вы разговариваете с ней так, словно перед вами не она, а ее мать. Это так?

— Не знаю я. Я был, это, как бешеный. Сам не знал, что говорю. Мать ее была моложе меня. Миленькая. А на ферме… ну, эта жизнь была не по ней. Ей город подавай, вечеринки, танцульки. Там были мужики. Ей было плевать, знаю я про них или нет. Она этим похвалялась, смеялась надо мной.

— И потом она умерла.

— Да.

— Должно быть, это вас очень мучило, — заметила Энни.

Сомс внимательно посмотрел на нее.

— Я имею в виду, она принесла вам столько страданий, а тут она лежала перед вами, умирая из-за ошибки врачей. Вы наверняка ей сочувствовали, как бы она вас ни унижала перед этим.

— Ее Господь наказал.

— Как Келли на все это реагировала?

— Я старался, чтобы она ничего не знала, — ответил он. — Но оказалось, что она такая же.

— Это неправда, — возразила Энни. Она понимала, что кассета вертится и фиксирует превышение роли допрашивающего, но не могла сдержаться. Пускай суперинтендант Жервез в очередной раз спустит на нее всех собак, если уж на то пошло. — То, что Келли с кем-то спала, еще не означает, что она «шлюха», или как там еще вы называли свою жену. Вам надо было поговорить с дочерью, а не избивать ее ножкой от стула.

— Я, это, не особо-то горжусь тем, что сделал, — произнес Сомс. — Я отвечу за последствия.

— Еще бы, — сказала Энни. — Вот только Келли, к сожалению, это не поможет.

— Это вы о чем?

— О том, что из-за вас она лежит на больничной койке и, представьте себе, переживает за вас, беспокоится о том, что с вами будет.

— Я согрешил. Я, это, приму кару.

— А как же Келли?

— Ей лучше будет без меня.

— Да хватит вам себя жалеть! — Энни не могла продолжать допрос: она за себя не ручалась. Швырнув ему бланк для показаний, она встала. — Вот что: опишите подробно, что произошло, а потом констебль Джекмен проследит, чтобы это распечатали, а вы подпишете. Вас осмотрит полицейский хирург — так полагается. Хотите что-то добавить?

— Келли… Как там она?

— Выздоравливает, — ответила Энни. — Очень мило, что вы спросили, — язвительно добавила она, уже взявшись за ручку двери.

Глава восемнадцатая

В субботу утром, изучая материалы дела, Бэнкс наткнулся на сделанную им дополнительную фотокопию цифр из книги Ника Барбера и вспомнил, что пока так и не получил ответа от констебля Гэвина Рикерда. Он взялся за телефон. Рикерд отозвался на третьем гудке.

— Тебе не удалось разобраться в тех цифрах, которые я просил посмотреть? — спросил Бэнкс.

— Извините, сэр. На нас свалилась целая лавина работы. Не хватило времени, чтобы посидеть над ними.

— Что, совсем ничего в голову не пришло?

— Думаю, это какой-то шифр, но справиться с ним без ключа будет очень трудно.

— Слушай, ты все-таки продолжай думать над ним, ладно? Если я обнаружу хотя бы подобие ключа, дам тебе знать.

— Хорошо, сэр.

— Спасибо, Гэвин.

Как раз когда Бэнкс клал трубку, вошла Энни и сообщила: после довольно изнурительных изысканий, проведенных лондонской полицией, не нашлось никаких свидетельств того, что Ник Барбер в каком бы то ни было качестве был вовлечен в кокаиновый бизнес.

— Любопытно! — Бэнкс задумался. — Это ведь Крис Адамс предложил нам копать в том направлении.

— Хитроумно уведя следствие в сторону?

— Мне кажется, да. В любом случае надо еще раз перемолвиться с Адамсом словечком. Возможно, удастся его припугнуть с помощью старого доброго трюка: «вы сознательно чинили препоны работе полицейских».

— Возможно, — согласилась Энни.

— Есть новости про Келли Сомс?

— Утром ее выписали. Пока она поживет у тети в Иствейле.

— Келвину Сомсу это не должно сойти с рук, Энни, и неважно, что он теперь глубоко раскаивается.

— И не сойдет, — откликнулась Энни. — Не думаешь же ты, что я собираюсь отпустить его на все четыре стороны, правда? Но сейчас меня больше волнует Келли.

— Келли молодая. Она это переживет. Сомневаюсь, что судья или присяжные упрячут Келвина за решетку, да и вообще, появится ли он в суде?

— Сомс готов признать себя виновным. Он хочет понести наказание.

— Келли наверняка откажется давать показания против отца, а без них дело развалится.

— Что это у тебя? — Энни указала на список цифр, лежащий на столе у Бэнкса.

Ну да, Энни ведь с ним не было, когда Бэнкс его раздобыл, да и сам он забыл о нем, как только отдал Рикерду.

— Какие-то цифры, которые Ник Барбер накорябал на заднем форзаце книжки.

Энни вгляделась:

— Ну конечно. Из-за этой истории с Келли Сомс у меня все вылетело из головы. Я как раз собиралась тебя спросить. Барри Джилкрист из компьютерного магазина упомянул, что видел, как Ник Барбер писал что-то в книге, пока рыскал в Интернете. И я задумалась, что же он писал?

— Ты видишь в этих цифрах какой-то смысл? — поинтересовался Бэнкс.

— Нет. — Энни рассмеялась. — Но они мне кое-что напоминают.

— Да? И что же?

— Не скажу, и не проси!

— Энни, прекрати хихикать! Это может оказаться важно.

— Напоминают одну вещь, которую я частенько проделывала, когда была помоложе.

Бэнкс с трудом сдерживал раздражение.

Энни взглянула на него. Он увидел, как она краснеет.

— Записывала даты, — проговорила она. — Даты в кружочках.

— В каких еще кружочках?

— Да господи боже ты мой! — Энни оглянулась через плечо и понизила голос, однако тон у нее был такой, словно она его отчитывает. — Ты что, тупой?

— Пытаюсь не быть тупым, но ты меня запутала.

— Месячные, идиот. Я обводила кружочком тот день месяца, в который у меня должна начаться менструация. Так многие девушки делают. Цикл, разумеется, может сдвигаться, интервал бывает разный, но тем не менее… Очень похоже.

— Ты меня извини, но Барбер — точно не девушка, и у него вряд ли были месячные…

— Не язви. Может, конечно, это дни рождения родственников или лотерейные номера, но мне кажется — тут что-то другое. Ты спросил — я ответила: это напоминает мне о том, как я когда-то обводила кружочком дни в календаре, чтобы отметить начало месячных. Ясно?

Бэнкс поднял руки:

— Ну не сердись, а? Сдаюсь.

Энни фыркнула, резко повернулась и вышла. Бэнкс вздохнул, покрутил головой и уставился на цифры.

6, 8, 9, 21, 22, 25

1, 2, 3, 16, 17, 18, 22, 23

10, (12), 13

8, 9, 10, 11, 12, 15, 16, 17, 19, 22, 23, 25, 26, 30

17, 18, (19)

2, 5, 6, 7, 8, 11, 13, 14, 16, 18, (19), 21, 22, 23

Шесть рядов. Многие числа попадаются дважды и нигде не превышают 31. Значит, какой-то календарь? «Даты в кружочках»? Но зачем их обводили, а главное: к каким неделям и месяцам какого года они относятся? И почему некоторых дат недостает? Возможно, это удастся выяснить, подумал Бэнкс, например, с помощью компьютера. Потом он сообразил, что каждая группа чисел не обязательно должна относиться к одному и тому же месяцу или к одному и тому же году. Возможно, эти цепочки дат — выборка из, скажем, тридцатилетнего периода. Он упал духом и вполголоса выругал Ника Барбера за то, что тот намудрил со своими записями. Бэнкс чувствовал, что перед ним, скорее всего, тот самый ключ, который он ищет, причем, возможно, вообще единственный ключ, который оставил Ник, а между тем он по-прежнему далек от разгадки.

Энни перестала сердиться на Бэнкса, когда в середине дня он заглянул в дверь отдела и, сообщив ей, что Кен Блэкстоун обнаружил местонахождение Ивонны Чедвик, дочери инспектора Стэнли Чедвика, предложил вместе поехать побеседовать с ней. Энни не потребовалось упрашивать дважды. И к чертям собачьим суперинтенданта Жервез, подумала она, хватая пиджак и портфель. Энни заметила, как Кев Темплтон злобно покосился на нее, когда она выходила. Может быть, мадам Жервез к нему уже охладела — теперь, когда история с Келли Сомс разнеслась по управлению.

Энни сама села за руль автомобиля без спецмаркировки, который выписала из полицейского гаража. Бэнкс почти всю дорогу безмолвно смотрел в окно. Она время от времени скашивала на него глаза и понимала, что он размышляет. Что ж, это хороший знак.

— Кстати, я зашла на сайт «Мэд Хэттерс», — сказала Энни, прерывая затянувшееся молчание.

— И что?

— А то, что мне становится понятно, что за цифры Барбер записал в книге. Там есть ссылки на фанатские сайты с датами концертов и всякой другой информацией для посвященных. Но мне понадобится побольше времени, чтобы все это распутать.

— Может быть, займешься этим, когда вернемся?

— Постараюсь.

Ивонна Чедвик, в замужестве Ривз, жила на окраине Дарема, городка, расположенного поблизости от шоссе А1, по которому они ехали из Иствейла. Как обычно, дорога была запружена грузовиками, и раза два им попались неизбежные участки дорожных работ, занимавшие полосу-другую, — там поток автомобилей еле полз. Энни заметила возвышающийся на холме знаменитый даремский замок и свернула, следуя указаниям Бэнкса.

Нужный им дом — «половинка» с эркером — располагался в респектабельном зеленом районе, обитатели которого могли безбоязненно отпускать детей поиграть на улице. Ивонна Ривз оказалась невысокой нервной женщиной лет пятидесяти, облаченной в широкую серую юбку и бесформенный розовато-лиловый джемпер. Ей бы приодеться, подумала Энни, тогда она выглядела бы куда привлекательнее. Длинные седеющие волосы Ивонны были собраны сзади в хвост. В доме было чисто и опрятно. По стенам стояли книжные шкафы, забитые изданиями по философии и юриспруденции с небольшими вкраплениями художественной литературы. Гостиная была довольно тесной, темноватой, но уютной; в комнате пахло черным шоколадом и старыми книгами. Хозяйка и посетители опустились в кожаные кресла.

— Вы меня заинтриговали, — призналась Ивонна. Голос до сих пор выдавал ее йоркширское происхождение, хотя акцент сгладился за долгие годы. — Однако я совершенно не представляю, почему вы думаете, что я могу вам помочь. В чем, собственно, дело?

— Вы слышали о смерти музыкального журналиста Ника Барбера? — спросил Бэнкс.

— Кажется, что-то читала в газетах, — ответила Ивонна. — Его ведь убили где-то в Йоркшире?

— Возле Линдгарта, — сказал Бэнкс.

Миссис Ривз вопросительно посмотрела на него.

— Ник Барбер работал над статьей о группе «Мэд Хэттерс», — продолжал Бэнкс. — Вы их помните?

— Господи! Ну конечно.

— В сентябре шестьдесят девятого в Северном Йоркшире, на поле Бримли-Глен, проходил рок-фестиваль. Вспоминаете? Вам тогда было лет пятнадцать.

Ивонна сложила ладони:

— Шестнадцать. Я там была! Пошла тайком. У меня был ужасно строгий отец. Если бы я сказала, что собираюсь на рок-фестиваль, он бы меня ни за что не пустил.

— Может быть, вы вспомните и то, что после фестиваля на поле нашли мертвую девушку. Ее звали Линда Лофтхаус.

— Конечно, я помню. Это дело вел мой отец. Он его раскрыл.

— Да. Убийцу звали Мак-Гэррити.

Энни заметила, как Ивонна слегка вздрогнула при упоминании этого имени, на лице у женщины мелькнула гадливость.

— Вы его знаете? — быстро спросила Энни.

Ивонна покраснела:

— Мак-Гэррити? Откуда мне его знать?

Она не умеет врать, подумала Энни.

— Простите, но мне показалось, что вы отреагировали на его имя…

— Имя мне знакомо, папа его называл. Он говорил, этот Мак-Гэррити был жуткий тип.

— Послушайте, Ивонна, — настаивала Энни, — у меня такое ощущение, что Мак-Гэррити известен вам не только по папиным рассказам. Это совсем давняя история, но, если вы в курсе каких-то деталей, которые тогда не выплыли на свет, расскажите нам об этом. Вы нам очень поможете.

— Как вам могут помочь детали того полузабытого происшествия?

— А вот как, — ответил Бэнкс. — Мы считаем, что эти два дела могут быть связаны. Ник Барбер был сыном Линды Лофтхаус. Она отдала его на усыновление, но, повзрослев, он выяснил, кто была его мать и что с ней случилось. Потому-то он и заинтересовался группой «Мэд Хэттерс» и делом Мак-Гэррити. Вероятно, Ник наткнулся на какие-то факты, связанные с убийством матери, и сам был из-за этого убит. А значит, нам нужно очень внимательно изучить то, что случилось на фестивале и после него. Полицейский, который вел расследование вместе с вашим отцом, обмолвился, что Мак-Гэррити, возможно, угрожал еще одной девушке, но этот факт не зафиксирован в материалах дела. Кроме того, мы слышали, что у мистера Чедвика были определенные проблемы с дочерью: очевидно, она попала в дурную компанию, но никаких подробностей нам узнать не удалось. Не исключено, что я заблуждаюсь и никакой связи между этими делами на самом деле нет. Если вы все-таки что-то знаете, хотя бы и совсем, на ваш взгляд, незначительные мелочи, пожалуйста, расскажите и позвольте нам судить, важно это или нет.

Ивонна помолчала, Энни слышала звуки радио, доносящиеся из кухни: что-то неразборчиво бормотал диктор. Ивонна пожевала губу и устремила взгляд поверх их голов на один из книжных шкафов.

— Ивонна, — обратилась к ней Энни, — помогите нам. Вам это вряд ли повредит. Сейчас — уже нет.

— Все это было так давно. — На лице Ивонны мелькнула смутная улыбка. — Господи, какая я была идиотка! Заносчивая, эгоистичная, безмозглая идиотка.

— А кто из нас не был таким в шестнадцать-то лет! — усмехнулась Энни.

Это замечание немного растопило лед, и Ивонне удалось даже вежливо рассмеяться.

— Думаю, вы правы, — произнесла она и вздохнула. — Да, когда-то я действительно попала в дурную компанию. Не то чтобы дурную, но в особенную. В коммуну хиппи. Отец ненавидел их. Бывало, увидит на улице стайку хиппи и давай возмущаться: за что он воевал? Неужели за таких вот ленивых и трусливых скотов? Но те ребята, с которыми тусовалась я, были совершенно безобидные. Ну… большинство из них.

— А Мак-Гэррити?

— Мак-Гэррити был просто прилипала! Он был старше остальных, никогда по-настоящему не входил в хипповскую систему, но ребята не могли собраться с силами и вышвырнуть его, да и повода не было, так что он блуждал из дома в дом, спал на полу или в пустовавшей кровати. Гнать его не гнали, но он никому не нравился. Он был чудной.

— И у него был нож.

— Был. Пружинный, с черепаховой ручкой. Мерзкая штука. Конечно, он сказал, что потерял его, но…

— Но полиция нашла этот нож в одном из домов, — закончил Бэнкс. — Ваш отец нашел его.

— Да. — Ивонна покосилась на Бэнкса. — Кажется, вы и без меня довольно много знаете.

— Такая у меня работа. Я читал протоколы следствия, но ничего не выяснил о той девушке, которой Мак-Гэррити угрожал. Ваш отец спрашивал его о ней на допросе.

— Неудивительно, что вы ничего не узнали из протоколов…

— Это ведь были вы, верно?

— С чего вы взяли?..

— Вы были знакомы с Мак-Гэррити. Что-то между вами произошло. Как иначе объяснить рвение вашего отца, который стремился его обвинить и при этом постарался замять тему угроз этой неизвестной девушке? Он отбросил все остальные линии расследования и сосредоточился на Мак-Гэррити. Мне кажется, здесь было нечто личное, не так ли?

— Ну да, я ему рассказала, — призналась Ивонна. — Мак-Гэррити меня напугал. Мы были одни в гостиной на Спрингфилд-маунт, и он меня напугал.

— Что он сделал?

— Да ничего особенного, главное — то, как он говорил, как он глядел на меня, хватал за руки.

— Он вас хватал?

— Да, даже синяк остался. И все трогал мою щеку. Меня чуть не стошнило. Но что он говорил! Начал болтать о Линде, это его страшно возбудило, и тогда он перешел на эти лос-анджелесские убийства. Тогда мы не знали, что это сделал Мэнсон со своей семейкой, но слышали, что там зверски расправились с людьми и кто-то кровью написал на стенах «Свиньи». Он был от этого в полном восторге. И он сказал… он…

— Продолжайте, Ивонна, — настаивала Энни.

Глядя на нее, Ивонна с трудом выговорила:

— Он сказал… ну… что, когда я была с моим парнем, он подсматривал за нами и теперь… его очередь.

— То есть он угрожал вас изнасиловать? — уточнила Энни.

— Так я подумала. Вот чего я испугалась.

— У него был тогда нож? — спросил Бэнкс.

— Ножа я не видела.

— Что он говорил о Линде Лофтхаус?

— Какая она была славная, так печально, что ей пришлось умереть, но мир вообще абсурден и полон случайностей.

— И это все?

— Тут он перешел на убийства в Лос-Анджелесе и спросил меня: хотела бы я сделать что-то подобное.

— А потом?

— Я убежала. Он вышагивал туда-сюда по комнате, нес какую-то невнятицу, а когда повернулся ко мне спиной, я сбежала.

— Что было дальше?

— Я рассказала отцу. Он пришел в ярость.

— Могу его понять, — заметил Бэнкс. — У меня тоже есть дочь, и я бы почувствовал себя точно так же. Что произошло потом?

— Полиция провела рейд на Спрингфилд-маунт и в двух других жилищах хиппи. Они со всеми обошлись круто, предъявили обвинения в хранении наркотиков, но на самом деле им нужен был Мак-Гэррити. Он ведь был на фестивале, там, в Бримли, и многие видели, как он шатается у опушки леса со своим ножом.

— Вы думаете, это сделал он?

— Не знаю. Видимо, да. Я никогда не задумывалась об этом: мне это казалось очевидным.

— Но он упорно все отрицал, говорил, что его подставили.

— Да, но ведь так ведут себя все преступники, правда? Так мне говорил отец.

— Ну не все, но довольно многие, не спорю, — ответил Бэнкс.

— Ну вот. Слушайте, а почему Мак-Гэррити вас так интересует? Его же еще не должны выпустить?

— По этому поводу не беспокойтесь. Он умер в тюрьме.

— Вот как. Ну, не сказала бы, что это разбило мне сердце.

— Что случилось после ареста Мак-Гэррити и полицейских рейдов?

Ивонна медленно покачала головой:

— Просто не верится, какая я была законченная идиотка. Отец дал понять моему бойфренду, там, на Спрингфилд-маунт, что я его дочь, и велел ему держаться от меня подальше. Стив, вот как его звали. Кошмарный самовлюбленный тип. Но красивый, как сейчас помню.

— Я тоже парочку таких встречала на своем веку, — заметила Энни.

Бэнкс глянул на нее так, словно хотел сказать: «Мы это еще обсудим».

— В общем, — продолжала Ивонна, — обычная история. Я думала, Стив меня любит, но он, узнав, что мой отец полицейский, мечтал поскорее от меня избавиться. Я была в отчаянии… Вот забавно, мне почему-то лучше всего в той комнате запомнилась репродукция гравюры Гойи, она висела на стене. «El sueño de la razon produce monstruos» — «Сон разума рождает чудовищ». Та, на которой спящего окружают совы, летучие мыши и кошки. Я на нее часто глядела, помню, что она меня одновременно и пугала, и зачаровывала…

— Вы приходили туда потом, после рейда?

— Да. На следующий день. Стив даже смотреть на меня не хотел. Как и все остальные. Он разболтал, что я дочка фараона. — Она фыркнула. — Никто не пожелал делиться косяком с дочкой легавого.

— И как вы поступили?

— Мне было так больно! Я сбежала из дома. Забрала все деньги, какие могла, и поехала в Лондон. У меня там был один адресок. Хозяйку квартиры звали Лиззи, она как-то раз останавливалась на Спрингфилд-маунт. Она была очень милая, разрешила мне переночевать в спальном мешке у нее на полу. Но там было не очень чисто. У нее были мыши, и они пытались забраться ко мне в спальник, так что пришлось поплотнее обернуть его вокруг шеи и держать так, поэтому поспать мне не удалось. — Ивонну передернуло от омерзения. — И потом, там было даже больше странных людей, чем в Лидсе. Я была подавлена, начала пугаться собственной тени. Думаю, Лиззи я сильно достала, она даже сказала, что негативная энергия человека заражает и угнетает тех, кто его окружает… Я чувствовала себя такой потерянной, заблудившейся, как будто мне нигде нет места и никто меня не любит. Теперь я понимаю, что это была обычная подростковая тоска, но в то время…

— И что вы сделали?

— Вернулась домой. — Ивонна саркастически хмыкнула. — Через две недели. Таков был итог моего великого приключения.

— И как отреагировали ваши родители?

— С облегчением. И с гневом. Я же им не звонила, уехала и пропала. Это было жестоко с моей стороны. Сейчас я это понимаю… Если б моя дочь так поступила, я бы ей показала!.. Но такая уж я тогда была — печальная эгоистка. Поскольку отец был полицейский, он всегда предполагал худшее. Он так и видел, что я лежу где-то мертвая. Позже он мне рассказал: сначала он был уверен, что мои приятели решили мне отомстить за то, что я их заложила. Думаю, это разрывало ему сердце. Но он не мог начать поиски по официальным каналам, потому что не хотел, чтобы про меня узнали. Он всегда так серьезно относился к своим обязанностям полицейского.

— Он не хотел, чтобы узнали — о чем?

— О том, что я была связана с этими хиппи.

— Как себя вел ваш отец во время расследования и процесса по делу Мак-Гэррити?

— Он очень много работал, засиживался допоздна. Я это помню. И он был напряжен как струна. У него тогда начались боли в сердце, но к врачам он обращаться не стал. Мы с ним редко в те дни разговаривали, но, по-моему, он все это делал ради меня. Он думал, что потерял дочь, и отыгрывался на Мак-Гэррити и всех остальных, кто был вовлечен в дело. Да, то было не лучшее время для нашей семьи…

— Но не хуже, чем мыши в спальном мешке? — поинтересовалась Энни.

Ивонна улыбнулась:

— Даже сравнивать нечего! И как же мы обрадовались, когда все закончилось и Мак-Гэррити осудили! Словно тучи над головой разошлись! Кажется, процесс начался только в апреле следующего года и тянулся недели четыре. Вся наша семья была на пределе. Но я все же вернулась в школу, сдала экзамены на аттестат А, а потом поступила в университет в Халле. Это было в начале семидесятых. Вокруг по-прежнему было много длинноволосых, но я держалась от них подальше. Я уже получила урок. Серьезно засела за учебу и в конце концов стала школьной учительницей и женой университетского профессора. Он преподает здесь, в Дареме. У нас двое детей, мальчик и девочка, сейчас мальчик уже женился, а девочка вышла замуж. Вот вам и вся история моей жизни.

— Вы никогда не слышали, чтобы ваш отец выражал сомнения по поводу виновности Мак-Гэррити? — поинтересовался Бэнкс.

— Нет, не помню такого. Он тогда словно выступил в поход. Даже представить не могу, что бы он сделал, если бы Мак-Гэррити вывернулся. И без того вся эта история подорвала его здоровье.

— А ваша мать?

— Мама его поддерживала. Она была молодец. Конечно, ее просто придавило горем, когда он умер. Как и меня. Но потом она снова вышла замуж и жила довольно счастливо. Умерла она в девяносто девятом. Мы с ней были близки, до самого конца. Она жила совсем рядом, в нескольких минутах езды, и обожала внуков. Она даже до правнука дожила. Я рада хотя бы этому.

— Как славно, — заметила Энни. — Ну что ж, мы почти закончили. Нам осталось только спросить вас о смерти Робина Мёрчента.

— Басист из «Хэттерс»! Господи, меня это просто потрясло. Робин был по-настоящему классный. «Хэттерс» были одной из моих любимых групп: отличные музыканты, к тому же мы считали, что они — из своих, из наших. Вы знаете, что они из Лидса?

— Да, — ответила Энни.

— Ну и о чем вы хотели спросить?

— Ваш отец ничего не говорил о его гибели?

— По-моему, нет. А почему он должен был?.. Ах да! Господи, вот это меня и правда уносит в прошлое. Отец беседовал с ними во время истории с Мак-Гэррити, он даже принес мне пластинку со всеми их автографами. Кажется, она у меня где-то до сих пор лежит.

— Сейчас ее можно было бы продать за хорошие деньги, — заметил Бэнкс.

— О, я никогда этого не сделаю.

— Но все-таки… он что-нибудь говорил?

— О Робине Мёрченте? Нет. К отцу же эта история не имела отношения, верно? Мёрчент утонул следующим летом, после того как Мак-Гэррити отправили в тюрьму, и отец стал чуть-чуть поспокойнее. Я старалась не заводить с ним разговоров обо всех этих вещах: музыке, хиппи и всем прочем, — во всяком случае, после того как вернулась из Лондона. Я завязала с этим, и папа мне был признателен, так что больше он на меня из-за этого не напускался. Я тогда налегала на подготовку к своим экзаменам уровня А.

— Не говорят ли вам о чем-нибудь эти цифры? — Бэнкс вынул фотокопию форзаца из книги, принадлежавшей Нику Барберу.

Ивонна, наморщив лоб, посмотрела на нее.

— Боюсь, что нет, — ответила она. — Я вообще не сильна в математике.

— Мы считаем, что это могут быть даты, — объяснил Бэнкс. — Скорее всего, как-то связанные с расписанием гастрольных выступлений «Мэд Хэттерс» или с чем-то в этом роде. Но мы понятия не имеем, какие это месяцы и годы.

Энни взглянула на Бэнкса и пожала плечами.

— Ну что ж, — произнес тот, — это всё, если только у инспектора Кэббот больше нет к вам вопросов.

— Нет, — ответила Энни, вставая и наклоняясь, чтобы обменяться рукопожатием с Ивонной. — Спасибо, что уделили нам время.

— Не за что. Мне жаль только, что я почти ничем не сумела вам помочь.

— Ну и как ты считаешь, мы не напрасно ездили к Ивонне? — спросила Энни.

Они с Бэнксом сидели после работы в «Квинс армс», подкрепляясь пивом и сэндвичами с сыром и пикулями. Бар был полупустой, и за бильярдным столом, по счастью, никто не гомонил. Припозднившиеся туристы, немолодая супружеская пара, за одним из столиков сосредоточенно изучали карты британского геодезического управления и переговаривались по-немецки.

— Думаю, ее рассказ вызывает некоторые новые подозрения относительно Стэнли Чедвика и его мотивов, — ответил Бэнкс.

— Что ты имеешь в виду?

— Если Чедвик действительно считал, что его дочь запугивали, угрожая ее изнасиловать, и если он, как она сказала, «выступил в поход»… кто знает, что он мог натворить? Я пытаюсь представить, как бы я себя повел, если б что-нибудь подобное случилось с Трейси, и, должен тебе признаться, сам себя при этом боюсь. По словам Ивонны, Мак-Гэррити говорил об убитой девушке — о Линде Лофтхаус. Да, он не сообщил никакой информации, которая могла быть известна только убийце, но мы-то знаем, что такое случается главным образом в полицейских телесериалах. Но тот факт, что Мак-Гэррити вообще заговорил об убитой, кажется мне чертовски подозрительным. А вообрази, как это должно было насторожить Чедвика, который выбивался из сил, только бы отыскать убийцу, и который беспокоился за дочь, потому что она тусовалась с хиппи. И тут он узнаёт, что у того психа, который ее запугивал, имелся пружинный нож и — мало того! — этого типа видели с тем самым ножом на Бримлейском фестивале. Представь: Чедвик сопоставил факты — и перед ним блеснул свет. Ивонна говорила, что после этого он других фигурантов дела, того же Рика Хейса, например, в качестве подозреваемых и не рассматривал: уверился, что убийца Мак-Гэррити и только Мак-Гэррити.

— Но улики действительно указывают на Мак-Гэррити.

— Ничего подобного. Все знали, что Мак-Гэррити носил с собой пружинный нож с черепаховой рукояткой. И Стэнли Чедвик тоже это знал. Ему было бы нетрудно раздобыть точно такой же. Не забывай, Ивонна сказала, что не видела ножа, когда Мак-Гэррити ее запугивал.

— Потому что он тогда уже его спрятал.

— Или потерял, как говорил он сам.

— Я этому не верю, — заявила Энни. — Ты что, доверяешь словам осужденного убийцы и не доверяешь инспектору с безукоризненной репутацией?

— Господи, да я просто думаю вслух, пытаюсь разобраться в убийстве Ника Барбера.

— Ну и как, получается?

Бэнкс отхлебнул «Блэк шип»:

— Пока не уверен. Но в чем я уверен, так это в том, что Чедвик мог достать такой нож и подстроить так, чтобы Мак-Гэррити взялся за рукоятку; кроме того, у Чедвика был доступ к одежде Линды Лофтхаус и образцам ее крови. В наши дни такой фокус вряд ли получится, но тогда это можно было бы провернуть без особого труда: еще не существовало Парламентской ассамблеи Совета Европы. Полицейский ранга Чедвика обладал очень широкими полномочиями. Помни, он выступил в поход, он был убежден, что прав, просто не может доказать свою правоту законными средствами. Нам всем доводилось такое испытывать. Так что Чедвик, у которого имелись личные мотивы — дочь сообщила ему о Мак-Гэррити, а он не мог этим воспользоваться, не втянув ее в разбирательство, — пошел обходным путем и сфабриковал ту главную улику, которая ему требовалась. Имей в виду, без ножа обвинения бы не было, оно бы развалилось. Но это не все. Меня убеждает еще один фактор.

— Какой?

— Здоровье Чедвика. По большому счету он был богобоязненный, законопослушный коп, получивший строгое пресвитерианское воспитание, хотя, видимо, веру в нем сильно поколебали военные испытания; он сердился, видя вокруг себя все это: неуважение молодежи, гедонизм, наркотики.

— Ты что, теперь занялся психоанализом?

— Не надо быть психоаналитиком, чтобы понять: если Чедвик действительно сфабриковал дело против Мак-Гэррити, это привело к краху его личности — как у всякого человека его типа. Как сказала Ивонна, он ревностно относился к своим обязанностям полицейского. Закон и человеческое достоинство значили для него все. Возможно, веру он за время войны и потерял, но свою натуру так просто не изменишь. Вот откуда его проблемы с сердцем.

Энни приложила стакан к щеке:

— Но Мак-Гэррити видели возле места преступления, и все знали, что он очень странный, и у него был пружинный нож, и он был левша, и он был знаком с жертвой. Почему ты упорствуешь, доказывая, что Мак-Гэррити не совершал убийства и что Чедвик, хороший полицейский, вдруг превратился в плохого?

— Я не упорствую, просто взвешиваю варианты. В любом случае сейчас мы уже ничего не можем доказать.

— Разве что найдем истинного убийцу Линды Лофтхаус.

— Об этом и речь.

— И на кого ты ставишь?

— Я? На Вика Гривза.

— Почему? Из-за его нестабильной психики?

— Отчасти поэтому. Он часто не понимал, что делает, и у него случались мрачные видения во время кислотных трипов. Имей в виду, в ту ночь в Бримли он принимал кислоту, как и в ночь смерти Робина Мёрчента. Не нужно обладать особым воображением, чтобы представить: возможно, он слышал голоса, которые приказывали ему совершать разные поступки. Кроме того, Линда Лофтхаус была его кузина, и это еще одно очко в мою пользу: всем известно, что большинство убийств совершается близкими, часто — родственниками.

— Ты же не думаешь, что Гривз и Робина Мёрчента тоже убил?

— Так ли уж это нереально? Вдруг Мёрчент знал или догадывался?

— Но Гривз, по всем данным, никогда не был агрессивен. И мотивов у него нет никаких!

— Ладно, пусть так. Но он мог вдруг сорваться с резьбы. Наркотики вытворяют с людьми очень странные вещи.

— А Ника Барбера — тоже он?

— Барбер раскопал его тайну.

— Каким образом?

— Пока я до этого не додумался.

— Знаешь, — сказала Энни, — мне все-таки кажется, что Стэнли Чедвик правильно во всем разобрался и убийца — Патрик Мак-Гэррити.

— Даже если так, нам, возможно, стоило бы пристальнее присмотреться к Рику Хейсу, если мы его сумеем найти.

— Присмотримся, раз ты настаиваешь. — Энни допила апельсиновый сок «Бритвик».

— Чем ты занимаешься завтра? — осведомился Бэнкс.

— Завтра? Видимо, буду бродить по сайтам. А что?

— Просто подумал: вдруг тебе удастся выкроить часок-другой и вырваться со мной пообедать. Воскресный обед. Заодно познакомишься с Эмилией.

— С Эмилией?

— С девушкой Брайана. Я тебе не рассказывал? Она актриса. Снимается для телевидения.

— Да ты что?!

— Ну да, играла в «Скверных девчонках», например.

— Один из моих любимых сериалов. Ладно, согласна. Неплохая идея.

— Только будем надеяться, что нам не помешают, как в тот вечер.

В кои-то веки Бэнкс вернулся домой, едва стемнело. Брайан с Эмилией куда-то ушли, и Бэнкс наслаждался минутами одиночества, слушая свое недавнее приобретение — диск Сьюзен Грэм, певшей французские песни, и попивая «Амароне» Роя. Когда Брайан и Эмилия вернулись, диск почти доиграл, а бокал Бэнкса наполовину опустел. Он вышел на кухню, чтобы их встретить.

— Папа! — обрадовался Брайан, выставляя на стол контейнеры. — А мы на весь день ездили в Йорк. Не знали, что ты будешь дома, так что захватили на всякий случай индийских готовых закусок. Но тебе тут многое понравится.

— Нет, спасибо, — отказался Бэнкс, боясь даже вообразить, какие сейсмические катаклизмы может вызвать в желудке столкновение карри с «Амароне». — Я не голоден, недавно съел сэндвич. Как вам понравилось в Йорке?

— Там замечательно! — воскликнула Эмилия. — Мы выполнили всю туристическую программу: зашли в Минстер — Йоркский кафедральный собор, посетили Йорвик — Центр изучения культуры викингов, даже в музее поездов побывали.

— Это ты ее туда потащил? — осведомился Бэнкс у Брайана.

— Ничего подобного! Это была ее идея.

— Так и есть, — подтвердила Эмилия, беря Брайана за руку. — Обожаю поезда. Это мне пришлось его туда затаскивать.

Оба засмеялись. Бэнкс вспомнил, как водил Брайана в Национальный железнодорожный музей (тогда он назывался Йоркским железнодорожным музеем). Они на денек приехали в Йорк из Лондона, Брайану было всего семь лет, и ему безумно нравилось залезать на все эти чистенькие паровозы и играть в машиниста.

Брайан и Эмилия ели карри, сидя на скамье в кухне, а Бэнкс сидел рядом, потягивая вино и болтая с ними о том, как они провели день. Когда молодежь закончила ужинать, Брайан убрал со стола — что было само по себе удивительно — и вдруг спохватился:

— Да, чуть не забыл. Я тебе подарок купил, пап.

— Мне? — переспросил Бэнкс. — Ну что ты, зачем…

— Так, ничего особенного. — Брайан достал из рюкзака пакет из «Эйч-Эм-Ви». — Прости, что не успел как следует завернуть.

Бэнкс вытащил из пластикового пакета коробочку. Это был DVD — «История „Мэд Хэттерс“». Он прочитал аннотацию на задней стороне: здесь были кадры, относящиеся ко всем периодам существования группы, в том числе и к самому первому, когда еще играли Вик Гривз и Робин Мёрчент.

— Наверняка интересная вещь, — заметил Бэнкс. — Хочешь, посмотрим вместе?

— Не откажусь.

— Эмилия?

Эмилия вынула из сумки бестселлер Азара Нафиси «Чтение „Лолиты“ в Тегеране»:

— Простите, я так устала. У нас был длинный день. Думаю, я лягу в постель и почитаю, оставлю вас, мальчики, вдвоем. — Она поцеловала Брайана, повернулась к Бэнксу и сказала: — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Бэнкс. — Да, пока вы не ушли: как вы, ребята, смотрите на то, чтобы завтра днем устроить где-нибудь воскресный обед со мной и Энни? Если мы, конечно, сможем урвать для него время.

Брайан вопросительно поднял брови и посмотрел на Эмилию, та кивнула.

— Конечно, — ответил Брайан и потом добавил тоном, в котором сквозили воспоминания о многих сорвавшихся договоренностях. — Если вам удастся урвать время.

— Обещаю. Вы ведь еще поживете у меня, верно?

— Если мы тебя не стесняем, — заметил Брайан.

— Нисколько.

— Я имел в виду: если мы не нарушаем твой привычный образ жизни.

Бэнкс почувствовал, что краснеет:

— Нет-нет, каким образом вы?.. То есть…

Эмилия еще раз попрощалась, улыбнулась и отправилась наверх.

— По-моему, славная девушка, — сказал Бэнкс сыну, когда она вышла за пределы слышимости.

Брайан усмехнулся:

— Так и есть.

— У вас это?..

— …серьезно?

— Ну да. Пожалуй, я это имел в виду.

— Пока слишком рано говорить, но она мне достаточно нравится, чтобы мне стало больно, если она меня оставит, как поется в песне.

— В какой еще песне?

— В нашей, папа! Последний сингл.

— Вот как. Я не покупаю синглы.

— Я это знаю, пап. Я тебя дразнил. Этот диск вообще не поступал в продажу. Этот трек надо скачивать с интернет-системы «Ай-Тьюнз».

— А вот подтрунивать над отцом не надо. Я теперь знаю, как обращаться с техникой. У меня есть айпод. Видишь, я не совсем уж луддит.

Брайан рассмеялся и извлек из холодильника банку светлого пива. Бэнкс снова наполнил бокал, и они вошли в гостиную.

Диск начинался со вступления менеджера Криса Адамса, кратко излагавшего историю группы, затем следовал документальный фильм, составленный из архивных концертных кадров и интервью. Бэнксу было и забавно, и любопытно видеть членов группы, какими они были тридцать лет назад, в брюках клеш и шляпах с обвисшими полями. Они ухитрялись разговаривать с журналистами насчет «мира и любви, приятель» с какими-то претенциозно-невинными интонациями. Вик Гривз в интервью шестьдесят восьмого года выглядел таким же одуревшим от наркотиков, как всегда; он вел себя странно и держал длинные паузы всякий раз, когда журналист задавал вопрос о его песнях. Робин Мёрчент изображал из себя циника, и в нем чувствовалась какая-то ледяная отчужденность; его спокойный практический ум служил отличным противоядием для бессодержательных и бессвязных бормотаний остальных участников группы.

Но интереснее всего оказались видеофрагменты, снятые на концертах. К сожалению, с Бримлейского фестиваля тут ничего не было, кроме нескольких фотографий группы, расслабляющейся за сценой с косяками в руках. Зато тут были отличные кадры конца шестидесятых: выступления группы в самых разных местах — от столовой университета Лидса до бристольского концертного зала «Колстон» и амстердамского «Парадизо», размещенного в бывшем соборе.

На одном из выступлений чудовищно накачанный наркотиками и брызжущий энтузиазмом ведущий проорал с чудовищным акцентом кокни: «А тепер-р-рь, л-леди и джентл-л-льмены, давайте как сл-л-ледует похл-лопаем „Хэттер-р-рам“!»

Музыка звучала на удивление свежо, и в невинно-пасторальных текстах Вика Гривза сквозила неизбывная, неподвластная времени тоска; слова вплетались в изысканные, воздушные клавишные проигрыши и скупые гитарные риффы Терри Уотсона. Как многие басисты, Робин Мёрчент стоял неподвижно и играл без всякого выражения на лице, зато Эдриан Притчард, подобно многим барабанщикам, метался за своей стойкой, точно помешанный. На него явно оказали влияние ударник Кит Мун из «Ху» и Джон Бонэм из «Зеппелин».

Бэнкс смотрел не очень внимательно, то и дело отвлекаясь на разговоры с Брайаном, и вдруг он увидел, что в группе уже не играют Вик Гривз и Робин Мёрчент, и перед ним возникла очаровательная, заметно нервничающая Таня Хатчисон на своем дебютном концерте с группой — начало семьдесят второго, Лондон, Королевский фестивальный зал. Бэнкс задумался о вчерашней встрече с ней. Она оставалась красавицей, и у него, возможно, имелись кое-какие шансы, но он решил, что вызвал в ней антипатию бесцеремонными вопросами. Похоже, так у него всегда происходит в жизни: порождаешь неприязнь у женщин, которые тебе нравятся.

Документальный фильм раскручивал картину стремительного взлета группы вплоть до официального прекращения ее деятельности в девяносто четвертом; затем шли клипы с немногочисленных концертов, данных «Хэттерс» в память о прошлом, а также интервью с постаревшей стриженой Таней, курящей одну сигарету за другой, и с совершенно лысым, обрюзгшим и нездоровым с виду Эдрианом Притчардом. Рэг Купер и Терри Уотсон, видимо, отказались давать интервью, потому что появлялись в фильме только на кадрах с концертов.

Когда начался фрагмент, в котором речь зашла о разногласиях в группе, Бэнкс заметил, что Брайан немного напрягся. Поскольку нынешнее расследование позволило Бэнксу лучше понять мир рок-музыки, он успел за это время поразмышлять о Брайане и той жизни, которую сын ведет. Не только о наркотиках, но и о всевозможных ловушках и трудностях, которые несет с собой слава. Он вспомнил звезд первой величины, с юности попавших в разрушительную машину рок-индустрии и пытавшихся противостоять ей, потакая собственным порокам и отчаянию: Курта Кобейна, Джимми Хендрикса, Тима Бакли, Дженис Джоплин, Ника Дрейка, Иэна Кёртиса, Джима Моррисона… По Брайану не скажешь, думал Бэнкс, что у него неприятности, но ведь он вряд ли сообщил бы отцу, если бы у него, к примеру, были проблемы с наркотиками.

— Что-то не так? — взглянул Бэнкс на сына.

Тот, казалось, не сразу понял, о чем говорит отец, и переспросил:

— Не так? Да нет, вроде бы все путем. Странный вопрос.

— Просто ты редко рассказываешь про свою группу, и я подумал, все ли у вас в порядке.

— А, ты о группе! Да о ней и рассказывать-то нечего.

— Значит, все идет отлично?

Брайан помедлил:

— Ну…

— Что такое?

Сын повернулся лицом к Бэнксу, и тот на пару делений прикрутил звук.

— Дэнни делается все чуднее, только и всего. Если так будет продолжаться и дальше, нам придется от него избавиться.

Бэнкс знал, что Дэнни — второй гитарист и вокалист группы и они вдвоем с Брайаном пишут все песни.

— Избавиться?

— Я не имею в виду — убить. Честно говоря, пап, иногда я удивляюсь, как действует на тебя работа.

И я удивляюсь, подумал Бэнкс. Но еще он подумал об убийствах музыкантов, мешающих группе — взять хотя бы Робина Мёрчента, — и о том, как легко это можно было проделать: просто чуть подтолкнуть к бассейну. Вик Гривз тоже мешал, но он ушел по доброй воле.

— Так говоришь, Дэнни чудной? В чем это проявляется? — спросил Бэнкс.

— Самолюбие у него зашкаливает. Последнее время он начал поддаваться каким-то диким влияниям и пытается привить их нашей музыке. Например, вдруг увлекся кельтским кислотным панком. А если начнешь с ним спорить, ощетинивается и разоряется насчет того, что это его команда, и о том, как он нас всех собрал вместе, всякая такая чушь.

— А что другие думают по его поводу?

— Каждый прячется в своем внутреннем мирке. Мы не очень-то свободны в общении. А с Дэнни вообще сейчас не поговоришь. Я больше не могу писать песни с ним вместе.

— А что будет, если он уйдет?

Брайан махнул рукой в сторону экрана:

— Найдем кого-нибудь… Но в попсу мы превращаться не собираемся.

— Сейчас ведь вы довольно успешны?

— Так и есть. Я знаю. Продажи растут. Люди обожают наш саунд. Мы балансируем на краю, но при этом наша музыка доступна. Вот в чем проблема. Дэнни хочет это изменить, он думает, у него есть на это право.

— А что говорит ваш менеджер?

— Джефф? Дэнни лижет ему задницу.

Бэнкс тут же вспомнил про Кева Темплтона:

— И как к этому относится Джефф?

Брайан поскреб подбородок.

— Если вдуматься, — произнес он, — Джеффа это порядочно достало. Думаю, поначалу ему нравилось, что кто-то из группы уделяет ему столько внимания, да к тому же наушничает, но не знаю, замечал ли ты когда-нибудь: странно, но в конце концов человеку надоедают лизоблюды, которые за ним бегают.

Устами младенца, подумал Бэнкс, и в мозгу у него словно зажглась лампочка, — хотя Брайана трудно назвать младенцем. Все так, как Бэнкс и подозревал. Темплтон сам роет себе могилу. Не надо ничего делать. Иногда лучшая стратегия — бездействие. Энни наверняка это оценит, подумал Бэнкс, она же так интересуется даосизмом и дзен-буддизмом.

— А с наркотиками ваши трудности никак не связаны? — вопрос дался ему не без труда.

Брайан посмотрел отцу прямо в глаза:

— Если тебя интересует, принимал ли я когда-нибудь наркотики, то ответ — да. Я курил травку и ел экстези. Однажды я даже закинулся «винтом», ну… метамфетамином, но потом у меня неделю был такой отходняк, что я больше к нему не прикасался. Ничего крепче. И, если уж на то пошло, я предпочитаю светлое пиво. Понятно?

— Понятно, — отозвался Бэнкс. — Рад, что ты так откровенен, но я-то скорее имел в виду остальных.

Брайан улыбнулся:

— Теперь ясно, как ты выпытываешь у людей признания. В общем, ответ — нет. Можешь не верить, но мы в этом смысле — довольно здоровая команда.

— И что же будет дальше? — спросил Бэнкс.

Брайан пожал плечами:

— Да не знаю. Джефф говорит, нам всем надо немного отдохнуть, мы вкалывали в студии и во время тура как проклятые. А потом, когда вернемся после отдыха… Посмотрим. Либо Дэнни изменит свои взгляды, либо нет.

— Твой прогноз?

— Не изменит.

— И что тогда?

— Ему придется уйти.

— И тебя это не тревожит?

— Тревожит немного. Но не так уж сильно. Ну, они-то вот, смотри, отлично справились, верно? — «Мэд Хэттерс» на экране играли забойный хит восемьдесят третьего года «Душой ты молод». — Команда выживет. Меня больше огорчает то, что нам стало труднее общаться между собой. Вот с Дэнни мы были приятели, а теперь мне не о чем с ним разговаривать.

— Терять друзей всегда грустно, — вздохнул Бэнкс, понимая, какое это банальное и бессмысленное наблюдение. — Но так бывает. Когда с кем-то сближаешься, поначалу кажется, что это — как увлекательное приключение, выясняется, что у вас много общего: любимая музыка, книги, места, где вы бываете… А потом, чем лучше узнаешь человека, тем скорее замечаешь, что не все так радужно…

— Да, например, что он — лжец, нытик и паскудный манипулятор, — подхватил Брайан. Он рассмеялся и потряс своей пустой банкой. — Еще рюмашку пойла? — спросил он у Бэнкса, бокал которого тоже опустел.

— Конечно, почему бы нет, — ответил Бэнкс. Пока Брайан ходил за выпивкой, он наблюдал, как прелестная Таня покачивается в своих нежно-голубых, прозрачных одеждах, колышущихся вокруг нее, точно вода.

— Я бы хотел знать только одно, — произнес он, отпив глоток «Амароне». «Пойло»! Ну надо же такое сказать!

— Что именно? — спросил Брайан.

— Как звучит эта чертовщина — кельтский кислотный панк?

Глава девятнадцатая

Энни быстро что-то записала, потом снова подняла глаза к монитору и прокрутила страницу ниже. Было утро понедельника. В воскресенье почти вся следственная группа получила заслуженный выходной, первый почти за две недели, с тех пор как произошло убийство Ника Барбера. Энни провела утро за домашними делами, день — на сайте «Мэд Хэттерс», а вечером с удовольствием приняла ванну и насладилась бульварными журнальчиками, которые припасла для такого случая. В обеденное время она сходила с Бэнксом, Брайаном и Эмилией в гринтонский «Бридж». Эмилия была совершенно очаровательна, и Энни испытала тайный трепет восторга, познакомившись с подающей надежды актрисой. Это знакомство впечатлило ее гораздо сильнее, чем встреча с сыном Бэнкса, рок-звездой, с ним она виделась и раньше, хотя Брайан тоже был по-своему очарователен и гораздо менее спесив, чем ей запомнилось. Похоже, он повзрослел и освоился со своим успехом, в нем пропало юношеское страстное желание постоянно самоутверждаться.

Кофе, стоявший возле ее правой руки, почти совсем остыл, и она скорчила гримасу, отпив глоток. Вокруг Энни в комнате отдела шла бурная деятельность, но она, почти не обращая на это внимания, по-прежнему сидела в Сети, чувствуя, что наконец приближается к разгадке тайны тех чисел, что были нацарапаны в книге Ника Барбера.

С некоторым разочарованием она обнаружила, что решение загадки не содержит в себе ничего эзотерического, внятного лишь посвященным. Не то чтобы она надеялась, что расшифровка записи сразу все прояснит и позволит раскрыть дело, нет. Она удивлялась, как не догадалась раньше.

На сайте «Мэд Хэттерс» Энни не нашла ничего полезного, однако обнаружила на нем ссылки, которые привели ее на более подробные фанатские сайты. Видимо, Ник Барбер шел тем же путем, сидя в «Иствейл компьютерс», а хозяин магазина услышал лишь обрывок песни с официального сайта. Теперь Энни продиралась сквозь ярко-оранжевые и ярко-красные готические буквы, выступающие на черном фоне логотипа, и многочисленные мигающие стрелки — все это указывало на то, что здесь потрудился некий юный веб-дизайнер, которому очень хотелось продемонстрировать свою крутизну, а удержать его было некому. Скоро глаза у нее зачесались, появилось такое чувство, словно по ним прошлись наждаком.

Занеся на бумагу последнюю строчку, Энни распечатала документ, отправила адрес сайта в закладки и закрыла браузер. Как следует потерев глаза, она отправилась на поиски чашки свежего кофе, но обнаружила, что пришла ее очередь заваривать. Когда она наконец вернулась за стол, уже почти подошло время ланча. Энни решила устроить себе перерыв и отдохнуть от гостеприимных помещений полицейского управления.

— Как раз о тебе думала, — обрадовалась она Бэнксу, заглянувшему спросить, как идут дела. — Я устала от тесноты. Может, сводишь меня в это новое бистро возле замка, и мы обсудим то, что мне удалось найти?

— Что? — возмутился Бэнкс. — Обед вдвоем, два дня подряд? Поползут слухи!

— Деловой обед, — уточнила Энни.

— Ладно. Годится.

Темплтон, все сильнее морща лоб, наблюдал за ними. Энни взяла бумаги, и они с Бэнксом вышли на вымощенную булыжником рыночную площадь. Денек для нынешнего времени года был отличный: начисто отмытое голубое небо и лишь небольшой намек на прохладный ветерок. Туристы, приехавшие из Тисайда на двух автобусах, высаживались у рыночного перекрестка и сразу же устремлялись в ближайший паб. Часы на церкви пробили двенадцать, когда Бэнкс с Энни пересекли площадь и двинулись по узкой извилистой улочке, ведущей наверх, к замку. Бистро притулилось под небольшим пролетом каменной лестницы, примерно на полпути к вершине холма. Заведение открыли всего месяца три назад, и о нем уже появилось несколько доброжелательных отзывов в местной печати. Благодаря раннему часу было занято всего два столика, и хозяин радушно предложил Бэнксу и Энни выбрать любой из оставшихся. Они предпочли угловой: так они будут сидеть спиной к беленым стенам, никто не сможет заглянуть им через плечо. Полуподвальное окно пропускало мало света, и в нем видны были только ноги прохожих, однако приглушенного настенного освещения хватало, чтобы читать.

Оба решили пить газированную минеральную воду: Энни вообще не любила спиртного за ланчем, а Бэнкс заметил, что в последнее время даже один-единственный бокал вина, выпитый днем, нагоняет на него сонливость. Бэнкс заказал сэндвич с говядиной и картошку фри, а Энни — омлет с сыром и зеленый салат. Разлив воду по стаканам, они уселись изучать результаты ее утренних изысканий. В бистро звучала музыка — иствейлское представление о парижском шике: Шарль Азнавур, Эдит Пиаф, немного Франсуазы Арди, — но настолько тихо, что совсем не мешала. Бэнкс отломил кусок багета, намазал маслом и посмотрел в заметки Энни.

— Очень просто, — пояснила она, — это даты концертных выступлений «Мэд Хэттерс» с октября шестьдесят девятого по май семидесятого.

— Но это восемь месяцев, а рядов цифр всего шесть.

— В декабре и феврале они не выступали, — пояснила Энни. Она показала Бэнксу распечатку. — Все это я разузнала на сайте, которым заправляет, видимо, самый рьяный их поклонник. Детали, которые некоторые из этих людей выкладывают, просто потрясают. В общем, для такого автора, как Ник Барбер, это был сущий дар небес.

— Но все ли даты точные?

— Я уверена, там есть ошибки, — признала Энни. — В конце концов, эти сайты никто не редактирует, и ляп сделать легко. Но в целом, я бы сказала, они совпадают с действительностью.

— Значит, «Мэд Хэттерс» выступали шестого, восьмого, девятого, двадцать первого, двадцать второго и двадцать пятого октября? Это надо понимать так?

— Да, — ответила Энни. Она протянула Бэнксу следующую распечатку. — А вот те места, где они играли.

— «Купол» в Брайтоне, бальный зал «Локарно» в Сатерленде, Золотой зал в Портсмуте. Их неплохо мотало.

— О да.

— А даты в кружочках?

— Их всего три, как ты видишь, — сказала Энни. — Двенадцатое января, девятнадцатое апреля и девятнадцатое мая семидесятого года.

— Есть какой-то смысл в том, что тут два девятнадцатых числа?

— Я еще пока не понимаю, почему он вообще их обвел.

— Может, это он отмечал месячные какой-нибудь из своих девушек?

Энни ткнула его локтем под ребра:

— Не груби. И потом, месячные не бывают так нерегулярно. Во всяком случае, обычно.

— Значит, ты не рассматривала эту версию?

Энни пропустила его замечание мимо ушей и приготовилась продолжать, но тут им принесли еду. Они сделали короткую паузу, чтобы расположить на столе бумаги, тарелки, ножи и вилки, а потом вернулись к беседе.

— Интервал — почти два месяца, потом — всего месяц.

— Даты выплат долга за наркотики?

— Может быть.

— А где они играли в те дни?

Энни сверилась с записями:

— Двенадцатого января — в Кардиффе, в «Топ рэнк сьют», девятнадцатого апреля — в брайтонском «Куполе», а девятнадцатого мая — в Плимуте, в клубе «Ван Дейк».

— Разнообразнее не бывает, — заметил Бэнкс. — Ладно. Теперь нам надо выяснить, есть ли вообще какой-то смысл во всех этих датах и местах.

Хозяин подошел проверить, все ли у них в порядке. Они заверили его, что все отлично, и он стремительно удалился. Подобная тактичность в Йоркшире долго не продержится, подумала Энни, поймав себя на том, что размышляет: интересно, французский акцент у него такой же искусственный, как шевелюра?

— После ланча привлеку себе в помощь Уинсом, — сказала Энни. — А ты чем займешься?

— Думаю, пора мне нанести еще один визит Вику Гривзу, — ответил Бэнкс. — Посмотрю, удастся ли в этот раз добиться от него большего толку. Я хотел захватить с собой Дженни Фуллер, но она уехала в турне с лекциями, а больше никому из знакомых я не могу доверить такое предприятие.

— Ты осторожнее, — предупредила Энни. — Помни, что случилось с Ником Барбером, когда он чересчур заинтересовался Гривзом.

— Не беспокойся. Я буду осторожен.

— И удачи, — добавила Энни. — Она тебе понадобится — судя по тому, что я о нем знаю.

Бэнкс вырезал клейкий бурый хрящ из своего стейка и отодвинул на край тарелки. От этого зрелища Энни слегка замутило, и ее порадовало, что она вегетарианка.

— Знаешь, в чем беда? — пожаловался Бэнкс. — Я так и не могу решить, то ли Гривз действительно рехнулся, то ли он просто классический английский чудак.

— Может быть, тут нет особой разницы, — заметила Энни. — Ты об этом не думал?

На общинном лугу Линдгарта было припарковано множество автомобилей, и невдалеке, собравшись кучками, совещались пешие туристы в весьма серьезном снаряжении. Бэнкс нашел местечко возле почты и, оставив там машину, пешком двинулся вверх по улице, к коттеджу Вика Гривза. Он надеялся, что на сей раз Гривз окажется чуть адекватнее, и припас несколько вопросов, чтобы при необходимости подстегнуть память бывшего клавишника. Со времени своего последнего визита сюда Бэнкс пришел к выводу, что Стэнли Чедвик по личным причинам сильно заблуждался насчет виновности Патрика Мак-Гэррити. Теперь Бэнкс знал не только то, что Гривз был двоюродным братом Линды Лофтхаус, но и что Ник Барбер был ее сыном, а значит, Гривз и Барбер тоже были дальними родственниками, хотя Бэнкс не помнил, как называется такая степень родства: внучатый кузен или что-нибудь в этом роде. Но важнее всего было то, что эти факты подразумевали связь между двумя разными делами, а связи всегда воодушевляли Бэнкса.

Он прошел по короткой тропинке и постучал в дверь. Занавески на окнах были задернуты. Дом молчал. Бэнкс вспомнил, что и в прошлый визит Гривз подошел к двери далеко не сразу, так что постучал еще. Когда и на этот раз ему не ответили, он обошел дом; на задах располагались вымощенный булыжником дворик и сарай. Он заглянул в заляпанное окно кухни и увидел, что внутри царит такой же безукоризненный порядок, как при первом визите.

Полный любопытства, Бэнкс попробовал толкнуть заднюю дверь. Она подалась.

Он понимал, что вступает на зыбкую почву, проникая в жилище подозреваемого в одиночку, без ордера на обыск. Бэнкс подумал, что при необходимости сможет оправдаться. Вик Гривз — психически неуравновешенный субъект, и он, Бэнкс, опасался, что с ним могло что-то случиться. Но он все равно надеялся, что не наткнется ни на одну решающую улику, нерасторжимо связывающую Гривза с убийством Барбера или Линды Лофтхаус, иначе ему придется долго убеждать суд принять эту улику к рассмотрению. Он решил ни к чему не прикасаться, а позже, если потребуется, вернуться, получив все официальные разрешения.

Входя в дом, Бэнкс ощутил, как по спине у него пробежала боязливая дрожь. Энни недаром его предупреждала. Если он намекнет, что так близко подошел к истине, Гривз может сорваться с цепи, как, по мнению Бэнкса, он сорвался и в случае с Ником Барбером. Возможно, Гривз уже знал, кто стучится к нему в дверь, и теперь притаился в засаде и выжидает, вооруженный и готовый к нападению. Бэнкс осторожно продвигался по полутемной кухне. Слава богу, хоть все ножи были на месте — в гнездах деревянной стойки. Бэнкс замер в коридоре, ведущем к гостиной, и прислушался. Ничего, только ветер треплет ветки деревьев, где-то вдалеке заводят машину, лает собака.

В бледном свете, сочащемся сквозь занавески, он увидел, что и гостиная пребывает в том же виде, что и раньше: повсюду стопками громоздятся газеты и журналы. Бэнкс остановился у лестницы и снова окликнул Гривза, назвав по имени. Ответа не было.

Напряженный и настороженный, Бэнкс стал подниматься по скрипучим ступенькам. Время от времени он замирал, но по-прежнему ничего не слышал. Остановился на площадке и снова прислушался. Ничего. Коттедж был маленький, и, кроме туалета и ванной, оставалось осмотреть лишь две спальни. Бэнкс проверил первую из них и обнаружил, что она почти так же забита газетами и журналами, как гостиная. Потом вошел во вторую, которой, видимо, пользовался Гривз.

В одном углу валялся матрац, на нем — куча простыней и одеял, напоминающих некое причудливое гнездо. Бэнкс осторожно поворошил простыни носком ботинка. Никого: ни прячущегося человека, ни мертвого тела. Хотя простыни были сбиты в ком, они были чистые и пахли яблоками. Больше в комнате ничего не было, кроме гардероба и комода, полных старой, но чистой одежды и аккуратно сложенного нижнего белья.

Мельком осмотрев уборную и ванную (безрезультатно), Бэнкс спустился вниз и вновь вошел в гостиную. У него появилась идеальная возможность здесь порыться, но, судя по всему, у Гривза не было ничего такого, ради чего стоило бы начинать поиски. Ни сувениров, ни памятных вещиц, связанных с «Мэд Хэттерс», никаких фотографий или подарков. Насколько мог судить Бэнкс, в коттедже было только самое необходимое: туалетные принадлежности, одежда, кухонная утварь да еще старые газеты и журналы.

Он стал рассеянно проглядывать газеты, лежащие на вершине стопки. «Норзерн эко» и «Дарлингтон энд Стоктон таймс», а также «Йоркшир ивнинг пост» за последние три месяца, внизу — трехгодовалой давности. Журналы были на всевозможные темы: от компьютеров (хотя Бэнкс не видел у Гривза компьютера) до нумизматики, — но ни одного издания, посвященного рок-музыке, да и вообще хоть какой-нибудь музыке. На многих журналах до сих пор сохранилась наклейка «бесплатно», а некоторые так и не были извлечены из полиэтиленовой обертки.

Не найдя ничего интересного среди периодики, Бэнкс направился к сараю, стоящему на заднем дворе. Висячий замок был разомкнут и болтался на задвижке. Бэнкс открыл дверь. Он ожидал увидеть внутри очередные стопки газет, но сарай был пуст, пахло землей и деревом. В углах потревоженные пауки забегали по паутине, а один особенно крупный экземпляр пересекал оконное стекло. Бэнкса передернуло. Он терпеть не мог пауков лет с пяти, когда нашел одного у себя под подушкой.

Бэнкс вышел, притворив за собой дверь. Он подумал, что здесь должен бы находиться велосипед Вика Гривза. Но велосипеда не было. Значит, Гривз решил покататься — или же целенаправленно поехал в какое-то место?

Бэнкс вернулся к машине и вытащил мобильник. Связь была скверная, но это было лучше, чем ничего. Крис Адамс ответил почти сразу.

— Мистер Адамс, — произнес Бэнкс. — Где вы?

— Дома. А в чем дело?

— Вы не знаете, где сейчас Вик Гривз?

— Я ему не сторож.

— Нет, конечно, но из всех, кто с ним знаком, вы к этой должности ближе всего.

— Извините, я не в курсе. А что такое?

— Я заехал к нему, его нет, и велосипеда я не нашел.

— Время от времени он куда-нибудь выбирается.

— В какое-то определенное место?

— Просто катается. Я не знаю, куда он ездит. Слушайте, вы хотите сказать, что есть какие-то причины для беспокойства?

— Никаких. Я пытаюсь его найти, чтобы задать еще несколько вопросов.

— О чем?

— Об убийстве Ника Барбера. Думаю, мы почти у цели.

— Вы знаете, кто его убил?

— Еще нет, но, мне кажется, я приближаюсь к разгадке.

— И Вик это знает?

— Мне не известна степень информированности мистера Гривза. Но готов поручиться, что иногда он бывает чрезвычайно проницательным.

— С Виком не угадаешь, что у него задержится в голове, а что сразу вылетит.

— У вас есть какие-нибудь предположения, куда он мог поехать?

— Нет. Я же вам сказал. Время от времени он совершает велосипедные прогулки. Это помогает поддерживать форму.

— Если выяснится, где он, пожалуйста, дайте мне знать.

— Хорошо.

— И еще одно, мистер Адамс.

— Да?

— В ту ночь, когда утонул Робин Мёрчент… Вы ведь не спали?

— Кто вам это сказал?

— Да или нет?

— Я спал, причем крепко!

— Мы с вами оба знаем, что это брехня, мистер Адамс, и полиция, вероятно, поняла это еще тогда. У них просто не было улик, которые бы доказывали, что Робина Мёрчента убили или кто-то помог ему умереть.

— Абсурд. Это Таня наплела? Вы говорили с Таней?

— Какая, собственно, разница?

— Разница такая, что она тогда набралась. Если вы с ней говорили, она вам, конечно, рассказала, что в свое время у нас с ней был, что называется, романчик. Она придерживалась традиционных способов достижения эйфории, причем чаще всего употребляла водку. Скорее всего, она так наклюкалась, что не могла отличить своей задницы от локтя. Таня затаила на меня злобу. В последние несколько лет мы с ней не в самых безоблачных отношениях.

Таня говорила ему другое, вспомнил Бэнкс. Кто из них лжет?

— Вот как. И почему же?

— Комбинация деловых и личных причин. И вас это не касается, добавлю. Слушайте, связь все хуже и хуже. Я отключаю телефон.

— Я бы хотел поговорить с вами еще раз. Вы не могли бы заехать к нам в управление?

— На следующей неделе буду проезжать мимо вас по пути в Лондон. Постараюсь заскочить, если будет время.

— Уж вы постарайтесь. И перед этим позвоните.

— Непременно. Если не забуду. До свидания, мистер Бэнкс.

Убирая мобильный, Бэнкс заметил, что его ждет голосовое сообщение. Он с любопытством нажал на кнопку и после обычного вступления услышал голос Энни: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Мы с Уинсом, кажется, добились кое-какого успеха и хотели бы с тобой поболтать об открывшихся обстоятельствах. Не мог бы ты заглянуть в управление, когда вернешься? Это может оказаться важным. Пока».

Что ж, подумал Бэнкс, разворачивая машину в сторону Иствейла и ставя старый диск Роя Харпера «Искры воспоминаний среди архивов забвенья», есть повод для радости: хоть кто-то добился успеха.

Уинсом сказала, что компьютер с выходом в Интернет ей больше не нужен, поэтому они прошли в кабинет Бэнкса. Золотые стрелки на голубом циферблате церковных часов показывали без десяти двенадцать, и рыночная площадь была запружена туристами и вышедшими за покупками местными жителями, сновавшими туда-сюда по узким улочкам, которые лучами расходились от нее. Теплело, и Бэнкс приоткрыл окно дюймов на шесть, чтобы впустить немного свежего воздуха. Шум машин, обрывки музыки, смех и разговоры — все это казалось далеким и приглушенным. В комнату слегка тянуло запахом выхлопных газов от дизельных двигателей проезжающих мимо машин.

— Сдается мне, ты сегодня утром неплохо потрудилась, — заметил Бэнкс, глядя, как Уинсом водружает кипу бумаг на его стол.

— Да, сэр. Я больше трех часов просидела на телефоне и в Интернете и думаю, что вы сочтете результаты очень интересными.

— Выкладывай.

Они расселись полукругом у стола Бэнкса, чтобы всем было видно.

— Итак, — заговорила Уинсом, беря первый лист, — начнем с двенадцатого января шестьдесят девятого. Концертный зал «Топ рэнк сьют», Кардифф.

— Что там произошло? — спросил Бэнкс.

— Ничего. Во всяком случае, в самом «Топ рэнк сьют».

— А где же тогда?

— Не гони лошадей, — призвала его Энни. — Пусть Уинсом рассказывает, как ей удобно.

— Я поговорила с архивистом одной из тамошних крупных газет, — продолжала Уинсом. — Она называется «Саус Уэльс эко». Этот парень удивился, что его опять спрашивают об этой дате.

— Опять?

— Вот именно, — подтвердила Уинсом. — Вероятно, Ник Барбер проделал кое-какую подготовительную работу еще до того, как отправился в Йоркшир. Особенно его интересовали даты гастрольных концертов «Мэд Хэттерс» в интервале между Бримлейским фестивалем и смертью Робина Мёрчента.

— Поэтому я удивляюсь, зачем ему понадобилось заходить на сайты группы из «Иствейл компьютерс» и записывать то, что он и так знал, в книгу, которая у него с собой была, — вставила Энни.

— Джон Батлер, редактор «Мохо», говорил, что Барбер всегда очень скрупулезно проверял факты, — заметил Бэнкс. — Когда он делал материалы, он сверял все сведения как минимум дважды. Возможно, он как раз этим и занимался, готовясь к очередной беседе с Виком Гривзом.

— Логично, — согласилась Энни. — Давай дальше, Уинсом.

— Иногда ему приходилось обращаться в редакции местных газет, чтобы узнать, не сохранилось ли у них старых подшивок, но обычно в этом не было необходимости. Почти все, что ему было нужно, доступно в газетном хранилище Британской библиотеки, и он мог читать эти материалы в виде микрофильмов в газетном зале. Кстати, среди его лондонских телефонных звонков есть несколько исходящих, которые были адресованы в эту библиотеку, а также в редакции местных газет интересующих нас городов: Плимута, Кардиффа и Брайтона.

— Что он обнаружил?

— Сначала, — сказала Уинсом, — он, очевидно, просто искал обзоры, посвященные выступлениям «Мэд Хэттерс». Может быть, ему нужны были цитаты, чтобы украсить ими статью. Как вы и сказали, сэр, он был человек въедливый. И, похоже, пытался показать эпоху в широком контексте: всякие мелкие заметки о том, что происходило в тот день в Бристоле или Плимуте, чем тогда интересовались местные жители и тому подобное. Дать фон.

— Но в этом ничего необычного нет, — заметил Бэнкс. — Он был музыкальный журналист. Думаю, еще он рыскал в поисках любых старых фотографий группы и всех их пиратских записей, какие удастся отыскать.

— Да, сэр, — подтвердила Уинсом. — Конечно, он не изучал каждый концерт — они за этот период выступили более чем в ста мелких и крупных городах, — но в читальном зале он действительно освоил довольно много материала. Я говорила по телефону с библиотекаршей, которая обслуживала его в Британской библиотеке, и она дала мне список публикаций, которые он читал, и переслала по факсу распечатки микрофильмов тех газет, которые выходили в три интересующих нас дня. Она очень помогла. Кажется, она была даже рада поучаствовать в полицейском расследовании. Собственно говоря, Барбера, как вы понимаете, интересовали номера газет, выходившие на следующий день после того или иного концерта.

— Потому что рецензии появлялись именно тогда, — отметил Бэнкс.

— Именно так. Ну так вот, — продолжала Уинсом, — в этих отзывах ничего особенно занятного нет. Видимо, в тот вечер музыканты были в хорошей форме, даже Вик Гривз. Я предполагаю, что Ник Барбер больше заинтересовался другой новостью. — Она взяла из своей кипы еще один лист и повернула его на столе, чтобы Бэнксу было удобно читать. — Извините за качество, сэр, но у библиотекарши было слишком мало времени, уж как получилось.

Распечатка была крошечная, и Бэнксу пришлось достать очки. Это было сообщение о молодой женщине по имени Гвинет Харрис, которую нашли мертвой в Бьют-парке, почти в центре Кардиффа, в шесть утра тринадцатого января. Ее обнаружил пожилой мужчина, вышедший гулять с собакой. По всей видимости, Гвинет схватили сзади и пять раз ударили ее в сердце острым предметом, напоминавшим лезвие пружинного ножа. Других подробностей не было.

— Господи, — произнес Бэнкс. — Как Линду Лофтхаус.

— Есть и еще. — Энни кивнула Уинсом, и та взяла другой листок.

— Двадцатое апреля семидесятого года. «Брайтон энд Хоув газетт», номер вышел на следующий день после того, как «Мэд Хэттерс» выступили в тамошнем «Куполе» — очевидно, не лучшим образом. Обозреватель пишет, что Гривз, казалось, пребывает в почти бессознательном состоянии, один раз Рэгу Куперу пришлось даже подойти и положить его пальцы на нужные клавиши, чтобы он сумел взять аккорд. Но главное — тут есть заметка о молодой девушке по имени Анна Хиггинс, которую обнаружили мертвой на пляже возле Западного пирса.

— Зарезана? — спросил Бэнкс.

— Да, сэр. На этот раз нападали спереди.

— Могу предположить: то же самое случилось после третьего концерта, дату которого Ник обвел кружочком?

— «Вестерн ивнинг геральд», двадцатое мая семидесятого, среда, рецензия на концерт «Мэд Хэттерс» и заметка об Элизабет Треговен, семнадцати лет, найдена мертвой в Хоу-парке, город Плимут. Ее, в отличие от других, задушили.

— Значит, если это совершил один и тот же человек, — заговорил Бэнкс, — он становился все смелее, наглее и относился к жертвам, так сказать, все более личностно. Что касается первых двух, то он даже не хотел, чтобы они его видели, но третью он зарезал спереди, а последнюю задушил. Это все?

— Да, сэр, — ответила Уинсом. — Может, есть и еще, но Ник Барбер занимался только этими тремя. Видимо, для него этого оказалось достаточно.

— Любому было бы достаточно, — заметил Бэнкс. — Если считать Линду Лофтхаус в Бримли, у нас получается, что четырех девушек убили в непосредственной близости от тех мест, где только что выступали «Мэд Хэттерс». Кто-нибудь из девушек был на концертах? Они были как-то связаны с группой?

— Мы пока не знаем, — ответила Энни. — Уинсом решила, что лучше как можно скорее познакомить тебя с промежуточными результатами, а нам надо еще побегать. Нужно узнать о расследованиях по этим делам, если эти данные доступны, и связаться с местными управлениями полиции, выяснить, что у них есть в архивах. Сам знаешь, мы никогда не сообщаем газетам все данные.

— Да, вот еще один факт, — добавила Уинсом. — Не знаю, интересно это или нет, но «Мэд Хэттерс» на протяжении почти всего августа шестьдесят девятого ездили с гастролями по Франции.

— И что же? — спросил Бэнкс.

— У нас пружинные ножи под запретом, но купить их во Франции — проще простого. И я не думаю, что в те годы на вокзалах и в аэропортах стояли металлодетекторы.

— Верно, — признал Бэнкс. — Отличная работа. Итак, куда же это нас ведет? Перед отъездом в Йоркшир Ник Барбер узнает о том, что за концертами «Мэд Хэттерс» в конце шестидесятых — начале семидесятых тянется след из трупов и первый труп принадлежит его родной матери. Очевидно, местные управления полиции в то время не обменивались информацией об этих убийствах, что неудивительно. Даже в конце восьмидесятых плохо налаженные связи между полицейскими силами помешали расследованию дела Йоркширского Потрошителя. Стэнли Чедвик был уверен, что поймал своего преступника, так что это дело его больше не интересовало. К тому же он был озабочен собственными проблемами, то есть Ивонной. А так как одну из жертв задушили, а не зарезали — другой почерк, — даже если бы Чедвик набрел на эту историю, что маловероятно, он бы не обратил на нее внимания. И кто мог рассматривать «Мэд Хэттерс» как общий знаменатель всех этих убийств?

— Очевидно, Ник Барбер, — ответила Энни. — Перед своим предполагавшимся вторым интервью с Виком Гривзом, в день, когда Барбера убили, то есть в пятницу, он утром отправился в «Иствейл компьютерс», чтобы подтвердить даты, и записал результаты на форзаце книги. От хозяина паба «Кросс киз» мы уже знаем, что у Барбера была привычка таскать с собой книжку, когда он ходил выпить или перекусить.

— Нам повезло, что он был так методичен, — заметил Бэнкс, — если учесть, что все остальные его исследовательские материалы украдены.

— Значит, ты думаешь, что убийца — Вик Гривз? — спросила Энни.

— Не знаю. Ну не похож он на убийцу!

— Но кто-то же убил этих девушек, — возразила Энни. — И Вик Гривз всякий раз совершенно точно был где-то рядом.

— Почему же он остановился? — спросил Бэнкс.

— Точно мы пока не знаем, — ответила Энни. — Быть может, распад его личности зашел слишком далеко и он больше не мог не то что нож в руке держать, но и вообще нормально функционировать. А Крис Адамс его выгораживал, всячески защищал.

— Думаешь, Адамс знает правду?

— Вероятно, — ответила Энни.

— Зачем ему выгораживать Гривза?

— Они старые друзья. Тебе же Таня Хатчисон так и сказала, верно? Они вместе выросли.

— А как объяснить смерть Робина Мёрчента?

— Возможно, он как-то узнал.

— И ты думаешь, что Гривз убил и его?

— Это было нетрудно. Всего один небольшой толчок.

— Сложность в том, — заметил Бэнкс, — что мы вряд ли добьемся от Гривза признания.

— Мы можем хотя бы попытаться.

— Да. — Бэнкс встал и взял свою куртку. — Прекрасная работа, Уинсом. Продолжай. Выясни у местной полиции все подробности этих убийств.

— Куда ты? — спросила Энни.

— Мне кажется, я знаю, где Вик Гривз. Попробую с ним поговорить.

— Не захватить ли вам подкрепление, сэр? — предложила Уинсом. — Я хочу сказать, если он действительно убийца и вы его загоните в угол, он может быть опасен.

— Не стоит, — возразил Бэнкс, вспомнив, что Энни его тоже предостерегала. — Иначе мы уж точно ничего не добьемся. Он не вписался в общество, не умеет взаимодействовать с людьми и особенно боится незнакомцев. Можно только догадываться, как он отреагирует, если к нему подъедут две машины, полные полицейских. А меня он хотя бы видел раньше. Не думаю, что мне стоит его опасаться.

— Надеюсь, ты прав, — отозвалась Энни.

Бэнкс тоже на это надеялся, заводя «порше» и выезжая из Иствейла в сторону Линдгарта. Он вспомнил страх, овладевший им, когда он обыскивал коттедж Гривза, и во рту у него пересохло. В таких безумцах, как Вик Гривз, иногда может просыпаться невероятная сила, почти как у супермена. Хорошо, что он хотя бы сообщил Энни и Уинсом, куда направляется, и попросил дать ему двадцать минут, прежде чем на патрульной машине прибудет подкрепление. Нет никакой уверенности, что Гривз именно там — Бэнкс понял это, пересекая мост через реку Свейн и двигаясь к Линдгарту, — но все-таки это была чертовски хорошая идея.

Агент по недвижимости говорила ему, что видела в окрестностях Свейнсвью-лодж прогуливающегося человека, а Гривз замкнулся, как только услышал название этого места. Вероятно, оно накрепко связалось в его мозгу с определенным периодом жизни, и вполне естественно, что его тянет туда в моменты стресса или душевного смятения. Во всяком случае, именно на это надеялся Бэнкс, останавливая машину на поблекшем пологом склоне долины. Он открыл дверцу, и ветер хлестнул его по лицу.

Дверь, через которую он проходил в прошлый раз, сейчас была надежно заперта, и Бэнкс был уверен, что этим путем сюда никто не мог бы проникнуть. Сбоку от поместья грунтовая дорога сбегала с холма и уходила в сторону приречной деревушки Брейк; наверху Бэнкс разглядел боковой вход в два больших гаража, которые также были заперты. Довольно высокая каменная стена спускалась с холма параллельно этому проселку, но через нее, подумал Бэнкс, можно легко перелезть, особенно в одном месте, где не хватает нескольких камней. Попасть в дом, наверное, нельзя, не разбив окно, но любой, преодолев стену, мог получить доступ на территорию поместья.

Первым подтверждением этой идеи Бэнкса стал лежащий в канаве велосипед, покрытый куском синего полиэтилена, прижатого двумя камнями и с шумом трепетавшего на ветру. Очевидно, Гривз не сумел переправить через стену еще и велосипед.

Перемахнув через ограду, Бэнкс оказался в саду поместья, за бассейном, там, где гигантский запущенный газон устремлялся под уклон в своем долгом пути к реке. Он подошел к краю бассейна, покрытому мхом и лишайником; сам бассейн душила трава, и его дно было усеяно осколками стекла и пустыми банками из-под пива «Карлсберг».

Он позвал Вика Гривза, но ветер принес имя обратно. Бэнкс вдруг осознал, что при виде любой тени всякий раз вздрагивает; страх сгустился в груди тяжелым комом. Он находился на открытом месте, и ему очень захотелось, чтобы Вик действительно оказался безобидным малым.

Пустая банка из-под кока-колы выкатилась с газона на твердую поверхность патио, и Бэнкс резко обернулся, готовый обороняться.

Когда он достиг ближайшей к дому стороны бассейна, ему показалось, будто что-то высовывается из-за одной из колонн, подпирающих верхнюю террасу. Там все тонуло в тени, но он был почти уверен, что различает чью-то ногу и штанину, заправленную в сапог. Подойдя поближе, он увидел на штанине велосипедный зажим.

— Привет, Вик, — негромко произнес Бэнкс. — Ты не собираешься выходить?

После томительной паузы нога зашевелилась, поблескивающая лысая голова Вика Гривза появилась из-за колонны.

— Ты ведь меня помнишь, Вик? — продолжал Бэнкс. — Незачем бояться. Я приходил тебя навестить, в твой коттедж.

Вик не отвечал и не двигался. Он лишь не отрываясь глядел на Бэнкса.

— Давай вылезай, Вик, — попросил Бэнкс. — Я хочу задать тебе несколько вопросов, только и всего.

— Вика тут нет, — наконец ответил тот тоненьким голоском.

— Нет, он тут, — возразил Бэнкс.

Вик удерживал свои позиции. Бэнкс немного покружил вокруг него, чтобы найти точку, с которой Гривза лучше видно.

— Ну ладно, — сказал он. — Хочешь там оставаться — пожалуйста. Я с тобой отсюда поговорю, ничего?

Ветер завыл в нише под нависающей террасой, но Бэнкс успел разобрать что-то вроде тихого «да». Гривз сидел, привалившись спиной к стене, сгорбившись, обняв руками колени, прижатые к груди.

— Я буду рассказывать, — предложил Бэнкс, — а ты только говори, прав я или нет, идет?

Гривз изучающе посмотрел на него серьезными прищуренными глазами и ничего не ответил.

— Было это давно, — начал Бэнкс. — Аж в шестьдесят девятом, когда «Мэд Хэттерс» играли на фестивале в Бримли. Там за сценой была одна девушка, ее звали Линда Лофтхаус. Твоя кузина. Ты для нее достал пропуск за сцену. Она была со своей лучшей подругой Таней Хатчисон, которая примерно через год стала участницей группы. Но это я забегаю вперед. Ты следишь?

Гривз опять промолчал, но Бэнкс мог поклясться, что заметил проблеск интереса в его глазах.

— Перемотаем пленку вперед, к последней ночи фестиваля. Играли «Лед Зеппелин», и Линде захотелось прогуляться, чтобы проветрить мозги, вот она и пошла в лес. За ней кто-то последовал. Это был ты, Вик?

Гривз помотал головой.

— Ты уверен? — настаивал Бэнкс. — Может быть, у тебя был трип, может быть, ты не понимал, что делаешь? Что-то ведь произошло, правда? Что-то изменилось в ту ночь, у тебя внутри словно что-то щелкнуло, и ты ее убил. Вероятно, ты не понимал, что натворил, или как будто смотрел откуда-то сверху на то, как это делает кто-то другой, но ведь это был ты, верно, Вик?

Наконец у Гривза прорезался голос.

— Нет, — произнес он. — Нет, он ошибается. Вик — хороший мальчик.

Ветер почти совсем заглушал его слова.

— Скажи мне, в чем я ошибаюсь, — попросил Бэнкс. — Скажи, я хочу знать.

— Не могу, — ответил Гривз. — Не могу сказать.

— Нет, можешь. А в Кардиффе, в Брайтоне, Плимуте? Там были другие девушки?

Гривз лишь мотал головой из стороны в сторону, бормоча что-то, чего Бэнкс не мог разобрать за порывами ветра.

— Я стараюсь тебе помочь, — объяснил Бэнкс. — Но не смогу, если ты не расскажешь мне правду.

— Правды нет, — изрек Гривз.

— Есть. Кто убил этих девушек? Кто убил Ника Барбера? Ник узнал? Он предъявил тебе улики? За это его и убили?

— Почему вы не оставите его в покое? — раздался низкий голос за спиной Бэнкса. — Вы же видите, он не понимает, что происходит.

Бэнкс обернулся и увидел, что у бассейна стоит Крис Адамс; собранные в хвост волосы развевались на ветру, лицо рдело багрянцем, большой живот нависал над джинсами. Бэнкс подошел к нему.

— Думаю, он понимает, — ответил Бэнкс. — Но раз уж вы здесь, почему бы вам не рассказать мне, что произошло тогда, много лет назад? Думаю, вы знаете столько же, сколько он.

— Со всем этим давно покончено, — заявил Адамс.

— Может, вам бы и хотелось так думать, но прошлое не исчезает бесследно. Ник Барбер ведь раскопал всю эту историю, верно? И Вик его убил.

— Нет, все было не так.

— И убитых девушек не было в Кардиффе и Плимуте?

Адамс побледнел:

— Вы и о них знаете?

— Нам не так трудно было это выяснить, когда мы пошли по следам Ника. Он был методичен, и даже его убийце не удалось полностью уничтожить все, что он раскопал. Почему вы все эти годы защищаете Вика Гривза?

— Посмотрите на него, мистер Бэнкс, — сказал Адамс. — Как бы вы поступили на моем месте? Он мой самый давний друг. Господи, да мы с ним вместе росли. Он же как ребенок.

— Он убийца. А значит, он может убить снова. Вы не в состоянии надзирать за ним круглые сутки. Как я понимаю, вы приехали сюда только потому, что я вам позвонил и сказал, что дело близится к концу и я вот-вот выясню, кто убил Ника Барбера. Вы догадались, где Вик. Он ведь бывал здесь и раньше, верно? И наверняка говорил вам об этом.

— Да, мне кажется, это место его привлекает, — спокойно ответил Адамс. — Но по поводу всего остального вы заблуждаетесь. Вик — не убийца.

Сначала Бэнкс решил, что Адамс просто хитрит, но тут у него в мозгу словно возник кончик ниточки, за который он потянул и вдруг обнаружил, что меняет местами кусочки мозаики, составляя из них другой узор; его поразило, как он не сумел увидеть этого раньше. Он пока не во всем был уверен, но картина постепенно прояснялась. Гривз — левша? Какой рукой Гривз помешивал похлебку, когда они встречались в прошлый раз? Бэнкс, хоть убей, не помнил.

Однако он был уверен в одном. Просматривая накануне вечером подаренный Брайаном диск, посвященный «Мэд Хэттерс», Бэнкс обратил внимание, что Робин Мёрчент играет на басу левой рукой — точно так же, как играет на своей гитаре Пол Маккартни. Тогда это просто отложилось у него в подсознании, и он не сделал никаких выводов и не попытался увязать этот факт с расследованием. Но теперь Бэнкс вдруг сообразил, что последнее убийство, о котором им известно, приходилось на девятнадцатое мая — примерно за месяц до того, как Робин Мёрчент утонул. Расклад по времени сходился, если только позже не было других подобных случаев, до которых Барбер не докопался. Бэнкс взглянул на часы. Он пробыл в Свейнсвью-лодж всего десять минут.

— Робин Мёрчент, — произнес он.

— Браво, — отозвался Адамс. — Робин Мёрчент был, так сказать, паршивой овцой. О да, с виду он был вполне дружелюбный и милый, но под этой маской таились настоящие Джекил и Хайд. Его сознание было заражено кошмарным бредом Алистера Кроули. Вы слышали о Кроули?

— Только имя, — ответил Бэнкс.

— Наркоман и распутник, он называл себя «самым порочным человеком на свете». Великое Чудовище. Его девизом было: «Твори что желаешь, ты сам себе закон». И Робин Мёрчент понял Кроули, можно сказать, буквально. Робин, представьте себе, даже пытался оправдать свои «человеческие жертвоприношения», как он их называл, когда со мной об этом говорил. Совести у него не было никогда, даже до того как он увлекся наркотиками, черной магией и прочей пакостью, которые превратили его в окончательного мерзавца и заставили думать, что он подобен Богу или, скорее, дьяволу. Но Робин это умело скрывал. А тут еще эти убийства в Лос-Анджелесе! Их ритуальный подтекст его будто околдовал, он увидел в них важный оккультный смысл. Не знаю, помните ли вы, но Мэнсона в октябре того же года удалось поймать, и Робин стал ассоциировать себя с ним и прикидывать на себя его «героический» путь. Он ощущал себя посланцем тьмы. Но он не убивал богатых свиней, он убивал красоту и чистоту. Его подписью был цветок.

— Может, расскажете, что все-таки произошло?

— Зачем?

— Потому что я все равно это выясню.

Адамс вздохнул и посмотрел через бассейн вдаль, точно вглядывался в скверное прошлое, от которого его отделяли четыре десятка лет. Он порылся в карманах, нашел сигарету и, нагнув голову, ладонью защитил огонек от ветра.

— Я застал его… что называется, на месте преступления, — заговорил он наконец. — В Винчестере. О пятом случае вы не знали, верно?

— Не знал, — подтвердил Бэнкс.

— Потому что я тогда спас ей жизнь. — Адамс говорил без тени тщеславия или самодовольства, просто констатировал факт. — У меня уже возникли подозрения насчет Робина. Я тогда был, пожалуй, единственным среди команды «Хэттерс», кто тратил время на чтение газет. Прочел и отзывы о наших концертах, и заметки об убитых девушках. Поначалу я не догадывался. Трудно всерьез поверить, что человек, который сидит рядом с тобой в автобусе на гастролях, — убийца. Но факты и кое-какие воспоминания накапливались. То, что Робин говорил, то, как он отзывался о людях… А потом я вспомнил Бримли. Тот первый раз. Я не был до конца уверен, что это Робин, душа не принимала такой ужасной мысли, но сомнения меня мучили, я ведь не знал, где он в тот момент находился.

Поэтому в Винчестере — кажется, это было в июне, всего за неделю-другую до его смерти — я пошел за Робином после концерта. Какая-то девушка решила срезать путь и пойти через кладбище — нашла место, дурочка. Там-то он на нее и набросился. Я шел за ним почти по пятам и, когда он кинулся на девчонку, закричал что есть силы. Было темно, и я понятия не имею, узнал ли он меня, но Мёрчент зарычал, точно дикий зверь, отпрыгнул в сторону и удрал. С девушкой все было в порядке. Я проводил ее, убедился, что она благополучно добралась домой, не раскрывая ей, кто я. Не знаю, заявила она об этом происшествии или нет, но в газетах ничего не появилось. Теперь проблема была в том, что делать с Робином. Я поговорил с ним. Он ничего не отрицал. Тогда-то он и вывалил на меня всю эту чушь из Алистера Кроули и Чарльза Мэнсона, он пытался оправдать себя и свои поступки. Я не мог позволить ему продолжать убивать людей, но, с другой стороны, как представишь себе: процесс, приговор… Это было немыслимо. В те времена рок-группам многое сходило с рук, но убийство… особенно такого рода… Мы были бы опозорены навсегда, особенно если учесть, что только-только закончился суд над Мэнсоном. Группа бы после этого ни за что не выжила. Я не мог позволить, чтобы мои ребята пострадали, — после стольких лет каторжного труда, репетиций, гастролей. К счастью, проблема разрешилась сама собой.

— Нет, — возразил Бэнкс. — Не сама собой. Это вы убили Робина Мёрчента. Вы не были всю ночь в постели с Таней Хатчисон. Вы вышли к бассейну, чтобы с ним разобраться. Не знаю, собирались ли вы его убить, но, увидев его под кайфом, поняли, что у вас нет выбора. И все отлично сработало. Это было так легко. — Он глянул в сторону террасы. Вик Гривз еще был там и, видимо, слушал. — Но кто-то вас увидел… Он вас увидел, верно, Крис? Вик вас увидел.

Пятнадцать минут уж точно прошло, лихорадочно подумал Бэнкс.

— Я не стану признаваться в убийстве, — заявил Адамс. — Думайте что хотите. Вы ничего не сможете доказать.

— И вы убили Ника Барбера, — продолжал Бэнкс. — Это ваш серебристый «мерседес» видели в ту ночь девушка из молодежного общежития и чета туристов. А фигура в поле — это был просто бегун. Глупо с моей стороны было думать, что это мог сделать Вик. Все, кто о нем говорил, были правы. Может, он слегка и болен на голову, но он мягкий человек и вовсе не агрессивный. После визита Барбера Вик разволновался и с помощью своих обычных околичностей поведал вам, что к нему приходил музыкальный журналист, который приставал с вопросами о прошлом, о Бримли, о Линде Лофтхаус и других убийствах. В Кардиффе, в Брайтоне, Плимуте. На эти вопросы знали ответы лишь вы и Вик. Журналист обещал вернуться. Оставил свою визитку. Вы решили, что Вик не выдержит еще одного интервью, не вынесет напряжения, сломается и расскажет все, чему он стал свидетелем много лет назад, поэтому вы убили Барбера. А Вика вы убить не смогли, ведь так? Хотя вы понимали, что вашу тайну хранит только он, и поэтому он был наиболее очевидной жертвой… Вы знали, что Линда Лофтхаус была биологической матерью Ника Барбера?

Адамс прижал кулак к груди и отшатнулся, точно его ударили.

— Господи, нет! — воскликнул он. — Я ни в чем не буду признаваться, — тут же добавил он. — Да, я говорил с Робином, убедился, что он знает о том, что я в курсе и слежу за ним. Остальное — случайность.

— Вы убили его, чтобы остановить, потому что были уверены: будут новые жертвы, в конце концов он попадется и из-за него у вашей группы все пойдет прахом.

— В мире без него стало безопаснее, это точно. Но я не стану ничего признавать. Я не повинен ни в каком преступлении. Вы ничего не сможете доказать… И ведь как сейчас это было бы легко: всего лишь протянуть руку и… — Адамс, будто подкрепляя свои слова, вытянул руку и уронил ладонь на плечо Бэнкса. Потом грустно улыбнулся. — И просто чуть-чуть толкнуть.

Уже почти двадцать минут. Помощь может прибыть в любую секунду.

Но толчка не последовало. Бэнкс, напрягшийся в ожидании схватки, почувствовал, что рука на его плече расслабилась. Он предвидел, что Адамс сейчас отвернется: этот человек смертельно устал, охраняя свою тайну. К тому же одно дело — убить Ника Барбера и уничтожить все его записи, но хладнокровно умертвить полицейского — это совсем другое.

И тут в стремительном темпе произошло сразу два события: не успел Бэнкс шевельнуться или открыть рот, как услышал, что кто-то бежит вниз по проселку, громко выкрикивая его имя. Слева донесся ужасный вопль, и темная фигура ринулась вперед, врезалась в Адамса — оба упали в глубокую часть бассейна. Подкрепление подоспело слишком поздно.

К тому времени, когда на место происшествия явились Энни и Уинсом, «скорая помощь» уже приехала и уехала. Темнело. Ветер, завывавший в кронах деревьев, щелях и укромных углах Свейнсвью-лодж, мог, казалось, пробудить мертвых. Парни из криминалистической службы осветили территорию яркими дуговыми лампами и до сих пор расхаживали туда-сюда в белых комбинезонах, точно космонавты по Луне. На дне бассейна, среди мусора, виднелись брызги крови. Энни увидела, что Бэнкс стоит возле бассейна в одиночестве, склонив голову; она подошла к нему и мягко дотронулась до его плеча.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально.

— Я слышала, что случилось.

— Гривз подумал, что Адамс собирается поступить со мной так же, как с Робином Мёрчентом много лет назад. Вик тогда это видел. А потом по дороге с криками понеслись полицейские и напугали его. Ничьей вины тут нет. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог это предвидеть и остановить.

— Адамс не собирался столкнуть тебя вниз?

— Нет. Из него вышел весь пар.

— Значит, ты думаешь, что Гривз видел, как Адамс столкнул в бассейн Мёрчента?

— Уверен. Тогда он сидел на ЛСД, и этот случай переломил его жизнь. Можешь себе представить? С тех пор Адамс его опекал, защищал — в равной мере и ради него, и ради себя самого. Адамс убедил его не болтать, а может быть, даже внушил, что все произошло иначе. Гривз был в таком смятении, он не мог доверять собственным суждениям. Но когда он увидел, как Адамс кладет мне руку на плечо у бассейна…

— …к нему вернулись воспоминания?

— Что-то вроде, пусть даже сознание у него затемнено и логично размышлять он не может. Событие повторилось, и Гривз кинулся в бой. Все эти годы он был как сжатая пружина. Адамс уберегал его от всего, что могло бы подвести друга к моменту, когда пружина распрямится. Когда появился Барбер со своими расспросами про Бримли, Кардифф и Брайтон, такой момент чуть было не настал. Гривз слышал разговор Адамса с Мёрчентом возле бассейна, и каким-то образом в его безумном мозгу должна была отпечататься история бесчинств Мёрчента. Гривз рассказал о посещении журналиста Адамсу, тот перепугался, что Барбер может нажать слишком сильно и Гривз не выдержит. Поэтому Адамс убил настырного журналиста. Ник Барбер не опасался Адамса и решил, что тот пришел с ним поговорить. Он просто болтал с ним, а когда повернулся взять сигареты, то Адамс, улучив момент, схватил кочергу. Ему повезло: он успел забрать вещи Барбера до того, как выключили электричество.

— Мы можем это доказать?

— Не знаю. Адамс смертельно устал от всей этой истории, но не будет ни в чем сознаваться. Он не дурак. Видела бы ты его там, внизу, как он рыдал, точно ребенок, когда баюкал голову Гривза у себя на коленях, хотя сам наверняка испытывал сильную боль.

— Что с ним?

— По словам медиков, вывих плеча, сломана пара ребер, порезы, ссадины, синяки.

— А Гривз?

— Неудачно приземлился. Сломал шею. Мгновенная смерть.

Энни помолчала, глядя на безжалостно залитый светом бассейн.

— Может, это и к лучшему.

— Может быть, — согласился Бэнкс. — Один Бог знает, как страдала его душа.

— Каковы наши планы?

— Попытаемся собрать как можно больше улик по Адамсу. Ему это с рук не сойдет, уж я постараюсь. Мы обратимся к криминалистам, проверим и перепроверим показания, снова опросим всех жителей деревни, изучим по минутам его алиби, ну и все такое прочее. Должно найтись хоть что-то, что свяжет Адамса с убийством Барбера. Но не Мёрчента. Та история была слишком давно, и сейчас мы его уже не сможем прижать.

— Стефан говорит, что у него есть неидентифицированные отпечатки пальцев и волосы из гостиной коттеджа Барбера. Теперь он сможет сопоставить их с отпечатками Адамса.

Бэнкс посмотрел на нее, и тень улыбки промелькнула по его лицу.

— Тогда, я думаю, он у нас в руках, как по-твоему? Преступник-дилетант вроде Адамса никогда не смог бы идеально замести следы. А когда до него как следует дойдет то, что Гривз мертв, у нас, думаю, повысятся шансы воззвать к его совести. Теперь ему больше некого защищать.

— А как же «Мэд Хэттерс»? Прошлое? Репутация? Они, кажется, хотели устроить какое-то мемориальное турне?

— Вполне возможно, что до прессы эта история не дойдет. Кардифф, Брайтон, Плимут… Зачем разглашать подробности, если Адамс признает себя виновным? Это дела давно минувших дней, убийца умер больше тридцати пяти лет назад. Может быть, местные управления полиции смогут поставить у себя галочку, отрапортуют об очередном успехе, улучшат свою статистику раскрываемости, но, скорее всего, дальше них это не пойдет.

— Пока не появится новый Ник Барбер.

— Все может быть, — согласился Бэнкс. — Но нас это уже не касается.

— Уинсом говорила с Плимутом и Кардиффом, там подняли старые дела, — сообщила Энни.

— И что же?

— В материалах указано, что у каждой девушки был нарисован на щеке цветок. Василек.

Бэнкс кивнул:

— Как у Линды Лофтхаус. Подпись Мёрчента.

— Эта подробность не разглашалась.

— Забавно, правда? — проговорил Бэнкс. — Если бы этот факт попал в газеты, мы бы сейчас, возможно, здесь не стояли.

Он поднял воротник куртки. Зубы у него стучали. И не только от холода.

— Кстати, — вспомнила Энни, — я только что видела, как Кев Темплтон пулей вылетел из кабинета суперинтенданта Жервез, и лицо у него было такое, точно его выпороли.

Бэнкс улыбнулся:

— Значит, все-таки есть в мире справедливость. — Он посмотрел на часы. Полвосьмого. — Я помираю с голоду, — объявил он, — и не прочь выпить что-нибудь серьезное. Ты как?

— А ты уверен, что к этому готов?

Бэнкс одарил ее непроницаемым взглядом, на его лице выделялись резкие тени от ярких дуговых ламп, глаза сверкали синевой.

— Пошли, — сказал он, поворачиваясь. — Мне уже осточертело это место.

29 сентября 1969 года, понедельник

Заброшенное русло канала тянулось за свалкой, где дождь гулко барабанил по грудам старого ржавого металла. Стэнли Чедвик шел по пешеходной дорожке вдоль берега, подняв воротник плаща. Он знал: то, что он собирается сделать, неправильно, это идет вразрез со всем, во что он верит, но чувствовал, что это единственный путь. Он не мог предоставить все случаю, потому что, судя по его опыту, случайность никогда не поддерживает правду без некоторой помощи извне. А Чедвик был уверен, что прав. Вот доказать это — другое дело.

Ивонны не было уже почти неделю, она сбежала из дома. Джанет обнаружила, что кое-что из любимых одежек дочери пропало, как и старый рюкзак, в котором они таскали лимонад и сэндвичи, когда выбирались на семейные пикники. Чедвик беспокоился о дочери, но был уверен: за это время с ней не случилось самого страшного. Не то чтобы большие города так уж безопасны для ранимых шестнадцатилетних девушек, но Чедвик был убежден, что она не такая дура, как некоторые, и надеялся, что она скоро вернется. Он не мог официально заявить об исчезновении дочери, так что придется просто ждать, надеясь, что в ней проснется тоска по родному дому. Это терзало его сердце, но другого пути он не видел. Пока же они с Джанет объявили любопытствующим друзьям и соседям, что Ивонна уехала в Лондон пожить у тети и дяди. Чедвик считал, что она, вероятно, и в самом деле отправилась в Лондон. Большинство беглецов в конце концов оказывается там.

Из-под Кёркстоллского виадука показался человек, сильно смахивающий на хорька. Джек Скелгейт был мелким скупщиком краденого и не раз приносил Чедвику пользу в качестве информатора. Чедвик выбрал для этого дела именно Скелгейта, поскольку на него имелось столько материала, что инспектор мог бы засадить его на ближайшие десять лет, а тюрьмы Скелгейт панически боялся. Что, как не раз думал Чедвик, должно было бы побудить его избрать себе другое, более достойное поприще, но некоторые люди не умеют выстраивать подобные логические связи. Вот почему за решеткой всегда полно народу. Скелгейт, увы, тоже был безжалостно обделен здравым смыслом. Впрочем, Чедвику это было только на руку.

— Паршивая погодка-то, вот чего, — заявил Скелгейт вместо приветствия, как всегда хлюпая вечно простуженным носом.

— На Кросс-Гейтс вчера ночью было ограбление, — сказал Чедвик. — Кто-то уехал на машине с пятнадцатью ящиками столовых приборов. Отличные. Серебряные. Тебе в руки они, часом, не попадали?

— Столовое серебро, говорите? Давненько ничего такого не видал, вот чего.

— Но ты дашь мне знать, если увидишь?

— Ясное дело, мистер Чедвик.

— Мы думаем, что за этим может стоять банда Ньютона, а ты знаешь, как я заинтересован в том, чтобы их посадить.

При слове «посадить» Скелгейта передернуло, хотя оно относилось не к нему.

— Стало быть, Ньютоны. Сволочные рожи они, вот чего.

— Возможно, они планируют новые налеты. Если что-то услышишь, мы с тобой могли бы заключить наше обычное соглашение.

— Буду держать ушки на макушке, мистер Чедвик, вот чего. — Скелгейт зыркнул по сторонам маленькими глазками хорька. Мания преследования была еще одной его отличительной чертой: он вечно боялся, что кто-то за ним наблюдает или подслушивает его. — Это все, мистер Чедвик? Можно я пойду? А то я не хочу, чтоб нас видели вместе. Эти Ньютоны — свирепые гады. Им ничего не стоит на месячишко уложить человека в больницу, вот чего.

Чедвик помолчал; он внутренне напрягся, понимая, что вот-вот переступит черту и возврата уже не будет. Больше всего на свете он хотел, чтобы Ивонна вернулась домой, а Мак-Гэррити сел в тюрьму за убийство Линды Лофтхаус. Быть может, тогда он обретет покой?.. Но в глубине души инспектор отдавал себе отчет, что все идет к тому, чтобы душевный покой покинул его навсегда. Строгое религиозное воспитание подсказывало Чедвику: совершив то, что он задумал, он обрекает себя на вечные адские муки. Что ж, пусть будет так.

Он ощутил внезапную тяжесть в груди. Не острую боль — просто тяжесть; ему всегда казалось, что так должны чувствовать себя несчастные страдальцы, у которых «разбито сердце», как поют в сентиментальных песенках. Подобное чувство Чедвик испытал лишь однажды: когда выбегал с десантного корабля на берег утром шестого июня сорок четвертого, но в тот день в шуме и дыме сражения он скоро позабыл про тяжесть в сердце, пытаясь уклониться от минометного и пулеметного огня.

— У меня к тебе еще одна просьба, — выдавил Чедвик с трудом.

Скелгейту это явно не понравилось. Он чуть ли не подпрыгивал на месте, переступая с пятки на носок.

— Чего еще? — спросил он. — Вы ж знаете, я для вас все сделаю, что могу.

— Мне нужен пружинный нож. — Вот и все. Теперь он это сказал.

— Пружинный нож?

— Да. С черепаховой ручкой.

— А зачем вам пружинный нож?

Чедвик сурово поглядел на него:

— Сможешь достать?

— Ясное дело, — ответил Скелгейт. — Проще, чем яйцо из-под курицы.

— Когда?

— А когда он вам нужен?

— Побыстрее.

— Завтра, на этом же месте, в это же время?

— В самый раз, — ответил Чедвик. — Буду тебя ждать.

— Не волнуйтесь, приду. — Скелгейт огляделся, убедился, что беспокоиться не о чем, и припустил вниз по береговой дорожке. Чедвик смотрел ему вслед и спрашивал себя: что же привело его, Чедвика, в это Богом забытое место с такой богопротивной целью? Потом он повернулся и зашагал под дождем обратно к машине.

Примечания

1

Мандракс (метаквалон) — медицинский препарат, один из заменителей барбитуратов. При употреблении в сочетании с другими препаратами вызывает наркотическую зависимость.

2

Готт Бенджамин (1762–1840) — английский фабрикант-текстильщик, одна из крупнейших фигур британской промышленной революции. В 1799 г. стал мэром Лидса.

3

Броги — закрытые английские ботинки, грубоватые, с перфорированным узором в носовой части и по бокам.

4

Рок-фестиваль, проходивший на английском острове Уайт в 1968–1970 гг. Возобновлен в 2002 г. В 1969 г. на фестивале выступали Боб Дилан, «Ху», Джо Кокер и другие суперзвезды.

5

Общинный (главный) луг в сельской Англии — традиционное место сбора жителей деревень и маленьких городков.

6

Картье-Брессон Анри (1908–2004) — знаменитый французский фотограф, считается одним из отцов современной школы фотожурналистики.

7

«Мэд Хэттерс» — «Безумные Шляпники» (англ.). Безумный Шляпник — знаменитый персонаж «Алисы в Стране чудес» Кэрролла (в переводе Н. Демуровой — Болванщик). В комментариях к «Алисе» Мартин Гарднер поясняет, что в основе английской поговорки «безумен, как шляпник» — тот факт, что ртуть, применявшаяся в былые времена при обработке фетра, зачастую вызывала у мастеров психическое расстройство.

8

В английских школах аттестат уровня А соответствует более углубленным знаниям, О — среднему уровню.

9

«Зимнее путешествие» (нем.). Вокальный цикл Шуберта на слова Вильгельма Мюллера. Фишер-Дискау Дитрих (р. 1925) — известный немецкий баритон.

10

Хрустальный дворец — британская телекоммуникационная станция, расположенная в Лондоне. Ее башня высотой 219 м была открыта в 1956 г.

11

Коммандер — звание в британской полиции, соответствующее званию подполковника.

12

Кортни Том (р. 1937) — английский актер. Фильм Джона Шлезингера «Билли-лжец» (1963) относят к «британской новой волне».

13

Вероятно, имеется в виду Брайан Джонс (1942–1969), основатель «Роллинг Стоунз», мультиинструменталист, бэк-вокалист группы.

14

Дела говорят сами за себя (искаж. лат.).

15

«Дешевые ужасы» — альбом американской психоделической группы «Биг Бразер Энд Зе Холдинг Компани» (1968). «Облачение Дизраэли» — альбом британской блюз-роковой группы «Крим» (1967). «Слепая вера» — альбом одноименной британской блюз-роковой группы «Блайнд Фэйт» (1969). «Вечные перемены» — альбом американской психоделической и фолк-группы «Лав» (1967).

16

Слова из популярной детской песенки Джона Брэттона «Пикник игрушечных медвежат» (1907), затем переработанной Джимми Кеннеди (1932) и исполнявшейся многими музыкантами.

17

Лэнг Рональд Дэвид (1927–1989) — шотландский психиатр. Сам страдал от алкоголизма и клинической депрессии.

18

Лири Тимоти (1920–1996) — американский писатель и психолог, легенда «контркультуры» 60-х. Проповедовал «преимущества» ЛСД. Гурджиев Г. И. (1866?-1949) — известный философ-мистик, оказавший большое влияние на поколение бунтарей 60-х. Уоттс Алан (1915–1973) — британский философ, писатель, специалист по сравнительному изучению религий, популяризатор азиатских религиозных течений на Западе.

19

Мак-Гэррити смешивает здесь две цитаты: из шекспировского «Короля Лира» и из поэмы Элиота «Полые люди».

20

Имеется в виду статья, вышедшая 1 июля 1967 г. В ней подвергалась сомнению правомерность тюремного заключения членов «Роллинг Стоунз» Кита Ричардса и Мика Джаггера. В дальнейшем многие утверждали, что эта статья лишь способствовала росту популярности группы.

21

Это обложка первого и единственного альбома группы «Блайнд Фэйт» (1969), сделанная художником-плакатистом Бобом Сайдманном, сфотографировавшим реальную девочку. Звукозаписывающая компания сочла это изображение непристойным, и основной тираж пластинки был выпущен с другой обложкой.

22

Сатирический музыкальный монолог Арло Гатри «Резня в ресторане Элис» (1967) — один из гимнов контркультуры 60-х.

Content

Питер Робинсон
Растерзанное сердце

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания