Александр Тюрин

Война и мир Ивана Грозного

Да ниспошлет господь любовь и мир его душе страдающей и бурной.

А. С. Пушкин

Вместо введения. Первый во всём

Своим воцарением он остановил смуту, усобицу и череду вражеских нашествий.

За время правления он увеличил территорию страны больше чем в два раза. Земли, присоединенные им, являются нашими по сей день; их недра дают большую часть нашей природной ренты.

Он разрушил хищные рабовладельческие государства, мешающие крестьянскому освоению огромных пространств на востоке и юго-востоке.

Он организовал глубоко эшелонированную оборону южного пограничья, что позволило отнять у Дикого поля тысячи квадратных километров плодородной земли.

Он построил более семидесяти городов.

Он созывал представителей всех сословий и земель своей страны на всеобщие собрания; восстанавливал выборные органы самоуправления крестьянских и городских общин.

Он провел подлинную антифеодальную революцию, уничтожая привилегии родовой аристократии и феодальные «государства в государстве». Он вырвал с корнем феодальный сепаратизм, на многие столетия обезопасив страну от распада.

Он провел реформу землевладения, превратив вотчинников, самовластно владеющих огромными землями, в служилых дворян, обязанных защищать рубежи страны.

Он организовал правильную централизованную систему управления страной и привлек к нему даровитых людей из низших слоев общества.

Его трудами возникло постоянное войско, было положено начало артиллерии, как роду войск, и военному флоту.

Он боролся за выход страны к морям, к мировым торговым коммуникациям, за свободу торговли, против фактической блокады, установленной соседними государствами.

Он содействовал становлению торгово-промышленного класса, при нем начал складываться общенациональный рынок.

В церковной жизни его усилиями была утверждена выборность духовенства. При нем были заложены основы начального образования и социального обеспечения, организован выкуп пленных из вражеской неволи.

Он установил торговые и культурные связи с самыми высокоразвитыми странами того времени.

Он создал мультиэтническое, многоконфессиональное общество, где господствовала религиозная терпимость и этническая уживчивость.

Под его руководством страна выстояла в условиях войны на два фронта, против коалиции мощных военных держав, пользовавшихся поддержкой двух крупнейших империй. Фактически третьим фронтом войны являлись неурожаи и эпидемии чумы, а четвертым — предательство старой элиты, оставшейся от времен феодальной раздробленности.

Народ никогда не восставал против него, потому что в его замыслах фокусировались общественные чаяния, в его делах осуществлялись народные нужды.

Не зная его имени, всякий разумный человек сказал бы, какой мощный, интересный, умный правитель. Однако достаточно произнести его имя — Иван Грозный — и в воображении возникают плахи, топоры и такое прочее, а на заднем плане безумные глаза с картина Репина.

Он жил в жестокое время перехода от Средневековья к Новому Времени, время слома старой феодальной системы, когда весь мир был залит кровью, но число жертв его правления — и виновных и невиновных — было много меньшим, а то и вовсе микроскопическим по сравнении с числом жертв Карла Смелого и Людовика XI, Изабеллы Кастильской и Карла V Габсбурга, Франциска I и Генриха VIII Тюдора, Карла IX Валуа и Филиппа II, испанских конкистадоров и немецких инквизиторов, Елизаветы I и Оливера Кромвеля, герцога Шарля Эммануэля II и шведских генералов времен Тридцатилетней войны, имена которых помнят только историки.

Однако произнося «Изабелла» мы почему-то не рисуем в воображении сожженную на аутодафе плоть марранов и морисков. Слова «открытие Америки» не сочетаются у нас со словами «крупнейший геноцид». «Королева Елизавета» не соотносится с парусниками-слейверами, трюмы которых набиты неграми-рабами. Произнося «Кромвель», мы вовсе не представляем ирландские селения, заваленные трупами. Ходя по Лувру, мы вряд ли думаем о том, что отсюда руководили крупнейшими массовыми убийствами. Видя благообразные портреты Франциска I и Шарля Эммануэля II, мы не говорим себе, что эти милые люди вырезали от мала до велика всех «еретиков» Прованса и Пьемонта.

Наоборот мы рассуждаем о гуманизме, Ренессансе, знакомстве с кукурузой и картофелем, развитии предпринимательства и складывании мирового рынка. Мы говорим о прогрессе цивилизации, который идет, не взирая на давно обращенных в пепел «ведьм» и превращенных в удобрение «еретиков», на каких-то там индейцев и негров, которые, в общем-то, были людоедами.

Так, может быть, наше восприятие Ивана Грозного подвергалось длительной и целенаправленной обработке? И за этой обработкой стояли идеократические группировки, преследующие определенные политические цели?

Верное понимание эпохи Ивана Грозного неотделимо от осознания особенностей русского исторического пути. Может быть, пора наконец признать, что русский народ находился в иной внешней среде, чем европейские нации? Различия были очень велики и по природно-климатическим условиям, и плодородию почв, и по естественным коммуникациям. (Автору, пишущему эти строки на берегу Рейна, разница видна невооруженным глазом). И тяжесть среды гарантировала русским более стесненный, трудный путь развития, чем европейцам.

Более простые формы русского социума и более централистские формы его государственности, в сравнении с той же Европой, вытекали из меньшей естественной производительности русского сельского хозяйства. Вдобавок, русские занимали особое положение — между агрессивной Европой и кочевой Азией, между полями и садами Европы и степями Азии, между воинственным Западом и не менее воинственным Исламом. Русскому обществу приходилось постоянно жертвовать многообразием в пользу сплоченности и обороны.

Уверен, что когда нам удастся отмыть эпоху Ивана Грозного от многословного слоя гуано, изверженного псевдоисторической литературой, то мы увидим сложнейший период в биографии нашего народа, который нуждался в волевом стратегически мыслящем лидере и получил его. Собственно, тогда и было сформировано специфически русское «государство-нация», диалектическое единство, которое нельзя разрезать никаким скальпелем, не убив при том и государство, и нацию.

Эпоха Ивана Грозного неотделима от всего XVI века, который являлся осевым временем для всей человеческой цивилизации. Формально это было время, когда феодальная система разрушалась под под ударами централизованных государств и торгового капитала. Но именно в XVI веке начался масштабный переход от доиндустриальной эры, длившейся десятки тысяч лет, к технологическому, машинному, индустриальному времени. Распалась связь времен, человеческое общество погрузилось в неустойчивое состояние творящего хаоса.

Прежняя устойчивость рушилась, высвобождая доселе связанную энергию и разрушая миллионы человеческих судеб. А новое состояние устойчивости было за горизонтом предвидения даже самого мощного ума. (Описания будущего, данные такими «провидцами» XVI века, как Нострадамус, Кампанелла и Томас Мор — как говорится, полный «отстой». Это либо экстраполяция в грядущее текущей возни английского и французского короля, либо реанимация античных представлений об идеальном состоянии полиса-государства.)

Устойчивость — состояние менее вероятное, чем хаос. Чтобы пробиться к ней, надо иметь волю и уметь использовать высвободившуюся энергию. И в этом переходе через хаос для человечества не было готовых путей. Ведь оно не развивается по программе, его развитие происходит в столкновении интересов миллионов индивидуумов и малых групп, тысяч больших групп, сотен наций, десятков цивилизаций. Жизнь — это борьба, насколько бы банально не звучал этот тезис.

Когда переход произойдет, человечество будет в гораздо меньшей степени зависеть от окружающей среды. Оно получит своего рода технологический метаболизм, обеспечивающий ему защиту от изменений внешней среды. Новый человек будет брать от внешней среды то, что ему нужно и когда ему нужно, извергая в нее отходы своей жизнедеятельности, но защищаясь от ее неблагоприятных воздействий. Будет построено общество всеобщего потребления и беспроблемного выделения.

В биологической эволюции это можно сравнить с переходом от холоднокровных (рептилий) к теплокровным животным (птицам и млекопитающим), более энергичным, подвижным, больше потребляющим и выделяющим, приспособленным к самых разнообразным условиям.

Во всем мире переход к Новому Времени оказался сложным, тяжелым, кровавым процессом.

Начался он в Западной Европе. И вовсе не потому что в Западной Европе живут люди высшего класса, более изобретательные, умные, свободные, с голубыми честными глазами и высоким лбом. Отбросим этот наивный расизм. Просто для вхождения в индустриальную эпоху именно у Европы сложились наиболее подходящие естественные условия: климат, география и т. д… Тогда как за четыре-пять тысяч лет до этого наиболее подходящие условия для перехода от неолитического общества к первым цивилизациям бронзового века сложились в долинах больших рек субтропического пояса — Янзцы, Инда, Ефрата, Нила.

Любая открытая система (биологическая, социальная, техническая) поддерживает свою устойчивость и организацию за счет увеличения дезорганизации и неустойчивости, т. е. энтропии, в остальном мире. Попросту говоря, для каждой развивающейся системы должна быть внешняя среда, которая обеспечивает это развитие.

Часто упускается из виду, что к внешней среде для социальной системы относится не только природа, поля, леса, недра, моря, животный мир, но и другие социальные системы. То есть люди.

Семьдесят-восемьдесят миллионов лет назад мелкие юркие млекопитающие, обладающих ускоренным обменом веществ, пожирали незащищенные яйца и приплод огромных рептилий.

Двадцать-тридцать тысяч лет назад кроманьонцы убивали и съедали (увы-увы) плохо организованных неандертальцев, своих конкурентов в охоте на крупных травоядных животных.

Процесс перехода человечества к Новому Времени сопровождался исчезновением или радикальным сокращением многих социальных групп и классов, например свободного крестьянства, монашества, аристократии.

Европейские страны, начиная с XVI века, превращают весь остальной мир в свою кормовую базу, «съедая» одну отсталую страну за другой. Сметаются барьеры, ограждающие общества с превалирующим натуральным хозяйством и слаборазвитым рынком. Утилизуются целые части света — Южная, Северная Америка, Африка, Южная Азия, Восточная Азия, Австралия и Океания.

Начиная с XVI века, западное общество создаст себе огромную периферию, обеспечивающую его дешевыми, а то и просто бесплатными ресурсами, принимающее излишки его населения и товаров.

Это выступало в виде принуждения к неэквивалентной торговле, пиратства, колониальных захватов, работорговли, плантационного рабства, а то и прямой зачистки территории от коренного населения, мешающего ее освоению.

Развитие Запада происходит за счет роста энтропии в окружающей среде, которая теряет сложность и многообразие, в которой десятками погибали культуры и цивилизации.

Индейцы карибского бассейна вымерли полностью уже через 25 лет после тесного знакомства с новым европейским человеком. Многочисленное индейское население Центральной Америки сократилось на девять десятых после прихода европейцев. Западная Африка стала на века заповедным полем охоты на людей, там исчезли города, не уступающие по численности европейским. Была разрушена цивилизация Индийского океана, цветущая от восточной Африки до Явы.

Но разрушение десятков культур, втаптывание многих народов в первобытное состояние, даст толчок к быстрому развитию Запада, создаст накопления, на основе которых начнется крупное товарное производство, вначале мануфактурное, а потом и индустриальное.

И полученные Западом технологические преимущества, будут использоваться им для дальнейшего усиления эксплуатации слабых социумов.

«В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса». Эти строки хорошего поэта, приключенческие книжки Саббатини, Хаггарта, голливудские пираты — вот и все, что осталось в массовом сознании от этой эпохи великих западных завоеваний. Победитель, естественно, определил, что должно выглядеть красиво.

Россия в XVI веке, по совокупности объективных условий, не относилась к лиге передовых государств, приступающих к утилизации остального мира. Напротив, и об этом часто забывают, она сама могла выступить в роли «внешней среды» и разделить участь Западной Африки или Центральной Америки. Внутриконтинентальная замкнутость «системы Русь» в зоне холодного климата, рискованного земледелия, уязвимых транспортных коммуникаций делала ее крайне неустойчивой к неблагоприятным воздействиям внешней среды, превращая ее в систему-донора, накапливающую энтропию. Оттого и задачи Ивана IV носили на порядок более тяжелый характер, чем у любого современного ему западного правителя. Развитие страны могло быть достижимо только в борьбе против стесняющих факторов, но борьба отнимала силы у развития.

Герой Льюиса Кэролла говорит о том, что надо бежать очень быстро, чтобы остаться на своем месте. В какой-то мере эти слова относятся и к Ивану Грозному. Ему надо было действовать быстро, потому что агрессивная внешняя среда отнюдь не ждала, пока у него всё получится — соседние страны хорошо зарабатывали на слабости России.

Ассирия, Персия Ахеменидов, Западная и Восточная Римская империи, тюркский каганат, империи Карла Великого и Чингисхана, Золотая Орда, государства инков, ацтеков и майя, империя индийских моголов, литовско-русское государство показывают нам примеры мощных государственных образований, которые исчезли, потому что не успели найти новый тип устойчивости при резких изменениях внешней среды.

Если проводить биологические ассоциации, то они были огромными рептилиями с замедленным метаболизмом, оказавшимися беззащитными перед юркими хищными соперниками.

Сегодня на территории Центральной и Восточной Европы, обоих Америк, Азии, Африки найдется очень немного государств, сохраняющих прямую преемственность от государств и государственных образований XVI века (достаточно взглянуть на карту). Канули в лету бесчисленные царства, королевства, герцогства, племенные союзы и княжества. Были ассимилированы, а то и просто истреблены сотни народов и племен.

А единое государство Российское существует уже пять веков, занимая седьмую часть суши. И уже более тысячи лет на нашей территории существует в непрерывности русская культура, язык и церковь. «Единство» и «непрерывность». Это, кстати, не правило для исторической сцены. Мало кто задумывается о том, что герои французского эпоса говорили на самом деле по-германски, английская знать до XIV века понимала только французский, что большинство европейских народов пятьсот лет назад поменяло религию, что единой немецкой или итальянской нации всего лишь около 140 лет, что население современной Америки в массе своей не имеет отношения к доколумбовой эпохе ни по языку, ни по вере, ни по культуре.

В силу объективных причин (некоторых из них я коснусь дальше) Россия почти никогда не имела возможностей для легкого накопления сил и равномерного поступательного движения. Этим пользовались другие государства, да и нередко собственно российские элитные группы, которых вполне устраивала ее роль источника сырья и товаров с небольшой добавленной стоимостью. Та роль России, которая вела ее к исчезновению с мировой карты.

Индустриализация, переход к машинной технологической цивилизации, в России завершится только к середине 1950-х годов, столетием позже чем в Британии. Но в Китае, Индии, Иране, в большинстве латиноамериканских стран процесс индустриализации идет до сих пор, а на большей части Африки он фактически и не начинался. И при всей тяжкой исторической судьбе России, надо прямо сказать, что Китаю пришлось еще тяжелее.

Нам повезло, потому что на траектории нашего движения стояли своего рода «ускорители». И Иван Грозный был одним из них.

Если опять провести биологическое сравнение, то в 1547 бояре передали царю государство, напоминающее неповоротливого травоядного динозавра, где голове очень трудно управлять хвостом и ногами, и от которого юркие противники отрывают живые куски. И прежде чем добиваться ускорения метаболизма, надо было оснастить этого «динозавра» клыками, когтями и мощным панцирем, сделать голову ближе к хвосту и ногам.

Самым неприятным в исторической судьбе России оказались не трудности модернизационных скачков (первый из которых совершил Иван Грозный), а идеологическая слабость и зависимость ее элиты. Наша элита воспринимала западные страны, которые развивались легче, чем Россия, как страны высшего сорта, где живут более умные люди. Это восприятие от аристократов XVI и XVII веков передалось дворянской интеллигенции XVIII и XIX веков.

«Иностранцы были умнее русских: и так от них надлежало заимствовать…», — писал писатель-сентименталист Карамзин, назначенный верховным историком российской империи. И хорошо, если бы заимствовали у «умных иностранцев» технические достижения (в конце концов и Запад много заимствовал у арабов и византийцев), однако мы брали оттуда примитивное расистское восприятие России и русских, как изначально неполноценного государства и варварского глупого народа.

К XXI веку страны-везунчики успели пройти прединдустриальную (торгово-колониальную), индустриальную, постиндустриальную фазы развития, накопили необходимые средства и начали переход к информационному обществу, когда владение информацией важнее, чем обладание вещественными ценностями. Мы уже живем в фантастическом мире, где господство над информационными потоками и использовании мощных финансовых инструментов виртуального характера позволяет самой развитой стране, простите за сельскохозяйственное сравнение, «доить» почти весь остальной мир.

Сегодня, когда история должна стать естественной наукой и научно объяснять мир, как это делают физика и биология, она все больше превращается в информационно-пропагандистский инструмент. Он находится в руках политиков, обеспечивая их власть над умами, в угоду властителям информационного простраства штампует ярлыки — тут «жертва», там «палач», тут «отсталость», там «прогресс», тут «свобода», там «деспотия».

Такая «история» конструирует новые мифы с каждым новым сезоном политической моды. У такой «истории» будет много «историков» («псевдориков», если читатель позволит мне краткий неологизм). И, пусть мышление у них не научное, не имеющее отношение к историзму, они будут издавать книги, писать сценарии и выступать по телеку, потому что за такую «историю» хорошо платят.

История, как наука, сегодня находится в параличе, показывая все больший разрыв с естественнонаучными дисциплинами, хотя до середины XIX века они шли, можно сказать, вровень, и взгляды Гиббона и Бокля по «научности» ничем не уступали взглядам Ньютона и Ламарка.

Понять Россию умом. Природно-климатические условия страны, в которой правил Иван Васильевич Грозный

Почему Россия не… Мнения классиков

Каким-то общим принципом у псевдориков, со времен писателя-сентименталиста Н. М. Карамзина, является чрезвычайно узкое изображение эпохи Ивана Грозного, куда попадает только «биография» царя, причем сочиненная его прямыми недругами. Я же буду исходить из того, что Иван Грозный являются деятелем русской истории во всей ее протяженности, русской географии, климата, природы. Его биографию невозможно оторвать от объективных обстоятельств, в которых находилась страна, потому что при всей силе своей личности он никогда не шел вразрез с общественной необходимостью. Иначе бы он не процарствовал и полгода.

Забавны те «исследователи» Ивана Грозного, которые пишут о его правления, имея весьма приблизительное понятие о том, какой страной он правил. Для них не играет никакой роли, что за почвы были в московском государстве, какие температуры января и июня, какова была средняя урожайность ржи? Если выбросить все это из рассмотрения, тогда сложно постижимая эпоха становится простой и удобной, а личность первого русского царя — набором из десятка мифов и ярлыков.

У наших псевдориков, как у завзятых схоластов, любые ссылки на природные факторы считается проявлениями почвенничества, черносотенства, гебизма, чуть ли не фашизма. Если есть замечательные неизменные «ценности», такие как «свобода» и «демократия» (универсалии, как называли их средневековые схоласты), то зачем думать о гумусе и прочих низменных вещах. Лучше попить кофейку с друзьями-гуманитариями и забацать пару новых обличений деспотизма и тирании. С борьбой против тирании легко попасть на экран телевизора. А по почвеннику Гуантанамо и Абу-Грейб плачут.

Однако серьезная наука, и у нас, так и на Западе, придает «низменным вещам» первостепенное значение.

«Климат является важнейшим элементом природы, который играет решающую роль в формировании окружающего человека ландшафта, растительного и животного мира, определяет возможности и направления сельскохозяйственной деятельности и развития ремёсел. Природно-климатическая обстановка одновременно является мощным этнообразующим фактором, поскольку в ней вырабатываются определённые трудовые навыки и стереотипы поведения, формируются нормы морали и культуры. Таким образом, климат, вероятно, влияет на все основные элементы человеческой деятельности, материальной или духовной, составляющей основное содержание исторического процесса», — определяют ведущие ученые-климатологи В. В. Клименко и А. М. Слепцов.

Есть множество описаний природно-климатических условий русской равнины, созданных талантливой научно-художественной рукой. Вот что пишет о географических особенностях русского государства классик С. М. Соловьев:

«Известны выгодные условия для исторического развития, которые европейские народы находят в географических формах своей части света: выгодные для промышленного и торгового развития отношения моря к суше; выгодное для быстроты исторического развития разделение на многие небольшие, хорошо защищенные государственные области, разделение, а не отчуждение, производимое в других частях света степями и слишком высокими горами, умеренность климата и т. д. Но все эти благоприятные условия сосредоточены в западной части Европы, а нет их у нас на восточной, представляющей громадную равнину, страдающую отсутствием моря и близостью степей. Причины задержки развития в неблагоприятных внешних условиях ясны, следовательно, для нас с первого взгляда…».

География свидетельствует о том, что у исторического центра русского государства не было естественной защиты, какую, например, имели Англия и Япония, защищенные морями, или Швейцария, прикрытая горами. Исторический центр России был открыт не только вражеским нашествиям со всех сторон, но и «вторжениям» арктического воздуха. Это приводило к гибели посевов как во время суровых бесснежных зим, а также во время весенних и осенних заморозков. На южной окраине другую опасность создавали сухие юго-восточные ветра, прилетающие из пустынь центральной Азии и приводящие к засухам. Русские степи, за которые начнется упорная борьба во времена Ивана Грозного, гораздо засушливее, чем находящиеся на этих же широтах степи канадские. В историческом центре России нет незамерзающих рек, также как и незамерзающих морских портов.

Заглянем в географические атласы, вышедшие до начала глобального потепления. Они свидетельствуют о том, что граница исторической России проходит по изотерме января -8 °C и о том, что большая часть её территории находится за изотермой января -20 °C.

Вот что пишет В. О. Ключевский о характерной особенности российской климата — малом изменении температур с севера и на юг и быстром их понижении с запада на восток: «Нигде на обширных материковых пространствах, удаленных от морей, температура не изменяется по направлению с севера на юг так медленно, как в Европейской России, особенно до 50° северной широты (параллель Харькова). Рассчитали, что ее подъем в этом направлении — только 0,4° на каждый градус широты. Гораздо заметнее действует на изменение температуры географическая долгота. Это действие связано с усилением разности температуры между зимой и летом по направлению с запада на восток; чем далее на восток, тем зима становится холоднее, и различие в зимнем холоде по долготе перевешивает разницу в летнем тепле по широте, с севера на юг».

У кого энергия, у того прогресс. Гольфстрим

Можно предположить, что температуры понижаются с запада на восток не только на европейской территории России, но и во всей Европе. Так оно и есть на самом деле.

Пройдемся по карте к западу от исторической России.

Энергия — основа всего. А природа дала Европе дармовой источник энергии мощнее тысячи АЭС.

Прежде чем петь осанну европейскому благополучию и комфорту, надо отдать должное Гольфстриму. Вот основной источник европейского чуда. Он поистине заслуживает тех славословий, которые почему-то обращены к Кромвелю и Черчиллю, к «среднем классу» и ротшильдам. Западники и либералы просто обязаны поставить Гольфстриму памятник в виде термометра, скрещенного с барометром, а к его подножию возлагать цветы, а также прочую продукцию европейских садов и огородов.

Гольфстрим обеспечивает большей части Европы умеренный морской климат без резких сезонных и суточных перепадов. Блага, даруемые Гольфстримом, хорошо подкреплены и другими особенностями европейского географии. Европа защищена, как от холодных арктических ветров, так и иссушающих южных ветров — горными хребтами и морями.

Мощность энергоцентрали, именуемой Гольфстрим, составляет (после соединения с Антильским течением) 82 млн. кубометров воды в секунду, что в 60 с лишним раз превышает сток всех земных рек. В Норвегии Гольфстрим дает температуру на 15–20° выше, чем могло быть, исходя из широтности. Не будь его, в Великобритании, Нидерландах и большей части Германии пейзаж представлял бы собой тайгу и лесотундру, прибрежные воды и реки надолго закрывались бы льдом, а плотность населения была бы на порядок ниже.

Теплый влажный воздух, переносимый Гольфстримом, повышает температуру воздуха по всей западной Европе, но действие океанского течения постепенно ослабевает с запада на восток. Вместе с тем, с запада на восток падает и плотность европейского населения. Зависимость плотности населения от температуры самого холодного месяца хорошо видна на демографических картах. Фактически этот показатель определяется количеством биомассы, производимой землей и водой.

В середине XVI века плотность населения в Московской Руси (3–5 человек на кв. км) была в четыре-пять раз меньше, чем в более западной Польше (21 человек на кв. км) и почти в 10 раз меньше, чем в гораздо более западной Франции.[1]

В условиях, когда основным средством передвижения являются конские и человеческие ноги, одновременно с уменьшением плотности населения происходит и понижение интенсивности хозяйственного и социального взаимодействия людей. При незначительной плотности населения невозможно даже организовать более-менее интенсивные системы земледелия, как, например, трехполье.

С. М. Соловьев обрисовывает, какую роль играет фактор плотности населения для развитии цивилизации: «Понятно, что общая жизнь, общая деятельность в народе может быть только тогда сильна, когда народонаселение сосредоточено на таких пространствах, которые не препятствуют частому сообщению, когда существует в небольшом расстоянии друг от друга много таких мест, где сосредоточивается большое народонаселение, мест, называемых городами, в которых, как мы уже видели, развитие происходит быстрее, чем среди сельского народонаселения, живущего небольшими группами на далеком друг от друга расстоянии».

И, хотя сегодня естественные факторы сильно затушеваны технологическими влияниями индустриальной эпохи, в историческом разрезе они определяют более или менее благоприятные условия для развития той или иной страны.

Даже в начале XXI века уровень развитости европейских регионов очень сильно коррелирует с близостью к к Гольфстриму. Чем дальше на запад, к теплому океаническому течению — тем развитее регионы, чаще стоят города. Конечно и в XVI веке были исключения — например, Ирландия, нещадно разоряемая англичанами уже около 400 лет, но такие исключения еще больше подтверждали правило.

Справочники свидетельствуют также о том, что и сегодня дом на русской равнине будет в три раза тяжелее, чем дом с такой же полезной площадью на западе Европы (из-за более мощного фундамента и стен), что он будет многократно больше потреблять энергии на отопление и чаще требовать ремонта из-за сезонных и суточных температурных колебаний, и большего количества твердых осадков в виде снега. Тоже относится и к дорогам, и к другой недвижимости.

Итак, Гольфстрим — это мягкий климат, способствующий земледелию и скотоводству, уменьшающий стоимость капитального строительства, ремонта и отопления.

Особенностью Европы является и очень внушительная протяженность береговой полосы — и везде выход в море открыт, морские воды нигде и никогда не замерзают, опять-таки благодаря Гольфстриму. Не замерзают и внутренние водные коммуникации.

Незамерзающие воды — это круглогодичная даровая энергия течений рек и морских ветров, которая переносит суда с людьми и грузами.

Подсчетов по этому поводу я пока нигде не нашел, они и вряд ли появятся, прежде чем история превратится в серьезную системную науку. Однако можно понять интуитивно-эмпирическим путем, что цивилизация, в которой транспортное сообщение (то есть обмен результатами труда) энергетически дешёв, имеет преимущества перед цивилизациями, где это сообщение многократно дороже.

В общем, закон «чем дальше на Запад, тем лучше» легко объясним. Чем больше дешевой энергии, тем выше уровень развития территории. Вплоть до определенного предела, конечно, чтобы ее мощность не стала убивать и разрушать. Но европейские широты являются прекрасным верхним ограничителем для потока солнечной энергии, которая оказывает свое разрушительное воздействие на южном берегу Средиземного моря, в северной Африке.

Русское государство и русская элита. Этапы большого пути

Русь Речная. Варяжская

Невозможно говорить о тех преобразованиях, которые произошли в русском государстве эпохи Ивана Грозного, если не представлять, из каких пластов оно было сформировано за предшествующие 600 лет.

Начало русского государства было относительно случайным. Климатический оптимум IX–XII веков (сходный с современным «глобальным потеплением») сместил сроки замерзания рек и открыл балтийско-черноморский и балтийско-каспийские пути для торговых коммуникаций. В то время ныне ледяная Гренландия представала зеленой страной, а Ньюфаундленд был местом, где выращивался виноград.

Вместе с климатическим оптимумом в бассейны восточноевропейских рек пришли дракары руотси-руси. Эта общность людей, происходящая с берегов Балтики, была этнически смешанной. Она несла внушительный финский элемент — что показывают современные этногенетические исследования, обнаруживающие угрофинский, а если точнее североазиатский маркер N1с1 в мужской Y-хромосоме у потомков Рюрика. По мнению некоторых исследователей, к числу которых относился М. Ломоносов и сам Иван Васильевич Грозный, среди Руси были представители западных поморских славян и балтского народа пруссов.

Небольшие суда с сорока гребцами и прямоугольным парусом, которые могли выходить в море и переволакиваться на водоразделах, фактически создали первое русское государство. Новые организационные связи выстравались не только в плоскости русской равнины, но и по вертикали: власть-элита-народ.

Русь стала новой элитой славянского общества. Сразу замечу, что «русы» и «русичи» являются этнонимами, выдуманными литераторами в гораздо более позднее время и могут применяться только для лексического разнообразия. Древность знала только этноним «Русь» и топоним «Русская земля», то есть земля, принадлежащая Руси (причем в древние времена писали «Руская», также как «Пруская», потому что окончание корня «с» сливалось с суффиксом прилагательного «ск»). Я же ненадолго нареку свежеобразованное государство — Русь Речная.

К чести его скажем, что оно не встало на костях уничтоженного аборигенного населения, как Англия или немецкая Пруссия. К минусу его заметим, что для русов восточные славяне долгое время было именно подвластным и даже порабощенным народом. Собственная восточно-славянская старши́на, местные князья и бояре, истреблялись — как показывает пример князя Мала и древлянских старейшин. В этом было гораздо меньше личного, чем показывает летопись Нестора. Голая конкуренция, и ничего более.

Целью функционирования государства русов было обеспечение безопасности торговых путей и стабильное взымание дани с подвластного населения, однако устойчивость системы, в первую очередь, зависела от предотвращения негативных воздействий внешней среды.

А географическое положение Руси Речной — ворота между степями Азии и степями центральной Европы — обуславливало ее постоянное взаимодействие с кочевыми системами Востока.

Кочевые орды — это главные генераторы энтропии в русском средневековье. Для прокорма одного кочевника требуется сто гектаров, для прокорма крестьянина половина гектара. В условиях конкуренции за землю, кочевнику, для обеспечения своего нормального существования, надо уничтожить двести крестьян.

Русские летописи — это, фактически, длинные списки степных набегов. На протяжении сотен лет Степь жила за счет Русской земли. Интересы степняков и оседлого славянского населения были прямо противоположны. Права кочевника попирали права крестьянина. Что для них одних — пашня, для других — пастбище. Что для одних собранный урожай, для других — легкая добыча. Что для одних — человек, жена, ребенок, для других — раб, рабыня, самый ликвидный товар того времени.

Кипчаки-половцы налетали осенью, когда мужики еще в поле, завершают сбор урожая, и захватывали детей, женщин, хлеб, обрекая деревню на частичное или полное вымирание зимой. Кусок за куском они превращали Русскую землю в Дешт-и-Кыпчак.

«Россия есть громадное континентальное государство, не защищенное природными границами, открытое с востока, юга и запада. Русское государство основалось в той стране, которая до него не знала истории, в стране, где господствовали дикие, кочевые орды, в стране, которая служила широкою открытою дорогою для бичей Божиих, для диких народов Средней Азии, стремившихся на опустошение Европы. Основанное в такой стране, русское государство изначала осуждалось на постоянную черную работу, на постоянную тяжкую изнурительную борьбу с жителями степей», — пишет Соловьев.

Борьба с перманентной внешней угрозой облагораживала русскую власть, укрепляла связь государства с населением.

Однако Русь Речная все же проигрывает схватку со Степью задолго до знаменитого монголо-татарского нашествия. Прерывается балтийско-черноморский путь и балтийско-каспийские пути, бывшие экономической основой этого государства. Население мало-помалу тянется по речным бассейнам с черноземного и плодородного юго-запада на бедные суглинки и супеси северо-востока Русской равнины. Немаловажными факторами, стимулирующими отток населения в северо-восточное Залесье, являются насилия княжеской дружины и постоянные княжеские усобицы. Русские князья не стесняются привлекать для решения своих споров половецкие орды, а уж половцы воюют, как умеют, грабя и захватывая рабов. В этом они — стахановцы.

Немногочисленное население (едва ли больше миллиона) размазывалось по обширнейшим территориям, это создавало еще одну традиционную проблему Русской земли. Малая плотность населения будет тормозить развитие страны вплоть до появления индустриальных транспортных технологий.

Фактор протяженности и трудности коммуникаций (реки замерзают зимой, дороги превращаются в топь весной и осенью) ослаблял, а то и просто разрывал организационные связи, затруднял концентрацию трудовых усилий, мешал формированию общерусского рынка. У местных властей возникало естественное желание — пойти по наиболее легкому пути и добиться локальной управляемости за счет разрушению единого государства.

Этот древнерусский сепаратизм первой волны имел более негативные последствия, чем феодальная раздробленность на западе Европы. За счет больших пространств и постоянной вовлеченности грабительской Степи мы получили не западную феодальную пирамиду с отношениями оммажа-вассалитета, а систему взаимного истребления.

Поскольку Русская земля считалась коллективно-долевой собственностью клана Рюриковичей, то каждый Рюрикович мог претендовать на престол другого Рюриковича, для чего входил в коалиции с третьими Рюриковичами, привлекал внешние силы, от кипчаков до поляков, и пытался умаслить торговую верхушку в интересующем его городе, потому что она контролировала народное собрание (вече).

В XII веке некоторые города уже настолько окрепли, что сами нередко подбирали себе князей, словно менеджеров, и вели себя, как властители, по отношению к подчиненным городам, так называемым пригородам. (Например, Владимир был пригородом Суздаля, а Москва пригородом Владимира). Приговор веча в старшем городе было законом для всех его пригородов. «На чем старшие сдумают, на том и пригороды станут». Младшие города старались освободиться от власти старших городов и обзавестись собственным князем, своим, так сказать, топ-менеджером, который олицетворял бы их самостоятельность.

Например, Владимир-на-Клязьме боролся за свою независимость от старшего города Ростова, происходило это в виде отстаивания «своих» князей, Михаила и Всеволода Юрьевичей. Пригороды выходили из-под власти старших городов при помощи князей, которым также не хотелось подчиняться князьям старших городов.

Не только князья, но и дружина были в массе своей потомками давних и не очень давних пришельцев из-за моря, руси и варягов. Их усадьбы были наполнены рабами.

Потомками варяжских гостей были и купцы, из которых составлялась верхушка русских городов. Варяжские купцы покупали у князей и дружинников рабов, которые, увы, нередко относились к подвластному славянскому населению.

Впрочем, кипчакские завоевания XI–XII вв. сделали одно доброе дело для становления единой русской народности. Кочевники, перекрыв южный конец балто-черноморской «трубы», остановили экспорт славянских рабов, которым до того занималась варяго-русская торгово-военная знать и, в особенности, киевские князья. Отныне этим будут заниматься сами кочевники.

Вместо прежнего коллективного сбора дани дружинники стали получать от князей земли, которых обрабатывали рабы, долговые рабы-закупы или зависимые крестьяне-смерды. Особенно рабство было распространено в Поднепровье и Новгороде. После поражения Суздаля в войне против новгородцев в 1169, пленных суздальцев продавали в Новгороде по 2 ногаты за человека — это был четырехдневный заработок новгородского батрака. Баран, к примеру, стоил 6 ногат.

Тип крупного землевладения с использованием рабского труда был тогда распространен во многих странах, и в соседней Польше, и в Западной Европе, где на франкскую знать работали бесправные сервы, ничем не отличающиеся от римских рабов-колонов.

От руотси-русских князей и варяжской дружины произойдет боярство, родовая аристократия, с которой придется схлестнутся московским самодержцам в период становления централизованного государства.

На северо-востоке, куда стало уходить поднепровское население задолго до монголов, начал потихоньку формироваться другой тип государственности, представленный в XII веке Андреем Боголюбским.

Таким образом, Русская земля была расколота не только «по горизонтали», на удельные княжества, но и «по вертикали», на верхушку варяго-русского (балтийского) происхождения и славянское простонародье. Это «царство свободы» было нестабильным, далеким от гомеостаза и любое масштабное внешнее воздействие могло легко его разломать.

Русь Лесная. Владимиро-суздальская

В XIII веке климатический оптимум стал заканчиваться. Сперва в Азии прохладный и засушливый климат пришел на смену теплому и влажному (подобные изменения в свое время погубили римскую империю). Кочевые орды должны были погибнуть или родить вождя. И они родили гениального изобретателя организационного оружия — Чингисхана, который умел становиться сильнее за счет силы врага.

Не так далеко, в Средней Азии, рушились под монгольским тараном великие государства, а наши «вольные» князья, наши города и пригороды еще свободно терзали друг друга.

Уже были раздавлены, в прямом и переносном смысле, дружины четырех русских князей на Калке (монголы праздновали победу, положив пиршественный помост прямо на пленных русов), но степень взаимодействия русских княжеств с каждым годом только падала.

Уже монголы концентрируют силы на Волге и Дону, а русские князья тратят время, как щенята, в беспечной возне. При этом князья имеют достаточную информацию о концентрации монголов у юго-восточного порога Руси, ведь толпы булгарских беженцев с Волги наводняют Владимир и Рязань.

После Андрея Боголюбского не один русский князь не рисковал заниматься объединением страны — здоровье дороже. Пространственная протяженность и неудобные транспортные коммуникации давали возможность свободным князьям и вольным городам всегда отговориться от столь хлопотного мероприятия, как созыв единого войска. Впрочем, воинство, кое-как сбитое из дружин разных князей, гарантированно погибло бы в серьезном сражении, как при Калке. Дружины ведь создавались не ради «положить живот свой за други своя», а ради феодальных войнушек и выбивания дани с подвластного славянского населения.

До зимы 1237/1238 годов Русь обладала всеми «приятностями свободы», причем в больших размерах, чем современный ей Запад. Но вольное житье варяго-русов закончилось под татарскими саблями.

Русь Речная была обречена — благодаря княжеско-боярским и городским вольностям. А любое войско монголов фрактально отображало общемонгольскую организацию и порядок. Монголо-татары одну за другим перемалывали отборные русские дружины, с помощью передовой осадной техники (китайское ноу-хау) легко брали русские города, беспроблемно перемещались по замерзшим рекам, пользуясь услугами местных проводников (некие «бродники» помогали врагам уже на Калке).

Русская свобода показала себя анекдотическим образом даже в период Батыева нашествия. И тогда князья, как заведенные, продолжали усобицы. Например, князь новгородский и киевский Ярослав Владимирович (брат убитого монголами великого князя Юрия) совершил грабительский поход на Смоленск. Город Владимир и его великий князь не пришли на помощь Рязани, а господин великий Новгород не оказал помощи даже своему пригороду Торжку.

За три-четыре года, после нашествия Батыя, русская элита успела даже подзабыть монгольский погром. Но татаро-монголы вернулись, как обещали, вновь преподали урок при помощи Неврюевой рати (1252) и опустили занавес над первой Русью.

В Московской земле погибло 2/3 всех селений, в долине Оки — 9/10. Истребление в степных и лесостепных районах было еще страшнее. О состоянии Поднепровья западные путешественники Плано Карпини и Гильром Рубрук оставили страшные свидетельства. «Когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие в поле». В Киеве до прихода монголов было 50 тысяч обитателей, а в начале XIV века лишь несколько сотен. Еще на протяжении ста лет остатки поднепровского населения будут уходить отсюда на запад и северо-восток, потому что к монгольскому погрому с 1240-х гг. добавятся набеги язычников-литовцев. Из-за произшедшего геноцида поднепровские земли потеряют культурную и племенную преемственность с домонгольским периодом. Уцелевшие поляне унесут киевские былины на берега Онеги и Белого моря.

Окончательно вернувшиеся в 1252 г. монголы установили на 230 лет особый тип власти, которая разительно отличалась от монгольской власти в цивилизованном Китае или культурном Иране.

На Руси это было сочетание безответственности (монголы напрямую не управляли) и грабежа. Русь стала ярчайшим примером системы-донора.

Pax Mongolica был довольно удачным опытом глобализации. И в этом глобализационном проекте Руси отводилась роль резервуара самой дешевой рабочей силы — рабов. Монголы занимались доставкой русских рабов в итальянские порты на Черном и Азовском морях, далее генуэзцы и венецианцы везли «живой товар» морем на Ближний Восток (преимущественно в порт Дамиетта), в Северную Африку и южноевропейские страны. Чуткий глаз поэта Петрарки замечал «скифские морды» на улицах Генуи. А на арабском востоке из них формировалась знаменитая мамелюкская гвардия, которая задала трепку и самим монголам.

Монгольская власть выключила собственно Русь из мировых торговых коммуникаций, из мирового разделения труда. Хотя сама Орда в нем активно участвовала. Награбленные у Руси ресурсы, включая людские, продавались и перепродавались (и где-то далеко на западе спонсировали Возрождение), однако торговыми операциями в в Орде занимались почти исключительно мусульманские купцы-бессермены и итальянские купцы-фряги. Балтийско-Черноморский путь, который собственно создал Русскую землю, теперь Русскую землю разрушал. То, что сбывала обедневшая Русь через Новгород, обогащало лишь узкую прослойку новгородских компрадоров и ганзейскую корпорацию, которая полностью контролировала торговлю на Балтике, старательно уничтожая самостоятельную внешнюю торговлю в любой стране, где она внедрялась.

Монгольская верхушка получала «татарский выход», 5–7 тысяч рублей с московского княжества, 2 тысячи рублей с Новгорода и т. д. Дань собиралась серебром, хотя своего серебра на Руси не было. Финансовая элита того времени — бессермены и фряги — имели хороший навар от обменных операций.

По мнению некоторых исследователей, татаро-монгольская дань была не слишком высока, и не превышала десятины для крестьянского двора. Наверное, это так. Однако к регулярному «выходу» надо добавить вымогание «поминок»-подарков для монгольских начальников, а также ямскую и прочие повинности, исполняемые в интересах Орды. Мы не знаем механизма распределения русского серебра среди золотоордынской верхушки, но очевидно, часть феодальной кипчакской знати оставалась недовольной и у нее всегда находился повод для набега.

Уже с 1260-х монгольская империя распалась и Золотая Орда стала обычным феодально-кочевым государством, которое существовало во многом за счет набеговой экономики.

Периоды относительной централизации, как во времена мудрого хана Джанибека, сменялись периодами раздробленности, когда любой кипчакский мурза мог, по собственному почину, осуществить грабительский поход на Русь. Захваченная добыча, в том числе рабы, перепродавалась через главных рыночников того времени — итальянцев — в крымском улусе, где быстро богатели итальянские портовые города.

Если кипчакский отряд сжигал посевы или увозил хлеб, то это означало для русской деревни голодную смерть, если даже население успевало спрятаться в лесной чаще. Так что демографические потери продолжали быть высокими.

Псевдорики, опираясь на период правления Джанибека, много говорят о влияния монголов на становление московского единодержавия, но, с гораздо большим основанием, можно считать, что монгольское иго продолжало и развивало русскую усобицу и раздробленность.

Базовой политикой Орды в отношении Руси была политика управляемого хаоса, «разделяй и властвуй», которая идеально сочеталась с привычными для русских князей феодальными распрями. Она не только делала Русскую землю слабой, но и давала Орде постоянную прибыль — каждый претендент на ярлык «великого князи» одаривал ордынскую верхушку, пытаясь затмить прочих соискателей. Князья вынуждены были бороться за ярлык в ханской ставке и прочих степных «кабинетах», а ордынские феодалы, определив счастливчика по размерам «поминок», охотно помогали ему вокняжиться с помощью разорительного набега на его конкурента.

После разорения старших городов добились самостоятельности многие младшие города — Тверь, Нижний Новгород, Москва. И это также способствовало разобщению Руси, что опять было выгодно для Орды. Если татары хотели наказать какой-нибудь город, например, разорить в счет невыплаченной дани, то ждать ему помощи было неоткуда. Каждый город жил в одиночку и умирал в одиночку. Всегда находился русский князь, который помогал татарам осуществить карательные мероприятия, чтобы получить от них ярлык и сесть в этом городе.

Вмешательство татаро-монгол в феодальные распри русских князей приводило к повторяющимся разорениям практически всех городских центров.

Только в XIII веке, после Батыева погрома, Переяславль-Залесский разрушался еще четыре раза (1252, 1281, 1282, 1293 гг.), Муром, Суздаль и Переяславль-Рязанский — три раза, Владимир — два раза и три раза были полностью опустошены его окрестности.

Возьмем, хотя бы к примеру события 1293 года. Это год одного из самых разорительных нашествий татаро-монголов — Дюденева рать (поход Тудана) — которую современники сравнивали с Батыевым погромом, ведь было разорено и сожжено 14 городов, включая Москву. Десятки тысяч русских были уведены в рабство и проданы на рынках Кафы и Солдайи в Крыму.

Привели татаро-монголов на Русь два русских князя: Андрей Городецкий и Федор Смоленский-Ярославский (известный под прозвищем Черный). Князь Федор Ростиславович Черный большую часть своей жизни провел в Орде, там женился на ханской дочери.

«Он же (Федор Черный всегда у царя (хана) предстояше и чашу подаваше ему… Царь (хан) же вельми чтяше благоверного князя Федора даруя ему грады многие яко тридесят и шесть… Чернигов, Болгары, Кумань, Корсунь, Туру, Казань, Арес, Гормис, Белематы… еще же полграда даде ему, идеже (где) сам царствоваше». Исходя из того, что сообщает Житие Федора Ростиславовича, он фактически был не русским князем, а международным «эффективным менеджером».

Заливши кровью Смоленск, и в Ярославле Федор Черный водворился в 1289 только силой только татарского воинства — ярославцы не хотели себе такого князя. «Нет у нас такого обычая, чтоб приимать на княжение пришельцев».

Что интересно, Андрей Городецкий был предком князей Шуйских, лидеров боярщины в XVI в., а Федор Черный — прямым предком знатного цареборца князя Андрея Курбского. Литературно одаренный потомок почитал за образец деяния своего «славного» дедича.

Раздробленная владимиро-суздальская Русь не могла придти на помощь турово-пинским, полоцким, волынским, галицким, поднепровским и другим русским землям, которые с середины XIII в. стали «осваиваться» литовскими варварами, польскими и венгерскими магнатами, немецкими рыцарями.

Именно в период монгольского ига и западной экспансии были окончательно сформирована мораль и обычное право («понятия») русской высшей аристократии. И эти понятия включали возможность опоры на внешние силы.

Позднее средневековье было в Европе временем перехода к новому времени — когда вместе шло и накопление торговых капиталов, и развитие технологий, и усложнение социальных институтов. У нас это было временем исчезновения сложных ремесел и прекращения каменного строительства, временем возврата к архаичному подсечно-огневому или переложному земледелию[2] — только в лесу густом имелась возможность укрыться от ордынских рекетиров. Это было время хозяйствования на бедных почвах между низовьями Оки и верховьями Волги, время бедных маленьких городов.

Хозяйствование на лестных росчистях, после пожога леса, давало первые годы неплохой урожай. Но населения было мало и они было рассредочены в небольших деревеньках (от одного до четырех дворов), затерявшихся среди лесов. Это определяло полное господство натурального хозяйства, дающего мало шансов торговому городскому капиталу. Наиболее подходящее имя этому государству — Русь Лесная.

Существовали и ополья, относительно густо заселенные территории с более интенсивным сельским хозяйством (двупольем или трехпольем) на границе леса и степи — но именно здесь князья собирали подати для Орды и для своих потребностей. Именно сюда приходился карающий удар степной конницы в случае материальной неудовлетворенности ханов и мурз.

В земледелии преобладали те культуры, которые были наиболее экономичны с точки зрения затрат труда (времени и рук в русском крестьянстве не хватало) и приспособлены к почвенным и климатическим условиям русской равнины.

Центральной культурой Руси Лесной, да и много позже, была озимая рожь. Ее отличала наиболее надежная урожайность, что для крестьянина нечерноземной России с ее долгими холодными зимами, летними заморозками, резкими колебаниями «мокроты» и «сухоты,» было важнейшим качеством. Такие культуры, как пшеница, греча, конопля не вызревали из-за недостатка тепла.

Устойчивость для Руси Лесной означала стабильность выплаты дани Орде — в этом заключался целевая функция для княжеско-боярской верхушки этого государства. Нарушение выплаты дани и недостаточные «поминки» означали для князей мучительную смерть в Орде или разорение податного населения в результате ордынского набега.

Однако, в отличие от предыдущего периода, основная масса сельских тружеников на Руси было лично свободной. Это уже не киевские смерды, а крестьяне, то есть христиане. Все они жили в самоуправляющихся общинах, в условиях низовой демократии. (Это на заметку Пайпсу, Янову и прочим гарвардско-оксфордским невеждам, повторяющим, что Московское государство не знало демократии.) На северо-востоке Русской земли начал формироваться особый тип общественного сознания, которое приведет к созданию московского «демократического самодержавия».

Татаро-монгольское иго было неблагодетельным для Руси, и тут я, в духе Лао-Цзы, добавлю, что именно поэтому оно стало благодетельным.

Чем сильнее были княжеские усобицы, чем чаще набеги, тем больше русское простонародье желало объединения страны и появления единой и мощной верховной власти.

В рамках концепции вызова-ответа (challenge-response), предложенной А. Тойнби, внешнее давление создаст новый тип русского государства. Однако от Руси Лесной вечным атавизмом для России осталось включение в международное разделение труда на чужих условиях, относительная изоляция от мировой торговли, пребывание национального ядра в зоне малопродуктивного сельского хозяйства, дорогое строительство, а также производство и транспорт, сильно зависящие от сезонных колебаний.

Подкреплю свое скромное мнение поэтическим взглядом Пушкина из письма Чаадаеву: «… у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех».

Главная особенность русского земледелия

В результате кипчакской экспансии и монгольских завоеваний русское государственность и основная масса русского народа была перемещена на север и северо-восток.

Прежде чем рассматривать дальнейшее становление форм русской государственности, следует обратить пристальное внимание на базис, на природно-климатические условия хозяйствования.

Как четко и лаконично выразился академик Л. В. Милов: «Земледелие в пределах исторического ядра Российского государства имело жестко ограниченные мачехой-природой рамки». В начале XVI века имперский посол Герберштейн писал: «Область московская… неплодородная».

Климат определил самую важную постоянную особенность исторической России — это короткий сельскохозяйственный период. Речь идет о безморозном периоде с суммой температур, достаточной для роста и вызревания сельскохозяйственных культур.

Для допромышленной страны, слабо включенной в мировой рынок, это означало, что если не успел «хозяйствующий субъект» провести весь цикл сельскохозяйственных работ в указанный период, или помешали ему в этом погодные аномалии или вражеские набеги, то он, с большой вероятностью, становится трупом.

«Главной особенностью территории исторического ядра Российского государства с точки зрения аграрного развития является крайне ограниченный срок для полевых работ. Так называемый „беспашенный период“ составляет около семи месяцев. На протяжении многих веков русский крестьянин имел для земледельческих работ (с учетом запрета работ по воскресным дням) примерно 130 дней. Из них же на сенокос уходило около 30 дней», — пишет академик Милов.

Рабочий сезон для русского земледелия обычно длился с половины апреля до половины сентября (по новому стилю с начала мая до начала октября), около пяти месяцев, в северных районах и того меньше.

В Западной Европе из рабочего сезона выпадали лишь декабрь и январь. Даже в северной Германии, Англии, Нидерландах сельскохозяйственный период составлял 9–10 месяцев, благодаря Гольфстриму и атлантическим циклонам. На возделывание земледельческих культур, на заготовку сена, европейский крестьянин будет иметь примерно в два раза больше времени, чем русский крестьянин.

В западной Европе большая длительность сельскохозяйственного периода создавала возможности для равномерной постоянной работы, то есть, для лучшей обработки почвы. Как писал ученый-аграрий И. Комов, «…в Англии под ярь и зимою пахать могут».

Короткий вегетационный период усугублялся низкой суммой полученных температур. В середине XVI века лето в Московском регионе начиналось в середине июня, а в конце сентября уже приходили первые морозы. Всего безморозных дней в Московском регионе было около 110, температуры выше 15 градусов длились 59–67 дней. В Вологде по-настоящему теплых дней было 60, в Великом Устюге — только 48.

Русский крестьянин, кормящий семью из четырех человек, должен был обработать пашенный надел примерно в 4,5 десятины (около 5 гектар) посева. Таким образом, у него было 22–23 рабочих дня на десятину (1,1 га).

Нормальная обработка русского нечерноземного поля означало до четырех раз пройтись сохой перед посевом, до 6–7 раз отборонить после вспашки.

Но вот незадача — времени, отведенного русским климатом, для нормальной обработки указанного надела не хватало, поэтому крестьянин должен был или уменьшать площадь посевов, примерно до 2,5 десятин, или снижать качество обработки почвы, попросту говоря, халтурить.

В таком случае крестьянин прибегал к поверхностной «скородьбе» земли, или даже к разбросу семян по непаханному полю, и заскореживанию семян. Навоз при этом запахивали кое-как. Это вело к низкой и очень низкой урожайности. Пашня, в итоге, становилась неплодной и ее забрасывали на много лет.

Разница в интенсивности обработки почвы между востоком и западом Европы приводила к тому, что в XVI веке урожай ржи составляла в России сам-3 или сам-2, а в Англии — сам-7.

Крестьянин мог увеличить трудозатраты лишь за счет привлечения труда детей, стариков и недавно родивших женщин.

Это было причиной крайне высокой младенческой смертности в нечерноземной России. Пик рождений приходился на относительно сытые летние месяцы, но именно в это время мать не имела возможности находится с новорожденным ребенком, ее ждали неотложные полевые работы. Высокая младенческая смертность будет черной отметиной русской деревни на протяжении веков, что отличало ее в худшую сторону не только от Западной Европы, но и от русских городов, и даже от российских этносов, живущих кочевым скотоводством и лесными промыслами (татар, коми и т. д).

Короткий вегетационный период определял уязвимость посевов к характерным метеорологическим экстремумам на русской равнине. Это и нашествие арктического воздуха посреди лета, в конце весны или начале осени, и дождливая затяжная непогода, и засуха.

Кратковременность цикла земледельческих работ усугублялась преобладанием малоплодородных почв. Для территории, которую принял при воцарении Иван IV, характерны почвообразующие породы — покровные суглинки, и подзолистые почвы с низким содержанием гумуса.

Более плодородные почвы начинаются южнее линии Киев-Калуга-Нижний Новгород, за которые будет идти долгая вооруженная борьба с татарскими ханствами и Литвой.

На землях, где преобладали глинистые, суглинистые и иловатые почвы, в сухое жаркое время образовывалась корка, не пропускающая воду к корням даже во время дождя.

Почвы нечерноземной России требовали регулярного внесения удобрений, но органических удобрений не хватало при недостаточной развитии скотоводства. До 7 месяцев длился период стойлового содержания скота, что требовало больших запасов кормов. А ведь период заготовки кормов втискивался в напряженный и сжатый по времени цикл полевых работ и поэтому был крайне ограничен (20–30 суток).

Корма для скота было мало, поэтому и скота было мало. Дефицит мяса (белков) в зоне континентального климата — это чрезвычайно негативный фактор, влияющий на физические возможности, на здоровье крестьянина. Кстати, это та причина по которой крестьянские дети постоянно ходили в лес «по грибы», а грибы — небезопасный продукт, особенно в засушливые годы. Вообще, присвающее хозяйство (охота, рыболовство, бортничество, собирательство) продолжало играть большую роль в жизни русских крестьян, оставшись атавизмом с первобытных времен.

«Излишки» зерна, которые шли на нужды государства, в первую очередь на содержание войска, или же поступали на городской рынок, создавались лишь за счет жесткого ограничения потребностей крестьян.

Если крестьянин «комфортно» обрабатывал около 2,5 десятин земли, то с учетом всех вычетов (подкормки скота, выделения зерна на посевные работы, и уплаты податей) он мог обеспечить всей своей семье не более 72 пудов зерна. Что, при семье из 6 человек, означало 12 пудов (197 кг) в год на человека. Энергетически это означало 1700 ккал на человека в сутки — практически железный минимум, на грани голодания. Конечно, в рацион крестьян, помимо хлеба, включались и «дары леса», изредка мясо домашней птицы и скотины — но, в целом, это не могло повысить среднюю калорийность питания более чем на 10–15 %.

Увеличение податей — в случае острой военной необходимости — вело к серьезному дефициту зерна на личное потребление и вело если не к голоду, то к алиментарной недостаточности.

Согласно исследованиям, проведенным для современного Третьего мира, при уровне потребления ниже 1850 ккал общественная стабильность сохранялась только в 17,5 % случаев. Но русские были терпеливым выносливым народом, прекрасно понимающим, что нестабильность кончится плохо для всех.

В таких условиях русское сельское хозяйство доиндустриальной эпохи постоянно решало два вопроса. И вовсе не «Что делать?» и «Кто виноват?», как принято на интеллигентских кухнях.

Первый. «Где взять рабочие руки?», чтобы обеспечить более качественную обработку земли в вышеуказанные сжатые сроки. Вопрос решался так, что практически весь прирост русского сельского населения оставался в сфере земледельческого производства.

Второй. «Где брать новые земли под пашню?» Большее плодородие в Нечерноземье могли дать лесные «росчисти», где, после рубки и выжигания леса, зола определяла более высокую урожайность на протяжении нескольких лет. Это задавало необходимость постоянной сельскохозяйственной экспансии, превращение леса, с помощью подсеки, в пашню. Отсюда московский «экспансионизм», о котором так любят писать западные авторы, особенно польские, скрупулезно подсчитывающие на сколько квадратных километров увеличивалось Московское государство каждый год.

Виды подсеки зависели от возраста леса. Молодой 10–15-летний лес с кустарником давал, после подсеки, пашню со сравнительно коротким сроком пользования — два-три года — с не очень высоким урожаем. Рубка и выжигание более старого 40–50-летнего леса давал пашню, на которой можно было добиться урожая ржи сам-20. Такая урожайность через 4–6 лет резко снижалась («выпашка»), а крестьян начинал искать новый участок в лесу для «росчисти».

В той климатической зоне, где действовали русские, ни у одного другого этноса не было более высокой культуры земледелия. А, как правило, вообще не имелось существенного земледелия. Земледелие приходило вместе с русской народностью туда, где ранее его не было. Русские принесли земледелие на Северную Двину и даже терский берег Кольского полуострова.

Физические условия определяли и социальные условия жизни в селе. В Московской Руси преобладала община-волость, близкая к традиционному северному типу общины подворно-наследственного типа. Внутри такой волости-общины отдельные деревни могли по традиции иметь разное количество земли, так же и дворы владели пашней разного размера.

Тягло накладывалось на волость в целом, а внутрикрестьянские «разрубы» совершались общинными выборными властями.

Размеры семейных наделов время от времени изменялись общинными властями, в зависимости от количества рабочих рук и едоков в семье. Наделы перераспределялись между крестьянами так, чтобы создать примерно равные стартовые условия всем семьям. Учитывалось качество земли, количество обрабатывающих её рук.

Есть у нас немало любителей вещать о недоразвитии частно-собственнических инстинктов в российском обществе. Режиссеры, числящиеся патриотами, даже снимают фильмы на эту тему. Мол, мы такие-сякие, генетически несовершенные.

А вот если подумать о том, что волновало больше всего русского крестьянина? Увеличение дохода с земли или выживание? Вместо того, чтобы порицать русского крестьянина за то, что он не «частник», стоить обратить внимание на особенности жизни и хозяйствования в русском историческом центре.

Перераспределение пахотных земель в общине производилось в целях гармонизации возможностей и обязанностей, для обеспечения выживания всех членов общины.

Крестьяне имели право распоряжаться своими участками, но в случае их запустения и невозможности обрабатывать, дальнейшая судьбы земли полностью или частично определялась уже волостью. Рубка и корчевка леса, постройка дома, вывоз навоза на поля, покос, помощь семье, в которой заболел или умер кормилец, осуществлялась всем сельским обществом. Скажем, семья, лишившаяся дома из-за пожара или вражеского набега, погибла бы зимой, если бы община не пришла ей на помощь. У нас ведь не Прованс, где можно провести зиму под навесом. В те времена и в конце сентября мог выпасть снег.

Община была не казармой (как снится современным Верам Павловнам), а органом общественной поддержки индивидуального хозяйства, самой что ни на есть ячейкой гражданского общества.

Каких-либо существенных различий в порядках землепользования между общинами владельческих деревень и черными общинами еще не было.

Новгород

Феодальная раздробленность Руси экономически ослабила Новгород уже к концу XII века. В это время иноземные завоеватели, на юге кипчаки, на севере шведы и немцы, фактически прекращают доступ русских к самостоятельной морской торговле на Черном море и Балтике. От потери балтийско-черноморского пути, на котором недавно еще богатела киевская Русь, страдает и Новгородская республика.

Ганзейская лига, обладающая сильным военным флотом, берет в свои руки торговые коммуникации на Балтике, становится монополией. Ганзейский устав категорически запрещает брать товары, принадлежащие новгородцам, на немецкие суда, запрещает давать новгородцам кредит, ограничивает ввоз в Новгород западных товаров — для поддержания высоких цен. Единственным вариантом торговли для Новгорода будет торговый обмен непосредственно на территории ганзейских факторий — на тех, условиях, которые выгодны немцам. Плодами такой торговли сможет пользоваться лишь верхушка новгородского общества — бояре и крупные купцы, «житьи люди».

Новгородское население будет теперь фатальным образом зависеть от слабого плодородия северо-западных русских земель.

Более двадцати раз в истории независимого Новгорода случался массовый голод.

Уже на рубеже XII–XIII вв. в Новгороде появляются первые признаки аграрного перенаселения, произошло исчерпание ресурса свободных пахотных земель. В условиях ограниченных ресурсов начался рост крупного землевладения, разорение мелких крестьянских хозяйств, распространение долгового рабства и ростовщичества, городской нищеты.

Первый раз большой голод в Новгороде случился в 1170 году, когда был неурожай и прекратился подвоза хлеба с Суздальщины, с которой шла война. И вот новгородцы, которые только что продавали пленных суздальцев намного дешевле овцы, спешно зовут себе суздальского князя. В 1215 удальцы-новгородцы опять разбили владимирско-суздальскую рать и снова прекращение подвоза суздальского хлеба привело к трагедии. Кадь ржи (14 пудов) продавалась по 10 гривен — по той цене, по которой недавно можно было купить целое стадо овец. Люди ели «сосновую кору и лист липов и мох»,[3] трупы лежали на улицах, население бежало из города.

С этого времени голодные годы повторяются регулярно.

9 тысяч человек умерло от голода в 1228 году. В катастрофическом 1230 г. кадь ржи продавалась по 20 гривен. «И кто не просльзиться о семь, видяще мьртвьця по уличамъ лежаща, и младънця от пьсъ изедаемы».[4] Родители продавали своих чад в рабство ради хлеба; распространилось людоедство. Князь и прочие представители власти бежали из города. В первой братской могиле (скудельнице) было захоронено 3300 трупов, во второй 3500, затем пришел черед и для третьей скудельницы. По летописи церкви Двенадцати апостолов «всего в Новгороде померло народу 48 тысяч». Парадоксально, но голод 1230 г. привел почти к такому же опустению земли на северо-западе Руси, как и татарские нашествия Батыя и Неврюя на северо-востоке.

С середины XIV века, в наиболее развитой части Новгородской республики (пятинах), налицо все признаки экосоциального кризиса. Росло крупное землевладение и ростовщичество, крестьяне бросали земли и «закладывались» за бояр, или превращались в нещадно эксплуатируемых арендаторов-испольщиков (которые отдают за пользование господской землей половину урожая). Задолжавших и сбежавших половников разыскивали, как беглых преступников. Излишки новгородского населения уходили на ушкуях грабить по Волге — ушкуйники особо не разбирали, где русские, а где татарские селения. Ушкуйники добирались даже до Оби, но, вместо нормального освоения Западной Сибири, занимались грабежом югорцев. Отдадим должное храбрости новгородских пиратов, но все-таки ушкуйники не рисковали выходить в Балтийское море, где их ожидал сильный ганзейский флот.

Голод и мор происходят в 1352, 1364, 1370, 1390, 1414, 1418, 1421–1423, 1431, 1436, 1442, 1445 гг. Часто, очень часто. Тут и нечего сравнивать с московским княжеством.

Количество эпидемий чумы в Новгороде многократно превосходит количество эпидемий в удаленных от Европы регионах северо-восточной Руси. Роль ганзейской фактории не дает новгородскому населению ни благополучия, ни безопасности, ни сытости, но делает город открытым для чумных крыс и блох, которые несли на себе западные «гости».

К концу XIV века новгородская хозяйственная система становится полностью олигархической. Завершается процесс перехода «черных» государственных земель, являющихся объектом коллективной эксплуатации со стороны всей городской общины, в руки богатейших землевладельцев (что резко контрастирует с ситуацией в Московском княжестве). В новгородских пятинах к середине XV века всего 9 % «черных» государственных земель. Четверть земель находится в руках церкви, причем 5 % принадлежит непосредственно архиепископу. Две трети находится у частных владельцев — на правах вотчин, то есть наследственной родовой собственности.

Половина частных земель — в руках 60 человек! Таким образом приватизация государственного земельного фонда обогатила лишь узкий круг новгородского боярства. Подати, которые платили крестьяне, живущие в боярских вотчинах, в пять раз превышали подати, уплачиваемые черносошными крестьянами, которые преобладали в московском княжестве.

Новгородское боярство гораздо больше московской знати ориентировалось на внешний рынок, на экспорт дешевого сырья и получении товаров роскоши. Боярам хотелось немецких кунстштюков, поэтому на крестьян все сильнее давил податный пресс. Этим новгородская верхушка напоминала польско-литовское панство, хотя северно-русское крестьянство находилось в худших природных условиях, чем польско-литовское.

Соответственно собиранию экономической мощи в руках немногих, собиралась в тех же руках и реальная политическая власть. Новгородской республикой управляло, со второй половины XIV века, «собрание посадников», где в определенных пропорциях были представлены боярские кланы. Затем «совет господ» — это 300 боярских семей, владеющих новгородской землей. Исключительно из боярской знати формировалась вся чиновная верхушка Новгородской Руси. Даже торгово-ремесленное население Новгорода было подвластно боярской коллегии тысяцких.

Вече, некогда орган прямого волеизъявления городского населения, становится лишь орудием, которым манипулируют различные аристократические партии. На вече не было голосования. Пришел, пооорал, получил или дал в морду — на том демократическая процедура для новгородского простолюдина и заканчивалась. «Волеизъявление народа» нередко заканчивалось массовой дракой, применением оружия, и сбрасыванием проигравшей (хуже вооруженной и хуже оплаченной) стороны в Волхов. Некоторые исследователи считают, что со временем на вече стали допускать лишь около 500 владельцев городских усадеб.

В первой половине XV века количество случаев массового голода увеличивается — происходит нарастание экосоциального кризиса.

Для 1418 летопись свидетельствует: «Того же лета мор бысть страшен зело на люди в Великом Новегороде… и по властем (волостям) и селам. И толико велик бысть мор, яко живии не успеваху мертвых погребати… и многа села пусты бяху (были) и во градах и в посадех и едва человек или детище живо обреташеся…»

О 1422 в летописи записано: «Той же осени… началася быти болезь коркотнаа в людех, и на зиму глад был… в Новегороде мертвых з голоду 3 скудельницы наметаша…» (Скудельницы, напомню, братские могилы, в которых погребали тысячи умерших.) Толпы голодающих ринулись в Псков, но местные власти запретили продавать пришлым хлеб. «…И накладоша тех пустотных в Пскове 4 скудельницы, а по пригородам и по волостем по могыльем в гробех покопано, то тем и числа нет».

Голодные годы шли один за другим, так целое десятилетие.

«А в Новегороде хлебъ дорогъ бысть не толко сего единого году, но всю десять летъ… и бысть скорбь и туга христьяномъ велми, толко слышати плачь и рыданье по улицам и по торгу; и мнозе от глада падающе умираху».[5] — говорит новгородская летопись о событиях 1440-х годов.

Имущественным и социальным расслоением в Новгороде были недовольны низовые купеческие и ремесленные слои, составляющие большинство городского населения. Поэтому часто голод сопровождался мощными социальными выступлениями.

В голодном 1418 году: «…Восста в Новегороде межиусобнаа брань, и бысть кровопролитье и убийства межи их много» и народ «много разграбиша домов боярскых… изграбиша дворов много».[6]

Для такого же голодного 1421 г. летопись содержит запись: «Того же лета Новегороде в Великом брань бысть и кровопролитие, возташе два конца, Наревский и Словенский… бояр дворы разграбише и людей много избише».

Археологические находки (в первую очередь, кожаная обувь и берестяные грамоты), а также размер уплаченной в 1428 году контрибуции литовцам (по рублю с 10 человек) показывает что к середине XV в. население Новгородчины сократилось, по сравнению с серединой XIV в., более чем вдвое.

Еще в первой половине XIV в. от Новгорода отделяется Псков и вскоре получает наместника от Москвы, а карельские племена устраивают кровопролитные восстания против новгородской власти.

С конца XIV в. начинается вооруженная борьба крестьянства и местной знати северных земель против новгородского боярства. В 1397 Новгород подавляет восстание в Двинской земле. На рубеже XIV–XV вв. Бежецкий Волок, Волок Ламский, Вологда, белозерские и и некоторые двинские земли переходят под власть московского великого князя, становятся черными волостями, без господской власти, с общинным самоуправлением.

К середине XV в. Новгород практически утрачивает способность к обороне северо-западных рубежей Руси. Простонародье не имело денег на военное снаряжение. Отряды крупных феодалов не умели взимодействовать между собой и с городским ополчением.

Новгородская верхушка рассматривает вопрос о переходе под власть Литвы, что показывает сговор 1444 года с королем Казимиром и события 1470-х, когда партия Борецких готовила сдачу города литовцам. Тогда король Казимир уже послал в Новгород наместника, литовского князя, который должен был организовать совместную борьбу Литвы и Новгорода против Москвы. Однако новгородские городские низы и крестьянство не хотели воевать против «собирателя русских земель» Ивана III, что и показало сражение на Шелони в 1471.

Насильно выгнанные в поле «горшечники» и прочий черный новгородский люд, всё 30-тысячное новгородское войско, охотно драпало от московской дружины, которая была раз в десять меньше.

Одной из излюбленных тем наших псевдориков, начиная с «основоположника» Карамзина, является противопоставление «новгородской демократии» (якобы союзной с Западом, богатой, развитой) и «московской тирании». Промывание мозгов прошло успешно и сегодня большинство населения уверено, что «новгородская республика» погибла только потому, что была мирной и не умела защищаться против московских агрессоров.

Меж тем достаточно лишь немного любопытства, чтобы убедится — новгородская феодальная республика рухнула по внутренним причинам, и Москва лишь подтолкнула падающее тело — для ускорения процесса.

Если бы Новгородская Русь перешла бы под власть Польши и Литвы, то она бы разделила бы жалкую участь всех западно-русских земель, подверглась бы окатоличиванию, ополячиванию и запустению — очень трудно представить польских панов, осваивающих побережье Белого моря и Пермский край. (В состоянии пустыни, Дикого Поля, пребывали литовско-польские территории к югу и востоку от Киева). А, учитывая польские «перспективы», новгородская земля, скорее всего, стала бы добычей какого-нибудь западно-европейского колониального хищника.

Без новгородских земель не было бы и московского государства; оно, скорее всего, не устояло бы в борьбе за выживание. Представим удар по московскому княжеству, нанесенный с четырех сторон, с запада, севера, востока, и юга. Московские земли были бы разделены между Польшей, турецкими вассалами (Казань, Крым) и Швецией. А в итоге разоренное окско-волжское междуречье сделалось бы добычей западно-европейского колониального хищника, упомянутого в предыдущем абзаце. Предположим, что это была бы Англия.

Вот прекрасно, скажет псевдорик — получилась бы вторая Канада.

Да, наверное, была бы вторая Канада — миллионов двадцать англоязычного населения, среди него остатки московитского аборигенного населения в резервациях. Не было бы ни великой русской колонизации северной Евразии, ни русской цивилизации с ее культурными, научными, техническими, военными достижениями.

История не терпит сослагательного наклонения. И я рассматривая некие исторические альтернативы только для того, чтобы показать, не тираны и не рабы сделали историю нашей страны такой, какая она есть. Объективные законы развития открытых социальных систем, взаимодействующих с тем или иным типом внешней среды, определяют исторические пути.

Русь Полевая. Московская

Некоторые историки говорят, что московские князья обслуживали ордынскую власть, что перенимали ее стиль управления. Наверное, некоторые историки хотели бы, чтобы Иван Калита на манер Святослава прокричал «иду на ты» и сложил свою буйну голову под кусты, вместе со всем московским народонаселением. Или надо было ждать открытия «второго фронта» от западный союзников? Но совсем недавно (1204 г.) западные союзники выпотрошили доверившуюся им Византию, сделав неотвратимым ее падение под натиском турок; только что Запад проглотил разоренные западно-русские земли, впился в Псков и Смоленск, пошел за Днепр и вниз по Оке, навалился на Новгород, отрывая от него кусок за куском.

Ускорителями московской фазы были два ивана — великие князья Иван Данилович Калита и Иван III. Именно они создали мощное русское государство в отчаянно неудачных условиях, государство, которого, по идее, не должно было быть. Именно этим двум иванам обязаны своим сегодняшним существованием минимум сто пятьдесят миллионов человек и славная российская культура. Кстати, в XIV–XV вв. этноним «Русь» превратился в топоним «Русия» (именно так и писалось название страны русских).

Ничего, кроме организационного оружия, у Ивана Даниловича и Ивана III Васильевича не было. Русь оставалась крайне слабой в производительном отношении, бедной страной, опирающейся на рискованное земледелие, со слабым животноводством, отрезанной от мировых торговых путей — Афанасий Никитин попробовал заняться внешней торговлей, и это стоило ему полного разорения и жизни.

Интеллектом Ивана Даниловича Калиты была рождена сорокалетняя московская оттепель без татарских погромов; время спокойной сельскохозяйственной колонизации междуречья Волги и Оки в относительно благоприятный климатический период.

В этом междуречье происходило торможение миграционных потоков, идущих с запада и юго-запада. Путь за Волгу, к северо-востоку, был стеснен условиями неблагоприятными для земледелия, к востоку и юго-востоку отрезан кипчакскими кочевьями.

Экономически это было время, когда подсечное и переложное земледелие, в связи с ростом населения, постепенно уступало место смешанной переложно-паровой системе, а также двухпольному и трехпольному земледелию. Последнее требовало достаточной густоты рабочих рук и осуществлялось на опольях, находящихся под защитой великокняжеского войска.

На смену двух и трехдворным лесным деревенькам не слишком поспешно приходили большие деревни.

В ряды московского черногосошного крестьянства стекались сельские переселенцы из разоренного монголами и литовцами Поднепровья, с новгородского боярского северо-запада и даже с захваченных турками Балкан.

Москва стала плавильным котлом для всех восточных, западных, южных славян. Ядром славянства. Здесь селятся те же кривичи, что в Смоленске и Полоцке, те же поляне, что в Киеве, те же вятичи, что в Черниговских землях. Так что всякий «чистый славянин» и «истинный русский», оскорбляющий москаля за какие-то «смешения», оскорбляет и самого себя.

Крестьян-переселенцев привлекала и безопасность, и ничтожность податей (примерно десятина, а не половина урожая, которую отдавали новгородские половники), и самоуправление крестьянских общин. Крестьяне на сходе выбирали общинные власти и распределяли налоги. Московскому княжеству на протяжении первых двух с половиной веков не известны ни крестьянские выступления, ни городские бунты. В это время московские крестьяне обрабатывали наиболее удобные земли, с максимальным естественным плодородием.

Стекались в Московское княжество и воины со всех концов Руси, как, например, последние киевские дружинники во главе с Родионом Нестеровичем, численностью около 1700 человек.

Оттепель, климатическая и военная, породила непуганную московскую рать, которая, почти в одиночку, без участия других крупных княжеств, рискнула выехать в поле против мамаевой Орды. Кто тут может упрекнуть московита в трусосости или коварстве? Тверитяне, новгородцы, псковичи, смольняне, рязанцы все отсиделись по своим углам. Тверитяне занимались тем, что громили новгородский удел при помощи татар, а потом вели литовских варваров на Москву. А западные русские, волей своих литовских властителей, были на стороне Мамая и Тохтамыша. Целиком и полностью. Также как и сто лет спустя, во время походов хана Ахмата и Стояния на Угре.

Уже в 1382 г. Москва, которая в одиночку спалила все свои силы на Куликовом поле, была практические вырезана ханом Тохтамышем. Поэтому все псевдорики, которые начинают клеймить ужасы самодержавия после восшествия Ивана III, пусть вспомнят десятки тысяч трупов, лежащих тогда на улицах Москвы — еще один результат русской усобицы.

Благодаря ей иго держалось большую часть XV века, когда от Золотой Орды (разбитой великим Тамерланом) осталось фактически одно воспоминание.

После Едигеева нашествия 1408 г. на Москву пришел неурожай 1417–1418, связанный с экстремальными холодами, к голоду присоединилась чума, потом первая внутримосковская смута, которой активно пользовались внешние враги. «…А землю русскую остаток истратиша, межи собой бранячися» — глаголет летопись об усобице между великим князем Василием II и другими московскими князьями. Стереотип поведения, заложенный в варяго-русский период, породил еще один виток кровавых распрей. В это время в московской земле исчезла пятая часть деревень.

Орда разделилась на несколько орд и ханств, которые жили от грабежа Руси, а та билась перед ними в конвульсиях феодальной войны.

Великий князь Василий II вывел против хана Улуг-Мухаммеда на Нерль, в 1433, только полторы тысяч воинов, был разбит и взят в плен. И враги уводили русских в рабство «без счета».

Но порыв к объединению стал уже частью общерусской веры, поэтому москвичи заплатили за выкуп из плена своего князя невероятную по тем временам сумму в 200 тысяч рублей.

Иван III начинал с крохотного московского княжества. По выражению И. Солоневича, к этому времени «От колоссального древнерусского государства, занимавшего все пространство великой Восточноевропейской равнины, осталось меньше десятой части — всего около 50 тысяч кв. км „тощего суглинка“». Всего лишь небольшой клок неплодородной земли, затерявшейся в лесах между Окой и верхней Волгой и выплачивающих татарский «выход». Нет еще ни одного квадратного километра русской территории, не находящейся под иноземным господством, татарским или литовским. Таков был результат, и отнюдь не тирании, а распущенной вольности русской элиты.

Прежний код существования исчерпал себя полностью уже тогда, когда Древняя Русь погибла под татарскими саблями. И московская Русь находит его.

Московским «ноу-хау» была крепкая власть, которая опиралась не только и не столько на принуждение — невозможно принуждать народ, разбросанный по тысячам лесных деревенек. Невозможно и по чисто техническим причинам.

Любое государство возникает, когда оно кому-нибудь нужно. Сильная власть появляется, когда она нужно большой массе людей ради выживания.

Мощное московское государство было создано своего рода негласным «общественным договором», как орган мобилизации и даже самоэксплуатации общества. В этом «договоре» верховная власть обязывалась защищать территорию, обычаи, веру, а народ оказывать доверие власти.

Результат не замедлил себя ждать. Освобождение от монголо-татарского ига и присоединение Новгородской Руси произошло без особой борьбы, однако с преодолением литовских козней.

Иван III согласился, чтобы новгородцы по прежнему не ходили на суд в Москву и не несли службы за пределами Новгородских земель. Из земских властей он убрал только давно выродившее новгородское вече и боярского ставленника, именуемого посадником. Из новгородских боярских владений был создан земельный фонд для поместных дач служилым людям.

Реконкиста западно-русских земель, оккупированных Литвой, также шла быстрыми темпами и в московско-литовскую войну 1492–1494 гг. даже не потребовало вовлечения великокняжеских войск.

Легкое «собирание» новгородских, псковских, верхнеокских, северских, тверских, рязанских земель было следствием того, что русское простонародье принимало московское правление, обеспечивающее традиционную общинную жизнь, прекращение господских усобиц, частных войн и боярского гнета. Московская система привлекала низкими налогами и общинным самоуправлением. Если применить современный модный термин, то московское единодержавие оказалось более конкурентноспособным, чем новгородская и польско-литовская системы, не смотря на их большую «западность».

Существенным фактором было и то, что московский государь мог легко собрать большое войско и защитить землю от вражеского набега; он делал это гораздо лучше, чем новгородские и литовские власти. Этот фактор играл большую роль и для землевладельцев. Важное значение имел и религиозный фактор. После поражения православных князей в литовской гражданской войне 1430-х гг., не только русское простонародье Литвы, но и значительная часть литовско-русской знати смотрела на Москву, как на единственную защитницу православия и русской культуры.

Принятие Иваном III титула «государя всея Руси» означало восстановление древнего права династии Рюриковичей на управление всеми русскими землями, и также то, что Литва, Польша, Ливония, Швеция владеют русскими черноземами и русскими выходами к морям незаконно. Российская власть обозначала себя как «самодержавная», то есть «независимая» (а вовсе не автократическая). Начиная с Ивана III московские государи сами держали власть, не нуждаясь в ярлыках на правление, от кого бы то ни было.

Заметим, что, помимо московского великого князя, ни один русский правитель не ставил перед собой задачи собирания русских земель, задачи освобождения от иностранного господства, задачи прекращения феодальной розни в масштабах всей Руси. В этих вопросах конкурентов у московского самодержца не было.

С последней трети XV в. западные соседи России стали осознавать, что на месте геополитической черной дыры появилось государство, угрожающее их интересам. И это им сильно не понравилось.

С. М. Соловьев пишет: «Едва только Россия начала справляться с Востоком, как на западе явились враги более опасные по своим средствам. Наша многострадальная Москва, основанная в средине земли русской и собравшая землю, должна была защищать ее с двух сторон, с запада и востока, боронить от латинства и бесерменства, по старинному выражению, и должна была принимать беды с двух сторон: горела от татарина, горела от поляка. Таким образом, бедный, разбросанный на огромных пространствах народ должен был постоянно с неимоверным трудом собирать свои силы, отдавать последнюю тяжело добытую копейку, чтоб избавиться от врагов, грозивших со всех сторон, чтоб сохранить главное благо — народную независимость; бедная средствами сельская земледельческая страна должна была постоянно содержать большое войско».

Россия фактически охраняли Запад от Востока, а Восток от Запада, но ненавидели ее и те, и другие.

Устойчивость для нового русского государство (которую можно назвать Русь Полевая) означала в первую очередь создание всеобщих условий для безопасной жизни и ведения хозяйства. Никакого инструментария, кроме централизации власти и мобилизации имеющихся сил, у государства не было — а это означало безжалостную рубку всех избыточных организационных связей, сокращение точек входа в систему для агрессивной внешней среды. Бояре лишались права отъезда в Литву, земли и доходы перераспределялись в пользу государевых служилых людей, несущих военную и пограничную службу.

Многие исследователи заметили, что в Московской Руси существовало своего рода двоевластие. С одной стороны государь-самодержец. С другой — наследники удельных властителей, тех варяго-русских князей и бояр, что погубили старое русское государство. Они составляли московский правящий слой. И властный конфликт не мог быть решен мирными средствами.

Проблемы усугублялись и нарастающим несоответствием между производительностью сельского хозяйства и быстро увеличивающимся русским населением.

За период конца XV, начала XVI вв. — благодаря благоприятным социальным и климатическими факторам — население в присоединенных новгородских землях увеличилось в полтора раза и достигло 1,2 млн человек. В наиболее густонаселенных Шелонской и Бежецкой пятинах прирост составил до сорока процентов.

Рост населения в центральных областях Московского государства был еще больше. Хотя переписи там не производились, сохранившиеся документы показывают, что количество дворов увеличилось в 2–3 раза.

Общее население Московской Руси, составлявшее в 1480 около 2,1 млн. человек, к середине XVI века увеличилось, по оценкам С. М. Середонина, до 7–8 млн. (даже с учетом территориального расширения, темпы прироста очень велики).

Однако соответственно росту населения происходило уменьшение средних размеров крестьянских наделов. Нормой крестьянского надела в начале XVI века было пять десятин, в середине века чаще встречаются наделы в две с половиной, три и четыре десятины. Для новгородских пятин и псковских земель крестьянская запашка на двор сокращается в три раза. И это означает нехватку продовольствия, недопотребление.

В 1520 году зафиксирован первый в XVI столетии скачок цен на хлеб и далее рост цен происходит беспрерывно. Крестьяне начинают уходить в города, в расчете на занятость в торговле и ремеслах, это ведет к уменьшению подденой платы в ремеслах.

На северо-западе Руси начинается сокращение численности населения. В 1522 в Пскове «много дворов вымерло и стояли пусты», в скудельницах захоронено 11,5 тыс. человек. В 1527 в Новгороде «… мор зело страшен».[7] К 1540 в Вотской пятине население уменьшилось на 40 %, а в Деревской на 17 %, по сравнению с 1500 г. Во времена великого князя Василия III сюда четыре раза приходит чума — а эпидемии практически всегда связаны с недоеданием.[8]

Первый раз летописи фиксируют голод в центральных районах в 1526: «глад велик зело, множество людей маломощных з голоду мерло». Далее голодные годы начинают повторятся регулярно. «Если в начале XVI века на периферии старых владений еще есть резерв годных к освоению земель, то к середине XVI века он полностью исчерпывается, как например, во владениях Троице-Сергиева монастыря близ Углича».[9]

Исследования С. А. Нефедова (опиравшегося на теорию демографических циклов в условиях ограниченности ресурсов Р. Пирла) показали, что резервы экономического роста Московского государства были израсходованы в первой трети XVI века.

В доиндустриальных обществах, когда ресурс свободных и удобных пахотных земель исчерпан, растущее население приступает к обработке менее продуктивных земель. Начинается борьба за землю. Она становится более ценным ресурсом для элиты, которая стремится закрепить ее в собственность, растут подати и задолженности сельских труженников перед землевладельцами, уровень потребления падает, растет смертность.

Нехватка свободных земель для новой пашни определялась и замедлением московской территориальной экспансии. При великом князей Василии III к Московской Руси были присоединены Смоленское, Псковское и Рязанское княжества, но первые два не имели ресурсов свободных пахотных земель, последнее подвергалась постоянным нашествиям крымских татар.

С запада и северо-запада Русь была сдавлена Литвой, Ливонией и Швецией.

Плодородные земли, лежащие к югу и юго-востоку от исторического центра русской государственности, были отсечены «Диким Полем», где хозяйничали кочевники.

Ледяной север и северо-восток не давали возможности массовой сельскохозяйственной колонизации. Русское крестьянство могло двигаться на восток, лишь огибая к северу казанские владения, ведь казанцы держали под ударом и Вятку. Русские земли в пермском крае и на Урале находились под угрозой набегов, как казанцев с Камы, так и Сибирского ханства и вассальных ему югорских племен.

Русь была крепка заперта в кругу враждебных соседей.

Морские торговые пути, ведущие в Европу, по-прежнему находились под плотным контролем Ганзы, Ливонии и Швеции. Западные соседи не пропускали в Россию ремесленников и новые технологии, не дозволяли самостоятельного русского мореплавания, но, в то же время, имели замечательные барыши, скупая дешевые русские товары. В это время в западной Европе как раз происходит «революция цен», ценовой скачок, связанный с притоком южноамериканского серебра. Торговые пути, ведущие в восточные страны, контролировались Казанью и Астраханью.

Пенька, лен, воск, шкурки белок, мед. Скудость производительных сил ярко выражалась в составе русского экспорта.

Поскольку внешние рынки были доступной только через посредников, присвающих львиную долю прибыли, они не могли стимулировать развитие городов. Мешали накоплению торговых капиталов и высокие транспортые расходы, ввиду большой протяженности и сезонности транспортных путей. Даже после открытия торговли через Белое море, западные товары должны были доставляться на наши беломорские пристани летом, а перевозиться по суше зимой, на санях. Для промежуточного хранения грузов надо было строить склады в Холмогорах и Вологде. Перевозка длилась долгими месяцами, это замедляло оборачиваемость средств и снижало прибыльность.

Выход из замкнутого круга геоэкономических и геополитических проблем означал войну, почти постоянное ведение боевых действий на всех рубежах. С каждым десятилетием увеличивалось количество войн и нашествий; в первой половине XVI века на один мирный год приходилось два военных.

Уже к 1507 г., к началу первой смоленской войны, цепь врагов замыкается. Швеция, Польша, Литва, Ливония, Ногайские Орды, Крымское, Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, Османская империя не в силах завоевать и расчленить Московское государство, но, тем не менее, осуществляют эффективную его блокаду, нередко предпринимая и скоординированные наступательные действия (как, например, в 1517, 1521, 1534, 1535, 1541, 1552 годах).

Ни север, ни юг, ни запад, ни восток страны не защищены от вражеских нашествий. У Московской Руси фактически нет тыла. Муром, Владимир, Вятка и Ладога точно также находятся под ударом как Рязань, Тула и Смоленск. Десятки тысяч русских ратников уходят каждую весну на охрану оборонительных рубежей, которые проходят в 60–70 верстах от Москвы, по берегу Оки. Набеги татар, которые случаются и по два раза в год, обходятся стране в тысячи жизней, и русские рабы продаются на рынках крымского и астраханского ханств по бросовым ценам.

Медлительность и нерешительность в конфликтах с Казанью отчасти происходила из-за страха войны на два фронта — против казанского хана и крайне подвижного войска крымского хана. Сил на такую войну у московского государства не было. В итоге, оно терпело опустошения, производимые как крымцами, так и казанцами.

Ограбление русской территории являлось, по сути, основной статьей «национального дохода» в Крымском ханстве. В набег уходило практически все мужское население этого государства. Лишь меньшая часть войска принимала участие в боях, остальные занимались «сбором урожая» на русских землях. Основное внимание уделялось русским детям — этот «живой товар» было удобней всего перевозить в седельных корзинах. Занемогшего в пути ребенка немедленно убивали. В годы, когда набег не удавался, в крымском ханстве обычно случался голод и начинались междоусобицы. На правление династии Гиреев в Казанском ханстве приходится и пик набегов на русские земли с востока.

В. О. Ключевский пишет: «Наш народ поставлен был судьбой у восточных ворот Европы, на страже ломившейся в них кочевой хищной Азии. Целые века истощал он свои силы, сдерживая этот напор азиатов, одних отбивал, удобряя широкие донские и волжские степи своими и ихними костями, других через двери христианской церкви мирно вводил в европейское общество. Между тем Западная Европа, освободившись от магометанского напора, обратилась за океан, в Новый Свет, где нашла широкое и благодарное поприще для своего труда и ума, эксплуатируя его нетронутые богатства».

Рывки цен на хлеб 1520–1540-х были часто связаны с крымскими и казанскими нашествиями, ведь разорениям подвергались районы, наиболее благоприятные для ведения земледелия — владимирское Ополье, долина Оки и земли к югу от нее.

Обострение экономической ситуации после 1520 г. связано и с климатическими изменениями. Начинается уменьшение среднегодовых температур, а вместе с тем растет число погодных аномалий. На протяжении последующих 50 лет редкий год не отмечается экстремальными метеорологическими явлениями — засуха, продожительные дожди, летние заморозки, все это губит или сокращает урожай. Происходит изменение климата, известное как «малый ледниковый период».

В 1524 г. «зима добро студена и стояла до Троицына дня (24 мая)». Годом позже была засуха с мая до середины августа, «земля горела» и «не родилось никакое жито». На следующий год опять был неурожай. 22 сентября 1528 выпал снег на «две пяди» и лежал полтора месяца. Летом следующего года ветром сносило хоромы; бури и грозы погубили урожай. В 1533 «великое бездожие», выгорело множество сел. В 1536 и 1537 из-за гроз сгорели почти полностью Ярославль и Тверь. В 1541 остервенела саранча, «поела жито, ярь и траву, коренья выгрызала»; был голодный год. В 1546 в Москве с сентября лежал глубокий снег. На следующий год уже весной пришла «засуха великая» и даже «суда на Москве реке обсушило».[10]

Конечно, и Европу настигали климатические потрясения и метеорологические аномалии — но они сглаживались Гольфстримом. Поэтому даже в климатически неустойчивый XVI век количество экстремумов в Англии было в несколько раз ниже, чем в России. Замена зерновых культур на кормовые, что происходило в Англии во время малого ледникового периода, было недоступно России.

Английские землевладельцы переходили на выращивание клевера, турнепса и других трав, которым кормили скотину, а та уже снабжала навозом оставшиеся посевы зерновых. Естественно, что при переориентации на скотоводство, землевладельцам требовалось меньше крестьян — те пополняли толпы обезземеленных бродяг, число которых сокращали палачи и работные дома. Значительная часть крестьян превращалась в сверхдешевые рабочие руки для мануфактур — в городах-портах, вовлеченных в мировую торговлю. Английские буржуа, накапливая средства за счет нищеты своих работников, создавали многоотраслевое хозяйство; вместе с обменом результатами труда шел и технологический прогресс. Доступ к незамерзающим водным коммуникациям переводило прогресс на новый качественный уровень, когда обмен результатами труда становился глобальным. А потом начиналось накопление капиталов за счет неэкивалентного торгового обмена с отсталыми странами, за счет грабежа колоний.

У нас таких возможностей не было. Наше население не могло рассчитывать на привозной хлеб и большое количество рабочих мест в городах.

Изменения климата ставили рискованное русское сельское хозяйство в еще более уязвимое положение. Как пишет Ю. В. Латов: «Климатические колебания слабее влияли на цивилизации с высоким запасом прочности и гораздо сильнее — на цивилизации рискованного агрохозяйства».

В 1548–1549 голод охватил все северные районы страны. «Людей с голоду мерло много», лаконично сообщает летопись о событиях на северной Двине. И десять лет спустя на Северной Двине пустовало до 40 % пашни.

В 1552–53 гг. в Новгороде и Пскове от голода и эпидемии погибло не менее тридцати тысяч человек, по данным некоторых летописей даже 280 тысяч человек. Согласно Татищеву, в это время «в Новгороде (пятинах) и Пскове умерло от мора 500 000 человек».

В 1556–57 гг. голод охватил северное Заволжье, затронул и центральные регионы. «Бысть глад на земли, по всем московским и по всей земли, а больше Заволжье все: во время жатвы дожди были великие, а за Волгой во всех местах мороз весь хлеб побил; и множество народа от глада изомроша по всем городам».

Исследователи климата Клименко и Слепцов считают, что именно на периоды похолодания и засух приходятся наиболее мощные мобилизационные усилия русского государства, которое как бы выступает на помощь обществу.

При нашем низком плодородии и низкой плотности населения, когда земледелие поглощало весь прирост рабочей силы, а войско — почти весь прибавочный продукт, не было шансов на возникновение развитого городского хозяйства «самотеком».

Накоплением средств, созданием и развитием крупных производств, импортом технических новвоведений, построением хорошо оснащенной армии будет у нас заниматься государство.

Государственная машина в России должна была, как пишет академик Милов, «форсировать и процесс общественного разделения труда, и прежде всего процесс отделения промышленности от земледелия, ибо традиционные черты средневекового российского общества — это исключительно земледельческий характер производства, отсутствие аграрного перенаселения, слабое развитие ремесленного и промышленного производства, постоянная нехватка рабочих рук в земледелии экстенсивного типа и их острое отсутствие в области потенциального промышленного развития».

Сильное государство в России принимало на себя функции слабого, в экономическом и военном отношении, общества, в первую очередь ради сбережения самого общества.

При ЛЮБОМ ответственном и волевом правителе, в середине XVI века Россия стояла на пороге «революции сверху» — жестко-централистских мобилизационных мероприятиях.

Московская Русь XVI века нуждается даже не в честном историке, а в честном географе.

Автор этих строк читал прекрасные работы, посвященные влиянию климата и климатических изменений, почв, вод и других экологических факторов на политическую и хозяйственную историю Англии, Гренландии, индейцев Майя и т. д. У нас же, до недавнего появления работы академика Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса», ни один историк не предпринимал серьезных попыток попыток определить, КАК в нашей стране естественная среда обитания влияла на хозяйственные отношения, на общественные и государственные институты. Это за двести лет существования науки история в нашей стране, если считать Карамзина историком! В стране, которая занимала (до недавнего времени) одну шестую часть земной суши!

Восклицательные знаки можно ставить бесконечно. Зато за эти двести лет российские историки столько раз повторили слов «тирания», «деспотизм», «свобода», «демократия», что из них наверное можно было бы выложить дорожку от Земли до Марса.

Автор этих строк не является сторонником абсолютизации природных обстоятельств, но в истории успешных цивилизаций мы всегда находим какой-либо естественный фактор, который дает толчок накоплению средств, быстрому технологическому и социальному развитию.

Древне-восточные цивилизации (Египет, Шумер, Хараппская и китайская цивилизация) возникают в долинах могучих рек, несущих массы плодородного ила или служащих прекрасными транспортными коммуникациями. Швейцария стоит на транзитных путях между северной и южной Европой и в то же время защищена горами от врагов. Нидерландские торговые города возникают на соединениях больших европейских рек и морских коммуникаций. Средневековые итальянские города на протяжении столетий контролируют торговлю и морские перевозки восточного Средиземноморья и Черного моря — в первую очередь потому, что к востоку от Италии все их конкуренты попадают под удар азиатских нашествий. Англия, обладающая массой удобных незамерзающих гаваней и защищенная водами от внешних нашествий, естественным образом обращается на покорение морей и освоение заморских колоний. Везение этим не исчерпывается — залежи каменного угля и железных руд находятся неподалеку от портов. Средства, добытые морской торговлей и эксплуатацией (грабежом) колоний идут на развитие припортовых мануфактур и фабрик. Расцвет шведского великодержавия середины XVII века и шведская промышленная революция середины XIX века связаны с нахождением богатых железнорудных и меднорудных месторождений вблизи от незамерзающих западных шведских и норвежских портов.

«Изобретением» Московской Руси (единственно возможным в тех условиях) было государство, как орган мобилизации общества в борьбе со внешней средой. Да, это государство было аппаратом насилия, как и любое другое. Но других вариантов выживания у русского народа не было.

Иван Васильевич первый, но не последний правитель России, который будет решать задачу ускоренного развития в условиях дефицита времени и ресурсов. Таких правителей критиковать легко, но они за короткий срок пытались решить проблемы, тяжесть которых нарастала столетиями. Они решали задачи, которые были накоплены за счет объективных обстоятельств, за счет длинных зим и бесконечных дорог, а также за счет лени, транжирства, беспечности предыдущих правителей и правящих слоев.

Целью этой книги не является прославление Ивана Васильевича. Целью этой книги является объяснение эпохи из неё самой, а личности из эпохи.

Европа XVI века. Переход к новому времени

Западная Европа

Юность Ивана приходится на особое время, когда по всей Европе крайне обострились противоречия, связанные с переходом к обществу Нового времени.

Новая Европа борется против старой Европы.

Старая Европа — это социальные слои, связанные с замкнутым нетоварным или мелкотоварным хозяйством. Борьба старого и нового выступает в фоне религиозных войн и преследований за веру, «охоты на ведьм» и борьбы с ересями.

Часто на стороне старой Европы выступает родовая аристократия, оставшаяся от времен феодальной раздробленности, на стороне новой — монархия, представляющее централизованное государство, новую бюрократию и растущие торгово-промышленные слои.

Однако движение вперед происходит неравномерно. В одних странах, королевская власть, ломает сопротивление родовой аристократии, отбирает земельные имущества у нее и монастырей, разрушает отсталые виды земледелия, превращая земледельцев в батраков и рабочих.

В других странах родовая аристократия привлекает на свою сторону землевладельцев, подчиняет королевскую власть, ужесточает отсталые методы эксплуатации крестьянства ради наращивания сырьевого экспорта.

Европейские войны первой половины XVI века идут параллельно с военной революцией — коренными преобразованиями в военной технике, тактике и стратегии. Это связано с переходом к постоянным наемным армиям, вооруженным огнестрельным оружием.

На военную тактику европейцев окажет воздействие победоносная Османская империя, давшая образец постоянной пехоты, вооруженной огнестрельным оружием. Даже конструкция испанской аркебузы будет позаимствована у османов.

В Англии значительная часть родовой аристократии (человеческие ресурсы феодальной системы) погибла еще во времена войны Алой и Белой Роз, Ланкастеров и Йорков.

Генрих VIII Тюдор рубит головы оставшимся аристократам и вешает обезземеленных крестьян (которых сгоняли с земли, снося целые деревни). В английском законодательстве определены тысячи преступлений, за которые полагается казнь, в том числе за кражу на сумму более 2 шиллингов (стоимость курицы).

Коронные суды пачками отправляют на виселицу таких «преступников» — 72 тысячи только во времена Генриха VIII.

В Англии и Франции принимаются кровожадные законы-статуты "против бродяг и нищих", то есть ограбленных крестьян (1495, 1536, 1547, 1563, 1572,1598 гг.). Обвиненные в "бродяжничестве" подвергаются бичеванию ("пока тело его не будет все покрыто кровью"), клеймению, временной или пожизненной отдаче в рабство. Для бродяг учреждаются "работные" и "исправительные" дома концлагерного типа (акты 1530, 1547, 1576 гг.), при неоднократных побегах из таких заведений дают высшую меру. Сутью этих процессов было превращение основной массы населения из сословия собственников-крестьян в пролетариев — рабов у коллективного капиталиста. Голодный пролетариат вынужден был отдавать свой труд ближайшему нанимателю по любой (то есть минимальной) цене. Альтернатива — истязание и смерть.

Инквизиторскими «тройками» и протестантскими трибуналами безжалостно уничтожаются так называемые «ведьмы», в принципе те же излишки населения, созерцатели не годящиеся в новое рациональное общество.

Османская сверхдержава отрезает Европу от традиционных торговых и грабительский путей в восточное Средиземноморье и переднюю Азию.

Европа XVI века страшно боится турок и упорно ищет обходные пути в богатые восточные страны. Символом восточного великолепия является Индия. «Индией» называют и острова Карибского моря, и американский континент, и Молуккские острова, и Яву, и Вьетнам. Европейцы говорят «Индия» и подразумевают не цивилизованную торговлю, не обмен европейских гвоздей и топоров на индийские самоцветы, шелка и муслины, а грубое овладение всем тем, до чего дотянутся руки. Кристофор Колумб в Вест-Индии, Аффонсу Альбукерке в Ост-Индии дают старт невиданному грабежу в истории человечества, который сегодня стыдливо называется то эпохой первоначального накопления капитала, то эпохой великих географических открытий, то еще как-нибудь.

Вслед за испанцами и португальцами тянутся англичане и нидерландцы.

Как деликатно выразился Ключевский: «Западная Европа, освободившись от магометанского напора, обратилась за океан, в Новый Свет, где нашла широкое и благодарное поприще для своего труда и ума, эксплуатируя его нетронутые богатства».

Если точнее, Западная Европа приступает к потрошению и разделу мира, глотая слабые цивилизации и реликтовые культуры.

Богатства были чужие, но это мелочь, для их «эксплуатации» требовалась рабочая сила, желательно неоплачиваемая.

Первые плантации были созданы испанцами в начале XVI в. в Вест-Индии на Гаити. Утвердившись на островах Карибского моря, плантационная система распространяется в Мексике, в Южной Америке.

В 1540-х годах в Кордильерах испанцы обнаруживают «серебряную гору» Потоси. Десятки тысяч индейцев прорывают многокилометровые штольни и строят 132 дробильные мельницы — эти рудники начинают давать ежегодно до 200 тонн серебра.

За период 1545–60 его добыча возрастает до 10 млн тройских унций в среднем за год. Помимо Перу открыты месторождения серебра в Мексике.

Американские рудники и плантации обогащают Западную Европу, но становятся фабриками смерти для самих коренных американцев. В Мексике погибает 9/10 её прежнего многочисленного населения, насчитывающего 20–30 миллионов человек. Из десяти миллионов жителей Перу выживает не более 1–2 миллионов. Ввиду быстрой убыли нестойкого индейского населения, его начнут менять на негров.

Негроторговлей первыми занялись португальцы еще в 1460-х, снабжая рабочей силой сахарные плантации на своих островных владениях у берега Западной Африки.

Первая «пробная» партия негров-рабов в Новый свет была доставлена испанцами в 1510 г.

В 1518 г. был заключен первый договор между колониальными властями и частными работорговцами о поставке в Вест-Индию негров-рабов из западной Африки.

А спустя несколько десятков лет рабская сила вовсю начнёт перекачиваться из Африки в Америку через трансатлантический «рабопровод». Создают его испанские работорговцы, действующие на основе т. н. «асьенто» (договоров об обеспечении колоний рабочей силой), затем подключатся со всем размахом физические и юридические лица Нидерландов, Франции и Англии. Парусники-слейверы станут доставлять до 100 тысяч трудоголиков-негров в год, следом за судами будут плыть косяки акул, питающихся человечиной. Так переход к Новому времени произвел «второе издание рабства».

Гулаг изобрели на Западе — если под гулагом понимать массовое использование рабского труда для получения средств, используемых в других более развитых отраслях хозяйства.

Если назвать гулагом систему, при которой рабский труд является основой накоплений для высокоразвитых отраслей экономики — то вот он здесь, многовековой, прожорливый.

Западный гулаг просуществует три века и сыграет огромную роль в производственном накоплении и в переходе «свободных наций» к развитому так называемому "демократическому обществу", обществу массового потребления.

Рабство и работорговля будут существовать ровно до перехода индустриальной революции в решающую необратимую фазу, например в Британии до 1833 (работорговля до 1807), во Франции до 1848, в США до 1865 года.

Не добродетели и свободы стали основой хозяйственного и социального прогресса Запада, а умение получать энергию из слабых социумов. Для каждой системы-вампира должна существовать система-донор.

Если попробовать подсчитать количество жертв, хотя бы первых 70 лет после 1492 года (этот год можно считать символическим началом перехода к капиталистическому обществу), то оно составит до полусотни миллионов человек. И это при населении Земли гораздо меньшем, чем в трагичном двадцатом веке…

Нидерланды включаются в работорговлю и эксплуатацию колоний, еще находясь в составе огромной Испанской империи. Нидерландские купцы активно участвуют в вывозе южноамериканских ресурсов — задолго до знаменитой буржуазной революции начинают богатеть нидерландские города-порты, особенно Антверпен. Здесь сочетались огромные мануфактуры и потоки судов, которые привозили колониальное сырье со всех концов испанской и португальской колониальных империй. Нидерландцы вытеснили Ганзу с Северного моря, стали теснить ее на Балтике, откуда они вывозили дешевую восточноевропейские пшеницу, лес, пушнину, лен.

Затем нидерландцы займутся эксплуатацией колоний, разбросанных по всему миру, сочетая прямой грабеж, плантационное рабское хозяйство, широкий контроль над производством и торговлей «южных морей» при помощи коммерческо-пиратских компаний, Вест-индской и Ост-индской. Например, голландская Ост-индская компания будет принуждать крестьян Индонезии и Цейлона возделывать на лучших землях «колониальные товары» и сдавать их на склады компании по низким ценам. Любое неповиновение будет беспощадно караться. Только компания будет иметь право на вывоз этих товаров и продажу их на амстердамской бирже по монопольно высоким ценам.

Пребывание вместе с Испанией в одной империи, под властью Карла V, даст огромный толчок и развитию финансовой системы, ремесел и мануфактур в юго-западной Германии.

Вместе с испанцами в эксплуатации Америк участвует немецкая финансовая элита. Эксплуатацией рудников в Южной Америке занимаются южногерманские финансовые кланы Фуггеров и Вельзеров. Первые, за 1511–1546, увеличивают капитал с 200 тыс. до 7 млн. рейнских гульденов, закрепляют за собой монопольное положение в торговле американским и европейским серебром. Последние, в 1528, получают от испанского правительства право на эксплуатацию богатств Венесуэлы.

Вся Западная Европа купалась в южноамериканском золоте и серебре. Испанец считался человеком небогатым, если у него не было 800 дюжин золотых и серебряных тарелок и 200 таких же блюд. Нюрнберг, Аугсбург, Ульм, Кельн, Франкфурт-на-Майне славились своим производством предметов роскоши. В Нюрнберге прессовали золото, серебро и другие драгоценные металлы. Нидерланды славились огранкой драгоценных камней и резкой по ним. Эмалирование и финифтяная живопись были распространены в Германии, Нидерландах и Франции. Немецкие слесари делали самодвижущиеся фигурки, фонтаны и башенные часы. Литье из бронзы в Италии и Германии славилось производством статуй и разнообразной утвари. Из Италии распространилось по Европе производство цветного и расписного стекла, глазури, майолики, фаянса, в Германии производили огнеупорные краски для керамики. Из Нидерландов шло ковроткачество.

К атлантической работорговле с 1550-х г. присоединяются англичане и сразу начинают преуспевать в ней. Первые крупные английские экспедиции за африканскими невольниками в 1559–1567 гг., под началом Дж. Хоукинса, финансировались королевой Елизаветой. Первый английский работорговец был возведен в рыцарское достоинство за способствование «благосостоянию нации». Выход англичан в передовики работорговли произошел в то время, когда католическая церковь стала ограничивать испанцев в купле-продаже людей. Англичане стали контрабандой доставлять рабов испанским плантаторам, а потом и в свои собственные, вест-индские колонии, где не было никаких ограничений в этом вопросе.

Сейчас немодно цитировать Маркса, но, в отношении периода первоначального накопления капитала, его мнение представляется ценным: «Рабство придало ценность колониям, колонии создали мировую торговлю, мировая торговля есть необходимое условие крупной промышленности».

Африка казалась неисчерпаемым резервуаром рабов, поэтому жизнь невольника стоила дешево. На каждого африканского раба, доставленного в Новый Свет, приходилось несколько африканцев, погибших при отлове и транспортировке. За три столетия европейские работорговцы доставили из Африки в Америку от 8 до 16 млн человек. Число погибших в результате трансатлантической работорговли составило от 40 до 50 миллионов. Рабство съело не только естественный прирост населения Африки, но и сократило его со 120 млн до 90 млн человек. Район реки Гамбия, Садра-Леки, район реки Нигер получил название «Невольничий рынок». Не принесли европейцы туда цивилизацию, а уничтожили её. О Бенине, до начала проникновения европейцев, путешественник сообщал: «Это огромный город. Входя в него, попадаешь на широкую улицу, не мощенную, в 7–8 раз шире улицы Вармус в Амстердаме… Королевский дворец — группа зданий, занимающих площадь, равную площади города Гарлема… Там находятся многочисленные квартиры министров и прекрасные галереи, большинство такой же величины, что на Бирже в Амстердаме».

Практиковались и набеги, с целью захвата рабов, на Индию и Китай. В рабство продавали, после подавления восстаний, и белых ирландцев.

При помощи пиратства англичане (достаточно вспомнить рыцарей-пиратов Дрейка и Рели) «поучаствуют» в испанском вывозе южноамериканского серебра. Во времена Елизаветы это занятие стало чем-то вроде народного промысла, поощряемого правительством. Пиратство сочеталось с работорговлей. Дрейк и Морган захватывали города на побережье Южной Америки для организации свободного рынка рабов. Пираты истребляли экипажи захваченных торговых судов и жителей прибрежных городов, однако благодаря английской приключенческой литературе и Голливуду они остались в памяти народной весьма симпатичными людьми, носителями свободы и демократии.

Уничтожение и депортации коренного населения с земли, освобождаемой для ведения товарного хозяйства, будут испробованы в Ирландии раньше, чем в Америке. В Ирландии английские власти будут выплачивать премию за голову католического священника, а в Америке за каждый индейский скальп, будь то снятый с женщины или с ребенка.

Ограбление южных стран при помощи пиратско-коммерческих факторий, контролирующих местную торговлю, будет широко использовано англичанами в Индии. Только первые 15 лет господства английской Ост-индской компании на бенгальском рынке обойдется этой стране в треть населения, от голода умрет до 10 млн человек. Местным купцам было запрещено заниматься внешней торговлей. Англичане ввели внутренние таможни, монополизировали важнейшие отрасли внутрибенгальской торговли. Сотни тысяч бенгальских ремесленников были принудительно прикреплены к факториям компании, куда обязаны были сдавать свою продукцию по минимальным ценам, часто им вообще ничего не платили. Рынки, пристани, зернохранилища, оросительные сооружения были заброшены, джунгли захватили поля, искусные ремесленники погибли вместе со своими ремеслами…

Внешне Московская Русь стоит в стороне от процессов, идущих в Западной Европе.

Однако некоторые ученые обращают внимание на то, что Европа получает возможность для освоения Нового Света, имея крепкий российский тыл.

Так, например, Ключевский пишет: «Повернувшись лицом на запад, к своим колониальным богатствам, к своей корице и гвоздике, эта Европа чувствовала, что сзади, со стороны урало-алтайского востока, ей ничто не угрожает, и плохо замечала, что там идет упорная борьба, что, переменив две главные боевые квартиры — на Днепре и Клязьме, штаб этой борьбы переместился на берега Москвы и что здесь в XVI в. образовался центр государства, которое наконец перешло от обороны в наступление на азиатские гнезда, спасая европейскую культуру от татарских ударов. Так мы очутились в арьергарде Европы, оберегали тыл европейской цивилизации. Но сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается, особенно когда она исправна: чем бдительнее охрана, тем спокойнее спится охраняемым и тем менее расположены они ценить жертвы своего покоя».

Центральная и Восточная Европа

Центральная и Восточная Европа вовлекаются в дележ мира опосредовано. Наводненная колониальным серебром и золотом западная Европа дает ей новые рынки сбыта сельскохозяйственной продукции (тогдашнее южноамериканское серебро играет роль сегодняшнего бесконтрольно эмитируемого доллара).

Падение стоимости благородных металлов (прежде всего серебра — основного денежного металла в XVI в.) привело к так называемой «революции цен», повышению товарных цен в 2,5–4 раза. Это сыграло огромную роль в судьбе Восточной Европы.

Первыми на внешний рынок там выходят землевладельцы, шляхта, дворяне, желавшие обставлять свои усадьбы, где-нибудь в Бердичеве или Брацлаве, предметами роскоши из Западной Европы. Поместья, которые раньше обеспечивали жизненные потребности воина и его возможности к несению военной службы, превращались в хозяйства, обслуживающие потребности феодала в красивых вещицах.

Суда с зерном шли по Висле, Одеру, Неману к портовым городам — Данцигу, Штеттину, Кенигсбергу; здесь зерно перегружали на нидерландские или ганзейские корабли, отправлявшиеся в порты Западной Европы. Помимо зерна, на внешний рынок поставлялась лен и пенька, смола и деготь.

Но революция цен, вызванная притоком серебра, делает западноевропейские товары все более дорогими, а восточноевропейское сырье относительно все более дешевым.

Цены на хлеб в Восточной Европе были в 10–15 раз ниже, чем в Западной Европе, торговля им давала ганзейскими и нидерландским купцам до 1000 % прибыли.

Столь неэквивалентный характер торговли вынуждал польско-литовского пана или ливонского барона наращивать этот экспорт за счет утяжеления внеэкономической эксплуатации зависимого населения. В первую очередь за счет усиления барщины.

Снисхождение рыночной благодати на Центральную и Восточную Европу было напрямую связан с закрепощением там крестьянства.

В исторической науке этот процесс носит название «второе издание крепостного права». Жестокие устаревшие формы внеэкономической эксплуатации в Восточной Европе служат источником накоплений для западноевропейской экономики. И этим «второе издание крепостного права», жертвами которого стали восточноевропейские народы, напоминает «второе издание рабства», жертвами которого стали народы Африки.

Польша, Литва, Венгрия становятся системами-донорами для западноевропейских систем-вампиров.

Несколько раз я встречал в наших «исторических» книгах утверждения, что крепостничество в Центральной и Восточной Европе было-де умереннее, чем то, которое утвердилось в России. Блажен, кто верует. «Второе издание крепостного права» дало в Центральной и Восточной Европе XVI–XVII вв. те же печальные результаты, что и его первое издание в России XVIII в. (русский барин впрочем так и не получил права убивать своих крестьян). Только в центральную и восточную Европу крепостное право пришло раньше и длилось дольше.

Ранее всего процессы закрепощения коснутся Польши (со второй половины XV века), затем германских земель к востоку от Эльбы, Шлезвиг-Гольштинии, некоторых регионов Дании, Ливонии, Чехии и Венгрии. Здесь статус крестьян будет быстро приближен к частноправовому статусу рабов при воскрешении норм рабовладельческого римского права. Дворяне многих стран центральной и восточной Европы в это время будут превращать условные земельные владения — лены, обусловленные военной государственно службой, в полные частные владения, используемые только ради собственной выгоды.

Польских крестьян, начиная с 1540-х, можно было покупать и продавать, господин мог засечь любого из них до смерти. «Крестьяне — подданные своих господ, которые распоряжаются их жизнью и смертью», пишет папский нунций из Польши в 1565 г. «У них, без всякой с их стороны провинности, господа по своему произволу отбирают землю и все имущество, и как принято в некоторых поветах, продают их как скот», свидетельствует польский писатель Ян Моджевский. «Разгневанный помещик… не только разграбит все, что есть у бедняка, но и убьет его — когда захочет и как захочет», — пишет польский иезуит Петр Скарга.

О венгерских крестьянах французский путешественник Шок де Бретань писал, что господа приравнивают их к скоту. Парадоксальным образом лишь турецкое завоевание Венгрии принесло облегчение венгерским низам.

Курляндские статуты давали дворянину полную власть над жизнью и смертью крестьянина, давая возможность и продавать его, и присуждать к смерти, как раба.

В Мекленбурге и Померании барщина достигала 5–6 дней в неделю; господская запашка расширялась порой до полного уничтожения крестьянских наделов.

Во всех странах, где прошло «второе издание крепостного права» три вида власти над крестьянством — поземельная, личная, судебно-административная — сосредоточивались в руках одного и того же господина. Он мог переводить крестьян с одного надела на другой по своему произволу, мог заставлять их работать на барщине хоть целую неделю, мог превращать их в дворовых людей, продавать и покупать без земли. И подвергать любому наказанию за неповиновение.

Вот две характерные цитаты из помещичьего устава для крепостных (Leibeigene), составленного в Шлезвиг-Гольштинии. «Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и все что вы имеете, является моим. (Nichts gehoret euch zu, die Seele gehoret Gott, eure Leiber, Guter und alles was ihr habt, ist mein.)» «Крестьянин не должен стелить свою постель до вечера, так как он не может знать днем, спит ли он еще следующую ночь в той же самой постели. (Der Bauer muss sein Bett nicht vor Abend zurecht machen, weil er am Tage nicht wissen kann, ob er noch die nachste Nacht in demselben schlaft.)»

Те короли, которые пытаются противодействовать «второму изданию крепостного права», рубя головы аристократам, становятся объектами «тираноборства». Жадность компрадорского дворянства рядится в древнеримские тоги. На нечесаные чубы, замусоренные вшами, водружаются античные лавровые венки. Происходит ренессанс не только древнеримского права, но и древнеримской республиканской демагогии, цицеронства.

Незадолго до своего свержения датский король, борец с аристократией и пиратством, Кристиан II издал указ: «Не должно быть продажи людей крестьянского звания; такой злой, нехристианский обычай, что держался доселе в Зеландии, Фольстере и др., чтобы продавать и дарить бедных мужиков и христиан по исповеданию, подобно скоту бессмысленному, должен отныне исчезнуть». Указ ждал своего исполнения около 2 веков, вплоть до наступления в Дании просвещенного абсолютизма. Аристократы продержали автора указа в заключении вплоть до смерти.

Если для Западной Европы «Востоком» являются заокеанские земли, то у центрально— и восточноевропейских держав есть свой «Восток». Это московское государство.

Московская Русь Ивановой юности. Боярщина

Боярский вопрос

От эпохи феодальной раздробленности в объединенном Московском государстве остался класс могущественной родовой аристократии. Князья и княжата, Рюриковичи и Гедиминовичи, наследники суверенных удельных владетелей. Бояре, крупные земельные собственники, потомки варягорусских дружинников. И те, и другие самовластно правили своими вотчинами — маленькими государствами, где они являлись властителями, судьями, военачальниками, где они были хозяевами земли и большей части имуществ, издателями законов и судьями.

По словам С. Ф. Платонова: «Делаясь боярами, эти княжата приносили в Москву не боярские мысли и чувства; делаясь из самостоятельных людей людьми подчиненными, они, понятно, не могли питать хороших чувств к московскому князю, лишившему их самостоятельности… Помня свое происхождение, зная, что они — потомки прежних правителей русской земли, они смотрят на себя и теперь, как на „хозяев“ русской земли, с той только разницей, что предки их правили русской землей поодиночке, по частям, а они, собравшись в одном месте, около московского князя, должны править все вместе всей землей».[11]

Значительная часть родовой аристократии прибыла на рубеже XV–XVI веков (иногда вместе со своими вотчинами в качестве багажа) из Литовского государства — тогда это было выгодно. Московская Русь лучше защищала своих подданных от набегов кочевников. Князья Бельские, Одоевские, Воротынские, Мстиславские, Оболенские, и так далее, были потомками Гедиминаса, великого литовского завоевателя: собственно русская аристократия, потомство Рюриковичей, на западном крае Руси в массе своей погибла в период монгольских и литовских завоеваний.

Переход в московское подданство из корыстных соображений подразумевал и возможный обратный переход, в Литву, когда это станет выгодным. Московская аристократия литовского происхождения смотрела на московский престол, да и на московский народ, глазами польско-литовских магнатов. Вообще, на протяжении всей своей истории русская аристократия будет постоянно подвергаться мощным вливаниям извне, принимая в себя толпы варягов, литовцев, тюрков, немцев, поляков, шведов. И это будут не мирные труженики села, а воины с моралью и представлениями, сформированными в ходе тех многочисленных войн, которые они вели против России. Возможно благодаря этому чувство аристократической солидарности у российской аристократии будет превалировать над чувством национального единства.

Бояре и князья, помимо самовластного управления своими вотчинами, управляли и страной, составляя высший слой государственной бюрократии. Из них пополнялись ряды наместников и волостелей, которые правили отдельными областями государства, если точнее, получали их в «кормления» и собирали там подати в свою пользу. От некоторых наместников население разорялось, как от вражеского нашествия.

Две стороны власти, государь и аристократы, были в XVI веке уже неравны по своим силам. Самодержец олицетворял чаяния народа и опирался на народ. Аристократы опирались на своих клиентов, слуг, челядь, на внешние силы. Однако, в отличие от народа, боярство густой толпой окружало трон. Фактически самодержец находился в боярском плену, и достаточно было любого ослабления верховной власти, чтобы боярство присваивало её права, забывая об её обязанностях и не беря её ответственность. Ослабление верховной власти могло произойти и по чисто физическим причинам (болезнь, смерть самодержца). Иногда эту болезнь и смерть можно было приблизить, у бояр имелись для этого все возможности.

Происхождение Ивана

Историки (и серьезные, и не очень) традиционно описывают детство и юность Ивана Васильевича, опираясь на сочинение А. М. Курбского, именуемое «История о великом князе московском». В наши дни А. М. Курбский писал бы с успехом сценарии фильмов ужасов, и становился в очередь к кассе за заслуженно большим гонораром.

«Тогда зачат был наш теперешний Иван, через попрание закона и похоть родилась жестокость… Воспитывали его потом важные и гордые паны… угождая ему в его сластолюбии и похоти… А когда начал он подрастать, лет в двенадцать, — что раньше вытворял, все опущу, сообщу лишь это: начал сначала проливать кровь животных, швыряя их с большой высоты — с крылец или теремов».

Насчет сластолюбия и похоти, якобы проявляемой Иваном в детском возрасте — не переносит ли светлый князь Андрей свои темные фрейдистские проблемы на других? В психологии это так и называется — «проекция». А народ, задолго до появления психоанализа, давал свой диагноз: «У кого чего болит, тот о том и говорит». Что «вытворял» Иван до пролития крови животных, сочинитель наш так и не придумал. Зато фантазии Курбского насчет «мучил кошек, бил собак» псевдорики ретранслировали уже сотни раз. Вот если бы такое же внимание было уделено реальной обстановке, в которой вырос Иван Грозный. Детские впечатления Ивана Васильевича от боярской власти были и цепкими, и верными.

Но сперва — имел ли Иван какие-то признаки наследственных отклонений? Это действительно важно, если речь идет о монархии, верховной пожизненной власти одного человека. Как это не покажется странным, но большую часть своей истории человечество провело под неограниченной или условно ограниченной властью монархов (фараонов, императоров, царей, королей). До XIX века количество стран с иной формой правления можно было пересчитать по пальцам — да и они не выделялись никакими гуманистическими достоинствами, — а все большие страны, внесшие основной вклад в развитие цивилизации, были монархиями.

Все предки Ивана, как по отцовской и материнской линии, были физически крепкие и психически устойчивые люди. По воспоминаниях современников, даже таких недоброжелательных, как Дж. Флетчер, Иван был «человек высокого ума». Кстати, и ростом он отличался приличным — около 186 сантиметров, что по тем временам являлось редкостью.

Его бабушка была гречанкой, племянницей последнего византийского императора Константина Палеолога, который стал последним воином, защищавшим Константинополь от турок в 1453. София Палеолог сделалась супругой самого удачливого и хладнокровного из московских государей, Ивана III (также прозываемый Грозным, что тогда означало положительную характеристику — «гроза для врагов»).

Мать Ивана IV Елена Глинская была красавица и племянница знаменитого литовско-русского военачальника Михаила Глинского. Биография М. Глинского достойна ЖЗЛ. Он получил образование в Италии, был на службе австрийского императора, победил крымских татар в сражении под Клецком. После перехода на службу к Великому князю Московскому, взял Смоленск в 1514. Однако изменил Москве накануне первой оршинской битвы.

Отцом Елены был Василий Львович Глинский Слепой, а матерью — Анна Якшич, дочь знатного сербского воеводы Стефана Якшича. Таким образом, Иван Грозный был на четверть литвином (белорусом в современной терминологии), на четверть сербом, ну, а еще на четверть греком.

Когда Иван Грозный говорил своим немецким собеседникам, что он «из немцев», то, вполне возможно, полушутливо намекал на западное происхождение прародителя Рюрика. Тогда немцами на Руси называли и скандинавов, да и почти всех европейцев, чей язык был непонятен (в отличие от поляков и литвинов).

В «Книге Степенной Царского родословия», составленной в XVI веке митрополитом Афанасием по указанию царя, о происхождении Рюрика рассказывается так: «прииде из Варяг в Великий Нов Град с двема братом своима и с роды своима, иже бе от племени Прусова, по его же имени Пруская земля именуется. Прус же брат был единоначальствующего на земли Римскаго Кесаря Августа».

Область владений Пруса — это «град Маброк и Туры и Хвойница, и преславный Гданеск и иные многие града по реку глаголемую Неман, впадшую в море, иже и доныне зовется Прусская земля. От сего же Пруса семени бяше вышереченный Рюрик и братия его».

Фактически излагается антинорманнистская теория происхождения Рюриковичей — с берегов Балтийского моря между Вислой и Неманом, которые до XIV века были населены балтским племенем пруссов. И надо сказать, что данная гипотеза происхождения русского правящего дома выглядит довольно основательной; у Ивана IV вряд ли были какие-то идеологические основания предпочитать пруссов скандинавам.

А римский кесарь Август был, скорее всего, добавлен в число родичей для «красоты», дабы показать, что автор хорошо знаком с античной историей. Однако, можно предположить, что речь идет вовсе не о первом римском императоре Октавиане Августе. Титул «Цезарь Август» имели и все византийские императоры.

Великий князь Василий III, отец Ивана, был куда менее славен, чем дед Иван III. На время Василия приходятся довольно успешные войны с Литвой, когда была возвращена Смоленская земля и верхнеокские княжества, окончательное присоединение Рязани и Пскова. Однако в его княжение происходит и большое количество набегов, крымских и казанских, крайне опустошительных, особенно на фоне постоянных войн с Литвой.

Бояре против великого князя

Иван IV родился 26 августа 1530. И летописи отмечают, что день был отмечен сильной грозой. Родной брат великого князя Василия, удельный князь Юрий Дмитровский, не приехал на крестины Ивана, состоявшиеся 4 сентября в Троицком монастыре. Причины явного дядиного недоброжелательства вполне понятны — князь Юрий должен был унаследовать престол, если бы Василий умер бездетным.

Удельная система благополучно существует и после «собирания земель», проведенного Иваном III. Он дал уделы пятерым братьям Василия, двое из которых были живы ко времени рождения Ивана IV — Андрей Старицкий и упомянутый Юрий Дмитровский.

Еще во время русско-литовской войны 1507–1508 гг. король Сигизмунд I направил к князю Дмитровскому знатное посольство, в составе которого были литовские магнаты — Пётр Олелькович и Богдан Сапега. Посольство передавало Юрию приветы от короля, называло его королевским «милым братом», и, ни много ни мало предлагало войти в сепаратный союз с Литвой, направленный против великого князя Василия. Добрый король обещал Юрию Ивановичу всестороннюю военную поддержку в случае, если удельный князь решится устранить великого князя и прибрать к рукам московский престол. Долгое время брат Юрий являлся официальным преемником Василия (не было детей у великого князя с его первой женой Соломонией) и, наверное, привык к этой роли.

Тем, что младенец Иван лишает его возможности занять престол, недоволен был и удельный князь Андрей Иванович. В 1532 князь Андрей взял со своей дружиной город Белоозеро, в котором держалась государственная казна, в то же время князь Юрий занял Рязань и еще несколько городов, получив при этом помощь от татар. Литовский сейм, живо интересующийся великорусскими делами, уже стал обсуждать распри в Московском государстве и возможности поживиться за их счет.

Дело в Москве удалось завершить миром, но, вскоре после этого конфликта, 3 декабря 1533 г., Василий III умирает смертью весьма загадочной. Летописи оставили довольно подробное описание его скоротечной болезни, напоминающей сильную интоксикацию — странно, что современные медэксперты так и не попробовали составить свой диагноз.

После кончины великого князя Василия Московская Русь стала входить в смуту. Этот процесс был заторможен только в 1543, а реальный выход из смуты произошел лишь после воцарения Ивана в 1547.

Как пишет С. М. Соловьев: «Умирающий Василий имел много причин беспокоиться о судьбе малолетнего сына: при малютке осталось двое дядей, которые хотя отказались от прав своих на старшинство, однако могли при первом удобном случае, отговорясь невольною присягою, возобновить старые притязания; эти притязания тем более были опасны, что вельможи, потомки князей, также толковали о старых правах своих и тяготились новым порядком вещей, введенным при Василии и отце его… Василий знал, что в случае усобицы и торжества братьев должны повториться те же явления, какие происходили при деде его, Василии Темном, что тогда малюткам — детям его нельзя ждать пощады от победителя… Опасения умирающего сбылись: тотчас после похорон Василия вдове его донесли уже о крамоле».

Уже лет сто пятьдесят наша интеллигенция твердит о вреде «самодержавия». Упорно так долдонит. Меж тем, начиная от удельной Руси, каждый этап аристократической усобицы и аристократического самовластья приносил стране огромные потери, материальные и демографические. Достаточно вспомнить усобицы времен монгольского нашествия, московские феодальные войны середины XV века, Смутное время в начале XVII века, власть гвардейской казармы над престолом в послепетровском Петербурге, февральский переворот 1917, погрузивший страну в кровавейшую из русских смут. «Семибанкирщина» 1990-х. Если посчитать демографические потери от всех этих периодов, то никакие «тираны» с их репрессиями и рядом не стояли, одно лишь только Смутное время сократило население Руси вдвое.

Любая «боярщина» в нашей стране была сверхнасилием над народным большинством ради удовлетворения аппетитов меньшинства, наглого, жадного, говорливого, умеющего облачать свои устремления в блестящую идеологическую форму.

Это справедливо и для XVI века. Верховная власть единого государства и объединеный народ ищут поддержки друг друга в системе, которую некоторые исследователи называют «демократическим самодержавием». Паразитический слой феодальной знати, уже не нужной ни государству, ни народу, пытается эту систему разрушить, а государство и народ сделать орудием своего эгоизма.

«Демократическое самодержавие» поддерживалось не столько пресловутой верой мужиков в царя-батюшку, сколько значительной общностью их интересов, а также реальным функционированием земских народных учреждений.

В противоположность многим странам Восточной Европы, в России не только простонародье, но и мелкопоместное дворянство поддерживало монархическую власть, потому что интересы родовой аристократии расходились и с интересами служилого люда. Из служилой дворянской среды происходят публицисты Иван Пересветов и Ермолай-Еразм, оказавшие большое воздействие на идеологию Ивана Грозного…

Сразу после смерти великого князя Василия могущественные князья Иван Михайлович и Андрей Михайлович Шуйские собираются отъехать от московского двора к удельному князю Юрию Дмитровскому. Князья Шуйские, подготавливая почву для раскола государства и феодальной войны за престол, подговаривают отъехать к Юрию и других бояр, как например князя Бориса Горбатого.

Шуйский обрабатывает Горбатого в таких примечательных словах: «Поедем со мною вместе, а здесь служить — ничего не выслужишь: князь великий еще молод, и слухи носятся о князе Юрии; если князь Юрий сядет на государстве, а мы к нему раньше других отъедем, то мы у него этим выслужимся».

В этом — вся идеология боярства, которую некоторые псевдорики пытаются выдать за свободомыслие. Летописец упоминает, что князь Юрий понадобился боярам, уже преуспевшим в «граблении, продажах, убийстве».

Заговор был разоблачен и Юрий отправился в заточение, на чем настаивали Иван Шигона Пожогин, князья Глинские и Оболенские, где и закончил свои дни.

Однако закон олигархической природы таков, что за устранением противника, тут же начинается вражда между победителями. Михаил Глинский вступает в борьбу с Гедиминовичами князьями Оболенскими, среди которых ведущую роль играет Овчина-Телепнев-Оболенский. (Некоторые злые языки будут называть этого фаворита великой княгини Елены отцом Ивана Грозного). А князья Семен Бельский и Иван Ляцкий бегут в Литву. Гедиминовичи Бельские лишь при Василии III перешли на русскую службу и, видимо, еще не определились со своей лояльностью. Таких нравственных категорий, как патриотизм, для феодальной знати не существует. Ей важно только то, какие привилегии, почести, земли, деревни она получит от сюзерена.

С. Бельский становится одним из самых упорных врагов Московского государства, по многим параметрам это ранняя версия Андрея Курбского. Как пишет о Бельском и Ляцком сам Иван IV: «и куда они только не бегали, взбесившись, — и в Царьград, и в Крым, и к ногаям, и отовсюду шли войной на православных». А Постниковский летописец лаконично, но емко характеризует трудовые биографии упомянутых князей — «много учинили пакости земли Московской».

Польско-литовским властям хорошо известно, что в Москве идет усобица (возможно они и провоцируют ее), что боярам сейчас не до защиты порубежных «украйн». На многих рубежах вообще нет войска, как, например, в Пскове, а там, где оно есть, оно ведет себя пассивно.

Король щедро жалует Ляцкого и Бельского, чтоб другие московские князья и бояре имели прекрасный пример для подражания.

Сигизмунд I решает, что настал момент вернуть Литве всю Северскую землю (территории нынешней Брянской, Курской, Черниговской и Гомельской областей) и Смоленск. В феврале 1534 года король предъявляет Москве ультиматум с требованием вернуться к границам 1508 года. А после того, как ультиматум отвергнут, в августе начинает войну.

Боярщина и вражеские нашествия

В августе 1534 на северские земли приходит из Литвы киевский воевода Андрей Немирович и конюший дворный Василий Чиж. Литовское войско, дополненное татарскими и польскими отрядами, сжигает город Радогощ, разоряет окрестности Стародуба, Чернигова, Новгорода Северского, Брянска. Литовский магнат Александр Вишневецкий опустошает смоленские земли, но отбит от Смоленска воеводой Н. В. Оболенским.

«Приходили литовцы / татары / немцы и дворы пожгли / людей иссекли / полон вывели — столь частые словосочетания в русских летописях того времени, что глаза псевдорика, даже если он туда заглянет, пробегут мимо, и отправятся дальше искать какое-нибудь проявление „тирании“». А ведь эти скупые строки означали боль, холод и голод, колодки и плети. Враги сжигали жилища и посевы, забирали хлебные запасы, угоняли скот, уводили людей в рабство, ведь война одновременно была и экономикой. Враги насиловали женщин, пытали и мучили всех, кого заблагорассудится, ведь война являлась одновременно и кровавым развлечением. Уцелевшие селяне, оставшиеся без запасов продовольствия, с большой вероятностью погибали голодной смертью в зимние месяцы, так что количество жертв набега всегда можно умножать на двое.

Разоряя русские земли и получая отпор при осаде крепостей, литовцы не встречают московских войск в поле. Основная причина тому — разлад русских властей.

Несмотря на тяжесть ситуации, сложившейся в начале Стародубской войны, глава регентского совета князь Михаил Глинский, и глава боярской думы князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский никак не могут выяснить, кто главнее.

После бегства Семена Бельского и Ивана Ляцкого находятся в опале Иван Бельский и союзные ему Воротынские — также недавние выходцы из Литвы.

Правительница Елена решает местнический спор в пользу Оболенского, а не в пользу дяди; Глинский умрет в заключении в 1535. Таков конец одного из самых примечательных кондотьеров XVI века. Возможно, логика не подвела Елену — за Оболенским стоял сильный боярский клан.

Осенью 1534 московская власть, сосредоточенная, наконец, в руках Оболенских, начинает реагировать более активно на литовский натиск. Отряды князей Н. Оболенского и И. Овчины-Телепнева-Оболенского доходят до Витебска. Позднее князь Ф. Телепнев-Оболенский совершает рейд в Литву, до Новогрудка. Однако московские воеводы не вступают в сражения с литовскими войсками и лишь наносят ущерб сельским районам.

Той же осенью состоялся казанский набег на галичские волости. С этого времени и по 1545, захватывая весь период русско-литовской Стародубской войны и весь период боярщины, казанские татары будут совершать ежегодные набеги, регулярно разоряя все земли к востоку от Москвы, доставая до северной Вологодчины. И даже в Перми от них не укроешься.

Русские рейды осени и зимы 1534/1535 гг. нисколько не охладили литовцев, разве что король Сигизмунд послал для участия в наступательных действиях против Москвы еще и бодрые польские войска. В августе 1535 г. вражеская армия под командованием литовского гетмана Юрия Радзивилла, киевского воеводы Андрея Немировича, польского гетмана Тарновского и предателя Семена Бельского снова вторглась в московско-русские пределы. Помимо литовцев и поляков, во вражеском войске много западных наемников, пушкарей, саперов. На этот раз всё было очень серьезно, Русь столкнулась с технически хорошо оснащенной армией.

Враги захватывают Гомель, Радогощ и в северской земле осаждают Стародуб. Сегодня это заштатный городок на Брянщине, а в те времена важная крепость в довольно населенной порубежной области. Защищает город московский воевода князь Федор Телепнев-Оболенский, брат фаворита Ивана Овчины-Телепнева-Оболенского. Летопись свидетельствует об упорной русской обороне. Литовцы проводят подкоп, закладывают взрывчатку и сносят часть стены. «А того лукавства подкапывания не познали, что наперед того в наших странах не бывало подкапывания», — разводят руками русские летописцы. Здесь сыграли свою роль западные специалисты. В Западной Европе подкоп с подрывом — основной способ преодоления сильных фортификаций, а в восточной Европе это — новинка. Москвичи впервые применят его лишь при взятии Казани, в 1552 г.

С помощью современной западной технологии литовцы с поляками врываются в Стародуб, берут в плен воеводу Оболенского, ну, а местным жителям устраивают страшную резню. Погибает тринадцать тысяч русских, от мала до велика. Замечу, что в те времена, при нападении врагов, все население округи стекалось в город, под защиту крепостных стен. Это объясняет такое большое количество погибших в Стародубе.

Если бы столь большое число поляков и литовцев пало бы жертвой московского войска, то наверняка этот факт попал бы во все учебники истории на веки вечные, как свидетельство московского варварства. А 13 тысяч убитых московитов — это так, ничего особенного, что для европейцев, что для наших собственных псевдориков. Такой мелкий фактик. Мы сами, аристократическим равнодушием к жертвам вражеских нашествий, приучили и себя и других, к двойным стандартам. Стародуб же — это наш город-герой XVI и XVII веков; в следующий раз его население подвергнется полному истреблению со стороны польско-литовского воинства в Смутное время.

У аристократов в Москве по-прежнему нет ни стратегии действий, ни решительных планов.

Историк Д. Володихин отмечает, что на протяжении всей Стародубской войны московские воеводы не занимались ни осадами вражеских городов, ни активной обороной рубежей от литовцев, казанцев и крымцев. Не до того.

Гарнизоны крепостей литовского порубежья предоставлены сами себе, московские полки стоят у Серпухова и в других крепостях долины Оки, где проходит граница с «Диким Полем». Царь Иван писал позднее Курбскому: «Зачем же они (бояре), как подобает изменникам, стали уступать нашему врагу, государю литовскому, наши вотчины, города Радогощ, Стародуб, Гомель, — так ли доброжелательствуют?»

В том же августе 1535 крымцы, в явном согласовании с литовцами, нападали на берега Оки и рязанские земли, отвлекая московские силы от северских земель, чем сильно облегчили королю взятие Стародуба и Гомеля.

В феврале 1536 г. литовцы, во главе с киевским воеводой Андреем Немировичем и полоцким воеводой Яном Глебовичем, идут на разорение псковской земли и пытаются взять себежскую крепость. Однако здесь они отражены воеводой А. Бутурлиным. Себежский гарнизон удачно контратакует и литовские воины в массе своей погибают на льду озера Себеж. По воле польского короля литвины (те же русские люди) умирают на псковской земле, вместо того, чтобы оборонять Приднепровье от татарских набегов.

В конце 1536 г. казанские войска жгут села около Нижнего Новгорода, наступают на Балахну, вторгаются в костромские волости. Летописи не сообщают о каком-то организованном отпоре со стороны московских воевод.

В начале следующего года русские войска стоят во Владимире и Мещере, а казанский хан Сафа-Гирей наносит удар туда, где его не ждут, и сжигает предместья Мурома. Согласно записи Владимирского летописца: «Царь Казанской зиме анваря, на всеядной неделе, под Муром приходил, посады под Муромом и сел и деревень пожег, от Мурома и до Новагорода воевал». Запись скупая, а стоит за ней много.

В феврале 1537 г. польский король наконец заключает с московским государством мир, по которому русские потеряли часть северских земель, с городом Гомель.

Я довольно подробно останавливаюсь на событиях междуцарствия (которые большинство «грозноведов» пробегают мимоходом), чтобы показать, какое наследие принял великий князь Иван Васильевич и каким «благотворным» было отсутствие крепкой верховной власти для населения Русского государства.

Отъезжант Семен Бельский никак не может удовольствоваться сладкой жизнью на новой-старой литовской родине. Он хлопотливо поднимает все окрестные народы на Москву. Вот суетливый Гедиминович в Стамбуле, уговаривает турецкие власти, заключив союз с Польшей и Литвой, послать янычаров и крымскую орду на Русь. С помощью турецко-татарских воинов-интернационалистов хочет князь Семен восстановить свои суверенные права на княжество Бельское. Раскатал он губу и на Рязанские земли. Ведь Семен Федорович Бельский является по матери, княжне рязанской, племяннице Ивана III, единственным наследником этого княжества. Удобная эта вещь — мораль феодала. С аристократической точки зрения Семен Бельский вправе любыми средствами добиваться владений, на которые имеет наследственные права. Кстати, в ту пору, когда князь Семен поднимает все прогрессивное человечество на борьбу против Москвы, его аристократическая родня продолжает служить великой княгине, не подвергаясь за его предательство никаким преследованиям и не выражая никакого осуждения предателю.

Уже после заключения мира с Москвою польский король Сигизмунд получает письмо от Бельского из Стамбула, в котором беспокойный командировочный докладывает о своих успехах.

Высокая Порта обязалась-де помогать ему, султан турецкий приказал-де крымскому хану Саип-Гирею и двум областным турецким начальникам, пашам силистрийскому и кафинскому, выступить в поход на Москву. От турок будет выставлено более 40 тысяч воинов, а участие в походе самого крымского хана даст еще до 80 тысяч всадников. В нашествии примут участие и белгородские казаки (имеются в виду мусульманские воины из Белгорода-Аккермана, очевидно поучаствовавшие в генезисе запорожского казачества).

Остается только послать на Русь литовские войска.

Однако, в отличие от Курбского, Бельскому не повезло. И не только по части графоманских «талантов». Бедный, бедный Семен, не ты будешь первым российским диссидентом, не тебя будут воспевать поэты, не тебя танцевать танцоры, не тебя прославлять историки. В Крыму началась борьба за власть, да и Сигизмунд, имея потребности в дальнейшей борьбе с Москвой, не имеет однако соответствующих финансовых возможностей.

В летописях 1537 года встречается интересное сообщение. Впервые упоминаются поступки Ивана. Касимовский хан, промосковский претендент на казанский престол Шиг-Алей (Шах-Али) встречается с великой княгиней Еленой. Правительница устраивает и неофициальный прием для ханши, которая хочет «увидеть очи княгини». Маленький Иван приветствует восточную даму словами «Табуг салам» и «карашуется» (то есть здоровается).

Великая княгиня Елена. Тяжелая женская доля

Тем временем идет по стране и другая напасть — порча денег в виде обреза и помеси. Напасть эта, также как и такое позднее явление, как инфляция, связана с ослаблением и государственного контроля над финансами, и государственной власти вообще. Правительство казнит фальшивомонетчиков, вливая им расплавленное олово в рот (в Европе их тогда варят в кипятке или масле). На новых монетах начинают изображать покойного великого князя Василия с копьем в руке (раньше он представал с мечом) — оттого и деньги стали называться «копейными», то есть копейками.

В 1536 г. великая княгиня Елена дает уставную грамоту — документ, устанавливающее местное самоуправление — старостам и всем людям обширной Онежской земли. Эта грамота сходна с теми, что давали великие князья Иван III и Василий III.

Согласно этой грамоте, вместо наместничьих чиновников теперь налоги должны были разверстываться и собираться выборными общинными властями.

В Онежской грамоте говорится, что, если простым волостным людям будет «какая обида» от государственного чиновника, то они могут вызвать его на разбирательство к великому князю.

Грамота запрещает чиновникам появляться в общинах в сопровождении вооруженных людей. Не дозволено чиновникам и являться на пиры и братчины незваными — столь кардинально урезывались дополнительные возможности поборов.

Конечно же, псевдорики постараются не обращать внимания на такие проявления самодержавия. Для них единственными источниками свободы и демократии в XVI веке являются князья и бояре.

Несмотря на разлад в рядах московской знати, великая княгиня продолжает строить крепости на границах. Ставятся города взамен тех, что были разрушены врагом или сгорели сами — почти вся Русь тогда деревянная, камень для строительства надо везти с севера. В 1535–1536 гг. восстанавливаются сгоревшие города Пермь, Устюг и Ярославль. Создаются новые укрепления в Новгороде Великом, Вологде, Владимире, Твери, обносится каменной стеной Китай-город в Москве.

Летописи фиксируют прибытие переселенцев из Литвы — триста семей даже в военном 1535. Несмотря на трудности московской жизни, в Литве еще страшнее, паны народ угнетают сильнее, а от татарских набегов защищают хуже.

Тем временем происходит возмущение еще одного удельного князя — Андрея Старицкого.

Еще в январе 1534 г., сразу после смерти великого князя Василия, князь Андрей, для увеличения своих владений, потребовал у княгини Елены город Волок. Требование не было удовлетворено, и обиженный удельный князь отказался участвовать вместе со своим удельными войсками в военных действиях в составе великокняжеского войска. А летом того же года (случайное ли совпадение?) началась тяжелая Стародубская война.

В конце 1536 г. великая княгиня Елена предложила князю Андрею подписать документ, что удельный князь не будет «подыскивати государств», то есть не будет пытаться сесть на московский престол. Но Андрей Старицкий отказался брать на себя обязательства. Более того, когда в 1537 г. на Русь напал казанский хан Сафа-Гирей и Елена вызвала князя Андрея для решения «казанских дел», тот не захотел. Так не захотел, что взбунтовался.

В мятеже, начавшемся 2 мая, никаких иных целей, кроме завоевания трона, у Андрея Старицкого не было. Выйдя со своим удельным войском из Старицы (Тверской регион), он направился в сторону недалекого Новгорода, элита которого еще помнила о временах самостоятельности, с намерением поднять её на борьбу против княгини Елены. Очевидно, в обмен на завоевание князем Андреем московского трона, Новгород должен был получить фактическую независимость. Иван IV позднее писал по поводу этого мятежа князю Курбскому: «а от нас в это время отложились и присоединились к дяде нашему, к князю Андрею, многие бояре во главе с твоим родичем, князем Иваном… и многие другие».

Князья Оболенские со своим войском перерезают путь Андрею Старицкому и его дружине. Все готово к битве, а, возможно, к началу большой феодальной войны в стиле английской войны Алой и Белой Роз. Однако князь Старицкий не выдерживает напряжения борьбы. Он сдается и отправляется в заточение; его сторонники, новгородские бояре, количеством около двухсот, идут на плаху.

Как сообщает Владимирский летописец: «Того ж лета маиа 2 отступил с вотчины из Старицы князь Ондрей Иванович, великого князя Васильев брат… Да не доехав Новагорода Великого, воеводы великого князя, князь Иван Овчина и иные, взяли его на душу, что было его пустить на вотчину на его на Старицу».

Ну, конечно же, либеральные историки, выставляют князя Андрея Старицкого в виде свободолюбца, который просто вышел погулять, однако учитывая сепартистские настроения новгородской верхушки и постоянные вражеские нашествия, эта «прогулка» могла обойтись стране слишком дорого.

3 апреля 1538 года великая княгиня Елена умирает совсем не в старом возрасте. Уже тогда многие утверждали, что она была отравлена. Сегодня это подтверждено научными экспертизами, хотя по-прежнему не замечается псевдориками. Исследование ее останков, проведенных медэкспертом Никитиным в настоящее время, доказало факт отравления солями ртути и мышьяка. Ее смерть была выгодна многим боярским кланам — а каким, будет видно из состава властной верхушки в последующие годы.

Преклоним голову перед этой женщиной, она была далеко не худшей правительницей Земли русской, и, насколько позволяли условия, заботилась о народе.

Переход боярщины в смуту

Сразу после смерти Елены были выпущены из тюрьмы князь Иван Федорович Бельский (родной брат предателя Семена) и князь Андрей Михайлович Шуйский, один из участников заговора Юрия Дмитровского. Выражаясь современным языком, апрельские события — это явный боярский путч.

Боярские партии тут же начнут борьбу за власть, которая продлится целую пятилетку; паны будут драться, а у всех остальных трещать чубы, да и головы отлетать порой.

Шуйские — могучий аристократический род из Рюриковичей, в XVI веке тесно связанный вовсе не с Шуей и суздальскими землями, а с Новгородом. В 1538 клан Шуйских возглавляют князь Иван Васильевич и князь Василий Васильевич, человек мало стесняющийся чего-либо. Это он, после неудачной оршинской битвы, перевешал всех знатных смольнян, желавших передаться королю.

Уже на седьмой день после смерти великой княгини, по приказам князей Василия и Ивана Шуйских, были схвачены конюший — князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский и его сестра Аграфена, бывшая мамкой великого князя. Князь Оболенский умер в заключении от «недостатка в пище и тяжести оков», его сестра была сослана в Каргополь и там пострижена в монахи.

Гедиминовичи Бельские, не менее Шуйских, гордились своим происхождением — от большого разбойника князя Гедимина. Женитьба князя Федора Бельского на княжне рязанской, племяннице Ивана III, усиливало притязания этого клана на власть. Иван Бельский освобождает из заточения семейство умершего в неволе удельного князя Андрея Старицкого, в том числе его сына Владимира, и привлекает молодого князя на свою сторону.

Однако в последовавшей схватке Шуйские оказались сильнее Бельских. Ивана Бельского, также как и Владимира Старицкого, отправляют в заключение, их окружение разсылают по дальним деревням.

Затем настала очередь дьяка Федора Михайловича Мишурина, который был одним из самых приближенных людей к покойному великому князю — ему Василий «повеле… писати духовную свою грамоту и завет о управления царствиа». А Иван Грозный характеризовал Мишурина как «отца нашего да и нашего дьяка ближняго». Очевидно «завет» великого князя оказался негоден Шуйским, и дьяк, олицетворявший государство, был, по их приказу, обезглавлен. (Что не помешало некоторым псевдорикам написать, что Иван, тогда еще восьмилетний мальчик, якобы приказал казнить Мишурина).

Летописец псковский сообщает нам подробности боярского правления при первом возвышении Шуйских. О псковских наместниках князе Андрее Михайловиче Шуйском и князе Василии Ивановиче Репнине-Оболенском летописец говорит следующее. «Были эти наместники свирепы, как львы, а люди их, как звери, дикие до христиан…Князь Шуйский был злодей, дела его злы на пригородах, на волостях… во Пскове мастеровые люди все делали на него даром, большие же люди давали ему подарки…»

Летописи сообщают, что князь Андрей Шуйский разорял мелких землевладельцев, заставляя их за бесценок продавать ему свои вотчины; разорял крестьян и горожан. «Потом напали (бояре) на города и села, мучили различными способами жителей, без милости грабили их имения. А как перечесть обиды, которые они причинили своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами».

В результате такого правления в Новгороде и Пскове резко подскочили цены на хлеб. По словам Соловьева, «были опустошены и внутренние области государства».

В 1539 князь П. И. Шуйский присвоил себе 2000 десятин земли, его родственник князь А. Б. Горбатый — 1500. Земли, предназначавшиеся для поместной раздачи воинам, уходили крупным феодалам. Это было типично для периода боярского правления. Как писал Иван Грозный, бояре «государские его земли разоимали». Наместничьи суды превратились в средства вымогательства. Рос антагонизм между служилым классом и феодальной знатью. Прекратилась выдача уставных грамот, повышающих права сельских общин.

В 1539 происходит симптоматичный эпизод. Смута, начавшаяся в боярское правление, вынудила вернуться на родину известного архитектора, итальянца Петра Фрязина, который давно жил на Руси и даже принял православие. Во время строительства укреплений в новой порубежной крепости Себеж, архитектор бежит в Ливонию. В Дерпте, на аудиенции и у местного епископа, Петр объясняет причины своего бегства следующим образом: «Великого князя и великой княгини не стало, государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, и от них великое насилие, управы в земле никому нет, между боярами самими вражда, и уехал я от великого мятежа и безгосударства».

Бояре, проявляющие столь завидную энергию в борьбе за власть и «имения», выглядят весьма вяло в обороне русских рубежей.

Воины казанского хана Сафа-Гирея, находящегося в союзе с Крымом и Польшей, принялись еще активнее опустошать пограничные московские области. В начале 1540-х годов казанцами разорены земли Нижнего Новгорода, Мурома, Мещеры, Гороховца, Балахны, Заволжья, Галича с весями, Вологды, Тотьмы, Устюга, Перми, Вятки, Владимира, Шуи, Юрьевца Вольского, Костромы, Кинешмы, Унжи, Касимова, Темникова.

Казанский Летописец отмечает и самовластие князей и бояр, закабаляющих и холопящих людей — «неправды умножишася, обиды, тадбы и разбои, и убиства, по всеи земли рыданія и вопль великъ», и то, что знать не бережет от супостата Русскую землю. «Везде погани христьянъ воеваху и губяху».[12]

Курбский упоминает о страшных разорения, причиненных казанцами и крымцами в начале 1540-х: «В годы его (Ивана) юности, с помощью многочисленных нашествий варваров — то крымского хана, то ногайских, то есть заволжских, татар, и в особенности и страшнее всего казанского царя, сильного и мощного мучителя христиан… всеми ими устроил господь несказанное кровопролитие и нашествие, так что на восемнадцать миль от Москвы все стало пусто. Вся Рязанская земля до самой Оки опустошена была крымским ханом и ногаями».

Однако силен лукавством и брехливостью князь Андрей Михайлович Курбский, не побрезговал выставить ребенка 10–11 лет причиной господнего гнева и даже не постеснялся написать, что «угождатели с молодым царем безжалостно опустошали и подвергали отечество бедствиям войны». Это какие «угождатели с молодым царем», не Шуйские ли?

Среди прочих обвинений в адрес малолетнего «тирана», вышедших из-под пера Курбского, мы читаем, что начал уже Иван «и людей бросать» (с высоты), что скакал по московским улицам, избивая и грабя встречных и поперечных. Доверия этим словам мало, учитывая общий обвинительный настрой «гражданина прокурора». Куда бы тащил злодей-тинейджер награбленное на улицах (бабьи платки, горшки, пряники)? В Кремль, что ли? Складывал бы горшки и ухваты в Грановитой Палате? «Если признать верность показаний Курбского», — дает «отмазку» С. М. Соловьев. А другие историки, вроде писателя-сентименталиста Карамзина, обходятся и без этого. Курбский пишет, что в это время злокозненному юнцу было «лет пятнадцать и больше». Н. М. Карамзин и прочие сентименталисты даже не замечают этого очевидного вранья. Однако Курбский, после описания детско-юношеских жестокостей Ивана, приступает к рассказу о заговоре против Бельских. А это было самое начало 1543 г., когда, на самом деле, великому князю не исполнилось и двенадцати. Впрочем, обо всем по порядку…

После смерти Василия Васильевича Шуйского за дело берется его брат Иван Васильевич. Он свергает митрополита Даниила, связанного с Бельскими, и ставит на его место Иоасафа Скрыпицына. Однако и Иоасаф вскоре переходит на сторону Бельских и через посредство юного великого князя добивается освобождения Ивана Бельского и Владимира Старицкого.

Шуйские начинают готовить новый заговор против Бельских, но в это время резко ухудшается ситуация на казанской границе.

Иван Шуйский направляется с войском на «казанскую украйну», в город Владимир, который был фактически порубежной крепостью. Туда же идут касимовский хан Шиг-Алей и костромские воеводы.

Еще не отражены казанцы, а снова закручивается механизм заговора против князей Бельских и митрополита Иоасафа. Помимо Шуйских в заговоре участвуют князья Михайло и Иван Кубенские, Иван Большой Шереметев, князь Димитрий Палецкий, казначей Иван Третьяков, большое количество княжат, дворян и детей боярских, а также Новгород.

Как считает Соловьев, новгородцы участвовали в заговоре «всем городом», оттого что один из Шуйских был последним воеводой самостоятельного Новгорода, и впредь они «останутся навсегда преданы этой фамилии». Схожего мнения придерживается и исследователь боярства Е. А. Белов. Новгороду князья Шуйские запомнились тем, что в конце XV века защищали местное боярство от Москвы. И надо полагать, что у новгородской торгово-боярской знати сохранялся интерес к обособлению от России; это определялось их многовековой компрадорской ролью в ганзейской торговой империи — в результате возвышения Шуйских они могли добиться большей самостоятельности.

Возвышающиеся Шуйские вряд ли имели целью только разгром клана Бельских. Те, по своему происхождению от Гедиминовичей, не могли претендовать на русский престол. А вот генеалогия князей Шуйских давала им законное право на оспаривание прав потомства Калиты на престол. Шуйские происходили от старшей ветви потомства Александра Невского, династия Калиты, к которой принадлежал Иван IV — от младшей. Как пишет Е. А. Белов: «Все княжата и все бояре XVI века, сплотившиеся около Шуйских в борьбе с Грозным, могли считать себя по чистой совести легитимистами; между Шуйскими и домом Калиты в XVI веке существовали до некоторой степени такие же отношения, какие во Франции в XIX веке существовали между Бурбонами и Орлеанами… С той же точки зрения на Шуйских, как на старейших князей русской земли, смотрели и новгородцы, которые сверх того имели традиционные связи с потомством великого князя Андрея Александровича». Речь идет о князе Андрее Городецком, славном предке Шуйских, который вместе с Федором Черным, предком Курбских, навел в 1293 г. татарскую грозу на Русь.

Заговорщики договорились о том, что Иван Шуйский вернется 2 января 1542 г. с казанского рубежа. И в ночь на 3 января князь Шуйский приехал в Москву — в нарушение великокняжеского приказа находиться с войском во Владимире. Еще раньше в Москву возвращается его сын Петр, а также Иван Шереметев с 300 воинами. Той же ночью князь Иван Бельский был схвачен в своем доме. На следующий день его отправили в заточение на Белоозеро. В мае того же года трое слуг Шуйского приехали на Белоозеро и убили князя Бельского.

Знаменитый «правдолюбец» кн. Курбский в убийстве Бельского обвиняет… ну, конечно же, великого князя Ивана. Как замечает историк Е. А. Белов: «Курбский приписав Иоанну участие в убийстве Ивана Бельского, прибавил по сему случаю года Иоанну, сказавши, что ему пошел семнадцатый год, когда царю не было еще и двенадцати».

Вот примерно из такой же «правды» состоят остальные обличения первого русского диссидента, которые столь охотно подхватываются всеми остальными «правдолюбцами» с разными научными чинами и без оных. Можно было списать фантазии автора на юношеские перехлесты, «ври больше, авось чему-нибудь поверят», но когда Андрей Михайлович сочинял их, то был уже приличных лет господин, литовский барин-крепостник. Заниматься критикой чистого разума князя Курбского очень тяжело, потому что этот «разум» действительно чист — и от совести, и от логики…

Вслед за устранением Ивана Бельского, настала очередь его друзей. Князя Петра Щенятева отправили в Ярославль, Ивана Хабарова — в Тверь. Щенятев был схвачен сторонниками Шуйского прямо в палатах юного великого князя.

Митрополит Иоасаф был разбужен камнями, которые люди Шуйского бросали ему в келью. Посреди ночи испуганный митрополит устремился в великокняжеский дворец. Но люди Шуйского явились и туда, ворвались в спальню Ивана, приведя мальчика, естественно, в ужас.

Верховные олигархи всея Руси явно рассматривали самодержца всероссийского почти что, как часть интерьера. Но этот мальчик не был предметом. Он хорошо запомнил всех, кто глумился тогда над верховной властью.

Не найдя безопасного убежища даже возле великого князя, митрополит Иоасаф уезжает на Троицкое подворье. Но за ним туда являются дети боярские, новгородцы, собираются его убить. И только троицкий игумен Алексей и кн. Дм. Палецкий удерживают заговорщиков от ликвидации митрополита.

Иоасафа ссылают в Кириллов Белозерский монастырь, а на его место Шуйские возводят новгородского епископа Макария.

Организатор заговора Иван Васильевич Шуйский вскоре умирает; власть в стране переходит к олигархической группировке, состоящей из трёх его родственников — Ивана Михайловича и Андрея Михайловича Шуйских и князя Федора Ивановича Скопина-Шуйского. Возглавляет ее князь Андрей, ранее тесно связанный с удельным князем Юрием.

Весною следующего 1542 года старший сын крымского хана Саип-Гирея, калга Имин-Гирей напал на Северскую область, но был отражен воеводами. В августе того же года крымская конница ворвалась в Рязанскую землю. От боя с русскими полками под начальством князя Петра Пронского, крымцы уклонились и пошли назад. Воеводы из разных «украинских» (это слово тогда означало «пограничные», «окраинные») городов провожали их до Мечи. А на Куликовом поле русские сторожа, то есть пограничники, разгромили татарские арьергарды.

Но не будем особенно радоваться победным реляциям летописей — татары вошли на Русь, сделали свое дело и ушли, понеся небольшие потери. Крымцы избегали больших боестолкновений с русскими войсками, не хотели «переведаться силушкой». По сути, набеги на русские земли проходили у крымцев под рубрикой «экономика», а не «война», а кто хочет на работе сложить голову?

Меж тем боярская грызня продолжалась. 9 сентября 1543 г. трое Шуйских и их приближенные — князь Шкурлятев, князья Пронские, Кубенские, князь Палецкий и Алексей Басманов прямо на государственном совете в столовой избе, на глазах великого князя, начали избивать боярина Воронцова. С трудом митрополит Макарий предотвратил убийство. Воронцова вывели из дворца, снова били и отдали под стражу. Самодержец всероссийский присылал митрополита к гордым Шуйским и просил, чтобы Воронцова с сыном послали на службу в Коломну, если уж им нельзя оставаться в Москве. Но гордые олигархи не удовлетворили просьбу государя и сослали Воронцовых в Кострому. «И когда, — говорит летописец, — митрополит ходил от государя к Шуйским, Фома Головин у него на мантию наступал и разодрал ее».

Как пишет С. М. Соловьев: «по смерти матери Иоанн был окружен людьми, которые заботились только о собственных выгодах, которые употребляли его только орудием для своих корыстных целей; среди эгоистических стремлений людей, окружавших его, Иоанн был совершенно предоставлен самому себе, своему собственному эгоизму».

Фраза про «собственный эгоизм» выглядит странно. Любой человек в этом возрасте станет эгоистом, наблюдая свистопляску «чужого эгоизма» вокруг себя. В том числе и историк Соловьев. «Эгоизм» Ивана был прямым следствием ничем не обузданного засилья боярщины, имевшего прекрасную возможность проявить свои феодальные инстинкты.

История 1530–40-х гг. раз за разом показывают, что интересы России для крупных феодалов мало что значили. Если они и были храбры — то для себя, для своего возвышения. Но гораздо чаще они были честолюбивы и корыстны. Боярская верхушка покончила с великой княгиней, истребляла соперников, не церемонилась с церковными властями. Жизнь Ивану она пока сохраняла, потому что олигархи еще не воспринимали его всерьез, вернее использовали как прикрытие для своих игрищ. Решения олигархов, естественно, объявлялись народу как великокняжеские приказы. Однако, при первом же проявлении самостоятельной воли, Ивану угрожала бы смертельная опасность.

«Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив. Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалованье, а между тем все себе взяли; и детей боярских жаловали не за дело, верстали не по достоинству; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных и написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследственное добро… Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие напасти от них были соседям, исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо того везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную отовсюду брали, все говорили и делали по мзде».

Почему-то историки всегда отмахиваются от этих слов Ивана Грозного из письма известному свободолюбцу князю Курбскому — мол, чего слушать кровопийцу. А меж тем в письме содержится очень емкая характеристика «боярских свобод».

Олигархические властители существовали за счет государства, за счет общества. Им не хватало их собственных вотчин, поэтому они использовали государство для высасывания соков из общества.

В начале 1540-х гг. страна оказалась в разгаре смуты.

Расхватав в кормление города и уезды, бояре обирали горожан. Олигархические кланы боролись друг с другом, «многие были между ними вражды за корысти и за родственников: всякий о своих делах печется, а не о государских, не о земских… И нача в них быти самолюбие и неправда и желание хищения чюжого имения… На своих другов восстающе, и домы их села себе притяжаша и сокровища свои наполниша неправедного богатства». В ходе боярского правления была расхищена даже государственная казна, и войско было не на что содержать. Воеводы ссорились за «места» и это их занимало больше, чем защита Руси от крымцев и казанцев.

Меж тем, в 1541 году, под натиском турок пала Венгрия; в битве под Будой янычары уничтожили 16 тысяч австрийских солдат. Никакого явного военно-технического преимущества Европы перед Османской державой не существовало, организационно же турки были сильнее. Султан Сулейман Великолепный считал себя повелителем всех мусульманских государств восточной Европы — Крымского, Астраханского и Казанского ханств, Ногайской Орды. Серьезное вражеское нашествие могло в любой момент превратить боярскую смуту в агонию русского государства.

Торможение смуты

И вдруг происходит чудо. Обычно псевдорики, вслед за Курбским, преподносят события 29 декабря 1543 г. как кошмарное преступление юного тирана. Для этого, конечно, надо сперва как следует позабыть всю историю предшествующих десяти лет. Удариться головой и забыть.

С 16 сентября до зимы 1543 г. Иван отсутствует в Москве. И сразу после его возвращения великокняжеские слуги убивают князя Андрея Шуйского, «прославившегося» разграблением Пскова. А ближайшее окружение князя Андрея — князь Федор Скопин-Шуйский, князя Юрий Темкин, Фома Головин, который позволил себе кощунственный поступок с митрополитом, и другие — высылается из Москвы.

Этот удар был внезапным, застал противников врасплох, ведь князья Шуйские располагали значительными военными силами.

Если докапываться до корней этого события, то становится ясно, что вряд ли 13-летний мальчик смог бы в одиночку справиться со всесильным князем Шуйским, возглавляющим могущественный феодальный клан.

Многие исследователи резонно полагают, что тринадцатилетний отрок Иван вообще не отдавал распоряжение по устранению князя Андрея Шуйского. Возможно, приказ о казни зарвавшегося олигарха пришел от митрополита Макарий, который с весны 1542 г. находился рядом с Иваном. Еще больше вероятность того, что приказ на уничтожение Шуйского поступил от Глинских, родственников царя по материнской линии.

Так или иначе, но уничтожение всесильного временщика явилось событием чрезвычайной важности. Если бы этого не произошло, то государство бы рухнуло не в 1605, а на шестьдесят лет раньше, причем без надежды на воскрешение. В 1543 г., в отличие от 1605, территория Московской Руси была в разы меньше, и существовал серьезный «казанский фронт». Не было еще таких мощных развитых районов как Север и Поволжье, которые в 1612 гг. фактически остановило Смуту. Скорее всего, великий князь при господстве Шуйских прожил бы недолго. Невозможно себе представить семнадцатилетнего Ивана, безропотно исполняющего указания боярской клики.

В 1543 г. уничтожением Андрея Шуйского смута еще не была завершена, но заторможена. Смертью князя Шуйского незамедлительно воспользовался клан Глинских, который стал наносить удары по ближайшему окружению Шуйских. Одного из князей Кубенских ссылают в Переяславль и сажают под стражу. (Иван Кубенский с братом Михайлом были важными участниками заговора против Бельских и митрополита Иоасафа.) По приказу Глинских подвергся опале и был арестован воспитатель великого князя И. И. Челяднин. Как свидетельствовал современник, дядьку царя «ободрали» донага. В ссылку отправился конюший боярин И. П. Челяднин-Федоров. Был казнен князь Федор Овчина-Оболенский — сын того самого Ивана Овчины-Оболенского, что являлся первым советником при великой княгине Елене и и отстранил от власти М. Л. Глинского.

Юный государь все еще являлся наблюдателем борьбы, которую ведут между собой олигархические силы. Нестроение государства и конфликты родовой аристократии по-прежнему используются внешними врагами.

В декабре 1544 г. на земли белевские и одоевские приходит крымский калга Имин-Гирей со своей ордой. Крымские войска не встречают никакого русского войска, потому что высокородные князья Щенятев, Шкурлятев и М. Воротынский «рассорились за места» и, ввиду особой важности этого занятия, вообще не выступили против крымцев. Такую степень вольности феодалов представить трудно в любой европейской стране. Князья не исполнили поручение государя о защите русских земель по одной причине — не смогли определить, кто из них родовитее и должен командовать остальными.

Пока вельможи толковали по понятиям, крымцы, окончательно поняв, что войны не будет, развернули орду веером и занялись работой. Рубили с потягом тех мужиков, что пытались защитить свои семьи, скручивали сыромятными ремнями слабые руки подростков, запихивали в седельные корзины ревущих малышей.

А потом довольный Имин-Гирей вместе со своей счастливой ордой лег на обратный курс, гоня к Перекопу стонущий, плачущий ясырь.

Летописи ничего сообщают о том, что князья как-то переживали о своем поступке. Ведь с точки зрения аристократической морали каждый их них был по-своему прав.

По завершению столь удачного набега хан отписал великому князю: «Король (то есть, Сигизмунд) дает мне по 15 000 золотых ежегодно, а ты даешь меньше того; если по нашей мысли дашь, то мы помиримся, а не захочешь дать, захочешь заратиться — и то в твоих же руках; до сих пор был ты молод, а теперь уже в разум вошел, можешь рассудить, что тебе прибыльнее и что убыточнее?» Хан ясно дает понять юному Ивану, что с такими воеводами дешевле будет платить дань.

В 1546 г. состоялся первый для Ивана военный поход под Коломну, с целью «береженья от татар» — после получения сообщения, что крымский хан идет к «берегу».

В том весеннем походе пятнадцатилетний великий князь еще не командует войсками и не занимается государственными делами. Крымцы, прознав о выступлении русских войск к южным границам, отложили свой набег на Русь. Летопись сообщает, что великий князь помогал местным жителям в их полевых работах.

В мае 1546, в Коломне, случился и эпизод, выдаваемый псевдориками за свидетельство врожденной жестокости Ивана — впрочем, мы знаем его описание из далеко не нейтральных источников.

Великий князь, выехавший за город, был остановлен группой вооруженных новгородских пищальников, которые стали о чем-то бить ему челом. Можно себе представить смущение подростка при виде толпы возбужденных и до зубов вооруженных мужчин — он, наверное, хорошо помнил об участии новгородцев в заговоре, который привел к власти Шуйских. Великий князь велел пищальникам удалиться. Те удаляться не захотели. Настолько не захотели, что начали драться с дворянами из охраны великого князя. Дворяне бились холодным оружием, пищальники стреляли из огнестрельного, с обеих сторон погибло по 5–6 человек, тем временем великий князь добирался до стана окольной дорогой.

Расследовать инцидент Иван поручил незнатному человеку, дьяку Василию Захарову. Великий князь уже начал приближать к себе новых неродовитых людей, служилых интеллигентов-дьяков.

По результатам расследования Захаров доложил, что пищальники действовали по наущению князя Кубенского и бояр из рода Воронцовых, Федора и Василия Михайловичей. Великий князь велел казнить Кубенского и двоих Воронцовых, как вследствие нового обвинения, так и по прежним их преступлениям, за мздоимство во многих государских и земских делах. Смею предположить, что пищальники, столь легко пустившие в ход оружие, действительно могли быть подосланы заговорщиками.

Завершение смуты

16 января 1547 года шестнадцатилетний отрок Иван венчался на царство, приняв титул царя. До этого царями на Руси называли только могущественных иноземных правителей, византийских императоров, ханов Золотой орды, казанских и крымских ханов. Образованный юноша, каким был Иван, подчеркивал этим свою преемственность правителям Восточно-Римской империи, которая была разорена католиками в 1204 и рухнула в 1453 г. под натиском турок. Царский титул, также как и эллинизированное название государства — «российское», должно было ясно показать, что Москва осталась единственным оплотом православного христианства. А титул «государя всея Руси» означал, что наследник великого Рима является также наследником древнерусских Рюриковичей. Очевидно, что в многосмысловом слове «Русь» в XVI веке еще сохранилось и его первоначальное значение. Это значение относится не к земле, которой владели древние Рюриковичи, не к народу, который жил на этих землях, а к правящему классу, господствовавшему на этих землях. Названия же земель, владеемых Иваном, перечислялись отдельно — московская, югорская и т. д. Таким образом, титулом «государь всея Руси» Иван подчеркивал, что вся знать русского корня, неважно, где она находится, в Москве или Киеве, должна признать его верховную власть.

Уже в 16 лет Иван поставил своей целью отнюдь не бессмысленный захват каких-то там земель, а исправление того зла, которое было нанесено русскому народу в XIII–XV веках, когда Русь была разгромлена и разделена иноземными завоевателями. Собирание земель означало и возвращение прежнего геополитического и геоэкономического состояния, когда русские правители контролировали важнейшие транзитные пути «север-юг», когда у Руси были выходы к морям и контроль над плодородными черноземными почвами.

Вскоре за принятием царского титула, Иван выбрал себе невесту (о намерении жениться он объявил митрополиту Макарию 13 декабря 1546 года). Выбор пал на девушку из одного из самых древних московских боярских родов, которые, в целом, были оттеснены от трона литовско-русскими князьми, нахлынувшими в Москву при Иване III и Василиий III.

Это была Анастасия, дочь покойного окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, племянница боярина Михаила Юрьевича, что находился в ближайшем окружении великого князя Василия.

Здравствующий глава рода Захарьиных, Григорий Юрьевич, не был связан ни с Шуйскими, ни с Бельскими, ни с Глинскими, и никак не упоминается в описаниях боярских усобиц. А вот в глазах высокородных князей, Анастасия была никем и, проявляя всю княжескую учтивность, они называли ее «рабой», то есть холопкой.

Если учесть нежные чувства («недомостроевские», по выражению Соловьева), который испытывал Иван по отношению к Анастасии на протяжении всего их брака, то это был союз по любви. А для княжеской верхушки женитьба Ивана на нетитулованной Анастасии Захарьиной была символом неблагоприятных перемен, царь тем самым «изтеснил» знать.

3 февраля 1547 состоялась царская свадьба. А потом потянулась цепочка техногенных катастроф, в которой нельзя не усмотреть руку опытного режиссера.

12 апреля вспыхивает сильный пожар в Москве.

20-го числа случается еще один масштабный пожар.

3 июня падает большой колокол-благовестник.

21 июня произошел новый пожар, который нанес катастрофические разрушения городу. При сильном ветре загорелась — или была подожжена — церковь Воздвижения на Арбате. На факт поджога указывает и то, что этот пожар начался в «10 час дни» (12.30), также как и пожар 20 апреля.

Китай-город сгорел. Выгорели все постройки вплоть до Москвы-реки у Семчинского сельца. Затем пожар охватил Кремль, загорелся Успенский собор, крыши теремов на царском дворе, казенный двор, Благовещенский собор, хлебные житницы, Оружейная палата, Постельная палата, где находилась казна, двор митрополита. В церквях из-за пожара погибло все имущество, которое хранили там люди с начала боярских усобиц. Всего выгорело 25 тысяч дворов, от огня погибло 2700 человек (по некоторым данным 3700). Более 80 тысяч (!) москвичей лишилось крова.

«Правдоискатель» Курбский не долго размышляет о загадочных обстоятельствах пожара: «Но когда стал он (Иван IV) превосходить меру в бесчисленных своих преступлениях, то господь, смиряя его свирепость, послал на великий город Москву громадный пожар». А следом за «очевидным божьим гневом», по мнению Курбского, последовало «всенародное возмущение». Ну, если верить всему тому, что написано первым российским беллетристом про детство и юность Ивана IV, то на Москву мог бы упасть и небосвод…

Можно представить себе психическое состояние уцелевших москвичей, готовых поверить любому слуху. Информационная зараза не заставила себя долго ждать. Распространившиеся слухи обвинили в пожаре родственников царя — Глинских. За этими обвинениями явно стояли противники Глинских, которых надо искать в первую очередь среди Шуйских и их соратников.

23 июня, во время посещения царем и боярами митрополита Макария в Новинском монастыре, ряд бояр (князь Федор Скопин-Шуйский, князь Юрий Темкин, Иван Петрович Челяднин-Федоров, Григорий Юрьевич Захарьин, Федор Нагой), а также благовещенский священник Федор Бармин стали на просвещенный европейский манер обвинять в пожаре злых волховательниц, ведьм. (Чувствуются плоды учености из Германии туманной — труд профессоров Шпренгера и Инститориса «Молот ведьм»). Эти бояре и протопоп Федор оказались в составе комиссии, которой надлежало произвести расследование причин пожара.

Следователи-бояре подошли к делу сознательно и не стали тратить время зря, на скучную розыскную работу. 26-го июня они «приехали к Пречистой к соборной на площадь» и незатейливо спросили толпу: «хто зажигал Москву». Заранее подученная толпа с готовностью закричала: «княгиня Анна Глинская з своими детми и с людми влховала», она, дескать «сорокой летала да зажигала».[13]

Затем московская чернь (как и во все времена легко поддающаяся самым нелепым слухам) растерзала князя Юрия Глинского. По одним сведениям это произошло в церкви Пречистой богородицы, по другим князь Юрий находился вместе с боярами на площади, не догадываясь о той участи, которую ему готовят оппоненты. Вслед за князем Юрием было убито и множество других людей — тех, кого приняли за сторонников и слуг Глинских.

Через два дня после линчевания Юрия Глинского толпа пришла в село Воробьево, к царскому дворцу, и потребовала, чтобы государь выдал им на расправу свою бабушку, княгиню Анну Глинскую и сына ее, князя Михаила, которые, по мнению гостей, прятались в царских покоях. Вместе с ними пришел и городской палач, очевидно готовый немедля сделать свою работу.

Фактически произошло слегка закамуфлированное покушении на членов царского дома, что не укрылось от проницательных современников. Летописец называет имена организаторов «народного возмущения» — всё тех же бояр, что были задействованы в сыске, и благовещенского протопопа Бармина. Наверное, не все организаторы бунта пытались поставить под удар самого великого князя — зачем это Захарьину, родственнику царицы? Однако среди них, наверняка, находились люди, которые могли иметь далеко идущий план действий, направленный на уничтожение царя и его семьи в атмосфере «управляемого хаоса», так сказать, под шумок. К ним могли относиться и Федор Скопин-Шуйский, и князь Юрий Темкин, и Иван Федоров-Челяднин — люди, близкие клану Шуйских.

Очевидно, что, покажи Иван слабость, то буйство толпы было бы направлено непосредственно на него. Но молодой царь, проявив самообладание, поступил единственно правильным образом — приказал схватить главарей толпы. Никаких массовых расправ не было. «Князь же великий… узрев множество людей, удивися и ужасеся, и обыскав, (по чьему) повелению приидоша (они), и не учини им в том опалы, и положи ту опалу на повелевших кликати», остальные же могли беспрепятственно вернуться в Москву.

По мнению И. Я. Фроянова, срежиссированное бедствие 1547 снова подняло наверх олигархическую группировку, связанную с Шуйскими. К ней относился и поп Сильвестр. Благовещенский протопоп Федор Бармин, отличившийся в борьбе с ведьмами а-ля инквизиция, служил в одном соборе вместе с Сильвестром.

Не смотря на то, что буйство толпы было направлено одной боярской группировкой против другой, в целом накал возмущения показывал недовольство московского люда боярским правлением. Надо учесть, что, в отличие от Новгорода, московское простонародье от самого основания московского княжества никогда не выступало против властей. И то, что теперь оно оказалось столь легко на подъем, указывало на необходимость перемен.

Для молодого царя настал момент истины, выбора пути для себя и для всей страны. Или идти проторенной дорогой, оставляя страну во власти бояр, или быстро преступить к реформам.

Предоставим слово самому Ивану Васильевичу: «Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей. Прежде всего смирил меня бог, отнял у меня отца, а у вас пастыря и заступника; бояре и вельможи, показывая вид, что мне доброхотствуют, а на самом деле доискиваясь самовластия, в помрачении ума своего дерзнули схватить и умертвить братьев отца моего (имеются в виду князья Юрий и Андрей). По смерти матери моей бояре самовластно владели царством; по моим грехам, сиротству и молодости много людей погибло в междоусобной брани».

По мнению Ивана, дурное в стране, в том числе и боярская смута, происходила по грехам его молодости — но не будем воспринимать это буквально. Нормальный православный человек в XVI веке мыслил свое существование в некоем моральном космосе, где всё, что с ним случалось, рассматривались, как реакция Господа Бога на его мысли и поступки. И если Курбский взваливает всю вину за все дурное, происходившее в стране, на своего политического противника, это только показывает, насколько уже «объевропеился» наш первый диссидент, насколько приемчики западной пропаганды для него ближе, чем традиционное православное мироощущение.

Судьбе было угодно, чтобы Иван столь рано столкнулся с привычками и нравами родовой аристократии. На его глазах проявляется «самовластье» бояр, которые, не медля, пользуются ослаблением верховной власти для достижения целей, которые они считают моральными и правильными — личного обогащения, усиления своих кланов и, как у Шуйских, приближения к царскому венцу.

Люди с мышлением криминальных авторитетов спокойно ввергали страну в феодальную усобицу. Да простят меня пуристы, но мне эти князья напоминают лидеров организованных преступных группировок, и мышление у них по «по понятиям», а не по закону. Недаром некоторые исследователи видят в современной организованном криминалитете атавизмы феодальных отношений.

Ни один из княжеский кланов не был даже способен представить интересы всего аристократического сословия, так что организацией сословного представительства будет вскоре заниматься верховная власть.

Князья суздальские, ростовские, ярославские, смоленские, белевские боролись только за себя и не встречали никакого сочувствия со стороны населения своих «малых родин». Аристократия уже не представляли интересы земель, из которых они произошли. За Шуйских не вставали суздальцы и нижегородцы, кровно заинтересовано в крепком едином государстве. Еще меньше поддержки в народе имели Глинские и Бельские, кланы литовского происхождения.

Народ видит в князьях и боярской верхушке лишь тех, кто считает «прирожденным правом своим кормиться на счет вверенного им народонаселения, и кормиться как можно сытнее».[14] И в этом серьезные историки видят один узлов русской истории, который не мог быть распутан каким-то деликатным способом.

В 1547 происходят и важные внешнеполитические события, связанные с миссией Шлитте — этот саксонский немец, по поручению великого князя, нанял в Германии для работы в России более ста человек; однако все завербованные специалисты были задержаны в ганзейском Любеке по требованию ливонских властей. И в этом опять виден исторический узел — культурному и торговому обмену России с миром упорно мешают соседние западные государства.

В зиму 1547/1548 происходит очередной неудачный поход московского войска на казанского хана — русские ходили «к Казани горнею стороню». И опять боярские начальники войска оказались не на высоте, словно единственной их целью было поставить галочку «поход проведен».

«Бывали ли такие походы на Казанскую землю, когда бы вы ходили не по принуждению?» — спрашивал позднее Грозный у Курбского.

А осенью 1548 опять случился набег казанских войск, разоривший русские земли к северо-востоку от Москвы. И опять перед царем узел русской истории. Московское государство, собрав многие русские земли во времена правления Ивана III и Василия III, и вследствие этого обладавшее крайне протяженными сухопутными границами, не защищено никакими естественными преградами от вражеских нападений.

Все более давал о себе знать экосоциальный кризис. В 1548–1549 голод охватил все северные районы страны.

И вот молодой царь принимает стратегические решения. Так дальше жить нельзя, значит, нужны быстрые и решительные реформы на всех направлениях.

Собственно в 1548 завершается смута, начавшаяся со смертью Василия III. Завершена она была Земским собором (также как и Смутное Время начала 17 в.). И это был первый Земский собор в истории Руси.

К концу 1548, когда началось «собрание всей земли», царь Иван подошел вовсе не юным деспотом и садистом, как изображают Курбский и Карамзин, а человеком, осмысливающим роль своей страны в мире, в божественном миропорядке.

Во времена Василия III псковский старец Филофей в послании набожному государеву дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину описывает концепцию «Москвы — Третьего Рима». «Ромейское царство» — центральный образ религиозно-мистической концепции Филофея. С помощью этого образа он объявляет Московскую Русь единственной истинной хранительницей всемирного христианства и записывает свою знаменитую формулу: «Яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася (сошлись) во едино царство нашего Государя, по пророческим книгам то есть Ромейское царство. Два убо Рима падоша, а третии стоит, а четвертому не быти».

Филофей исходит из византийского церковного учения X века об «удерживающем теперь», то есть государстве, способном явиться преградой приходу антихриста. Позднее оно было оформлено византийскими учеными в виде учения о Roma mobilis, «движущемся Риме»: роль «удерживающего теперь» может перейти от одного христианского царства к другому, его преемнику.

Для Ивана принятие концепции «Третьего Рима» вовсе не означает немедленного начала борьбы за освобождение земель «Второго Рима» от власти иноверцев. Мысли Филофея он понимает, как необходимость воплощения высокого идеала христианского государства.

Некоторые историки предполагают, что на первом Земском соборе были представлены не все сословия, впрочем, никак не обосновывая свое мнение, другие вообще игнорируют проведение этого собрания. (Среди игнорантов находится Э. Радзинский, модный драматург, переквалифицировавшийся в историка ради того, чтобы поразить отечественную и западную публику «ужасами деспотизма».) Некоторые историки путают Земский собор с церковным, состоявшимся позже. Тем не менее, самый серьезный исследователь земского строя на Руси, проф. И. Д. Беляев, считал, что на соборе были представлены все сословия, и царь учел нужды всех сословий.

Когда выборные представители земли собрались в Москве, Иван в воскресный день вышел с крестами на Лобное место. В его обращении к митрополиту были такие слова: «Знаешь сам, что я после отца своего остался четырех лет, после матери — осьми; родственники о мне не брегли, а сильные мои бояре и вельможи обо мне не радели и самовластны были, сами себе саны и почести похитили моим именем и во многих корыстях, хищениях и обидах упражнялись… О неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигли на себя? Я же чист от крови сей, ожидайте воздаяния своего».

Поклонившись на все стороны народу, Иван сказал: «Люди божии и нам дарованные богом! Молю вашу веру к богу и к нам любовь. Теперь нам ваших обид, разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности, вследствие неправд бояр моих и властей, бессудства неправедного, лихоимства и сребролюбия; молю вас, оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать».

Из слов царя, сказанных на Лобном месте, мы видим — молодой царь понимал, что в стране нужна другая система правления и суда. Правление и суд должны осуществляться не в интересах узкого круга жадных и эгоистичных аристократов, а в интересах массовых общественных групп. Причем, как на местах, в волостях и городах, так и в центре. Между царем и народом больше не должны не стоять «запирающие» слои феодальной знати. И в то же время прозвучал призыв к примирению высших и низших сословий, к их совместной работе на благо государства.

Дней Ивановых прекрасное начало. Реформы

Курбский, за ним Карамзин, а там и такие бойкие сочинители, как Радзинский, приписывают первый этап деятельности царя Ивана влиянию избранного кружка бояр.

Курбский называет этот кружок, уже находясь на польско-иммигрантских хлебах, польским словцом «рада». Дескать, тиран, буйствующий и злобствующий лет с десяти, вдруг встретился с попом Сильвестром и как будто впал в анабиоз. Вследствие этого аристократы, и примкнувший к ним Алексей Адашев, в общем, мудрейшие из мудрых, стали оказывать Руси всяческие благодеяния. И так бы и оказывали, да только тиран вдруг из спячки вышел и начал убивать всех подряд.

В рассказе этом всячески затушевывается вопрос, а почему это мудрейшие из мудрых не могли собраться раньше, лет на десять. Почему сии достославные мужи не начали наносить благо Руси еще в середине 1530-х годов?

Последовательные преобразования, направленные на дальнейшее развитие единого Русского государства, не могли быть предприняты кучкой титулованных аристократов и их обслугой. Укрепление централизованного государства не могло осуществляться правящей верхушкой, сформированной в предыдущую эпоху феодального дробления. Эпоха боярщины 1533–1547 наглядно показала, что родовитость хороша для доказательства своих прав на господство, а для реального управления страной необходимы люди, обладающие личными, а не родовыми достоинствами.

Русский историк К. Н. Бестужев-Рюмин отвергает возможность существования какого-то узкого круга лиц, правивших вместо Ивана. Ничто не могло произойти «без полного убеждения со стороны царя» в необходимости тех или иных преобразований.

Отследив изменения состава боярской Думы, историк И. И. Смирнов приходит к выводу, что правительства «Избранной Рады» во главе с Сильвестром, Адашевым и Курбским при Иване IV быть не могло. Как бы этого не хотелось сторонникам концепции «тиран в анабиозе». За «Избранной Радой» можно признать лишь небольшую «группу влияния», в которую входил думный дворянин А. Адашев, священник придворного Благовещенского собора Сильвестр, князья Д. Курлятев, Д. Палецкий, И. Мстиславский, А. Курбский — люди, пытавшиеся в 1550-е годы «встроить» интересы боярства в интересы русского централизованного государства.

На самом деле, в правительстве царя Ивана (Ближней Думе), проводившем реформы, сочетались представители различных по положению и идеологии социальных групп. Состав правительства претерпевал постоянные изменения на всем протяжении 50-х годов. В него входили, как члены боярской Думы, среди которых были и нетитулованные бояре Захарьины, и знатнейшие князья Курлятевы, так и представители служилого дворянства, активно привлекавшегося царем к управлению государством.

Этот факт без всякого удовольствия отмечался Курбским и другими аристократами, которые видели как «великие роды» оттесняются от власти людьми «молодыми», незнатными.

Земский собор

Система княжения, если точнее система территориального разделения власти, придуманная ранними Рюриковичами, уже при внуках и правнуках Ярослава привела к феодальному дроблению Руси, которое еще более усилилось в результате монголо-татарского нашествия. Орда реализовала свое господство за счет разобщения русских земель, князья реализовывали свои властные интересы с помощью Орды. Схожие процессы шли и в западно-русских княжествах, только там на месте татар были польские, венгерские, литовские властители.

И только Москва стала осознавать свои интересы, как интересы всей Руси, причем происходило это при явном содействии церковных властей. В начале XIV века в Москву переходит кафедра митрополита всей русской земли. Москва стала представлять всю Русь в сперва в идеологическом плане (православная вера стала фактически идеологией русского единения), а уже потом в военно-политическом, как при Дмитрии Донском.

Решая общерусские задачи, центральная московская власть нуждалась в органе, с помощью которого она могла обратиться за поддержкой ко всей стране и где областные земские миры через своих представителей могли заявить о своих нуждах.

Именно поэтому Иван IV, на следующий год после своего воцарения, созвал на собор в Москву выборных от всей земли.

Земский собор не взял себе наихудших черт городских вече эпохи феодальной раздробленности. На нем не было борьбы олигархических партий, не было подкупа народа. На городском вече простонародье выслушивало мнения городских старшин, на Земском соборе все сословия и чины русского государства излагали свое мнения.

Земский собор не был собранием тех, кто смог сбежаться на городскую площадь по удару колокола. Представители съезжались со всех городов и земель российского государства.

На первом Земском соборе не было голосований (они будут на более поздних соборах), однако и вече не знало голосования. Более того, на новгородском вече требовалось единогласие при принятии решений, поэтому тех, кто мешал этому единогласию, били и сбрасывали в речку Волхов.

Первый Земский собор не был орудием вышибания привилегий для какого-нибудь усилившегося сословия, как западные «генеральные штаты», не являлся орудием приобретением вольностей для меньшинства за счет увеличения тягот для большинства, как польский сейм. Здесь определялись пути усиления всего государства.

Обратимся к летописным свидетельствам о первом Земском соборе, которые были тщательно изучены дореволюционным историком И. Д. Беляевым.

Проф. Беляев считает, что царь, перед выступлением на соборе, виделся с выборными от сословий на совещании. Программа действий, объявленная царем на соборе, не походила на распоряжения правительств предшествовавшего времени. Власть в лице Ивана Васильевича выступала не в роли господина, которому что-то требовалось от подданных, а в роли соуправителя общей для всех страны. Верховная власть извинялась за прегрешения всего властного класса, совершенные как верховной властью, так и родовой знатью.

На соборе царь обратился непосредственно к выборным с речью, которая завершилась словами: «Отныне я судия ваш и защитник», что символически отменяло исторические права бояр и князей как «держателей Русской земли».

Иван призвал и бояр с князьями найти согласие во всех делах со всеми слоями Московского государства.

Наконец царь Иван испросил у святителей (высших церковных иерархов) благословение на исправление «по старине» свода русских законов, Судебника. «По старине» — во времена Ивана Грозного означало знак высшего качества. Вплоть до появления в XVIII в. теории бесконечного прогресса, золотой век у человечества размещался не впереди, а позади. Впрочем, была в этой «старине» и вполне реальная составляющая. За сотни лет северо-восточная Лесная Русь выработала обычное право, защищающее основы крестьянской жизни — его потом стали ограничивать княжеские и боярские власти.

Молодой царь объявил представителям Русской земли и русских сословий, что во всех городах и пригородах, во всех сельских волостях и погостах, а также в частных владениях бояр и других землевладельцев жители должны избирать свои местные власти, занимающиеся судом и управлением — земских старост и целовальников, сотских и дворских.

Вскоре после Земского собора начали проводиться реформы — столь быстро, как будто план их был давно продуман. Выпущен новый судебник. Издаются уставные грамоты, устанавливающие порядок выбора властей на местах и их полномочия. Формируется служилое дворянство, которому передаются не только военные, но и гражданские управленческие функции. Государство повышает эффективность власти за счет выдавливания паразитических псевдоуправленческих слоев, мешающих ее сообщению с народом.

Фактически Иван Васильевич стал царем, самодержцем, не зависящим от боярской олигархии, только начиная с земского собора. Он получил от собора самодержавную власть и, по словам проф. Беляева, разрушил заколдованный круг дружинного совета и боярской думы, которыми московский государь отделялся от народа. Земский собор отлучил родовую аристократию от роли посредника между государем и страной.

Не оценили псевдорики и того факта, что на Земском соборе представители разных областей Московской Руси впервые увидели новую реальность. Реальность единого Русского государства. После того, как русские люди пять веков подряд, под началом своих князей и бояр, истребляли друг друга с упорством, достойным лучшего применения, они, наконец, оказались вместе. Жители недавно присоединенных Пскова, Рязани, Смоленска увидели, что они не завоеваны москвичами, нижегородцами, ярославцами, а вместе с ними являются подданными одного царя, с одинаковыми правами и обязанностями.

По мнению проф. Беляева, для формирования единой русской нации первый Земский собор сделал больше, чем любой правительственный манифест…

Нам достаточно мало известно о еще трех земских соборах, имевших место в царствование Ивана Грозного — в 1566, 1575, 1580; происходили они в эпоху изнурительной Ливонской войны и это определяло их характер.

Второй земский собор состоялся в 1566 и в нем участвовала большая группа торговых людей, а также северо-западного служилого люда, всего 376 выборных. По времени он был связан с введением опричнины и в значительной степени касался вопросов чрезвычайного управления и необходимости ведения войны за Балтийское побережье.

30 сентября 1575 г. Иван Грозный велел боярам, воеводам и большим дворянам из войска, расположенного на южных «украйнах», прибыть в Москву «для собору». На этом собрании преобладали представители южных городов. Одним из главнейших вопросов был вопрос о секуляризации монастырских владений, об обеспечении служилого дворянства землей и рабочими руками (несмотря на то, что опричнина в основном разрушила крупное привилегированное землевладение бояр-вотчинников и княжат, много княжеских и боярских вотчин вместо того, чтобы перейти в руки дворян, ушло в монастыри).

Земские соборы, начало которым дал Иван Васильевич, оказались достаточно долгосрочным представительским учреждением в жизни Руси. В 1613–1622 Земский собор был практически постоянно действующим представительским органом, который выстраивал русское государство заново, по матрице Ивана Грозного. Последний Земский собор состоялся в 1681 при замечательном и несправедливо забытом царе Федоре Алексеевиче, тогда были созваны выборные от городов (включая дворцовых и черносошных крестьян) для рассуждения о лучших средствах к уравнению податей и служб. Таким образом, история Земских соборов насчитывает 132 года.

Всесословное представительство существовало в России, когда во многих европейских странах господствовал абсолютизм и парламенты не созывались вовсе. На русских соборах было представлено крестьянство, что было характерно лишь для народных собраний крошечных швейцарских кантонов и раннего шведского риксдага.

К сожалению, русское всесословное представительство в течение XVII в. ослаблялось недостаточным развитием производительных сил, и умерло, в конце этого века, вместе с традиционной московской государственностью. Но, во всяком случае, сводить историю русских представительских учреждений лишь к периодам 1905–1917 и после 1993 совершенно несправедливо. Тем более, что земские соборы, в отличие от поздних российских парламентов, внесли огромный позитивный вклад в развитие страны.

Судебник 1550 г

В строгом соответствии с заявлением царя на Земском соборе от 27 февраля 1549 г., провозгласившим, что отныне он сам будет главным «судьей и защитником» своих подданных, уже 28 февраля вышел его указ о новых формах суда, резко ограничивших влияние старой аристократии. Этим указом государь брал под свое покровительство мелких помещиков — «детей боярских», дворян, костяк вооруженных сил страны. Почти по всем делам боярский суд для них отменялся.

В кратчайшие сроки был подготовлен новый свод законов Русского государства, известный как Царский Судебник.

Судебник 1550 года был развитием Великокняжеского Судебника 1497 г. Роберт Виппер считает, что оба эти судебника были исключительным явлением для тогдашней Европы, где господствовало прецедентное право, сводящееся к праву сильного.

Даже для более поздней эпохи в Европе Вольтер высказывался: «законы меняют, меняя почтовых лошадей, проигрывая по ту сторону Роны процесс, который выигрывается на этом берегу; если же и существует некоторое единообразие… то это — единообразие варварства».

В соседних с московским государством Польше и Литве суды находились в руках частных лиц, за которыми стоят могущественные магнаты, и являлись, в первую очередь, доходными местами. По словам Михалона Литвина: «Если кто-то или враждебный мне, или поддерживающий судью и ищущий выгоду, похищает мои деньги или присваивает данное взаймы или вверенное, или занимает мою землю, я ничего из этого не могу получить у него, прежде чем не дам судье и приближенным его десятины и все прочие поборы, на что непременно быстро уйдут все мои деньги».

Со второй половины XV в. в Москве происходит усиленное изучение византийских судебников, летописных сводов, исторических хроник и богословских сочинений. Здесь и Церковный Судебник (Номоканон, или Кормчая книга), в котором было много гражданских законов, Судебник Константина Великого, кодекс Юстиниана «Земледельческий закон», «Эклога» иконоборцев, Льва Исавра и Константина Копронима, законы Льва Философа, «Прохирон» Василия Македонянина, законы царей Исаака, Алексея и Мануила Комнинов.

Царский Судебник был разработан учеными, опиравшимися на развитое византийское право.

Огромное внимание в Судебнике уделяется предотвращению судебного произвола со стороны чиновников.

Статья 1 говорит о запрещении «посулов» (взяток) и необходимости справедливого суда.

Статьи 2–7 устанавливают ответственность судей за вынесение неправильного приговора.

В статье 3 определяется состав должностного преступления со стороны судьи — вынесение неправильного решения в результате получения взятки. За это преступление судьи должны были понести уголовную и материальную ответственность, в том числе уплатить истцу сумму иска и возместить все судебные пошлины в троекратном размере.

Судебник определяет и категории выборных лиц, участвующих в судопроизводстве. Это — дворский, староста и целовальники.

«А на суде у бояр и детей боярских и у их тиунов быти где дворский, дворскому да старосте и лучшим людем целовальником… А без старост и без целовальников суда не судити».

Согласно статье 38 городские и сельские общины должны выбрать и привести к присяге присяжных-целовальников, участвующих в принятии судебного решения.

«А в которых волостях наперед сего старост и целовальников не было; и ныне в тех во всех волостях быти старостам и целовальникам».

При судебных спорах волостных крестьян и горожан на суде должны быть выборные представители обеих сторон, «двое сотских да городской человек».

Для сельских волостей Судебник требует непременного присутствия выборных «лучших людей» на суде, вне зависимости от того, сидят ли участники процесса на собственных землях, на общинных или на владельческих. А также вне зависимости от того, управляется ли волость своими выборными властями или государственными наместниками.

Чтобы предотвратить злоупотребления наместников, Судебником вводится обязательное протоколирование судебных разбирательств. Каждая община или волость должны выбрать своего земского дьяка для письменного ведения судебных дел.

«И все судные дела у наместников и тиунов писать земскому дьяку, а дворскому и старосте и целовальникам к тем судным делам прикладывать руки; а противни с тех судных дел слово в слово писать наместничьему дьяку, а наместнику к той копии прикладывать печать».

Судебник определяет, что протокол судебного заседания пишется выборным земским дьяком, удостоверяется выборными «лучшими людьми», дворским, старостой и целовальниками, и хранится у наместника. Копия этого протокола, переписанная наместничьим дьяком «слово в слово» и скрепленная печатью наместника, передается земским «лучшим людям», дворскому, старосте и целовальникам.

Царский Судебник особо подчеркивает необходимость наличия копии судебного протокола у земского старосты и целовальников.

Статья 64 определяет сужение наместничьих полномочий в отношении суда над служилыми людьми: «во всех городах Московские земли наместником детей боярских не судити ни в чем опричь душегубства и татьбы и разбоя с поличным». Во всех других случаях дворяне и служилые люди получают право на царский суд, то есть фактически приравниваются к боярству.

Для ограждения населения от произвола чиновных феодалов, наместников и волостелей, Судебник постановляет, что их слуги имеют право взять под стражу подозреваемых, только объявив этот факт и предъявив самих подозреваемых выборным земским властям. В городе это — городовой приказчик, староста и целовальники, а в сельской волости — волостные старосты и целовальники.

«А кого наместничьи и волостелины люди к себе сведут и скуют неявя, то старостам и городовому прикащику и целовальникам у наместничьих и волостелиных людей тех людей выимать».

В случае нарушения этого правила наместник обязан освободить задержанных и передать их земским властям. Более того, наместник должен выплатить незаконно задержанному штраф «за бесчестье». Если, после этого, незаконно задержанный обвинит наместничьих слуг в каких-нибудь убытках, причиненных ему при задержании, то эти убытки они обязаны возместить в двукратном размере.

Если я не ошибаюсь, то нам, сегодняшним, такое может только лишь мечтаться…

Согласно Судебнику, в случае исков или жалоб на самих наместников или волостелей от местных жителей, они, как и другие ответчики, должны явиться на суд в Москву к назначенному сроку, или присылать за себя поверенных. А «который наместник на срок к суду не явится и поверенного не пришлет, того тою явкою и обвинить по иску или жалобе истца».

Изданные вслед за Судебником уставные грамоты более четко определили нормы участия выборных представителей общин в местном управлении и судопроизводстве.

По Царскому Судебнику крестьяне признаны свободными людьми, сидящими или на своих землях (своеземцы), или на общинных, или на владельческих землях.

Судебник прямо говорит, что крестьяне, как свободные члены русского общества, имеют те же самые права и то же участие в общественных делах, что и другие сословия.

Как и по Великокняжескому Судебнику, признан законным переход крестьян, живущих на владельческих землях, в срок, включающий несколько недель накануне и после Юрьева дня. «Юрьев день», вопреки популярному мнению, вовсе не один единственный день в году, когда крестьяне, кое-как собрав вещи, бросались наутек из поместья. Это достаточно долгий период после сбора урожая. Даже сегодня мы, культурные горожане, не имеем право поменять работу в любой момент, когда нам заблагорассудится; и трудовой договор с владельцем предприятия определяет сроки и процедуры, которые мы обязаны исполнить, чтобы расстаться с ним…

Для облегчения перехода крестьян с одной земли на другую Царский Судебник строго отделяет поземельные отношения крестьянина к землевладельцу от других отношений между ними.

В статье о крестьянском переходе говорится только о платеже за «пожилое» и за «повоз»; и прямо определяется, что других пошлин нет. Это означает, что для свободного перехода крестьянина не требуется никаких расчетов с господином, кроме уплаты двух пошлин, определенных законом. Ранее крестьянин, для получения права перехода, должен был не только уплатить эти пошлины, но и вернуть все ссуды, которые он получил от господина, но и разделить с ним доход, полученный с земли.

В Царском Судебнике обе пошлины определяются в фиксированных суммах: «А дворы пожилые платят в полех за двор рубль два алтына, а в лесах, где десять верст до хоромного (строевого) леса, за двор полтина да два алтына… а за повоз имати с двора по два алтына; а опричь того на нем пошлин нет».

Царский Судебник ограждает крестьянина от насильного обращения в холопство, если он не хочет принять его.

По Русской Правде Ярослава Мудрого закуп принудительно обращался в обельного холопа, если господин оплачивал за него судебные иски по татьбе или другому преступлению. По царскому Судебнику 1550, напротив, утверждалось, что крестьянин, вырученный господином в судебном иске, остается свободным и не лишается права перехода.

Земское самоуправление

Наши интеллигенты люди упорные, фанатичные. Почитали Пайпса, Янова и кого-то там еще, и стали вбивать в головы доверчивой публике, что Россия никогда не знала ни гражданского общества, ни демократии; вот на Западе другое дело, вот откуда нам надо заимствовать, там нас обучат за небольшую плату… Если охарактеризовать это повсеместно насаждаемое «мнение» одним емким словом, то это — вранье.

Естественно, псевдорики стараются проскочить на большой скорости мимо деяний Ивана IV, касающихся земского выборного самоуправления, то есть низовой демократии и учреждений гражданского общества тогдашней Руси.

Низовая демократия в русском государстве существовала всегда, поскольку, по сути, была функцией выживания и развития, способом гармонизации интересов власти и народа. Без нее не было бы возможно освоение шестой части всей земной суши. Даже в самые обморочные годы русской низовой демократии, в период между Петром I и Александром I, существовал сельский сход и казачий круг.

Как пишет историк С. Г. Пушкарев: «Крестьянская община, с ее выборными органами — старостами, сотскими, десятскими и т. п., — была исконным русским учреждением и мы встречаем на территории великого княжества Московского уже в XIV–XV вв. крестьянские общины в качестве признаваемых государственной властью общественных союзов, имеющих судебно-административное и финансовое значение».

В начальный период Московского государства его верховная власть (якобы авторитарная) вообще напрямую не соприкасалась с жителями; как писал историк Пушкарев, «не шла вглубь русского общества».

Выборные органы низовой демократии сами осуществляли управленческие, хозяйственные, полицейские, судебные функции, и решали, как будет разделяться на членов общины налоговое бремя.

На Рождество, Пасху, Троицу, когда деревня собиралась на пир-братание, «братчину», собравшиеся творили общинный суд; выбирали старосту и десятского.

Общественное самоуправление во многих волостях было закреплено великокняжескими грамотами еще при Иване III.

Историк Н. П. Павлов-Сильванский, сравнивая современную ему эпоху (вторая половина XIX века) с концом XV века, пишет, что в ту далекую пору великокняжеская власть «ограничивала до минимума штат своих чиновников, давая тем самым полный простор крестьянскому самоуправлению».

Общинные земли были своего рода коллективно-долевым владением крестьян, входящих в общину. Да простят мне рыночные фундаменталисты, но московская община XIV–XVI веков напоминает мне закрытое акционерное общество. И в этом обществе крестьянин распоряжался определенной долей капитала — участком земли, предоставленном ему по рядной записи. Будучи в общине, крестьяне могли как угодно распоряжаться собственными земельными участками, продавать, дарить их и т. д. Некоторые крестьяне даже владели целыми деревнями. Стороннему человеку община также могла предоставить землю, однако за плату, поставив его «на оброк», по оброчной записи.

Пользование землей, в любом виде, непременно сопровождалось тяглом — уплатой государственных налогов.

Крестьянин, сидевший на владельческой земле, также был полным хозяином своего участка. Собственно господская пашня могла не иметь постоянной прописки и меняться год от года. Обрабатывая ее, крестьяне обеспечивали воинам возможность нести государственную военную службу.

И на владельческой земле крестьяне могли продавать свои участки или меняться ими, однако, уведомив землевладельца.

«Вольно вам меж себя дворы и землями меняти и продавати, доложа прикащика; а кто продаст свой жребий или променит; и прикащику имати на том явки менового с обеих половинок, на монастырь полполтины», — гласит уставная грамота Соловецого монастыря крестьянам села Пузырева.

На рубеже XV–XVI вв., с территориальным расширением Московского государства, с усложением государственных функций и увеличением расходов, над крестьянским миром появляется чиновничий слой, состоящий из представителей феодальной знати, и их слуг. Наместники рассматривали свои должности как «кормления», получая плату за ведение судебных и прочих дел на подведомственной территории.

Хотя Великокняжеский Судебник ограничивал вольности наместников — «без старосты и без лучших людей наместником и волостелем не судите (наместникам и волостелям не судить)» — такие предписания оказались недостаточными для ограничения произвола наместников и бояр в смутную эпоху ослабления центральной власти в 1533–1547 гг.

С воцарением Ивана IV правительство переходит к решительным мерам по расширению прав выборного местного самоуправления, что касалось в первую очередь крестьянства, составляющего основную часть населения страны.

Как пишет проф. И. Д. Беляев, царь Иван Васильевич постоянно стремится к тому, «чтобы крестьяне в общественных отношениях были независимы и согласно с исконными русскими обычаями имели одинаковые права с прочими классами русского общества».

Крестьяне были уравнены с другими сословиями во всех судебных делах. Скажем, при судебном деле между монастырем и крестьянами, один судья был от монастыря, другой от крестьян.

«И мы в тех землях Ферапонтова монастыря игумену с братьею дали судью тебя Третьяка Гневашова; а Славенского да Волочка крестьяне и Ципинские волости крестьяне и Итколские волости крестьяне, в той же земле взяли судью Михаила Лукина сына Волошенинова».

Конечной целью земских реформ, начавшихся после Земского собора, было утверждение и охрана государственного порядка силою крестьянского общества. По словам Н. П. Павлова-Сильванского: «Московское правительство решилось передать земству всю власть на местах, удалив наместников, потому, что жизненная сила волостного мира является в его глазах залогом успеха этой радикальной реформы».

Уже в 1550 г. выработан формуляр уставной земской грамоты, отменяющей наместничье управление, и заменяющий ее выборными земскими органами. «И будет посадские люди и волостные крестьяне похотят выборных своих судей переменити, и посадским людям и волостным крестьянам всем выбирати лучших людей, кому их судити и управа меж ими чинити».

Наиболее энергично правительство производит отмену чиновничьего управления, находившегося в руках боярства, с середины 1550-х. Очевидно, темпы реформ были ускорены боярской фрондой 1553–1555 гг., посягновением Владимира Старицкого на престол и заговором князей Ростовских.

Поскольку самоуправление общин считалось соответствующим интересам правительства, то теперь от самих общин зависело, управляться ли своими выборными властями, или просить сверху наместников и волостелей.

Начиная с этого времени, просьбы общин об освобождения от наместников и волостелей, всегда удовлетворялись, только с условием — вносить в казну оброки, ранее собираемые на наместников. Этот свободный выбор общины имели во всё время правления Ивана IV, вне зависимости от того, городские они были или сельские волостные, черные или находящиеся на господских землях.

В окружной уставной грамоте для Устюжских волостей (1555), государь говорит о неэффективности наместничьей системы управления, при которой, бояре чинят крестьянам «продажи и убытки великие». Грамота сообщает о передаче управленчески функций самим общинам: «И мы, жалуючи крестьянство… наместников и волостелей и праветчиков от городов и волостелей оставили». А также определяет порядок внедрения самоуправления: «Велели мы во всех городах и в станах и в волостях учинить старост излюбленных, кому меж крестьян управу чинить и наместничьи и волостелины и праветчиковы доходы собирать… которых себе крестьяне меж себя излюбят и выберут всею землею… и разсудити бы их умели в правду безпосульно и безволокитно».

Во второй половине 1550-х гг. наместники и волостели, в массе своей, были от «городов и от волостей отставлены». Их власть перешла к «излюбленным старостам» и «излюбленным судьям», «выбранным всею землею». Место наместничьих тиунов и доводчиков (низшего чиновничества) заняли выборные целовальники и земские дьяки.

На смену Приказной избе наместника в волости или городе явилась Земская изба. В городской Земской избе сидели городовые приказчики, старосты и сотские. Выборные городские власти в первую очередь наблюдали за целостью общественных имуществ, отдавали с торгов (аукционов) в платное пользование городские угодья, следили за честностью торговли и правильностью сбора податей, защищали горожан от произвола чиновников. В сельской волости Земская изба была местом работы старост и дворских. И в любой земской избе на почетном месте, за столом, непременно находились «излюбленные» (то есть выборные) земские дьяки — ответственные только перед выборщиками бюрократы.

Документы показывают, что земская реформа не прошла мимо крестьян, проживающих на владельческих землях. Так в уставной грамоте Соловецкого монастыря, данной крестьянам Бежецкого верха (1561), предписывается: «Судить приказчику, а с ним быть в суде священнику да крестьянам пятью или шестью добрым и средним».

Закон признавал каждую крестьянскую общину, на чьей бы земле она ни находилась, также как городскую общину, юридическим целым, свободным и независимым в общественных отношениях. Поэтому все выборные начальники общин, старосты, дворские, сотские, пятидесятские и десятские, считались состоящими в государственной службе, у государева дела.

Выборные начальники во всех общинах избирались по приговору всех членов избирающей общины, как предписывалось в уставных грамотах: «И вы бы меж себя, свестяся заодно, учинили себе приказщика в головах, в своих селех и деревнях и починках, выбрав старост и сотских и десятцких лучших людей, которые бы были собою добры и нашему делу пригожи».

Об общинных выборах уведомлялось правительство, выборные приводились к присяге в общине или отсылались в Москву, для присяги, в тот приказ, которому была подведомственна волость.

Общины не только соблюдали государственные законы, но и вводили свои узаконения или заповеди. Например, крестьянам Тавренской волости запрещалось работать в воскресные дни. «Не делати никакого черного».

Если излюбленные головы и другие власти избирались целым уездом, а не одним посадом или волостью, то их суду и управе подлежали не только посадские люди и крестьяне, но и все местные вотчинники и помещики.

Выборные судьи могли быть сменены в любой момент. В Двинской уставной грамоте от 1557 г. значится: «И будет Колмогорцы посадские люди, и волостные крестьяне захотят выборных своих судей переменити, и Колмогорцам посадским людям и волостным крестьянам всем выбирати лучших людей, кому их судити и управа меж ими чинити».

В деле раскладки податей и повинностей самоуправляющаяся община была полным хозяином. Община участвовала в определении размеров податей, подавая свои соображения писцам и дозорщикам. Община расписывала деревни по «костям», то есть зажиточности, способности платить. Она обращалась к правительству о новом «росписании костей», если писцовые, переписные, окладные книги сильно устаревали. Расширение угодий и земель, приток новых членов был выгоден общине, так как подати она платила по тому старому количеству податных единиц (сохи и выти), что было указано в писцовых книгах.

Специфический характер земские преобразования имели в сфере, так сказать, полицейской и исполнения наказаний. В конце 1540-х гг., в некоторых областях, появляются выборные органы полицейской власти: губные старосты, и их помощники, губные целовальники. Так что не надо искать шерифов и помощников шерифов где-то там, за океаном. Вот они здесь, и на триста лет раньше, чем шерифы американские.

Губа была полицейским округом, в котором действовала юрисдикция губного старосты. Территориально, она, по-видимому, сперва совпадала с волостью или посадом, но позднее произошло укрупнение, и она стала преимущественно совпадать с уездом.

Наши русские шерифы должны были заниматься делами о «погублении» людей. А также борьбой с грабежами, розыском воров, «лихих людей, татей и разбойников». Им был передан суд по делам об убийствах, поджогах, а также охрана полицейского порядка и безопасности в подведомственных округах. Губные старосты осуществляли и наказание осужденных преступников.

Губных старост выбирали на всесословном уездном съезде из числа служилых людей (то есть лиц, хорошо умеющих владеть оружием). А губных целовальников — посадские и крестьянские общины, «по выборам сошных людей», из своей среды. Сотские, пятидесятские и десятские обязаны были исполнять указания губных старост. При губных старостах, для ведения следственных и судебных дел, находились губные дьяки, также избираемые, «по выборам всех людей».

В 1549 году в губном наказе селам Кириллова монастыря царь «велел у них быть в разбойных делах в губных старостах, в выборных головах, детям боярским (имена), да с ними целовальникам, тех же сел крестьянам (имена)». Дела небольшой важности выборным головам можно было решать и не всем вместе. Для больших они должны съезжаться со всех волостей в город Белоозеро.

Царский наказ строго воспрещал губным старостам и целовальникам брать «посулы» и «поминки», то есть взятки, и предписывал: «друг за другом смотреть, чтоб не брали».

В наказе перечислялись имена выборных губных старост из детей боярских и губных целовальников из крестьян и предписывалось им «обыскивати про лихих людей, и обыскав разбойников казнить смертию».

В губном наказе новгородским землям от 1559 г (составленный по единому образцу с губными наказами 1555–1556 гг., рассылаемыми Разбойным приказом), царь «велел есми у них быти в Великом Нове Городи на посади и в Новгородцком уезде в станех и в волостех у розбойных и у татиных дел в губных старостах детем боярским, кого землею выберут, да с ними губным целовальником».

Губные приказчики и целовальники, выбранные крестьянами владельческих земель, посылались на утверждение не к землевладельцу, а в государственное учреждение. «И тех прикащиков, и крестьян и дьяков, для крестного целования присылати к Москве в Разбойный приказ», значится в губной грамоте, данной Троицкому монастырю.

Губные «излюбленные» судьи, занимающиеся «разбойными» и «татинными» делами, были ответственны перед избравшими их общинами.

«А учнут излюбленные судьи судити не прямо по посулом, а доведут на них то, и излюбленных судей в том казнити смертной казнью, а животы (имущества) их велеть отдавать тем людям, кто на них доведет. А в суде и у записки и у всяких дел губных и у излюбленных судей сидети волостным лучшим крестьянам», писано в Судной грамоте, данной крестьянам Вохонской волости в 1561.

И это, нам, сегодняшним, может только сниться, а в «суровое царское время» судья, ответственный перед людьми и постоянно контролируемый общественностью, был реальностью…

Московская «самодержавная демократия» в эпоху Грозного предоставляла, в принципе, столько местной власти простому народу, сколько могла — большего не имели даже самые демократичные малые страны того времени — Швеция и Швейцария. Польша с Литвой тут, что говорится, и рядом не стояли.

Еще на рубеже XIX–XX вв. российские революционеры и либералы поражались вере русского крестьянства в царя-батюшку — мужики лупили «борцов с самодержавием» и сдавали их в кутузку. Такое досадное недоразумение городские интеллигенты объясняли темнотой, тупостью, невежеством, рабской сущностью народа. На самом-то деле, и после 200 лет беспредельной «дворянократии», крестьяне помнили земский строй времен Ивана Грозного.

Российские западники выдавали за историческую демократию то новгородскую олигархию, манипулировавшую городскими низами, то польско-литовскую шляхетско-магнатскую «республику», где крестьяне присутствовали только в виде рабочих орудий, то власть торговой знати в Англии, жиревшей на работорговле и грабеже слабых стран. А вот глянуть повнимательнее на русскую историю эти господа, кочевавшие между Петербургом и Парижем, не удосуживались. Поэтому они и игнорировали наши демократические корни, уделяя и всё рабочее время и даже досуг обличениям «тысячелетнего русского деспотизма».

Итак, перечислим основные выборные должности, введенные земскими реформами 1550-х, и просуществовавшие до самого конца московского государства.

* Земский староста. Возглавлял самоуправляющуюся общину (мир) из черносошных волостей и тяглых посадов на территории уезда, и учреждение местного земского самоуправления — земскую избу.

* Губной староста. Возглавлял судебно-административный округ (губу) на территории уезда, а также орган сословно-выборного самоуправления — губную избу. Подчинялся как выборным городовым приказчикам, так и Разбойному приказу.

* Земский целовальник. Помогал земскому старосте в управлении тем округом, что избирал его (волость или группа волостей, посад, часть посада, тяглая слобода, приход). Избирался сроком на 1–2 года. Выборы происходили в сентябре вместе с выборами земского старосты.

Стоглав. Церковная реформа

В начале 1551 г. царь Иван «возвещает отцу своему преосвященному Макарию, митрополиту всеа Руссии, собор Божиих слуг совокупити повеле вскоре».

И в мае 1551 в Москве состоялся церковный Стоглавый собор. Вопросы, обсужденные на нем, стали сводом узаконений для церковной жизни Руси в течение последующих ста лет, оказали также большое воздействие на мирскую жизнь Московского государства. Для русских староверов решения Стоглава и сегодня являются законом.

Официальная задача собора состояла в «утверждении веры и исправлении церковного благочиния» в связи с государственным «благозаконием» и «земским устроением».

Материальные реформы, по мысли Ивана Васильевича, должны были получить гармоничное соответствие в духовной жизни народа, которая тогда полностью концентрировалась вокруг церкви.

Иван IV представил 69 вопросов для соборного обсуждения, чем определил его обширную программу. Вопросы эти касались церковного управления, способов поднятия уровня общественной нравственности, просветительской деятельности среди мирян, мероприятий благотворительности.

В своих постановлениях Собор обличал сребролюбие, корыстолюбие, пьянство, недостойное поведение духовных лиц и мирян (главы 41, 49, 52 и 93).

Собор предложил избирать духовных пастырей, «как и доселе избирали, грамоте гораздых и житием непорочных» (гл. 41). Таким образом, узаконивалась выборность священников, чего не знала ни католическая церковь, ни государственные протестантские церкви, как например лютеранство и англиканство.

Местные общества (приходы) будут теперь в обязательном порядке выбирать причетников и священников, которых местный епископ будет полагать в сан. А в жизни каждой русской общины, городской или сельской, священники играли огромную роль, и не только в церковных делах, но и в гражданских. Без них не делалось ни одно общественное начинание, не составлялась ни одна просьба к правительству.

В то же время, согласно постановлению Стоглава, при митрополите и епископе, при монастырях, для заведывания делами, не относящимися к церковными, должны были находиться миряне.

С целью нравственного оздоровления общества, собор призвал духовных пастырей «учить своих духовных детей жить в чистоте духовной и телесной, пребывать в братолюбии. Иметь любовь между собою» (гл. 32).

«Это стремление уврачевать нравственные язвы, — говорит историк С. М. Соловьев о решениях Стоглава, — это сознание своих недостатков и нежелание мириться с ними, обнаруживало силу общества, способность его к дальнейшему преуспеянию».

Собор постановил и об учреждении во всех городах книжных училищ; преподаватели для них должны были избираться (гл. 26).

«Тем же протопопом, и старейшим священником, и со всеми священники и дияконы кийждо (каждый) во своем городе, по благословению своего Святительства, избирати доблих и духовных священников и дияконов и дияков же, наученых и благочестивых… И у тех священников и дияконов учинити в домех училища, чтобы священники и дияконы, и вси православные Християне в коемждо (каждом) граде, предавали им своих детей, в научение грамоте, и на научение книжнаго писания… и чтоб священники и дияконы и дьяки и выбранныя, учили своих учеников страху Божию и грамоте».

Это решение Стоглава можно считать за начало народного образования в русском государстве.

Нищих и престарелых, «не имущих где главы подклонити», собор предложил «устроити в богадельнях пищею и одеждою».

Этим постановлением Собор поставил на регулярную основу заботу о наиболее обездоленных членах общества. Напомню, что в то время церковь играла роль не только духовного учреждения, но и важного хозяйствующего субъекта, владела большими имуществами, поэтому обладала наилучшими возможностями для организации социального обеспечения.

Также собор постановил учредить особый налог для выкупа пленных («пленный окуп») — вместе с другими средствами казны он должен был использоваться для вызволения десятков тысяч русских людей, томящихся в рабстве у крымцев, турок или казанцев.

Своими постановлениями собор 1551 г. утвердил древлеправославные догматы и обычаи, содействовал устранению пороков и злоупотреблений в церковных и общественных делах. В значительной степени благодаря решениям Стоглава, русская церковь никогда не будет выступать в роли мучителя и казнителя невинных людей, как это происходило в западно-христианских церквях. «Правила, установленные Стоглавом, — говорит С. М. Соловьев, — имели для всех авторитет непререкаемый.»

Стоглав утвердил и разработанный перед этим царский Судебник.

«Стоглав, — говорит И. Д. Беляев, — рядом с Судебником, замыкает великое дело Иоанна IV, дело земского и церковного устроения. Судебник и Стоглав — это два фокуса, в которые собираются все разноцветные лучи прежней областной жизни удельной Руси.»

Согласно общему приговору царя, митрополита и других архиереев от 1 мая 1551 г. (включенному в перечень постановлений Стоглавого собора), архиепископы, епископы и монастыри обязывались передать государственной казне все земли, пожалованные им после смерти Василия III, т. е. во времена смуты и беззаконий боярского правления. Кроме того, церковные власти должны были вернуть старым владельцам — дворянам и крестьянам — поместья и черные земли, отнятые за долги или „насильством“. Это решение, во многом, соответствовало философии „нестяжателей“, идущей от Нила Сорского».

Реформа центрального управления. Приказы

В царствование Ивана Васильевича окончательно оформляется приказная система. Приказы принимают значение отраслевых министерств. Прежде многие из них носили характер дворцовых ведомств, на что указывали их названия — приказ Ловчий (1509), Казённый (1512), Большого дворца (1534).

При царе Иване IV появляются следующие приказы: финансовый приказ Большого прихода (1554), Земский (1564), Печатный (1553), Полоняничный (начало 1550-х), Посольский (1549), Разрядный, Стрелецкий (1571), Холопий (1550-е), Челобитный (1550-е), Ямской (1550).

Военные реформы Ивана IV привели к созданию Разрядного приказа, ведавшего личным составом и службой поместного войска, а также Поместного приказа, который занимался обеспечением служилых людей землёй. К 1550-м относится появление Стрелецкого приказа, ведавшего регулярными подразделениями русской армии — стрелецким войском.

Упорядочивание системы «ямской гоньбы» привело к возникновению Ямского приказа — государственной службы связи.

Введение местных губных учреждений, занимавшихся сыском и наказанием уголовных преступников, вызвало организацию Разбойного приказа.

Расширение международных связей Московского государства способствовало созданию Посольского приказа.

Следствием «собирания земель» явилось учреждение, преимущественно в 1560-х, административно-финансовых и судебных приказов территориального характера. К ним относились приказы Костромской четверти, Новгородской четверти, Устюжской четверти, приказа Казанского дворца.

Несмотря на возникновение системы центрального управления, количество профессиональных бюрократов в московском государстве было ничтожным, не сравнимым ни с современными ей западно-европейскими странами, ни с Россией петербургского периода.

Столь любимые либеральными критиками ситуации, когда государственные чиновники больше работают на себя, чем на государство, были невозможны в эпоху Ивана Грозного. Казнокрадство, мздоимство, действия в интересах знати или своего кармана каралось быстро и однозначно — смертью.

Феодалов, вроде Курбского, бесило, что чиновников царь «избирает их не от шляхетского роду, ни от благородства, но паче от поповичей или от простого всенародства, а от ненавидячи творит вельмож своих».

Недовольный новыми порядками боярин Т. Тетерин писал боярину М. Я. Морозову: «Есть у великого князя новые верники-дьки… у которых отцы вашим отцам в холопстве не пригожалися, а ныне не только землею владеют, но и вашими головами торгуют».

Пропагандист Гваньини, работавший на польского короля, с возмущением замечает: «Простолюдинов он делает, большей частью по собственной воле (в чем ему никто не прекословит), дворянами, воеводами и чиновниками».

Что ж, дьяки (чиновники) в самом деле происходили из грамотных простых людей, преимущественно «поповского рода». Их квалификация была на голову выше чем у знатных персон, поэтому их действительно включали в состав правительства, где они становились «думными дьками», назначали комендантами крепостей и командирами гарнизонов.

Михалон Литвин с восхищением писал о порядках, установленных в Московии: «Москвитяне соблюдают равенство между своими и не дают одному много должностей. Управление одной крепостью на год или, много, на два поручают двум начальникам вместе и двум нотариям (подъячим). От этого придворные ревностнее служат своему князю и начальники лучше обращаются с подчиненными, зная, что они должны отдать отчет и подвергнуться суду, ибо осужденный за взятки бывает принужден драться на поединке с обиженным».

В течение 1550-х, благодаря новой системе управления, была проведена перепись и установлены справедливые налоги, которые должны были платить также бояре и монастыри.

Если ранее податные единицы — соха, выть, обжа — назначались произвольно и были свои в каждой области, то теперь вводились стандартные сохи. Они зависели от качества земли («хорошей», «средней», «худой»), каждой присваивался номер. Со всех одинаковых сох платились одинаковые подати.

Общая сумма государственных податей составляла для крестьянского двора около девяти процентов дохода.

Служилые по прибору. Постоянное стрелецкое войско

К служилым людям «по прибору», вербовавшихся на вольных основаниях, относились стрельцы, полковые и городовые казаки, пушкари и люди «пушкарского чина». Первоначально, их служба была близка к временному найму, но затем переходила на долгосрочную и наследственную основу.

Историческими предшественниками стрельцов могут считаться пищальники. Они набирались преимущественно из городского населения и, в отличие от «посохи», выставлялись на службу не с сохи, а с определенного числа дворов. Обычно один пищальник с 3–5 дворов. Население должно было снабжать пищальников оружием, одеждой и припасами. Существовали и «казенные» пищальники, которые получали огнестрельное оружие от правительства и жалование из казны.

В конце 1540-х совершается первая попытка создать регулярную стрелецкую пехоту из служилых по прибору. Стрельцы набирались по желанию из посадского и сельского населения.

Военная служба стрельцов, в отличие от пищальников и помещиков, не была ограничена периодом смотров и участия в боевых походах, поэтому они могут считаться первым постоянным войском на Руси. Формирование правильного стрелецкого войска относится к 1550 году.

Тогда были образованы «выборные» стрелецкие отряды. «Русский хронограф» подробно рассказывает о появлении этих стрельцов. «…Учинил у себя царь… выборных стрельцов и с пищалей 3000 человек, а велел им жити в Воробьевской слободе, а головы у них учинил детей боярских…»

Было создано шесть «статей» (отрядов) выборных стрельцов по 500 человек в каждой. «Статьи» делились на сотни, во главе которых стояли сотники из детей боярских. Стрельцы получали жалование по 4 рубля в год, а жить тогда можно было на 3 копейки в день.

Бравые стрельцы отличились уже при взятии Казани, придав штурму города решительность — что так разительно отличало поход 1552 г. от прежних казанских походов московского войска. Стрельцы вели подкопы и засыпали рвы, они первыми двинулись на городские стены и первыми ворвались в город. «И тако, — добавляет летописец, — скоро взыдоша на стену великою силою, и поставиша ту щиты и бишася на стене день и нощь до взятья града».

Отличились стрельцы и при взятии Полоцка, где они уничтожали вражеских пушкарей, штурмовали стены и занимали крепость.

Стрельцы подразделялись на выборных, позднее — московских, несущих службу в столице, и городовых, служащих в различных городах России. Московские стрельцы охраняли Кремль, несли караульную службу и принимали участие в военных действиях. Городовые стрельцы несли гарнизонную и пограничную службу, выполняли поручения местной администрации, носящие полицейский характер. В мирное время стрельцы подчинялись Стрелецкому приказу, а во время войны — военачальникам. Городовые стрельцы находились непосредственно в ведении местных воевод.

Стрельцы были единообразно обмундированы, что тогда было редкостью в Европе, обучены военному делу и вооружены за государственный счет. В их вооружение входили ручные пищали, мушкеты, сабли, пики, а также внушительные бердыши (которые так часто показывают в художественных фильмах).

Стрелецкое войско делилось на подразделения, именуемые приборами, позднее приказами, а еще позднее — полками. Во главе приказов стояли стрелецкие головы, назначавшиеся правительством из числа дворян.

Эти подразделения, были как конными («стремянными»), так и пешими, и, в свою очередь, делились на сотни и десятки.

Стрельцы жили отдельными общинами-слободами. Помимо денежного жалованья стрельцы получали за счет казны продовольственное довольствие (хлебное жалование). В случае похода им выделяли деньги «на подъем». Часто стрельцы наделялись, вдобавок к жалованью, землёй, отводимой в совместное пользование для всей слободы. То есть, получали они землю не лично, как помещики, а на всю общину. Стрелецкая слобода выбирала свои власти, за исключением назначенного стрелецкого головы. Управление слободой находилось в «съезжей избе».

Стрельцы имели право, в свободное от несения службы время, заниматься разными промыслами, причем с привилегией не платить городских податей (за исключением случаев, когда их выручка превышала 50 рублей). Это сближало стрельцов с городским торгово-промышленным сословием, из которого они часто и происходили.

Близки по статусу к стрельцам были и другие разряды приборной службы, также набиравшие на вольных основаниях — городовые казаки, пушкари и т. д… Все они селились отдельными слободами и получали землю на всю общину.

Служилые пушкарского чина

Быстрое развитие русской артиллерии привело к увеличению числа людей, служащих при «наряде» (артиллерии) — они образовали разряд служилых людей «пушкарского чина» и состояли в ведомстве пушкарского приказа.

К этому разряду относились пушкари, затинщики, обслуживающие мелкокалиберные «затинные пищали», преимущественно на «крымской украйне», а также обслуга крепостных орудий — воротники, рассыльщики и сторожа.

К пушкарскому чину относились также специалисты, изготавливающие и ремонтирующие «наряд»: кузнецы, зелейные мастера, литцы, чертежники.

Строевые пушкари и затинщики несли полковую и городовую (гарнизонную) службы. В военное время, по распоряжению Разрядного приказа, они передавались воеводам, ведающим «нарядом».

В случае нападения вражеских войск на город, пушкарям в помощь передавались горожане («поддатни» из числа посадских людей) по заранее составленным росписям, крестьяне и даже монастырские служки, заранее обученные артиллерийскому делу. Все они составляли, по сути, резерв военного времени.

Характерной особенностью России, в отличие от Европы, было то, что артиллерийское дело не находилось в ведении замкнутого цеха. Любой желающий из торгово-промышленного населения мог стать пушкарем или затинщиком.

Большинство пушкарей и затинщиков было сосредоточено в западнорусских и южных порубежных городах — там, где постоянно шла война и происходили вражеские набеги. Однако росло их число и на северных рубежах, на Северной Двине, в Вологде, в Кольском остроге — в связи с нарастающей активностью морских европейских держав, к числу которых относилась и враждебная Швеция.

Казаки

Первое упоминание о русских казаках относится к зиме 1443–1444, когда они помогли Рязани и московским воеводам отбиться от нашествия татарского царевича Мустафы на речке Листани — причем действовали они не на конях, а на лыжах.

Вопреки общепринятому мнению, существенную долю русского казачества с самого начала составляли служилые «по прибору». Они происходили из массы вольных, не несущих никакого тягла людей, временно нанимавшихся на разные работы (собственно, «казаковать» означало работать по вольному найму). Среди таких работ было и решение военных задач для государства, особенно на его южных опасных окраинах.

Служилые казаки, по роду деятельности, оказались родственны степной вольнице, которой они и обязаны самому названию «казак» (тюрк. «удалец»). Еще в начале XVI в. летописи упоминают среди донских казаков атаманов из чистых кипчаков, причем действующих против интересов Москвы. Но степная вольница постепенно «приручалась» московским правительством. Надо полагать, не без помощи денежных вливаний, особенно после страшного нашествия крымцев 1521 года. Степное казачество все более пополнялось за счет притока вольных русских людей из пограничного Рязанского, Тульского и северского краев, что преображало его лицо.

С 1549 донских казаков начинают вербовать на московскую государственную службу. В конце 1550-х их включают большими массами в состав русских войск, несущих службу в поле, как сторожевую и станичную. (Тогда станицы — разъезжие дозоры, патрули, а сторожи — это укрепленные посты.) Так степная вольница входит в число служилых по «прибору».

Со времени правления Ивана Грозного казаки стали тревожить не только ногаев, кочевавших в районе Волги, но и крымско-татарские улусы, и турецкие крепости.

Казаки играли большую роль в московских походах на крымцев во второй половине 1550-х и в разгроме крымско-турецкого нашествия 1572, когда отличился донской атаман М. Черкашенин. Отряды донских казаков участвовали в борьбе с Ногайской Ордой, в завоевании Казани и Астрахани, во многих сражениях Ливонской войны, защищали крепости, в том числе участвовали в славной обороне Пскова.

За государственную службу казаки получали денежное жалование, землю на общинном праве, иногда личный земельный оклад как помещики. При реорганизации в 1571 сторожевой и станичной службы казаки заменили в украинных поселениях детей боярских, которые были возвращены в полки. На протяжении 1570-х казаков селили на крымском рубеже, который в это время сильно сдвинулся к югу. В особо опасных местах казачество сменяло обычное крестьянское население, которое перебиралось в более спокойные районы.

Волжское казачество, промышлявшее разбоем, было вытеснено правительством с Волги при помощи отрядов служилых казаков. Ушедшие с Волги «разбойники» двинулись на восток. Разбив ногаев на р. Яике (Урал), волжские отселенцы положили начало уральскому казачеству.

Волжские казаки, нанявшиеся на службу к промышленникам Строгановым, сыграли большую роль в отражение нападений на Урал сибирских татар, остяков и вогулов. Затем они были направлены правительством на разгром сибирского ханства. Здесь прославится атаман Ермак — Василий Тимофеевич Аленин, чьи предки были суздальскими посадскими людьми.

Другая часть волжских казаков, после завоевания Московским государством нижней Волги, переселились на Терек и Гребенские горы (нынешняя территория Чечни и Ингушетии), где тесно сотрудничала с московскими воеводами, ставящими первые крепости на Северном Кавказе.

Московское правительство времен Ивана Грозного, в обращении с вольным казачеством, покажет и такт, и умение договариваться, и, когда надо, твердость. Именно эти основы позволят государству и казачеству осуществить вместе огромную работу по колонизации территорий к востоку, югу и юго-востоку от исторического центра Московского государства.

Эта совместная работа продолжится и в последующее время. Государство и казачество, несмотря на неизбежные конфликты, будут вместе покорять и осваивать миллионы и миллионы квадратных километров евразийских земель, превращая их в Россию.

Ратная служба простонародья

Во время больших войн правительство непременно привлекало к военной службе городское и сельское население, не исключая из расклада «белые» дворы и монастырских людей.

Военная повинность была значительной — до одного ратника с 1–5 дворов. В основе установления размеров повинности лежала «соха», то есть податная единица.

Сельское ополчение, собираемое с «сох», называлось соответственно «посошной ратью» или «посохой». Применялось и название «даточные люди». Посоху обычно собирало новгородское и псковское население, наиболее приближение к театру ливонской войны. По завершению военного похода, посоха распускалась по домам. Посошная рать получала денежное довольствие из казны.

Так в Полоцком походе 1563 года «посохи было конной и пешей 80 900». В этом походе «коневикам» платили по 5 рублей, а пешим — 2 рубля. Это совсем не похоже на использование дармового «рабского» труда, учитывая, что дневное пропитание тогда стоило около 3 копеек. Учитывая большие размеры посошной рати, можно представить размеры государственных выплат и нагрузку на казну.

Население, выставляющее посошных ратников, содержало их семьи во время нахождения кормильцев на службе.

Посошные люди должны были действовать во втором эшелоне наступающих войск. Например, в случае успеха штурмовых отрядов, посошные ратники вступали в крепость для участия в уличных боях и проведения «зачисток».

Посошные люди участвовали в осадных работах, строительстве тур и т. д. Силами посошных людей выполнялось большинство военно-инженерных работ по устройству дорог, мостов, постройке и укреплению крепостей, возведению пограничных сооружений, земляных валов и засек, по сборке и разборке мобильных крепостей — «гуляй-городов».

Значение посохи при «наряде» (артиллерии) было особенно велико. Пешие и конные посошные люди занимались перевозкой орудий и боеприпасов, обслуживали орудия в период боевых действий, помогая пушкарям и затинщикам в их установке, заряжании и т. п.

Число мобилизованных к «наряду» посадских людей и крестьян исчислялось многими сотнями или даже тысячами. Во время успешного Ливонского похода 1577 г., при находившейся при армии Ивана Грозного артиллерии, состояло 12 724 посошных человека (из них 4124 конных).

И на южных рубежах царскими указами предусматривалось поголовное вооружение населения, которое должно было, при угрозе крымского нашествия, выйти на защиту засечных укреплений.

Еще в 1517 вооруженное ополчение, наши «минитмены», отрезали путь к отступлению татарскому князю Токузак-мурзе. Когда подоспели дети боярские, то крымская орда попала в «мешок» — из 20 тысяч степных грабителей вернулось в Крым только 5 тысяч.

Поголовно было вооружено население и на западной границе государства.

С каждым годом нарастала и вооруженность посошных и даточных людей огнестрельным оружием — правительство напрямую способствовало этому.

Размеры посошной рати свидетельствовали о мобилизационном характере русского государства, о постоянной военной угрозе на его рубежах. Посоха ни разу не поднимала восстания против государства, несмотря на военную подготовку и вооруженность. Заметим что соседние государства, литовское, польское, ливонское никогда не осмеливалось на масштабное вооружение простонародья и привлечение его к воинской службе.

К посошным ратникам относятся и слова итальянского путешественника Франческо Тьеполо: «Он (Иван Грозный) совершенствует своих московитов в военном деле не только во время войн, но и в мирное время».

Огромную роль сыграют ополченцы из простонародья и в прекращении Смуты в 1612.

Военно-мобилизационные реформы 1550 и 1556

Основу русского войска составляли служилые люди. Служилые по «отечеству» представляли собой людей, владевших землями лично, по наследственному праву. Это была довольно разношерстная масса, от князей, княжат, бояр, обладавших огромными вотчинами, до мелких землевладельцев — жильцов, дворян и детей боярских. Высшие аристократы приводили с собой на войну свои дружины, отряды собственных военных слуг, вольных и зависимых. Так, князья Воротынские из юго-западного края, перешедшего от Литвы, приводили на войну несколько тысяч боевых холопов. Князья и бояре давали своим слугам как земельное жалование, так и денежное, благо у аристократов хватало и земель, и финансовых средств, полученного от кормлений.

До XVI в. любой из аристократов мог выйти из московской службы, перейдя в вассалы другого государя, например, литовского. Поэтому, с начала XVI в. русские государи (литовские сделали это еще раньше) отменили право боярского перехода.

Со времени Ивана III стал расширяться слой великокняжеских воинов, получавших от государя землю в условное владение, обусловленное военной службой. Из вотчин, отобранных у новгородских бояр, великий князь Иван образовал фонд земель для раздачи поместному войску. «Боярским детям» выделялись небольшие поместья в 150 десятин, на которых располагалось 10–20 крестьянских дворов. Помещик не имел личной и судебной власти над крестьянами. Он лишь получал часть собираемых с крестьян натуральных или денежных податей. Та земля, которая обрабатывалась крестьянами для снабжения воина, не была постоянной; община могла хоть каждый год переопределять ее местоположение.

Поместье оставалось государственной собственностью, причитающиеся помещику платежи и оброки были твердо зафиксированные в переписных листах. Фактически, московские помещики XVI в жили на государственное жалованье.

Воин, получивший от государства поместье, должен был по первому требованию правительства являться на войну или военный смотр с конем и в доспехе. За неявку на смотр или войну поместье отнималось.

На западе схожая система называлась ленной, и применялась, к примеру, в Германской империи. Была она распространена и в Османской империи, где поместья назывались «тимарами», а в XVI в. османы обладали мощной армией, перед которой дрожала мелкой дрожью вся Европа.

Однако и после Ивана III сохранялись прежние виды путаной нестандартизованной службы с вотчин и кормлений.

Царь Иван IV проводит ряд последовательных мер, которые призваны создать мощный государственный служилый класс. Владение землей должно быть платой за службу стране (а не за знатность), а продвижение по службе определяться личными достоинствами (а не знатностью).

Отмена местничества входила в число государственных приоритетов. Оно, являясь крайне живучим атавизмом русской феодальной системы, приводило к тому, что государственные и военные посты распределялись между знатными людьми в соответствии с родовитостью их фамилии. «Обыкли (привыкли) большая братья на большая места седати». Местничество препятствовало назначению на высокие посты одаренных людей, которым не повезло с происхождением, отчего ответственные должности оставались за тупицами, обладающими хорошей родословной. С его помощью князья и бояре оккупировали руководящие посты, добавляя чиновную власть к земельной собственности. Скажем, одаренный военачальник Дмитрий Хворостинин князем был захудалым, относящимся к отдаленной боковой ветви ярославского княжеского дома, поэтому и должен был регулярно уступать командные посты высокородным людям, не обремененным никакими собственными достоинствами.

Часто местнические родословные счета не давали однозначного ответа, кто, из претендентов на высокий пост, родовитее. Командный состав продолжал выяснять, кто круче, прямо в ходе боевых действий. Это становилось причиной поражений и провалов хорошо подготовленных, в материальном плане, военных походов.

После неудачного казанского похода 1549, заполненного местническими спорами, в июле 1550 г., состоялся приговор царя с митрополитом и боярами о местничестве.

Приговор состоял из двух основных решений. Первое касалось местничества вообще. Указывалось, что князьям, княжатам, дворянам и детям боярским надлежит быть на службе с воеводами «без мест». То есть, знатные воины не должны спорить друг с другом и с уже назначенными командующими за места. Правда, далее в приговоре было записано: если знатным людям, пришлось служить с воеводами «не по своему отечеству», но в будущем они получат воеводские должности, то их местнические счеты с прежними воеводами признаются действительными и воеводы должны быть «по своему отечеству».

Несмотря на половинчатость приговора, он ослаблял местничество, способствовал укреплению воинской дисциплины и единоначалия.

Приговор также определял подчиненность воевод по полкам: первому воеводе большого полка обязаны были подчиняться первые воеводы полков правой руки, левой руки, передового и сторожевого. Последние были равны как между собой, так и со вторым воеводой большого полка.

Хотя местничество сохраняло силу, данный приговор привел к тому, что знать уже не могла претендовать на командные посты в силу одних только местнических счетов 1 октября 1550 г. состоялся приговор царя с боярами о наделении 1071 детей боярских землей в непосредственной близости от столицы.

Приговором предусматривалось «учинить» в Московском уезде, Дмитрове, Рузе, Звенигороде, в оброчных и других деревнях от Москвы за 60–70 верст «помещиков детей боярских лутчих слуг». Указанные дети боярские были разделены на три статьи и получили поместья: первая статья по 200, вторая по 150 и третья — по 100 четей. Всего по приговору было «испомещено» в окрестностях Москвы 1078 человек и роздано 118 200 четвертей земли в поместное владение.

Согласно этому приговору многие княжата, потомки удельных князей, перебирались из своих родовых вотчин в подмосковные поместья. Княжата становились служилыми дворянами и лишались связи с теми местами, где они владели наследственными землями в качестве потомков удельных князей.

Вместе с аристократами в состав «ближнего войска» попадало и худородное дворянство — сыновья русских воинов, сгинувших в литовском плену после злополучной оршинской битвы 1514 г., сыновья погибших воинов, значащихся в синодике Успенского собора («храбрствовавшие и убиенные по благочестию за святые церкви и за православисе христианство»). Эта люди, оказавшиеся в числе «ближнего войска» не за родовитость, а за заслуги отцов, будут направляться, в протяжении всего царствования Ивана IV, на важные государственные должности.

Английский путешественник Ченслер, ознакомившийся в середине 1550-х с русскими правилами службы, пишет с заметным воодушевлением, причем не на темы тирании: «Русские не могут сказать, как говорят ленивцы в Англии: я найду королеве человека служить вместо себя или проживать с друзьями дома, если есть достаточно денег. Нет, это невозможно в здешней стране; русские должны подавать униженные челобитные о принятии их на службу, и чем чаще кто посылается в войны, тем в большей милости у государя он себя считает… Если бы русские знали свою силу, никто не мог бы бороться с ними, а от их соседей сохранились бы только кой-какие остатки!»

Еще во время Земского собора 1548–49 гг. царь Иван предложил определить площадь всех земель, находящихся в вотчинном (наследственном) и поместном (временном) владении, чтобы затем все доступные земли справедливо разверстать между служилыми людьми, поставив земельное владение в зависимость от исполняемой службы.

Приговор 1556 года был, во многом, реализацией этого предложения.

В первой своей части, он отменял кормления, поскольку князья и бояре, получившие наместничества, «многие грады и волости пусты учинили… и много злокозненных дел на них учиниша…».

Вторая часть приговора, имеющая название «Уложение о службе» четко поставила землевладение в зависимость от государственной службы, по сути сделав любого землевладельца военнообязанным.

«Посем же государь и сея разсмотри, которые велможы и всякие воини многыми землями завладали, службою оскудеша, — не против государева жалования и своих вотчин служба их».

Этот параграф Уложения определял существующую проблему: феодалы являлись в поход с тем количеством людей и с тем оружием, которое не соответствовала их богатству и размерам их земельных владений. В общем, жадничали и экономили.

«Государь же им уровнения творяше: в поместьях землемерие им учиниша».

Землемерие было учинено в 1551 г., когда по единому писцовому наказу по всей стране писцы начали измерять земельные владения в общегосударственной налоговой единице — «сохе». В качестве пособия писцы, кстати, использовали «Книгу, именуемую Геометрия или Землемерие».

«Комуждо что достойно, так устроиша, преизлишки же разделиша неимущим».

Был произведенен определенный передел земель, когда земельные излишки от крупных владельцев передавались мелкопоместным воинам.

«А с вотчин и с поместья уложеную службу учини же: со ста четвертей добрые угожей земли человек на коне и в доспехе полном, а в далной поход о дву конь».

Сто четвертей земли — это около 50 га. С этих пятидесяти гектаров доброй земли должен был выставляться воин на коне и в доспехах, а для дальнего походах «о дву конь».

Если у землевладельца было 200 четей земли, то помимо себя должен был привести с собой в поход одного ратника на коне, с оружием и в доспехах, если 300 четей — двух ратников. И так далее.

Приравнивая вотчину к поместью, Уложение наносило серьезный удар по привилегированному землевладению, которое являлось краеугольным камнем феодальной системы. Оно обеспечивало каждого воина земельным окладом по четким нормам.

Учитывая, что земля была тогда основным активом, то Уложение 1556 принуждало всех богатых собственников, весь верхний социальный слой, нести службу для своей страны. Доход с земли, согласно этому предложению, должен был стать платой за государственную службу. Кратко формулируя, хочешь владеть землей — служи.

«И хто послужит по земли и государь их жалует своим жалованием, кормлении, и на уложеные люди дает денежное жалование».

Этот параграф означал, что землевладелец, выполнивший норму мобилизации вооруженных людей со своей земли, получал жалованье из казны, также, как и выставленные им ратники.

«А хто землю держит, а службы с нее не платит на тех на самех имати денги за люди.»

Если землевладелец не приводил положенное по нормам количество ратников, то платил штрафные деньги в казну.

«А хто дает в службу люди лишние перед землею, через уложеные люди, и тем от государя болшее жалование самим, а людем их перед уложеными в полътретиа давати денгами».

За вооруженных людей, выставленных на службу сверх установленной нормы, землевладелец получал бо́льшее жалование, а сами эти ратники зарабатывали в два с половиной раза больше обычного.

Если поместный воин проявлял себя недостойно, то поместье у него отнимали, если он хорошо показывал себя в бою, то «поместную дачу» увеличивали. За воином, уходившем в отставку по старости или по ранению, оставалась в виде земельной пенсии, часть поместья, «прожиток». Эта часть была закреплена за его женой и детьми и после его смерти, пока сын помещика не получал свои 100 четвертей, положенные новобранцу («новику»).

Каждый дворянин, достигший пятнадцатилетнего возраста, являлся или в Разряд (московский приказ, занимавшийся порядком службы), или в Приказную избу в ближайшем городе. Там подавал челобитную, в которой определял, будет ли он служить с отцовской земли, или с «прожитка», или ему нужен свой новичный оклад (поместный надел).

При объявлении похода служилый человек обязан был зарегистрироваться у полкового начальника. В «смотренные» списки вносилось его имя, а также то, как он «конен» и «оружен».

Собравшиеся служилые люди выбирали «окладчиков», которые записывали в «десятенные» книги все подробности мобилизации: кто явился на службу «сполна по окладу», кто несполна, а кто привел людей больше, чем требовалось по окладу.

Фанатичные либералы увидят в реформе 1556 «огосударствление», но государство в данном случае выступало, как инструмент сопоставления привилегий и повинностей, что было крайне важно для общества после столетий феодального хаоса.

Четко устанавливая зависимость землевладения от службы, реформа отворяла доступ в служилое сословие представителям низких сословных групп — «поповичей и простого всенародства», как выражался недовольный Курбский.

То что сегодня называется социальным лифтингом, тогда вызывало лютую ненависть феодальной аристократии. Эта ненависть пережила века, и нынче либеральные историки ретранслируют ее, даже не догадываясь, что было ее причиной.

Земельные реформы будут продолжены и в 1560/70-е, в плане дальнейшего соотнесения прав владения с общегосударственной пользой. Указы 1562 и 1572 гг. запретят князьям продавать и менять вотчины. Вотчинные владения смогут переходить по наследству только к ближайшим потомкам собственника («дале внучат вотчин не отдавати роду», 1572), а в случае отсутствия наследника мужского пола будут отходить в казну. Переход к ближнему родственнику по завещанию сможет происходить лишь с разрешения правительства, «посмотря по вотчине, по духовной и по службе». Вотчины, купленные у казны из фонда «порозжей» земли, можно будет передавать только сыновьям или в приданое дочерям. В случае бездетности они станут отходить в казну с некоторым возмещением родственникам.

Капитальное перераспределение земель от крупных вотчинников к мелкопоместному дворянству произойдет во времена опричнины.

По мнению проф. Беляева, всего, в царствование Ивана IV, правительство выдало в поместные дачи до 50 миллионов четвертей земли.

Благодаря мобилизационным реформам страна, обладающая населением от 4,5 млн. до 7 млн. (по разным оценкам), могла выставить войско, состоящее из 75 тыс. дворян, детей боярских и их слуг, 10 тыс. служилых татар, 20 тыс. стрельцов и казаков, 4 тыс. иностранных наемников — всего около 110 тыс. человек, не считая даточных и посошных людей. С таким войском московское государство могло бороться против коалиции врагов, превосходящих его по численности населения, на широком фронте в тысячи километров.

Мобилизация землевладения на государственную службу была для России единственным способом уцелеть в эту эпоху, когда великие европейские державы проходили словно стирательной резинкой по карте мира, уничтожая одно государство за другим.

Несмотря на все минусы поместного войска (слабое огнестрельное вооружение и недостаточная военная подготовка, ограничение времени нахождения в походе), оно позволило России не только выжить, но и, заняв практически всю северную Евразию, создать огромную континентальную цивилизацию. Поместное войско, вместе с казачеством, завоевало обширное пространство для русской сельскохозяйственной колонизации, без чего не было бы возможным быстрое увеличение численности русского народа (до недавнего времени он являлся третьим в мире).

Предыстория. Восточный аркан

Как я уже писал, псевдорики стараются смотреть на царствование Ивана IV через узкую-преузкую щелку, оставляя за пределами такого «окоема» почти всю историческую сложность, многообразие событий, связанных во времени и пространстве. Для псевдориков это очень удобно, в щелку попадает только то, что им нужно для их «доказательств», и только из тех источников, которые их устраивают.

Царь Иван IV Васильевич, правивший Россией 37 лет, имел дело с реальной страной и реальной историей. Вещественной, грубой, зримой реальностью русской истории были взаимоотношения нашего государства со Степью, с теми государственными образованиями, в которых главную или существенную роль играли кочевники…

В пятнадцатом веке Золотая Орда, после разгрома, учиненного ей великим Тамерланом, теряет стабильность и начинает делиться. В формировании государств-наследников немалую роль играет Литва, находящаяся тогда на пике могущества.

Уже в 1438 от Золотой Орды отделяется казанское ханство, представлявшее собой наиболее развитую ее часть, граничащую с Московской Русью на востоке. На его трон садится союзник литовского князя Витовта, бывший золотоордынский хан Улуг-Мухаммед.

Казанское ханство, благодаря своему выгодному положению на волжском пути, становится центром притяжения для всего тюркоязычного мусульманского мира Восточной Европы. Русская летопись сообщает, что туда стекаются люди «от Златыя Орды, от Асторохани и от Азова и от Крыма». Переселенцев привлекает, в первую очередь, выгодное географическое положение ханства на волжском торговом пути. В состав казанского государства были включены земли горных и луговых марийцев, правобережных и левобережных чувашей, южных удмуртов; восточную мордву переселяли сюда для обработки ханских земель. Как считает чувашский историк В. Д. Дмитриев, на чувашей, то есть потомков волжских булгар, приходилось около половины населения Казанского ханства, марийцев и южных удмуртов было 30 %, татар — 20 %.

Компанию Казани составили ханства Астраханское, Крымское, Сибирское (в междуречье Иртыша и Тобола), Казахское, государство Абулхайрхана, Ногайские орды. Самый крупный остаток Золотой Орды стал Большой Ордой, кочевья которой, в основном, располагались за Волгой. Первым ее ханом был внук Тохтамыша Сейид-Ахмет, родившийся и выросший в Литве. В нашей исторической литературе Большая Орда до 1480 г. обычно именуется Золотой.

Самостоятельное Крымское ханство возникло в 1443, когда чингизид Хаджи-Девлет Гирей, родившийся в литовском городе Троки и владевший литовским городом Лидой (нынешняя Белоруссия), был провозглашен крымским ханом. Этого, с позволения сказать, белоруса посадили на ханский трон с помощью войск великого литовского князя Казимира IV. «И князь великий Казимир того царя Ач-Гирея послал из Лиды в орду Перекопскую на царство, одарив, с честью и с большим почетом, а с ним послал посадить его на царство земского маршала Радзивилла. И Радзивилл проводил его с почетом до самой столицы его, до Перекопа, и там именем великого князя Казимира посадил его Радзивилл на Перекопском царстве.»[15] Литва оказывала младокрымцам существенную помощь в борьбе против Большой Орды.

С 1475 крымские Гиреи становятся вассалами Османской порты. В это время исчезают итальянские работорговые фактории на территории Крыма, но торговля рабами здесь не прекращается. Крымское ханство, созданное Казимиром и Радзивиллом, пользуясь своим выгодным географическим положением, становится государством-грабителем.

Крым хорошо защищен полосой степей. Перекоп, перешеек, отделяющий Крымский полуостров, имеет серьезные укрепления. Перекопские фортификации представляют собой обложенный камнем восьмикилометровый вал, усиленный башнями и шестью бастионами. Перед валом пролегает глубокий ров. Попасть на Крымский полуостров можно только через крепостные ворота с подъемным мостом.

Оседлый образ жизни имеет лишь небольшая часть населения ханства, в основном, в южной прибрежной полосе Крымского полуострова. Остальные ведут кочевую жизнь, сильно зависящую от случайных факторов: эпизоотий, холодов, осадков и т. д.

Как и большинство других кочевых народов, крымские татары совершают набеги, в первую очередь, для повышения устойчивости своего социально-экономической системы. Для Крыма война является частью экономики, несмотря на наличие у ханов внешнеполитических задач. Политические решения могут лишь изменить вектор крымских набегов.

Крымские татары имели традиционную для кочевников военную дисциплину. Они унаследовали от монголо-татар принципы организации войска и осуществления больших походов.

Основное оружие крымских воинов — мощный лук «саадак» — был прямым наследником монгольского лука, который мог поражать врага на расстоянии до трехсот метров и позволял выигрывать битвы без прямого столкновения с вражеским войском.

Крымско-татарская конница имела отработанную за века тактику боя. Лучник выпускал в минуту до 10 стрел, каждая из которых, на расстоянии до 200 метров, могла убить лошадь или пробить кольчугу.

Масса крымской конницы поливала врага «дождем стрел», проносясь вдоль фронта и пытаясь зайти с фланга. Обычно крымцы старались обойти левый фланг противника для того, чтобы удобнее было стрелять из лука.

С XVI в. у крымских воинов появляется огнестрельное оружие.

При встрече с крупными вражескими силами крымцы легко обращались в стремительное бегство, которое у европейских войск называлось бы «постыдным». В крымскую тактику входили скоротечные «беспокоящие» нападения на вражеские силы, симуляция «бегства» для заманивания вражеской конницы в засаду, упорное преследование небольших вражеских отрядов. Крымские воины избегали штурма крепостей, стараясь не брать, а блокировать их. Взятие укреплений происходило, если только они запирали речную переправу…

Моравец Эрих Лясотта писал, что крымский хан идет в поход с 80 тысячами человек, из них 30 тысяч хорошо вооруженных, остальные для грабежа. Это при населении ханства в 400–500 тысяч человек. (Великое княжество литовское с населением, большим в пять-шесть раз, может выставить, максимум, 40 тысяч войска.) На время похода под властью хана объединялось все кочевое население причерноморских степей, присоединяются военные силы других татарских «юртов», особенно ногаи, а также племена Северного Кавказа. В походах крымского «калги» (наследника престола), без привлечения отрядов из других татарских «юртов», участвовало до 40–60 тысяч воинов. Для совместного похода ханских сыновей собиралось 15–20 тысяч воинов. В набегах улусных мурз участвовало от нескольких сотен до нескольких тысяч воинов.

«Они выступали в числе до 100 тысяч, — рассказывал о крымцах итальянец Дортелли, — и направлялись либо в Польшу, либо в Московию… Идя на войну, каждый всадник берет с собой по крайней мере двух коней, одного ведет для поклажи и пленных, на другом едет сам».

Поскольку крымские татары, в основном, грабят небольшие населенные пункты, деревни и села, то самое ценное, что они могут там взять, это люди. И, в первую очередь, маленькие дети, которых удобнее всего перевозить.

«Главную добычу, которой татары домогаются во всех войнах своих, составляет большое количество пленных, особенно мальчиков и девочек, коих они продают туркам и другим соседям. С этой целью они берут с собой большие корзины, похожие на хлебные, для того, чтобы осторожно возить с собой взятых в плен детей; но если кто из них ослабеет или занеможет на дороге, то ударяют его оземь или об дерево и мертвого бросают», — писал Джильс Флетчер.

Развитие товарно-денежных отношений в позднее средневековье стимулирует крымских татар к захвату пленников сверх того числа, что было необходимо для собственно крымской экономики.

Наличие в Османской империи и других странах Средиземноморья и Переднего Востока мощного рабовладельческого уклада создает постоянный высокий спрос на рабов.

И единственное, что могут предложить крымские татары на этом рынке — это пленники.

Славянские рабы в Османской Турции попадают в состав знаменитой янычарской пехоты, а рабыни-славянки пополняют гаремы турецкой знати, хотя большая часть пленников обречена на изнурительный труд. Русские рабы, поступающие в Стамбул, Каир, Багдад встречаются с черными рабами, вывозимыми из восточной Африки. (Их судьба еще горше, большую часть из них подвергают кастрации — что сопровождается смертностью до 70 %).

Общее число рабов славянского и северокавказского происхождения, прошедших через работорговые рынки Крыма, оценивается в три миллиона человек.

Османская Империя, мировая сверхдержава, обладавшая мощным флотом и развитым рынком, вполне понимает стратегическую ценность своего вассала. В крымском городе Кафа (Кефе) находится турецкий наместник. Турецкие гарнизоны стоят в Кафе, Перекопе, Газлеве, Арабате, Еникале, в днепровских крепостях, на Днестре. С моря крымское ханство охраняют турецкие корабли. На Черном море, ставшем к XVI веку «турецким озером», безраздельно господствует турецкий флот…

У Казанского ханства геополитическое положение было более уязвимым, чем у Крыма. Далеко от Стамбула, близко к Москве. Оттого политика казанской верхушки носила переменчивый, а порой и коварный характер.

Все ханство представляло собой большую военно-феодальную систему. Во главе ее стоял хан, происходивший от Чингизхана. При нем действовало правительственное учреждение (диван), в котором были представлены главы четырех знатных кочевых родов: Ширин, Барын, Аргын и Кипчак.

Крупные татарские феодалы (эмиры, бики, мурзы, уланы) в своих обширных владениях-союргалах собирали с подвластного населения ясак и другие подати в свою пользу. Служилые татары (ички, исники) получали от хана небольшие участки государственной земли, за которую несли военную службу. В их хозяйстве применялся рабский труд. На государственных землях находилась тяглые общины ясачных людей, представленные, в основном, нетатарскими народами. Эти общины возглавлялись местными князьками-беями, платили около двадцати видов податей и имели военную организацию, подразделяясь на сотни, пятидесятни и десятни…

Ослабление Московской Руси в ходе феодальной войны второй четверти XV века предопределило период казанских и большеордынских набегов, напоминающий худшие времена монголо-татарских нашествий.

Уже в 1439 союзный Литве казанский хан Улуг-Мухаммед совершил поход на Москву «со многими силами». Кремля он не взял, но разорил город и посады. В 1444 г. хан захватил Нижний Новгород. В следующем году сыновья Улуг-Мухаммеда — Махмутек и Якуб — разбили у Суздаля, на Нерли, великого князя московского Василия II, сам он был взят в плен.

«Того же лета князь великыи Василии, собравъ вои (воинов), и поиде на того же Махмета и приде въ Суздаль… и без вести наидоша Тотарове, и бысть сеча велика князю великому с Тотары, и по грехомъ нашим побеженъ бысть князь великыи; изымавше его Тотарове, и ведоша его во Орду, а с нимъ князя Михаила Ондреевича и иных множество бояръ и молодых людеи и чернцевъ и черниць, а иных множество иссекоша», сообщает новгородская летопись.

Москвичи заплатили за выкуп своего князя астрономическую по тем временам сумму в 200 тысяч рублей.

В 1446–1447 гг. казанским ханом Махмутеком были совершены два похода на Русь. Затем жгло и разоряло окрестности Москвы войско Большой Орды, явившееся с нижней Волги (1451).

Только прекращение московской феодальной усобицы в 1453 остановило волну казанских и ордынских набегов. Централизация государства, собирание русских земель, укрепление верховной власти стало абсолютно понятным делом для всех русских.

К 1445–1452 относится создание в рязанском крае Касимовского ханства, очень интересного государственного образования — удельного татарско-мусульманского ханства, находящегося под властью московского государя. Как пишет Петр Струве, на совершенно добровольных началах «татары стали служить Руси». Начинается превращение татарских верхов в «важный составной элемент российского служилого класса».

Служилые татары-мусульмане будут крайне важной частью московского войска на протяжении последующих ста пятидесяти лет.

Ничего подобного в Европе мы не увидим — покоренное мусульманское население европейского Средиземноморья станут насильственно ассимилировать, а затем, не довольствуясь ассимиляцией, изгонять и уничтожать.

Своим статусом русско-татарское Касимовское ханство будет противопоставлено Казанскому ханству, наследнику Золотой Орды. Много раз московские правители будут пытаться замирить Казанское ханство и сделать его похожим на ханство Касимовское.

Укрепление московской государственности даст начало походам русских войск на Казань.

Весной 1469 из Нижнего Новгорода отплывает на судах русское войско под командованием воеводы Ивана Руно. Ему удается занять окрестности Казани, зажечь ее посады, освободить множество пленников, не только московских, но и литовских, рязанских и т. д. «А что полон был туто на посаде христианскои, Московскои и Рязаньскои, Литовъскои, Вяцкои и Устюжскои и Пермьскои и иных прочих градов, тех всех отполониша, а посады их все со все стороны зажгоша». Однако на обратном пути, «на Ирыхове острове», русская флотилия подверглась нападению татарского войска и понесла серьезные потери.

В 1471 г. польский король Казимир IV показывает пример большой антирусской игры. В Новгород, по просьбе боярской партии Борецких, он присылает своего наместника, а в Большую Орду направляет посла Кирея Кривого, для переговоров с Ахмат-ханом (хан Ахмед). Королевский посол настаивает, «чтобы вольный царь (хан) пожаловал, пошел на Московского великого князя со всею Ордою своею».

Казимир торопит Ахмат-хана, чтобы тот отвлек силы Ивана III от новгородских бояр. Однако хан выступает в поход слишком поздно, потому что боится набега крымцев на свои кочевья. Ахмат-хан «поиде изгоном на великого князя не путма, с проводники, и приведше его проводники под Олексин городок с Литовского рубежа», то есть, ордынское войско движется тайно, через литовскую территорию, в сопровождении местных проводников. Жители Алексина, находящегося на правом берегу Оки, почти все погибают в борьбе против ордынцев. Подошедшие московские войска не дают переправиться силам Ахмат-хана через реку и они «начат от брега отступати по малу в нощи той, страх и трепет нападе на нь, и побеже гоним гневом божиим».

В 1480 войска неугомонного Ахмата-хана снова идут через литовскую территорию в сопровождени литовских проводников (Савва Карпов), но, после неудачных стычек с русскими на Угре, перед наступлением зимней бескормицы, отправляются домой через территорию дружественной Литвы.

В результате знаменитого «стояния на Угре» Иван III выходит из ордынской зависимости. Впрочем, Большая Орда этого времени очень мало напоминает Золотую Орду эпохи расцвета и, скорее, выглядит литовским клиентом. И в страшном сне «покорителю вселенной» Чингисхану не могло привидеться, что его потомки будут спрашивать «чего изволите» у какого-то литовского князя.

После падения монголо-татарского ига около 20 лет Россия не подвергалась крупным набегам татар. Напротив, в 1482, 1485, 1487 гг. московские полки совершали походы на Казань. Последний завершился крупной удачей, русские войска заняли Казань. В результате успешного русского похода там приходит к власти хан Магмет-Аминь (Мухаммед-Эмин), какое-то время игравший роль московского вассала.

В последней четверти XV века крымское ханство было занято борьбой с Большой Ордой («Ахматовыми детьми») и находилось в союзе с великим князем Иваном Васильевичем.

Однако в 1501 г. состоялся крупный набег Большой Орды на Московское государство, ведущего в это время войну против Литвы и Ливонии. Как и 20 лет назад, литовцы стимулировали выступление ордынцев. Согласно литовской «Хронике Быховца», «выехал царь Заволжский Ших-Ахмет сын Ахматов со всею ордою Заволжскою, с многими силами, а с ним посол великого князя Александра пан Михаил Халецкий, и приехал он в землю Северскую и стал под Новгородом Северским и под другими городами, землю же всю, почти до самого Брянска, заполнил бесчисленным воинством». Вместе с ханом, как руководящая и направляющая сила, едет литовский посланник… Новгород-Северский и ряд других русских городов были взяты и разрушены, северская земля разорена до Брянска. Завоеванные города ордынцы передавали в распоряжение литовцев.

Этот поход угасающей Большой Орды открывал эпоху разорительных степных набегов на московское государство, которые часто будут связаны с антирусской политикой Польши, Литвы и Турции. Золотая эпоха московского государства, олицетворяемая правлением Ивана III, подходила к концу.

В 1505, в очередной раз показывая, что восток дело тонкое, и еще очень коварное, казанский хан Магмет-Аминь (приведенный к власти русскими полками) неожиданно взял курс на конфронтацию с Москвой. Для начала хан вырезал всех русских купцов, беспечно находившихся в Казани: «гостей руских побил, а товар их поимал на себя весь»,[16] не давалось пощады даже их семьям, «юноша младыя и красныя отроковица, младенца вкупе убивахуся». Вот такая «варфоломеевская ночь» на казанский манер.

20 тысячное казанско-ногайское войско пришло, «хрестьянство убивая», к Нижнему Новгороду, выжгло его посады, в то время как большая русская армия пассивно ожидала казанцев в Муроме и Плесе. По мнению летописца, московские воеводы просто струсили, «великим страхом объяти быша».[17]

В апреле 1506 московский великий князь Василий III попробовал совершить контрудар. По воде на Казань отправилась судовая рать во главе с удельным князем Дмитрием Ивановичем и воеводой князем Ф. И. Бельским, по суше — конное войско воеводы А. В. Ростовского.

Позднее к Казани было послано и войско под командованием князя В. Д. Холмского.

22 мая судовая рать Дмитрия Ивановича была сильно потрепана казанцами. 25 июня войска удельного князя и князя Ростовского соединились и, не дождавшись где-то затерявшегося воеводы Холмского, пошли на приступ Казани, однако потерпели поражение.

В 1507 году, одновременно с началом русско-литовской войны, начались регулярные набеги на Русь крымских татар. Летом этого года войска Крымского ханства взяли и разграбили города Белёв и Козельск, к чему московские воеводы были совершенно не готовы. Однако, если посмотреть на карту начала XVI века, то там мы увидим новую геополитическую реальность. После разгрома Большой Орды крымское ханство овладело всем северным Причерноморьем. Русское государство, выиграв серию войн с Литвой, и вернув Северские земли (Новгород-Северский, Путивль, Стародуб, Чернигов), стало непосредственным соседом Крымского ханства.

Политика Крымского ханства c 1475 г. определялась в Стамбуле. Мудрые визири оценили попытки Москвы взять под контроль Казань и волжский путь, как потенциальную угрозу своим интересам в восточной Европе. Очевидно, Блистательная Порта, находившаяся тогда на вершине могущества, стала решать назревший «русский вопрос» радикальными средствами. Через крымских Гиреев Высокая Порта влияла и на удаленную Казань, вовлекая ее в действия против Москвы.

Антирусский вектор Крыма был моментально замечен и усилен другим крупным европейским игроком. В 1506 г. начались контакты между Менгли-Гиреем и польско-литовским королем Александром. А в 1507 послы хана приглашаются в Варшаву, где подтверждают, что с весны крымские войска действуют против великого князя московского. Так возобновляются союзнические отношения Литвы и Польши с Крымом, которые можно назвать политико-коммерческими, потому что предусматривают регулярное материальное стимулирование хана.

Согласно польско-литовско-крымскому соглашению от 1507 г., заключенному уже с наследником Александра Сигизмундом, хан Менгли Гирей «готов быти приятелю короля приятелем, а неприятелю неприятелем и вместе с людьми его милости короля польского и великого князя литовского Сигизмунда своими людьми и детьми всести на конь против всякого неприятеля, и подмогой быти на того неприятеля московского».

Кстати, при самых приятельских отношениях королей и ханов, значительная часть рабов, проходивших через работорговые рынки Крыма, была литовского происхождения. «Это не город, а поглотитель крови нашей», — характеризовал Михалон Литвин крымскую Кафу.

Польша и Крымское ханство подписывали антирусские договоры также в 1513, 1516, 1520 гг.

Всего за первое десятилетие XVI века произошло 3 крупных крымских набега на Московскую Русь.

В это время происходят и нападения сибирских (тюменских) татар на Каму; пермский наместник Василий Ковер разбил их «заднюю заставу».

В десятых годах XVI века русское правительство начинает проводить серьезные оборонительные мероприятия на «крымской украйне». Создается Лесная стража, начинается сбор посошных людей на сторожевую службу. В 1512 г. великий князь московский «утвердил землю своими заставами». Также с 1512 происходит «роспись воевод» по пограничным с Диким полем крепостям, расположенным на Оке и Угре — этот рубеж назывался «берегом». (Вот такой берег у Руси, не морской, как у всех «приличных» стран, а степной). На Оку и Угру собираются дети боярские и пищальники, набранные городами. В разрядной книге помещается «Наказ угорским воеводам», фактически первый устав русской пограничной службы, описывающий принципы размещения полков на оборонительной линии «берега». Он предусматривает оборону на широком фронте, опирающуюся на «береговые» укрепления, плюс наступательные действия «легких воевод» в поле.

В это время возрождается система засек — искусственных лесных завалов (они применялась еще в домонгольские времена для обороны от половцев).

Засеки устраивались в лесных массивах. Ствол срубленного дерева падал к «полю» (откуда приходили степняки), а деревья оставались лежать на пне. Засечные сторожа следили за состоянием засек. Каждые два километра устраивались курганы для световой связи или дозорные посты — это были кузова на высоких деревьях. На засеках ставились и небольшие остроги.

Укрепление обороны южного порубежья пока еще не касалось Северских, Тульских, Рязанских земель, которые были, в основном, предоставлены сами себе. Из-за слабости станичной службы набеги крымских татар часто были неожиданными, крымцы приходили «безвестно».

В 1512, 1513 гг. происходят набеги крымцев на северские земли и Рязань — по просьбе Литвы, находящейся в десятилетней войне с Москвой.

В 1515 г. вместе с крымцами в северской земле действуют литовские отряды, возглавляемые Г. Немировичем и Е. Дашковичем, вместе они берут большой полон.

На следующий год крымский «царевич» (калга), именуемый в русских летописях скромным именем Богатырь, опустошает рязанскую «украйну».

Единственным форпостом, где стояли русские полки к югу от «берега», была Тула, прикрытая с запада и востока лесными массивами и обладающая с 1509 крепостью, вначале деревянной, потом каменной. Она сыграла большую роль в 1517 г.

Летом того года в набег отправилось 20-тысячное крымское войско. На стороне крымцев действовали ногаи и литовские отряды — так называемые «черкасы», ни по внешнему виду, ни по нравам особо не отличавшиеся от крымских татар. Проводником у крымского хана был литвин Якуб Ивашенцов, обеспечивший проход крымской орды по литовской территории. Сигизмунд обещал крымскому хану Магмет-Гирею, за поход на Москву, скромный подарок размером в 30 тысяч золотых.

Как сообщает Патриаршая летопись: «Краль таинственно соединился с Крымскым царем Маагмед-Гиреем и многих воинств даде ему в помощь на великого князя. И тако поганый собра много свое безбожное воинство, с нимже и литовская сила и Черкасы, и Нагайскых Татар, ижже тогда одоле. Крымский царь Магмед-Кирей с крымским людьми, и Болшая Орда Заволжская, и с Нагаи, вскоре придя безвестно на великого князя отчину, иже при брезе Оки-реки; с воинством пришед, удобе преиде сю, и Коломенские места повоевав, и полон не мало собрал, и святые церкви осквернил».

Значительная часть русских войск находилась на западном пограничье — литовское войско во главе с Острожским осадило Опочку и разоряло псковские земли. Великий князь московский, как это нередко бывало, опоздал со своей ратью к отражению главных крымских сил. Но все же они были разбиты у Тулы — московским воеводам удалось взять татар в кольцо. Разгромили их и за Сулой, в путивльских местах.

В 1519 г. янычары, вышедшие из Азова, пытались занять устье реки Воронеж, но казаки не дали туркам закрепиться здесь.

Всего за десятые годы разрядные книги насчитывают 14 крупных крымских набегов.

Нападали на Русь крымцы или на Троицын день (май-июнь), или во время жатвы (конец июля-начало августа), когда мужики находились в поле; нередки были и зимние нападения, называвшиеся «беш-беш» («за одеждой») и проходившие по замерзшим рекам.

Джильс Флетчер описывает тактику крымских татар при набегах на московское государство. Они выходили из Крыма большими массами и двигались по водоразделам. При приближении к местам, где находились русские дозоры, от орды отделялись небольшие отряды. Они старались отвлечь внимание русских от направления, по которому двигалось основное войско. Когда орда входила в густонаселенную область, то дробилась на группы в 500–600 человек, которые занимались захватом рабов и прочей добычи.

Согласно описанию В. О. Ключевского, крымские татары, войдя узким клином в русские пределы и углубившись на несколько десятков верст, разворачивались затем широким веером и возвращались назад, захватывая людей.

Основные направления набегов проходили по так называемым «шляхам».

Муравский шлях, наиболее часто используемый крымцами, проходил между реками Ворскла и Донец, и вел от Перекопа к городу Оскол.

Крымские татары огибали стороной Северскую землю — там было много рек, а с севера к ней примыкал Заокско-Брянский край, лесистый и болотистый. А вот Тульский край представлял собой лесостепь, удобную для движения татарских войск. Сюда приходили Муравский и другие шляхи.

Рязанская земля была защищена с юго-востока полосой лесов и большими реками, притоками Дона. Мещерские леса стояли сплошной полосой до Волги. Поэтому крымцы шли к Рязани с запада, через Тульский край…

В Казани, после смерти Магмет-Аминя, Москве удается привести к власти касимовского хана Шиг-Алея. Однако московское счастье длилось недолгою Весной 1521 г. Саип-Гирей (Сахиб Гирей), брат крымского хана Магмет-Гирея (Мухаммеда Гирея), входит с крымским войском в Казань, и вышвыривает оттуда Шиг-Алея. Саип-Гирей делает казанское ханство вассалом могущественного султана Сулеймана Великолепного. Но первым делом новый казанский хан приказывает убить русского посла Пережогина и русских торговых людей.

С утверждением на казанском троне Гиреев, Казанское ханство становится непримиримым врагом Москвы, на это раз уже окончательно.

Казанские татары, помимо легкой конницы, имели и тяжелую кавалерию, способную вести «копейный бой», причем древки копий достигали в длину 3–4 метра. Панцири и доспехи отмечаются в русских летописях, как обычное вооружение татарской знати, составлявшей костяк казанского войска. Численность тяжеловооруженной кавалерии достигала 10–15 тысяч человек.

Сигизмунд Герберштейн писал, что казанский хан «может выставить войско в тридцать тысяч человек, преимущественно пехотинцев, среди которых черемисы и чуваши — весьма искусные стрелки. Чуваши же отличаются и знанием судоходства».

Казанская пехота была приспособлена для действий против конницы и защиты укреплений. Своими 2–3 метровыми копьями с широкими лезвиями она напоминала европейских пикинеров. Пехота казанского ханства формировалась, в основном, из горной и луговой черемисы. В первой половине XVI века у казанцев имелось и основательное огнестрельное вооружение. Артиллерия включала легкие пушки-пищали, тяжелые полевые и крепостные орудия, а также мортиры, применяемые при осадах городов.

По данным историка М. Г. Сафаргалиева, в казанском войске было не менее 40–50 тысяч человек. Таким образом, численность войска казанского ханства примерно равнялась численности войска великого княжества литовского…

В июле-августе 1521 г. происходит совместное нашествие крымского хана Магмет-Гирея и казанского хана Саип-Гирея, поддержанное «литовской силой». Польский король Сигизмунд заплатил Магмет-Гирею за услуги 15 тысяч червонцев. Это нападение на Московскую Русь становится одним из самых разорительных.

Магмет-Гирей переправляется через Оку 28 июля между Серпуховым и Каширой. В первом бою против крымцев погибают воеводы И. Шереметев и В. Курбский; воевода Ф. Лопата пленен.

21 августа в пределы Московской Руси вторгаются и казанцы Саип-Гирея. Казанские войска разоряют коломенские, боровские, владимирские, клинские, каширские, мещерские земли, окрестности Мурома и Нижнего Новгорода. Доходят до Сухоны и Тотьмы. В этих северных краях казанцами убито 6 тысяч местных жителей.

В районе Коломны, по свидетельству имперского посла Герберштейна, крымские войска встречаются с казанскими. Основные татарские силы к Москве не подходят, оставшись «промеж Северка-реки и Лопасни».[18]

С крымским ханом действует литовский отряд черкасско-каневского старосты Евстафия Дашковича. Пан хочет проникнуть в Рязань хитростью, предложив рязанским жителям устроить торг по выкупу русских пленников. Однако литовцы отражены от Рязани артиллерией немецкого специалиста Иоганна Иордана, который не купился на черкасско-каневские хитрости.

Всего в нашествии 1521 г. крымцы и казанцы взяли до 150 тысяч русских пленников. Литовский Острожский летописец оценивает число пленных в 300 тысяч, имперский посол еще выше.

«Может показаться невероятным, — писал Герберштейн, — но говорят, что число пленников было более восьмисот тысяч. Частью они были проданы туркам в Кафе, частью перебиты, так как старики и немощные, за которых невозможно выручить больших денег, отдаются татарами молодежи, как зайцы щенкам, для первых военных опытов; их либо побивают камнями, либо сбрасывают в море, либо убивают каким-либо другим способом…»

Даже и минимальная оценка показывает страшный характер разорения — в тогдашней России едва ли 4,0–4,5 миллиона жителей.

Для крымцев русские пленники были товаром, причем дешевым, подвергавшимся во время тяжелой транспортировки через степь «естественной порче». Вероятно, количество убитых в дороге ослабевших пленников было не менее количества рабов, проданных на крымских работорговых рынках.

После набега 1521 года Василий становится данником Крымского ханства, таким образом была возоблена недобрая традиция выплаты «татарского выхода».

В сентябре следующего происходит нападение казанцев, «приходили татары и черемисы в галицкие волости».[19]

В апреле 1523 г. был арестован и заточен новгород-северский князь Василий Шемячич, не столь давно «переехавший» вместе со своим владением из Литвы. Во время крымско-казанского набега 1521 г. он не пошевелил пальцем ради обороны страны. Шемячич даже не предупредил великого князя Василия III о передвижении татарских войск. Когда арестованного князя доставили в Москву, некий юродивый ходил по городу с метлой, объясняя, что «теперь настает удобное время для метения, когда следует выбрасывать всякую нечисть». Метла позднее сделается символом опричников.

Великий князь Василий III, наконец, переходит к решительным действиям, он совершает в 1523–1524 гг. два похода на Волгу, в результате которых появляется город-крепость Васильсурск.

Весной 1524 казанский хан Саип-Гирей передает власть своему племяннику Сафа-Гирею, вызванному из Крыма. В Казань приезжает множество крымских феодалов. Размеры поборов с податного населения сильно возрастают. Ясачные чуваши, марийцы и удмурты почти ежегодно призываются в ханское войско для ведения войн против русских.

Сам Саип-Гирей отправляется в Стамбул, пополняя султанский «кадровый резерв». (Из Стамбула он возвращается в 1532, только уже в Крым, где садится на ханский трон.)

В 1525 русские казаки доносят из-под Азова, что из Крыма выступила 50-тысячная орда, в составе которой 15–30 тысяч «турецкой силы». Похоже, что это первый пример масштабного участия турок в крымском набеге.

В 1527 г. крымский калга Ислам-гирей с войском в 40–60 тысяч был остановлен на Оке, русским даже удалось отбить полон.

В следующем году казанские татары напали на Унжу «безвестно» — то есть, их нападение оказалось абсолютно неожиданным.

Всего в двадцатые годы происходит четыре крымских набега и три казанских.

После 1521 года происходит некоторое сокращение интенсивности набегов. Очевидно, это связано с тем, что московское правительство, завершив русско-литовскую Смоленскую войну, направляет массу усилий на укрепление казанского и крымского порубежья. Усиливается оборонительная линия на на Оке, обеспечивается охрана всех «перелазов» и бродов. Коломна, с ее мощной каменной крепостью (толщина стен до 4,5 метров), становится центром оборонительной системы «берега», куда в опасное летнее время приходит с полками сам великий князь.

«Берег» дополнен Засечной Чертой и цепью крепостей и острогов к югу от нее. Организуется сторожевая и станичная служба на всей «крымской украйне».

После 1521 года от 25 до 65 тысяч боярских детей, посошных людей, городовых казаков мобилизуется ежегодно для несения пограничной службы.

Дозоры и станицы рязанских и путивльских казаков теперь появляются в двух днях пути от турецкой крепости Азова и на Днепре, образуя своего рода систему раннего обнаружения.

В начале тридцатых (до смерти великого князя Василия) оборона крымских и казанских рубежей происходит весьма активно. «Наряд был великий, пушки и пищали поставлены на берегу на вылазах от Коломны и до Каширы, и до Сенкина (брода), и до Серпухова, и до Калуги, и до Угры». Новые крепости появляются в Чернигове, Кашире, Зарайске, Пронске — для прикрытия Изюмского, Кальмиусского, Ногайского шляхов, по которым идут степные орды. Полки выдвигаются за Оку, в города «от поля», в Тулу, Одоев, Белев, Пронск, Зарайск.

Становится правилом выделение сильного резервного войска, которое стоит лагерем за 20 верст от Оки, в районе р. Пахры, непосредственно позади «берега».

Дозорно-сторожевую и станичную службу в степях между Волгой и Доном несут «казаки городецкие» и «казаки касимовские», на «северской украине» сторожевая служба возложена на «казаков путивльских» и «севрюков». Последние — ненадежные люди, которые могут находиться в связи с черкасами — казаками черкасскими и каневскими, подданными Литвы, нередко участвующими в набегах на московские пределы.

Московская конница по вооружению не превосходила крымцев. У части русских всадников имелось ручное огнестрельное оружие, завесные пищали. Но оно не было слишком удобным и скорострельным, появление эффективного оружия с колесчатыми замками еще впереди. Тем не менее, дворянская поместная конница почти всегда побеждала крымцев в открытом столкновении, в «поле» — и татары старались избегать такого боя.

Но глубокие наступательные операции по-прежнему у Москвы не получаются.

Летом 1530 пошла под Казань большая русская рать, судовая и конная, под началом кн. Ивана Бельского и кн. Михаила Глинского. 10 июля соединившиеся русские силы разбили казанцев, взяли острог и стали готовиться к штурму города. Некоторые летописцы сообщают, что казанский гарнизон бежал и ворота города были открыты. Однако русские воеводы литовского происхождения, князья Глинский и Бельский, завели местнический спор, кому же первому въезжать в город. Пока начальники спорили, начался сильный дождь. Посошные люди и пищальники, намокнув, бросили к чертовой матери всю артиллерию и разошлись (нет, это точно не рабы). Артиллерия досталась воспрявшим казанцам. Воеводы ограничились взятием присяги с казанцев — исполнять волю великого князя московского и отпустить русских пленников — и, легко удовлетворившись этим, удалились восвояси.

За проваленный поход никто никакого наказания не понес. Казанский хан вскоре забыл и про и присягу, и про выдачу пленников. Какие-такие пленники?

Внешне забавный эпизод с невзятием Казани обошелся Руси дорого.

Интенсивность казанских набегов многократно увеличивается — это связано с началом новой русско-литовской Стародубской войны и с безвременной кончиной великого князя Василия. Новый великий князь московский Иван — еще дитя, в Москве правят бояре. Десятки тысяч русских пленников остаются в казанской неволе и их число будет непрерывно пополняться.

В годы Стародубской войны король Сигизмунд платит крымцам по 7500 червонцев ежегодно и на такую же сумму посылает сукна, но крымскому хану Саип-Гирею этого кажется мало. Литовские города, для покрытия крымских расходов короля, начинают платить подать, именуемую «ордынщиной».

Летом 1534 крымские татары помогают литовскому гетману Ю. Радзивиллу опустошать окрестности Чернигова, Новгорода-Северского, Радогоща, Брянска.

В конце 1534 г. торопятся со своей «помощью» и казанцы. «Приходили многие казанские люди к Нижнему Новгороду и Новгородские места многие пусты учиниша… полону без числа много поимали, жен и детей боярских да и черных людей с женами и з детми многих поимали».

Всего казанские войска в период властвования хана Сафа-Гирея, совершают 21 поход на русские земли, русские в ответ — НИ ОДНОГО.

Это означает (что редко осознается современными людьми) постоянные массовые убийства и увод в рабство десятков тысяч русских людей, особенно из беззащитного сельского населения, насилие над женщинами, голодную смерть ограбленных селений.

В августе 1535, в самый разгар польско-литовского наступления, московские войска вынуждены отражать от Оки набег крымской орды в 15–20 тысяч конников.

Крымцы и турки под началом крымского «царевича» Ислам-Гирея действуют около Тулы, Серпухова, Каширы, Венева, Пронска. Рязани достается особо, там выжжены посады.

Кн. Д. Палецкому удается рассеять крымцев в нескольких верстах от Николы Заразского, кн. И. Овчина-Телепнев-Оболенский разбивает другой татарский отряд, но отброшен главными крымскими силами. Крымцы, выполнив всю запланированную работу по опустошению десятков сельских волостей, покидают московские пределы.

Крымский хан Саип-Гирей похваляется в своем послании в Москву, что рядовые крымские воины захватили по 5–6 пленников, знатные по 15–20. Пленные по пути в Крым не только страдают от голода, но и подвергаются истязаниям. (Служилому человеку Григорию «побили дровяные спицы в уши; его замертво покинули. Глава же ему отекла аки некий сосуд».)

А уцелевших, добравшихся до Крыма пленников ждут мучения, которые не оставят их до конца дней: «Ведь очень часто встречаются среди этих несчастных людей весьма сильные, которых если не оскопили, то отрезали уши и вырвали ноздри, прижгли раскаленным железом щеки и лбы и принуждают закованных в путы и оковы днем трудиться, ночью сидеть в темницах, и поддерживает их скудная пища, состоящая из мяса околевших животных, гнилого, кишащего червями, какого даже собаки не едят».[20]

Зима 1535/1536 гг. выдалась особенно горячей. В декабре казанцы ходили на Нижний Новгород и Гороховец. 6 января казанские воины устроили резню в районе Балахны, убив много крестьян из окрестных сел, и ушли с полоном до прихода русских воевод. Отряды казанцев наведались даже в отдаленный Вологодский уезд, «многих людей посекли, а иных в полон взяли».[21] Казанский хан Сафа-Гирей с 40 тысячным войском ходил на Костромские и Галичские земли. Под Костромой Сафа-Гирей разбил московского воеводу кн. Засекина, который пал в бою. 15 января ханское войско сожгло посады Мурома.

Усилившиеся набеги казанцев приводят к переводу части войск с «крымской» на «казанскую украйну» и ослаблению обороны земель южнее Оки.

Летом 1536 снова произошло большое крымское нашествие. 30 июля войско крымского хана Саип-Гирея было на Оке, 3 августа пыталось взять Пронск. Вместе с крымцами действовал предатель Семен Бельский со своим отрядом, турецкая пехота и артиллерия. «Царь (Саип-Гирей) забыл своей правды… Начал наряжатися на Русь… и всю Орду с собой приведе, а оставя в Орде стара да мала, да с царем же князь Семен Белской и многих орд люди, Турского царя люди, и с пушками, и с пищалями. Пришла Орда к городу Осетру».

Тем же летом татары азовские и крымские разоряли Белевский уезд, а казанцы — костромские и галичские волости, где «многих детей боярских побили».

Зимой 1537 казанский хан Сафа-Гирей ходил на Муром, Н. Новгород, Кострому, Галич, Владимир, Плес. «В лета 7045. Царь Казанской зиме анваря, на всеядной неделе, под Муром приходил, посады под Муромом и сел и деревень пожег, от Мурома и до Новагорода воевал».[22]

А летом того же года крымские войска хана Саип-Гирея пустошат рязанские земли по реке Проне.

Годом позже казанцы доходят до Сухоны, разоряют окрестности Костромы, Мурома, Галича, Вологды, уходят с «большим полоном».[23]

В 1539 г. казанцы ходят к Мурому и Костроме, в бою около Костромы поражают московское войско, где погибают 4 воеводы. Их отражают касимовский хан Шиг-Алей и кн. Ф. Мстиславский.

Всего в тридцатые годы происходит 13 крымских и 20 казанских набегов.

Москва, ослабленная боярщиной, полностью отдает инициативу противнику, который выбирает, где и когда он нападет.

В декабре 1540 казанский хан Сафа-Гирей с казанцами, крымцами и ногаями идет к Мурому, но узнав о том, что владимирские воеводы и Шиг-Алей торопятся к нему навстречу, поворачивает назад.

В июле 1541 сбежавшие от крымцев полоняники сообщили в Москве, что крымский хан Саип-Гирей начал поход на Русь и взял с собою всю Орду, оставил в Крыму только старого да малого. Путивльский наместник, получив распоряжение из Москвы, выслал станицы в поле, и станичники обнаружили там «сакмы великие, шли многие люди к Руси, тысяч со сто и больше». В крымском походе участвовали «из Нагай князь Бакий с многими людьми, да турского царя люди и с пушками, и с пищалями, и иных орд и земель прибыльные люди». «Турского царя люди» — это янычары, передовая пехота того времени, и турецкая артиллерия. С крымцами шли белгородские казаки — воины из турецкой черноморской крепости Аккерман, ногайские, астраханские и азовские татары. В составе крымского войска был опять и диссидент Семен Бельский со своими военными слугами. (А одним из московских воевод на «береге» является его брат князь Дмитрий.)

Значительная часть русских войск была оттянута на казанский рубеж, где ожидали нападения казанцев, однако, благодаря своевременно полученной от станичников информации, Саип-Гирей был встречен надлежащим образом.

Когда 28 июля хан Саип-Гирей подошел к городу Осетру; «воевода Глебов бился с неприятелем в посадах, много татар побил и девять человек живых прислал в Москву».

Через два дня крымцы Саип-Гирея вышли на берег Оки, в районе Каширы, и стали готовиться к переправе; здесь вступил с ними бой передовой русский полк под начальством князя Ивана Турунтая-Пронского. На помощь подоспели князья Микулинский и Серебряный-Оболенский. Хан отступил от «берега» и уже 3 августа начал осаду Пронска, в рязанской земле. Местные воеводы Василий Жулебин и Александр Кобяков оборонялись упорно. Хан не смог взять город, несмотря на наличие турецких осадных орудий, и пошел обратно, к Перекопу. Московские воеводы пытались его догнать, но не смогли. (Средняя скорость передвижения крымцев была около 100 километров в сутки.)

Засилье крымских феодалов в Казани приветствовалось далеко не всеми. В мае 1541 в Москву приезжали представители казанских оппозиционеров и жаловались Ивану IV (тогда еще десятилетнему мальчику), что крымцы забирают себе ясак, а хан Сафа-Гирей переправляет казанские доходы в Крым. «Ныне Казанским людем велми тяжко, у многих князей ясаки поотъимал да Крымцом подавал; а земским людем великаа продажа: копит казну да в Крым посылает».

Весной и летом 1542 крымский калга ходил на северскую и рязанские земли, однако московские воеводы не пустили его вглубь страны.

В том же году, летом казанцы ходили на Вятку, а осенью, во главе с ханом Сафа-Гиреем, на Муром, где взяли большой полон.

В декабре 1544 крымцы разорили земли по верхней Оке и взяли много пленных, не получив никакого отпора со стороны рассорившихся между собой московских воевод.

Казанцы опустошали окрестности и сельские волости Владимира и Гороховца, Нижнего Новгорода и Мурома (1544–1545).

Несмотря на перемирие между Москвой и польским королем, добрый католик Сигизмунд, вслед за османской Портой, натравливает казанского хана на русских. В письмах казанского хана Сафа-Гирея королю Сигизмунду, хранящихся в варшавском архиве и относящихся к 1542–1545 (публикация Д. А. Мустафиной), содержатся отчеты о проделанной работе: «Землю московскую завоевал и опустошил… Зо всим своим войском был и замки (крепости, города) иншии побрал, и иншии попалил, и со всем войском своим был есми за Окою рекою далеко в земли неприятельской». Хан пишет, что походах на Москву участвовало до 70 тысяч воинов; помимо казанцев, также ногайские мурзы и астраханцы. «И теперь тоя земля та пуста… до Студеного моря». Хан хвастается, что Вятская земля покорна ему и платит дань.

О том, что казанцы «много христианства погубиша и гроды пусты створиша», сообщает Казанский летописец. Страшным разорениям, причиненным в 1535–1545 гг. ханом Сафа-Гиреем этот источник посвящает отдельную главу, называваемую «От казанцев пленение Рускую землю».

«От Крыма и от Казани почти половина Русской земли пустовала», писал позднее об этом времени Иван Грозный. И его, оппонент А. М. Курбский, упоминал в «Истории о великом князе Московском», что «уже было все пусто за осьмнадесять миль до Московского места».

Десятки казанских набегов 1520–40-х годов поражали и центр русского государства, и весьма отдаленные его районы, координировались с крымскими и литовскими походами, приводили к огромным материальным и демографическим потерям. К 1550 г. в казанском ханстве было около 100 тысяч русских рабов.

Сложившаяся ситуация привела молодого великого князя к решению о необходимости военного разгрома Казани, и, в отличие от предыдущих правителей, Иван IV был тем человеком, который доводил свои решения до конца.

В апреле 1545, по указанию великого князя Ивана, князья Пунков, Иван Шереметев и Давид Палецкий пошли к Казани на стругах, с Вятки двинулся кн. В. Серебряный и из Перми воевода Львов. Сперва, на Вятке и Каме, русским воеводам сопутствовал успех, они неизменно громили казанские отряды. Воеводы Серебряный и Пунков, сойдясь у Казани, разбили посланное на них войско, но затем… отправились назад. А воевода Львов, который с пермяками подошел к Казани слишком поздно, был уничтожен казанцами вместе со своим отрядом.

Несмотря на то, что и это поход показал все огромные минусы русской военной организации, в октябре-декабре 1545 г. в Казани началось возмущение против хана Сафа-Гирея и крымских феодалов. «Начаша рознь быти в Казани». Хан Сафа-Гирей почувствовал недовольство казанских мурз и «учал (начал) их убивати; и они поехали многие ис Казани к великому князю, а иные по иным землям».

17 января 1546 казанцы прогоняют Сафа-Гирея и его крымскую камарилью. «Воста в Казани в вельможах и во всем народе, и во всем люду казанском смятение великое; воздвигоша бо крамолу, все соединившися болшие с меншими, на царя своего Сапкирея и свергоша его с царства, и выгнаша ис Казани со царицами его».

В июне 1546 в Казани садится на трон московский ставленник Шиг-Алей, но вскоре Сафа-Гирей, отдохнувший у ногаев, возвращается. Шиг-Алей бежит, а татарские князья, поддержавшие его, уничтожены крымской партией.

В декабре 1547 русские войска направились из Нижнего Новгорода к Казани, но на Волге лед оказался тонок, потонуло много пушек и пищалей. Кн. Д. Бельский, Микулинский и Шиг-Алей дошли до Казани. На Арском поле Сафа-Гирей был разбит и вдавлен в город передовым полком кн. Микулинского. Однако через 7 дней русские, потеряв в бою воеводу Г. Шереметева, отправились домой.

Постоянные организационные проблемы, порожденные в первую очередь феодальным мышлением военачальников, плюс наличие второго «крымского фронта», раз за разом делают казанские походы неуспешными, и это дорого обходится пограничным русским областям.

В сентябре 1548 г. казанцы под началом Арака-Богатыря нападают на галицкие земли, но костромской наместник Яковлев разбивает их. Арак-Богатырь погибает в бою. В марте следующего года казанцы ходят в Муромские земли. В том же месяце умирает старый ненавистник России казанский хан Сафа-Гирей.

Казанское ханство оказалось в особо уязвимом положении и Иван IV, обладавший ясным стратегическим мышлением, сделал всё необходимое для того, чтобы окончательно решить «восточный вопрос».

Решительные действия против Казани до определенной степени были подстрахованы укреплением крымского рубежа. К началу 1550-х гг. оборона от крымцев была уже достаточно глубокой и надежной. Все города «от поля», то есть находящиеся южнее Оки, были снабжены крепостями.

Передняя линия обороны проходила по крепостям Пронск-Михайлов-Зарайск-Тула-Одоев-Белев-Козельск-Карачев-Мценск.

В тульской земле, помимо самого тульского кремля, стояли крепости Городенск-Венев, Епифань, Скопин, Печерники, Дедилов, Лонков.

Русские полки теперь располагались и в Северской земле, в Путивле, Новгород-Северском.

Много было русских крепостей в заокско-брянском крае — Воротынск, Брянск, Калуга, Лихвин, Белев, Болхов, Карачев, Новосиль, Мосальск, Перемышль.

Крепости Венев, Тула, Одоев, Белев, Лихвин, Козельск прикрывали проход между брянскими и мещерскими лесами.

По «берегу» проходила вторая линия обороны. Рязань, Коломна, Кашира, Серпухов, Калуга были хорошо укрепленными городами с крупными гарнизонами.

В это время уже прекратились за ненадобностью росписи «угорских воевод» — река Угра оказалась в тылу.

Любой наш турист, который проплывает на прогулочном кораблике по Рейну или Мозелю, поражается обилию средневековых каменных крепостей (или, вернее, их развалин, после того, как там поработали саперы Наполеона) — такое впечатление, что они стоят на каждом километре. Такое количество каменных фортификаций объясняется вовсе не интенсивностью французских набегов. А, во-первых, обилием камня в этих краях, во-вторых, густотой населения на плодородных почвах, в-третьих, интенсивностью транспортного потока на указанных речных артериях. Рыцари обирали купцов и крестьян и естественно имели средства для воздвижения фортификаций, необходимых для конкурентной борьбы с такими же псами-рыцарями (Rauber-Ritter).

По сравнению с рейнскими замками, русские крепости были редки и строились из дерева. Обычно они ставились у переправ, на реках, и при их слиянии. Типичная крепость стояла на мысу, находящегося в центре естественной дуги, образуемой высоким берегом реки.

Крепости со стороны плато дополнительно защищались земляными валами, рвами, острожками, где располагалась артиллерия и стрелки. В качестве переднего края обороны крепостей использовались волчьи ямы и плотины.

Русскими войсками использовались и мобильные полевые фортификации, именуемые «гуляй-город».

То, что правительство постоянно создавало новые засечные черты, указывает на эффективость этой оборонной технологии.

Засечные черты опирались на массивы Брянских и Мещерских лесов, на реки Ока, Вожа, Осетр, Ула.

С 1550-х начнется строительство Большой засечной черты, которая пройдет через Козельск, Белев, Одоев, Лихвин, Крапивну, Тулу, Венев, Переяславль-Рязанский.

Всего за первую половину XVI века разрядные книги упоминают 43 крупных крымских набега на Московскую Русь и около 40 казанских. Из всех европейских стран, Россия была более всего вовлечена в противостояние с государственными образованиями кочевого или полукочевого типа. И то, что кочевники, когда-то доходившие до центра Европы, сейчас были заперты на восточных окраинах континента, являлось заслугой нашей страны.

В. О. Ключевский пишет: «Теперь посмотрим, какое место заняло Московское государство среди других государств Европы. Тогдашняя Западная Европа не дала бы ответа на этот вопрос, потому что слабо замечала самое существование этого государства. Это, впрочем, не мешало ему быть очень полезным для Европы. У каждого народа своя судьба и свое назначение. Судьба народа слагается из совокупности внешних условий, среди которых ему приходится жить и действовать. Назначение народа выражается в том употреблении, какое народ делает из этих условий, какое он вырабатывает из них для своей жизни и деятельности. Наш народ поставлен был судьбой у восточных ворот Европы, на страже ломившейся в них кочевой хищной Азии».

Набеговое хозяйство крымцев, ногаев, отчасти казанцев, забирающее землю у русского земледельца, уничтожающее плоды его труда, встречались с ответным движением русского оседлого населения, осваивающего степные земли. Русское земледелие XVI века было экстенсивным, оно нуждалось в постоянном расширении пашни и правительство обязано было удовлетворять его потребности.

Восточные войны 1549–1557 гг

В 1549 г. умирает хан Сафа-Гирей, потративший всю свою сознательную жизнь на грабеж русской территории, и в Казани воцаряется хан-младенец Утемиш.

После воцарения Утемиша казанцы стали просить помощь у крымского хана, но их послы были в пути истреблены русскими казаками, которые переслали трофейные ярлыки царю.

Летом 1549 казанцы изъявили желание вести с Москвой переговоры о мире, но переговорщиков так и не прислали.

24 ноября, очевидно, с наступлением морозов, сковавших реки и грязи, Иван с братом Юрием выступает в поход на Казань, оставив на московском хозяйстве двоюродного брата Владимира Андреевича.

Однако не все ладно в отношениях русских военачальников между собой — картина обычная — митрополит Макарий едет во Владимир, где стоят воеводы, и уговаривает их, хотя бы на время войны, отложить местнические споры. По этому эпизоду можно было представить, какая «дисциплина» и какое «единоначалие» царили в русской армии того времени. Знатных персон просили и молили, чтобы они «ходили без мест», то есть, не выясняли на пальцах, кто по своей родословной более достоин занимать высокие посты.

К Казани русские войска пришли только в феврале 1550 — затянутость похода показывала прежнюю слабину в организованности русского войска.

Первый штурм Казани провалился, потом началась оттепель, ветер с дождем, на некоторых реках вскрылся лед.

После 11 дней стояния под Казанью царь Иван пошел назад.

Но не так, как его предшественники. В устье Свияги русские, по приказу царя, заложили город Свияжск. В угличском уезде посошные люди рубили лес, который весной был доставлен касимовским ханом Шиг-Алеем и московскими воеводами — князем Юрием Булгаковым и Данилою Романовичем Юрьевым, братом царицы Анастасии.

На охрану строительства новой крепости были отправлены казанские татары, уже перешедшие на московскую службу, числом около полутысячи человек.

Русские казаки стали по всем перевозам и переправам по Каме, Волге и Вятке, чтобы заблокировать выдвижение казанских войск. Князь Петр Серебряный отвлек внимание казанцев от Свияжска нападением на казанский посад, где «отполонил» (отбил) много русских пленников.

24 мая хан Шиг-Алей с воеводами начал строительство русской крепости. Леса, которого привезли с верхней Волги, хватило только на половину строительства, остальной лес доставили дети боярские из окрестностей.

Строительство крепости заняло всего 4 недели, включая воздвижение церкви во имя Рождества богородицы и чудотворца Сергия. Хоть Свияжск был и деревянным, а темпы строительства все равно впечатляют. (Способность русских мужиков к «штурмовщине», их ловкость и смекалка будут еще долго поражать воображение наблюдателей; в нынешнее время, когда Москву строят турки и таджики, в это даже трудно поверить). Всего, за столь короткий срок, на площади 150 га было извлечено 3 тысячи кубометров земли, израсходовано 20 тысяч кубометров бревен.

Свияжск быстро внес новую лепту в русско-казанскую игру — горные черемисы при виде внезапно возникшего в их краях русского города, стали бить челом Шиг-Алею и воеводам, прося о мире и обещая всяческое содействие. Государь милостиво освободил черемисов от ясака на следующие три года.

Как указывает «Степенная книга» в современных тому периоду записях, строительство свияжской крепости не встречало противодействия местных жителей: «и никто не супротивился им, ни вопреки глаголя. Наипаче же окрест живущии ту горнии людие начаша присягати и град делати помогаху, хлеб же и мед и скот и всякую потребу во град привожаху».

Горные черемисы (чуваши) и мордва вскоре показали свою верность Москве в состоявшемся походе на казанское Арское поле. Как сообщает летопись, касимовский хан Шиг-Алей и русские воеводы сказали собравшимся в Сияжске черемисским и мордовским воинам: «Правду есте государю учинили, поидите же, покажите правду государю, воюйте его недруга!» и направили их к Казани. «И горние люди, събрався много, да пошли».

Чувашско-мордовские отряды сопровождались детьми боярскими Петром Туровым и Алексеем Ершовым. Через Арское поле отряды подошли к Казани.

«И вышли къ нимъ все Казаньскые люди, Крымцы и Казаньцы, да с ними билися крепко и от обоихъ падоша. Казанцы же вывезли на них из города пушки и пищали, да учали на них стреляти, и горние люди, Чюваша и Черемиса, дрогнули и побежали.»

Казанцы и находившиеся в городе крымские воины применили артиллерию и ручное огнестрельное оружие, обратив горных черемисов в бегство. Однако московские воеводы Туров и Ершов убедились, что новые подданные «служат прямо». В эпоху Ивана IV бегство от превосходящих сил противника не считалось зазорным, так что доклад с места событий царя порадовал. Новые подданные стали массами появляться в Москве, где получали от государя угощения и подарки — шубы, доспехи, коней, деньги.

А в Казани началась борьба между казанцами и крымцами, обосновавшимися в городе при хане Сафа-Гирее. Группа арских чувашей, со словами: «Отчего не бить челом государю?», пришла с оружием в ханский дворец, но была уничтожена крымской стражей.

Казанские мурзы стали перебегать к русским. Крымцы, почувствовав шаткость своего положения, ограбили Казань и, бросив своих казанских жен и детей (вот это и есть настоящие джигиты), двинулись вверх по Каме, однако на Вятке были разгромлены местным воеводой по фамилии Зюзин.

В 1550 состоялся поход на Москву крымского «царевича» с 15–20 тысячным войском. Крым ясно показал, что не будет пассивным наблюдателем взаимоотношений Казани и Москвы.

Казанцы прислали послов к Ивану с просьбой дать им нового государя и тот согласился, но потребовал освободить русских рабов. Согласно договору, казанцы обязались освободить всех русских пленных. Рабовладельцев, не выдавших пленников, надлежало «казнити смертию».

14 августа Шиг-Алей прибыл в Казань с небольшим отрядом московских воинов. Он воцарился в Казанском ханстве, от которого была отделена Горная Сторона, то есть чувашские земли, и начал освобождать русских рабов.

«Царь Шигалей и вся земля каазанская на томъ государю правду дали, что имъ въ Горную сторону не вступатися, да и въ половины Волги, а ловцемъ ловити по своимъ половинамъ.»

То, что Горная Сторона перестала быть частью Казанского ханства, вызвало большое неудовольствие казанской аристократии, лишившихся и ясачных земель, и чувашской пехоты. А освобождение русских рабов — огромной массы бесплатных работников — сильно пошатнуло казанскую экономику, ударило и по богатым ремесленникам и по мелким землевладельцам. Раздражение было направлено, в первую очередь, на нового хана.

В сентябре 1550 Иван получил сообщение боярина Хабарова и дьяка Выродкова, оставшихся при Шиг-Алее, что значительная часть русских рабов все еще удерживается казанскими владельцами. Посланцы царя упорно требовали от хана освобождения всех пленников, местные жители не менее упорно прятали свою частную собственность, то есть рабов, по ямам.

В октябре 1551 г. к Ивану прибыли послы от хана Шиг-Алея, большой карачий (глава) рода Ширин Муралей Булатов, князь Шибас Шамов, Абдула-Бакшей с просьбой, что государь передал Казани Горную Сторону или, по меньше мере, собранный там ясак.

Царь отверг это челобитье, и напомнил, что казанцы «и ныне еще многой полон у себя държат», а потому послы будут отпущены назад лишь после того, как казанцы освободят «весь полон Руской».

Как все-таки отличается принципиальное поведение Ивана Васильевича от того, что делали правители России в нашем недавнем прошлом — последние легко забывали, из-за сиюминутных политических выгод, о русских пленниках, что томятся во вражеской неволе. Достаточно вспомнить зинданы Ичкерии в первой половине 1990-х.

Поздней осенью в Москву прибывают из Казани Хабаров и Выродков и докладывают: «полону Казанцы мало освобождают, куют и по ямом полон хоронят», а хан виновных рабовладельцев не казнит, потому что боится мятежа. Было также сообщено о контактах казанских мурз с Ногайской ордой.

1551 год завершился в Казани заговором против промосковского хана, поднятым феодалами-мурзами при поддержке кочевых ногаев. Шиг-Алей успешно перебил заговорщиков, но казанская знать окончательно встала в оппозицию к хану и потребовала от царя «прямого правления» через присланных московских бояр.

В марте 1552 г. Шиг-Алею всё надоело, и он перебрался из Казани в Свияжск вместе с московскими стрельцами.

Казанцы стали приходить в Свияжск, чтобы присягать князю Семену Микулинскому, который был назначен московским наместником в казанских землях. И в самой Казани Иван Черемисинов вместе с татарским князем Кулалеем приводили людей к присяге царю. Вскоре Микулинский с боярами двинулся к месту своего наместничества, в Казань. Перед тем в город уже прибыли московские дети боярские — видимо, чиновники.

Но двое казанских князей, Ислам и Кебяк, находившихся на московской службе, приехали из Свияжска в Казань и объявили жителям, что русские хотят истребить их всех поголовно. Этим двум наглым врунам мы, во многом, обязаны последующей вспышкой военных действий.

Впрочем, существовали и объективные обстоятельства для военного развития конфликта. В Казани имелась партия ордынской знати, чьи привычки были сформированы в условиях многовекового господства над русскими княжествами. Да и благополучие казанской верхушки во многом зависело от постоянных набегов. Захват рабов и добычи, работорговля, использование рабского труда в хозяйстве — все это было неотъемлемыми чертами казанского ханства.

Но даже на завершающем этапе казанско-московского противостояния антирусским силам в Казани не удалось задействовать религиозный фактор.

Тысячи татар-мусульман уже более ста лет находились на московской службе. Целое татарско-мусульманское ханство — Касимовское — уже около ста лет пребывало в составе Московского государства. Это непреложно свидетельствовало о религиозной терпимости, царящей в царстве Ивана Грозного…

Антимосковская агитация Ислама и Кебяка переменила настроение казанских феодалов, союзников у России там больше не было. Подъезжающих к Казани московских бояр встречал растерянный Черемисинов. Бояре не осмелились войти в Казань и вернулись в Свияжск. Те московские дети боярские, что находились в Казани, были арестованы.

Казань вошла в союз с Ногайской ордой и начала войну против Москвы. Первым делом казанское войско совершило поход к горным черемисам, но те решительно выступили против казанцев и нанесли им поражение, взяв в плен двух князей.

24 марта 1552 Иван принимает решение о возвращении злополучного Шиг-Алея в Касимов, а в апреле созывает совет по планированию дальнейших действий на Волге.

На совете высказывалось мнение, что если начинать войну с Казанью, то царю лучше остаться в Москве. Ведь военные действия будут идти и на других фронтах, против Ногайской орды и Крымского ханства. Однако молодой царь, которому были хорошо известны малоуспешные боярские походы на Казань, объявил, что лично возглавит войско.

Было решено, что часть московского войска отправится по воде, а царь с остальными силами — по суше.

В апреле 1552 в Москву пришли известия, что в Свияжском гарнизоне началась цинга; много ратников умерло, есть масса больных. Почувствовав ухудшение дел в Свияжске, часть горных черемисов нарушила присягу и стала нападать на русских воинов в окрестностях города.

Казанским войском был полностью уничтожен казачий отряд, посланный в Свияжск с Камы — казанцы действовали ожесточенно и пленных не брали.

В Казани были убиты все московские дети боярские, которые удерживались там со времени неудачной поездки Микулинского. Вскоре в Казани появился новый хан Едигер Мухамед из астраханского аристократического рода, тесно связанного с Ногайской ордой.

С 1551 в Крыму правит Девлет I Гирей, который до этого долго жил в Стамбуле, в «кадровом резерве», и получил трон по желанию султана.

Касимовский хан Шиг-Алей уговаривал царя не выступать против Казани летом, потому в это время был возможен приход Девлет-Гирея, да и водные преграды делали путь неудобным. Однако царь не изменил решения. Вечером 16 июня станичник, прибывший с «поля», сообщил царю, который направлялся в Коломну, что крымские татары уже перешли Северский Донец и движутся на север.

19-го в Коломне царь расписывает полки для обороны «берега» от крымской орды — большой полк ставится под Колычевым, передовой полк под Ростиславлем, полк левой руки у Голутвина монастыря.

21 июня приходит известие, что крымцы уже под Тулой, но командует ими не хан, а ханский наследник — калга. Это означает, что численность орды составляет около 20–30 тысяч человек.

Царь послал к Туле воевод, собираясь на следующий день выступить сам. Однако на следующий день пришло сообщение, что крымские татары, разорив окрестности Тулы, уже отступили. Царь не стал выезжать в Тулу, но уже 23-го пришло новое известие, что к Туле подходит сам хан со всей ордой, а с ним — турецкая артиллерия и янычары.

Царь спешно отдал приказ воеводам перейти Оку и сам поспешил к переправе у Каширы.

Крымцы с турками били по Туле «огненными ядрами», пытаясь зажечь город, янычары ходили на штурм, но были отбиты.

На следующий день штурм должен был повториться. Однако, получив известие о том, что царь идет на помощь, тульские горожане — включая женщин и подростков — вышли из города и бросились на осаждающих. Крымские татары были разгромлены, шурин хана убит. Крымская орда стала уходить от города, но московские воеводы, посланные царем, еще настигли крымцев на р. Шивороне и отбили множество пленников. Впрочем, не все воеводы оказались столь торопливы. Курбский и его друзья «поехали есть и пить… и только после пира отправились за ними (татарами), а они уже ушли… целы невредимы». На этот упрек царя Курбский в своих знаменитых посланиях не ответил. У Андрея Михайловича, в отношении конкретных фактов его биографии, что-то всегда случалось с памятью.

Набег крымского хана был вызван не только оголенностью южной границы из-за похода русских войск на Казань. Судя по солидным осадным силам, присланным султаном, Высокая Порта всерьез озаботилась судьбой Казани. И, начиная с 1552, собственная военная активность турок в отношении Москвы будет последовательно нарастать.

Получив известие об отступлении крымского хана, царь возвращается в Коломну. После совета с князем Владимиром Андреевичем Старицким и боярами, было решено разделить русские силы. Царь должен был пойти на Владимир и дальше на Муром. Другая часть войска должна была двинуться на Рязань и Мещеру для предотвращения нападения ногаев. Обеим крыльям русского войска надлежало сойтись за Алатырем.

Перед выступлением в поход новгородские ратники из боярских детей стали просить отпустить их от войска, потому что они с весны на службе у «берега» в Коломне. За ними могли последовать и другие ратники. Царь остановил отъезд новгородцев обещанием пожалований.

Наличие у Руси нескольких протяженных фронтов, постоянная угроза вражеских нападений с разных рубежей, нехватка средств в казне, низкая дисциплина служилых людей, рассогласование в действиях командиров и в 1552 делало успех казанского похода очень неопределенным.

Однако, в отличие от прежних походов, сейчас был вовлечен новый фактор — непреклонная воля царя.

3 июля Иван Васильевич с войском вышел из Коломны. Во Владимире он получил известие, что цинга в Свияжске преодолена. В Муроме царю сообщили, что горные черемисы снова присягнули ему. 20 июля Иван вышел из Мурома. Мордва, а затем черемисы отменно снабжали московское войско съестными припасами, более того, «лоси будто сами приходили на убой». Царь сообщил черемисам, что прощает их измену, и приказал им чистить лесные дороги и строить мосты.

За Сурой царское войско соединяется с русскими силами, идущими через Рязань и Мещеру. 13 августа объединенное войско приходит в Свияжск, куда обильно поступают припасы, доставляемые по реке.

На военном совете в Свияжске царь решает немедленно двигаться к Казани. Касимовский хан Шиг-Алей пишет своему родственнику казанскому хану Едигеру, чтобы он без опаски ехал присягать к государю. Сам Иван в грамотах, направленных главному мулле и всей земле Казанской, сообщает, что простит их, если они присягнут ему.

18-го августа царь переправляется через Волгу, 20-го через реку Казанку и здесь получает ответное письмо от хана Едигера, ругательное и агрессивное, с оскорблениями в адрес христианства. Теперь окончательно ясно, что предстоит тяжелая битва. Иван приказывает снимать пушки с судов и готовится к осаде. Вышедшие из города перебежчики извещают о ситуации в городе и о том, что многие казанцы, хотевшие перебежать к царю, были схвачены людьми хана.

На военном совете было решено, как стоять полкам. Удельный князь Владимир со своей дружиной встанет на Царском лугу. Хан Шиг-Алей, ставка царя и царский полк будут находиться за рекой Булак, ограничивающей с одной стороны Арское поле. На Арском поле расположится большой полк и передовой полк. Полк правой руки вместе с казаками встанет за речкой Казанкой. Сторожевой полк — около устья Булака, а полк левой руки выше его по этой реке.

В Казани имелось 30-тысячное войско и три тысячи ногаев. Атаковать город было удобнее со стороны Арского поля, но за полем, в лесу, укрывались кавалеристы казанского князя Япанчи, числом до 30 тысяч, готовые в любой момент могли ударить в тыл русским войскам. Город был защищен деревянными стенами с многочисленными башнями. Вдоль стен тянулись рвы глубиной до 15 метров. В Казани имелась крепость с 8 башнями. С двух сторон город был защищен естественными преградами — болотистой Казанкой и тинистым Булаком.

19 августа началась осада. А вскоре сильная буря разбила на Волге много судов и потопила запасы. Царь немедленно потребовал доставить новые, объявляя от твердом намерении зимовать у Казани.

Летописцы свидетельствуют о беспрерывном участии царя в осадных мероприятиях. (Известный «правдолюбец» Курбский, конечно же, утверждает обратное.) Царь ездит вокруг города, определяя места для постройки укреплений. Русские воины ставят туры, снабженные пушками. Вскоре Казань полностью окружена русскими фортификационными сооружениями. Все строительство происходит в условиях активной обороны казанцев, которые постоянно делают вылазки и пытаются уничтожить русские туры. Отлично проявляют себя стрельцы, которые не дают противнику вести обстрел со стен.

29 августа русские пушки начали бить по городским укреплениям. Русские перегородили плотиной и отвели от города Казанку. На Арском поле они поставили башню в 13 метров, с которой вели огонь десять пушек.

Подземные ходы, вырытые казанцами, проходили под воротами и земляными насыпями у городских ворот (тарасами). С их помощью осажденные совершали беспрестанные вылазки против осаждающих.

Со стороны Арского поля налетела конница князя Япанчи, но была отражена. Вслед за этим начались синхронные нападения Япанчи и казанского гарнизона, сильно утомившие русское войско. Видимо, городскому гарнизону и войску Япанчи удалось наладить какой-то вид оптической связи. Эти нападения продолжались до тех пор, пока конница Япанчи не была полностью разгромлена 30 августа.

С 31 августа русские саперы под руководством немецкого розмысла (инженера) начали рыть подкопы под городские стены. 4 сентября русские взорвали казанский подземный ход возле Муралеевых ворот, по которому вода доставлялась в город. Взрыв уничтожил также часть стены и русские отряды на время ворвались в город, нанеся осажденным большой урон.

Затем последовала удачная вылазка казанцев. Они прошли подземными ходами и напали на русские туры, стоящие перед рвом, у Арской башни и царских ворот. При этом был ранен кн. М. Воротынский. Одновременно ногаи и казанцы сделали вылазку из Збойлевых ворот на туры передового полка и царского полка.

По приказу Ивана под тарасы были сделаны подкопы и 30 сентября они были взорваны. Туры были передвинуты вплотную к Царским, Арским и Аталыковым воротам.

Казанцы вышли из города и началась ожесточенная схватка, царь появился у стен и русские войска стали наступать, вдавили противника в ворота, стрельцы захватили Арскую башню. Часть большого полка М. Воротынского вошла в город, но не будучи подержана другим воеводами, отошла.

1 октября царь велел наполнять рвы, окружающие город, лесом и землей, ставить через них мосты. Русская артиллерия добивала городские стены. Царь в последний раз послал мурзу Камая к казанцам с предложением сдаться и получить прощение. Но осажденные отказались: «Не бьем челомю. На стенах русь, на башне рус — ничего: мы другую стену поставим и все помрем или отсидимся».

В ночь с 1 на 2 октября начался генеральный штурм города. Заряды, заложенные в подкопах, разнесли городские стены у Арских ворот и Ногайские ворота.

В Казань ворвался большой полк, а затем передовой. И, хотя некоторые другие подразделения замешкались с наступлением, половина царского полка перешла реку Булак к проломам, которые уже были захвачены стрельцами, и тоже вошла в город. Царь велел своему полку спешиться и идти на городские улицы, где в тесноте уличного боя лошади были бы бесполезны.

В какой-то момент многие русские ратники занялись грабежом, чем не преминули воспользоваться казанцы. Царь послал дополнительные силы, которые пресекли грабеж и усилили наступающие силы.

Особенно ожесточенное сопротивление казанцы оказывали около главной мечети и в районе ханского дворца. Хан Едигер был взят в плен, однако многотысячный отряд казанских воинов попытался выйти из города. Он спустился к реке Казанка, но был встречен пушечным огнем. Шесть тысяч казанских воинов прошли вдоль берега реки, переправились на другую сторону, отбросили князя Курбского, но были полностью разгромлены силами князей Микулинского, Глинского и Шереметева.

И, хотя большинство вооруженных защитников города пало в бою, государь велел щадить жизни женщин и детей. Сразу после взятия города царь немедленно разослал по всем казанским улусам жалованные грамоты, чтобы люди «шли к нему без страха». Грамоты определяли, что население будет платить теперь царю ясак, точно также как раньше платили казанским ханам. После получения грамот арские люди и луговая черемиса (марийцы) прислали своих представителей с изъявлением покорности.

6 октября Иван назначил в Казань наместников и 11 октября отплыл с основным войском обратно.

Ничего из того, что показывало какую-то «трусость» царя и какое-то «мужество» Курбского, в реальности (а не в сочинениях Андрея Михайловича) проявлено не было. На самом деле, уже более века московская знать «покоряла» Казанское ханство, а русский народ все это время погибал под казанскими саблями, под секущими кожу ударами нагаек шел в неволю, где оставалось ему несколько лет жизни в изнурении рабского труда. (Саркастически улыбнется питерский-московский гуманитарий, не отведавший за всю жизнь и часа изнурительного труда, начнет складно говорить про «культурный обмен». Все это произойдет, но, после того, как казанская земля будет оторвана от наследия Золотой орды).

Понадобилась железная рука Ивана Васильевича, чтобы в 1552 наконец завершить эту столетнюю «восточную войну». Начиная с казанского, все последующий военные походы, которые лично возглавлял царь, завершались успехом.

В декабре 1552, стоило царю отбыть на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, как бояре «начаша о кормлениях седети, а Казанском строении поотложиша». А в 1553 кн. Лобанов-Ростовский в беседе с литовским посланником Станиславом Довойной говорил: «А Казани царю и великому князю не задержати (не удержать)». Видимо, все что было хорошо для московского государства, определенной части княжеско-боярской верхушки очень сильно не нравилось.

На простых русских людей конец Казанского ханства произвел огромное психологическое воздействие. Ведь разбито было не какое-то там царство-государство, а прямой потомок Золотой Орды, что в течение 230 лет господствовала над Россией. Народ оценил и то, что царь, после покорения ханства, «земские дани своим людям облегчи».

Как пишет Соловьев, «взятие Казани произвело на современников гораздо больше впечатление, чем полтавская виктория на современников Петра. Современники видели, что взятие Казани не было следствие личного славолюбия, а являлось действием необходимым в глазах каждого русского — ибо совершался для охранения русских земель, постоянно опустошаемых с востока, для освобождения русских пленников… До тех пор пока существовала Казань, до тех пор дальнейшее движение русской колонизации на восток по Волге, наступательное движение Европы на Азию было невозможно… Взятие Астрахани и всей Волги было теперь неизбежным».

До покорения Казанского ханства русская сельскохозяйственная колонизация направлялась на единственно доступный северо-восток, холодный и неплодородный. Теперь русские крестьяне получали возможность двигаться на юго-восток, в земли с плодородными почвами между Доном и Волгой.

Поволжские «подрайские» почвы давали урожая вдвое-втрое больше чем супеси и суглинки московской Руси! Эти пространства были почти не заселены — кочевники не хотели пахать землю и не давали это делать другим (лишь около Казани имелись поля и деревни оседлых черемисов).

Была создана оборонительная черта, заканчивающаяся Тетюшевым, на правом берегу Волги. На Каме поставлен Лаишев со своей засечной чертой.

Начиналось массовое переселение русских крестьян на степные просторы, своего рода Великий Исход Руси из лесов.

Новые земли спасут массу русских от смерти, когда во второй половине 1560-х на северо-запад и в центр Руси придут неурожаи и эпидемии чумы.

Под защитой русских крепостей крестьяне-переселенцы будут постепенно расширять пашню.

Социально эти «колонизаторы» ничем не будут отличаться от местных землепашцев, татар, мордвы, чувашей — такие же черносошные крестьяне.

Открывался Московскому государству и широкий коридор для освоения Урала, за которым русских уже ждала Сибирь. До завоевания Казани русские проникали в Сибирь лишь тяжелыми приполярными путями.

Конечно, я сейчас дал несколько обобщенную картину «покорения Казани». Луговые черемисы (марийцы) вели себя неспокойно еще на протяжении 5 лет после 1552 — они получали помощь от заволжских ногаев; и тех, и других использовала в своих интересах Османская Турция. Будет еще мятежная вспышка луговой черемисы в конце ливонской войны, после крупного нашествия ногаев. Но, в целом, этническая и религиозная уживчивость русских, политика религиозной терпимости, проводимая царем Иваном IV, приведет к тому, что служилые татары быстро войдут в состав российского служилого класса. Уцелевшая татарская знать будет приравнена к русским дворянам. Татары станут называть Ивана IV Белым царем, как прежде звали Великого Хана. «Иоанн славился благоразумной терпимостью веры», признает и Карамзин. До трети московского войска в последующих войнах Ивана IV составят татарские ратники.

История Европы XVI–XVII вв. не знает примеров религиозной терпимости, подобной той, что была в государстве Ивана IV. Испанская реконкиста означала изгнание мусульманского и иудейского населения, и завершилась уничтожением даже тех арабов и евреев, что приняли христианство. Не осталось и следа от мавров на юге Италии. В XVI–XVII вв. европейцы, не покладая рук, занимались истреблениями религиозных меньшинств. Россия, благодаря государственной мудрости Ивана Васильевича, не знала ничего подобного…

Ногайские мурзы во главе с мурзой Измаилом в октябре 1553 предложили Ивану посадить на астраханский трон вместо хана Ямгурчея хана Дербыша, который правил бы в интересах Москвы.

Весной 1554 русское войско, числом 30 тысяч, под командованием князя Юрия Пронского-Шемякина поплыло по Волге к Астрахани. Туда же отправились служилые вятчяне под командованием кн. Александра Вяземского.

29 июня силы Вяземского вместе с казаками уничтожили астраханский отряд выше Черного острова. Войско Пронского, без больших судов, двинулось в Астрахань, а Вяземский направился к стану хана Ямгурчея, находившемуся в 5 верстах от города. Ямгурчея там уже не нашлось, он вовремя сбежал в турецкий Азов, и русские перехватили только его гарем (надеюсь, дамы были не против).

7 июля обнаружились массы астраханских татар, уходящих из города. Они были разбиты русскими отрядами, при этом освобождено большое количество русских пленников, которых астраханцы вели с собой. Видимо, как «средства производства» — один русский мужик мог и двух астраханцев прокормить.

К власти в Астрахани был приведен хан Дербыш-Алей, обязавшийся платить дань Москве. От нового хана русские получили право ловить рыбу по всей нижней Волге до Каспия.

В феврале 1555 началась усобица между ногайским мурзой Измаилом и его братом Юсуфом, в которой приняла участие вся Ногайская орда — погибло большое количество воинов с обеих сторон.

Партия Юсуфа (после его гибели возглавленная его сыновьями) заняла протурецкую позицию, а партия Измаила взывала о помощи к Москве.

В апреле 1555 бывший хан Ямгурчей приходил к Астрахани с сыновьями Юсуфа, крымцами и турецкими янычарами, но был отбит астраханцами, сохранившими верность Москве, и русскими казаками, приведенными сюда князем Пронским.

Об этом промосковский хан Дербыш известил в письме царя Ивана.

Но уже в мае, от Тургенева, начальника русского гарнизона в Астрахани, стало известно, что на Востоке ни в чем нельзя быть уверенным. Хан Дербыш не только слал письма в Москву, но и вступил в сношения с сыновьями Юсуфа. Поскольку сыновья Юсуфа уничтожили хана Ямгурчея и его братьев, благодарный Дербыш переправил юсуфовых воинов на левый берег Волги, где они и разбили мурзу Измаила. Также Тургенев сообщал, что хан Дербыш ведет переговоры с крымским ханом Девлет I Гиреем.

Это было подтверждено сообщением от Измаила, полученными в марте 1556. Мурза просил у царя, чтобы тот наказал хана и взял правление Астраханью в свои руки.

В Казанской земле тем временем началось восстание Мамич-Бердея и луговых черемисов. Нити от астраханского заговора и казанского восстания явно тянулись к Крыму и туркам.

Вскоре и Дербыш приступил к активным действиям, он начал истреблять промосковских мурз, и совершил нападение на отряд русского посланника Мансурова, который едва отбился, потеряв около трети своих людей.

Царь послал в Астрахань пятьсот казаков атамана Ляпуна Филимонова. Вниз по Волге отправились стрельцы с головами Черемисиновым и Тетериным, казаки во главе с атаманом Колупаевым, вятчане во главе с воеводой Писемским.

Крымский хан прислал на помощь Дербышу семьсот крымских воинов и триста янычар с пушками и ручным огнестрельным оружием.

Ляпун Филимонов, несмотря на свое сомнительное имя, выбил противника из Астрахани. Вятчане и стрельцы Тетерина в двадцати верстах от города нашли хана Дербыша с ногаями и крымцами. Ночной бой принес успех русским, но на следующий день войско Дербыша нанесло им поражение. Впрочем, вскоре ногаи, бывшие на стороне хана Дербыша, опять «перерезались». Юсуфовы дети теперь перешли на сторону Москвы и прислали захваченные ими крымские пушки стрелецкому голове Черемесинову.

Хан Дербыш бежал в турецкий Азов и уже не обещал вернуться. Астраханский люд присягал в верности Москве у стрелецких офицеров — местному люду было велено жить по старому.

Из астраханского кремля делами ногаев стал управлять стрелецкий голова. Атаман Филимонов, по велению государя, контролировал переволоку на Волге, а стрелецкий сотский Кобелев стоял на Иргызе для «оберегания ногаев от крымцев».

Ногаи, над которыми утвердился в 1557 клан Юсуфа, поклялись в верности царю и, вплоть до 1580, русские земли не знали их больших набегов.

Утверждение в устье Волги открыло русским дорогу в Прикавказье. Черкесские князья, страдающие от крымских набегов, начали обращаться к царю с просьбами о приеме в подданство и взятии на русскую службу. Первые из черкесов приехали в Москву уже в ноябре 1552. А в 1555 целое посольство черкесских князей просило царя, от имени всей черкесской земли, принять их в подданство и оказать им помощь в противодействии туркам и крымцам.

Очевидно, что в это время черкесы еще близки восточному христианству и двое из послов просят царя окрестить их детей.

Летом 1557 двое черкесско-кабардинских князей просят у Москвы содействия в борьбе против шамхала Тарковского, правящего в нижнем течении Терека (нынешний Дагестан). Они говорят, что в случае получения ими помощи, союзные грузинские князья тоже будут искать службы московского государя.

В это время на северном Кавказе еще не заметно присутствия вайнахов, а черкесы распространены гораздо восточнее, чем в более позднее время, и находятся в неприязненных отношениях с мусульманскими властителями Дагестана.

Впрочем, и шамхал Тарковский просит помощи у русского государя против черкесов, а его подданные даже желают получить от русского царя другого правителя.

В это время впервые ханы хивинский и бухарский устанавливают отношения с Москвой и просят разрешения их купцам на торговлю в Астрахани.

В 1555 крымский хан Девлет-Гирей ложно объявляет о своем походе на черкесов. Поскольку черкесские князя уже находились в русском подданстве, то царь Иван решает, впервые в российской истории, оказать помощь союзникам на Кавказе и, опять-таки впервые, предпринять наступление непосредственно на Крым.

Царь отправляет воеводу Ивана Шереметева с 13 тысячным войском к Перекопу, в Мамаевы Луга. Шереметев по пути получает сообщение от станично-сторожевой службы, что крымский хан, вместо похода на Северный Кавказ, идет с 60-тысячной ордой и отрядом янычар к Рязани или Туле.

Шереметев докладывает об этом в Москву, и царь отправляет воеводу Мстиславского на «крымскую украйну»; сам же, вместе с удельным князем Владимиром, направляется в Коломну. Здесь Иван получает известие, что ханское войско движется к Туле, и идет туда же.

Иван Шереметев со своими силами преследует ханское войско и уничтожает небольшие крымско-татарские отряды, рассыпавшиеся, как обычно, по округе для грабежа. Затем воевода Шереметев отправляет треть своего войска на преследование крымского обоза, который сильно отстал от ханского войска. Русские захватывают обоз, насчитывающий 60 тысяч лошадей, да еще 80 верблюдов а в роли большегрузных транспортных средств.

Тем временем хан (очевидно от шпионов) получает известие, что царь Иван вместе с войском идет к Туле, и решает, от греха подальше, вернуться в Крым. В 150 верстах от Тулы, на Судбищах, хан встречает Шереметева, чье войско ослаблено отсылкой трети воинов к крымскому обозу.

У хана около 60 тысяч воинов — у русских в шесть раз меньше. Однако Шереметев вступает с крымцами в бой. До исхода дня воеводе удается разбить передовой отряд крымцев, ханские полки правой и левой руки.

Ночью Шереметев пытается вернуть своих ратников, захвативших крымский обоз. Однако возвращаются немногие; большинство, с богатой добычей, направляются обмывать ее в Рязань и Мценск.

Хан, за ночь, от русских пленников, подвергнутых пытке, узнает о скромных силах Шереметева. Утром битва возобновляется, русским удается рассечь крымскую конницу и пробиться чуть ли не к самому хану, возле которого остались одни янычары. К несчастью Иван Шереметев тяжело ранен и сбит с коня, русские силы терпят поражение.

Воеводы Алексей Басманов и Степан Сидоров, сумев собрать около 5–6 тысяч ратников, засели у засеки. Как рассказывает летопись, Басманов «наехал в дуброве коши своих полков и велел тут бити по набату и в сурну играти и к нему сьехалися многие дети боярские и боярские люди и стрельцы, тысяч с пять или шесть, и тут осеклися». Три раза русские были атакованы ханскими силами, но успешно отбивались. Боясь появления царского войска, хан ушел за реку Сосну.

Когда царь Иван пришел в Тулу, то узнал там, что хан уходит в Крым со скоростью 70 верст в сутки.

Таким образом, первая попытка оказать помощь кавказским союзникам обернулась для Москвы поражением. Однако и хан не добился поставленных целей и понес серьезные потери.

В 1556, получив известие, что хан Девлет-Гирей опять собирается с походом в пределы московского государства, Иван решил предпринять опережающие наступательные действия.

Дьяк Ржевский с казаками был отправлен из Путивля на Днепр, с заданием спуститься до крымских улусов. Вниз по Дону был отправлен разведывательный отряд воеводы Чулкова. Сам царь решил идти на Серпухов, а оттуда в Тулу.

В Серпухове царь получил сообщение от Чулкова, что тот разбил у Азова крымский отряд. Воевода также сообщал, что получил от пленных важные сведения: хан отменил набег на Русь. Очевидно хан Девлет-Гирей уже узнал о том, что отряд Ржевского плывет вниз по Днепру.

Этот отряд дошел до городка Ислам-Кермень, жители которого бежали, кто куда, потом двинулся к Очакову. Здесь русские взяли крепость, уничтожив турецко-татарский гарнизон.

Когда Ржевский покинул Очаков, турки отправились за ним в погоню. Однако, устроив засаду на Днепре, дьяк со своими людьми уничтожил преследователей. У Ислам-Керменя отряд Ржевского встретил крымского калгу с войском. Русские заняли позиции на острове и отстреливались от крымцев шесть дней. В одну из ночей они захватили у крымцев коней, переправили их на остров, а затем доплыли до литовского берега и ушли восвояси.

Поход московского дьяка, показавшего чудеса лихости, произвел неизгладимое впечатление на жителей Великого княжества литовского.

В 1556 староста каневский князь Дмитрий Вишневецкий перешел на московскую службу — «отъехал» от короля и поставил город на Хортицком острове. Так, под непосредственным влиянием лихого московского дьяка и при исполнении царской службы, литовский магнат создал Запорожское казачество.

От «козацких рыцарей» впоследствии натерпелись и крымцы, и турки, но гораздо больше московиты и поляки. Первые — в Смутное время, вторые — в Казацкое восстание середины 17 века…

В октябре 1556 Вишневецкий захватил Ислам-Кермень и вывез его пушки на Хортицу. А пятигорские черкесы под началом князей, перешедших на московскую службу, взяли крымские крепости Темрюк и Тамань.

Весной 1557 хан с турецкой артиллерией пытался взять Хортицу, однако отступил с позором. Впрочем сам Вишневецкий вскоре оставил Хортицу ввиду нехватки съестных припасов.

В 1558 царь послал Вишневецкого на Крымское ханство по Днепру. С востока ханство должны были атаковать черкесы. Однако крымцы ушли с Днепра, получив извещение от литовцев о движении русских войск. Вишневецкий добрался до Перекопа и вернулся обратно.

В конце 1558, получив известие о нахождении русских главных сил в Ливонии, хан Девлет-Гирей двинулся с сыновьями в зимний поход — его отряды направились на Рязань, Тулу и Каширу. Однако по дороге крымский калга Магмет-Гирей узнал, что царь в Москве, Вишневецкий в Белеве, а Иван Шереметев в Рязани, и крымцы вернулись обратно, переморив почти всех лошадей. Тульскому воеводе Ивану Татеву удалось разбить часть крымских сил во главе с Дивеем-мурзой.

В начале 1559 Вишневецкий прошел по Дону и уничтожил крымский отряд, направлявшийся к Казани. А окольничий Данила Адашев с 8-ми тысячным войском прошел по Днепру до устья, спалил два турецких корабля, и даже высадился на крымском побережье, где освободил большое число русских рабов. Затем Адашев повернул назад, крымцы преследовали его по Днепру, но догнать не смогли.

После этих событий русские войска, занятые ливонской войной, больше не предпринимали активных наступательных действий против Крыма, хотя по их стопам двинулись казаки малороссийские и донские. Очевидно, что наступательные действия Д. Вишневецкого и Д. Адашева, предпринятые после начала Ливонской войны, на долгие годы определили бескомпромиссную антимосковскую позицию ханства.

Многие псевдорики упрекают Ивана, что он не завоевал Крыма, прежде чем «браться» за Балтику. Однако, пребывая в эмпиреях, они забывают заглянуть в карты XVI века.

Небольшие русские отряды действительно могли проплыть вниз по Днепру, но крупные воинские силы не имели возможности преодолеть огромную степь, лежащую между Тулой и Перекопом, имея с запада враждебные литовские войска, а с востока — ногаев. Не получилось это у русских 120 лет спустя, во время походов Голицына. 180 лет спустя, во время походов Миниха, русской армии удалось достичь Крыма, однако это стоило огромных потерь и не дало стратегического результата. А ведь во времена Голицына и Миниха большая часть степного пути уже принадлежала России, а Польско-литовское государство было даже не нейтральным, а дружественным.

Крымское ханство оказалось покорено только во времена Екатерины Великой, обладавшей приличным черноморским флотом, на фоне победоносных войн против Османской империи, которая являлась сюзереном крымского хана.

А в середине XVI века Османская империя была в расцвете своих сил — сверхдержава, с мощнейшей армией, с сильным флотом, который контролировал Средиземноморье. До битвы при Лепанто европейские морские нации даже и не пробовали бросить вызов турецкой морской гегемонии, предпочитая направлять свои корабли за три океана, но только не против средиземноморских адмиралов Турции. Безраздельно господствовал турецкий флот на Черном море. У русских, как и у поляков с литовцами, здесь не было ни одного военного корабля.

Соловьев пишет: «Турецкое войско должно было защищать его (хана) в Крыму как магометанского владельца и как подручника султанова; следовательно, деятельная, наступательная война с Крымом влекла необходимо к войне с Турциею, которая была тогда на самой высокой степени могущества, пред которою трепетала Европа; могло ли Московское государство при тогдашних средствах своих бороться с нею, вырвать из рук ее Крым и защитить потом от нее это застепное завоевание?»

И, тем не менее, высокие мыслители, как например Г. Вернадский, раз за разом твердят, что самонадеянный «тиран» отказался от мудрых советов «Избранной Рады» и прекратил борьбу с южным хищником для того, чтобы обрушиться на мирную просвещенную Европу.

Иван абсолютно точно оценил скромные возможности России в ее противостоянии с Турцией, и предпочел балтийское направление.

Предыстория. Германский молот: шведы и немцы на северо-западных рубежах Руси

Как я уже писал, понять характер правления царя Ивана, его мотивы и цели абсолютно невозможно без представления о том, какая историческая реальность сложилась к середине XVI века. Псевдорики подменяют ее мифологической виртуальностью, маскируя неудобные для них факты, чтобы волевые жесткие действия царя представали агрессивными и самодурскими.

История взаимоотношений Руси с ее западными соседями — особая тема, где псевдорики особенно активны. Ведь «западничество» — это давно уже не идеология, а прекрасно отлаженная и технически мощная система «промывания мозгов». В XIX в. «западничество» выражалось в некритическом почти что религиозном отношении к Западу и неприятии собственной истории и собственного настоящего, как недо-истории и недо-настоящего. Сегодня речь идет уже об информационном обеспечении экономической и финансовой зависимости России от Запада, что является одной из важнейших составляющих всей современной глобальной экономики. На смену идейным западникам, Карамзиным и Чаадаевым, пришли солдаты информационной войны. Используя мощь телевидения и всепроникающую силу сети, они вбивают в нейроны публики, что русские тираны на протяжении веков пытались изолировать страну, «создавали врагов», навязывали подданным психологию «осажденной крепости» и «враждебного окружения», внушали «ненависть к другим народам».

Одна из излюбленных фишек западников — это противопоставление агрессивной антизападной Московии миролюбивым прозападным Новгороду и Пскову, которые только и делали, что торговали и обменивались культурными ценностями с такими же миролюбивыми свободными западными соседями. Уже выработан миф о ганзейском городе Новгороде; для раскрутки этого мифа выделяются большие деньги, организуются конференции псевдориков и т. д…

Царь Иван IV полностью унаследовал противостояние Пскова и Новгорода с Западом. На самостоятельную историю этих феодальных республик приходится на порядок больше сражений с западными войсками, чем на всю историю московского государства. В этом легко убедиться, заглянув хотя бы в новгородские летописи.

В конце 11 века половцы, воспользовавшись феодальным дроблением русского государства, перерезают балтийско-черноморский путь на южном его участке и подрывают основы благополучия Руси. Северо-западные русские земли, псковское, новгородское, полоцкое княжества, экономически страдают от прекращения масштабной транзитной торговли, а затем становятся объектом прямой военной агрессии западных соседей, пытающихся отрезать их от Балтийского моря. Можно сказать, что Псков и Новгород были не открытыми окнами на Запад, а бронированными дверями, в которые ломились вооруженные западные гости.

Начиная с середины XII века шведские и немецкие феодалы вытесняют новгородцев из тех прибалтийских регионов, которые Новгород контролировал со времен единого русского государства: с земель Сумь и Емь (нынешняя южная Финляндия), с Каянской земли (побережье Ботнического залива), с Аландских островов, из Западной Карелии, с чудских земель (нынешняя Эстония).

Год 1142 можно считать началом долгих шведско-новгородских войн. «Князь свейский и бискуп пришед в 60 шнеках».[24]150 новгородских купцов убито в южной Финляндии. Шведы и племя емь нападают на русские поселения на Ладоге и уничтожают около 400 человек. В 1149–1150 «емь приходили на области новгородские».

С высадкой бременцев в устье западной Двины (1159) начинается долгая история немецкой колонизации Прибалтики. (Правительства нынешних прибалтийских государств, жаждущие полного слияния с Европой, могли бы по этому случаю и национальный праздник установить.) Орден меченосцев (братьев Христовых воинство) основывает Ригу и начинает завоевание южного течения Западной Двины, принадлежавшего русскому Полоцкому княжеству.

28 мая 1164 шведы нанесли удар по Ладоге на 55 шкутах, но были отбиты новгородским князем Святославом и посадником Захарией, потеряли 43 шнека. В 1176 чудь, подстрекаемая немцами, ходит на Псков.

В конце 12 века новгородские купцы выдавлены из важнейшего транзитного центра европейской торговли, с острова Готланд. В это же время новгородские купцы отдают морские перевозки в руки немецких купеческих товариществ.

В начале XIII немецкое завоевание Прибалтики входит в решающую фазу. Крестоносцы и войска рижского епископа Альберта бьют полоцкого князя Владимира и его союзников, ливов и латгалов, в низовьях Двины (1206–1208). Немцы завоевывают чудские земли и г. Юрьев, построенный в 1030 великим князем Ярославом (1224).

И во времена Ивана Грозного не будет забыта прежняя принадлежность прибалтийских земель Руси. Характерно, что в русских документах XVI века старинные ливонские города именуются старинными русскими названиями, оставшиеся от тех времен, когда Прибалтикой владели русские князья. Дерпт звался Юрьевым, Ревель Колыванью, Нарва Ругодивом, Венден Кесью, Мариенбург Алыстом, Кокенгаузен Куконосом.

В 1228 шведы и емь разбойничают на Ладоге, а 1233 ливонские немцы уже являются на коренные русские земли и осаждают псковскую крепость Изборск, ясно показывая свой интерес к восточным территориям.

Западные соседи активно пользуются батыевым погромом. Шведы, норвежцы, финские племена сумь и емь, во главе со шведским феодалом Ульфом Фасси, приходят морем в устье Невы, собираясь взять Ладогу и Новгород. 15 июля 1240 г. они разбиты в известной Невской битве князем Александром Ярославичем. Однако в том же году ливонцы входят в Изборск, который сдан изменником боярином Твердило Ивановичем, и разбивают псковичей, возглавляемых воеводой Гаврилой Гориславичем. После разорения окрестностей и посадов Пскова, ливонцы добиваются от города покорности и берут заложников. Вместе с немецкими фогтами в Пскове начинает править Твердило. На следующий год подходит черед Новгорода. Ливонские рыцари с чудской пехотой входят в водскую пятину Новгорода, занимают Копорье, где ставят крепость, берут Лугу, разоряют окрестности Новгорода. В том же году кн. Александр Ярославич возвращает Копорье, казнит изменников из племен води и чуди. Зимой князь Александр берет Псков, где погибает 70 рыцарей и множество простых ливонских ратников, идет мстить в Чудскую землю; после неудачи одного из своих отрядов отступает, но 5 апреля 1242 разбивает ливонские силы на Чудском озере.

Кстати, битва на Чудском озере стала в последнее время одной из главных мишеней для атак псевдориков. После обрезания ими диапазона событий 1240–42 гг. остается лишь пара «пограничных стычек». Но вот недалеко от Пскова, в немаленькой стране Пруссии, немцы за несколько десятилетий покончили с довольно многочисленным и воинственным народом пруссов. Истреблены были многочисленные западные славяне-венды, оставив лишь микроскопическую лужицко-сербскую общину, исчезающую сегодня на наших глазах. Ассимилировано средневековое польское население Поморья и Силезии. Частью уничтожено, частью ассимилировано финское племя ливов, давшее название Ливонии и Лифляндии. Финские народности чудь, сумь, емь, также как латыши и латгалы спаслись от истребления только быстрым приходом в покорное состояние — из национального и культурного обморока они выйдут только 700 лет спустя, в государстве, именуемом Российская империя…

Летописи фиксируют поход ливонцев на Псков в 1253, затем большой поход псковичей, новгородцев, переяславцев, тверитян в Ливонию, где они 18 февраля 1268, у Раковора (Везенберга) громят ливонско-датскую армию. Это не помешает Ордену в 1269 опять атаковать Псков. Ливонцы пытаются взять Псков в 1299 и дважды в 1323. Пограничные стычки Пскова с ливонцами происходят практически каждый год, выливаясь время от времени в масштабную войну, как в 1340–1343.

Шведы в 1283 через Неву приходят на Ладогу и занимаются там уничтожением новгородских купцов, направляющихся в Обонежье. На следующий год шведы командира Трунда опять разбойничают на Ладоге, в 1292 нападают на новгородскую Карелию и ижорскую землю. Годом позже шведы устраивают настоящий крестовый поход — под флагом крещения язычников-карел. В завоеванной части Западной Карелии, в устье р. Вуокса, шведы основывают выборгскую крепость — несмотря на многочисленные попытки, русские смогут взять ее только при Петре. В следующем году шведы воюют по всей Ладоге и в Карелии. Заметим, что рабство в Швеции, расцветшее еще при викингах, отменяется только при поздних Фолькунгах, в начале 14 века, так что русские пленники проводят остаток жизни в цепях. В какой-то степени восточный вектор шведской агрессии объясняется тем, что Дания, владеющая обоими берегами пролива Зунд, контролирует торговлю и морские коммуникации на Балтике.

Сами датчане пытаются поставить крепость на русской стороне Наровы, но изгнаны оттуда новгородцами. Шведы в 1295 берут Корелу, но не могут удержать ее. А под занавес XIII века шведы по главе с маршалом Т. Кнутсоном истребляют новгородские поселения в ижорской земле и ставят восьмибашенную крепость Ландскрону возле устья Невы, на Охте, — стройка идет всеевропейская, с участием мастеров из «великого Рима от папы». Но в том же году новгородцы, при участии суздальцев и великого князя Андрея Александровича, выбивают шведов вместе с прочими европейцами из устья Невы. В 1311 новгородцы ходят походом в Финляндию, а в 1313 и 1317 шведы жгут русские поселения на Ладоге. «И по грехам нашим врази наши окаании немцы, изъехаша Ладогу и пожгоша». Вскоре окаянные опять нападают на Корелу (1322), в ответ новгородцы вместе с московским князем пытаются взять Выборг. Годом позже, новгородцы по мирному договору уступают шведам три карельских округа.

В 1337–1338 шведы вместе с восставшими карелами воюют против Новгорода в Обонежье и на Ладоге, сжигают посады у ладожского города.

Середина XIV века ознаменована четвертым крестовым поход шведов на «язычников» (так обозначались русские в папских буллах). Шведы под командованием короля Магнуса Эрикссона берут русскую крепость Ореховец у истока Невы из Ладоги (1348), годом позже новгородцы отбивают ее.

В 1392, 1395–1396, 1411 шведы (которые после Кальмарской унии уже являются подданными датской короны) воюют на Неве, осаждают крепость Ям на южном берегу Финского залива, продолжают завоевания в Западной Карелии.

Мало было шведов и датчан, в начале XV в. у новгородцев появляются новые скандинавские «друзья». Норвежский отряд в 500 человек приплывает в устье Северной Двины, «в бусах и в шнеках», разоряет Неноксу и несколько других погостов (1419 г.). Поморы дают отпор грабителям, уничтожив две шнеки, после чего уцелевшие норвежские суда уходят в море. В 1445 г. норвежцы вновь появляются в устье Северной Двины и причиняют большой ущерб местным жителям. «Того же лета приидоша Свея Мурмане безвестно за Волок на Двину ратью, на Неноксу, повоевав и пожгоша и людеи пересекоша, а иных в полон поведоша». Поморы опять дают серьезный отпор, убивают большое число норвежцев вместе с тремя их командирами, пленных отсылают в Новгород. Остальные норвежцы «вметавшиеся в корабли отбегоша».[25]

В 1444–1445 ливонцы нападают на Ямскую крепость, разоряют Вотскую пятину и ижорскую область Новгорода.

Когда в это время в Новгород приходит голод, «добрые христиане» из Ливонского Ордена устраивают блокаду голодного города, сговариваясь с Литвой, шведами, норвежцами, Данией, Ганзой, Пруссией. Магистр посылает флот для осуществления блокады к устью Невы.

В 1448 новгородцы сражаются с немцами на Нарове.

Переход Новгорода и Пскова под власть Москвы очень быстро почувствовали на себе немирные западные соседи, Ливония и Швеция.

В 1492 Москвой заложен Ивангород, как конкурент ливонской Нарвы.

Через два года царь закрывает ганзейский двор в Новгороде. У псевдориков нередко встречается утверждение, что таким образом Иван III отрезал Русь от сообщения с развитыми западными странами. На самом деле, во второй половине XV века Ганзейский союз, где начальствующую роль играл город Любек, мешал выгодному сообщению Западной, Северной, Центральной Европы и Восточной Европы. Ганза присвоила себе роль монопольного посредника между производителями и потребителями. На Балтике эта экономическая роль опиралась на центры военной немецкой колонизации (Ревель, Дерпт, Рига, Данциг), а также на могущество тевтонского и ливонского орденов. Стимулируя развитие текстильного, горнодобывающего производства в центре Европы, Ганза замедляла развитие этих же отраслей на Востоке Европы. Ганза не давала развиваться торговому мореплаванию стран восточной Европы, получая в собственный карман всю разницу в ценах на востоке и западе континента. Конторы Ганзы будут закрыты шведским королем Густавом Вазой и королевой Елизаветой Английской. Развитие собственного торгового флота в самых разных странах начиналось с ликвидации ганзейских контор и факторий.

В ходе московско-шведской войны 1495–1497 русские впервые действовали в союзе с Данией, которая воевала за возвращение Швеции, отложившейся при правителе Стене Стуре Старшем. В сентябре-декабре 1495 г. русские войска неудачно пытались взять шведскую крепость Выборг, но совершили успешный рейд по южной Финляндии, где уничтожили шведское войско, взяли крепость Нишлот и дошли до Або (Турку).

В августе следующего года шведы неожиданно нападают на Ивангород и, захватив его, убивают всех пленных и мирное население. (Вообще жестокость к русским становится фирменным знаком шведских войск на протяжении всего периода шведско-русских войн.) Через несколько дней после резни шведские вояки бегут, узнав о приближении русских войск из Пскова. Русские отряды, пришедшие с Белого моря, воюют в Каянской земле (Северная Финляндия).

В 1501, параллельно с русско-литовской войной, Москва ведет оборонительную войну против ливонского ордена, находящегося в союзе с Литвой.

Ливонцы, возглавляемые одаренным орденмейстером фон Плеттенбергом и имеющие преимущество в артиллерии, разбили пограничных псковских и новгородских воевод неподалеку от Изборска. Не сумев взять Изборска, немцы захватили Остров, где от немецкой стали и огня погибло 4 тысячи жителей.

В отместку великокняжеское войско, в составе которого были татарские отряды, входит в Ливонию. Русско-татарские войска наголову разбивают в октябре немцев у Гельмеда, и до конца осени опустошают епископство дерптское, половину епископства рижского, области Мариенбурга и Нарвы. Так ливонцы впервые узнали, что есть набег татарской конницы.

Неугомонный Плеттенберг в сентябре 1502 пытался взять Псков, 13 сентября немцы и русские сразились у озера Смолино. У ливонцев был полуторатысячный отряд аркебузиров и битва завершилась «вничью». Военные действия продолжались и в следующем году, когда немцы ходили на Псков, но были отражены славным воеводой Д. Щеней.

В 1514, в разгар русско-литовской войны, московское правительство заключает перемирие с 70 ганзейскими городами — «места дворовые» в Новгороде возвращались немцам. Немцы обещали вернуть торговые концы русским купцам в своих городах.

В 1509, 1521, 1531 заключались перемирия с Ливонией. Настоящего мира с Орденом, похоже, никогда и не было.

Тем временем Швеция при талантливом короле Густаве Вазе начинает борьбу за «жизненное пространство». Король этот прославился тем, что добился политической независимости Швеции от Дании, экономической независимости от Ганзы и религиозной — от римского папы.

В 1544 и 1547 шведские отряды входят в русскую Карелию и вторгаются на Кольский полуостров, который в это время активно осваивается русскими.

В 1552 г. войска короля Густава Вазы переходят реки Саю и Сестру в Западной Карелии, захватывают несколько погостов, взятых в плен детей боярских сажают на кол. Шведы вторгаются и на Кольский полуостров, где нападают на монастырь святой Троицы и св. Николая на Печенге при Варангском заливе (наверное самый северный в мире). Явно неслучайным образом шведская агрессия совпадает со временем активной борьбы России против Казанского и Крымского ханств. Шведский король предпринимает активные дипломатические усилия по сколачиванию антирусской коалиции с Данией, Польшей, Ливонским Орденом.

В 1554 с вторжения фогта А. Нильссона в Карелию начинается полномасштабная русско-шведская война.

Летом следующего года флотилия знаменитого шведского адмирала Якоба Багге прошла по Неве и высадила десант в районе Ореховца. 10 сентября, после трехнедельной осады русской крепости, шведы потерпели поражение и отступили. Шведы также «приходили к Кореле и многие села и деревни жгли и людей многих до смерти побили, а иных в полон имали». Однако шведские силы, пытавшиеся переправиться через Неву, на ижорскую сторону, были наголову разбиты воеводой С. В. Шереметевым.

В том же году русские войска доходили до финской реки Кивинеби, где разгромили шведские силы. Однако предпринятая на следующий год попытка взять Выборг оказалась неудачной.

15 марта 1557 новгородский наместник князь Михаил Васильевич Глинский подписывает со шведами в Новгороде мирный договор сроком на 40 лет.

Все пленные русские возвращались шведами вместе с захваченным имуществом, а шведские пленные подлежали выкупу у русских. Это свидетельствовало о том, что война начатая шведской короной, завершилась для нее неудачно.

Как выразился Иван Грозный: «Король немецкий (Густав Ваза) нам сгрубил, и мы его наказали».

Важнейшим достижением царя было включение в договор пункта о свободе торговых сообщений Москвы с европейскими странами через шведские владения. Русские купцы получали право торговать в самой Швеции и через ее территорию направляться в «Любок (Любек), и Антроп (Антверпен) и во Ишпанискую землю и во Англию и во Францыйскую землю». Документы свидетельствуют, что этими русскими купцами были не какие-то особо приближенные ко царскому двору торговцы, а «гости и купцы отчин великого государя изо многих городов».

Ливония накануне войны

Ливонский орден, а если точнее Тевтонский Орден в Ливонии (лат. domus sancte Marie Theutonicorum in Lyvonia; нем. Deutscher Orden zu Lyffland) был создан в 1237 году, когда Орден меченосцев, действующий в восточной Прибалтике, стал филиалом прусского Тевтонского ордена. Со временем он стал полноценным феодальным государством. Его территория включала две трети латвийских и все эстонские земли.

В начале XVI века прусский Тевтонский орден превратился в светское Прусское государство, вассальное Польше. А ливонский филиал Тевтонского ордена продолжил существование под названием «кавалерский тевтонский орден в Ливонии».

Во главе Ливонского ордена стоял пожизненно избираемый магистр с резиденцией в Риге или Вендене (Цесисе). Он правил при помощи совета из 5–6 чиновников. К высшим чинам ордена относились братья, полубратья и священники, числом в несколько сотен.

Непосредственно Ордену принадлежало 50 замков (из общего числа 150 ливонских замков), которыми управляли комтуры и фогты. Они отчитывались перед ежегодными собраниями (capitula) высших чинов ордена. Магистру принадлежала половина города Рига. Вторая половина Риги была владением архиепископа Рижского. Власть епископов дерптского, ревельского, эзельского, курляндского была не только духовной, но и светской.

Во время господства Ордена происходило активное заселение Прибалтики немецкими колонистами. Немецкие светские феодалы садились на земли Ордена и духовных владык как вассалы, на ленном праве, под условием несения военной службы. Крупные портовые города, во владениях Ордена, были членами немецкого ганзейского союза, имевшего монопольные позиции в торговле на Балтике и Северном море.

Орден выходил на войну с войском, в котором были орденские братья с отрядами вооруженной челяди (кнехты) и вассальные рыцари, которые приводили военных слуг и мобилизованных крестьян. С конца 14 века использовались отряды немецких наемников.

Начиная с 1520-х в Ливонии шла реформация. В результате, часть горожан перешла в лютеранство. А рыцари вышли из ленной зависимости от ордена и епископов и превратили условную земельную собственность (лены) в полную частную. Это сопровождалось расширением барщинного хозяйства и ростом вывоза сельскохозяйственной продукции на экспорт, благо у Ливонии имелось немало удобных портов — Нарва, Ревель, Рига.

Эстонцы и латыши были крепостными крестьянами на господской земле и подвергались национальному гнету, культурно-языковой ассимиляции. Все виды угнетения, надо заметить, осуществлялись с немецкой обстоятельностью — так что и несколько сот лет спустя сентименталист Карамзин находил эстляндских и лифляндских крепостных чрезвычайно покорными, дисциплинированными и работящими. Верхушка ливонских городов была полностью немецкая, в составе городского плебса преобладали выходцы из нижней Германии и германизированные прибалты.

Несмотря на внутренние конфликты, порожденные реформацией, Ливония не была легким противником для Руси. То, что она просуществовала до 1560 — ведя борьбу против Новгородского и Псковского княжеств, а затем и Московской Руси — показывает, что ее силы были не столь уж скромны.

Внешняя угроза могла легко сплотить ливонскую аристократию для защиты общих интересов.

Ливония входила в Германскую империю. И Орден, и города могли рассчитывать на финансовую помощь германских правителей и военную помощь европейской знати. Еще магистр Плеттенберг в начале XVI века нанимал большое число немецких ландскнехтов для наступательных действий против России.

Само географическое положение Ливонии на южном берегу Балтийского моря и Финского залива, в регионе, где начинался исторический путь «из варяг в греки», показывает, какие доходы она имела от морской торговли и транзита.

Ливонские города, хорошо зарабатывавшие на транзитной торговле между западной и восточной Европой, располагали большими финансовыми средствами для укрепления городских фортификаций и артиллерии.

Ливония обладала первоклассными каменными крепостями. Неудача с осадой Выборга в русско-шведскую войну 1554–1557 показала, что русские войска все еще не обладают достаточной осадной артиллерией для преодоления мощных фортификаций.

В 1540–1550-х ливонцы проигнорировали все шансы для налаживания мирных отношений с Московской Русью, поддерживая ситуацию постоянной пограничной войны, с обстрелами и захватами пленников. Но, более всего, ливонцев страшили попытки царя Ивана получить выход к торговым коммуникациям и установить культурно-технологический обмен с Западной Европой.

В 1551 г. ливонский представитель в рейхстаге составил для императора Карла V донесение, в котором умолял спасти от «великой и страшной мощи московита, исполненного жажды захватить Ливонию и приобрести господство на Балтийском море, что неминуемо повлечет за собой подчинение ему всех окружающих стран: Литвы, Польши и Швеции».

Ливонец, красочно расписывая религиозную опасность, идущую с Востока, упоминает о том, как бы в Москву «не устремились, под видом ремесленников, военных и техников самые отчаянные сектанты и еретики вроде духоборов, перекрещенцев и т. п., что доставит возможность московскому царю опустошить христианский мир и наполнить его кровавыми трагедиями». Ничего не скажешь, страшная получается картина. Ливонец неосознанно делает большой комплимент религиозной терпимости, царящей в Московском государстве, которая так отличает его от западных стран, где костры для еретиков являются обычным делом.

У шведского короля были плохие отношения с ливонцами из-за балтийской торговли, которая ушла в Ревель, Нарву, Дерпт, Ригу, Пернов. Поэтому ливонская знать, по крайней мере, на территории Лифляндии и Курляндии, склонялась к союзу с польским королем. В этом союзе Ливония хотела играть ту же роль, что и немецкие города польской Пруссии — заниматься вывозом сельскохозяйственной продукции, поставляемой польскими и литовскими панами-крепостниками на экспорт.

Предыстория. Польская сабля: раздел Руси

Не принимая во внимание русско-польские взаимоотношения 11–16 веков, практически невозможно понять что же произошло между русскими и поляками в царствование Ивана Грозного.

Уже события 1013–1018 гг. выглядят настоящей матрицей для всей истории русско-польских отношений. Польская феодальная элита, недавно крещенная немецкими миссионерами, в полной мере показала себя «форпостом Запада».

Король Болеслав I (чье прозвище Храбрый не очень гармонирует с его делами) выдает свою дочь за русского князя Святополка Окаянного; в «одном флаконе» с невестой присылает и немца-епископа Рейнберна. Тот склоняет Святополка к восстанию против его отца, князя Владимира, и к отложению русской церкви от восточной, греческой.

Болеслав предпринимает два похода на Русь, в 1013 и 1018, с немецкими, венгерскими и тюркско-печенежскими отрядами. В последнем успешном походе король решает отодвинуть дорогого зятя от управления завоеванным Киевом и затем вызывает такую ненависть населения, что даже Святополк присоединяется к выступлению народных масс против польских оккупантов…

Большую часть западнорусских земель, оказавшихся в составе Польши, она не завоевала, а получила в подарок от Литвы. В этой стране, сильно задержавшейся на старте, только в начале 13 века русские летописи фиксируют племенной протогосударственный союз.

Первые набеги литовцев (тогда еще язычников) на удельную раздробленную Русь относятся к началу 13 века. В 1226 литовцы нападают на новгородские владения — Торжок и торопецкую волость, в 1229 являются в пинском княжестве, где истреблены местным князем под Брестом. В 1234 году литовцы нападают на псковскую Руссу, а в 1239 на Смоленск, где в пух и прах разбиты князем Ярославом Всеволодовичем. В это время литовцы еще варвары, как варвары, ничего особенного.

Звездный час Литвы приходит после погрома, учиненного Батыем на Руси. И человек в Литве нашелся подходящий, чтобы оседлать судьбу. Жестокий, коварный Миндовг. «И нача Миндовг избивати братию свою, а другие выгна из земли, и нача княжить один во всей земле Литовской». С 1240-х годов начинаются постоянные литовские вторжения, возглавляемые князем Миндовгом, в разоренное монголами Поднепровье (о чем сообщает Плано Карпини), причем литовские воины по поведению мало чем отличаются от ордынцев. В 1245 литовские отряды ходят к Бежецку, Торопцу и Усвяту, где их бьют русские дружины, под началом Ярослава Всеволодовича и Александра Ярославича Невского. В 1248 на реке Протве, на Суздальщине, литовцы разбивают войско Михаила Ярославича Храброго, сам князь гибнет в бою. В 1258 литовцы воюют под Смоленском и в новгородской земле, пытаясь взять Торжок.

Наиболее успешно происходит проникновение литовцев в соседние с Литвой западнорусские земли. С 1255 в Новогрудке правит литовский князь Воишелк, который развлекает себя каждодневными убийствами, с такими же привычками будет он править всей Литвой.

Полоцкие, Турово-пинские, отчасти Волынские земли, при Воишелке и его преемниках, к концу 13 века, уже завоеваны Литвой. Северские, Смоленские, Псковские, Рязанские, Тверские и Новгородские земли, Верховские княжества (земли в верховьях Оки) подвергаются постоянным набегам литовских войск.

Польша, тем временем, с запада и севера поглощается немцами, причем ведущую роль в этом играют сами польские правители. Начиная с 1229 король Генрих Бородатый, усмотрев лень и дикость в своих польских подданных, заселяет Силезию трудолюбивыми немецкими колонистами. Еще дальше идет Конрад Мазовецкий, который в 1228 дарит братскому тевтонскому ордену земли Хелминскую и Лобавскую, ради немецкой помощи в борьбе против ужасных пруссов. Так польскими руками были созданы очаги немецкой колонизации на верхней Одре и в восточной Прибалтике.

Немцы помогут полякам, ударными темпами уничтожив пруссов. Затем, при помощи польских куявско-мазовецких князей, Тевтонский орден начнет истреблять поляков-поморян. Братья тевтоны будут кусок за куском проглатывать и другие этнические польские земли, создавая на их землях немецкую Пруссию. Польские короли и герцоги, компенсируя уход польского населения с земли, от тяжелых повинностей, заселяют лучшие регионы страны немецкими колонистами, которые освобождены от действия польского права и одарены разными привилегиями.

Как мы видим, уже на заре туманной польской юности, польские властители считали себя более европейцами и католиками, чем славянами.

Городские немецкие колонии, оседлав важнейшие транспортные коммуникации, ведущие с Одера и Вислы к Галичу (позднее Львову), а далее, через Яссы, к генуэзским факториям в Золотой Орде, контролируют польскую торговлю и ремесла.

Польское рыцарство, шляхта (от нем. слова Geschlecht, род, вид), отступая на западе, получает от крупных феодалов земли на востоке, обязываясь за это вассальной службой. Господские земли обрабатывают рабы (servi) из числа пленных. Эти обстоятельства определяли заинтересованность Польши в захватнических походах на слабые западнорусские княжества.

В 1281 поляки вторгаются в галицко-волынское княжество, где уничтожают всех жителей Перевореска. Так начинается многовековой польский «дранг нах Остен».

Со второй половины 13 века во владениях шляхты селится большое количество выходцев из русских земель, разоренных татарскими и литовскими набегами. Не меньший поток переселенцев идет из терзаемых турками балканских земель, румынских и славянских. В принадлежащие шляхте местечки тянутся еврейские поселенцы из Германии, сотрясаемой постоянными погромами, и армянские мигранты из регионов, разоренных тюркскими завоевателями.

Тем временем Литва делает свое дело, плодами которого воспользуется совсем не она. В 1320 литовский князь Гедимин завоевывает всю Волынь, в 1321 он разбивает западнорусских князей, киевского, брянских, переяславского, волынского, на реке Ирпень, берет после двухмесячной осады Киев. Его сын Ольгерд приобретает Витебск. В 1335 литовское войско ходит в новоторжскую волость Новгорода.

В 1340-х польский король Казимир III, потерпев очередное поражение от прусских немцев, после двух походов овладевает Галицкой землей (Червонная Русь). Очевидно за это и получает прозвище «Великий». В 1349 г. «приде король Краковский и взя лестью землю Волынскую», однако за Волынь и Подолию развернется борьба польского короля с литовским князем Любартом Гедиминовичем. За поляками останется галицкая земля, затем они все-таки присоединят часть Волыни с городами Холм и Владимир. Эти земли получат наименование Воеводство Русское и будут отнесены к Малой Польше. Литва же будет пухнуть, как на дрожжах, за счет остальной Волыни, Подолии, Киевской и Черниговской земель.

Со второй половины 14 в. Литва активно обращает внимание на земли, которые потом назовут «великорусскими». В конце 1350-х литовцы овладевают Ржевой, а также Брянском и другими северскими землями.

Из «ничего» вдруг получается «что-то», за счет чужой беды Литва становится крупнейшим европейским государством.

Пользуясь московско-тверскими противоречиями и усилением московско-татарского противостояния, литовские войска под командованием Ольгерда совершают три разорительных похода на Москву (1368–1372), что сопровождается уводом большого числа русских в полон.

В 1375 Ольгерд предпринимает разорительный поход на Смоленское княжество, показывая что час его пробил. А великий князь Витовт в 1394 г. страшно опустошает владения рязанского князя — значит, литовский глаз положен и на древнюю русскую Рязань.

Были ли литовцы худшими властителями для восточно-славянских земель, чем варяго-русы? История дает вполне ясный ответ «да» на этот вопрос. В отличие от варягов-русов, овладение этими землями литовцы осуществляли в форме кровавых завоевательных походов. Культурный уровень литовских варваров не шел ни в какое сравнение с культурой русских, являющейся важной частью византийского ареала. Часть литовской знати переходит на русский язык и православную религию, но, уже начиная с Кревской династической унии 1386, идёт сближение Польши и Литвы, выражающее в постепенном подчинении литовского государства интересам польских феодалов. Литовская знать будет теперь полонизироваться, шаг за шагом получая привилегии польской шляхты, западнорусское крестьянство все более закабаляться. Литве ничего противопоставить Польше.

В 1401 виленский сейм постановил, что по смерти Витовта Литовская Русь будет передана под власть короля-католика Ягайло. В 1402 г. Витовт овладевает Смоленском, изгнав местного князя Юрия — западник Карамзин не жалеет для Юрия Смоленского темных красок. В 1403 литовский князь Лугвений Ольгердович захватывает Вязьму.

Через два года войско Витовта вторгается в Псковское княжество, берет там 11 тысяч пленников, истребляет большое число мирных жителей, в том числе, как сообщает летопись, множество детей. Псковитяне просят помощи у Великого Новгорода, но Великий Новгород боится страшных литовцев: «Нас владыка не благословил идти на Литву».

Великий князь московский Василий I пытается помочь Пскову, но московские полки отражены литовцами, а все московские гости, находящиеся в Литве, перерезаны по указанию Витовта. Литовские и московские войска сходяится на берегу реки Угры, но битвы не происходит и заключается мир. Это не мешает Витовту присоединить и верхнеокские княжества (нынешняя калужская область).

В 1426 князь Витовт, во главе целого интернационала, польских, татарских и литовских полков, попробовал еще раз завоевать Псковщину. Псковитяне отбивались из последних сил. Новгород, как обычно, забоялся, Москва пригрозила Литве войной и Витовт согласился на мир, получив от Пскова контрибуцию. Через два года настал черед и Новгорода, тот откупился от литовского воинства огромной суммой в 10 тысяч рублей.[26]

В 1413 городельский сейм принял решение, что дворянство литовское, кроме православных, приравнивается в правах к польскому, чем ускорил полонизацию Литвы. В 1430, по смерти Витовта, поляки и литовцы-католики начинают кровопролитную борьбу против православного литовского князя Свидригайло, которого поддержало русское население княжества.

Обе стороны отличались большой жестокостью, так например Свидригайло сжег неугодившего ему метрополита Герасима. В августе 1434 года под Вилькомиром состоялась битва, в которой литовцы-католики, поляки и их немецкие вассалы наголову разгромили литовских русских и литовцев-православных. В битве погибло десять русских князей. «Бились за Вилькомиром на реке Святой, и помог бог великому князю Сигизмунду и его сыну князю Михаилу, и побили князя Свидригайла и всю силу его, и многих князей [они] захватили в плен и убили… а руками взяли сорок князей и киевского митрополита…», — говорит литовская «Хроника Быховца». Со дня этой битвы высокородная русская аристократия Литвы больше не будет оказывать серьезного сопротивления натиску католической Польши.

Сигизмунд, победивший Свидригайло, провел массовые репрессии против русско-литовской шляхты. По сообщении «Хроники Быховца» «хватал их и совершал над ними страшные жестокости, карал их невинно, убивал и мучил их так, как только мог придумать, и поступал так со всеми князьями и панятами и со всем шляхетским сословием всех земель литовских, русских и жемайтских… всеми этими своими злыми поступками он равнялся Антиоху Сирийскому и Ироду Иерусалимскому и предку своему великому князю литовскому Тройдену». Не удивительно, что побоище при Вилькомире, и последовавшие за ним чистки, игнорируются хором историков, воспевающих «золотые вольности» литовской шляхты. На самом-то деле «вольности» наступили только после приведения литовских панов к единому польскому знаменателю…

Во время литовской смуты большая часть Подолии переходит в руки польской шляхты.

В результате расширения Литвы на восток ее границы станут проходить совсем неподалеку от Москвы, у Калуги и Можайска — большая часть смоленско-московской возвышенности окажется в литовских руках.

А следом за Литвой как бы вторым эшелоном идет Польша, завладевшая самостоятельно только галицкими и частично волынскими и подольскими землями, но, с завидным упорством, распространяющее свое влияние на всю литовскую Русь.

В 1444 великий князь литовский Казимир IV пытается взять под свой контроль Новгородскую феодальную республику.

«А из Литвы князь великыи Казимир присла в Новгород, а ркя так: „возмите моих наместниковъ на Городище, а яз вас хочю боронити; а съ князем есмь с московьскым миру не взялъ вас деля“; и новгородци по тому не яшася».[27]

Народные волнения предотвратили переход город под власть Литвы, однако, как гласит «Хроника Быховца», «в лето шесть тысяч девятьсот семьдесят девятое (1471) послан был королем Казимиром IV князь Михаил Александрович (Олелькович) наместником в Великий Новгород». На этот раз у короля почти всё получилось, новгородские бояре во главе с Борецкими на его стороне. Для осуществления королевских планов литовские послы уговаривают ордынского Ахмат-хана выступить на Москву. Хан запаздывает со своей помощью, московское войско успевает разбить немотивированные толпы новгородцев. (Только в 1472 Ахмат идет через литовскую территорию в московские пределы, но уже поздно.)

В 1479 г. неугомонный Казимир делает еще одну попытку развалить Русь. Он входит с сообщение с недовольными новгородскими боярами и с братьями великого князя, Андреем Углицким и Борисом Ржевским, а также с Ахмат-ханом. Однако новгородцев на этот раз возбудить не удалось, да и по счастливой случайности действия врагов оказались рассогласованными. Иван III успел схватить мятежных бояр, братья-смутьяне с 20-тысячным войском опоздали на помощь новгородскому мятежу, а внимание Казимира было отвлечено крымским набегом на Подолию. Пока Казимир отбивался от крымцев, братья уже «перегрелись» и помирились с великим князем. Поэтому, когда хан Большой Орды Ахмат пришел с литовскими проводниками, через территорию дружественной, Литвы к реке Угра, его уже ждали объединенные силы русских. Несолоно хлебавши хан и его голодные ордынцы отправились обратно, и по пути, как умели, разоряли литовское население — если точнее русских православных подданных своего католического союзника.

Русско-литовская война 1492–1494 была прозвана «странной», ведь в ней участвовали только московские пограничные воеводы и наместники, которые помогали литовско-русским князьям «отъехать» к московскому великому князю, чему препятствовал литовский великий князь Александр. После поражения под Вилькомиром литовско-русская знать все более смотрела на Москву, как единственную защитницу православия. Выглядела Москва и более привлекательной, в свете создания всеобщих условий безопасности — Литву разоряли и недавние друзья, крымцы, и панские усобицы. Отнюдь не московские великие князья, а польский король первым лишил своих подданных права мирного отъезда.

В результате войны к Москве немирно «отъехали» Гедиминовичи князья Воротынские, Бельские, Мезецкие, Одоевские, причем вместе со своими владениями. К Москве отошла часть северских земель, Верховские княжества (верхнеокские земли), часть Смоленского края с Дорогобужем.

По новому договору от 1494 великий князь Александр отказался от претензий на Псков и Новгород, уступал Ивану III Вязьму, Алексин, Венев, Оболенск, Козельск, Воротынск, Одоев. Великий князь литовский давал православным русским жителям своего княжества привилегии (Полоцкие и Минские), а также обязывался обеспечивать свободу православной церкви, чем вызывал неудовлетворение литовского сената.

После 1494 отъезды литовско-русской знати продолжились. На московскую службу вместе со своим городами и волостями перешли чернигово-стародубский князь Семен Можайский и новгород-северский князь Василий Шемячич, затем Гедиминовичи князья Трубецкие и Мосальские.

В конкурентной борьбе за западно-русскую знать, Литва явно проигрывала Москве.

Великий литовский князь Александр попытался решился проблему с помощью войны, которая длилась с 1500 по 1503. Уже на начальном ее этапе русские войска заняли северские земли с Брянском, Путивлем, Мценском, Стародубом, Гомелем, Новгород-Северским, Рыльском, Серпейском.

14 июля 1500 г. в сражении под Дорогобужем у р. Ведрош 40-тысячная русская армия под командованием Даниила Щени разбила равную ей по силам литовскую армию под командованием Константина Острожского. (Остается загадкой почему Д. Щеня, лучший военачальник Ивана III, не был включен в список проекта «Имена России»). Князь Острожский попал в плен, затем был выпущен, дав обязательство служить Москве, но проявил бесчестие и бежал в Литву. (Морального осуждения такого «маневра» не последовало даже со стороны «историков»-сентименталистов.) После ведрошского поражения пленным панам давали по полуденьге на день в виде материального довольствия — это равнялось тогдашнему среднему заработку русского ремесленника. Литовцы были наголову разбиты и под Мстиславлем. Однако взять Смоленск в 1500 не удалось. А в 1501 Александр становится польским королем и вступает в союз с Ливонским орденом.

Русские силы были отвлечены на оборону от ливонских немцев, которые начали активные наступательные действия. Однако по результатам войны литовцы отдали Москве еще и часть черниговских земель.

20 октября 1506 г. великим князем Литовским и королем польским становится младший сын Казимира IV Ягеллона — Сигизмунд I Ягеллон (Жигимонт русских летописей), а в январе 1507 г. он будет провозглашен и королем Польши. Сигизмунд сразу приступает к конфронтационной политике. Отправив в Москву посольство, он потребовал возвращения Литве земель Новгород-Северского княжества, утраченных ею в результате поражений 1503 г., на что русская сторона твердо отвечала: «Вся земля Русская государева вотчина». Получив согласие магнатов на сейме, Сигизмунд в марте 1507 начал войну против русских, которая будет длиться до начала 1509. Войдя в коммерческо-политическое соглашение с крымцами, Сигизмунд дал начало длинному периоду разорительных крымско-татарских нашествий на Московскую Русь.

Одновременно Сигизмунд приступает к гонениям на православное население Литвы, которым подвергаются как низшие, так и высшие слои общества. Опала постигает и православных магнатов Глинских, сделав неизбежным их переход на сторону Москвы. В войну 1507 Глинские, поддержанные православным простонародьем, ведут борьбу против королевских войск между Минском и Оршей.

В мае 1508 г. Василий, Иван и Михаил Глинские принесли присягу на верность московскому государю и перешли к нему на службу.

Война сложилась для московских войск не очень неудачно, однако по ее результатам король Сигизмунд уступил великому князю 70 волостей и 19 городов (среди которых Чернигов, Стародуб, Путивль, Рыльск, Новгород-Северский, Гомель, Почеп, Радогощ, Брянск, Мценск, Мосальск, Дорогобуж, Торопец) — это нынешние территории Брянской, Курской, Орловской, Калужской, Смоленской, Тверской областей России, части нынешней северо-восточной Украины и восточной Белоруссии.

В 1512 началась длинная и тяжелая Смоленская война, в которой литовцам активную поддержку оказывало крымское ханство, где по-прежнему правил Менгли-Гирей.

Зимой 1512/1513 русские войска неудачно пытались взять Смоленск.

В июне начался новый русский поход на Смоленск, но в том же месяце крымские татары воевали под Брянском, Путивлем, Стародубом. Из-за этого великокняжеское войско во главе с Василием III вынуждено было отклониться к югу и пришло к Смоленску только 22 сентября 1513 г. В ноябре, с наступлением холодов, Василий осаду прекратил.

И только третий московский поход, начавшийся в июне 1514, завершился удачей. 31 июля, после массированного артобстрела и под давлением местных «мещан и черного люда», польско-литовский гарнизон Смоленска принужден был капитулировать. Город открыл ворота авангарду русских войск под командованием Михаила Глинского.

Командовавший обороной города королевский наместник Смоленска Юрий Сологуб был отпущен Глинским на все четыре стороны, даже без выкупа. Остальных же «воевод и жолнеров» русские ратники проводили до пограничной Орши и также отпустили, выплатив на дорогу каждому по рублю. Типа «знай наших». Щедрость, прямо скажем, не имеющая аналогов в тогдашней европейской практике — на рубль тогда можно было недурно прожить около трех месяцев, в пересчете на наши деньги это около 3000 долларов. (Сами поляки, поступили весьма по-европейски, немедленно казнив «за измену» вернувшегося из русского плена воеводу Ю. Сологуба.) Город Смоленск и при московской власти должен был управляться «по старине», но освобождался от некоторых прежних налогов.

Накануне несчастливого оршинского сражения (а, по некоторым сведениям, во время его), воевода М. Глинский, вошедший в сношения с Сигизмундом, решает перейти обратно на сторону Литвы. Князь в очередной раз решает сменить отечество, потому как считает себя обделенным из-за того, что ему не передали во владение город Смоленск.

М. Глинский был перехвачен во время бегства и арестован, но не казнен, а лишь заключен на 10 лет в тюрьму, вплоть до женитьбы великого князя на его племяннице Елене, которая и станет матерью Ивана Грозного.

Битва под Оршей, из-за измены Глинского, завершилась крупным поражением русских. Войско лишилось единоначалия, московские воеводы Челяднин и М. Голица во время боя не помогали друг другу из-за местнической вражды, и литовцы с удовольствием били их по отдельности. Литовское войско возглавлял тот самый К. Острожский, который в 1500 году обязался служить Москве. Русские ратники, попавшие в плен во время оршинского сражения 1514 года, в отличие от литовских пленных 1500 года, вскоре были лишены всяких съестных припасов, просили подаяния и умирали от голода. Вообще, череда исторических фактов еще не раз покажет простую истину, скрываемую псевдориками — Русь относилась к поверженным врагам намного человечнее, милостивее, чем Запад…

При осаде Смоленска Острожский терпит поражение, простые смоленские горожане дерутся вместе с московскими войсками против литовцев. Наместник кн. Василий Шуйский (позднее так отметившийся в боярщине 1530-х/1540-х) вешает на городских стенах всех знатных смольнян, что вошли в сношения с королем Сигизмундом. Епископ смоленский Варсонофий, бывший среди изменников, повешен в той шубе, которую он получил в подарок от великого князя.

Король и крымский хан в течение всей смоленской войны были в союзе.

«Крымский царевич Алп-Салтан, сын Магмет-Гиреев, прислал ко мне с известием, — пишет киевский наместник Немирович литовской раде, — что он со всеми людьми своими уже на этой стороне реки Тясмина, и требовал, чтоб я садился на коня и шел бы вместе с ним на землю Московскую, в противном случае он один не пойдет на нее. Я писал к вашей милости не раз, чтоб вы меня научили, как мне делать?»

А преданный Москве вельможа крымский, Аппак-мурза, писал Василию: «У тебя хан просит восемь городов, и если ты ему их отдашь, то другом ему будешь, а не отдашь, то тебе другом ему не бывать; разве пришлешь ему столько же казны, сколько король присылает, тогда он тебе города эти уступит. А с королем им друзьями как не быть? И летом, и зимою казна от короля, как река, беспрестанно так и течет, и малому и великому — всем уноровил».

Литовские проводники летом 1517 ведут двадцать тысяч татар к Туле.

В сентябре того же года литовцы, под началом Константина Острожского, пытаются взять псковский пригород Опочку, но терпят поражение.

Страшное крымско-казанское нашествие 1521, в котором принимали участие и литовские войска под началом Е. Дашковича, вынудило Москву в 1522 пойти на заключение перемирия с Литвой без отпуска пленных.

В 1528 Сигизмунд I заключил договор с Турцией, направленный против Габсбургов и Москвы.

Война 1534–1537 была начата польско-литовским правителем, который увидел свой шанс в московской боярской смуте, начавшейся после смерти великого князя Василия III. На стороне литовцев и поляков опять действовали крымцы — хан Ислам-Гирей разорял Рязанские земли, происходили постоянные нападения казанцев с востока. Литовцы и поляки воюют жестоко, достаточно вспомнить уничтожение всего населения Стародуба. Московитам такие жестокости бы никогда не простились, ну, а «носителям свободы» пожалуйста. Однако и в период русской боярщины, несмотря на помощь крымского хана, западные соседи так и не смогли добиться решительных успехов в борьбе против Москвы.

Польша и Россия. Принципиальное противостояние

Нет мифа, более навязываемого российскому общественному мнению, чем миф об исторической вине России перед Польшей. Он наиболее полно укладывается в мировоззрение «либерального расизма» с его делением народов на «свободные» и «рабско-тиранические». В этих представлениях (научно оформленных в трудах Р. Пайпса), Запад — центр мирового культурного круга, Польша является форпостом, который век за веком борется против восточной тирании, выползающего из лесов и степей Евразии. Этот миф означал фундаментальную западную поддержку Польши в ее конфликте с Россией, однако позволял Западу делать все, что угодно, по отношению к самой Польше.

Если посмотреть на многовековые изменения политической карты Европы в режиме ускоренного просмотра, то мы увидим переползание Польши, как огромного слизняка, с запада на восток.

По сравнению с польским «дранг нах остен», немецкий «натиск на восток» выглядит гораздо бледнее, тем более, что он зачастую проходил при прямом содействии польских властителей.

На протяжении столетий Польша поглощала земли своего русского соседа на востоке, как правило мирно сдавая свои собственные земли немецким соседям на западе, севере и юге (пока в 1945 красноармеец не вернул Польше все территории, которые она отдала немцам, пока завоевывала русских).

Выдавливаемая или ассимилируемая немцами польская народность перетекала вслед за польской шляхтой на восток, на земли восточных славян, растоптанных походами азиатских кочевников и литовцев.

Сопротивление местного населения на новых землях было слабым и это означало, что шляхта мало нуждалась в сильной центральной власти. Кошицкий привилей 1374 освобождал шляхту от всех повинностей, кроме уплаты небольшой подати с земельных владений, гарантировал ей исключительное право занятия государственных должностей. Нешавские статуты 1456 освобождали шляхту от суда королевских чиновников и распространяли шляхетский суд на города. Согласно Радомской конституции 1505-го, называвшейся также по её первым словам конституцией «Nihil novi» (ничего нового), король не имел права издавать какие-либо законы без согласия сената, то есть высшего аристократического совета, и шляхетской посольской избы.

Характерной особенностью польского хозяйства, начиная с 15 века, стало господство барщинно-крепостнической системы, происходит так называемое «второе издание крепостного права». Господское хозяйство (фольварк), основанное на барщинном труде, ориентировалось на производство товарного хлеба и других сельскохозяйственных продуктов для внешнего рынка. На рубеже 15 и 16 в. закрепощение польско-литовских крестьян шло быстрыми темпами. С 1496, по Пётрковскому статуту, правом выхода мог воспользоваться только один владелец крестьянского надела в деревне, а из его семьи — только один сын; помещик же получал право искать бежавшего крестьянина неограниченное время. С 1503 крестьянин может выйти только с разрешения господина — это фактически год введения крепостного права в Польше. Крестьяне откликаются участившимися побегами в Пруссию и в Московскую Русь. Сеймы 1510, 1519 и 1520 гг. воспрещают переход крестьян, требуют выдачи беглых крестьян, определяют вознаграждение за их возвращение. С 1519–1520 гг. вводится общеобязательная барщина (за исключением королевских имений), с 1538 крестьянам запрещено уходить в города, в 1543 полностью отменен крестьянский переход.

Крестьяне теперь окончательно прикреплены и к земле, и к господину — на основах частноправовых. Работа на барщине постоянно увеличивается, доходит до 5–6 дней в неделю. В конце концов, многие господа отнимают наделы у своих крестьян и выдают им за постоянную работу на барщине «месячину», своего рода концлагерную пайку. Невыход на работу, как и в концлагере, карается смертью.

Шляхта постоянно расширяла права вотчинного суда и дошла до полной власти над жизнью своих крестьян: по приказу пана крестьянина могли замучить, повесить, зарезать. «Народ жалок и угнетен тяжелым рабством, — свидетельствует о Польше имперский посол Герберштейн. — Ибо, если кто в сопровождении толпы слуг входит в жилище поселянина, то ему можно безнаказанно творить все, что угодно, грабить и избивать…»

И это «нация свободных людей», как сегодня пишут в польских книгах по истории?

Польско-литовского крестьянина терзал крымский налетчик, терзал собственный пан или пан соседний — налеты шляхты на соседние имения были обычным делом.

«Близким нашим, как мы видели, отрубали, отсекали и отрывали от тел их руки, ноги и головы, трепещущие сердца и вырезанные легкие бросали в огонь, а, выпотрошив животы их, из остывающих кишок выхватывал дикий враг внутренности для жертвенного гадания, желчные пузыри и желчь для мазей», — пишет Михалон Литвин, соединяя вместе все виды бедствий, которые подстерегали простолюдина.

Пётрковский статут 1496 и привилея короля Александра от 1504 дают шляхте право на беспошлинный вывоз сельскохозяйственной продукции и ввоз иностранных изделий. Шляхта начинает выступать самостоятельно на внешнем рынке, продавая ганзейцам сырье и покупая у них товары роскоши. Она получала и исключительное право на производство и продажу спиртных напитков, чем и воспользовалась для спаивания своих холопов. В результате таких «новаций» начался длительный экономический упадок польских городов и был прерван процесс складывания польского национального рынка.

Пётрковский статут также запрещал мещанам (городским буржуа) покупать у шляхты землю. С 1538 г. мещане вынуждены продавать свои земли вне городов.

Внутренняя администрация городов была отдана под надзор воевод, определяющих даже цены на товары. Поселившейся в городах шляхте запрещалось заниматься промыслами и торговлей — под угрозой лишения шляхетского достоинства.

Сейм 1565 г. воспрещал польским мещанам вывозить товары за границу, зато дозволял чужеземным купцам беспошлинно привозить свои товары в Польшу. Этим была убита польская промышленность.

Экономически над Польшей и Литвой господствовали ганзейские города на Балтике (Любек, Штеттин, Данциг, Рига), немецкие и другие иноземные торговцы оперировали на всех крупных транспортных коммуникациях — Одре, Висле, Немане, Западной Двине, контролируя товарные и финансовые потоки.

Польское хозяйство окончательно приобрела характер сырьевого сельскохозяйственного придатка европейского рынка — это требовало постоянных захватов земель и крепостных на востоке.

Тем более, что на других направления польские дела обстояли все хуже и хуже. Соперничество польских Ягеллонов и Габсбургов в Дунайском бассейне (Венгрия и Чехия) закончилось победой австрийцев еще при короле Сигизмунде I. После 1520 власть Польши над Пруссией, прошедшей реформацию, стала практически номинальной, несмотря на то, что прусские немцы владели исконно польскими землями. Еще в конце 15 века турки и крымские татары отняли у Польши и Литвы выход к Черному Морю, завладев побережьем от устья Дуная до устья Днестра. Турки также подчинили Молдавию, до того вассальную Польше.

Нарастал конфликт между мелкопоместной шляхтой, все более зависимой от ростовщического капитала и страдающей от татарских набегов, и крупными землевладельцами-магнатами, имевшими максимальные преимущества от своего экономического и политического господства. Это содействовало распространению в Польше реформационных учений — лютеранства, кальвинизма, социнианства, приходящих из Пруссии. Польша стояла на пороге религиозной войны, похожей на ту, что терзала Францию, поэтому высшая власть пыталась сплотить обе ветви знати, направив их интересы на Восток.

И это ей удалось. Политические интересы польской короны и экономические интересы шляхты определяли русское направление польской экспансии. В экспансии были заинтересованы и «божьи слуги», ксендзы, получавшие богатые имения в каждом новом епископстве, созданном на востоке.

Польская элита видела русскую реконкисту — возвращение русских земель под власть московских Рюриковичей — и всеми силами пыталась остановить ее. Могло ли понравиться восстановление сильного русского государства Польше и Литве, ведь их территории включала большую часть земель древнерусского государства, причем наиболее теплых, плодородных, с отличными естественными коммуникациями?

В 1556 литовский посланник православный пан Тишкевич сообщал митрополиту Макарию в Москве, что «польские паны всею Радою беспрестанно толкуют королю, чтобы он начал войну с московским государем».

Как Сигизмунд I, так Сигизмунд II Август прилагают огромные усилия (выраженные и в огромных средствах выделяемых на подкуп), чтобы наладить союзническим отношения с Крымом и Турцией ради высвобождения рук для борьбы с Московским государством. Их не волнует, что вектор турецкой агрессии все более разворачивается от Балкан и Ближнего Востока в сторону Восточной Европы. Даже учитывая отдельные антитатарские вылазки польско-литовских магнатов Дмитрия Вишневецкого (позднее перешедшего на московскую службу), Миколая Сенявского и Ольбрахта Лаского, католическая Польша в течение всего XVI века старается поддерживать мирные отношения с Османской империей и Крымским ханством. Результатом такого «мира» была постоянная выплата крымской дани и слабая неорганизованная оборона против крымских татар, которые продолжали разорять польско-литовские земли при любой политике.

В феврале 1558 года двадцатитысячное крымско-татарское войско, во главе с калгой, прошлось по Брацлавскому воеводству, Волыни и Подолии, захватив там, ни много не мало, сорок тысяч пленников. Иван Грозный, прервав отношения с Крымом, послал грамоту и послов польскому королю Сигизмунду II Августу. Послы предложили полякам вечный мир и союз против Крымского ханства, а также сообщили, что собрано большое московское войско во главе с Д. Вишневецким для похода на Крым. Согласно царским инструкциям послы тактично не поднимали вопрос о том, какие разорения чинят литовцы проезжим московским купцам и порубежным московским землям, но напоминали, что московские ратники «стоят… на Днепре, берегут христианство от татар, и от этого их стоянья их на Днепре не одним нашим людям оборона, но и королевской земле всей защита; бывал ли хотя один татар за Днепр с тех пор, как наши люди начали стоять на Днепре?»[28]

Однако польский король хотел войны с Москвой, а не с Крымом. Сигизмунд II Август отверг договор с царем Иваном IV и возобновил союз с Крымом, направленный против Москвы. Стало ясно, что для польского короля борьба против москалей гораздо важнее, чем защита подданных от татарского аркана. И это было одним из важных факторов при отказе Ивана IV от борьбы за покорение Крыма.

Договор 1568 между Польшей и Турцией последовал за чередой крымских набегов 1566–1568, которые польский король также простил со всем великодушием. Других врагов, кроме Москвы, польский король иметь не желал.

В 1569, в результате Люблинской унии, те русские земли, которые находились в составе Литвы были переданы польской короне — Волынь, Подлясье, Гродненщина Киевщина, остаток Подолии, чернигово-северские земли. Как пишет С. М. Соловьев: «Соединение последовало явно в ущерб Литве, которая должна была уступить Польше Подляхию, Волынь и княжество Киевское».

Фактически это было аншлюссом западно-русских земель, со всеми неотвратимыми следствиями не только для экономического положения западнорусского (литовского) общества, но и западнорусской церкви и культуры, которые таким образом жестко отрывались от остального русского мира, от влияния Москвы.

Своего рода «вершиной» польско-турецко-крымской «дружбы» будет восшествие на католический престол Стефана Батория, турецкого ставленника из османской Трансильвании. Новый король начнет свое правление с казни казацкого рыцаря Ивана Подковы, сильно насолившего туркам. Достаточно симптоматично, что при власти турецкого ставленника, в Польше на полный ход пойдет католическая реакция. Баторий станет покровительствовать иезуитам, а иезуиты, получившие громадные имения, поддержат теорию шляхетской «золотой вольности» (zlota wolnosc). Получив карт-бланш от короля и шляхты, иезуиты будут захватывать университеты, сжигать неугодные книги, уничтожать религиозных врагов, раздувать антисемитизм и захватывать православные церкви, затем начнется настоящий крестовый поход на западнорусское православие, которое приведут под конвоем к унии с католичеством в 1596.

В свете этого остается спросить, такими ли уж враждебными были, на самом деле, отношения Ватикана и Стамбула, по крайней мере в Восточной Европе?

Польская экспансия на Восток, диктуемая политическими и экономическими интересами элиты, одевается в блестящие идеологические одежды борьбы с «московским деспотизмом».

Польша внесла львиную долю в распространение агитационного материала, распространяемого по всей Европе и направленного на разжигание ненависти к «московитам».

Польские публицисты позиционировали Польшу как защитницу цивилизованного Запада от московских варваров. Все западнорусские земли, которые Польша присвоила в ходе своей восточной экспансии, определялись уже как земли исконно польские. Любые мерзости и зверства, которые Польша творила во время войн против Москвы, объяснились варварством московитов (элегантные образчики таких объяснений мы найдем у Гейденштейна). Все контратаки Москвы на Польшу зачислялись в разряд варварских нашествий. Ненависть к Москве приобретала отчетливо антропологический расистский характер — жители московского государства объявлялись не славянами и не русскими, а потомками сарматов, монголов и финнов. Право называться «русскими» было предоставлено только послушным подданным польского короля. С напористостью упыря-оборотня польская власть претендовала даже на сам этноним «русский». Польско-литовский король самодовольно именовал себя князем русским, а его подданым предписывалось называть всех русских, живущих к востоку от Польши и Литвы, только москалями, московитами, москвой, как угодно, лишь бы не русскими.

Удивительное — рядом. Практически все русофобские мифы, созданные польскими шляхетскими идеологами и публицистами в середине XVI века благополучно прожили несколько веков и имеют широкое хождение и сегодня. Более того, укладываясь в расистскую концепцию западного культурного круга, нынче они поддержаны всей мощью западной информационной машины, у которой так много филиалов и в нашей стране.

Как и четыре века назад, сегодня Европа изучает Россию через польские очки, но, что страшно, это делает и российский образованный класс. Уже в конце 17 века русские дворяне одевались по-польски, назывались шляхтой и перенимали навыки польских панов по отношению к крестьянству, в начале 19 века Карамзин обрисовывает московское царство и противостояющую ему польскую «республику» в тех же красках, что и польские пропагандисты. К рубежу 19/20 вв., благодаря усилиям дворянских историков и революционных демократов, российская интеллигенция преисполнилась сознания, что Россия всегда поступала по отношению к Польше деспотически и несправедливо. Отныне, при произнесении слова «Польша», на подвижных лицах российских гуманитариев будет прорисовываться чувство вины за свою страну и чувство восхищения за страну чужую.

Из-за оккупации нашего информационного пространства вражескими пропагандистскими конструкциями даже самые элементарные факты польско-русских взаимоотношений остаются неизвестными нашей широкой публике и по сей день.

Ливонская война, или Первая русско-европейская война

Предпосылки. Блокада Руси

Некоторые особо либеральные историки или стараются просто не замечать самоотверженной борьбы западных соседей по изоляции России, или стремятся показать Россию как некоего наглого варвара, который заслуженно получает по рукам.

А. Хорошкевич, многократный автор казенного журнала «Родина», за хорошие государственные деньги доказывает читателю — нет, не хотел Иван Грозный, его предшественники и преемники, чтобы Россия стала членом европейского круга государств. Хорошкевич вместе с журналом «Родина» объявляет борьбу русских за выход к Балтику бессмысленной и грабительской. В безапелляционной манере эта дама уверяет публику, что никакой блокады России не было и невинный Запад лишь реагировал на агрессивность московских правителей. Последние, дескать, страдая ксенофобией, хотели только грабить и захватывать западные ценности и западных людей, чтобы потом ссылать их в отдаленные места, на опасные порубежья Московии. Хорошкевич даже порицает некоторых западных историков за то, что они всё-таки видят желание России приобщиться к западной культуре во время эпохи Ивана Грозного.

Для начала замечу, что Хорошкевич делает проблему максимально плоской. Естественно, не хотел царь Иван механического переноса на нашу почву западных культурных форм — из этого получается «резанье бород», знакомое нам по XVIII веку.

Однако он видел те преимущества, который имеет Запад. «При благоприятных условиях, географических и других, государство начинает мало-помалу терять земледельческий характер, начинается торговое и промышленное движение; деньги, недвижимая собственность начинает получать все более и более значения; город богатеет, богатеет вообще народ… В Западной Европе благодаря ее выгодному положению усилилась промышленная и торговая деятельность, односторонность в экономической жизни, господство недвижимой собственности, земли, исчезла, подле нее явилась собственность движимая, деньги, увеличилось народонаселение, разбогател город и освободил село».[29]

Содержательное приобщение к западной культуре и экономике — вещь серьезная и многогранная. И то, что было ведомо Ивану Васильевичу, четыреста лет спустя абсолютно недоступно Хорошкевич.

В первую очередь, это означало приобщение к западным способам хозяйствования. Это было и приобретение «ноу-хау», необходимых технологических знаний, за счет привлечения западных специалистов, и получение необходимых средств, чтобы превратить технологии в функционирующие отрасли хозяйства.

Такие средства могла дать торговля, в первую очередь морская, свободный доступ к мировому рынку, более-менее справедливое участие в мировом разделении труда.

Увы, то, что было понятно царю и русскому торгово-промышленному сословию 450 лет назад, никак не доходит до теперешних, с позволения сказать, историков.

Допустим, от русского сельского хозяйства отрывается тысяча человек (а они и в сельском хозяйстве нелишние). И эта тысяча, например, начинает изготавливать корабельные канаты при помощи приобретенного на Западе «ноу-хау». На самой Руси еще нет платежеспособного спроса для всех этих канатов. Поэтому канаты надо продать на внешнем рынке, причем по тем ценам, которые существуют на этом рынке, а не у посредника, который поджидает вас в ближайшем ганзейском порту. Иначе не возместить отрыва тысячи человек от сельского хозяйства и средств, потраченных на «ноу-хау».

Если удачно продать продукцию этой тысячи производителей на внешнем рынке, тогда можно на вырученные деньги закупить металлоизделия, например, детали для плугов, и продать их на своем русском рынке. Поначалу спрос будет узким, денег-то у сельскохозяйственных производителей мало. Но, благодаря применению новых плугов, производительность крестьян несколько увеличится и у них появится излишки продукции, которые они также смогут продать на внешнем рынке. Денег станет больше, а потребность в работниках для сельского хозяйства будет меньше. Значит, появится возможность высвободить еще тысячу человек, которые займутся, к примеру, изготовлением судов.

Эта вторая тысяча создаст на внутреннем рынке платежеспособный спрос на корабельные канаты, которые изготавливает первая тысяча.

Такой вот процесс прогрессивного развития торговли и разделения труда довольно скоро приведет к тому, что наши купцы на наших судах приплывут в какую-то страну, где смогут продать все — и свои товары и чужие — каким-нибудь простодушным дикарям, которые будут платить за гвоздь алмазом и куском золота, потому что гвоздь для них это диковина и невероятное достижение… Рассказывать эту историю можно до бесконечности. Но в самом начале этой истории стоит очень простое ограничение.

Вам, если вы московиты, не дают ни «ноу-хау», ни специалистов, ни возможности самостоятельно торговать.

В своем приобщении к европейским преимуществам, ни Иван Грозный, ни его предшественники, вовсе не делали изначальной ставки на войну.

Василий III неоднократно обращался к датскому королю: «Которые будут у тебя мастеры в твоей земли Фрязове архитектоны… и которые мастеры горазды каменого дела делать и литцы, которые умели бы лить пушки и пищали, и ты б тех мастеров к нам прислал». На эти просьбы датский монарх не счел нужным откликнуться.

В 1547 г. молодой царь Иван обратился к германскому императору Карлу V. Через своего посланника саксонца Ганса Шлитте царь просил прислать в Россию богословов, докторов прав, сведущих людей, каменщиков, литцов, пороховщиков, ружейных и панцирных мастеров и прочих специалистов.

Просьба формально была удовлетворена. Шлитте, набрав 123 человека, направился с ними в Любек, видимо для того, чтобы отплыть в Россию морем. Согласно бумагам Шлитте, найденном в Кенигсбергском архиве, среди этих людей были в основном ремесленники, но также 4 теолога, 4 медика, 2 юриста, 4 аптекаря, 5 переводчиков, людей искусных в древних и новых языках. Ливонское правительство обратилось к императору и обрисовало ту ужасную беду, которая может произойти, если мастера и доктора попадут в Россию. Потрясенный Карл, осознав свою ошибку, торопливо дал распоряжение властям Любека и Ливонии не пропускать на Русь никаких ремесленников и ученых. В ганзейском Любеке Шлитте был арестован и посажен в тюрьму, у него отняли даже письмо императора для московского государя. Набранные саксонцем люди, потерпев большие убытки, вынуждены были вернуться домой. Один ремесленник, на свой страх и риск решивший пробраться в Москву, был задержан в Ливонии и казнен. Затем император, дополнительно обработанный ливонцами, издал декрет, вообще запрещавший пропускать специалистов на Русь.

Шлитте пробыл в заключении полтора года, но и после освобождения не был пропущен в Россию.

В начале 1554 г. Шлитте обращался за покровительством к королю датскому Кристиану III, но не получил ответа.

Шлитте был по-хорошему упорен и продолжал добиваться осуществления поставленной задачи. В 1556 г. он составил проект царского ответа на письмо германского императора (этот документ сохранился в датском архиве). Неизвестно, насколько был Шлитте был уполномочен Москвой на составление таких проектов, но, очевидно, что за время пребывания в России саксонец хорошо ознакомился с взглядами Ивана Васильевича на русско-европейские связи.

Шлитте настаивает на пропуске в Россию мастеров, а кроме того и военных специалистов. Он доказывает, что христианским государям нечего опасаться усиления Московского государства, потому что и царь и русский народ — подлинные христиане, а Иван расположен к германской нации, родственной ему по происхождению.

В проекте предлагаются брачные союзы между имперским и московским дворами, обмен постоянными послами.

Предлагается и военная помощь Москвы для борьбы с общим врагом христианства, турецким султаном.

Шлитте излагает соображения царя, что Запад, допустивший падение Византийской империи, способствовал тем самым усилению турок, которые нанесли столько сокрушительных поражений имперским и другим христианским войскам.

Серьезную озабоченность по поводу установления контактов России и Западной Европы проявляют и прочие наши соседи. В 1548 Густав Ваза Шведский пишет к рижскому архиепископу, чтобы тот не пропускал в Россию мастера, сведущего в военном деле. В середине 1550-х шведский король-протестант обращается к английской королеве Марии Тюдор Кровавой, фанатичной католичке, со слезной просьбой прекратить торговлю с русскими, и добивается от нее запрета на поставку многих товаров в Россию. Обращения к европейским властям (английским, испанским, голландским, папским), с требованием прекратить торговый обмен с Россией, будет с упорством спамера рассылать и польский король Сигизмунд II Август.

Весной 1557 года на берегу Нарвы, по приказу царя Ивана, создается порт. Как сообщает летопись: «Того же года, Июля, поставлен город от Немец усть-Наровы-реки Розсене у моря для пристанища морского корабельного» и «того же года, Апреля, послал царь и Великий князь околничего князя Дмитрия Семеновича Шастунова да Петра Петровича Головина да Ивана Выродкова на Ивангород, а велел на Нарове ниже Иванягорода на устье на морском город поставить для корабленного пристанища…». Однако, это не становится прорывом блокады. Всякому, кто посмотрит на карту Балтики, бросится в глаза, как легко блокировать движение судов в крайней восточной его части, на Финском заливе. Ганзейский союз и Ливония не дают торговым судам из Западной Европы посещать новый русский порт, и те продолжают ходить, как и прежде, в ливонские порты Ревель, Нарву и Ригу.

Соседи Руси были вполне удовлетворены тем, что она находится в геополитическом и хозяйственном тупике и всеми силами пытались сохранить это положение.

Их, кстати, можно понять. Развитие соседних стран напрямую зависело от упадка, слабости и неблагополучия Руси. В XIII веке русский мир съежился, превратился в черную дыру, потерял развитые ремесла, мимо него стали проходить важные торговые пути. Если крайний восток Европы и присутствовал в европейском сознании, то лишь как периферия, даже лишенная своего истинного имени (Московия, Тартария), как источник дешевого сырья. Незаметная на картах и в политике Россия, с неразвитой экономикой, которая задешево отдает свои ресурсы, вполне устраивала ее западных соседей. Такая Россия, по большому счету, устраивала всю Европу. Они даже бы не возражали против ее дальнейшего существования в таком статусе. Как впрочем и не заметили бы ее исчезновения, если бы ее территория была разделена, народ истреблен или ассимилирован. Ведь и в этом случае дешевые ресурсы бывшей России продолжал бы поставлять какой-нибудь хан или король.

Век за веком западные поборники «свободной торговли» делали все, чтобы Россия не имела этой свободной торговли, чтобы ее торговые коммуникации находились под их контролем, чтобы она не имела непосредственного доступа к мировой торговле, в таком случае можно было покупать у нее подешевле, а продавать ей подороже. Естественным и абсолютно ясным следствием внешнеэкономической зависимости России было медленное развитие ее торгового капитала, а затем и отставание в развитии промышленного капитала.

Откуда взяться буржуазии, если западные партнеры все делали, чтобы предотвратить накопление капиталов русским третьим сословием? У каких русских коробейников возникнет торговый капитал, если за выход к незамерзающим водам в Балтийском и Черном морях, на Тихом океане Россию ждет еще четыре века кровопролитной борьбы. (Нас будут бить за это и польские сабли, и турецкие ятаганы, и самурайские мечи, и английские пушки).

Чем менее развита в России промышленность, создающая большую добавленную стоимость, тем более она отдает на Запад дешевого сырья и полуфабрикатов, получая взамен дорогие промышленные товары. В какой-то степени этот тезис справедлив и теперь.

Ну, а лицемерным поборникам «свободной торговли» и «частной инициативы» при помощи псевдориков легко порицать Россию за отсутствие «третьего сословия», среднего класса, буржуазного гражданского общества и уважения к собственности.

«Ее цари не жалели забот и трудов для создания мощного флота, но все эти усилия останутся тщетными, если России не удастся завоевать и присоединить побережье Турции, Греции и Швеции — что даст ей выход в открытое море и удобные гавани». Это строки из британской «Таймс» от 24 августа 1853. К этому времени России уже удалось завоевать значительную часть побережья Балтийского и Черного морей, но все равно британцы считают, что поскольку выходы из этих морей проходят через бутылочные горла проливов, контролируемых другими странами, то свободы мореплавания у нас нет. А что же в XVI веке?

А в XVI веке нас поставили в угол в холодной запертой комнате. Но мог ли удовольствоваться такой ролью своей страны энергичный, волевой и стратегически мыслящий правитель, каким был Иван Васильевич? Уж он-то понимал, что внутриконтинентальная замкнутость и малопродуктивное сельское хозяйство, поглощающее все трудовые ресурсы, обрекает страну на постоянное отставание. В условиях начавшегося передела мира это могло в любой момент привести к потере Россией независимости и даже исчезновению русского народа.

В своей борьбе за балтийское «окно в Европу» Иван опирался на поддержку растущих русских городов, и посадских верхов, и посадских низов, всего торгово-промышленного сословия, что ясно покажет земский собор 1566 года. Западники, которые клеймят Ивана Грозного за чрезмерное, по их мнению, усиление государства, не видят, что царь был прямо-таки страстным борцом за основополагающие либеральные ценности — равноправное включение в мировой рынок, свободную торговлю, развитие торгового и промышленного капиталов, развитие институтов гражданского общества (местного самоуправления и т. д.). Или может, декларируемые и реальные «ценности» у российских западников — это две большие разницы, как говорят в Одессе?

Значительная часть русской родовой знати, представленная в «Избранной раде», не желала войны за Прибалтику. Только дело не в их миролюбии. Они предпочитали сохранение статус-кво, при котором им и так неплохо жилось. Прибавочного продукта, создаваемого страной, вполне хватало на благополучную жизнь нескольких тысяч знатных семей. А в случае неблагоприятного стечения обстоятельств для страны можно было пригласить польского короля или отъехать в Литву.

Интересы русской родовой аристократии не совпадали с интересами недавно образованного русского централизованного государства. Успех в войне усилил бы не только царя, но также мелкое поместное дворянство, торгово-промышленное сословие и, в противовес, ослабил бы боярство. И это оно прекрасно понимало.

Русское боярство не было настроено на тяжелую изнурительную борьбу против ливонской и польско-литовской аристократии также по идеологическим причинам. Бояр, баронов и панов объединяло общее мировоззрение, общие взгляды на «идеальное» политическое устройство, на необходимость аристократических привилегий. С литовской знатью многие русские князья имели не только духовное, но и кровное родство. Им не надо было кричать: «Феодалы всех стран объединяйтесь», они и так были объединены.

Недаром и историки XIX века, выражающие аристократическую точку зрения, такие как Карамзин, будут фактически занимать сторону наших врагов в этой войне, всячески преувеличивая, а то и измышляя «жестокости» московских войск, но очень старательно не замечая преступления западных армий и вероломство западных властителей. Прямо как сегодня CNN.

Насколько же реалистично Иван Васильевич оценивал шансы России в борьбе за выход к Балтике?

Быстро меняющаяся внешнеполитическая ситуация требовала от него решительных действий.

Ливония, сохранявшая значительные военные и финансовые возможности, тем не менее, уже не была бастионом фанатичных рыцарей-монахов.

Как пишет Р. Виппер: «Ливонское рыцарство от монашеского быта перешло к светской жизни, к частной собственности, обратилось в землевладельческое дворянство; бароны и рыцари, увлеченные хозяйством в своих имениях, старались добиться наибольшей прибыли на рынках внешних и внутренних».

Иван видел, что Ливония стала объектом польских и шведских вожделений. Во второй половине 1550-х годов поляки принудили Орден к двум соглашениям, ставящим Ливонию в зависимое от них положение. Намечающийся скорый выход поляков к Риге, Ревелю и Нарве еще больше бы ухудшил бы стратегическое положение России и ее коммуникации с внешним миром.

Роберт Виппер следующим образом оценил факторы, приводившие к началу войны за балтийское побережье: «Литовско-польское государство, одинаково с Москвой, нуждалось в выходах к морю для прямых сношений с Западом, для сбыта туда сырья и подвоза оттуда фабрикатов. Два скандинавских государства, Швеция и Дания, собственно не имели непосредственных торговых интересов в Балтийском море. Они скорее выступали привратниками выходов, на манер средневековых рыцарей, подстерегавших купеческие корабли на морских путях и торговые караваны на переправах и в горных проходах. Выгоды собирания транзитной пошлины с морской торговли были так велики, что между двумя скандинавскими государствами из-за Балтики разгорелась жестокая борьба… Ганзейский союз, старая морская федерация, низверженная в конце XV и начале XVI века, пытался вернуть свое торговое положение на востоке…»

Иван наверняка видел сложность стоящей перед ним задачи по завоеванию выхода к Балтике. По сути, чтобы ввести Россию в состав развитых европейских стран, ему надо было эту Европу победить. Чтобы победить Европу, обладающую большими техническими и финансовыми возможностями, надо было действовать быстро, опираясь на максимальную мобилизацию имеющихся ресурсов. И надо было использовать ту благоприятную международную обстановку, которая сложилась к концу 1557 г.

Шведский король Густав Ваза после неудачной для себя войны с Россией, стал вести себя осторожно, обострились и шведско-датские противоречия. Сохранялись противоречия между польской и литовской аристократией. С юга Иван получал информацию о серьезном экосоциальном кризисе в Крымском государстве в 1557, где сперва морозы, а затем засуха привели к массовому падежу скота и большой смертности.

Но, скорее всего, Иван недооценил общую реакцию Европы на «угрозу с Востока».

И, наверняка, царь не видел степени разобщения верховной власти и высших аристократических слоев московского общества.

Иван Грозный не был ясновидцем, он был рационально мыслящим государственным деятелем, так что не будет требовать от него знания того, что известно нам, людям будущего.

Сравнение русской и европейских армий

Русским войскам предстояло сражаться против войск, имеющих серьезное преимущество как в защитном вооружении, так и в огнестрельном оружии.

Несмотря на наличие пехотных стрелецких полков, вооруженных фитильными пищалями, основная масса русского воинства (дворянское поместное войско) не имела ни огнестрельного орудия, ни металлического доспеха. Вместо металла русские воины одевались, так сказать, в «дутики» — толстые набитые хлопком или пенькой, насквозь простеганные кафтаны и шапки. У конницы эти кафтаны доходили до ступней.

У посохи (земской пехоты) вооружение чаще всего состояло из рогатины и топора.

В это время у польской шляхты были распространены чешуйчатые и кольчатые панцири, панцири из комбинированных колец и пластин. Головы польских ратников защищали шишаки с назатыльником, налобником и наушником. Поляки обладали также тяжелой кавалерией, защищенной кирасными латами и шлемами-бургиньонами с характерными защитными крыльями.

Вооружение наемной пехоты и конницы (преимущественно немецкой), которая составляла основную часть войска у шведов, а в конце войны и у поляков, значительно превосходило вооружение русского дворянского войска.

Рейтарские конные подразделения были сплошь оснащены пистолетами с колесными замками (radschloss) и защищены кирасным доспехом. Наемная пехота имела на вооружении фитильные аркебузы. Было уже распространено и длинноствольное оружие с колесными и колесно-фитильными замками, в том числе мушкеты, тяжелые аркебузы, которые стреляли с сошки.

Передовое огнестрельное оружие определяло и передовую тактику, которая распространилась от испанской армии, тогда наиболее сильной в Европе, к немецким наемным солдатам.

Мушкетеры и копейщики (пикинеры) строились в квадратные колонны-«терции», причем мушкетеры стояли снаружи. Приблизившись к противнику, мушкетеры делали несколько залпов и менялись местами с пикинерами, которые шли в атаку, выставив перед собой пятиметровые пики.

Артиллерия у русских совершила большой скачок, начиная с середины XVI века, в частности пушки начали ставиться на лафеты, однако ее производство носило во многом интуитивно-опытный характер, принятый на востоке.

А в западной и центральной Европе, со времени императора Карла V, производство артиллерии стало опираться на точные математические расчеты. Никколо Тарталья из Брешии усовершенствовал осадную артиллерию с помощью баллистических расчетов, Вануччио Бирингуччио из Венеции в труде «об искусстве изготавливать порох и пушки» определил четкие правила изготовления орудий. В 30–40-х годах Георгом Гратманом из Нюрнберга был изобретен и усовершенствован прибор для определения калибров, благодаря которому из употребления исчезли огромные неповоротливые орудия — те, что еще долго изготавливались на Руси. Пушки были разделены на осадные и полевые и классифицированы Тартальей по длине и калибру на 16 разрядов. Было установлено необходимое соотношение калибра с длиной орудия, определены необходимые толщины стенок ствола, усовершенствованы способы выделки пороха и заряжания орудий. Определение прицела осуществлялось с помощью наугольника. В обиход были введены бомбы, гранаты, брандкугели (зажигательные ядра) и начиненные взрывчаткой ядра. В Венеции, а затем в Испании и Италии были созданы артиллерийские училища, где производили квалифицированных специалистов для всех европейских армий.

Русские военные инженеры уже овладели приемами взятия крепостей с созданием плацдармов для атаки, подступов, артиллерийских платформ. Однако в XVI веке в европейских фортификациях шли быстрые и серьезные изменения, стены крепостей стали ставиться под углами, снабжаться многогранными бастионами — для лучшего противостояния артиллерии.

Разрыв в военной технике между Западом и Русью был велик, а колониально-захватнические аппетиты Запада столь высоки, что можно с уверенностью утверждать — рано или поздно европейские войска пришли бы в Россию, также как они пришли в государства Америки и Индостана, в Индокитай, Индонезию и Африку.

С XVI века, пользуясь своим техническим превосходством, европейские армии будут беспощадно уничтожать своих противников по всему миру, от Южной Америки и Африки до Китая и Индии, где сметались великие цивилизации, обращались в пустоши цветущие земли, уцелевшие превращались в покорных рабов. Типичным для колониальных войн было соотношение потерь один к ста (как, например, при завоевании Индии и в Опиумные войны) или один к тысяче (как при покорении южноамериканских и африканских государств). Противникам Запада не помогали ни личная храбрость, ни способность к самопожертвованию. Если оценивать лишь технические возможности, то у наших предков в противостоянии с Западом было немногим больше шансов, чем у инков в начале XVI века, ирландцев в середине XVII-го, индусов в XVIII веке или китайцев в середине XIX века.

В предстоящих войнах русским предстояло сражаться против стран, превосходящих Россию не только по техническим и финансовым возможностям, но и по численности. При населении России в 1550-х гг. в 6–7 миллионов человек, население Польши и Литвы составляло 7–8 миллионов, Ливонии около 1,5 миллионов, Швеции с Финляндией около 2,5 миллионов, Крыма до полумиллиона.

Ввиду неизбежности войны, царь Иван Васильевич в течение 1550-х гг. выработал мобилизационные механизмы, которые в какой-то степени компенсировали западное техническое превосходство. В частности, поместное войско было доведено до 100 тысяч человек. На стороне России будут и знаменитые качества русского воина, о которых писал английский путешественник Ченслер:

«Я думаю, что нет под солнцем людей, столь привычных к суровой жизни, как русские. Никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца, когда стоят морозы и снега выпадает более, чем на ярд… Простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного, чтобы защитить свою голову; наибольшая их защита от непогоды — это войлок, который они выставляют против ветра, а если пойдет снег, то воин отгребает его, разводит огонь и ложится около него… Он живет овсяной мукой, смешанной с холодной водой и пьет воду… Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы побыть с ними в поле хотя бы месяц?» Середина XVI века, суровое время отсутствия каких-либо удобств в походе и на войне; англичане, шведы, поляки тоже не лыком шиты; однако бывалый путешественник в своем хит-параде выносливости и терпеливости ставит русских на первое место.

Я думаю, что Ченслер пишет не только о физической выносливости русских. В конце концов, англичане по своим физическим кондициям не только не уступали, но и превосходили русских — это отмечали многие наблюдатели, а затем и статистические исследования. Дело в психологической устойчивости, силе духа, в «русской вере».

Неизбежность войны. Первый этап

Провокационный отказ ливонцев от уплаты дани Московской Руси за владением городом Юрьевым и восточной Ливонией (по одной марке с человека) — явно был предпринят под влиянием поляков и литовцев. В сентябре 1554 г. Ливония заключила договор с великим княжеством литовским, направленный против Москвы.

Собственно уже тогда имелся casus belli, однако Иван в отношениях с Ливонией выбрал путь переговоров.

В 1554 г. в Москве появилось ливонское посольство, направленное Орденом, рижским архиепископом и епископом дерптским и стало просить продления на 30 лет истекшего перемирия 1503 года.

Одним из самых главных пунктов в повестке переговоров стал фактический отказ Ливонии от уплаты Юрьевской дани. Псевдорики обычно довольно пренебрежительно оценивают этот факт — дескать, Иван искал повода придраться к Ордену. На самом деле «Юрьевская дань» имела принципиальный характер. Установленная в средневековье, она фиксировала право немцев селиться на землях вдоль Западной Двины, принадлежащих русскому Полоцкому княжеству. Название свое она получила после захвата меченосцами русского города Юрьев (позднее Дорпат). Справедливость русских требований по выплате дани признавалась ливонской стороной в договорах 1474, 1509 и 1550 гг.

Выполняя указания царя, думный дворянин А. Адашев и дьяк Михайлов потребовали причитающейся Москве дани, включая уплату недоимок за истекшие годы. Ливонцам предъявили договор, заключенный Москвой с магистром Плеттенбергом в начале XVI века, причем московские переговорщики истолковали его, как признание Ливонией ее вассалитета от Москвы.

Адашев дал послам следующую историческую справку: «Удивительно, как это вы не хотите знать, что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторгнулись в отчину великих князей русских, за что много крови проливалось; не желая видеть разлития крови христианской, предки государевы позволили немцам жить в занятой вами стране, но с тем условием, чтобы они платили великим князьям; они обещание свое нарушили, дани не платили, так теперь должны заплатить все недоимки».

Ливонские дипломаты согласились с необходимостью выплаты задолженности по дани, обязались не вступать в союз с Польшей, Литвой и Швецией, благодаря чему перемирие было продлено. Но Ливония так и не приступила к выплате дани. Оставались невыполненными и другие требования Москвы, зафиксированные в соглашении — по восстановлению разоренных немцами русских концов (кварталов) в Риге, Ревеле, Дерпте (Юрьеве), Нарве, по воссозданию русских церквей, разрушенных протестантами, по обеспечению свободной торговли для русских купцов.

Не смотря на укоризненные слова Адашева в адрес ливонцев, часть русского правительства, относящаяся к так называемой «Избранной раде», делала ставку на оттягивание начала военных действий против Ордена. Позднее царь в переписке с Курбским сообщает, что бояре слишком долго удерживали его от военных действий, что и привело к множеству ненужных жертв. По мнению Ивана Васильевича, в случае более раннего выступления Москвы, можно было предупредить раздел орденских земель между Польшей и Швецией и успеть захватить наиболее важные приморские города, Ригу и Ревель.

В 1557 г. Польша вмешалась в конфликт между Орденом и архиепископом рижским Вильгельмом, который являлся родственником польского короля, и резко выступал против русско-ливонских соглашений. Когда территория рижского архиепископства была занята орденскими силами, на Ливонию двинулась большая литовская армия, возглавляемая Николаем Радзивиллом Черным. Ливонцы испугались и 15 сентября в городе Позволе было заключено соглашение магистра Фюрстенберга с королем Сигизмундом, направленное против русских и устанавливающее вассальную зависимость Ордена от Польши. До окончательного перехода Ливонии под власть польского короля оставалось совсем немного.

11 января 1558 г. боярин П. П. Заболоцкий, связанный с группой Сильвестра-Адашева («Избранной Радой»), предупреждает магистра Ливонского ордена о скором начале русского наступления.

17 января 1558, сорокатысячное московское войско, состоящее из русской и татарской конницы, возглавляемое касимовским ханом Шиг-Алеем и дядей царя М. В. Глинским, нанесло удар по Ливонии. (А уже 21 января крымцы вышли в зимний поход на Русь, и, хотя основная их масса была отражена, несколько тысяч всадников прорвались к Туле и Пронску.) Русско-татарская конница, разорив окрестности некоторых ливонских замков, прошла по Рижскому и Ревельскому направлениям и поспешно вернулась в Псков.

Фактически рейд Шиг-Алея и Глинского был не началом войны, а принуждением к выгодному для Москвы миру. В ходе рейда русские военачальники посылали магистру Фюрстенбергу грамоты с предложение возобновить переговоры. Историк И. Я. Фроянов полагает, что кратковременность действий московских войск определялась тем, что Глинский и Шиг-Алей руководствовались решениями «Избранной Рады», которая не была настроена на решительные военные действия.

После русского рейда ливонцы согласились было на начало переговоров и даже передачу Москве нарвского порта. Однако вскоре в руководстве ордена возобладала военная партия.

Прямо во время переговоров, нарвский фогт Э. фон Шленненберг начал обстрел русской крепости Ивангород. Летопись сообщает: «Писали с Ивангорода воеводы, что из Ругодива беспрестанно стреляют на Ивангород и людей убивают многих».

Возобновление военных действий стало неизбежным. В мае-июне 1558 г. русские совершают новый поход в Ливонию. На этот раз Москва действовала решительно, собираясь вернуть старинные «отчины» и «дедины» Рюриковичей.

11 мая 1558 небольшим русским отрядом была захвачена Нарва, причем отличился отчаянной смелостью Алексей Басманов, известный нам еще по смекалке, проявленной в Судьбищенской битве. 19 июля был взят Дерпт (Юрьев), который обороняло, вдобавок к силам Ордена, еще 2 тысячи наемников из Германии; в крепости имелось 552 артиллерийских орудия. Потом настала очередь ливонских городов Этц, Нейшлосс, Нейгауз (Вастселийна). Всего за весеннюю кампанию русскими было захвачено в Ливонии 20 крепостей, причем несколько отлично вооруженных и защищенных.

Стремительный захват каменных крепостей может быть объяснен наличием у русских саперно-инженерных подразделений (розмыслов) и неплохой артиллерии — хроники свидетельствуют о применении русскими пушкарями зажигательных снарядов.

В ходе летнего похода 1558 г. русские войска приближались к Риге, а в августе подошли к Ревелю и предложили городу сдаться, обещая ему сохранения вольностей и привилегий. Однако ревельские торгово-патрицианские власти, получив гарантии помощи от Дании, Швеции и польского короля, отказались от переговоров, и русские отошли.

К концу лета русскими войсками была взята вся восточная Эстония, где были ликвидированы феодальные владения Ордена, епископов, католических монастырей.

Эстонские крепостные крестьяне не оказывали никакой поддержки своим господам и уничтожали фольварки.

Земли немецких рыцарей переходили в руки русских служилых людей, что было фактически освобождением для местных крестьян — землевладельческие порядки Московской Руси были намного легче прибалтийского крепостного права.

Несмотря на разорения, сопутствующие всякой войне того времени, источники не свидетельствуют об истреблении местного населения (что будет столь разительно отличатся от действий западных войск в конце войны). Царь присоединял Прибалтику к своему государству вместе со всеми ее жителями.

Царскими жалованными грамотами обывателям Нарвы и Дерпта было дано право свободной и беспошлинной торговли на Руси. Нарву освободили от постоя войск. Ближним к Нарве деревням (видимо, пострадавшим от военных действий) московский воевода доставил зерно для посева, предоставил быков и лошадей для пахотных работ.

Германская империя с прогнозируемым недоброжелательством отнеслась к появлению русских в германских землях, к коим она относила и Ливонию. На съезде властителей германских земель в 1560 г. герцог Иоганн-Альбрехт I Мекленбургский, померанские владения которого находились не так далеко от Ливонии, пугает немцев грядущим московитским нашествии на Германию. По словам герцога, «московский тиран» уже создает флот на Балтике и превращает захваченные ганзейские суда в русские военные корабли, которыми будут командовать наемные испанские, английские и немецкие капитаны. Герцог агитирует за то, чтобы рейх незамедлительно потребовал от Нидерландов и Англии недопущение поставок оружия и любых другие товаров «врагам всего христианского мира». Съезд германских властителей под влиянием столь пламенной агитации, определил, что Германия должна всячески противодействовать тому, чтобы московиты обосновались на Остзее.

После летнего похода русские войска ушли из Ливонии, оставив гарнизоны в занятых городах.

Коадьютор (второе лицо в орденской иерархии) и бывший командор Феллина-Вильянди, Готард Кетлер собрал 19 тысяч войска, в составе которого оказались и рабы-кнехты, и мобилизованные крепостные крестьяне, и европейские наемники. В конце 1558 он подошел к крепости Ринген (Рынгола).

Русский гарнизон Рингена, состоящий из сорока детей боярских и полусотни стрельцов под командованием воеводы Р. Игнатьева, оборонялся шесть недель до прихода отряда М. В. Репнина. Репнину удалось разбить передовые заставы ливонцев, возглавляемые братом коадьютера, но он потерпел поражение от главных сил противника.

Русский гарнизон Рингена продолжал оборону, немцам удалось взять крепость только в результате третьего трехдневного штурма крепости, после того как у осажденных закончилась амуниция. Все защитники Рингена были убиты — в плен их не брали (такое «особое отношение» к русским будет стандартом у западных войск на протяжении всей Ливонской войны). Потеряв под Рингеном около двух тысяч человек и потратив полтора месяца, Кетлер попробовал развить успех. В конце октября 1558 г. его войско вошло в псковский регион, выжгло посады городка Красный и разорило себежский Свято-Никольский монастырь.

Для Ивана стало ясно, что Ливония, получив поддержку от германской империи, готова к продолжительным военным действиям. В Ливонию было послано войско под командованием кн. С. И. Микулинского и П. В. Морозова.

17 января 1559 г. войска Ордена и рижского архиепископа, под командованием домпробста Ф. Фелькерзама, было разбито русским передовым полком под командованием кн. В. Серебряного у Тирзена (Тирзе), недалеко от Риги. Погибло около 400 рыцарей. После этого русские войска прошли по обеим берегам Двины до самой Риги. Оттуда русские направились к границе Пруссии, у Динамюнде (Даугавпилс) сожгли рижские корабли и в феврале вернулись в псковский город Опочка.

Стратегическая ошибка. Перемирие 1559 г

В марте 1559 г. русское правительство, находящееся под сильным влиянием «Избранной Рады», совершает роковую ошибку, заключив с противником длительное перемирие.

Орден был на грани разгрома, рижские укрепления находились в плачевном состоянии и осталось совершить последние усилия по захвату ливонских крепостей. Русские войска пользовались поддержкой прибалтийского крестьянского населения и им не угрожали какие-либо партизанские действия. Датские послы уже докладывали из Москвы своему королю о подготовке решающего русского наступления, которое должно было проходить не только на суше, но и на море.

В это время представители Дании, Швеции, Польши и Литвы развернули свое дипломатическое контрнаступление на Москву. В марте литовское посольство запросило в Москве «вечного мира», с аналогичными предложениями обратилось и шведское правительство, но особую активность развил датский король. К Кристиану III обратились за посредничеством ливонские дипломаты, тайно обещая расплатиться с ним, за оказанные услуги, островом Эзель.

Безусловно, царь Иван хотел добрых отношений с какой-нибудь европейской державой, особенно из тех, что выходят в бассейн Балтийского моря. Но у перемирия были мощные «толкачи» в российской верхушке, с самого начала не желавшие войны за Балтику. К их числу могли относиться и недоброжелатели Ивана, которые боялись царских побед и укрепления государства, и могущественные князья литовского происхождения, желавшие перемещения русских сил на юго-запад, где располагались их вотчины, и видный член правительства Алексей Адашев, чей брат Данила проводил в это время операции в Крыму, эффектные, устрашающие для крымцев, но, в общем-то, лишенные стратегической перспективы.

Иван Грозный в первом послании Курбскому писал: «Как не вспомнить постоянные возражения попа Сильвестра, Алексея Адашева и всех вас против похода на германские города и как из-за коварного предложения короля датского вы дали ливонцам возможность целый год собирать силы. Они же, напав на нас перед зимним временем, сколько христианского народа перебили».[30]

Перемирие, столь привлекательное в моральном и дипломатическом плане, нарушало фундаментальную стратегию победоносной войны, которая заключалась в использовании временных разногласий среди противников и максимальной мобилизации ресурсов для быстрого и окончательного разгрома врага.

Орден использовал так необходимую ему передышку для вовлечения в борьбу против Москвы польско-литовских и шведских сил, с которыми он будет расплачиваться своими владениями. Учитывая развернувшуюся против ливонских рыцарей крестьянскую войну, Орден действовал оперативно и на мелочи не разменивался.

31 августа 1559 г. коадьютор Готард Кетлер заключает соглашение в Вильно с Сигизмундом II Августом о том, что польский король принимает Орден в свою «клиентеллу и протекцию».

Соглашение было дополнено 15 сентября договором об оказании Польским королевством и Великим княжеством Литовским военной помощи Ливонии.

С 15 сентября польский протекторат распространился и на рижского архиепископа. За «добрые услуги» король получил в залог юго-восточную часть Ливонии вдоль Двины, в которую были направлены польско-литовские войска.

17 сентября Кетлер, полностью ориентирующийся на Польшу, отстранил от власти осторожного Фюрстенберга и стал новым магистром Ордена.

26 сентября 1559 г. эзельский епископ уступил остров Эзель (Сааремаа) герцогу Магнусу, брату датского короля, за 30 тысяч талеров. Таким образом, Дания получила хорошое вознаграждение за свое участие в организации пагубного для Москвы перемирия.

Не удовлетворившись островом, датский король Кристиан III и его наследник Фредерик II заявили Ивану II о своих правах на всю Эстляндию, на что получили характерный ответ от царя: «Мы короля от своей любви не отставим: как ему пригоже быть с нами в союзном приятельстве, так мы его с собою в приятельстве и союзной любви учинить хотим. Тому уже 600 лет, как великий государь русский Георгий Владимирович, называемый Ярославом, взял землю Ливонскую всю и в свое имя поставил город Юрьев, в Риге и Колывани церкви русские и дворы поставил и на всех ливонских людей дани наложил. После, вследствие некоторых невзгод, тайно от наших прародителей взяли было они из королевства Датского двух королевичей. Но наши прародители за то на ливонских людей гнев положили, многих мечу и огню предали, а тех королевичей датских из своей Ливонской земли вон выслали. Так Фредрик король в наш город Колывань не вступался бы».

Кетлер, продав родину новым союзникам и наняв отряды европейских ландскнехтов, вероломно нарушил перемирие. В октябре 1559 г. он внезапно напал под Юрьевым на отряд воеводы З. И. Очина-Плещеева — в битве погибло около тысячи русских воинов.

Как обычно это бывает, коварство и вероломство в отношении русских не нашло никакого осуждения со стороны европейских современников (Обмануть московита — это в рамках европейской морали также нормально, как обмануть индейца. Вспоминаются 800 договоров, заключенных американским правительством с индейскими племенами, три четверти из них было нарушено). Вот и наши псевдорики, начиная с Карамзина, столь мастерски раздувающие реальные и мнимые жестокости русских войск в ливонской войне, не увидели в этом вероломстве ничего зазорного.

Магистр Кетлер осаждает Юрьев, но получает отпор от воеводы Катырева-Ростовского, производящего регулярные вылазки силами гарнизона. Кетлер не решается на долгую зимнюю осаду и отступает. Его арьергард разбит отрядом кн. Г. Оболенского и стрелецкого головы Т. Тетерина. Захваченные ливонские пленные сообщают о намерении Ордена напасть на крепость Лаис (Лаюс).

На помощь гарнизону этой крепости, насчитывавшего 100 детей боярских и 200 стрельцов под командованием кн. А. Бабичева и А. Соловцова, приходит стрелецкая сотня головы А. Кашкарова. Стрельцы входят в крепость накануне начала осады, которая длится несколько недель в ноябре 1559 г.

И, хотя ливонцам удалось разрушить часть стены, стрельцы заделали пролом, отразили двухдневный штурм и метким артиллерийским огнем уничтожили несколько пушек врага. Потеряв у Лаиса 400 воинов, Кетлер отступил к Вендену.

В начале 1560 в Ливонии снова начинаются активные наступательные действия русских войск, в условиях сильно осложнившейся для России международной обстановки. В то же время, на стороне русских поддержка местного крестьянского населения.

9 февраля 1560 г. войска кн. И. Ф. Мстиславского и кн. П. И. Шуйского берут крепость Мариенбург (Алуксна, Алыст), разрушив ее стены за несколько часов.

А летом московские воеволы идут на крепость Феллин (Вильянди). 2 августа русский авангард, двенадцатитысячный отряд кн. Барбашина, который был послан перерезать дорогу Феллин-Гапсаль, встречает под Эрмесом (Эргеме) орденские войска, под командованием известного храбреца ландмаршала Филлипа фон Белля. Ливонцы находились на удачных позициях, защищенных с нескольких сторон болотами. Но тут вмешался фактор классовой борьбы. Местные крестьяне, люто ненавидящие немецких господ, вывели русских воинов в тыл ливонского войска, и оно было полностью разгромлено.

После этой победы русским войскам была открыта дорога на Феллин, одну из самых мощных крепостей во владениях Ордена. Крепостной замок, уступавший по размерам только Рижскому, был окружен предзамковыми укреплениями с высокими и мощными стенами — форбургами. В подвалах крепости, кстати, еще лежали без погребения останки участников эстонского народного восстания 1344 г. («…их кости еще и поныне там», — свидетельствует ливонский хронист XVI века Реннер.) В Феллине находился бывший магистр Фюрстенберг и значительная часть ливонской артиллерии — в том числе мощные «кортуны», произведенные в ганзейском Любеке.

С 4 августа русские ведут правильную осаду крепости, обнося ее шанцами и обстреливая зажигательными ядрами.

30 августа утомившиеся немцы-наемники сдают крепость. Русские отпускают всех немцев, за исключением Фюрстенберга.

После взятия Феллина И. Мстиславский, в нарушение царского приказа о немедленном походе на Ревель, двинулся на крепость Вейссенштейн (Пайде). За этим решением Мстиславского мог стоять только Алексей Адашев, постоянно корректировавший действия воевод в Ливонии. По какой-то темной причине князь Мстиславский не взял с собой артиллерию и, потеряв много пехоты после шестинедельной осады, 18 октября вынужден был уйти.

Царь более не мог терпеть в правительстве людей, саботирующих и разрушающих его военные планы. Алексей Адашев и поп Сильвестр были удалены из Москвы, первый отправился воеводой в Ливонию, второй — в Соловецкий монастырь.

В том же году крымцы напомнили о себе, феодал Мурза-Дивей разорил окрестности Рыльска.

После взятия в плен Фюрстенберга, по Европе разлетаются листовки, в которых сообщается о жуткой московитской казни, который был предан старый магистр. Но, что говорится, слухи о его смерти были сильно преувеличены. Фюрстенберг будет еще долго жить в Москве в почетном плену. А вот все немецкие ландскнехты из феллинской крепости, что были отпущены русскими, будут казнены Готардом Кетлером в Пернове (Пярну).

Практически с самого начала Ливонской войны против Москвы начнется психологическая война, в которой будет задействована вся мощь недавнего изобретения — книгопечатания. Именно тогда был внедрен жанр пропагандистской листовки — коротких текстов, наполненных яркими образами, не брезгующих никакими средствами для выработки ненависти к врагу. Русские показываются варварами, пришедшими из глубин Азии, носителями всяческих пороков, от сатанинской злобы до содомии, палачами, предающими невинных ливонцев невероятным по жестокостям казням, а их царь сравнивается с классическими библейскими образами тиранствующих злодеев — с фараоном, Навуходоносором и Иродом. (В общем, персы из голливудской экранизации «Трехсот спартанцев»).

При посредстве господина Карамзина все эти яркие образы попадут двести лет спустя и в российскую историографию.

Однако рассказ о событиях ливонской войны еще не раз продемонстрирует, как, на самом деле, воевали русские и их противники. Сейчас коснусь только «трагической» судьбы ливонских пленников в Московском государстве. Пленников освобождали под согласие службы и посылали в русские крепости на Большой засечной черте, на «крымскую украйну», в волжские города. Позднее некоторые ливонцы даже пополнят отряд Ермака и отправятся завоевывать сибирское ханство.

Цивилизованные европейцы, которые до этого делали вид, что охраняют Европу от восточного варвара-московита, вдруг оказывались на границе Дикого Поля, где им действительно предстояло сражаться против степных кочевников.

Ливонские пленники были также поселены в Москве, в Юрьевской и Ругодивской слободах, где они жили вольно и занимались ремеслом.

Местоположение этих слобод неизвестно. Одни исследователи полагают, что они находились на Яузе и дали начало Немецкой Слободе XVII века (Кокуй). Другие сопоставляют эти слободы с Болвановкой в Замоскворечье или иностранным поселением на Неглинной.

Ливонцы селились и непосредственно среди московского населения, в Бронной слободе и на Чертольской улице.

Эскалация. Поляки и шведы вступают в войну

Уже в 1560 году в Ливонии появляются военные силы новых участников войны — «польские ротмистры», как сказано в письме Ивана Васильевича польскому королю.

В 1561 продолжается активный распад «тевтонского ордена в Ливонии». В апреле-июне новому шведскому королю Эрику XIV присягают города северной Эстляндии, в том числе Ревель, откуда шведы вышвыривают поляков.

Король Сигизмунд II Август на шведов не обижается, зато требует от русских очистить Ливонию и следом приступает к решительным действиям. Летом 1561 в Ливонию входят и направляются к Риге литовские войска под командованием гетмана Н. Радзивилла Рыжего.

28 ноября 1561 г. вильненские соглашения фиксируют распад Ливонии. Кетлер становится вассалом польского короля и великого литовского князя Сигизмунда II Августа, получая в лен (обусловленное службой владение) герцогства Курляндское и Земгальское. А Польша получает в свое распоряжение большой участок балтийского побережья, которым никогда еще не владела.

Потомки Кетлера будут править вассальной Курляндией до 1737, передав затем власть Биронам. Центром герцогства станет Митава (Елгава). Курляндскими статутами латышское крестьянство будет фактически превращено в личную собственность немецких дворян. Городское население, в отличие от прежних времен, не будет иметь политических прав. Поляки будут составлять ничтожный процент населения. Но состоявшийся в конце 18 века переход этих земель (также как и православной Волыни, Подолии, Белоруссии) под власть России будет назван большинством историков «разделом Польши».

В декабре 1561 г. польско-литовские войска занимают ливонские города Пернау (Пернов), Вейссенштейн (Пайде), Венден (Цесис), Эрмес, Гельмет, Вольмар (Владимирец Ливонский), Триктатен, Шванебург (Гольбин), Мариенгаузен (Влех), Резекне (Режица), Люцин (Лужа), Динабург (Невгин) и Кокенгаузен (Куконос). Литовский отряд, отправленный в Ревель, был отражен шведами.

Противники России предпринимают все необходимые меры по организации полной морской блокады русской территории.

В 1560 г. выходит указ короля Сигизмунда II, запрещавший Данцигу и другим прусским городам, которыми он владеет, участвовать в торговле с новым русским портом Нарвой. Королевские каперы начинают перехватывать суда, идущие в нарвский порт.

26 ноября 1561 г. и германский император Фердинанд своим указом запрещает торговлю немцев с русскими через порт Нарву. Это, конечно, воспринято на ура ганзейскими купцами Риги и Ревеля, потерявшими огромные доходы из-за перехода Нарвы в русские руки.

Шведский король Эрик XIV, после захвата Ревеля, также запрещает торговое сообщение с Нарвой и посылает каперов на перехват судов, идущих в русский порт. Схожий указ издает и датская корона, недавно столь «участливо» организовавшая ливонское перемирие.

Впрочем, дипломатам Ивана Васильевича в начале 1560-х все же удается сыграть на противоречиях врагов и вырвать датское звено из блокадной цепи. Напомню, что Дания играла тогда исключительно важную роль в морских сообщениях, поскольку владела южной Швецией и контролировала балтийские проливы Зунд, Каттегат и Скагеррак, так сказать, со всех сторон.

Согласно договору, заключенному с датским королем Фредериком II в 1562 г., царь Иван Васильевич выговаривает свободный проезд в Копонгов (Копенгаген) и во все города Датского королевства для «гостей наших Царевых и Великого князя и купцов Великого Новгорода и псковичей и всех городов Московской земли, также и немцев моей вотчины Ливонской земли городов».

Торговля должна осуществляться свободно, непосредственно русских с датскими потребителями и купцами, без участия каких-либо посредников («меклиров» и «веркоперов»).

Договором предусматриваются и гарантии свободного проезда купцов через Данию, как русских, направляющихся в Западную Европу, так и иностранных, направляющихся в Русскую землю.

«А которые наши царевы и великого князя купцы и гости, русь, и немцы, поедут из Копонгова в заморские государства с товаром и которые заморских государств пойдут мимо королевства Датского морскими воротами, проливом Зунтом, — тем должно предоставить свободный проезд».

В 1561 и 1562 русские заключают перемирие и со шведским королем Эриком XIV.

Тем временем Польша и Литва, присвоив значительную часть Ливонии, делают ставку на большую войну против Москвы.

В июле 1561 король объявляет о сборе шляхетского ополчения («посполитое рушенье»). В сентябре гетман Н. Радзивилл после пятинедельной осады берет принадлежащую русским крепость Тарваст (Таурус).

Весной 1562 русское войско во главе с И. Шереметевым, И. Воронцовым и татарскими князьями Ибаком и Тохтамышем выходит из Смоленска и отправляется воевать к Орше, Мстиславлю, Дубровне, Копыси и Шклову.

В свою очередь литовские войска ходят на Смоленщину и в псковские волости, разоряют окрестности Велижа.

Кн. Курбский совершает поход на Витебск, а летом на Двину ходят полки кн. П. и С. Серебряных. В Ливонии войска И. Мстиславского и П. Шуйского отбивают у литовцев Тарваст (Таурус) и Верпель (Полчев).

В августе 1562 литовцы нападают на крепость Невель в псковской земле. Воевода Курбский идет на врага из Великих Лук. У него 15 тысяч воинов против 4-х тысячного литовского отряда, однако князь терпит позорное поражение, показывая или неумение, или нежелание воевать. Возможно Курбский уже рассматривает польского короля как своего следующего сюзерена. Если же считать, что Курбский был тогда еще верен Москве, то даже среди аристократов, занимавших командные посты благодяря местничеству, такой военачальник — что-то уникальное.

«А как же вы под городом нашим Невелем с пятнадцатью тысячами человек вы не смогли победить четыре тысячи?» — спрашивает царь в своем письме Курбского. И что интересно, не получает ответа от говорливого князя.

Характерно, что Карамзин просто умалчивает о невельской битве. Поступок, дозволенный для пиарщика, но не для историка. Раз, и нет никакой битвы; а Курбский получается лучшим полководцем земли русской.

Летом 1562 г. крымские татары, заключившие мир с Литвой, разоряют окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Белева; это передвигает сроки русского наступления в Ливонии.

Литовское войско в сентябре 1562 г. жжет и пустошит порубежные псковские волости.

Поляки развивают и бурную внешнеполитическую активность по сколачиванию антирусской коалиции. Не сумев вовлечь шведского короля Эрика XIV в действия против России, польский король сближается с герцогом Финляндским Юханом, братом Эрика, и выдает за него свою сестру Екатерину Ягеллон. Польская жена внушает финляндцу симпатии к католичеству, ненависть к России и к собственному брату. Далее Сигизмунд II Август входит в союз с Данией (и она объявляет войну Швеции), а также с Любеком, то есть фактически Ганзейским союзом, и с Померанско-Мекленбургским герцогством, пристегивая их всех к своим антирусским планам. Для усиления позиций в Германии Сигизмунд передает бранденбургским Гогенцоллернам право на наследование в вассальном ему прусском герцогстве. Польская корона в очередной раз способствует взращиванию могучей гогенцоллернской Пруссии, которая впоследствии Польшу и закопает.

Не забыла польская верхушка и о своих «братьях по разуму», московских боярах и князьях.

В 1562 получив «опасную», то есть охранную, грамоту от короля, в Литву уходит князь Д. Вишневецкий, недавний выходец из Литвы, близкий друг А. Адашева, хорошо знакомый со всеми военными планами правительства. Вступив в сношения с поляками, бегут князья братья Черкасские, пытаются бежать князь В. М. Глинский и И. Д. Бельский, при том что ранее давали письменные обещания «не отъезжать». Как сказал сам И. Бельский: «преступил крестное целование и, забыв жалованье государя своего, изменил, с королем Сигизмундом-Августом ссылался, грамоту от него себе опасную взял и хотел бежать от государя своего». Из-за потери трети новосильско-одоевских вотчин (в связи с принятием нового земельного уложения) готовятся уйти в Литву князья литовского происхождения Михаил и Александр Воротынские. В октябре пытается бежать кн. Д. И. Курлятев, смоленский воевода, член бывшей «Избранной рады».

Кстати, ни один из перехваченных беглецов не был казнен, а некоторые, как Бельский, выпросили полное прощение — государь «вины ему отдал». Михаил Воротынский, хоть и попал в ссылку на Белоозеро, но она была такова, что князь и сопровождающие его приставы писали жалобы, когда ему недоставили «двух осетров свежих, двух севрюг свежих, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив … ведра романеи, ведра рейнского вина, ведра бастру, 200 лимонов, десяти гривенок перцу, гривенки шафрану, двух гривенок гвоздики, пуда воску, двух труб левашных, пяти лососей свежих». Велено было дослать.[31]

В сентябре 1562 г. юрьевский воевода Челяднин-Федоров, получив письмо от гетмана Г. Ходкевича, в одностороннем порядке и без царского распоряжения прекращает военные действия.

Крупные вотчинники, с самого начала не желавшие воевать против ливонских баронов, оказались еще менее надежны в борьбе против польско-литовских панов. В связи с этим, понадобилось личное участие царя в зимнем походе 1562/63 годов.

Взятие Полоцка

В декабре 1562 Иван с 80-тысячным быстро отмобилизованным войском выступает в западном направлении. В январе 1563 русские полки выходят из Великих Лук на Полоцк, занимающий выгодное стратегическое положение и рассматриваемый царем как древнее владение Рюриковичей, как русский город, захваченный врагом. Взятие Полоцка было ключом для дальнейшего продвижения вглубь Белой Руси и в Прибалтику (он находится на Западной Двине, также как и Рига), это снизило бы угрозы тылам и коммуникациям русских войск в Ливонии.

Полоцк будут защищать наемные солдаты местного гарнизона и городское ополчение. В городе находятся две мощные крепости: Верхний замок с семью башнями и Нижний замок с пятью башнями. Деревянные стены окружают посад, Верхний и Нижний замки; они тянутся от реки Полоты до Западной Двины — такое укрепление в XVI веке называется острогом.

Перебежчик Богдан Хлызнев-Колычев, из числа ближних людей Владимира Старицкого, извещает полоцкого воеводу Станислава Довойну, старого знакомца московских бояр-оппозиционеров, о приближении русских войск.

Осада города начинается 31 января. Несмотря на тяжелый зимний переход, русские войска приступают к ней слаженно. Первого февраля двумя стрелецкими приказами (полками) В. Пивова и И. Мячкова взят Ивановский остров на р. Полоте. Четвертого февраля вокруг Полоцка воздвигнуты туры, в тот же день стрельцы под командование головы Ивана Голохвастова врываются в острог и занимают башню возле реки Двины.

Однако Иван Васильевич посчитал, что продолжение штурма чревато большими потерями и отозвал стрельцов. Царь никогда не заваливал врага трупами и не требовал от войск победы любой ценой.

Седьмого февраля из Великих Лук был доставлен «большой наряд», то есть крупнокалиберная артиллерия, и 12 февраля острог был взят. В плен попало от 12 до 20 тысяч защитников города. Ничего похожего на резню не произошло — а ведь массовое убийство пленных и мирных горожан было правилом в случае захвата поляками или шведами русских городов.

Затем начался обстрел полоцких замков пушками большого наряда — из орудий Кортуна, Орел, Медведь, стоящих за Двиной. Стреляли двадцатипудовыми ядрами, размером в «пояс человеку». 11 февраля, ближе к вражеской цитадели, были установлены две «ушастые» пушки и стеновое орудие. Замки также обстреливались мортирами, поставленными по периметру осады. 13 февраля по замкам, со стороны Великих ворот, стали палить пушки Кашпирова, Степанова и Павлин. В ночь на 15 февраля стрельцы разрушили часть стен, у замков, и утром литовский воевода Довойна сдал город царю.

Из трофеев Иван Васильевич взял себе 20 орудий, остальные, как и при взятии Казани, отдал воинству. За время осады Полоцка русские войска потеряли всего 86 человек — 66 стрельцов, 15 детей боярских, казацкого голову и четырех пеших ратников. Поистине блестящее, образцовое взятие города, гуманное, как по отношению к своим, так и к чужим.

Псевдорики, конечно, потом постарались напридумывать всяких ужасов, якобы случившихся при штурме Полоцка, но даже в этом не преуспели.

После взятия города Иван IV отпустил на родину поляков — 500 ратников с командирами.

А наказ царя полоцким воеводам от 1563 г. гласил, чтобы они творили в завоеванном городе суд скорый, правый и внимательный по местным обычаям.

Тем не менее, Карамзин, верный своей идее во всем чернить царя, пишет, что Иван «обещал свободу личную (гарнизону)… и не сдержал слова».

По страницам околоисторических книг кочует ужастик о том, что после взятия Полоцка, наслушавшись жалоб местных жителей на притеснения, чинимые еврейскими откупщиками, царь Иван велел утопить полоцких евреев в Двине. Однако Ю. И. Гессен в основательной «История еврейского народа в России», как и другие серьезные специалисты по еврейской истории, даже не упоминают о таком «факте».

Когда король узнал о потере Полоцка, то направил хану крымскому гневное послание, почему-де ты нарушил свое обещание пойти зимой на Москву. Но той зимой что-то, видимо, не заладилось в коммерческо-политической дружбе католического короля и крымского хана.

После взятия Полоцка в действиях русских войск наступает странная пауза. Она сыграла такую же крайне негативную роль для Москвы, как и перемирие 1559 г.

Пауза 1563 г. Катастрофа на Улле

Впрочем, была ли пауза? Похоже, что в планах царя ее как раз и не значилось. 16 февраля 1563 г. Иван Грозный посылает князей И. Д. Бельского и М. В. Репнина с походом вглубь Литвы. Однако через посла Бережицкого князья получают письмо Н. Я. Радзивилла, воеводы Виленского, Н. Ю. Радзивилла, воеводы Троцкого, и гетмана Г. Ходкевича с предложением мира, и не предпринимают никаких активных действий.[32]

Активизируются контакты польско-литовских магнатов и с другими московскими боярами, в частности с князем Курбским, с окружением В. А. Старицкого, с Федоровым-Челядниным.

Пресекается попытка одного из членов адашевского клана, Ивана Шишкина-Ольгова, сдать литовцам Стародуб, что приводит к первым казням — на плаху попал Данила Адашев и несколько его родственников.

Разбирательство по делу изменника Хлызнева-Колычева становится причиной временной конфискации Старицкого удела у князя Владимира Андреевича, его мать высылаетс в Белозерский край. Впрочем, к концу года этот удел двоюродному брату царя возвращен.

Усложнившаяся внутриполитическая ситуация вынуждает царя пойти на перемирие с поляками, которое затем продлевается еще несколько раз.

Удалось королю своими посланиями и деньгами активизировать и крымского хана. Крымское войско разоряет окрестности города Михайлова, и царь Иван вынужден отправиться на южное порубежье, на «крымскую украйну». Набеги крымцев и ногаев продолжатся и на следующий год, это также будет мешать активным русским действиям на северо-западном направлении.

Однако в начале 1564 г. года царь с советниками разработал план масштабного наступления на Литву.

Воевода Петр Иванович Шуйский должен был выйти из Полоцка, братья П. С. и В. С. Серебряные-Оболенские — из Вязьмы. Соединившись в районе Орши, московские воеводы двинулись бы на Минск и Новогрудок. В случае успеха, этот поход должен был кардинальным образом изменить ситуацию на западном фронте. Московские войска были бы поддержаны хлопами и кметами Белой Руси, потому что несли уничтожение жестокого панского гнета. Крепостное крестьянство Западной Руси, уставшее от фольварочного рабства, с той же радостью приняло бы московские земские порядки, как и северно-русское крестьянство во времена Ивана III.

Однако русские войска терпят серьезное поражение от польско-литовского войска на р. Улла, неподалеку от Орши (иногда эту битву называют второй оршинской).

Последствия этого события можно назвать фатальными. В то же время обстоятельства битвы чрезвычайно темны, ее и «битвой» назвать трудно, скорее уж резней. И просто удивительно, насколько невнимательно профессиональное историческое сообщество относится к этой катастрофе русского воинства. (Впрочем, также невнимательно относятся историки ко всем важным событиям, которые могут повлиять на господствующую точку зрения о бесмысленной подозрительности «тирана».) Даже для матерого С. М. Соловьева поражение при Улле было доказательством того, что русские просто не могли сражаться в открытом поле против более искусных поляков. Посмотрим однако, что это за «открытое поле» и в чем заключалась польская «искусность».

В январе 1564 московское войско под командованием воевод П. Шуйского, Ф. Татева и И. Охлябина, численностью около 18 тысяч человек, отправилось из Полоцка к Орше.

Как свидетельствует западный автор, князь Петр Шуйский шел «с отборными отрядами всадников, вызванных из самых крепких городов Московии: Торопца, Пскова, Новгорода и Луцка, и называемых обыкновенно кованою ратью». Новгородская и псковская «кованая рать» действительно относились к лучшим силам русского государства, которые ни в чем не уступали польской тяжелой кавалерии.

У села Барань войско должно было соединится с войском братьев Серебряных, что выступило из Вязьмы.

Однако литовский гетман Н. Ю. Радзивилл Рыжий, воевода Троцкий, и польный гетман Г. Ходкевич имели всю необходимую информацию о движении русских. Из Лукомли, где они первоначально стояли, польско-литовские войска двинулись точно в район, где находились русские войска.

Вечером 26 января, в наступающих сумерках, поляки и литовцы неожиданно атаковали русские войска у д. Овлялицы, в лесах около реки Улла (тогда Ула).

«И как будет князь Петр (Шуйский) в Литовской земле, в деревне в Овлялицех, и тут пришли безвестно (неожиданно) литовския люди многия, воевод побили и поймали многих дворян», — говорит о внезапном нападении врагов Пискаревский литописец.

Согласно Карамзину, фактически цитирующему Александро-Невскую летопись, русские военачальники перевозили отдельно оружие и доспехи. «…Князь Петр Шуйский, завоеватель Дерпта, славный и доблестию и человеколюбием, как бы ослепленный роком, изъявил удивительную неосторожность: шел без всякого устройства, с толпами невооруженными; доспехи везли на санях; впереди не было стражи; никто не думал о неприятеле — а Воевода Троцкий, Николай Радзивил, с двором Королевским, с лучшими полками Литовскими, стоял близ Витебска; имел верных лазутчиков; знал все, и вдруг близ Орши, в местах лесных, тесных, напал на Россиян. Не успев ни стать в ряды, ни вооружиться, они малодушно устремились в бегство…»

Согласно этому изложению, удар литовцев застиг русских на марше и был столь неожиданным, что русские воеводы не сумели организовать сопротивление. В самом деле, князья С. и Ф. Палецкие погибли во время резни, главный воевода П. Шуйский, при неясных обстоятельствах, после нее. В плен попал командующий передовым полком З. Очин-Плещеев, также третий воевода большого полка И. Охлябинин и 700 человек детей боярских.

Наши летописи, довольствуясь поверхностными сведениями, не сообщают, почему нападение литовцев оказалось столь неожиданным. А Карамзин и все последующие историки вполне довольны описанием типичной русской безалаберности — оружие там, доспехи сям, сами воины еще где-то.

Однако в изложении противника события выглядят несколько иначе. Победитель гетман Радзивилл сообщает в своем письме от 3-го Февраля, 1564 г.: «Когда упомянутый воевода (П. Шуйский) с войском своим выступил из лесу в поле, прилежащее к Уле, я, с другой стороны, из Луковского леса вышел на ту же равнину; впрочем при этом он имел передо мною и моим войском значительное преимущество, не только что касается до местности, которую занял, но и во всех других отношениях, чем он в самом деле и воспользовался. Когда же я выступил из лесу, будучи обо всем уведомлен моими караульными, то он, зная точно также о моем прибытии, дожидался меня, однако, на половине поля, предоставив другую половину (да вознаградит его за это Господь Бог) мне и моему войску; даже и тут — смею Вашу Милость в этом заверить — стоял он покойно в боевом порядке, нисколько не трогаясь с места, до тех пор, пока я также устроил свое войско и сделал, как следовало, все нужные распоряжения… В самом деле, великой и многой милости Всемогущего Бога должно приписать, что неприятель так поспешно обратился в бегство».[33]

Скромно написано, но со вкусом. И, хотя Радзивилл многое не договаривает, в этом сообщении куда больше информации, чем в наших летописях. Оказывается, не таким уже внезапным было нападение литовцев. И воевода Шуйский не только был прекрасно осведомлен о приближении противника, но даже имел преимущественное положение. А вот повел себя воевода, по меньшей мере, странно, сделав всё необходимое для победы вражеского войска. Радзивилл пишет и о божественном вознаграждении Шуйского за такое поведение. Но между радзивилловых строк читается, что вознаграждение П. Шуйскому поступало отнюдь не от Господа Бога. Иначе как понять, почему московский воевода, уведомленный вражеским командующим, дожидался, пока враг построится в боевые порядки. Дожидался на своей половине поля, пока враг сделает всё ему необходимое на другой половине поля. Это мне напоминает футбольный матч, причем не простой, а договорный.

Итальянский автор кардинал Коммендоне, который писал со слов литовцев, описывает события так. «Узнавши от лазутчиков о его (Радзивилла) прибытии, москвитяне приготовили своих к битве на местах открытых; наши же редкими и смешанными рядами стали выводить своих воинов, в виду врагов, из узких тропинок, обросших кустарниками. Заметив это, русские, воспылав варварской гордостью и презрев малочисленность наших, отступили назад и дали им место и время построиться около знамен и приготовиться к битве.»[34]

Итальянец дополняет рассказ Радзивилла новыми чудовищными деталями, оказывается Шуйский еще и освобождает пространство для выстраивания вражеских войск. Невероятно странное поведение московского военачальника кардинал объясняет «варварской гордостью». Но князь Петр Иванович Шуйский не был ни варваром, ни идиотом. Зато он был сыном фактического правителя России времен боярщины, князя Ивана Васильевича Шуйского.

Главный воевода вовсе не погиб от руки литовского ратника: «Князя Петра Шуйского збили с коня, и он з дела пеш утек и пришол в литовскую деревню; и тут мужики его ограбя и в воду посадили». То есть, местные жители его попросту обчистили и утопили. Шуйский каким-то образом покинул гущу сражения (или резни), добрался до деревни, где его и убила какая-то рвань, за что оная была престрого наказана литовским начальством.

«Нам пришлось более семи раз посылать к гонцов к боярину нашему и воеводе, ко князю Петру Ивановичу Шуйскому»,[35] пишет Грозный о том, насколько неохотно кн. Шуйский отправился в ливонский поход 1559/1560. Могло ли нежелание воевать со временем превратиться в желание предать? Так ведь произошло с князем Курбским, которого царь выталкивал в тот ливонский поход вместе с Шуйским.

Как протекало сражение (или резня) 26 января 1564, напали ли литовцы на движущуюся в лесах русскую колонну, подставил ли предатель-воевода московское войско под удар, подробностей мы никогда не узнаем. Но единственное рациональное объяснение всем этим странностям — это сговор между фрондирующими московскими боярами и литовскими магнатами.

Результатом была гибель девяти тысяч русских воинов, в том числе и новгородско-псковской «кованой рати». Девять тысяч русских остались лежать на покрасневшем снегу и, наверное, около половины из них умерли не сразу, а, израненные, истекли кровью и замерзли ночью…

Не все ясно и с судьбой второго русского войска, которое возглавляли братья Серебряные. Согласно Карамзину оно благополучно отступило к Смоленску. Однако документ, именуемый «Матфея Стриковского Осостовича Кроника Литовская», содержит несколько иные сведения: «Серебряный, гетман Московский, так испужался, яко покинул все, обозы и шатры и иные тяготы войсковые, абие со всем войском уходити почал. Филон Кмита, староста Оршанский, с Юрьем Осциком, воеводою Мстиславским, не имущи вящши дву тысяч войска (не имея даже двух тысяч воинов), за ними гнались, побивая и посекая и хватая; по сем, егда тако Москва розграблена была».[36] Если это не предательство, то, как минимум, демонстрация полной военной несостоятельности аристократической верхушки, руководящей русской армией (тем не менее, один из братьев Серебряных стал героем-мучеником романа А. К. Толстого).

Вот так высокородные князья загубили лучшие военные силы, которые когда-либо имело русское государство за 700 лет своей истории.

Вслед за поражением при Улле, 31 января 1564, царь казнит князя Михаила Васильевича Репнина. Тот тесно общался с Радзивиллами в предыдущие годы (что привело к саботированию царских приказов феврале 1653), встречался и с гетманом Г. Ходкевичем, посетившим Москву с посольством в конце 1563. Отец князя Михаила Василий Репнин, из ближнего окружения клана Шуйских, отметился во времена боярщины своим разорительным псковским наместничеством. Рассказ Курбского о том, что царь убил М. Репнина за нежелание участвовать в шутовских играх, являлся вымыслом. Эта байка превратилась в «исторический факт» только за счет многократного повторения псевдориками, от Карамзина до Радзинского. Чтобы отвести всякую мысль о том, что Репнин поплатился за дело, Курбский сдвигает день его гибели на конец лета 1563.

В апреле 1564 происходит бегство Курбского, который до этого вел долгие переговоры с литовцами. Князь Курбский бежит из города Юрьева, где он был фактически на должности наместника Ливонии, в подконтрольный Литве город Вольмар.

Не заполошно, не в одной сорочке уносил свою драгоценную жизнь князь Андрей.

На границе, в Гельмете, литовская стража отбирает у него драгоценности и приличную сумму в 500 немецких талеров, 300 золотых и 30 дукатов — не те ли деньги, которые он получил за выдачу информации о движении русских войск к Орше?[37] Золотые монеты вовсе не обращались в России, а дукаты выдавались польскими и венгерскими королями как ордена и носились на шапке или рукаве.

Представление многих историков о том, что Курбский бежал, потому что боялся казни за проигрыш Невельского сражения, мягко говоря, сомнительны. После Невеля прошло около полутора лет — раньше надо было отваливать. Да и вообще Иван IV, в отличие от царя Михаила Федоровича, не казнил потерпевших неудачу воевод.

Очевидно в тех талерах-дукатах и плата поляков еще за одну услугу. Князь А. Курбский выдал важного русского агента в Ливонии, шведского наместника графа Арца, который готовил сдачу ливонских крепостей Москве и вел переговоры лично с Андреем Михайловичем — граф был предан зверской казни, колесованию, в Риге в конце 1563.

Побег Курбского приводит весь антимосковский интернационал в поступательное движение.

Информация предателя о численности и местах сосредоточения русских войск, играет важную роль во вскоре начавшемся польско-литовском наступлении. Уже в июне-июле 1564 литовский гетман А. Полубенский нападает на «юрьевские волости». В августе поляки и литовцы наваливаются на псковский рубеж, но отражены ополчением во главе с Василием Вишняковым. В сентябре литовцы во главе с П. Сапегой проводят наступление на северские земли, но отбиты от Чернигова. Осенью того же года польско-литовское войско под командованием Г. Ходкевича безуспешно осаждает Полоцк — вместе с врагами идет в поход хорошо проплаченный свободолюбец Курбский. Это наступление поддержано набегом Девлет-Гирея на рязанские земли — резвость хана была подкреплена хорошими денежными вливаниями со стороны короля Сигизмунда.

Вышедшее в октябре 1564 из Великих Лук русское войско взяло пограничную литовскую крепость Озерище.

А в марте 1565 польско-литовские войска под началом Курбского совершают разорительный набег вглубь русской территории, в регион Великих Лук — где он недавно сидел воеводой. Ввиду прекрасной осведомленности Курбского о дислокации русских войск, набег прошел для литовцев крайне успешно.

Рижский дипломатический агент в Литве после беседы с литовскими вельможами в дневниковой записи от 29 марта 1565 года сообщает о том, что своей удачей Литва обязана князю Курбскому.

«Так же и по воле короля Сигизмунда-Августа должен был разорить Луцкую волость… пятнадцать тысяч с нами воинов было: измаильтян и других еретиков, обновителей древних ересей, врагов креста», — пишет сам Курбский в третьем послании царю. Несёт все-таки Андрея Михайловича, никак он не может остановиться там, где его польский коллега тактично бы промолчал. «Не могу молчать», и всё тут. Строя из себя наивного простачка, Курбский делает вид, что и не догадывался, какая может быть «воля» у польского короля. Измаильтяне — это очевидно буджакские, едисанские, аккерманские татары, которые в скором времени превратятся в славных запорожцев, а «обновители древних ересей» — уж не сатанисты ли? Михалон Литвин, кстати, сообщает, что среди литовцев, даже в середине XVI века, полно язычников, которые и человеческие жертвы приносят. С «хорошей» компанией Курбский прибыл освобождать Русь.

Хорошо зная местность, Курбский с литовским войском занял выгодную позицию, в то время как русские должны были растянуть свои силы на узкой дороге между болот. Сражение завершилось кровавым побоищем: около 12 тысяч русских были перебиты, 1500 взяты в плен.

Опрокинув русские заслоны, литовцы, по словам рижского агента, разорили четыре воеводства в землях московитов. Враги увели множество пленных и четыре тысячи голов скота.

Полный эйфории Курбский просит у короля 30-тысячное войско для похода вглубь России.

Псевдориками традиционно повторяется, что кн. Курбский бежал от «царского гнева», который был, конечно, несправедлив. «Тиран», дескать, искал повод, чтобы уничтожить свободолюбца и архиталантливого полководца. Но все-таки почему Курбский вдруг почувствовал, что гнев будет направлен против него?

Вот что классик С. М. Соловьев пишет о переписке между поляками и Курбским, в которой они сманивают его обещаниями вполне материального свойства.

«Из подробностей о бегстве Курбского мы знаем, что он получил два письма: одно — от короля Сигизмунда-Августа, другое — от сенаторов, Николая Радзивилла, гетмана литовского, и Евстафия Воловича, подканцлера литовского. В этих письмах король, гетман и подканцлер приглашали Курбского оставить Московское государство и приехать в Литву. Потом Курбский получил еще от короля и Радзивилла грамоты: король обещал ему свои милости, Радзивилл уверял, что ему дано будет приличное содержание. Курбский отправился в Литву, когда получил от короля опасную грамоту и когда сенаторы присягнули, что король исполнит данные ему обещания. Известный литовский ученый Волан, восхваляя своего благодетеля гетмана Радзивилла, между другими важными заслугами его приводит и то, что по его стараниям Курбский из врага Литвы стал ее знатным обывателем».

Готовясь стать «знатным обывателем», Курбский ведет довольно обстоятельную переписку с поляками, выторговывая наилучшие условия — обстоятельства у него совсем не такие, чтобы немедля бежать, хоть в исподнем.

В книге дореволюционного историка Г. Иванишева «Жизнь Курбского в Литве и на Волыни» тщательно, на основании польско-литовских документов, проанализировано житие-бытие московского князя на чужбине и то, что предшествовало его бегству.

«После двукратного приглашения, Курбский изъявил согласие изменить России, (польские) сенаторы присягнули в том, что король исполнит свои обещания, и Курбский, получив королевскую опасную (охранную) грамоту, бежал в свое новое отечество. Следовательно, Курбский явился к королю польскому не как беглец, преследуемый страхом за проигранное сражение, напротив он обдуманно вел переговоры и только тогда решился изменить своему царю, когда плату за измену нашел выгодною».

Склоняя Курбского к измене, король Сигизмунд II Август показывал всему московскому боярству «блистательный пример щедрости польского короля» и то, как он компенсирует предателям имущественные потери в России. Согласно государственной и народной логике Курбский стал изменником, но, согласно логике родовой аристократии, он всего лишь поменял сюзерена.

В своей грамоте от 1564 польский король пишет, что Курбский «оставил все свои имения и все свое имущество, какое имел в земле Московского государства, отказался от службы и приехал к нам на службу и в наше подданство, будучи вызван от нашего господарского имени». Этой грамотой король, жалуя Курбскому город Ковель со всеми окрестными местностями, постановляет: «Имеет право князь А. Курбский сам, его жена, их дети мужеского пола, владеть замком Ковельским и пользоваться им вечно».

Ковельская волость, пожалованная Курбскому, была одной из богатейших и многолюднейших королевских имений. Так что Андрей Михайлович не продешевил.

«Лесной товар и хлеб отправлялись в гг. Данциг и Эльбинг по рекам Бугу и Висле; в селе Гойшине добывалась железная руда; звериные промыслы и пчеловодство доставляли значительные доходы. Население было многолюдно. Ковельское имение заключало в себе город Ковель с замком, местечко Вижву с замком же, местечко Милановичи со дворцом и 28 сел».

Кстати, в этом описании производительного ковельского хозяйства мы видим благотворность приобщения польско-литовской экономики к мировым торговым путям, к незамерзающим морям — благотворность, конечно, не для крепостных крестьян, а для магнатов.

Имение было дано Курбскому в ленное владение (королевские декреты 1564 и 1567), с правом передачи мужским наследникам, то есть, при обязанности исполнения королевской военной службы. Но и в этом вопросе Курбский показал свои замашки удельного властителя. Пытаясь обратить земли в полную собственность, он стал писаться князем Ковельским. Заодно величал себя и князем Андреем Ярославским, показывая что не забыл о своих правах на ярославскую землю.[38]

Король быстро поставил «ковельско-ярославского» князя на место, воспользовавшись, как предлогом, его жестоким обращением с иудеями города Ковеля. Урядник Курбского «велел вырыть на дворе Ковельского замка яму, наполнил ее пиявками и сажал в эту яму жидов, вопль которых раздавался за стенами замка». Другой урядник Курбского получил от своего князя во владение село Борки — вскоре крепостные крестьяне сожгли его живьем вместе со всей семьей и челядью.

«Так-то поживал на Волыни князь Андрей Михайлович Курбский, которого риторы и до сего часа называют представителем земских начал!» — заключает проф. Е. А. Белов.

Кстати, после смерти Андрея Курбского большая часть земельных владений у его наследников была отобрана. Хотя некоторые авторы пытаются выставить Курбского защитником православия в Литве, уже сын его перешел в католичество. Последний раз фамилия Курбский упоминается в польских документах в связи с тем, что потомок Андрея Михайловича, князь Александр, убил свою жену и был (всего лишь) бит за это кнутом…

Лицемерные письма Курбского к царю и его длинное пропагандистское писание о Московском царстве стали «первоисточником» для многих поколений историков-западников и политиков-либералов. За чашкой кофе (в 1970-е) или бокалом «Мартини» (в 2000-е), приятно вспомнить храбреца, который кидал гневные обличительные слова в лицо тирану, не могущему протянуть свои кровавые руки сквозь надежные польские кордоны. Но половина «ужасов», изложенных в сочинениях Курбского, не подтвердилась, когда была сличена с другими источниками. Другая половина «ужасов» была вырвана из контекста, из логической цепочки событий. Курбский препарировал все свои истории так, чтобы, скрыв преступления, оставить на бумаге одни наказания, представляя таким образом Ивана в образе безумного губителя.

Как пишет Р. Скрынников о писаниях Курбского: «Слова его теряют всякую конкретность, едва речь заходит о его собственных обидах. В конце концов боярин отказывается даже перечислить эти обиды под тем предлогом, что их слишком много. В действительности Курбский ничего не мог сказать о преследованиях на родине, лично против него направленных. Поэтому он прибегнул к цитатам богословского характера, чтобы обличить царя в несправедливости».

Оценивая переписку царя и Курбского, Р. Виппер замечает: «Перед нами эпистолярное состязание во вкусе гуманистического века двух публицистов, из которых один опирается на чисто феодальное, до смешного устарелое „право отъезда“, а в сущности изменяет своему народу и своей стране, другой выступает как новатор государственного строя, сознающий себя организатором сильной централизованной державы».

На мой взгляд, князь Курбский заслуживает даже меньшего снисхождения, чем другой знаменитый предатель, генерал Власов. Власов, во всяком случае, находился в плену, в который он попал не по своей вине, и спасал свою жизнь от непосредственной угрозы…

Вместе с Курбским приглашения к измене получают от поляков и другие бояре. В частности кн. Петр Щенятев, полоцкий воевода, к нему пришли письма от гетмана Николая Радзивилла.

В условиях обострения внутриполитической борьбы царю было трудно предпринимать решительные действия на фронтах.

В договоре, заключенном в сентябре 1564 года со шведами, русским пришлось признать территориальные приобретения Эрика XIV. К Швеции отошли Колывань (Ревель), Пернов (Пярну), Вейссенштейн (Пайда) и Каркус с их уездами, за Россией же закрепилась Нарва.

В 1565 герцог Август Саксонский сообщает германскому императору о превращении Московии в морскую державу. Русские-де создают флот, вербуют капитанов. По мнению саксонского владетеля, после того как русские наберут опыт в мореплавании, они станут непобедимыми.

В 1566–1567 русское правительство, обустраивая новую границу с Литвой, будет активно строить порубежные крепости — Козьян, Красный, Ситно, Сокол, Суша, Туровля, Усвят, Ула. Последнюю в начале 1568 подвергнет осаде гетман Ходкевич, но уйдет с позором; согласно его донесению, направленному королю: «Храбрость москвичей и робость наших всему помешали».

Антифеодальная «опричная» революция

Феодальная аристократия. Цепкое прошлое

Ломоносов дал следующую оценку Ивану Грозному в «Кратком Летописце» 1760 г.: «Сей бодрой, остроумной и храброй государь был чрезвычайно крутого нраву».

А вот какого нрава были противостоящие самодержцу феодальные властители России?

Я уже немало писал о проблеме родовой аристократии, которая досталась воссоединенной Руси от удельных времен. Вплоть до введения опричнины в московском государстве существовали мощные княжеские кланы, обладавшие немалыми военными и огромными экономическими ресурсами. Особую роль в поддержании феодальных порядков играли крупные вотчинники, потомки удельных князей — так называемые княжата.

Их делили на восемь гнезд, по родственным и территориальным отношениям: князья тверские, рязанские, суздальско-нижегородские, ярославские, углицкие, белозерские, стародубские, галицкие. Одних только ярославских князей насчитывалось более восьмидесяти.

В вотчинах родовой знати действовал суверенитет и иммунитет вотчинника, там он правил самовластно по принципу «что хочу, то и ворочу». Собирал подати, имел собственный двор, суд и правительственные учреждения, своих бояр и служилых людей, которым давал земли. Царские чиновники не имели права въезда в боярские и княжеские вотчины.

Владения княжат, как правило, были освобождены от государственных налогов. Вдобавок, на многие годы они получали «кормления», исполняя роли наместников на тех или иных землях. Система наместничеств воспроизводила в смягченном виде виде феодальную раздробленность. Учитывая затрудненность сообщений, наместники фактически играли роль самовластных правителей во многих областях России.

Во всех европейских странах аристократия была потомками завоевателей и покорителей, в Англии — нормандцев, во Франции — франков, в России — варяго-русов и литовцев. (В тех странах, где не было завоевания, например в Швейцарии и Швеции, не было и обособленного аристократического слоя). В «разгар» средневековья феодалы несли условно положительные функции, защищая подвластное население в своем маленьком государстве от разбоя со стороны других завоевателей. Когда функции защиты стали переходить к единому государству, у феодалов остались лишь функции разбоя.

Н. П. Павлов-Сильванский, исследовавший документы того времени, описывает немало случаев разбойных наездов знатных людей на соседние села — в стиле польских шляхты.

В одной из правовых грамот начала XVI в. описывается нападение князя Ивана Лапина на монастырский двор, который он ограбил, убив при том человека. На шум прискакал великокняжеский служилый человек, с ним окрестные крестьяне, они схватили одного из налетчиков. Сотский, пристав и понятой отправились, захватив труп, к великокняжескому наместнику в Каширу. По дороге князь Лапин нападает на них, крестьяне как могут отбиваются, у сотского (выборный земский начальник) отсекают ногу.

В итоге, князь попадает под наместничий суд, который за убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, нападение на представителя великокняжеской власти и земского самоуправления обязывает преступника лишь возместить награбленное и уплатить 4 рубля за убитого человека.

Как пишет Павлов-Сильванский: «Бояре и их слуги бьют, грабят, соромят жен, избивают княжеских судей и расплачиваются за эти преступления только денежным штрафом». А И. Е. Забелин замечает, что даже в столице Москве «бывали такие боярские дворы, мимо которых, как мимо двенадцати дубов соловья-разбойника, не было обывателям ни проезду, ни проходу».

Не буду стесняться своих ассоциаций. На мой взгляд, реальный князь и боярин времен средневековья немногим отличается от конкретного бандитского вожака лихих постиндустриальных 90-х. Поменяй шубу на малиновый пиджак и портретное сходство налицо.

Одним из главных следствий беззащитности крестьян перед боярами и княжатами было закладничество, когда «социально-слабые» шли под защиту тех же феодалов, платя за «крышу» своей независимостью. Закладничество было одной из основных причин роста холопства. В холопы шли не только крестьяне, но, нередко, и служилые люди.

В XVI веке феодальная аристократия превратилась в паразита. Продолжая присваивать прибавочный и даже часть необходимого продукта, создаваемого производящими слоями населения, она мало что давала взамен в области управления. Мало что хорошего. Родовая аристократия, вставшая толстым посредническими слоем между верховной властью и производящими слоями населения, лишь увеличивала издержки управления, а то и просто вносила в него хаос.

В целом, проблема централизованного московского государства заключалась в том, что новое содержание — централизованное государство, государство-нация, действующее в интересах всех земель и всех сословий — вливалось в старые формы, оставшиеся от феодальной эпохи. Той эпохи, когда не существовало единой русской нации ни по вертикали, ни по горизонтали. Той эпохи, когда княжеско-боярская элита, потомство варяжских и литовских покорителей, никак не соотносило свои права и обязанности с правами и обязанностями низших кормящих слоев общества.

Однако, в XVI веке княжеско-боярскую власть нельзя просто отнести к отживающим формам, которые мирно лопаются и отваливаются под напором нового содержания.

Напротив, княжеско-боярская верхушка активно боролась за сохранение своих властных полномочий и своей непомерно высокой доли в общественном потреблении, используя возможности центрального государственного аппарата.

Большинство родовитых персон сидело в Боярской думе, совещательно-правительствующем органе при великом князе. Как пишет Ключевский: «Они намеревались, сидя в Боярской думе, править Русской землей, как некогда их отцы правили ею, сидя по уделам».

Это правление показало себя во всей красе в период междуцарствия 1533–1547.

Тогда боярско-княжеская верхушка фактически вернула страну в удельную эпоху, но, в отличие от прежних времен, феодальные узы были для России уже слишком тесны. Городский плебс и поместное дворянство жаждали освобождения от боярского произвола. И, если бы вместе с воцарением Ивана Васильевича, в страну не вернулась бы сильная верховная власть, то низы общества смели бы верхи.

Однако и после воцарения Ивана Васильевича, князья и бояре были готовы обменять роли самовластных удельных повелителей лишь на роль всевластной олигархии при послушном царе.

«Избранная рада», в представлении Курбского, была властью немногих, избравших самих себя по праву родовитости. Поэтому, когда князь Курбский, будучи таким «избранным», определяет политику государства, у него нет претензий к «тирану». Но едва «тиран» перестает его слушаться, то Курбский спокойно изменяет не только «тирану», но и родине.

Раз не получается «избранничество», то хотя бы заполучить Рязанское княжество с помощью татар и литовцев, как того желает Семен Бельский, то хотя бы «на Ярославле государить», как хочется Курбскому. А раз не получается в Ярославле, так можно и в Ковеле, пусть ценой предательства и пролития единоверческой крови.

Крупный специалист по европейской истории Роберт Виппер замечает, что «взгляды Курбского совершенно совпадают с мировоззрением крупных польских панов, немецких фюрстов и французских сеньеров XVI века, которые или заставляли монархию подчиниться своему правительственному давлению, или, потерпевши на такой попытке неудачу, изменяли своей стране и объявляли себя вольными и самостоятельными вождями, как бы государями. Коннетабль Бурбон, принц крови и родственник французского короля, перешедший в 1521 г. вследствие личной обиды к германскому императору Карлу V и принявший команду над войсками, сражавшимися против его отечества, курфюрст Мориц саксонский, в 1548 г. верный слуга Карлу V, изменивший в 1552 г. в пользу Франции, — вот наглядные западные параллели к Курбскому».

Иван Пересветов. Требования служилого сословия

Задолго до начала ливонской войны перед Иваном встала задача уменьшения социального статуса родовой аристократии, ее властных полномочий, «административного ресурса», ее земельных богатств. Мы видели, как часть функций аристократии, касающихся местного управления, была передана крестьянским и посадским обществам. В экспроприации других ролей и функций феодальной верхушки Иван IV мог опереться только на служилых людей, на класс мелких землевладельцев, несущих основную нагрузку по обороне страны.

А что же сами служилые? Они не были такими безгласными, как хотелось бы некоторым «историкам». Служилый человек Иван Пересветов внятно изложил взгляды своего сословия в челобитной, врученной царю еще за 15 лет до введения опричнины. И, по мнению многих исследователей, это изложение оказало большое воздействие на взгляды царя.

Литвин Пересветов выехал из великого княжества литовского в Москву около 1537 г. Он был многоопытным воином, послужившим венгерскому, польскому и чешскому королям, а также молдавскому господарю. В Москве он претерпел насилия со стороны бояр и потерял «собинку», то есть нажитое службой имущество. 8 сентября 1549 года в церкви Рождества Богородицы Пересветов вручил царю челобитную с проектом социальных реформ.

В этом проекте предлагалось полное уравнение всех служилых людей, предоставление равных возможностей для продвижения по службе как родовитым, так и неродовитым людям. Суд, согласно проекту, должен стать справедливым и быстрым. Доходы от суда идти в казну, а не в карман судьи-аристократа. Частная военная служба у вельмож отменена, и лучшие ратники из их частных армий (дружин) привлечены в отборный государственный корпус. Все служилые люди должны получать постоянное государственное жалование, а свободные люди защищены от закабаления и превращения в холопов. Высшая родовая аристократия не должна привлекаться в состав правительства.

Челобитная Пересветова содержала «Сказание о Магмете-салтане», в котором рассказывалось, как турецкий владыка «великую правду в царстве своем ввел». Этот главный персонаж сочинения Пересветова «никого из вельмож своих ни в один город наместником не поставил, чтобы не прельстились они на мзду и неправедно не судили… А ввести царю правду в царстве своем — это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным». Воинов Магмет-салтан «наделил царским жалованием из казны своей, каждому по заслугам». «Если у царя кто против недруга крепко стоит… будь он и незнатного рода, то он его возвысит и имя ему знатное даст…» Всем судьям Магмет дал книги судебные, чтобы судили всех одинаково, а тех, что судили нечестно, за взятки, «казнил страшной смертью».

Публицист Ермолай (в монашестве Еразм), представлявший интресы мелкого служилого люда, выступал за установлении обязательной ратной службы с определенного количества земли.

Многие мысли Пересветова и Ермолая наши воплощения уже в преобразованиях 1550-х: губной реформе, Приговоре о местничестве, Уложении о службе и т. д.

Но все-таки радикальное осуществление чаяний служилого сословия, выраженных Пересветовым и Ермолаем, относится к разгару Ливонской войны.

Предпосылки введения опричнины. Роль войны

События Иоаннова детства, когда удельные князья Юрий Дмитровский, Андрей Старицкий, княжеские кланы Бельских, Шуйских, Оболенских, Глинских раздирали страну на куски, сделали важные отметины в мировоззрении царя.

Как отмечал историк С. В. Бахрушин, постоянной целью царя Ивана было не допустить «повторения боярско-княжеской реакции, имевшей место в 1538–1547 гг».

События марта 1553 г. показали царю, что княжеско-боярская верхушка ничего не забыла и ничему не научилась. Тогда во время «огненной болезни» Ивана (которая возможно была вызвана попыткой отравления), удельный князь Владимир Старицкий и ряд бояр отказался присягать наследнику, царевичу Дмитрию. «А Захарьиным нам не служивать»,[39] говорили они, намекая на низкое происхождение матери царевича, Анастасии. Вместо Дмитрия бояре видели следующим царем Руси Владимира Андреевича Старицкого, тесно связанного с семейством Шуйских. Князь Владимир и его мать вызвали в Москву удельные войска и раздавали им денежное жалование — подобные раздачи обычно предшествовали участию в военных действиях. Поп Сильвестр, столь приближенный в то время к Ивану IV, по мнению Р. Скрынникова, фактически занял сторону Старицких. Тянули с присягой князь Курлятев и казначей Фуников, связанные со Старицкими и Шуйскими.

В мае 1553, едва оправившись от болезни, Иван с семьей уезжает из Москвы, где видимо чувствует себя неуверенно, в Кирилло-Белозерский монастырь. На обратном пути, на реке Шексне, странная гибель настигает царевича Димитрия. И няня, державшая ребенка на руках, и поддерживающие ее бояре оказались в воде. Как будто сходни, по которым они переходили с судна на берег, были подпилены. Из всех упавших в реку погибает только царевич. (Этот страшный факт, также как гибель в Угличе другого царского сына, тоже Димитрия, и тоже при очень странных обстоятельствах, сыграют роковую роль в судьбе династии, да и всей страны.)

В 1553 отказавшееся от присяги наследнику Димитрию князья Никита и Семен Ростовские вели переговоры с литовским послом Станиславом Довойной (которому они сообщали, что царю не удержать казанские земли) и пытались добиться военной поддержки со стороны Литвы. А в 1554 князь Н. Ростовский отправился в Литву, очевидно, чтобы подтолкнуть литовцев к решительным действиям, однако был перехвачен по пути (и затем прощен вместе с братом). Боярство, отчаянно боровшееся за сохранение своего статуса, не останавливалось перед привлечением внешних сил для ослабления государства.

Большую роль в расколе между государем и княжеско-боярской верхушкой, сыграла и неестественная смерть царицы Анастасии в 1560. И Ивану Васильевичу, и нынешним судмедэкспертам ясно, что Анастасия погибла из-за яда.[40] (Упорно игнорируют этот факт псевдорики, книга за книгой кующие миф о параноидальной, ничем не обоснованной подозрительности царя.) Царь видел, что со всех сторон его окружают люди, готовые в любой момент расправиться с ним, с его семьей, и снова положить страну в смуту.

И это внесло сильный эмоциональный заряд в его поступки.

Но, тем не менее, основную роль в начале антифеодальной «революции сверху» сыграла Ливонская война, самая продолжительная война в истории России.

Роберт Виппер считал, что учреждение опричнины нужно рассматривать, в первую очередь, как форму «чрезвычайного положения», вызванную нарастающими трудностями во время ведения войны против всё более усиливающегося врага.

Во период овладения Поволжьем, в казанских и астраханских походах, при отражении крымских набегов московские войска сражались с противником, имевшим сходное вооружение и схожую тактику боя. Исход боя, в первую очередь, решало личное мужество, сноровка и выносливость. Но Ливонская война все более сталкивала московские войска с европейской организацией и дисциплиной, с европейским вооружением, с европейскими профессиональными солдатами, с продвинутым военным искусством, с врагом, обладающим бо́льшими техническими и финансовыми возможностями.

Как выяснилось, интересы родовой аристократии не вполне соотносятся с интересами государства в этой войне. Зато социально-классовые узы связывают московских бояр с аристократией вражеских стран. Феодальное мировоззрение делает русских бояр ближе ливонскими баронам, литовскими магнатам и польскому королю, чем русскому народу и русскому царю. Проще говоря, московские аристократы хотят жить, как ливонские и польские аристократы. И как тогда аристократам воевать со столь приятными их сердцу людьми, против системы, которая им кажется предпочительной?

Усилия, которые прилагала «Избранная Рада» для предотвращения быстрого разгрома противника на начальном этапе Ливонской войны, постоянные контакты боярской верхушки с Ливонией и Литвой, катастрофа при Улле, и связанная с ней измена Курбского, были тому ярким свидетельством. Раз за разом из-за эгоизма и жадности (т. н. «вольностей») московских аристократов страдало русское государство, погибали тысячи русских ратников и мирных людей, страна теряла победу.

Остается только удивляться терпеливости царя Ивана, который до 1563 не прибегал к казням, ограничиваясь мягкими наказаниями предателей и заговорщиков. Очевидно, что если бы какой-то вариант опричного правления был введен еще перед началом Ливонской войны, если бы боярство было разгромлено и политически, и экономически еще до 1558, то ход войны оказался более легким и успешным.

Военная история XVI века давала массу примеров, когда в русских войсках отсутствовала элементарная управляемость, нормальное взаимодействие между командирами и подразделениями. Мы видели сведение местнических счетов в самые ответственные моменты военных кампаний. И если в западных армиях всегда известен главнокомандующий, то в русском войске часто нет единоначалия, оно находится под командованием «сообщества» командиров, которые выясняют между собой, кто главнее.

Крупные феодалы и на войну шли со своим личным войском, со своими военными слугами и боевыми холопами. «Крутизна» феодала в местнических спорах во время военных действий часто зависела от размера той частной армии, которую он приводил с собой.

Чем крупнее феодал, тем крупнее военный пост, этот принип продолжал действовать.

Никакие постановления, направленные против местничества, не могли дать решающего результата, пока существовала социальная верхушка, живущая наследственными правами.

Аристократия занимала военные должности, вне зависимости от своих военных талантов, но зато согласно родовитости. Этот «запирающий слой», состоящий из высокородных болванов, не пропускал на командные посты одаренных людей неродовитого происхождения, пусть того даже хотел царь.

Средневзвешенные военные «таланты» крупных московских феодалов давали им мало шансов добыть себе славу в боевых действиях, затягивающихся год от года.

Феодальная мораль признавала право на отказ от исполнения службы, на неподчинение приказам вышестоящего командира, да и на прямую измену — это считалось правом перехода.

Когда феодал «отъезжал» к врагу, по-простому говоря, изменял родине, он еще уводил с собой «ближних людей» — боярских детей, военных слуг, боевых холопов.

Когда изменял крупный феодал, наследно входивший в правящий класс и заодно в боярскую Думу, это всегда означало потерю важной секретной информации о военных планах правительства.

В отличие от псевдориков, Ивану Васильевичу надо было вести страну и принимать тяжелые судьбоносные решения. В 1564 царь окончательно понял, что русская аристократия не является, по сути, национальной элитой, что он, так сказать, делит её с польским королем. Этот социальный слой слишком дорого обходится Российскому государству, потребляя огромное количество материальных средств, но не давая взамен ни эффективных управителей и военачальников, на даже минимальной надежности.

В декабре 1564 г. царь фактически покидает царство, он уезжает из Москвы в Александровскую слободу. Точно также Людовик XI, создавший единую Францию, покинул Париж и уехал в замок Плесси ле-Тур, откуда стал бороться с могущественной феодальной знатью, не давая ей никакой пощады.

В январе толпа москвичей отправилась в Александровское просить Ивана вернуться на царство: «А если тебя, государь, смущает измена и пороки в нашей земле, то воля твоя будет — и миловать, и казнить…» По мнению историка Покровского, эта обширная делегация состояла из представителей московского посада, то есть торгово-промышленного сословия, кровно заинтересованного и в централизованном крепком государстве и в ливонских гаванях.

В январе 1565 царь объявляет о введении опричнины.

Территориальный состав опричнины

Собственно царских документов об учреждении опричнины у нас нет, мы довольствуемся лишь «отражениями» в летописях.

Никоновская летопись сообщает, что царь взял в особое опричное управление «город Можаеск, город Вязму, город Козелеск, город Перемышль два жеребья, город Белев, город Лихвин обе половины, город Ярославец и с Суходровью, город Медынь и с Товарковою, город Суздаль и с Шуею, город Галичь со всеми пригородки, с Чюхломою и с Унжею и с Коряковым и з Белогородьем, город Вологду, город Юрьевец Поволской, Балахну и с Узолою, Старую Русу, город Вышегород на Поротве, город Устюг со всеми волостьми, город Двину, Каргополь, Вагу; а волости: Олешню, Хотунь, Гусь, Муромское селцо, Аргуново, Гвоздну, Опаков на Угре, Круг Клинской, Числяки, Ординские деревни и стан Пахрянской в Московском уезде, Белгород в Кашине, да волости Вселун, Ошту. Порог Ладошской, Тотму, Прибужь».

Также летопись сообщает о переходе в опричнину «князей и дворян и детей боярских дворовых и городовых 1000 голов». Поместья им должны были быть даны на землях, взятых в опричнину. Те вотчинники и помещики, которые не переходили в опричнину, должны были перейти с опричной территории на другие земли.

Из летописи явствует, что в опричнину были взяты преимущественно центральные и северо-восточные области государства, плюс некоторые земли на юго-западном рубеже московского государства, куда направлялись походы литовских людей и крымских татар.

Как пишет проф. С. Ф. Платонов «Территория опричнины, слагавшаяся постепенно, в 70-х годах XVI в. составлена была из городов и волостей, лежавших в центральных и северных местностях государства — в Поморье, замосковных и заоцких городах, в пятинах Обонежской и Бежецкой. Опираясь на севере на „великое море окиан“, опричные земли врезывались в „земщину“, разделяя ее надвое».

Опричнина захватывала как те земли, где преобладало относительно зажиточное самоуправляющееся черносошное и монастырское крестьянство, так и территории, где господствовали крупные вотчинники. Поскольку даже самые большие клеветники не смогли измыслить каких-то опричных репрессий против черносошных и монастырских крестьян, то остается признать, что север был экономической и политической опорой опричнины. После 1565 один из самых северных русских городов того времени, Вологда, становится фактически второй столицей государства, там осуществляется масштабное строительство.

Заметим, что север так и останется наиболее богатой частью государства вплоть до разорений Смутного времени, когда там погуляют и польские паны с черкасами (украинскими козаками), и шведы. Северная столица Вологда будет вырезана и сожжена, также как и многие другие города.

Земли на опасном юго-западном рубеже московского государства, где располагались вотчины переменчивых князей литовского происхождения, нуждались в надежных служилых землевладельцах.

Одним из главных упреков в адрес Ивана Грозного было то, что он провел разделение страны, приведя тем самым к дезорганизации управления. Но задумаемся, всегда ли разделение это плохо? И биологическая история (эволюция), и социальная история — это истории прогрессивной дифференциации.

Биологический организм начинается как колония гомогенных клеток, однако затем она дифференцируется, выделяя слои клеток, ответственные за питание, за выделение, за размножение, за защиту всей системы.

Человеческое сообщество, начиная с первобытного стада, дифференцируется, выделяя слои управленцев и управляемых; правителей, воинов, ученых (жрецов), охотников, скотоводов, земледельцев, торговцев, ремесленников.

И сегодня любая общественная модернизация начинается с того, что выделяется какая-то передовая социальная группа, для чего убираются избыточные связи: она оттягивает на себя ресурсы и начинает переформирование общества.

Мобилизация землевладения

«В учреждении опричнины вовсе не было „удаления главы государства от государства“, как выражался С. М. Соловьев; напротив, опричнина забирала в свои руки все государство в его коренной части, оставив „земскому“ управлению рубежи, и даже стремилась к государственным преобразованиям, ибо вносила существенные перемены в состав служилого землевладения. Уничтожая его аристократический строй, опричнина была направлена, в сущности, против тех сторон государственного порядка, которые терпели и поддерживали такой строй. Она действовала не „против лиц“, как говорит В. О. Ключевский, а именно против порядка, и потому была гораздо более орудием государственной реформы, чем простым полицейским средством пресечения и предупреждения государственных преступлений»,[41] — пишет проф. С. Ф. Платонов.

Платонов особенно выделяет роль опричнины «в необыкновенно энергичной мобилизации землевладения, руководимой правительством… Ликвидируя в опричнине старые поземельные отношения, завещанные удельным временем, правительство Грозного взамен их везде водворяло однообразные порядки, крепко связывавшие право землевладения с обязательной службой. Это требовали и политические виды самого Грозного и интересы, более общие, государственной обороны».

Иван Васильевич не знал слов «средневековье» и «феодализм», однако прекрасно понимал, что старый порядок держится на старых поземельных отношениях, оставшихся от тех времен, когда варяго-русская дружина садилась на славянские земли.

«Итак, опричнина была первой попыткой разрешить одно из противоречий московского государственного строя. Она сокрушила землевладение знати в том его виде, как оно существовало из старины. Посредством принудительной и систематически произведенной мены земель она уничтожила старые связи удельных княжат с их родовыми вотчинами везде, где считала это необходимым, и раскидала подозрительных в глазах Грозного княжат по разным местам государства, преимущественно по его окраинам, где они превратились в рядовых служилых землевладельцев», — так обрисовывает проф. Платонов конец старого вотчинного землевладения.

Крупнейший исследователь русского феодализма Н. П. Павлов-Сильванский определяет: «Главной целью учреждения опричнины была коренная ломка земледельческого строя, сохранившегося от удельного времени».

А историк С. В. Бахрушин пишет, что Ивану пришлось «разорить крупное боярское землевладение, служившее основой политической мощи феодальной знати» для того, чтобы «укрепить оборону государства, страдающую от недостаточной централизации».

Расширение дворянского войска очевидным образом упиралось в нехватку земель, взять которые можно было только у крупных вотчинников.

Опричнина последовательно и жестко проводила в жизнь принцип «нет земли без службы».

В первый же год опричнины было перемещено на окраины около 150 князей и княжат, большинство в недавно завоеванную Казанскую землю. Вотчины князей и княжат были отобраны в казну и пошли на поместное жалованье служилому люду. Крупные вотчинники до этого были главными держателями рабов-холопов — с ликвидацией вотчин холопы получили свободу.

Вдобавок к Суздалю, под контроль опричных властей позднее перешли также Ростов и Ярославль — это были самые крупные гнезда родовых княжеских вотчин.

Княжата и другие крупные вотчинники из суверенов, из маленьких государей, за кратчайшие сроки превратились в простых служилых землевладельцев на окраинах государства, обязанных за землю (основной тогда источник природной ренты) исполнять воинский долг и оборонять государство от нападающих отовсюду врагов.

«Представители знатных родов, — стонут ненавистники Ивана Грозного И. Таубе и Э. Крузе, — были изгнаны безжалостным образом из старинных, унаследованных от праоцов имений, так что не могли… взять с собой даже движимое имущество… Они были переведены на новые места, где им были указаны поместья».

На сухом научном языке дореволюционный историк Н. Рожков напишет тоже самое: «Опричнина… устраняла дробление власти, порывала связь потомства бывших удельных князей с населением, предки которого были подданными предков землевладельцев».

Опричнина проводила перемещения не только знати, но и дворянства, где это соответствовало интересам государства. Полоцкие писцовые книги 1571 говорят о переселении боярских детей на «литовскую украйну». В Себеже, Нещерде, Озерищах и Усвяте, служилым людям были выданы приличные поместные оклады в 400–500 четей.

Слом феодальной системы

«В опричнине Иоанн приобрел новые силы действовать с большей самостоятельностью и независимостью от упорной партии бояр; опричники самим своим отделением от земщины уже ставились в такое положение, что их интересы делались нераздельными от интересов государя. Опираясь на эту новую, им созданную силу, царь смело приступил к своему задушевному плану — обратить боярство в слуг государевых и уничтожить даже поводы к притязаниям на возобновление или поддержание его древних земских прав, противоречивших современному состоянию государства. Он около 1566 года все боярские роды переименовал в дворян, т. е. слуг государевых, боярскими же детьми, как со времени Василия Васильевича назывались все боярские роды, назвал низших служилых людей, которые прежде назывались дворянами, и таким образом юридически изменил родословное значение боярских родов в служебное», — пишет И. Д. Беляев в «Истории закондательства в России».

Как считал видный советский исследователь опричнины П. А. Садиков: «Опричнина ломала решительно и смело верхушку феодального класса», а С. В. Бахрушин выделял оборонный аспект преобразований: «Опричнина должна была вырвать с корнем все пережитки феодальной раздробленности, сделать невозможным даже частичный возврат к ней и тем самым обеспечить военную оборону страны».

Наследники Рюрика и Гедимина, потомственные владыки, наследственные высшие чиновники не читали Бахрушина, не знали, что они «пережитки феодальной раздробленности» и не собирались сдавать без боя свои позиции… Родовая аристократия не сдавала безропотно свои привилегии и свои «государства в государстве» ни в одной стране Западой Европы.

Почти все страны Запада прошли через этап истребления родовой аристократии — и там этот, с позволения сказать, аристоцид проходил еще более масштабно и был более растянут по времени…

В Англии родовая аристократия прошла через три этапа уничтожения — во время безжалостной войны Алой и Белой Роз, в ходе репрессий Генриха VIII и революции середины XVII века. Во Франции кровавыми вехами в истории аристократии были правление Людовика XI, религиозные войны второй половины XVI века и страшные репрессии времен французской революции, когда 40 тысяч аристократов стали жертвой гильотины, а еще многие тысячи были убиты самыми зверскими способами в разных концах Франции. Проряжали ряды своей аристократии с помощью топора и плахи датские и шведские короли. Феодальную систему везде ломали немирными насильственными средствами. Где этого не произошло, например в Польше, она сгнила, утянув за собой в могилу всё государство.

Схожие с Европой события происходили в Турции, Персии, Индии — и там монархи пытались уничтожить привилегии знати и создать сильное государство. В Турции старая знать, и мусульманская, и христианская, истреблялась, ее земли передавались воинам-сипахам, как обусловленные службой поместья. Для балканских крестьян жизнь в государственном поместье-тимаре была легче, чем раньше, под властью тяжелой личной властью господ. Благодаря системе тимаров, османское государство в кратчайшие сроки превратилось в могущественную мировую державу. Вести о турецких порядках находили отклик у венгерского, польско-литовского и даже немецкого простонародья. «Слышал я, что есть в немецких землях люди, желающие прихода и владычества турок, — говорил Лютер, — люди, которые хотят лучше быть под турками, чем под императором и князьями».

Однако, если кровавая борьба центральной власти и родовой аристократии в Европе и Азии вполне объективно освещается историками, то взаимоотношения царя Ивана и русского боярства представляются как нападение царя-ирода на невинных агнцев. Для истории Европы и Азии стандартом является сухая аналитичность («в морг, значит, в морг»), для истории России — расчетливая плаксивость.

Только вот невинных агнцев в среде потомственных повелителей Земли русской не было. Многие из Рюриковичей, как, например, Шуйские считали свой род выше и славнее рода Калиты, «который Курбский называет издревле кровопийственным родом… Быть может, будущий историк назовет столкновения Грозного с княжатами от племени св. Владимира — последней усобицей в потомстве просветителя русской земли», — замечает видный исследователь русской аристократии Е. А. Белов.

В принципе, борьба Ивана IV против феодалов была ярким, но отнюдь не единственным эпизодом в конфликте московского государства и аристократии. Как замечает проф. Беляев:

«Преследуя боярские роды, Иоанн постоянно имел в виду одну цель — сделаться в отношении к московскому боярству тем же, чем был его дед в отношении к удельным князьям. Он ясно видел, что для лучшего устройства и силы Московского государства преследование этой цели так же необходимо, как для его деда было необходимо преследование удельных князей. Он собственно преследовал не личности бояр, а боярские права, не сообразные с развитием государства».

То, что Иван IV сломал феодальную систему в кратчайшие сроки, сыграло огромную позитивную роль в истории нашей страны. Даже в период государственного коллапса, в начале XVII века, Россия не была растащена по феодальным углам, не рассыпалась на куски, которые были бы неминуемо пожраны хищными соседями. В Смутное время был голод, великое разорение, интервенция, оккупация, но феодального дробления не произошло! А вот Германия в смуте Тридцатилетней войны развалилась на детали, и 250 лет спустя ее будут скреплять и собирать так, что это приведет к двум мировым войнам…

Опричный мир. Вызревание служилого дворянства и торгово-промышленного сословия

В опричники пошел служилый люд, в основном севера и северо-востока России, не отягощенный родовитостью, наиболее связанный с интересами всего государства.

Для приближенной к царю части опричного дворянства были введены порядки военно-религиозного ордена — столь поразившие русских современников. Ближайшими примерами таких орденов были тевтонский прусский и тевтонский ливонский ордена. Многих смущала и смущает собачья голова, входившая в «амуницию» опричника. Однако в католической Европе действовал основанный Игнатием Лойолой монашеский орден доминиканцев, можно сказать, специализирующийся на борьбе с врагами церкви. Название ордена так и переводится — «божьи псы»; те, кто выгрызает измену. (Кстати, доминиканцы истребили столько врагов, что Ивану IV и не снилось, но мы как-то не видим «покаяний» и прочих биений в грудь со стороны католических иерархов.)

Иван Грозный тянулся к Европе, многое перенимал оттуда. Но это была Европа середины XVI века, не похожая на ту, что мы видим сегодня, с ее аккуратными газонами и гей-клубами. Нынче европейские образцы, повлиявшие на Ивана, основательно подзабылись, а их московские копии преподносятся, как примеры дикости и чудовищности.

Но кто они, опричники? Трусливые собаки, разбегающиеся при виде противника, как написало ряд псевдориков, а остальные у них это переписали? Или это были новые дворяне? По мнению К. Д. Кавелина: «Опричнина была первой попыткой создать служебное дворянство и заменить им родовое вельможество, на место рода, кровного начала, поставить в государственном управлении начало личного достоинства».

Скрынников пренебрежительно пишет, что царь запустил в опричнину «служивую мелкоту Суздаля, Вязьмы, Можайска, Костромы». Но разве социальная мобильность и опора государства на «мелкоту» не явлется типичным признаком Нового времени?

А. А. Зимин перечисляет социальные слои, на которые опиралась опричнина: «во-первых, мелкое и среднее, преимущественно городовое (т. е. провинциальное) дворянство», далее «посадские люди, заинтересованные в усилении централизации, которая гарантировала им и охрану от произвола „сильных“ (феодальной знати), и широкие перспективы развития их торгов и промыслов».

А Роберту Випперу в грозовом 1944 году хорошо видно, что опричнина была способом отстранения высшей аристократии от командных функций и привлечения к военному управлению одаренных представителей средних и низших слов общества.

Вот пример одного из опричников. Легко понять, кто он — трус, захребетник или мужественный воин, преданный слуга государства. Князь Дмитрий Иванович Хворостинин, один из наиболее эффективных русских военачальников XVI века, «фронтовая служба спасения», герой эпохальной битвы при Молодях. Он, хотя и благородного происхождения, но из младшей ветви ярославского княжеского рода, по местническому счету стоит намного ниже других воевод, возглавлявших полки. До введения опричнины (да и после ее отмены) его постоянно допекали местнические кляузы. Можно быть уверенным, что не возникни опричнина, подавившая на время местничество, Хворостинин никогда бы не состоялся как великий военачальник. И только появление опричного двора открыло для него и его братьев какие-то перспективы.

Сколько нибудь заметную службу кн. Д. Хворостинин получает после 30 лет, в 1559 г., когда упоминается впервые упоминается как воевода в Шацком поселении, на «крымской украйне», где он ожидает набега Девлет-Гирея. Разрядные книги упоминают Д. Хворостинина также в 1560, 1562, но без участия в каких-либо делах.

В 1563 кн. Д. Хворстинин оказывается в царском окружении — видимо талантливого воеводу заприметил один из царских дьяков. Во время осады Полоцка князь отражает вылазку литовцев, а потом одним из первых врывается в город. В январе 1565 г. Дмитрий Хворостинин становится опричником. Будучи зарайским воеводой, он освобождает «полон», взятый крымцами, затем участвует в отражении крымской орды от Болхова. В 1567–1568 участвует в боевых действиях на литовской границе, в 1569 вместе с другими опричными воеводами сторожит «крымскую украйну», сначала в Калуге, потом в Туле. Получает титул опричного окольничьего.

Когда в 1570 г. Девлет-Гирей вторгается в рязанскую землю, Д. Хворостинин с малыми силами переходит Оку и принуждает татар к отступлению.

В 1571 Д. Хворостинин поручается за земского воеводу кн. Мстиславского, который не смог отразить нападение крымского хана на Москву, и спасает его от царской опалы. Поручается, между прочим, головой.

В июле 1572 Хворостинин играет основную роль в разгроме огромного татарско-турецкого войска в многодневной битве под Москвой, у села Молоди, которую можно считать за «Бородино» XVI века.

После отмены опричнины замечательный военачальник опять оказывается под давлением титулованной знати — хотя впереди у него еще немало ярких побед, как например, под Лялицами, над шведами. А служить Родине он будет до глубокой старости и последнего вздоха. Уже стариком Дмитрий Иванович Хворостинин внесет огромный вклад в победу над шведами в войне 1590–1595.

Кстати, остается лишь поражаться почему его имя не было включено поп-историками в список «Имена России». Вот уж действительно страна не хочет знать своих героев…

Конечно, среди опричников было много проходимцев. Но это характерно для всех эпох, когда происходит быстрый социальный лифтинг. Таких проходимцев при Петре Великом и его наследниках будет в 10 раз больше.

Заметим, что Таубе, Крузе, Штаден и им подобные попали в опричнину именно благодаря желанию Ивана привлекать представителей просвещенного Запада на русскую службу.

Все они ненавидели русский народ, пользовались служебным положением в личных гнусных целях и изменили России при первых же трудностях. Затем конвертировали свою измену в русофобские памфлеты и проекты. Например, Г. Штаден представил в 1578 г., через посредство пфальцграфа Георга Ганса фон Лютцельштейна, императору Рудольфу II Габсбургскому подробный план уничтожения русских и русского государства. В нём, с германской основательностью, описаны способы завоевания Московии и извуверские методы уничтожения ее населения. Согласно проекту немецкого «мыслителя», по рекам должны быть пущены «корабли смерти» — огромные стволы деревьев, с привязанными и пригвожденными телами русских. Сумрачность «германского гения» в этом прожекте явлена со всей силой. Однако, наличие такого рода «опричников» говорят не о злых помыслах царя, а об отвратительном качестве человеческого материала, который поставляла «просвещенная» Европа. Не исключено, что Штаден со товарищи, с самого начала были агентами враждебных России государств.

Увы, внимание историков почти не было уделено интересным русским биографиям времен Ивана Грозного — таким опричным воеводам как Хворостинин, таким чиновникам, как лихой дьяк Ржевский, таким опричным предпринимателям, как Строгановы. Разве ж это «рабы тирана», заводные куклы действующие под страхом уничтожения? Напротив, это крайне предприимчивые, инициативные, энергичные, патриотичные люди. Судьба каждого из них просится в ЖЗЛ. Почему же мы вспоминаем не их, а говорливых предателей?

Опричнина дала новые возможности не только таким военачальникам, как князь Хворостинин, но и национальному торгово-промышленному сословию.

Именно во времена опричнины бурно развивается «нарвское плавание» — торговый обмен с Западной Европой через завоеванный балтийский порт Нарву.

Несмотря на каперские атаки поляков и шведов, согласно сведениям Любека от 1567 г., в Нарву приходили немецкие торговые суда с товарами из Гамбурга, Висмара, Данцига, Бреслау, Аугсбурга, Нюрнберга и Лейпцига.

Независимый Новгород скромно обслуживал ганзейскую факторию, принимая все ее монопольные условия. Нарва же переполнена купцами, ведущими свободный торг в острой конкуренции друг с другом. Иногда в порт привозится столько товаров, что продавать их приходится по самым низким ценам. Ливонская хроника Ниенштедта сообщает о том, что «этим путем он (царь) надеялся всего легче утвердиться в Ливонии».

В договорах с датчанами, англичанами, шведами, Иван Грозный непременно оговаривает право свободной торговли для русских купцов.

Русские мастера в Нарве спускают на воду торговые суда и русские купцы регулярно появляются в Копенгагене и Лондоне.

Растет русско-английская торговля через Белое море, а с 1565–1566 русско-нидерландская — через Печенгу на Кольском полуострове, где располагается, и по сей день, самый северный в мире Трифоно-Печенгский монастырь. (Этот регион наши западники также зачисляют в исконно-финляндские земли).

Строгановы, занимающиеся освоением Урала, записываются в опричнину. Этот торгово-промышленный дом не только занимается выгодной торговлей и производством соли, но и строит крепости, охраняет Прикамский и Пермский край от нападений сибирских татар, готовит завоевание Сибирского ханства. Русская история до Ивана Грозного не знает столь активного участия в военно-политических делах хозяйственных русских мужиков (графами Строгановы станут только в XVIII веке).

Английские купцы из московской компании тоже становятся опричниками — был бы интересный факт для английских грозноведов, если бы их хоть чуточку интересовала реальная история.

Во времена Ивана IV русская пенька считается лучшей в мире, до ста судов в год загружается ею в нарвском порту. Русскими снастями и канатами оснащена испанская Великая армада и противостоящий ей английский флот. Одно из канатных производств на территории России создается англичанами — это, наверное, первый случай иностранных инвестиций в нашу промышленность. Помимо канатов и пеньки на экспорт идут лен, воск, кожи, деготь, зола, меха.

Растет торговля русской Астрахани с купцами Хивы, Бухары, Шемахи, Дербента. С востока поступают хлопчато-бумажные и шелковые ткани, нефть, ковры, сафьян, оружие. Через Шемаху, с которой заключен торговый договор, в Астрахань привозятся кызлыбашские (персидские) товары. Груженые всем этим добром русские суда идут от Астрахани вверх по Волге.

Искоренение наместничьего правления, ликвидация частных «государств в государстве» способствовало сложению общенационального рынка.

Видный медиевист Б. Д. Греков, в своем исследовании «Очерки истории феодализма в России», писал о быстром развитии внутреннего рынка в Московском государстве времен Ивана IV, о том, что в это время «из среды населения выделяется масса непосредственных производителей, не производящих хлеба и прочих сельскохозяйственных продуктов в собственном хозяйстве, и потому нуждающихся в массовом привозе их извне из земледельческих хозяйств»…

Схожего мнения придерживался и С. В. Бахрушин, который отмечал возникновение общероссийского рынка и быстрый рост железоделательного, суконного, кожевенного производств в эпоху Ивана Грозного.

Железоделательное производство развивалось в Устюжне, Тихвине, Белозерском крае, Карелии, Лопских погостах, в районе Каширы. (Увы, разрабатываемые железные руды были бедные, исторический центр нашей страны вообще достаточно обделен полезными ископаемыми.) Лодейное дело процветало в Вологде и Холмогорах. Товарная деревообработка — в Калуге и Твери. Суконное производство — в Можайском уезде, Ржеве, Вологде. Солеварение в Поморье и в Астрахани. Ярославль, Белоозеро, Новгород, Астрахань и Казань зимой рассылали во все концы государства замороженную рыбу. Селитру изготовливали в Угличе, Ярославле, Устюге. Производство огнестрельного оружия было развито в Москве.

Русский город в это время насчитывает около 200 ремесленных специальностей. Ремесленники работают уже не на заказ, а на рынок, нередко объединяются в артели, перемещающиеся по стране.

Михалон Литвин с воодушевлением сообщает: «Так как московитяне воздерживаются от пьянства (!), то города их изобилуют прилежными в разных делах мастерами». Удивительно, но факт, в эпоху Ивана Грозного русские были трезвым народом, что-то вроде сегодняшних швейцарцев.

В это время быстро растет слой зажиточных крестьян, занятых торговлей. Особо в селах, расположенных вблизи больших торговых путей, — волжского, нарвского, беломорского. Вокруг сельских торговцев группируются дворы крестьян, отказавшихся от пашни, для того, чтобы заниматься ремеслом — кузнечным, гончарным, плотничьим и т. д. Из таких торговых сел постепенно возникают новые города. Сельские купцы открывают свои лавки и в старых городах, которые освобождены царем от боярского и наместничьего управления.

Энтони Дженкинсон, первый английский посол в России, в своем «Путешествии из Лондона в Москву» находит на участке от Холмогор до р. Емцы, что «вдоль всего этого пути русские выделывают много дегтя, смолы и золы из дерева». На северной Двине англичанин видит много судов, дощаников и насад, которые перевозят товары из Холмогор в Вологду, причем грузоподъемность насад достигает десятков тонн. Этими судами доставляется соль с морского побережья в Вологду.

Наилучшие условия для вольнонаемного труда представляли со второй половины XVI века — после разгрома Казанского ханства — северное и среднее Поволжье, а также русский север, особенно Холмогоры, Вологда, Белоозеро. В этих районах проходили интенсивные торговые пути, были развиты разные промыслы, рыболовство, солеварение, канатное производство, выделка кож и т. д.

О путешествии из Вологды в Москву английский посол Рэндольф пишет в самый «разгар» опричнины, в 1569: «Здесь (как и в других городах) много церквей; некоторые построены из кирпича, остальные из дерева… в городе большая торговля, и здесь живет много богатых купцов. Отсюда мы поехали по земле в Москву на почтовых, до Москвы 500 больших верст. Ели и ночевали в почтовых городках. Страна здесь очень красива: ровная, приятная, густо населенная, пашни, пастбища, много лугов, рек, красивых и больших лесов».

В Москве, даже после разорительного нашествия Девлет-Гирея, английский путешественник Дж. Флетчер находит 42 тысячи дворов и 75 верст в окружности. Таким образом население Москвы достигает 200 тысяч человек и превосходит население Лондона. (После Смутного времени, при Михаиле Федоровиче в Москве — только 10 тысяч, и 16 тысяч в конце XVII века).

По сообщению английского путешественника Р. Ченслера в Москву ежедневно прибывает 700–800 возов с зерном.

Во второй половине XVI века рядовые ремесленники в Москве могли заработать до 14 рублей в год, кузнецы в Туле около 10 рублей. При пятидневной рабочей неделе, поденщик мог заработать в год на типичной алтынной оплате (3 копейки в день) примерно 7 руб. 50 коп. А годовой прожиточный минимум одного работника равнялся 2–2,5 рублей. На свою дневную плату поденщик мог жить в течение 3–5 дней.

Вот некоторые цены того времени. 20-фунтовый (9 кг.) каравай хлеба стоил 3 копейки. Телега, упряжь и хорошая лошадь обходились примерно в 6 рублей, а с дешевой лошадью в 3,25 рублей. Сани-дровни стоили около 17 копеек, топор — 5–7 копеек. Готовый сруб большого дома (около 70 кв. м) стоил 8–10 рублей, а дом поскромнее — вдвое дешевле, амбар — 5–6 рублей. Заработная плата включала в себя и оплату части прибавочного рабочего времени. Труд оплачивался почти что по его полной стоимости. Это хорошо для работника, но плохо для роста и концентрации капитала.

Оттого, что ремесла и промыслы не способствовали накоплению частного капитала, верховная власть, аккумулировавшая достаточные средства, сама способствовала развитию кустарного производства, например в Кадашевской, Хамовской и других московских слободах.

Даже злобный недоброжелатель Грозного Н. Карамзин упоминает: «Размножение городов благоприятствовало и чрезвычайным успехам торговли, более и более умножавшей доходы царские».

В царствование Ивана IV на юге было отстроено более дюжины городов, построен Волхов на севере, бурно развивается Вологда, идет быстрое строительство городских поселений на Волге, Каме и в Пермском крае.

Иван принял Россию с 160 городами, а оставил с 230.

Нельзя пройти мимо начала книгопечатания в России. В 1563 открывается первая типография, созданная печатником Иваном Федоровым. В послесловии к изданному этой типографией «Апостолу» (1564), видимо самим Федоровым сказано: «Он же (царь) начат помышляти, как бы изложити печатные книги, якоже в Грекех и в Венецыи и во Фригии (очевидно, Фрягии, т. е. Италии) и прочих языцех».

После учреждения опричнины, печатный двор остался в земщине, руководители которой относились к деятельности типографии с подозрением. Они, как указывает Р. Скрынников, оказывали постоянный нажим на Ивана Федорова, подозревая в «порче» священных книг. В итоге Иван Федоров уходит в Литву, где описывает причины этого следующим образом (1574): «превеликого ради озлобления, часто случающегося нам, не от самого государя, но от многих начальник и священноначальник и учитель, которые на нас, зависти ради, многие ереси умышляли, хотячи благое дело в зло превратити и божие дело в конец погубити».

По мнению Виппера, упомянутые Федоровым «начальники»-аристократы, боясь усиления служилого дворянства и торгово-промышленного сословия, не желали их просвещения.

Псевдорики старательно мусолят миф о некоем хозяйственном разорении, учиненном Иваном Грозным в период опричнины, что дескать и стало причиной Смуты. Реальная история свидетельствует о другом. Фундаментальный экосоциальный кризис во многих регионах России начался еще до воцарения Ивана Грозного и уж, тем более, до введения опричнины. Был он связан с пребыванием основной массы русского населения в зоне рискованного земледелия, где природно-климатические условия препятствовали интенсификации земледельческого хозяйства. Кризисные процессы удалось компенсировать в конце 1550-х, первой половине 1560-х гг. за счет хозяйственного подъема, начатого присоединением новых земель, и открытием русской торговли на Балтике. Однако в конце 1560-х и начале 1570-х гг. неблагоприятные климатические изменения ударили по слабому земледельческому хозяйству центра и северо-запада Руси. Кризис «вернулся» вместе с неурожаем, голодом и катастрофической эпидемией чумы; неблагоприятное воздействие этих факторов было усилено разрушительными крымско-татарскими нашествиями. Из районов, пораженных бедствиями, люди уходили на юго-восток, на земли с более благоприятными природно-климатическими условиями. Как пишет проф. Платонов: «В новых областях от верховьев Оки до Камского устья залегал почти сплошной, с небольшими островами песка и суглинка, тучный пласт чернозема. Этот чернозем давно манил к себе великоросса-земледельца… Когда же по взятии Казани правительство московское утвердилось на новых местах, и жизнь на этих окраинах стала безопаснее, сюда по известным уже путям массой потянулось земледельческое население, ища новых землиц взамен старой земли, отходившей в служилые руки. Успехи колонизации этих новых земель так же, как и успехи колонизации в понизовых и украйных городах, обусловливались тем, что свободное движение народных масс соединялось в одном стремлении с правительственной деятельностью по занятию и укреплению вновь занятых пространств». Правительство само производило определенные перемещения населения из центральных районов на окраины. Притом, менялся его социальный статус; из тяглого, черного, оно превращалась в белое, не обремененное податями. На крымских, литовских и ливонских рубежах в новые и старые города-крепости водворялись служилые «по прибору», там создавались стрелецкие, пушкарские и другие «приборные» слободы. В северных районах, которых не поразила чума и нашествия, быстро росло население и развивался торгово-промышленный класс.

В 1575 имперский посланник Иоганн Кобенцель так описывает состояние русского хозяйства: «В Швецию, Данию и в окрестные Государства, также в земли около Каспийского и Черного морей, отправляет он (царь Иван IV) огромные запасы хлеба и других произрастений. Туда же посылает он железо, воск, сало, пеньку, поташ и разной доброты мягкую рухлядь, имея все это в излишестве».

Естественно, что прекращение Нарвского мореплавания и другие потери в конце ливонской войны оказали негативное воздействие на русское хозяйство. Однако в начале XVII века понадобилось четыре года непрерывного неурожая, семь лет боярского правления, семь лет непрерывного тотального грабежа и разбоя, учиняемого интервентами и «ворами», прежде чем Русь была разорена. Вологда, Кострома, Галич, Белоозеро, Новгород Великий и десятки других цветущих городов подверглись погрому со стороны поляков, литовцев, черкасов, шведов. Но даже и после этого Нижний Новгород, Казань, Ярославль, новорожденные уральские города силой своего торгово-промышленного сословия собрали и вооружили многочисленное ополчение, которое вымело из страны всякую нечисть…

Феодальное сопротивление

Мифы и реалии опричнины

Могла ли революция не вызвать контрреволюции, или по крайней мере серьезного противодействия тех, кто терял привилегии, власть, имущества? Английская и французская антифеодальные революции вызвали отчаянное сопротивление феодальной элиты, на которое революции ответили размашистыми ударами, погубившими сотни тысяч невинных людей, причем преимущественно в нижних слоях общества. По счастью, русская антифеодальная революция была революцией «сверху», отчего и контрреволюционные выступления носили, так сказать, «верхний» характер, почти не затрагивая народной толщи.

Хотя стараниями псевдориков опричник был превращен в кровожадного монстра, выискивающего человеческую плоть, факты говорят о другом. «Не видно, чтобы правительство… считало дворовых и земских людей врагами; напротив, оно предписывало им совместные и согласные действия, — пишет С. Ф. Платонов. — Так, в 1570 г., в мае, „приказал государь о литовских рубежах говорити всем бояром, земским и из опришнины… и бояре обои, земские и из опришнины, о тех рубежах говорили“ и пришли к одному общему решению… В том же 1570 и 1571 гг. на „берегу“ и украйне против татар были земские и „опришнинские“ отряды, и им было велено действовать вместе, „где случится сойтись“ земским воеводам с опришнинскими воеводами. Все подобные факты наводят на мысль, что отношения между двумя частями своего царства Грозный строил не на принципе взаимной вражды…»

Однако взятие под стражу крупного феодала являлось по сути войсковой операцией, ввиду наличия у него собственной вооруженной челяди, боевых холопов, дворян, военных слуг, порой весьма многочисленных. Этим обстоятельством, а не бесмысленной жестокостью опричников объясняются, как правило, людские потери во время таких операций.

Например, упоминаемый поляком Шлихтингом князь Горинский был перехвачен на пути в литовские пределы, вместе с ним погибло около 50 человек его дружины. Упоминаемый тем же Шлихтингом Казарин Дубровский был изобличен в злоупотреблениях при снабжении армии. Опричники застали его вовсе не в позе мирно сидящего за семейным столом, как описал поляк, а во главе пришедших к нему «на пособь» (помощь) слуг и родственников, которые оказали вооруженное сопротивление.

Драматурги, занявшиеся историей, нарочито не видят разницы между инакомыслящим в XX в. и феодалом в XVI в. Однако феодал сам был маленьким государем и при задержании вел себя, если подобрать современное сравнение, как «полевой командир».

Что касается инакомыслия, то, например, на Земском Соборе 1566 г., где обсуждались важнейшие государственные вопросы, высказывались и разные взгляды на ведение войны.

Большинство псевдориков вообще не упоминают Земского Собора 1566 г. — они, смакуя выдуманные ужасы, сплошь и рядом проскакивают мимо важнейших эпизодов царствовани Ивана IV. Таким могучим «русистам», как Р. Пайпс, земские соборы вобще неизвестны.

Земский Собор 1566 г., был созван вскоре после установления опричнины, на нем присутствовали служилые люди всех разрядов, а также торгово-промышленные люди. Царю был представлен спектр мнений, существующих в армии, а также в предпринимательском сословии. В целом, служилый люд и купцы поддержали курс царя на овладение Прибалтикой. «Государю нашему тех городов Ливонских, которых взял король во обереганье, отступитися непригоже, а пригоже Государю за те городы стояти». Торговые люди заявили, что потеря Ливонии привела бы к большим потерям для русских городов, для их торговой деятельности: «Не токмо Государевым городом Юрьеву и иным городом Ливонским Государским и Пскову тесноты будут великие, но и Великому Новугороду и иных городов торговым людям торговли затворятца».[42]

Роберт Виппер замечает, что ни одно европейское государство, в том 1566 году, не могло похвастать привлечением столько широких слоев населения к выработке решения по государственным задачам, да еще в чрезвычайных военных обстоятельствах.

Царь Иван IV никогда не пренебрегал народным мнением, более того, во всех ответственных решениях опирался на него. В том числе, в борьбе против феодальных порядков. Не лично царю, а всему московскому государству требовалось обуздание аристократических «вольностей» Это был вопрос жизни и смерти всей страны.

Увы, с конца XVII века верховная власть в России стала удаляться от народа и самостоятельно решать, что ему нужно, а что нет, полагаясь лишь на мнение элитных групп. Сама по себе парадигма царствования Ивана Грозного стала настолько чуждой для российской элиты, что, при императоре Александре I, она, можно сказать, с высочайщего повеления занялась шельмованием старомосковской государственности.

Карамзин, который у нас первый живописал «ужасы» опричнины, без особых мудрствований пересказывал слова Курбского и западных ненавистников Ивана.

Карамзин, кстати, нашел теплые слова в адрес французской революцию с ее 300 тысячами жертв: «Французская революция — одно из тех достижений, которое определяет судьбы людей на долгие века. Началась новая эпоха: я ее вижу, а Руссо предвидел». Тут прогрессивный западник победил в нем сентименталиста. А вот дремучую феодальную идеологию и кровавые дела князя-предателя Курбского прогрессор Карамзин упорно не замечает. Не видит, что и князь Курбский, и западные пропагандисты был напрямую вовлечены в бескомпромиссную информационно-психологическую войну против московского государства.

Хорошую компанию Курбскому составлял англичанин Горсей, который говорил о 700 тысячах (вот так!) уничтоженных Иваном IV «свободолюбцев» — это при населении всей Московской Руси в 7 млн. человек. Вот он духовный прародитель «свободных и независимых» британских СМИ, которые хорошо умеют пририсовывать нули к числу «жертв тирании» и умело заметают под толстый ковер свои собственные «достижения». Традиция лжи и лицемерия на британских островах — такая же прочная и вечно зеленеющая, как и британский газон.

Горсеевские «семьсот тысяч» находятся на уровне утверждений польского писателя Гейденштейна, что все «московиты предаются содомии» и россказням, перепечатываемым до сих пор в западных энциклопедиях, что Иван Грозный имел тысячу наложниц, а детей от них собственноручно брал и убивал. (Так преломилась в западных фантазиях царская женитьба на Марфе Собакиной, когда невеста царю выбиралась из многих претенденток.) Некоторые многоуважаемые российские историки также отдали долг «невоздержанности» Ивана Грозного, высасывая подробности из того же пальца, что и пан Гейденштейн.

Что уж точно, по любвеобильности Иван Грозный уступал и образцу мудрости царю Соломону, и французским сеньерам, обладавшим скромным правом «первой ночи» в отношении своих крестьянок, и немецким курфюрстам, имевшим в своим маленьких владениях по 300–500 любовниц — почти каждая подданная от 20 до 60 лет попадала в их крепкие феодальные объятия. Задевая совсем уж сакральные чувства западников, замечу, что все отцы-основатели американской демократии, ныне высеченные в камне, при жизни имели целые выводки цветных детей, рассматривая любую женщину на своих плантациях, как свое движимое имущество.

Московское государство в информационной войне XVI века было не субъектом, а объектом; это была молчащая страна. Скажем, на последнем этапе ливонской войны пропагандные службы короля Батория даже обладали передвижными типографиями; в это время книгопечатания в Москве вообще не было.

Некоторые западные авторы эпохи Грозного, как, например, итальянец Тедальди или француз де Ту, пытались опровергнуть русофобские пасквили. Купец Тедальди писал о сочинении Гваньини, перелагавшего россказни Шлихтинга: «О тех фактах, что написал против Московита и поныне еще живущий веронец Гваньини, он, Тедальди, во время пребывания своего в Московии ничего не видел и не слышал, что им своевременно и было поставлено на вид названному писателю».[43] Сообщал Тедальди и о том, что поляки не пропускают иностранных купцов и европейских мастеров в Россию, мешают русским сблизиться с Европой. А рыцарь де Ту замечает, что в сочинениях Гваньини и Одерборна «больше догадок, чем истины». Итальянец Франческо Тьеполо уважительно говорит о достижениях Ивана Грозного, об освоении русскими земледельцами степных регионов, где ранее господствовали кочевники, об открытии для международной торговли волжского пути. «О доблести его (царя) нет лучшего свидетельства, как выше упоминавшиеся подвиги, в значительной части выполненные им лично… Он… далеко превосходит своих предков, как доблестью и деятельностью». Но такие голоса были, скорее исключением, из правила.

Европейское общество XVI века легко откликалось на русофобскую пропаганду. Как вообще на любую пропаганду ненависти и разделения. Европейское общество, в котором жестокие убийства абсолютно невинных людей были повседневностью, бессовестно хотело перевести стрелки на Восток. Это и есть «очищение» по-европейски. Криками о «московитских ужасах» Европа маскировала свою кровь и грязь, готовясь к роли мирового проповедника. Пора наконец признать, что соседствущая с нами европейская цивилизация была построена на тщательно культивируемом лицемерии и расистском чувстве превосходства над другими культурами.

Прошло почти 450 лет, но и сегодня у Европы все также плохо с совестью, но всё хорошо в области лицемерия. Слово «опричнина» по-прежнему является ярлыком для русофобских фантазий, которые упорно репродуцируются как на Западе, так и в среде нашей западноцентричной интеллигенции, взять хотя бы фильм модного режиссера П. Лунгина «Иван Грозный» или повесть «День опричника» модного писателя В. Сорокина.

Боярский заговор 1567 г

Сыскное дело по заговору 1567 г. пропало таинственным образом, также как и многие другие документы относящиеся к эпохе Ивана Грозного. Не афишировалось оно и самим царем, потому что показывало зарубежным недругам внутриполитическую нестабильность России.

Обычно псевдорики начинают рассказ о заговоре 1567 с конца, с казней, ничего сообщая о предшествующих событиях, о заговоре — таков уж непринужденный стиль этих правдолюбцев.

Однако сведения о заговоре все же сохранились — у польского хрониста М. Вельского, ливонцев Кельха и Геннинга, в рассказах двух перебежчиков, немца Генриха Штадена и польского шляхтича немецкого происхождения Войтеха (Альберта) Шлихтинга.

Если отбросить цареборческую риторику, то Штаден выдает вполне ясную информацию о целях заговора:

«Великое горе сотворили они (опричники) по всей земле! И многие из них (опричников) были тайно убиты. У земских (бояр) лопнуло терпение! Они начали совещаться, чтобы избрать великим князем князя Володимира Андреевича, на дочери которого был женат герцог Магнус; а великого князя (Ивана Грозного) с его опричниками убить и извести. Договор был уже подписан».

Штаден рассказывает о первых лицах в земском заговоре:

«Первыми (боярами) и князьями в земщине были следующие: князь Володимир Андреевич, князь Иван Дмитриевич Бельский, Микита Романович, митрополит Филипп с его епископами — Казанским и Астраханским, Рязанским, Владимирским, Вологодским, Ростовским, (и) Суздальским, Тверским, Полоцким, Новгородским, Нижегородским, Псковским и в Лифляндии Дерптским».

Далее Штаден показывает, что и момент для свержения Ивана был выбран подходящий. 21 сентября 1567 г. царь вышел с войском для участия в большом хорошо подготовленном походе и находился уже неподалеку от литовских рубежей. А ведь большие походы на Запад случались далеко не каждый год.

«Великий князь (царь Иван) ушел с большим нарядом; он не знал ничего об этом сговоре и шел к литовской границе в Порхов. План его был таков: забрать Вильну в Литве, а если нет, так Ригу в Лифляндии…»

Таким образом, мы видим заговор в разгар войны, в период максимального напряжения сил, накануне важнейшего похода на Литву, который мог бы кардинально изменить ход войны. (Литовско-русское простонародье и часть мелкопоместной литовско-русской шляхты были фактически союзниками царя, а Иван Васильевич был всегда крайне удачлив в своих военных походах.)

В это же время, осенью 1567 г., польский король Сигизмунд II собрал в белорусском местечке Радошковичи большую армию. Польско-литовские войска готовятся вовсе не к защите Вильны или Риги, не к борьбе с наступающими царскими войсками. Король замер в предвкушении радостных известий из Москвы и готов немедленно поддержать бояр-заговорщиков. Польско-литовская армия в Радошковичах — это сила, которые должна закрепить успех заговора при помощи интервенции (так и хочется сказать но новоязе — «гуманитарной интервенции»).

Шлихтинг был информирован о сговоре польского короля с московскими боярами, но, как боец пропагандного фронта, скрыл правду. Единственная его задача была выставить царя Ивана в виде такого-сякого тирана, а бояр-заговорщиков, как невинных жертв такого-сякого тиранства. (Кстати, этот польский шляхтич, будучи военнопленным, жил в Москве совершенно вольно, опровергая басни об ужасных муках поляков и немцев, попавших в лапы московитов.)

Впрочем, на всякого мудреца довольно простоты. В своих кратких «Новостях», которые Шлихтинг составил сразу после бегства из Москвы, он напрямую называет Челяднина-Федорова злонамеренным заговорщиком. И даже в чисто-пропагандистских «Сказаниях», сочиненных позднее по указанию короля Сигизмунда II Августа, Шлихтинг проговаривается: «Если бы король не вернулся из Радошковиц и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана все было бы покончено, потому что все его подданные были в сильной степени преданы польскому королю».[44] Если под «подданными» понимать бояр-заговорщиков из партии Челяднина и Старицкого, то мы видим, что интересы родовой аристократии окончательно разошлись с интересами других сословий государства (которые выразили свою позицию на состоявшемся в 1566 г. Земском соборе).

Историк Р. Скрынников, многие годы бывший главным разоблачителем «кровавой опричнины» в последнем варианте своей книги «Иван Грозный» вынужден был признать: «Будучи осведомлены об усилившихся трениях между опричниной и земщиной, литовцы попытались ускорить выступление недовольных и обратились с тайными воззваниями к главным руководителям земщины — Челяднину, Бельскому, Мстиславскому и Воротынскому. Ввиду того что Воротынский по милости царя сидел в тюрьме (он только что получил свободу), литовцы возлагали на него особые надежды. Удельный князь должен был возглавить вооруженный мятеж. Король обязался прислать ему в помощь войска и передать во владение все земли, которые будут отвоеваны у царя. Чтобы ускорить дело, король послал в Россию в качестве лазутчика старого „послужильца“ Воротынских Козлова, ранее бежавшего в Литву. Лазутчик пробрался в Полоцк, где находился Челяднин, и вручил ему письма… Планы вооруженного мятежа в земщине были разработаны в мельчайших деталях».

Король Сигизмунд II Август в своих посланиях не только обещал передать князьям и боярам земли, отвоеванные поляками у царя, но и договаривался с ними о выдаче Ивана Васильевич. «… Много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (Челядниным) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки вашего королевского высочества, если бы только ваше королевское высочество двинулись на страну», — пишет Шлихтинг в кратких «Новостях».[45] Можно предположить, что благодарные бояре отдали бы в руки ляхов не только государя. В случае успеха, заговор привел бы к радикальному ослаблению России в ее противостоянии с Западом, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Карамзин, безусловно осведомленный о подноготной событий 1567, тем не менее в своем непринужденном стиле называет получение грамот от короля Сигизмунда «бесчестным подманом наших вельмож со стороны царя». Однако, даже Карамзин считает князя Владимира Старицкого «действительно виновным в попытке захвата власти в противносность закону».

Как пишет Штаден: «Князь Володимир Андреевич открыл великому князю заговор и все, что замышляли и готовили земские (бояре). Тогда великий князь распустил слух, что он вовсе не хотел итти в Литву или под Ригу, а что он ездил „прохладиться“ и осмотреть прародительскую вотчину. На ямских вернулся он обратно в Александрову слободу и приказал переписать земских бояр, которых он хотел убить и истребить при первой же казни…»

В любом государстве, и не только в XVI веке, раскрытие серьезного заговора, в который были вовлечены внешние силы, стало бы причиной скорой расправы над заговорщиками.

Штаден описывает разгром заговора так: «Затем великий князь отправился из Александровой слободы вместе со всеми опричниками. Все города, большие дороги и монастыри от Слободы до Лифляндии были заняты опричными заставами, как будто бы из-за чумы; так что один город или монастырь ничего не знал о другом».

«…Челяднин был вызван в Москву; (здесь) в Москве он был убит и брошен у речки Неглинной в навозную яму. А великий князь вместе со своими опричниками поехал и пожег по всей стране все вотчины, принадлежавшие упомянутому Ивану Петровичу…»

В этом описании мы видим быструю и умную ликвидацию угрозы. Вотчины Ивана Петровича — это не загородные дачки, а феодальные владения, находившиеся в Бежецком Верхе и других регионах страны, с многочисленными военными слугами и боевыми холопами. Согласно синодикам, проанализированным Скрынниковым, во время опричного рейда погибло 293 военных слуг и 50–60 дворян Челяднина-Федорова, крестьяне же не пострадали.

Душещипательная история, рассказанная Шлихтингом, гласила, что Челяднин-Федоров был казнен годом позже — собственноручно заколот царем.

Напомним, что Иван Петрович Челяднин-Федоров был не только одним из богатейших бояр, но и давним сторонником клана Шуйских. Именно его летописцы прямо называли организатором московских бунтов огненного лета 1547, в ходе которых были истреблены приверженцы Глинских и создана непосредственная угроза жизни царя. В 1562, на должности юрьевского воеводы, он саботировал указания царя. Ко времени заговора 1567 г. Челяднин-Федоров был воеводой в ключевом городе на присоединенной белорусской территории, в Полоцке.

Штаден пишет: «Митрополит Филипп не мог долее молчать в виду этого… И благодаря этим речам добрый митрополит попал в опалу и до самой смерти должен был сидеть в железных, очень тяжелых цепях…»

Такой уж ли «добрый» был метрополит Филипп, если Штаден говорит о его прямой связи с заговорщиками? Новгородский род Колычевых, кстати, поддерживал и мятеж Андрея Старицкого в 1537.

Рассказ Штадена опровергает байки Таубе и Крузе о том, что опричники, по приказу царя, задушили Филиппа Колычева. На самом деле Филипп был сведен с кафедры метрополита только в 1568 г. и находился в тверском Орочском монастыре. Участвовал ли Колычев в заговоре Челяднина-Старицкого сегодня, конечно, уже не определить. В любом случае, казнен он не был и в синодиках не упоминается.

Царь раскрыл заговор, но ему пришлось пожертвовать важнейшим военным походом. Усилия, потраченные на подготовку наступления на Литву, оказались напрасными. Также, как во время оршанского похода 1564 г., боярство нанесло удар в спину армии и государству.

Хотя московский заговор не увенчался успехом, король мог быть доволен. Русские не придут в Вильно. Из пограничной крепости Радошковиц Сигизмунд II вернулся в свой столичный дворец.

Для Владимира Старицкого участие во втором, после 1553, заговоре против царя будет означать смерть. Но не слишком ли долго князь Владимир испытывал терпение своего кузена? Как писал Грозный во втором послании Курбскому: «А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним? Что же ваши дяди и господины уморили отца его в тюрьме, а его с матерью в тюрьме держали? А я его и его мать освободил и держал их в чести и благоденствии; а он уже от всего этого отвык».

Вот уже 400 лет, начиная с Курбского и кончая Лунгиным, нам врут о событиях 1567. Умело, расчетливо и основательно.

Но факты, которые не удалось полностью скрыть и замазать, показывают, что суровые решения Ивана IV определялись государственной логикой, а не маньяческим желанием кого-то убить и покалечить. А то, насколько сурово царь реагировал на государственную измену, зависело от нравов эпохи. Иван Грозный боролся с заговорами, как любой волевой сильный монарх XVI века — разгромом и казнью заговорщиков.

Ожесточенная борьба боярства против Ивана Грозного делала шансы русского государства на победу в Ливонской войне всё более призрачными. Как писал историк 18 века Василий Татищев, «он Казань и Астрахань себе покорил… и есть ли бы ему некоторых беспутных вельмож бунты и измены не восприпятствовали, то бы, конечно, не трудно было завоеванную Ливонию и часть немалую Литвы удержать».

Разрушенная уния

С масштабным московским заговором Челяднина и Старицкого были связано богатое высшее духовенство и торговая знать Новгорода и Пскова, чьи материальные интересы страдали из-за военных действий, идущих уже 9 лет в непосредственно близости от их городов.

Запись Переписной книги Посольского приказа указывает на следующий документ: «Статейный список из сыскного из изменного дела 78 (1570) году на Новгородского Епископа на Пимена и на новгородских Дьяков и на Подьячих и на гостей и на Владычных Приказных и на Детей Боярских и на Подьячих». Кратко приводится и суть дела — указанные новгородцы вместе с боярами Басмановыми, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатым, князем Афанасием Вяземским договаривались «о сдаче Вел. Новгорода и Пскова». «Архиепископ Пимен хотел с ними Новгород и Псков отдати Литов. королю…»[46]

Само «сыскное изменное дело» 1570 года таинственным образом исчезло на рубеже 18 и 19 веков. Тоже произошло и с другими сыскными делами времен опричнины — так и чувствуется умелая рука сентиментального гуманитария, поработавшего с рукописями.

Маститые историки, не менее таинственным образом, теряли всякие аналитические способности, когда речь заходила о событиях того времени.

Сергей Соловьев скептически пишет: «Летом 1569 года явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом богоматери. Иоанн отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к государю; подписи — архиепископа Пимена и других лучших граждан — оказались верными; говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами из желания отомстить им, сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подписался под руку архиепископа и других граждан».

На мой взгляд, мнение уважаемого историка о том, что какой-то бродяга умело подделывал подписи архиепископа и «лучших граждан», выглядит сомнительным.

Как далее пишет Соловьев: «По возвращении царя в Москву началось следствие о сношениях новгородского архиепископа Пимена и новгородских приказных людей с боярами — Алексеем Басмановым и сыном его Федором, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатовым, Семеном Яковлевым, с дьяком Васильем Степановым, с Андреем Васильевым, с князем Афанасием Вяземским; сношения происходили о том, чтоб сдать Новгород и Псков литовскому королю, царя Иоанна извести, на государство посадить князя Владимира Андреевича. Это сыскное изменное дело до нас не дошло, а потому историк не имеет права произнести свое суждение о событии».

Тем не менее, псевдорики судят и еще как судят.

Факты показывают, что заговорщики были связаны с врагами страны, которым намеревались отдать не только завованные ливонские териитории, но и коренные русские земли.

Обратим внимание на события, предшествовавшие появлению царя в Новгороде.

11 января 1569 г. литовцы под командованием гетмана Александра Полубенского захватили важнейший пункт русской обороны на Северо-Западе, в псковской земле — доселе неприступную Изборскую крепость. Согласно описанию Р. Скрынникова, изменники, среди которых были братья Сарыхозины и боярин Тимофей Тетерин, связанный с Курбским, ночью открыли врагам ворота крепости.

События 1569 г. весьма напоминали события 1240 г., когда, вслед за сдачей Изборска псковским боярином Твердилой, немцы оккупировали Псков и часть Северо-Западной Руси.

Согласно Переписной книге Посольского приказа 1626 г., в царском архиве хранился «извет про пскович, всяких чинов людей, что они ссылались с литовским королем Жигимонтом». Не правда ли, реальные события подтверждают «извет»?

В сочинениях грозноведов-опричноведов обычно дается рассказ о «новгородском погроме», базирующийся на соответствующих страницах Н. Карамзина. Из Карамзина следует, что опричники день за днем убивали людей в каких-то невообразимых количествах, а новгородцы стояли в очередь на убой, как стадо баранов.

Внося свою ноту, Р. Скрынников замечает: «Не следует думать, что превосходно вооруженное новгородское дворянство спокойно наблюдало за насилиями опричников».

Действительно не следует. И если бы опричники действительно подвергали население Новгороду тотальному уничтожению, то новгородское дворянство смело бы их с лица земли. А не просто бы «проклинало мучителей», как предполагает вроде бы объективный Скрынников. Новгородская «кованная рать» насчитывала до двух-трех тысяч детей боярских и занимала важное место в московском войске. Однако мы не видим никаких признаков выступления дворянского ополчения против «царя-тирана».

И посошная рать, пешее и конное народное ополчение, набиралась, в основном, из новгородского простонародья, которое было привычно к ратному делу. Неужели бы оно спокойно наблюдало за истреблением горожан, а затем стало бы в очередь к палачам? Однако во время «новгородских казней» мы не видим никакого восстания народного ополчения на «царя-тирана».

Если бы в реальности шло это многонедельное страшное уничтожение населения, неужели бы новгородские люди, привыкшие за века к бесконечным войнам, столько раз проявлявшие отчаянную удаль, не попытались бы защитить свои семьи, не попробовали бы подороже продать свои жизни?

В высших новгородских слоях действительно находили опору и мятеж Андрея Старицкого 1537, и грабительская власть Шуйских в начале 1540-х. Можно вспомнить и 1444 год, когда новгородский совет господ собирался заключить договор с польско-литовским королем Казимиром, предусматривающий совместные военные действия против Москвы, и события 1471 г., когда новгородские бояре, ведомые Борецкими, брали от короля Казимира литовского князя в наместники и готовили переход новгородских земель под власть Литвы. Однако в 1471 новгородская рать, огромная по численности, собранная наспех из кого попало, вышла все-таки на бой против московских дворян, хотевших всего-лишь выдворить из города литовца. А в 1570 г. в Новгороде не было никакого сопротивления, не было и малейшей попытки вооруженного отпора при якобы совершавшейся резне. Чудеса? Такие «чудеса» вполне устраивают грозноведов-опричноведов, но никак не годятся для думающего человека.

Все эти «чудесности» легко отменяются простым рациональным доводом. Репрессии носили точечный характер и не затронули широких слоев новгородского общества. Русская Вандея не состоялась.

Вообще, псевдорики с обезьяньей ловкостью увиливают от ответа на вопрос: почему, несмотря на «кровавую тиранию», приписываемую Ивану Грозному, против него никогда не восставали ни верхи (кроме крупных феодалов), ни низы русского общества. Хотя Московская Русь времен Ивана Грозного была страной с сотнями тысяч вооруженных людей, подготовленных для ведения боевых действий. Это и дети боярские, и дворяне, и служилые по прибору, и стрельцы с казаками, и посошные ратники. Все они обладали организованностью, органами самоуправления и огромным боевым опытом.

Этот вооруженный народ мог бы в любой момент смести 3–4 тысячи опричников, как крошки со стола. Русь ведь знала превеликое множество выступлений, направленных против верховной власти (достаточно вспомнить восстания Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева, бунты периода Новгородской республики). Но за 37 лет царствования Ивана ничего такого не было.

Ключевский пытается понять то, что связывало верховную власть и народ: «высший интерес парил над обществом, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил, не позволяя им окончательного разрыва, заставляя их против воли действовать дружно. Этот высший интерес — оборона государства от внешних врагов. Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке. Эта внешняя борьба и сдерживала внутренние вражды. Внутренние, домашние соперники мирились в виду общих внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями».

Нет никакого смысла отрицать, что Иван Грозный подвергал противников государства жестокой казни. Нами, сегодняшними россиянами, отвергающими смертную казнь даже для серийных убийц, это, конечно, не может принято на уровне эмоций и чувств. Чем и пользуются псевдорики, заполняющие страницы своих книг и реальными, и вымышленными описаниями Иоанновых казней. А затем к ним присоединяются и профессиональные историки, чутко улавливающие куда дует ветер.

Однако, осмелюсь предположить, нам «промывают мозги», нам действуют на рефлексы, связывая эпоху Ивана Грозного с одними только ужасами. Скажем, английские историки вовсе не занимают многочисленные страницы описаниями казней, которым подверг семьдесят две тысячи своих подданных Генрих VIII. Страниц тут понадобилось бы раз в тридцать больше, чем у Карамзина. Английские историки, бывает, и пару строчек забывают потратить на все эти кошмары. (Что уж говорить о Голливуде, который лихо перелицовывает кровавую эпоху Генриха VIII в мелодраматическую «Одну из рода Болейн»).

Не описывают английские историки в подробностях, как уничтожали ирландцев Манстера и Ольстера полководцы просвещенной Елизаветы I — страниц пришлось бы исписать в 100 раз больше, или как убивал 600 тысяч ирландцев и Оливер Кромвель в эпоху английской революции — тут страниц понадобится уже в 250 раз больше.

Упоминание о ста тысяч немецких крестьян, уничтоженных в 1525, вы с большим трудом найдете в немецких популярных исторических изданиях, хотя благородные рыцари могли собрать и сжечь за один присест три тысячи безоружных людей — как бревна.

Полностью уничтоженные катары и бегарды, сотни тысяч вальденсов, истребленных по большей части без суда и следствия, как то было в Провансе в 1545 — кто снимает о них фильмы, кто пишет книги об их мучениях?

50 тысяч жертв резни, произведенной воинами Карла Смелого в богатом торговом городе Льеж, не удостаиваются и десяти строк в современных энциклопедиях.

«От множества трупов выступившая из своих берегов река Аа гнала по Мюнстеру кроваво-багряные волны», — почему в нынешние западные учебники не включают хотя бы эту краткую «зарисовку» истребления анабаптистов в 1536?

Саксонский судья Бенедикт Карпцоф-младший вынес двадцать тысяч смертных приговоров «ведьмам», то есть невинным женщинам и детям. И таких судей по всей Европе были сотни. Почему ни один европейский историк не описывает на страницах своих монографий, как горела плоть и как кричали жертвы? Зато Б. Карпцофа почитают за одного из основателей современной юриспруденции.

Сорок тысяч заживо сожженных на инквизиционных кострах Испании — почему бы католическим авторам не уделить бы этим кострам десяток томов?

Даже Варфоломеевская ночь, которая залила кровью огромный Париж и имела копии во многих других французских городах, заслужила лишь довольно двусмысленного описания у романиста Дюма. Достаточно сказать, что один из двух главных героев «Королевы Марго», Коконнас, убивающий ни в чем не повинных людей во время парижской резни — самый что ни на есть положительный…

Не любят вспоминать во французской республике, что эта республика начиналась с превращения Вандеи в «национальное кладбище». До полумиллиона вандейцев, преимущественно крестьян, было уничтожено самыми зверскими способами, одних только утопленных в Луаре было около десяти тысяч. Их убивали как при радикальных якобинцах, так и при либеральных термидорианцах. Капитализм побеждал феодализм с помощью «республиканских свадеб», когда обнаженных беременных женщин связывали лицом к лицу со стариками, священников — с юными девами, а затем топили; день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Или, может, на просвещенном Западе люди захлебываются как-то иначе чем в варварской России, радостно и безболезненно?

Р. Скрынников тщательно исследует синодики, отчеты опричников, другие документы, и приходит к выводу — по Новгородскому делу было казнено не более 1,5–2,0 тыс. человек.

Исследования Р. Скрынникова, в их аналитической части, ясно показывают, что псевдорики приписали свирепости Ивана Грозного всех жертв эпидемии чумы и голода в Северо-Западной Руси 1568–1571 годов.

Как пишет Скрынников: «Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 гг., губили урожай. В результате цены на хлеб повысились к началу 1570 г. в 5–10 раз. Голодная смерть косила население городов и деревень… Вслед за голодом в стране началась чума, занесенная с Запада. К осени 1570 г. мор был отмечен в 28 городах. В Москве эпидемия уносила ежедневно до 600–1000 человеческих жизней. С наступлением осени новгородцы „загребли“ и похоронили в братских могилах 10 000 умерших».

Вот эти тысячи умерших от голода и чумы людей, зачисляются в жертвы опричнины. Любят некоторые записные правдолюбцы делать свои информационные гешефты на русских костях. (Недавно вот стали причислять 27 миллионов советских граждан, военных и гражданских, погибших в Великую Отественную войну, к жертвам советской системы. Фашисты могут отдыхать.) Карамзин пишет о «десятках тысячах погибших, о голоде и болезнях», постигших Новгород, при этом непринужденно представляет бедствия, начавшиеся еще в 1568, как результат похода Ивана 1570 года. Так что, если очень хочется, то можно включить машину времени и переставить «до» и «после».

Шведский посланник Паавали Юстен, находившийся в Новгороде именно в январе 1570, вообще не замечает массовых репрессий, хотя детально описывает унижения, которым подвергали его русские (в ответ на унижения, которым подвергались московские послы в Стокгольме), и пишет об ужасах чумы, которая «свирепствовала по всей России».

По страницам западных энциклопедий гуляет цифра в 60 тысяч новгородских жертв Ивана. Перестроечный "разоблачитель" Кобрин с трудом соглашается на 15 тысяч, однако при помощи белорусского «специалиста» Тараса она увеличивается до 200 тысяч. И вот уже в сетевых источниках начинает мелькать именно эта цифирь. (Хотя всё население Новгорода после демографического сжатия 1550-х, после неурожаев и чумы конца 1560-х едва ли составляло 15–20 тысяч человек). Где 200 тысяч, там и два миллиона. Достаточно написать первый раз, а там включай типографский пресс или сервер помощнее. Политиканы от истории соревнуются в набрасывании нулей на количество «жертв тирании». Высосанное из пальца и извлеченное из носа при помощи тысячекратного повторения становится аксиоматичным «известно, что…».

А теперь обратим внимание на важнейшие события того времени, которые почему-то выпадают из поля зрения даже маститых ученых мужей.

Осенью 1568 г. в Стокгольме был свергнут шведский король Эрик XIV, с которым России с таким трудом удалось наладить отношения. На трон был посажен его брат, прокатолический и яро русофобствующий Юхан III (герцог финляндский), который, в ознаменование своей любви к Польше, женился на Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля. Бедный Эрик, незадолго до своего свержения встречавшийся с русскими послами, говорил им, что заговор против него плетут католические круги — именно по причине того, что он заключил союз с Москвой.[47] Вырисовывается картина масштабной игры, которую ведет папский престол для сколачивания мощной антироссийской коалиции. В ход идут польские жены и шведские мужья. Коварство Ватикана хорошо сочетается с тем маниакальным упорством, которое проявляет польско-литовская элита, чтобы закрыть Москве окно в Европу.

В 1569, накануне новгородских событий, Литва и Польша заключают унию, превращаясь в единое государство, с 7–8– милионным населением. Фактически литовское государство (или, как иногда пишут, литовско-русское) самоликвидировалось.

За сим последует завершающий этап полонизации высших сословий бывшего литовско-русского государства. Это будет заключаться в ассимиляции западно-русской шляхты, в ее отказе от культуры, языка, и религии предков, в усилении экономического, религиозного, культурного, языкового гнета над западно-русским простонародьем. Будет происходить повсеместное насаждение крепостного права в жестоком польском варианте, когда крепостного перестают считать за человека. «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак»[48]

Две унии, государственная и церковная, уже в середине XVII века приведут к кровопролитнейшим восстаниями литовско-русского населения и гибели сотен тысяч жителей Речи Посполитой.

Не такое ли будущее готовили северо-западной Руси польские интриганы и новгородская верхушка в 1570?

Очевидно, что отпадение Великого Новгорода от Московской Руси противоречило интересам населения обширных новгородских земель. Крестьянство отнюдь не стремилось к превращению в крепостное быдло (слово польское, напомню) у панов и бояр. Торгово-промышленное сословие, богатевшее вместе с развитием русского национального рынка, вряд ли хотело превратиться в полумертвое мещанство польско-литовского типа. Сепаратистский вариант устроил бы лишь торгово-боярскую олигархию Новгорода, привыкшую к компрадорской роли и зависимости от Ганзы.

В свою очередь, отпадение псковско-новгородских земель было смертельно опасно для Московской Руси. Эти земли занимали больше половины территории московского государства, по ним проходили важнейшие коммуникации, здесь тогда находились основные ресурсы страны. Заговор московской и новгородской знати 1567–1570, удайся он, означал бы распад Руси. Московское государство моментально бы разодрали враги — польско-литовское панство, шведы, крымцы с турками, находящиеся тогда на пике агрессивности. Не было бы пощады «московитам» от западного меча и восточного аркана.

Увы, иногда в истории государств мы имеем дело с выбором — или гибель нескольких тысяч бунтовщиков или гибель многомиллионого народа. Иван Грозный предотвратил гибель народа. Так что не будем ему платить черной неблагодарностью, потому русская нация и российское государство — это его рук дело. Благодаря тому что наши предки сохранили тогда государство и веру, в последующие четыре века население и территория России росло темпами, не имеющими аналогов в Старом Свете.

Во второй половине XVIII века (до того, как Карамзин поработал со старыми русскими документами) сыскное дело о новгородской измене еще было доступно. И императрица Екатерина II, ознакомившаяся с ним, четко делала вывод, что Новгород вовлекался в унию с Польшей.

Вот что императрица Екатерина написала о порицаниях царя Ивана, вышедших из-под пера масона Радищева: «Говоря о Новгороде, о вольном его правлении и о суровости царя Иоанна Васильевича, не говорит о причине сей казни, а причина была, что Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно царь казнил отступников и изменников, в чем по истине сказать меры не нашел».[49]

Императрица просвещенного века, вообще не принимавшая смертную казнь, как меру наказания, конечно, не могла одобрить размах новгородских казней, но она четко определила: новгородская верхушка готовила передачу русских земель под власть Польши. Точно также как это сделала годом раньше литовская верхушка.

В подготовке унии участвовали не только боярские верхи Новгорода, но и высшие церковные круги. Уния готовилась и на церковном уровне, ведь в XVI веке религиозный фактор играл для русских огромную роль. Переход города под иноверческую власть мог состояться лишь при одобрении новгородскими церковными иерархами. Вот почему удар Грозного пришелся, в первую очередь, по церковной верхушке Новгорода.

Примечательны слова, с которыми, как излагает Новгородская летопись, царь обратился к новгородскому епископу Пимену: «Злочестивец! В руке твоей — не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой… хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не пастырь, а враг церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!.».

Некоторые современные русские этнонационалисты (неоязычники, НОРНА, вечевики) стараются выставить новгородское дело, как некую расправу московитов, этнических угро-финно-татаро-монголов, над истинно русскими северянами. Сразу замечу, что это до боли напоминает сочинения польских панов XVI века. И становится понятно, что господ этнонационалистов дергают за ниточки те же карабасы-барабасы, которые приводят в движение и всех остальных русофобов, оранжевых, голубых, розовых. Спешу расстроить господ из НОРНА. Современные этногенетические исследования показали, что русские северяне чаще, чем москвичи, являются носителями гаплогруппы N1с1, которая соотносится с угрофинскими народами и происходит откуда-то из глубин Азии. У московского же населения преобладает гаплогруппа R1а1, соотносимая со славянами. Впрочем, угрофинская гаплогруппа N1с1 максимально распространена у поморов и вологжан, которые процветали в государстве Ивана Грозного, а вот этногенетические отличия у обитателей Новгорода Великого и Москвы совсем незначительны. Иначе говоря, новгородцы гораздо ближе к москвичам, чем к финнам и шведам. В XVI веке новгородцы и москвичи даже «окали» совершенно одинаково.

Сам Новгород уже к 1580-м вполне оправился от потрясений предыдущего периода. В это время в городе имеются два гостиных двора — Тверской и Псковский, 42 торговых ряда, 1500 лавок. Здесь насчитывается 5465 ремесленников. Джильс Флетчер в 1588 пишет, что Новгород платит внушительную сумму торговых пошлин в 6 тысяч рублей (Москва — 12 тысяч).

Последняя измена новгородских бояр состоится в 1611, когда, с их содействием, шведы возьмут город. Сколько чернил пролито при описании мнимых и реальных ужасов 1570 г., но события шведской оккупации Новгорода 1611–1617 не получат и мизерной доли внимания историков. В 1617 г., когда хорошо порезвившиеся шведы вернули город, там осталось лишь несколько десятков дворов. По сути, Новгород был отброшен на 800 лет назад. После такого удара город уже никогда не будет занимать того положения, которое он имел в московском государстве XVI века.

С новгородским делом было связано и московское дело боярина Василия Данилова, которого Шлихтинг в своем заказном «Сказании» изображал невинной жертвой «тирании». Однако русские документы позволяют установить, что автор «Сказаний» умолчал о самом важном — участии боярина в заговоре, имевшем целью отравить царя. Скрынников высмеивает версию отравления, но современная научная экспертиза показала, что были отравлены мать царя Елена Глинская и жены царя — Анастасия Романовна в 1560, Мария Темрюковна в 1569 и Марфа Собакина в 1571. С большой вероятностью умер от отравления и сам Иван Васильевич…

25 июля 1570 г., на большой рыночной площади в Китай-городе должна была состояться казнь трехсот осужденных по делу о новгородской измене и заговору Челяднина-Старицкого. 300 человек и вывели на площадь. Однако, как сообщает очевидец Шлихтинг, государь объявил о помиловании почти двух третей из них — 184 человек. Всех этих людей тотчас отвели от эшафота и сдали на поруки земским боярам и дворянам. Казнено, таким образом, было 116 человек — в основном, новгородские бояре и приказные, а также представители московских верхов, с которыми Пимен договаривался о «сдаче Великого Новгорода и Пскова». Об одном из казненных, дьяке И. Висковатом, Штаден оставил следующую запись: «Висковатый был не прочь, чтобы крымский царь забрал Русскую землю».

Сдача Москвы в 1571 г

С 1567 г. нашествия крымских татар следовали одно за другим. У крымского хана было политико-комерческое соглашение с королем Сигизмундом. Оно предусматривало выплату королем значительных сумм в обмен на крымские удары по территории общего врага — московского царя. Особенностью крымского государства было то, что оно было физически неспособно существовать без взымания дани или получения военной добычи от северных соседей. Московское государство было врагом крымского ханства, но безопаснее было грабить Речь Посполиту, где не существовало никакой оборонительной системы. Поэтому крымский хан подстраховывал московские риски польскими деньгами.

В начале 1571 г. польский король Сигизмунд-Август своими богатыми подарками окончательно склонил Девлета I Гирея к большому походу на Московскую Русь. Видимо, у крымского хана появилась и другая причина поторопиться. В это же время царь и его советники решили реформировать систему обороны южных границ, увеличив дальность действия станичной и сторожевой службы.

О походе крымского хана знали стронники внешнего вмешательства в Москве и сделали все, чтобы крымцы нанесли максимальной ущерб России. У некоторых псевдориков хватило совести, чтобы возложить провал в обороне «крымской украйны» на опричников, на царя, но факты свидетельствуют о другом.

В мае 1571 хан собрал в поход крымское войско, а также Большую и Малую Ногайские орды, признавшие его власть. На стороне крымцев выступили и отряды черкесов. К крымскому хану перешел черкесско-кабардинский князь Темрюк, отец умершей в 1569 г. царицы Марьи Темрюковны.

У Молочных Вод Девлет-Гирей встретил несколько перебежчиков, в том числе некоего Башуя Сумарокова (видимо новокрещенного татарина), бежавшего из Галича в турецкий Азов. Этот человек сообщил хану, что «на Москве и во всех городех по два года была меженина (засуха) великая и мор великой, и межениной де и мором воинские многие люди и чернь вымерли, а иных де многих людей государь казнил в своей опале, а государь де живет в слободе, а воинские де люди в немцех (т. е. московское войско воюет против ливонцев). А против де тебя в собранье людей нет». Здесь мы, кстати, находим упоминание о стихийных бедствиях — засухе, приведшей к неурожаю, и связанной с этим эпидемии чумы; эти беды убили тысячи людей в Москве и северо-западном крае. Перебежчики выбрали «удачное время» для приглашения московского хана в Москву, большая часть русского войска воевала в это время вместе с Магнусом в Ливонии.

Башуй Сумароков рассказал крымскому хану, как обойти укрепления засечной черты и выйти к русской столице.

Крымские татары перешли границу южнее Болхова и сделали остановку на Злынском поле (близь Орла). Здесь к хану явилось еще несколько перебежчиков во главе с Кудеяром Тишенковым.

Сын боярский из севрюков, Тишенков, взялся проводить хана к Москве по таким дорогам, на которых не будет русских войск: «А будет-де, государь, тебе до Москвы встреча… и ты-де, государь, вели меня казнить».

Воины Девлет-Гирея прошли козельские земли, под Перемышлем форсировали Жиздру и по Свиной дороге двинулись в обход русских войск.

Предатели вывели крымцев к Кромам по Свиной дороге. До недавней реорганизации в этом районе было пять сторожевых станиц, после нее осталась одна. Предатели, которые вели ханское войско, явно имели сведения о новой организации станичной и сторожевой службы с самых московских верхов.

Крымская орда обошла серпуховские приокские укрепления, где находилось опричное войско, с запада. И, переправившись вброд через Угру, крымцы оказались в тылу земской армии, стоявшей на берегу Оки. Командовавший земским войском И. Д. Бельский начал быстрое отступление, которое завершилось тем, что оно укрылось в городе, даже не попытавшись дать серьезный бой в поле. Ссылки на то, то крымское войско превосходило по численности русское, вовсе не проясняет ситуацию. (Крымцы практически в любом походе превосходили по численности русское войско. Однако и при обороне крепостей, и при битвах в открытом поле русские использовали свое премущество в боевом духе и огнестрельном оружии.)

Как свидетельствует Соловецкий летописец: «Месяца маия в 24 день… приходил грех ради наших к Москве царь крымъской Девли-Кирий з двемя царевичи и со всеми своими орды, и качевными тотары, и с ногаи з большими и с меньшими, и с азовскими и з белогородцкими, и с турскими людьми».

Хан вышел к Москве, на день позже земских воевод, и разграбил их военный лагерь под Коломенским. Крымские отряды разорили незащищенные слободы и деревни вокруг Москвы, а затем подожгли предместья столицы.

Благодаря сильному ветру огонь быстро распространился по городу. Гонимые пожаром горожане и беженцы бросились к северным воротам столицы. В воротах и узких улочках возникла давка, люди «в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, кто были под ними».

Земское войско, вместо того, чтобы дать бой крымцам хотя бы на окраинах города, стало уходить к центру Москвы и, смешавшись с беженцами, утратило порядок; воевода князь И. Бельский погиб во время пожара вместе с большей частью войска и десятками тысяч москвичей. В течение трех часов Москва выгорела дотла.

«От посадов в Большем граде и в Китае в граде божий церкви выгорели и дворы и много множество людей от пожару и от зелья згорело, им же несть числа… до девятого часу городы и церкви и посады — все выгорело».

На другой день крымцы и ногайцы, насытившись грабежом, ушли по рязанской дороге в степь, гоня огромный ясырь.

Хан вернулся в Крым через каширские и рязанские земли. По дороге обратно он сжег крепость Каширу. Всего крымцами в этом нашествии было разорено 36 городов.

Большинство исследователей оценивают число потерь Московской Руси от этого нашествия в 150 тысяч (а современники приводили и цифру 800 тысяч). Крымский посол в Варшаве похвалялся тем, что ханские войска захватили в плен 60 тысяч русских и столько же убили. Это не считая массовой гибели людей, случившихся при пожаре Москвы.

Некоторые истории порицают Ивана, что он в это время был в Ростове-Великом, мол, тиран-то трусливый. Но, в начале нашествия, царь находился в крепости Серпухова, защищавшей большой участок «берега», и лишь, когда был отрезан от главных сил, отступил через Бронницы в Ростов. Уходил из Москвы Василий III в 1521 при нашествии Магмет-Гирея, Дмитрий Донской в 1382 при нашествии Тохтамыша, великий князь Юрий из Владимира в 1238 и князь Даниил Романович Галицкий из Киева в 1240 при нашествии Батыя — чтобы иметь возможность продолжить борьбу даже в случае разгрома стольного города.

Перебежчики, ведущие крымцев к Москве в обход русских войск, странная пассивность земских воевод — эти факты дают основание считать, что мы имеем дело с предательством.

Р. Виппер пишет: «Крымский хан действовал по соглашению с Сигизмундом, об этом знали в Москве сторонники польской интервенции (уцелевшие участники заговора Челяднина-Старицкого), которые все еще не перевелись, несмотря на казни предшествующего трехлетия; они „не доглядели“ приближения татар, не сумели, или, лучше сказать, не захотели организовать оборону столицы».

Князь Иван Бельский, как мы помним, в 1562 г. общался с королем Сигизмундом, пытался отъехать, был перехвачен и прощен.

Даже Карамзин признает, что «изменники Российские вели Девлет-Гирея к Москве».

Против воеводы князя Ивана Мстиславского были даны показания служилого татарина, которого задержали при попытке перейти на сторону крымцев. Он подтвердил наличие сообщения между князем и ханом. Впрочем казни не последовало. Князь Мстиславский дал следующую запись: «Я, князь Иван Мстиславский, богу, святым божиим церквам и всему православному христианству веры своей не соблюл, государю своему, его детям и его землям, всему православному христианству и всей Русской земле изменил, навел с моими товарищами безбожного крымского Девлет-Гирея царя».

По ходатайству митрополита Кирилла и 24 других духовных особ царь простил Мстиславского, взявши с него означенную грамоту за поручительством троих бояр, которые обязались в случае отъезда Мстиславского внести в казну 20 000 рублей.

Был казнен опричный воевода кн. Михаил (Салтанкул) Черкасский, сын изменившего Темрюка, по словам Штадена также вошедший в сношения с ханом. Поплатился головой за провал обороны столицы и воевода кн. В. И. Темкин-Ростовский.

Отмена опричнины

Российско-немецкий историк Иоганн Эверс писал: «Разумеется, во всех дошедших до нас источниках, как русских, так и иностранных, вполне согласны, что Иоанн справедливо заслужил имя Грозного. Но вопрос в том, был ли он вследствие справедливости строг до жестокости, или от чрезмерной склонности к гневу предавался до самозабвения грубым беспутственным жестокостям. Последнее представляется сомнительным. Известно, что между всеми государями, понявшими испорченность государственной машины и потребности народа и стремившимися править своим государством согласно такому пониманию, этому государю, то есть Иоанну, принадлежит весьма высокое место».

А ливонский историк XVI века Кельх, которого, кстати, многократно цитирует Карамзин, в общей характерике царя говорит: «Иоанн был рачителен к государственному управлению и в известные времена года слушал лично жалобы подданных. Тогда каждый, даже менее всех значущий, имел к нему доступ и смел объяснять свою надобность. Государь читал сам просьбы и решал без промедления. В государственные должности он производил людей к ним способных, не уважал никого и чрезмерно пекся, чтобы они не допускали подкупать себя и не искали собственной выгоды, но всякому равно оказывали справедливость; жесточайше наказывал неоплатных должников, обманщиков и не терпел, чтобы туземцы и чужестранцы таким образом обкрадывали друг друга».

Данное высказывание Кельха Карамзин, естественно, не процитировал.

Историк Арцыбашев, по поводу этой характеристики царя пишет: «Судя по этому и описанию Кубасова, хотя и можно заключить, что Иоанн был излишне строг и невоздержен, но отнюдь не изверг вне законов, вне правил и вероятностей рассудка, как объявлено (Карамзиным) в Истории Государства Российского».

Впрочем прорывает иногда и Карамзина (внутренний цензор недорабатывает): «(Иоанн) любил правду в судах… казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев, телесно и стыдом… не терпел гнусного пьянства… Иоанн не любил и грубой лести».

А имперский посланник Иоганн Кобенцель пишет: «Великий Князь не предпринимает и не постановляет ничего важного, не посоветовавшись предварительно с Митрополитом».

Князь Катырев-Ростовский (кстати, сторонник аристократических привилегий и мировоззрения кн. Курбского) писал о царе Иване: «Муж чудного разумения в науке книжного поучения и многоречив (красноречив) зело, к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен… Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вельми любяше и требующего (требуемого) им (воинством) от сокровища своего нескудно подаваяша».

«Грозный прощал дьякам „худородство“, но не прощал казнокрадства и „кривизны суда“. Он примерно наказывал проворовавшихся чиновников и взяточников», — пишет и Р. Скрынников. Впрочем, казненные за казнокрадство чиновники также чохом были отнесены трепетными либералами к жертвам опричнины.

«Трудно найти более тенденциозный источник, чем „История“ Курбского», — замечает Скрынников, хотя сам почему-то активно пользуется «сведениями» упомянутого персонажа.

В 1572, вскоре после Молодинской битвы, опричнина как форма чрезвычайного положения была упразднена. Псевдорики объясняют это при помощи какого-нибудь вранья, например, что «опричники трусливо разбегались при виде врага» (где? когда?) и естественно не замечают, что она выполнила свои задачи. Удельные порядки были уничтожены. «Государства в государстве», частные армии, вотчинный суд и другие боярские привилегии приказали долго жить. Силы смуты и усобицы были, в основном, подавлены. Опричнина выполнила и столь существенную задачу военного времени, как «мобилизация землевладения».

Молодинская битва, где слаженно действовали как опричные, так и земские войска, была свидетельством успешности перемен. И, очевидно, после этой судьбоносной победы, царь пришел к выводу о возможности отмены чрезвычайного положения.

Этому решению способствовало и благоприятное изменение внешнеполитической ситуации. Турецкие и крымско-татарские армии погибли в России в 1569 и 1572. Польша, по смерти последнего Ягеллона короля Сигизмунда II Августа, вошла в фазу бескоролевья и временно оказалась неспособна к активным антирусским действиям. Швеция в одиночку не была особенно опасна.

Безусловно, на решение Ивана отменить опричнину повлияло и то, что благодаря предоставленным возможностями социального лифтинга, она впитала в себя большое количество проходимцев — типичных продуктов разлагающегося феодального общества, не знающих таких понятий, как «общее благо» и «служение родине».

Еще в 1571 на многих провинившихся опричников были наложены огромные штрафы, которые они должны выплатить земцам. Опричники, повинные в преступлениях, были казнены, как князь Василий Темкин и Григорий Грязной, или сосланы на опасный крымский рубеж, как Василий Грязной.

В то же время многие положительные черты опричнины сохранились и в более поздний период. Разделение управляющих органов на «земщину» и «не-земщину» продолжало существовать. «Не-земщина» стала именоваться «двором». В списках «двора» на получение жалования от 1573 г. числятся почти все люди, которые были в опричнине в предыдущем году, 1877 человек, в том числе работники Бронного, Конюшего и Сытного приказа.

Осталось и разделение земель, только «опричные» теперь назывались «дворовыми». Среди дворовых земель были Суздаль, Торопец, Бежецкая пятина, Дорогобуж, Белев, Обонежская пятина, Ярославль, Шелонская пятина, Романов, Кашин, Себеж, Красный, Опочка, Козельск, Перемышль, Лихвин. В состав дворовых земель, в основном, попали земли, которые ранее были в составе опричной части государства.

В 1575 раздел государственного аппарата был произведен открыто — «двор» управлялся непосредственно Иваном Грозным, а «земщина» находилась в управлении Симеона Бекбулатовича (внука знаменитого Ахмат-хана), земских бояр и земских приказов. Симеон Бекбулатович возглавил Боярскую думу и получил титул «великого князя»; царского титула, вопреки расхожим мнениям, Иван ему не передавал. Разделение земель и властей напоминало отчасти деление Речи Посполитой на «корону» и «Великое княжество Литовское» — каждая из этих частей имела собственных канцлеров, гетманов и т. д.

Земский собор, состоявшийся в Москве в этом году, во многом занимался вопросом перераспределения служилых людей между «двором» и «земщиной». В разделении функций верховной власти между царем и Симеоном Бекбулатовичем играл роль и военный фактор: значительную часть времени Иван Васильевич проводил в боевых походах, и в Ливонии как раз готовилось крупное русское наступление.

После низложения Симеона «двор» не был упразднен, а лишь подвергся реорганизации. В ведении «дворового» правительства остались почти все территории прежнего «двора», включая Псков и Ростов, а также Поморье с Двинской землей, Козельск, Вологда и Каргополь. То есть, в основном, бывшие опричные земли. Во «дворе» функционировали такие приказы, как Двинская четверть, «дворовый» Большой приход, «дворовый» Разряд и т. д. Они располагались отдельно от земских приказов. В военных ведомостях 1577–1579 гг. также разграничивались «дворовые» и «земские» чины.

В возобновлении разделения надо видеть не чудачества царя, а очевидную неоднородность русских земель. Разные формы землевладения, разное развитие торгово-промышленного класса предопределяли раздельное управление. К «дворовой» части отходили земли с развитым общинным самоуправлением и торгово-промышленным классом, преимущественно северные. Эти земли лучше представляли централизованное государство. «Опричнина», а вслед за ней «двор» были мостом из феодализма в Новое время.

В определенном смысле «двор» существовал и много позднее, в петербургское время, когда в дворцовом ведомстве находились государственные крестьяне. И дворцовые земли, населенные государственными лично свободными крестьянами, во многом совпадали с теми землями, которые находились в опричнине при Иване Грозном.

Итоги опричнины

Опричнина была революционной формой чрезвычайного положения, когда в напряженной борьбе схлестнулось старое и новое, носители национального развития и представители отживающей феодальной системы. В грубый и жестокий век она потребовала больших жертв и затронула много невинных людей.

Как нельзя точно обобщил итоги опричнины И. И. Смирнов: «Опричнина окончательно и навсегда сломила боярство, сделала невозможным реставрацию порядков феодальной раздробленности и закрепила основы государственного строя Русского национального государства».

Не могу не упомянуть оригинальное мнение историка И. И. Полосина, который видел две опричнины — царскую и боярско-княжескую. И царская опричнина ликвидировала боярско-княжескую опричнину вместе с княжеско-боярскими дворами. Таким образом царская опричнина укрепила земский строй русского государства, крестьянские и посадские общины. Об укреплении земского строя в период правления Ивана Грозного писал и крупнейший специалист по истории крестьянства профессор И. Д. Беляев.

В результате опричной революции феодальная знать изрядно поредела, лишилась внутренних связей и растворилась в массе новых людей, поднявшихся наверх, таких как Годуновы и Романовы, чьи интересы были полностью связаны с интересами централизованного государства.

Даже цареборцы А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич замечали такой результат опричнины, как «ликвидацию удельно-княжеского сепаратизма» и «разрушение твердынь феодальной децентрализации».

Таким образом, Иван IV, проводя свою «революцию сверху», разрушает отжившую, но цепкую и жадную феодальную систему — схожие процессы, но с еще большей кровью, идут и в Западной Европе. Жертвами этого разрушения за все время царствия Ивана IV, за 37 лет, становится около четырех тысяч человек (наиболее реальная оценка, базирующаяся на синодиках и других документах).

Удивительно, но до масштабного карамзинского промывания мозгов, русские образованные люди хорошо понимали суть деяний царя Ивана. Историк XVIII века И. Болтин писал, что Иван Грозный уничтожил «самодержавное владение вельмож».

Европейская история XVI века показывает нам достаточно примеров масштабного истребления людей, предпринимаемого во имя уничтожения феодальных порядков или просто из корыстных интересов правящего слоя. Достаточно вспомнить виселицы для согнанных с земли крестьян, охоту на ведьм и еретиков, замену «ленивых» индейцев на «трудолюбивых» негров.

Однако, история Европы XVI века — всего лишь история (из которой, как изюм из булки, нынче вытаскиваются страшилки про ведьм и вампиров), ее используют как повод для изготовления киношной лажи, а история России того же века — это намного больше, чем история, это — актуальная политика. Пропагандные мифы, извращающие русскую историю XVI века — имееют крайне высокое употребление в западной прессе, особенно англо-американской и польской. И что самое печальное, становятся все более популярными и в прессе российской.

Царь Иван был безусловно жестоким человеком и эмоциональный склад его личности не соответствовал образу идеального правителя. Но жестокость его деяний вполне соответствовал нравам, психологии того времени, когда уничтожение являлось основным способом разрешения конфликтов, как на государственном, так и на бытовом уровне. Скажем, «гуманный» европейский суд давал «вышку» за кражу курицы, отправлял на сожжение женщин и детей, подозреваемых в «ведовстве», и те же европейцы сбегались на зрелище жестокой казни типа варки фальшивомонетчика в масле, как на финальный футбольный матч.

Энергии и государственной силы в Иване IV было предостаточно, она перехлестывала через край, порой сметая и невинных людей — но мы должны понимать психологию человека XVI века, лишенного чувствительности и не растворяющего ярости в рефлексии. Скажем, средняя праздничная ночь в итальянском городе эпохи возрождения дает 60–70 убитых ножом и шпагой. Незаконнорожденный сын папы римского Александра VI Борджиа во время званного обеда в Ватикане оскорбляет знатного человека, тот отвечает колкостью — и «наместник Бога на Земле» велит немедленно повесить острослова на глазах у едоков.

Иван Васильевич жил в кровавом и беспощадном мире, где все государства стояли на костях, от самого своего создания. Англия выросла на умерщвлении кельтского населения. Германская Пруссия — на уничтожении балтских и славянских племен. Жестокость Ивана Васильевича выглядела скромно на фоне коллег-королей и бледно даже на фоне небольшого немецкого епископства, где инквизиторская тройка могла за пару лет сжечь несколько тысяч «ведьм». Так что давайте не упиваться страшными сценками «Иоанновых казней», чем занимаются последние двести лет русские историки и литераторы, а думать о том, что дал своей стране этот человек и что он хотел дать.

Любить Ивана Грозного современный человек, конечно, не обязан, слишком уж велика материальная и психологическая пропасть между нашей и его эпохой. Не может быть и речи о прямом восстановлении каких-то государственных форм, существовавших в его эпоху — это все далекое прошлое, с давно ушедшими нравами, обычаями, давно отжившими технологиями.

Однако понимать деяния основателя московского царства и его эпоху — это долг каждого думающего образованного человека, если он считает себя русским или россиянином.

Если мы будем понимать причины введения опричнины в далеком 1565, то это вовсе не означает, что мы хотим ее ввести заново в 2008 году. Просто надо ощущать, что это часть нашей истории и стыдиться тут нечего. Современные рафинированные англосаксонские демократы гордятся своим происхождением от залитых кровью «круглоголовых» бойцов Кромвеля, а респектабельные французские республиканцы не стесняются своего происхождения от бешенных республиканцев Марата и Робеспьера. И нынешние, такие гуманные, католические отцы совсем не стараются откреститься от своих предшественников, сжигавших в XVI веке детей и беременных женщин. Так что, если бы существовали современные опричники, то их трудовой день ничем бы не отличался от трудового дня современного демократа, республиканца и патера. Ведь эпоха-то нынче другая, гуманизированная материальным благополучием, а не нравственностью…

Г-н Флоря в вузовском учебнике «История России» сетует, что Иван Грозный введением опричнины не дал стране превратиться в сословно-представительскую монархию на манер Речи Посполитой, что, по мнению этого историка, принесло бы России процветание.

Тут не надо никаких «если бы да кабы». Реальная история Речи Посполитой наглядно продемонстрировала «преимущества» аристократического строя. Это государство скончалось в конце XVIII века, не приходя в сознание.

Нам незачем изливать токсины на эпоху Ивана Грозного и каяться за «преступления опричнины». Иван Грозный не был богом, всемогущим и всеведущим. Он, со всеми своими человеческими достоинствами и недостатками, являлся главой мобилизационного государства, которое было инструментом выживания и развития нации.

Второй этап Ливонской войны

Уменьшение ресурсов

Года 1566–1570 характеризовались частыми метеорологическими экстремумами — холодами, засухами, летними заморозками. Стихийные бедствия малого ледникового периода нанесли страшный удар по рискованному земледелию Московского государства. Крестьянское население, потребление которого и ранее находилось на уровне суточного «железного минимума» в 1700–1800 ккал, сразу было схвачено костлявой рукой голода.

В 1567–1568 неурожай поразил центральные и северо-западные регионы. «Глад был на Руси велик, купили в Москве четверть ржи (4 пуда) за полтора рубля».[50] Цены выросли в 8–10 раз.

На взрывной рост хлебных цен указывает и то, что поденщик в Москве в 1520 г. мог купить на дневной заработок 10 кг хлеба, а в 1568 — только 3,6 кг хлеба.

1569–1570 отмечены засухой. «Была меженина велика добре».

Как обычно, рука об руку с неурожаем и голодом шли эпидемии, которые поразили и северо-западный край, и центр. В некоторые дни в Новгороде и Москве от чумы погибало до 600 человек.

О бедствиях 1570 г. свидетельствует Соловецкий летописец: «Того же году был на Москве глад великой и по всей земли Руской, хлеб был дорог, многие люди гладом измирали… Того же году был мор великой во всю землю Рускую».

А в 1571 г. последствия неурожая и эпидемия дополнились страшным разорением центральных районов войском Девлет-Гирея. В некоторых районах московского уезда, разгромленных татарами, было заброшено 90 % пашни.

Р. Скрынников пишет: «Катастрофа была вызвана грандиозными стихийными бедствиями, опустошавшими страну в течение трех лет подряд… Трехлетний голод и эпидемия принесли гибель сотням тысяч людей. Бедствие довершили опустошительные вторжения татар».

Писцовая новгородская книга 1582, описывая запустения в Климецком погосте, отмечает: «а запустели те деревни до войны от хлебного недороду и от поветрия».

Выше я уже отмечал, что крестьяне, пользовавшиеся свободой передвижения, становились колонистами на новых плодородных землях юга и юго-востока, или вербовались на государеву службу «по прибору» в новые окраинные города — и прекращали платить подати, колонисты временно, а служилые по «по прибору» постоянно. Уходили крестьяне и к крупным землевладельцам, которые показывали писцам свою землю пустой, даже прятали крестьян, добиваясь низкого уровня податей. «Многие обжи за детьми боярскими паханы и кошены, а в первых обысках писаны пусты непаханы и некошены».

С 1572 г. правительство стало оперативно сокращать подати для районов, пострадавших от неурожаев и чумы. Например, в Шелонской пятине реальные платежи крестьянского двора уменьшились в 5 раз! Финансовая база правительства, ведущего военные действия на нескольких фронтах, резко сократилась.

Правительство не могло оплачивать прежнюю численность посошных и даточных людей, призываемых на службу, сократило денежные выплаты всем категориям ратников. Из-за эпидемии чумы и крестьянских миграций на треть уменьшилась поместная армия.

Южный фронт Ливонской войны. Колонизация Дикого поля

С воцарения Ивана IV шло постоянное усиление крымской обороны.

В 1553 г. «с благовещеньева дня» (25 марта) русские воеводы с полками находились в Рыльске, Путивле, Новгород-Северском, Трубчевске, со второй половины августа в Одоеве, Пронске, Михайлове, Туле, Рязани, Шацке.

А в 1557 г., с марта, еще и в степи — в «усть Ливен», «усть Ельца на поле». В сентябре стояли и в дюжине городов за Окой.

Возникают новые крепости «от поля» (то есть ближайшие к степям): к востоку от Тулы Ряжск, Венев, Епифань, Крапивна, Шацк.

Новые города стоят по обоеим сторонам Муравского шляха — основной дороги, по которой шли на Русь крымцы. С западной, приокской, стороны шляха, это — Орел (1564), Чернь, Крапивна, с восточной, придонской, — Епифань и Донков.

Ключевая роль на южном фронтире переходит от Коломны к каменной тульской крепости.

Усилия правительства по совершенствованию обороны «крымской украйны» не прерывались ни на год и во время Ливонской войны. В 1566 г. было закончено строительство укреплений Большой засечной черты от устья р. Вожа до р. Жиздры и царь лично инспектировал ее.

Черта имела две ветви. Западная проходила через район южнее Козельска, Белев, Одоев, Лихвин, Крапивну, Тулу, Венев и упиралась в Оку выше Переяславля-Рязанского. Восточная ветвь от Шацка шла на север, к Оке, а оттуда опять на юг, к Сапожку, Ряжску, и снова к северу, до Скопина.

Между Тулой и Веневом черта состояла из двух рядов укреплений, между Белевом и Лихвином — из трех, между Белевом и Переяславлем-Рязанским — из четырех.

На черте находились многочисленные естественные препятствия — реки, болота, озера, овраги. К числу искусственных препятствий относились засеки, рвы, валы, надолбы, частоколы, остроги. На дне рек, в районе бродов, вбивались заостренные колья, затапливались «бревна с гвоздьем дубовым частым».

Укрепления были обращены как к «полю», так и на свою сторону — чтобы при необходимости встретить крымцев, возвращающихся после набега с добычей.

Конечно же, союзный польскому королю крымский хан использовал ослабление русских сил на южном фронтире во время Ливонской войны.

В ходе набегов 1567, 1568, 1570, 1571 гг. крымскими татарами было разорены окрестности тридцати городов. В 1570 г. страшному разорению подвергся рязанский край, а также окрестности Рыльска, Тулы, Дедилова. В 1570 и 1571 г. крымские набеги были поддержаны заволжскими Большими ногаями, начались восстания луговой черемисы, видимо поддавшейся на агитацию турецких и крымских агентов.

Всего за время ливонской войны произошло 12 крупных набегов крымцев.

В 1569 г. крымские и турецкие войска отправились к Астрахани. Турецкая пехота потеряла много людей еще во время перехода через иссушенную солнцем степь. Турки и крымцы встали под Астраханью на старом городище и стали изучать способы взятия города, «где быти подкопу и иным приступом». Однако разведчики доложили, что «подкопом… взяти ее (Астрахань) нелзе, что… вода блиско и стоять… у ней долго и людей потеряти». Убедившись, что город невозможно взять подкопом, и осада может затянуться надолго, турецкие и крымские военачальники сначала перессорились между собой, а потом повели войска назад.

Из турецкого войска вернулось домой не более трети, крымские потери были невелики.

К февралю 1571 г. относится хорошо известный «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», разработанный по царскому приказу.

Целью его было предотвращение внезапных нападений крымской орды и прочих степных разбойников. Разработчики этого документа должны были фактически создать такой устав пограничной службы, чтобы враги «на государевы украины войною безвестно не приходили», а станичники и сторожа находились бы именно на тех местах «где б им воинских людей мочно устеречь». По большому счету речь шла даже не о пограничной службе, а об организации народной обороны южного фронтира Русского государства.

Воеводы М. И. Воротынский и Н. Р. Юрьев вместе с приехавшими с разных рубежей «детми боярскими, с станичными головами и с станичники» выработал схемы несения службы путивльскими, тульскими, рязанскими, мещерскими станицами, дальними и ближними сторожами. Было определено «из котораго города к которому урочищу станичником податнее и прибыльнее ездити, и на которых сторожах и из которых городов и по кольку человек сторожей на которой стороже ставити». Определялись даже тактические приемы несения сторожевой службы: «А стояти сторожем на сторожах с конь не сседая, переменяясь, и ездити по урочищам, переменяясь же, на право и на лево по два человека по наказом, каковы им наказы дадут воеводы. А станов им не делати, а огни класти не в одном месте».

В архивах сохранились тщательные росписи (инструкции) Донецким, Путивльским, Рыльским, Мещерским и прочим сторожам, которые типично выглядят так: «1-я сторожа вверх Олешанки Удцкие, а переезжати сторожем направо Муравской шлях до Мерла до Диакова острогу двадцать верстъ; а переведена на Олешенку Коломатцкая сторожа, для того что на Коломаки приходят черкасы каневские да сторожей громят, а на Олешенке сторожем стояти о государском деле прибыльнее и усторожнее… а бежати с вестью с тое сторожи сторожем в Рылеск прямою дорогою, меж Псла и Ворскла».

Как мы видим из этой выдержки, вместе с крымскими татарами и ногаями в набегах на московскую Русь участвуют «черкасы каневские» — а это славное украинское казачество, кстати, по внешнему виду, одежде и обычаям практически ничем не отличающееся от воинов крымского ханства.

Давались также воеводские указания о «пожоге полей» — с расписанием: из каких городов станицам какие поля жечь. Оборона от набегов была делом дорогим. Станичная и сторожевая службы хорошо оплачивалась. Как мелкопоместные, так и безпоместные служилые люди получали денежное жалование, в среднем около 10 рублей за год. (Напомню, что продовольственная корзина на день тогда стоила примерно 3 копейки в день).

К весне 1571 г. относится одна из самых страшных неудач в обороне Московской Руси от крымцев, выступивших в набег большими силами, с участием турецких отрядов и кочевого населения степей. Благодаря информации, полученной от предателей, крымцам удалось обойти укрепления и места расположения русских войск и выйти к Москве. Город был сожжен.

Однако в 1572 г. объединенному опрично-земскому войску удалось нанести крымским татарам и туркам сокрушительное поражение.

Г. Штаден пишет о подготовке похода крымским ханом: «Города и уезды Русской земли — все уже были расписаны и разделены между мурзами, бывшими при крымском царе; (было определено) — какую кто должен держать. При крымском царе было несколько знатных турок, которые должны были наблюдать за этим: они были посланы турецким султаном (Keiser) по желанию крымского царя. Крымский царь похвалялся перед турецким султаном, что он возьмет всю Русскую землю в течение года, великого князя пленником уведет в Крым и своими мурзами займет Русскую землю».

Девлет-Гирей был настолько уверен в своей победе, что уже раздавал привилегии мусульманским купцам для ведения дел на территории России: «Он дал своим купцам и многим другим грамоту, чтобы ездили они со своими товарами в Казань и Астрахань и торговали там беспошлинно, ибо он царь и государь всея Руси».

Во вторжении участвовало от 70 до 100 тысяч всадников из Крымского ханства, Большой и Малой ногайской орды, северокавказских племен, от 7 до 20 тысяч турецких янычар. Хан имел в своем распоряжении турецкую артиллерию.

Если бы царь не смог бы собрать все силы в кулак, то повторились бы ужасы Батыева нашествия, а затем московское государство стало бы турецко-татарским владением на сотни лет. Однако на этот раз удалось перебросить силы из Ливонии и Карелии на юг. В опрично-земской армии на южном фронте было около сорока тысяч человек, том числе около полутысячи немецких наемников.

В «Памяти боярину и воеводе князю Михаилу Ивановичю Воротынскому с товарыщи» царь упоминает списки, в которых описано, в каких полках должны находится дети боярские, наемные немцы, стрельцы, казаки, посошные люди. Далее царём предписывается собираться полкам у Коломны и на участке между Коломной и Каширой. Войскам указываются места дислокации: «большому полку в Серпухове, правой руке в Торусе, передовому полку в Колуге, сторожевому полку на Кошире, левой руке на Лопасне. А наряд (артиллерию) с Коломны и из Серпухова походной полковой взять с собою». Этот же документ предусматривал выдачу натурального и денежного жалования немецким наемникам Юрия Францбека и Карлуса из Нарвы.

Русское командование расположило большую часть войск под Коломной, прикрыв подходы к Москве со стороны Рязани. Но оно учло также возможность вторжения с юго-запада, из района Угры. На этот случай командование выдвинуло на крайний правый фланг, в Калугу, передовой полк опричного воеводы Дмитрия Хворостинина. Вопреки традиции передовой полк по численности превосходил полк правой и левой руки.

Вторжение крымско-турецких сил началось 23 июля 1572 года. Ногайская конница устремилась к Туле и на третий день попыталась перейти Оку выше Серпухова, но была отбита от переправ русским сторожевым полком. Прощупали крымцы и основные серпуховские переправы через Оку, но там противника ждали русские войска на сильно укрепленных позициях.

Хан Девлет I Гирей оставил для отвлечения внимания московских воевод двухтысячный отряд у Серпухова, а основные силы крымцев направил для переправы в районе Сенькина брода, выше Серпухова, и у села Дракино, где не было значительных русских сил.

В ночь на 28 июля 20-тысячная крымская конница под командованием мурзы Теребердея уничтожила русскую заставу в две сотни дворян, охранявшую Сенькин брод, и захватила переправы.

В бою у села Дракино отряд крымского полководца Дивей-мурзы разбил полк воеводы Никиты Одоевского. Развивая наступление, ногайцы за ночь ушли далеко на север.

Под утро к месту переправы подоспел князь Дмитрий Хворостинин с передовым полком. Но, столкнувшись с главными силами крымского войска, он повременил принимать бой. Русский полк правой руки попытался перехватить наступающие силы крымцев в верхнем течении реки Нары, но был отброшен.

В итоге, Девлет I Гирей вышел в тыл русской армии и по серпуховской дороге стал продвигаться к Москве. Арьергардами — многочисленной конницей — командовали сыновья хана. Передовой полк князя Хворостинина вместе с донскими казаками атамана Черкашенина следовал за крымскими царевичами, выжидая благоприятный момент.

Как пишет Соловецкий летописец: «И пришла нашим воеводам весть в понедельник рано, что царь на сю сторону Оки перелез. И князь Михайло Иванович Воротынской со всеми воеводами в понедельник пошел за царем. А в передовом полку пошел воевода князь Дмитрей Иванович Хворостинин».

Когда авангард крымцев находился у реки Пахры, князь Хворостинин напал на крымский арьегард («сторожевой полк») у деревни Молоди, в 45 верстах от Москвы.

«Да пришел (Хворостинин) на крымской на сторожевой полк, да с ними учял дело делати с немцы и с стрельцы и со многими дворяны и з детьми боярскими и з бояръскими людми, да мчял крымъской сторожевой полк до царева полку».

Крымцы не выдержали удара и бежали. Хворостинин их преследовал до ханской ставки («царева полка»). Двое ханских сыновей из арьегарда явились к своему папе и стали просить о помощи.

«А в сторожевом полку были два царевичя, и царевичи прибежали к царю да учяли говорити: „Ты, царь, идешь к Москве, а нас, государь московские люди ззади побили, а на Москве, государь, не без людей же будет“».

Девлет-Гирей вынужден был остановиться и бросить на подмогу сыновьям 12 тысяч крымских и ногайских всадников. Сражение разрасталось. К реке Лопасне уже подошел главный воевода Воротынский, близ села Молоди он установил подвижную крепость — «гуляй-город», в которой укрылся большой полк русских.

Джильс Флетчер описывает «гуляй-город» так: «Эта походная или подвижная крепость так устроена, что (смотря по надобности) может быть растянута в длину на одну, две, три, четыре, пять, шесть или семь миль, именно на сколько ее станет. Она заключается в двойной деревянной стене, защищающей солдат с обеих сторон, как с тылу, так и спереди, с пространством около трех ярдов между той и другой стеной, где они могут не только помещаться, но также имеют довольно места, чтоб заряжать свои огнестрельные орудия и производить из них пальбу, равно как и действовать всяким другим оружием… Ее возят вслед за войском, куда бы оно ни отправлялось, разобрав на составные части и разложив их на телеги, привязанные одна к другой и запряженные лошадьми, коих, однако, не видно, потому что они закрыты поклажей, как бы навесом… Ставят ее очень скоро, не нуждаясь притом ни в плотнике, ни в каком-либо инструменте, ибо отдельные доски так сделаны, чтобы прилаживать их одну к другой, что не трудно понять тем, коим известно, каким образом производятся все постройки у русских».

Бои между русской и крымской конницей шли на пространстве от Пахры до Молоди. Крымские силы втягивались в генеральное сражение, что во всех предыдущих набегах они старались избежать. Это лишний раз доказывает, что в 1572 главной задачей крымцев был уже не простой грабеж, а разгром русских сил и завоевание Москвы.

«И царевичи с татары с нагайскими и крымъскими мьчяли князя Дмитрея Хворостинина до большого полку до князя Михаила Ивановича Воротыньского до города до гуляя».

Полк Хворостинина, отступая перед многократно превосходящими силами противника, завлёк крымцев к стенам «гуляй-города», где они попали под залпы русских пушек. В данном случае русский военачальник прекрасно исполнил тактический прием «заманивания», до этого использовавшийся монголами и татарами.

«И князь Дмитрей и с полком поусторонился города гуляя направо. И в те поры из-за гуляя князь Михаило Воротынской велел стрельцем ис пищалей стреляти по татарским полком, а пушкарем из большово снаряду изс пушек стреляти. И на том бою многих безчисленно нагайских и крымъских тотар побили».

31 июля основная масса крымских войск двигались от Пахры к Молодям. Центром русских оборонительных позиций служил холм, на вершине которого стоял «гуляй-город». У подножья холма, за речкой Рожай, стояли 3 тысячи стрельцов, чтобы поддержать воевод «на пищалях».

Крымцы, преодолев расстояние от Пахры до Рожая, обрушились на русские позиции всей многотысячной массой конницы.

Нам, сегодняшним, неплохо бы преодолеть отстранение от тех, кто тогда воевал за Русь. Они воевали и за нас, за то, чтобы мы сегодня существовали на свете. Даже неплохо бы поставить себя на место этих стрельцов и представить конскую лаву, несущуюся на них с гиканьем, воем и визгом. Наверное, в этот момент они не обращали внимания на то, что зажженые фитили пищалей палят им пальцы. Они вспоминали то, как несколько дней назад прощались со своими родными, и детишки выбегали провожать их за околицу…

Стрельцы все полегли на поле боя, но находившиеся в «гуляй-городе» русские ратники отбили атаки крымской конницы. Нападавшие понесли большие потери, однако и запасы продовольствия в «гуляй-городе» стали иссякать.

После двухдневного затишья Девлет-Гирей 2 августа возобновил штурм «гуляй-города». Вместе с янычарами мобильную крепость атаковали спешившиеся крымские воины. И опять приступ оказался неудачен.

«И божиею милостию, а государьским счастьем, на том бою крымъских и нагайских татар многих побили безчисленно и нагайского большово мурзу Теребердия убили».

Летопись сообщает о пленении одного из знатнейших крымских вельмож, многократно участвовавшего в походах на Русь. Дивея-мурзу взял в плен российский ратник-татарин.

«Да на том же деле взял суздалец сын боярской Тимир Алалыков крымсково большого воеводу Дивия мурзу и многих мурз поймали, да крымскых же тиринских князей трех братов убили. А наших людей всяких убили на том деле человек с семъдесят…»

К концу дня воевода М. И. Воротынский с полками сумел покинуть «гуляй-город» и, продвигаясь по дну лощины позади укреплений, скрытно вышел в тыл нападавшим.

«И князь Михайло Иванович Воротынской обшел своим большим полком крымских и нагайских тотар долом. А пошед, приказал из наряду всем пушкарем ударити изо всех пушек».

Оборона «гуляй-города» была поручена князю Д. Хворостинину, в распоряжении которого поступили вся артиллерия и отряд немецких наемников. По условленному сигналу Хворостинин дал залп изо всех орудий, затем «вылез» из крепости и напал на врага. В тот же момент с тыла на крымцев обрушились полки Воротынского.

«И как выстрелили из пушек, и князь Михайло Иванович Воротынской ззаде напустил на крымъские полкы, а из-за гуляя-города князь Дмитрей Иванович Хворостинин с нимцы и стрельцы… и сеча была великая… на том деле убили царева сына царевича (ханского сына) да внука царева царевича же Колбина сына (ханского внука), и многих мурз и тотар живых поймали».

Крымцы и турки не выдержали удара с двух сторон и бросились бежать. Множество их было перебито и взято в плен. В числе убитых оказались сын и внук хана.

«Того же дни в суботу в вечеру оставил царь в болоте крымских тотар тысячи с три ризвых людей да велел с нашими травитися, а сам той ночи против недели августа в 3 день побежал, да той же ночи Оку первесся. А наши воеводы на утро узнали, что царь побежал, и на тех остальных тотар напустились всеми полки, да тех тотар всех до Оки побили».

На следующий день русские войска разгромили арьегарды, оставленные ханом у Лопасни, и начали преследование неприятеля.

В результате боя и преследования большая часть крымских сил была уничтожена. «Наши воеводы силы у Крымскаго царя убили 100 тысяч на Рожай на речкы», — сообщает новгородская летопись. Из турецких воинов не вернулся домой ни один человек. Крым лишился значительной части боеспособных мужчин.

Как подытоживает Соловецкий летописец: «Приходил крымской царь на Русь с великим собранием, и на Молодех у Воскресения Христова крымского царя побили, и войска ево побито безчислено, из земли побежал с немногими людьми, а убили у него царевича да взяли Девий мурзу…»

Победа над татарами в 1572 была достигнута и благодаря огнестрельному оружию, которое поступало через Нарву.

В отражении крымско-турецкого нашествия не заметно и следа той странной пассивности, которая была видна в действиях многих воевод в 1571; теперь и земские и опричные войска действовали быстро и слаженно. Похоже, в перерыве между крымскими нашествиями удары карательной машины пришлись по правильным адресатам.

Хан Девлет-Гирей, потерявший в Молодинском сражении сына, внука и зятя, был сломлен психологически. Вплоть до своей смерти он не предпринимал никаких действий против Москвы.

Уже в 1572 донские казаки совершили успешный поход на Азов, крымский хан никак не откликнулся.

После Молодей крымская орда, как грозная боевая мощь, оказалась надолго исключена из вражеских расчетов.

Лишь в конце семидесятых, уже после смерти Девлет-Гирея, произойдет возобновление крымских набегов, но их сила будет значительно уступать набегам начала семидесятых.

Русские смогут продолжить укрепление южных оборонных рубежей. На Дону и Десне пограничные укрепления будут отодвинуты на юг на 300 километров. У Дикого Поля будут отвоеваны тысячи квадратных километров земли на пространстве между верхним Доном и верхней Окой, у рек Прона и Осетр.

Большая засечная черта будет протянута далее на запад, включив города Почеп, Стародуб, Серпейск, Севск. На востоке она получит продолжение в виде засек Нижегородского края.

На юге и юго-востоке встанут новые крепости: Чебоксар, Козмодемьянск, Орел, Донков, Епифань, Кокшанск, Алатырь, Арзамас и другие.

Укрепляя обороны «крымской украйны» царь привлечет казачью вольницу к созданию пояса военных поселений. Так например, Епифанская перепись от лета 1572 г., отмечая убийства и разрушения, причинённые «Крымскими людьми», указывает на размещение в этом районе семи казачьих сотен и формирование казачьих слобод.

Вслед за служилыми на новые земли пойдут и русские крестьяне. Как писал Иван Грозный: «А на Крымской земле и на пустых землях, где бродили звери, теперь устроены города и села».

«Знакомясь с делом быстрой и систематической заимки „дикого поля“, мы удивляемся тому, что и это широкое предприятие организовывалось и исполнялось в те годы, когда, по привычным представлениям, в Москве существовал лишь террор „умалишенного тирана“»,[51] — замечает проф. С. Ф. Платонов. От себя замечу, что «привычные представления» на самом деле являются результатом тщательной промывки мозгов, организованной хозяевами информационного пространства. И на этом пространстве всё то разумное, доброе, вечное, что сделал для страны Иван Васильевич, затаптывалось с основательностью слоновьего стада. Освоение Дикого поля при царе Иване сделалось еще одной табуированной темой.

Даже судьбоносная молодинская битва на протяжении долгого времени подвергалась замалчиванию со стороны исторической и прочей прогрессивной общественности. Не знаю, чем уж не глянулась нашим «историкам» победа при Молодях, может тем, что решающую роль сыграл в ней опричный воевода Д. Хворостинин. Однако нам должно помнить — в 1572 русские воины спасли Москву точно также, как они спасали её в 1812 и 1941 гг.

Информация для любителей исторических рекордов: именно в 1572 отмечено максимальное проникновение турецких войск вглубь Европы. Подмосковное село Молоди, а не Вена.

Польское бескоролевье. Иван Грозный — кандидат литовской шляхты

В июле 1572 умирает, не оставив мужского потомства, последний польский король из династии Ягеллонов. В Польше наступает междуцарствие. В истории России подобный период будет в начале 17 в. и тогда она подвергнется масштабному внешнему вмешательству и военной интервенции поляков, литовцев и шведов. Польша и Литва в 1570-х имели возможность определится со следующим правителем без военного вмешательства России.

Иван Грозный не воспользовался этим сложным периодом в польско-литовской общественной жизни для совершения военного похода. Не послал иррегулярные силы, вроде казаков, чтобы «поддержать» ту или иную кандидатуру. Зато это делали османы, которые с помощью крымско-татарских набегов добавляли привлекательности подходящим для них кандидатам.

В борьбе за польский престол схлестнулись различные аристократические партии, уговорами, угрозами и посулами стремившиеся привлечь на свою сторону шляхту.

Симпатии литовской православной шляхты к Ивану Васильевичу сделали его кандидатом на польский престол.

Пользовалась кандидатура веротерпимого царя и большими симпатиями со стороны польско-литовской реформатской шляхты. Об этом пишет проф. Кареев в своем труде по истории реформации в Польше.

В сентябре 1572 г. польско-литовский посланник Федор Зенкович Воропай постетил Москву и официально предложил русскому царю выставить его кандидатуру или кандидатуру его сына, Федора Ивановича, на замещение вакантной должности польского короля и литовского великого князя.

Историк наш сентиментальный Карамзин спешит сочувствовать полякам: «они надеялись, что законы их республики обуздают тирана — и могли обмануться». Некоторые грозноведы, как например, драматург Радзинский, старательно обходят стороной тему участия Ивана в польских королевских выборах — если объемные факты не укладываются в плоскую теорию, тем хуже для фактов. Это же просто непостижимо, как из цитадели шляхетских свобод вдруг поступает приглашение тирану, «кровожадному», «безумному» и так далеее, выставить свою кандидатуру. Более объективные авторы, например, Скрынников, топят сей факт в словах, рассказывая, что «тиран» не был готов к работе с польско-литовскими «избирателями». Однако из словесных излияний непонятно, почему вообще масса иностранных «избирателей» захотела вдруг избрания «тирана», причем из вражеской страны. Может потому, что они знали царя Ивана совсем не так, как драматурги и писатели, жившие много спустя?

Симпатии значительной части литовской шляхты объяснимы не только религиозными факторами. Мелкопоместные и вовсе безземельные шляхтичи, вынужденные продавать свои услуги магнатам, видели заботу царя о поместных и денежных окладах служилого люда в России. Они знали, что царь защищает служилое дворянство от притеснений со стороны высшей знати, что всерьез занимается обороной от степных агрессоров. Поляки и литовцы были поражены тем разгромом, которые учинили царские войска крымско-турецким силам летом 1572.

«Свободу он (Иван Грозный) защищает не сукном мягким, не золотом блестящим, а железом, народ у него всегда при оружии, крепости снабжены постоянным гарнизоном, мира он не вымаливает, силу отражает силой», — пишет Михалон Литвин (Венцеслав Миколаевич), кстати католик и этнический литовец. А в современной ему Литве этот автор видит самовластье магнатов, порабощение простых людей, судебный произвол, безразличие верховной власти к нуждам народа. Нет, не обитель это «золотой вольности», а страна, где простых людей порабощают и мучают, где суд принадлежит самовластным магнатам и власть безразлична к нуждам народа.

«Мы держим в беспрерывном рабстве людей своих, добытых не войною и не куплею, принадлежащих не к чужому, но к нашему племени и вере, сирот, неимущих, попавших в сети через брак с рабынями; мы во зло употребляем нашу власть над ними, мучим их, уродуем, убиваем без суда, по малейшему подозрению, — возмущается Михалон Литвин. — Напротив того, у татар и москвитян ни один чиновник не может убить человека даже при очевидном преступлении, — это право предоставлено только судьям в столицах. А у нас по селам и деревням делаются приговоры о жизни людей. К тому же на защиту государства берем мы подати с одних только подвластных нам бедных горожан и с беднейших пахарей, оставляя в покое владельцев имений, которые получают гораздо более с своих владений».

Основные военные усилия польско-литовские власти обращают на борьбу против Москвы. Поэтому десятки тысяч жителей Польши и Литвы, и отнюдь не только простонародье, похищаются степными разбойниками и проходят через работорговые рынки Крыма.

«Один еврей, меняла, видя беспрестанно бесчисленное множество привозимых в Тавриду пленников наших, спрашивал у нас, остаются ли еще люди в наших сторонах или нет и откуда такое их множество», — передает Михалон Литвин слова литовского посла в Крыму.

И польско-литовские рабы ценятся у крымских татар выше, чем московские — за счет той покорности, к которой их приучили собственные господа. В отличие от московитов, поляки и литовцы не пытаются бежать из крымской неволи. Ведь многих из них ждет дома такая же неволя.

«Вельможи и княжата так робки и истомлены своими женами, что, послышав варварское нахождение (о нашествии татар), забьются в претвердые города и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол, за кубки и болтают с своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если выступят в поход, то идут издалека за врагом и, походивши дня два или три, возвращаются домой и, что бедные жители успели спасти от татар в лесах, какое-нибудь имение или скот, все поедят и последнее разграбят», — сие написано Курбским, свежеиспеченным польским патриотом, так что от чистого сердца.

Польский шляхтич Кшиштоф Граевский в период бескоролевья рассылает письма в пользу унии Польши и России под эгидой московского царя. Ивану Грозному этот шляхтич пророчит роль нового Ягайло, который поведет оба народа, поляков и русских, на турок. Испуганные магнаты вскоре отправляют Граевского в тюрьму. Это показывает, насколько «равные» возможности имели сторонники разных кандидатов.

Симпатии к Ивану польско-литовского простонародья были выражены еще более отчетливо.

На стороне Ивана всё нешляхетское население, особенно крестьяне, сообщает внимательный наблюдатель, венецианский посланник, добавляя при этом, что последние «мало ему помогут, ибо к избирателям не принадлежат».

Папский нунций в 1575 г. доносит в Рим, что лишь высшая польско-литовская аристократия выступает против кандидатуры Ивана. Мелкое же дворянство выступает за царя — желая через его избрание освободиться от власти аристократии. Обеспокоенный папский посол также замечает, что по мнению Литвы, только московский царь может дать защиту ее землям, как от татар, так и от немцев. Сообщает нунций и о том, что Иван Грозный обещает вернуть Литве территории, отнятые у нее Польшей при заключении унии, лишь Киев должен отойти к Москве.

Конечно, симпатии к царю низших классов общества, не имевших участия в выборах, и мелкого шляхетства, играющего подчиненную роль на сеймах, не имели большого политического значения. Основную роль в избрании короля играли польские и литовские магнаты, они вели переговоры с кандидатами, они манипулировали сеймами и легко могли расстроить планы сторонников Ивана IV.

Однако и среди аристократов были сторонники царя, как например Николай Радзивилл, реформат по вероисповеданию.

Противники кандидатуры Ивана Грозного говорили о том, что Польша не может уступить русским Ливонию, обширный выход к морю. На это упирал французский посланник Монлюк, представлявший кандидатуру принца Генриха Валуа Анжуйского. Французский кандидат, через своего посланника, обещал покончить с нарвским плаванием, столь выгодным Руси, и с помощью французского флота добиться господства Польши на Балтике. В общем, Монлюк выводил типично западноевропейскую мелодию, науськивая Польшу на Россию и скармливая слушателям вдохновляющие обещания.

Шведский посол пошел дальше француза и предложил полякам союз для ведения войны против русских, чтобы навсегда отрезать их от моря.

Суть шведского предложения не выглядела бескорыстной даже на первый взгляд. Поляки должны отдать Швеции занятую ими часть Ливонии, шведы простят все суммы, которые они дали в долг Польше. Ливония должна перейти под власть шведского королевича Сигизмунда Ваза, являющегося по матери Ягеллоном. На польский же престол должен быть избран Юхан III или, согласно более позднему варианту, Анна, сестра умершего Сигизмунда II Августа. С турками и татарами, противниками царя, наступит мир. Русские будут лишены выхода к Балтике. Прекратится нарвская торговля, необходимая Москве, но лишающая барышей Польшу и Швецию.

После того, как стало ясно, что высшая польско-литовская аристократия, в основной своей массе, против его кандидатуры, Иван IV решил поддержать австрийского кандидата — эрцгерцога Эрнеста. Московское правительство и Габсбурги планировали совместную борьбу Германской империи, Польши, Литвы и России против могущественной Османской державы. И Габсбурги, и царь Иван не желали видеть на польском троне французского принца, поддержанного Турцией. Франция в это время была в союзе с Османской империей на почве совместной ненависти к Габсбургам, а король Карл IX Валуа перешел всякие границы в борьбе против протестантов и истребил несколько десятков тысяч своих подданных во время Варфоломеевской ночи (как писал Иван Грозный: «такое бесчеловечие французский король над стольким народом учинил и столько крови безу ума пролил».)

Однако в мае 1573 сейм утвердил кандидатуру французского принца-русофоба. Впрочем, уже в июне 1574 оный бежит во Францию, получив известие о смерти тамошнего короля Карла IX — видно не глянулись Генриху Валуа полуцивилизованные Вильна и Варшава. Французский король из Генриха Анжуйского получится самый никудышный, гугеноты с католиками будут истреблять друг друга, в то время как в королевских покоях будут процветать всяческие пороки.

Несмотря на то, что кандидатура Ивана по прежнему была популярна у мелкой шляхты, Россия поддержала новую австрийскую кандидатуру — самого императора Максимиллиана Габсбурга, за которого выступало и вассальное Польше прусское герцогство. Сейм высказался за кандидатуру Максимиллиана. Однако австрийцы повели себя нерешительно, император не торопился приехать в Польшу.

В борьбу против австрийской кандидатуры активно вступила Османская Порта, опасающаяся создания обширной антитурецкой коалиции. В 1574 султан прислал польскому сейму письмо, основной мыслью которого было, что австриец на польском троне означает войну с могущественной Турцией. Сперва турок устраивала шведская кандидатура, но потом они подбрали собственного кандидата. Это был седмиградский воевода, венгр Стефан Баторий, турецкий вассал из Трансильвании — есть такой «край вампиров». На соответствующих сказочных персонажей трансильванский воевода походил даже внешне. Крымско-татарское нашествие, опустошившее Подолию, Волынь, Червонную Русь в сентябре-октябре 1575 было своеобразной формой агитационной работы в пользу турецкого кандидата.

Послы Батория дали на сейме интересные обещания: сохранить все вольности шляхты и отвоевать земли, занятые Москвой. Для этого Баторий обещал набрать большое войско, лично возглавить его, а также уплатить военные издержки в размере 800 тысяч злотых.

Обещал также Баторий сохранять мир с турками и татарами и выкупить пленную шляхту, захваченную в последнее татарское нашествие.

Все обещания Батория, выраженные в денежной форме, тянули на очень приличную сумму. Остается спросить, посмотрев внимательным взором, откуда такие деньги у трансильванского феодала средней руки? И первый наиболее очевидный ответ — деньги давали турки, крайне заинтересованные в его кандидатуре.

Эта кандидатура потом сошлась с предложением шведов, и Стефана Батория, мужчину в расцвете сил, стали прочить в супруги престарелой Анны Ягеллонки. Очевидно и святой римский престол, как минимум, не возражал против турецкого предложения. Католические верхи еще в 1204 показали, что дело борьбы с восточно-христианскими «схизматиками» куда важнее, чем война против всяких мавров, сарацин и турок. Басурмане могут подождать. А если точнее, с басурманами можно и договориться, если есть общий враг. На поддержку, полученную Стефаном Баторием от Рима, указывает и наступившая во время его правлении католическая реакция.

Литовская шляхта в массе своей была против Батория, не особо хотела австрийца и по-прежнему поддерживала кандидатуру царя. Литовский гетман Я. Ходкевич говорил русскому послу: «ляхи обирают на государство Обатуру (Батория) и к нам уже в другой раз присылают, чтоб мы его выбрали; но нам ни под каким видом Обатуру на государство не брать. Обатура — турецкий посаженник, и как нам отдать христианское государство бусурманам в руки?» Каштелян минский Ян Глебович высказывался другому русскому посланнику еще более радикально: «Чтоб государю послать раньше, не мешкая, к панам радным и к рыцарству? А тем у нас не бывать ни одному на королевстве, вся земля хочет государя царя». Схожее мнение излагал и Николай Радзивилл на тайном свидании с царским послом Новосильцевым.

История сохранила и мнение простой литовской шляхты. Некто шляхтич Голуб высказывался так: «Паны за посулы выбирают цесаря и Обатуру, но рыцарство всею землею их не хочет, а хочет царя; паны радные увязли в посулах и сами не знают, как быть».

Бескоролевье в Польше завершилось в мае 1576, выборами на краковском сейме. К этому моменту польская «демократия» достигла апогея, показав все виды манипуляций, характерных и для более поздних разновидностей этой формы правления.

«Посулы», то есть денежные вливания, помогли представителям шляхты осознать, с кем им связать судьбу. Краков находился под военным контролем сторонников Батория и туда они даже не собирались пускать австрийского кандидата. Литовские делегаты и сторонники Габсбургов на этом сейме отсутствовали.

Свежеиспеченный король Стефан два года потратит на подавление сторонников Габсбургов, которые будут считать Максимиллиана своим законным королем. Город Данциг (Гданьск) будет разгромлен с помощью войск и артиллерии. (Кстати, ни один из авторов, вздыхающих по якобы вольному якобы ганзейскому Новгороду, почему-то не потратил ни слезинки на действительно ганзейский Данциг, павший в крови перед турецким посаженником).

Остаток своей жизни Стефан Баторий проведет в жестокой борьбе против России.

Польша, не способная дать отпор татарским набегам, фактически пользующаяся Москвой для обороны от степных кочевников, сделает всё для сокрушения государства, стоящего барьером между Европой и Азией.

Степень финансовой и информационной поддержки, которая окажет Европа этому османскому ставленнику, будет уникальна для 16 века. А с его ненавистью к Москве будет соперничать разве что шведский король Юхан III, еще один король-русофоб, приведенный к власти умелыми режиссерами, стоящими за сколачиванием антирусской коалиции.

Остается только упомянуть «историка» Янова, придумавшего некий сговор «азиатских деспотий», то есть России и Турции, в 16 веке. Чтоб такое сочинить, Янову пришлось пройти и мимо русско-татарско-турецких войн XVI века, и мимо польско-татарско-турецких союзов на протяжении всего XVI века, и даже мимо турецкого «кандидата», ставшего польским королем. Впрочем, как говорил генерал Лебедь, «глупость — это особая форма ума».

Неудачи и успехи в борьбе со шведами и поляками

16 февраля 1567 года шведские послы в Александровской слободе заключили с Россией договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. Договор был направлен против Польши, вскоре шведский генерал Горн отобрал у поляков Вейсенштейн (Пайде) и Пернов (Пярну).

Карамзин высказывает свое недовольство этим договором и называет «сговором двух тиранов». Шведскому королю, очевидно, досталось за то, что в это время он вел ожесточенную борьбу против собственных феодалов. Заметно, что симпатии верховного историка российской империи отданы польской шляхетской «республике», оттого ему и хочется, чтобы московскому государству было потяжелее.

Впрочем, могущественные силы уже в ту пору позаботились, чтобы у Руси не было долгой передышки. 29 сентября 1568 года в Стокгольме вспыхнуло дворянское восстание, за которым стоял финляндский герцог Юхан (Яган русских летописей). Эрик XIV Ваза был свергнут с престола, объявлен сумасшедшим и заключен в тюрьму. На престол взошел его брат Юхан III, настроенный на тесный союз с Польшей против России. И первым делом новые шведские власти ограбили московских послов. Что говорится, мессидж был послан. У Юхана сразу нашлись и необходимые денежные средства, чтобы ссудить своему шурину, королю Сигизмунду Августу — под залог некоторых польских владений в Ливонии.

По мнению Роберта Виппера, с короля Юхана III начинается возвышение шведской монархии. Юхан и его преемники будут уверенно вести Швецию по пути абсолютизма, агрессии и великодержавия: «Так, на севере вырастает неожиданно противник, запирающий Москве морские выходы, противник странный, который не мог воспользоваться сам промышленной и торговой выгодой, ибо не имел собственной индустрии и не занимался транзитом, но который с успехом исполнял роль тормоза в отношении Москвы, задерживая столь опасный в глазах Польши и Германии культурный рост многочисленного и способного народа русского».

Шведские короли будут пользоваться удачным географическим положением своей страны, защищенной от нападений, как морем, так и финскими лесами-болотами. Шведское дворянство сделает ставку на обогащение через военную добычу, шведская армия станет действовать со всей решительностью и жестокостью, что сделает ее на долгие годы сильнейшей в центральной, северной и восточной Европе. Шведский военный флот будет господствовать на Балтике. Обилие военной добычи у шведских дворян спасет шведское крестьянство от крепостнического режима (пригнувшего, к примеру, датское и немецкое крестьянство). Произойдет не «второе издание крепостного права», а второе издание «норманнского ужаса» (furore normannorum). Только в отличие от раннего средневековья, теперь за жестокостью и жадностью скандинавов будет стоять мощь государства. Так что шведов на последующие 150 лет можно назвать монголами Европы.

Шведский джинн, выпущенный папистами из бутылками, будет десятилетиями терзать именно католиков, немцев и поляков.

Но первыми удар «голубоглазых монголов» примут на себя русские в ходе Ливонской войны. Юхан III ставит перед собой задачу не только вытеснить русских из Прибалтики, но и захватить Карелию, и Кольский полуостров.

В условиях, когда Швеция и Польша стали тесными союзниками, царь также ищет новых союзников на Балтике.

Датский герцог Магнус принял предложение Ивана Грозного стать его вассалом и в мае 1570 года, по прибытии в Москву, был провозглашен «королем Ливонским». Союз царя и герцога скреплялся, как было принято в то время, женитьбой Магнуса на царской племяннице, дочери князя Владимира Андреевича Старицкого — Евфимии (которую многие псевдорики поспешно зачислили в жертвы опричнины). Но Евфимия умирает во время эпидемии чумы и 12 апреля 1573 г. Магнус празднует свадьбу с 13-летней княжной Марией, другой дочерью князя Владимира.

Образцом для государства Магнуса, возможно, послужила Пруссия, бывшая с 1466 года ленным владением Польши, вначале как Тевтонский Орден, затем как светское герцогство. Ливонцам, живущем в государстве Магнуса, открывалась свободная и беспошлинная торговля по всей Московской Руси. За это, в свою очередь, они обязывались свободно пропускать в Москву иностранных купцов со всякого рода товарами, а также ремесленников и прочих мастеров.

Чтобы показать свое расположение к Ливонии и ее новому правителю, Грозный отпустил с ним на родину множество пленных ливонцев, сосланных на поселение во внутренние области Московского государства.

Для ведения военных действий по захвату Риги, Ревеля и других ливонских городов, под командование Магнуса были переданы русские войска. Сам Магнус должен был выступать в поход, имея не менее 1500 пехотинцев и 1500 кавалеристов.

Соглашение с Магнусом сопровождалось и предложением военного союза Датскому королевству.

В 1568, 1569, 1570 датский флот наносил удары по каперскому флоту Польши, который охотился за судами, идущими в Нарву.

В 1570 против польских и шведских каперов борется и собственный русский флот во главе с «царским наказным капитаном» Карстеном Роде. Действия его крайне успешны, однако остановлены датской короной в конце года. Сам Роде был отправлен в Дании на плаху.

Но после переговоров царского посла Андрея Савина с английскими властями, уже английские корабли обстреляли польский Данциг и стали топить польских каперов. Англичане были заинтересованы в торговле с русскими через нарвский порт, в получении от них пеньки и леса — на носу были решающие морские битвы с Испанией.

21 августа 1570 Магнус подошел к подвластному шведам Ревелю с 25-тысячным русским войском и большим отрядом из немецких наемников. Но осада города завершилась неудачей, 16 марта 1571 года Магнус сжег свой лагерь и отступил.

Основная причина провала заключалась в том, что датский флот не оказал никакого содействия Магнусу. Датчане 13 декабря заключили со шведами Штеттинский мир, поэтому ничто не могло помешать господству шведского флота на восточной Балтике — он снабжал ревельский гарнизон всем необходимым. Русские силы также оказались недостаточны, в это время значительная часть московского войска находилась на «крымской украйне», куда приходил хан с 60-тысячной ордой.

После ревельской неудачи царю изменяют Таубе и Крузе, которые попытались организовать в Дерпте заговор и сдать город полякам. Заговорщики не были поддержаны горожанами, которым неплохо жилось и под властью Москвы. Таубе и Крузе сбежали в польскую Курляндию и там занялись вполне прибыльным делом, сочинением антимосковских памфлетов.

Во второй половине 1560-х польское правительство рассылало письма европейским монархам, от Филиппа испанского до Елизаветы Английской (1566, 1568, 1569) с просьбами и требованиями прекратить торговлю с русскими. В своем письме к королеве Елизавете от 1569 Сигизмунд II Август просил запретить плавание английских судов в русский порт, ибо «московский государь ежедневно увеличивает свое могущество приобретением предметов, которые привозят в Нарву… От общения неприятель просвещается, и что еще важнее, снабжается оружием… Всего же важнее, как мы полагаем, снабжается мастерами». Кстати, в этом письме наглядно представлен главный страх европейских соседей России — что она станет экономически и технически развитой…

В Германской империи, под влиянием польской и ливонской пропаганды, нарастали русофобские настроения. Рейхстагу было в 1570 г. представлено рассуждение «О страшном вреде и великой опасности для всего христианства, а в особенности Германской империи и всех прилежащих королевств и земель, как скоро московит утвердится в Ливонии и на Балтийском море».

«Отовсюду, — пишет автор-аноним, — с запада, из Франции, Англии, Шотландии и Нидерландов, несмотря на запрещения, везут в Нарву оружие и съестные припасы… Привозят в Москву много шелка, бархата, полотна. Русские, до этого не умевшие выделывать ткани, теперь сами научатся всему и, конечно, разбогатеют. Много доставляют царю золотой и серебряной утвари; драгоценные металлы в Германии истощаются и сильно поднимаются в цене. Наконец, московский государь соберет скоро столько военных снарядов, что сделается сильнее всех других. Всего же опаснее то обстоятельство, что многие правительства доставляют московитам опытных кораблестроителей, знающих морское дело, искусных в сооружении гаваней, портов, бастионов и крепостей, затем оружейных мастеров, которым хорошо знакомо Балтийское море, его течения, гавани и др. Все эти сношения Европы с царем придали ему мужества; теперь он стремится стать господином Балтики; достигнуть этого ему будет не трудно, во-первых, ввиду изобилия корабельного леса в России, железа для якорей и различных других материалов для снастей и парусов, сала, дегтя и пр. Его страна изобилует населением, и он легко наберет людей для экипажа. Русские крепки, сильны, отважны и, наверное, будут отличными мореходами. Много у царя также купеческих товаров, следовательно он может путем обмена получить все нужное из других стран».

В 1571 «тое же зимы приходил князь великий в Новъград и посылал воевод своих в землю в немецкую под Выбор и многих людей побили». Царь, находившийся в Новгороде, руководил ведением военных действий против шведов в Западной Карелии и южной Финляндии, куда была отправлена кавалерия из служилых татар. Она прошла по финским землям так, как умела это делать; финляндцы запомнили татарский «визит» надолго.

Летом того же года шведы проводят рекогносцировку в Белом море. У Соловецких островов появляется вражеская флотилия, состоявшая из шведских и ганзейских кораблей.

Согласно Соловецкому летописцу: «Того же году были в Голомяни у Соловецкаго острова карабли, а приходили на них немецкие люди. Того же году приежжал к морю обыскивати Семен Лупандин про карабли о неметцком дели».

Штурмовать Соловецкую обитель вражеские силы не решились, однако с этого года начинаются регулярные набеги шведов на северные русские окраины.

А Иван Грозный приступает к вербовке западных наемников.

Юрген Фаренсбах (или Юрий Францбек, как его окрестили русские), молодой немецкий дворянин, успевший побывать на службе в Швеции, Франции, Нидерландах, Австрии, попал в плен к русским в ходе ливонской войны и, видимо, предложил царю свои услуги. В Ливонии и других немецких землях он набрал семитысячный отряд наемников, часть которых была задействована уже в сражении при Молодях 1572. И это, очевидно, был первый случай со времен Киевской Руси, когда западные воины добровольно воевали за русское государство. (Впрочем, в конце ливонской войны Фаренсбах перевербуется к богатому польскому королю.)

1 января 1573 войско, возглавляемое царем, взяло сильную шведскую крепость Вейссенштейн (Пайде) — опричники показали себя с наилучшей стороны. Царь в очередной раз продемонстрировал, что его личное участие в походе всегда приносит успех. Во время штурма погиб Скуратов-Бельский. Это был московский «Игнатий Лойола». И также, как основателя доминиканцев, Скуратова нельзя отделить от эпохи, в которой он жил. На удары, которые наносили государству феодалы, он отвечал сторицей, со всей жестокостью своего времени. Безжалостности он противопоставлял безжалостность. Но он был не палачом, а воином, что собственно и доказывает его гибель в бою.

Зимой 1573 русские войска также захватили шведские крепости Нейгоф и Каркус. Однако весной того же года, после отбытия царя в Новгород, русские войска потерпели поражение от шведского генерала Клауса Акесона Тотта у местечка Лоде (Коловер) в западной Эстляндии.

Попытка шведского флота атаковать Нарву в 1574 закончилась полным провалом.

9 апреля 1575 русские войска взяли крепость Пернов и воевода Никита Юрьев позволил всем желающим покинуть город со всем добром. Гелмет и ряд других крепостей сдались русским без боя. Соловецкий летописец пишет: «В лето 7083-го. Государевы воеводы взяли в Немецкой земли шесть городов: Апсель и Лиговерь, и Коловерь и иные городы, Патцу. И князя Юрья Токмакова туто не стало своею смертью».

13 июля 1575 года на реке Сестре русские и шведские послы подписали перемирие, касающееся русско-шведской границы в Западной Карелии. Вопрос об Эстляндии остался открытым.

В начале 1576 года шеститысячный русский отряд, нигде не встречая сопротивления, отобрал у шведской короны эстляндские города Леаль, Лоде, Фикель, портовый Габсаль.

Вечером, после сдачи города Габсаля (Хаапсалу), местные жители устроили пиры и танцы. Русские сильно удивлялись такой вечеринке. Однако этот пример показывает, что в подавляющем числе случаев, вопреки писаниям западных пропагандистов, русские вели себя гуманно, и местные жители не имели никаких причин биться с отчаянием обреченных. Идёт 19-ый год войны, и если сообщения о жестокостях русских были бы правдивыми, то уж, наверное, ливонские города оказывали бы сопротивление.

Затем русские, после переходов по льду Финского залива, овладели островами Эзель, Даго, Моон. Однодневной осады хватило, чтобы занять прибрежную шведскую крепость Падис (Палдиски). Герцог Магнус захватил крепость Лемзель, находившуюся неподалеку от Риги. К концу 1576 русские заняли всю Эстляндию, за исключением Ревеля.

Однако состоявшаяся в январе-марте 1577 осада Ревеля опять завершилась неудачей — артиллерии у осажденных было в пять раз больше, чем у русских войск, хотя те обладали 44 осадными пушками.

«Того же году (7085) ходили х Колывани с нарядом великого князя воеводы, князь Федор Иванович Мстисловской с товарыщы, и убит тогда воевода Иван Меньшой Шереметев, а Коловани не взяли и прочь пошли».

Под городом погиб воевода Иван Шереметев Меньший. 13 марта кн. Мстиславский прекратил 7-недельную осаду. После ухода русских шведские власти объявили, что все желающие могут идти разорять русские владения в Эстляндии. И все ревельцы, от рыцарей до люмпенов, отправились грабить эстляндские деревни. Ливонские немцы приходили и к печерскому монастырю, причинили его округе большие разорения.

Впрочем, ревельцы были вскоре опять загнаны в свой город, а 9 июля 1577 началось наступление русских войск на польские владения в Лифляндии, которое было возглавлено царем. Русские заняли Мариеншаузен (Влех), Люцин (Лужа), Резенке (Режица), Лаудон (Левдун), Динабург (Невгин), Крецбург (Круциборх), Зессвеген (Чиствин), Шванебург (Гольбин), Берзон (Борзун), Венден (Кесь), Кокенгаузен (Куконос), Вольмар (Владимирец Ливоский), Трикатен (Триката), разрушили Кирхгольм под Ригой. 2 сентября войском И. Голицына и В. Салтыкова был взят Венден. В руки русских попал и гетман А. Полубенский, управляющий польско-литовскими владениями в Ливонии.

Вся Лифляндия, за исключением Риги, оказалась занята русскими войсками.

В походе 1577 г. были задействованы пищали Орел (ядро 3 пуда), Инрог (ядро 70 гривенок, будет воевать аж до 1703 года), Медведь, Волк, Соловей Московский, Аспид, Собака, Лисица, пушка Павлин (ядро 13 пуд). Если бы у русских был военный флот под стать артиллерии, то участь Риги также была бы решена.

«В лето 7086-го. Государь царь и великий князь Иван Васильевич ходил в Курланскую землю и в Латыгорскую, и в Литовскую и взял дватцать семь городов… и князя Александра Полубенского взяли».

И в Лифляндии русская армия, несмотря на сократившиеся мобилизационные возможности, действует быстро и успешно. И лифляндцы, знавшие о московитах не из памфлетов, не оказывали никакой поддержки польско-литовским гарнизонам крепостей. За время своего правления не снискали поляки немецкой любви. Как написал Иван во втором послании Курбскому: «Не дожидаются бранного боя германские города, но склоняют головы свои перед силой животворящего креста! Много всяких людей отпущено: спроси их».

Этот поход еще раз продемонстрировал, что если русскую армию возглавляет Иван Васильевич, то она неизменно побеждает.

10 сентября 1577 царь дал пир знатным пленникам в Вольмаре. Он вел себя милостиво со сдавшимися польскими и литовскими воинами, «давал им шубы и кубки, а иным ковши жаловал», после чего отпустил на родину. Был отпущен и польско-литовский гетман Александр Полубенский. После это царь вернулся в Москву.

Карамзин еще раз поиздевался над фактами, когда написать: «Иоанн брал, что хотел; свирепствовал, казнил Ливонию бесприпятственно». Так что желание оболгать свою армию — это не страсть последнего времени; российские гуманитарии занимались этим и двумя веками ранее.

Третий этап ливонской войны. Отечественная война 1579–1582 гг

Европа против Руси. Соотношение сил

С. М. Соловьев говорит о второй половине XVI века, что западноевропейские страны начинают терять земледельческий характер, становятся торговыми и промышленными, «богатеет и правительство, увеличиваются его средства… теперь у правительства есть деньги, есть средства нанять войско для достижения своих целей, и являются наемные войска».

И, хотя Польша и Швеция не относились к развитым европейским странам, богатая Европа наделила их материальными возможностями, многократно превосходящими те, что имелись в распоряжении московского государства. Если точнее, силы, посадившие как Стефана Батория на польский трон, так и Юхана на шведский, оказали им всю необходимую финансовую, военно-техическую и информационную поддержку для одержания победы над Россией.

При отражении шведско-польских походов финального этапа Ливонской войны русские войска столкнутся с крупными европейскими войсками Нового времени.

Российскому иррегулярному поместному войску, оснащенному преимущественно холодным оружием, и небольшому корпусу стрелецкой пехоты придется воевать против западноевропейских солдат, вооруженных огнестрельных оружием и обладающих соответствующей передовой тактикой. На стороне противника будет и значительное численное преимущество — русские должны будут часть своих сил держать на южных рубежах, для обороны от оправившегося после молодинского поражения Крымского ханства, в Поволжье, для защиты от ногаев, на Северном Кавказе, в Карелии.

Германский имперский съезд, проходивший в конце 1576 в Регенсбурге, обильно изливал негативные чувства на Москву, столь расширившую свои владения на Балтике. Тон задавал старый русофоб пфальцграф Георг-Ганс фон Лютцельштейн. Пфальцграф ознакомил императора с проектом завоевания России, составленным Генрихом Штаденом. Очевидно, в 1578 рейх дозрел до оказания масштабной помощи Польше и Швеции. Таким образом, к числу врагов Москвы можно было добавить и Германскую империю.

Среди ближайших союзников короля Стефана Батория были саксонский курфюрст Август и бранденбургский курфюрст Иоганн-Георг Гогенцоллерн. Польше ничто не угрожало со стороны османской империи и крымского ханства (мелкие набеги, две-три сотни уведенных в Крым простолюдинов, за угрозу, конечно, не считались). Планы Стефана Батория находили поддержку у фанатичного католика Филиппа II Испанского. Шведский король Юхан III оставался ближайшим союзником Стефана Батория, два друга были женаты на двух сестрах Ягеллонках. В 1577 в Стокгольм приезжал папский посланец иезуит Антонио Поссевино, на следующий год испанский посол. Рим рассчитывал провести контрреформацию в Швеции и объединенными польско-шведскими силами нанести удар по русским «схизматикам», которые рассматривались, как опасность для материальных имуществ и духовной власти католической церкви на востоке Европы.

Целью Стефана Батория являлся полный военный разгром России. Польский король говорил папскому легату Викентию Лаурео о небходимости добиться завоевания Москвы, овладев до этого Полоцком и Смоленском.

К концу 1570-х Россия, в целом, еще не вышла из состояния хозяйственного упадка. Как пишет Р. Скрынников: «Известно, что в начале XVII в. экономика страны была подорвана трехлетним голодом 1601–1603 гг. Сходное происхождение имело и „великое разорение“ 70–80-х годов, у которого также существовал свой порог — трехлетний голод и чума 1569–1571 гг». Финансовые и мобилизационные возможности государства так и не достигали того уровня, что существовал в 1567, когда Иван имел все шансы завершить войну.

Во время военных действий последнего этапа войны в руки поляков попали документы русского кавалерийского корпуса под командованием воеводы Хилкова. И, хотя их подлинность можно поставить под вопрос — государственные сведения такого уровня, скорее, должны были находится в московских приказах, чем в руках фронтового командира, тем не менее, информация «архива» отражала ситуацию в стране.

Война к этому времени длилась уже 22 года. 22 года военных действий на нескольких фронтах. Военные, да и гражданские потери, нарастали с каждым годом. Крестьяне нуждались в передышке, в восстановлении сил. Они уходили на недавно присоединенные Иваном Грозным юго-восточные, а после 1572 южные земли (территория государства увеличилась в два раза!) или перебирались во владения крупных земельных собственников. Такие мигранты на долгое время прекращали выплату государственных податей. (Это при Петре взиманием налогов станут заниматься войска, а крестьянин на владельческой земле будет намертво привязан к своему помещику крепостным правом.)

Владельцы небольших поместий теряли крестьян и имели все более зыбкое материальное обеспечение. На протяжении двух десятилетий служилые люди практически каждый год отрывались от дома, от управления хозяйственной жизнью своего поместья. Многие недели длился один лишь сбор поместных войск с огромной редконаселенной территории страны. Можно сказать, что враг, бьющий с разных направлений, не «отпускал» русского временнообязанного помещика домой. Отсюда вытекало нарастающее «нетство» (неявка на службу, бегство из полков).

Последний этап Ливонской войны произведет и прямые опустошения во многих регионах страны. Набеги и походы врага унесут жизни десятков тысяч людей, как мирных, так и служилых. Враг будет вести войну на истребление, уничтожая население городов и угоняя мирных жителей в плен. Ближе всего к театрам интенсивных военных действий находились псковский и смоленский регионы, на эти земли пришлись наибольшие потери.

Однако, даже в конце Ливонской войны, мы не увидим ничего похожего на российский 1917 год, когда армия отказалась воевать и стала разбегаться. Мы не увидим развала обороны и беспомощности государства. Не будут сдаваться без боя русские города, как то было ранее с немецкими городами в Ливонии, не случится бессильной анархии, как у Речи Посполитой в конце XVIII века, не будет скоропостижной капитуляции, каковая случились у славной Франции в завершение эпохи Наполеона (а потом во франко-прусскую войну и во вторую мировую войну.)

В Московском государстве ничего такого не произошло, цели войны были понятны, против верховной власти не восставала ни армия, ни народ (хотя последние 8 лет правления Ивана Васильевича нельзя никак назвать «репрессивными»), города, как правило, оказывали отчаянное сопротивление противнику. Дворяне и посошные ратники в массе своей шли на военную службу, несмотря на то, что все больше из них не возвращалось домой. В итоге, их служба и их вера спасла Московскую Русь от уничтожения.

Возможно заключительный этап войны сложился иначе, если бы царь Иван не был к 1579 г. тяжело больным человеком, уже непособным к военным походам. Заключение НИИ судебной медиции, обследовавшего костные останки Ивана Васильевича, показали и серьезное поражение его опорно-двигательного аппарата (т. н. остеофиты), и признаки ртутного отравления.

1579, первое нашествие Батория. Нападения шведов и крымцев

В ноябре 1577 г. Стефан Баторий внезапно начал военные действия, захватив в южной Ливонии города Невгин (Динабург), Венден, Бутен, Лемзель, Буртник, Зонцель, Эрлю, Роге, Нитов. В Вендене был уничтожен русский гарнизон — пленных поляки не брали. Шведы также начали военные действия в восточной Эстляндии.

В начале 1578 г. принц датский Магнус на вопрос «предать иль не предать» отвечает положительно. Он изменяет царю, а свое государство, созданное русскими стараниями, передает под протекторат Речи Посполитой. Псевдорики, конечно, же выставляют царя виновником этой измены. Однако царский голдовник (вассал) Магнус еще в 1577, в нарушение соглашения с Москвой, стал брать под свой контроль ливонские города, которые должны были остаться у русских, а заодно вступил в контакт с королем Стефаном Баторием через польского гетмана в Ливонии Александра Полубенского.

В 1578 русские войска еще берут крепость Верполь (Полчев), но застревают под Венденом.

В октябре 1578 г. русские войска под Венденом были атакованы соединенными польско-шведскими силами и разгромлены. Сложили головы воеводы В. Сицкий и М. Тюфякин.

Поляки и шведы не брали пленных, русские пушкари были повешены на пушках. Польский пропагандист Гейденштейн лихо напишет, что русские повесились сами, но другие западные источники покажут, что это была расправа над пленными.

«В таких обстоятельствах соединяются в добром порядке и с благой думой г. воевода Новохорцкий и г. Кафиа, с трехтысячным войском Короля Польского, также г. Ганс Вахтмистр и г. Генрих фон Енден, с войском Короля Шведского, и во славу Божию, 23 Сентября 78 года, во вторник, в час пополудни, неожиданно и бодро нападают на неприятеля. Поспешно устремляются они на окопы, сделанные перед Венденом, и хотя г. Вахтмистр и г. фон Енден, которые открыли нападение, были оттеснены многочисленным войском Москвитян, однако вторичный их натиск дружными силами оказался удачным: они смешали их ряды, убили более 6,000 человек, положили на месте некольких князей и бояр со всеми лучшими стрелецкими головами, многих из них взяли в плен, знатнейшего Московского воеводу повесили на самой большой пушке, называемой Волком, и тут же его убили».[52]

Стефан Баторий ясно продемонстрировал, в каком стиле он будет вести войну, и полностью заслужил то определение, которое давали ему русские — «посаженник султанов». Что не помешает историческому драматургу Э. Радзинскому с нежными придыханиями ворковать о короле-рыцаре, мечтающем о спасении бедных русских от власти тирана.

В сентябре 1578 шведы безуспешно пытались взять Нарву, но отступили, потеряв 1500 солдат.

В августе 1578 и начале 1579 царь посылал в Соловецкий монастырь оружие и боеприпасы — для отражения возможного шведского нападения. Монахи набирали охотников защитить обитель. Вокруг нее воевода М. Озеров строил острог. Летом 1579 шведское войско, вторгнувшееся в кемскую область восточной Карелии, разгромило отряд Озерова. Воевода погиб в бою, его сменил А. Загряжский. В декабре 1579 г. шведы были отражены от восточнокарельского Ринозера, где командовал острогом К. Аничков.

Даже во время польско-шведского наступления в Ливонии, царь беспокоится о снабжении ливонских городов хлебом и пишет «в Алыст Семену Федоровичю Сабурову да князю Григорью Васильевичю Звенигороцкому, да Михайлу Иванову сыну Бурцову, да Борису Лихореву Пусторжевцу. Отпустили есми воевод в посылку: князь Василья Дмитриевича Хилкова с товарищи со многими людьми и с тотары и хлеб в немецкие городы в Куконос да в Скровной, в Линевард, в Круцборх из Новагородка да из Алыста велели им же провожать».

Нанеся русским войскам поражение под Венденом, Стефан Баторий начинает большой поход в Россию. В наступлении будет участвовать 41 814 воин, в основном немецкая и венгерская наемная пехота, но также представители почти всех западных стран, включая англичан, шотландцев, французов и т. д. На стороне Польши будет воевать шведский флот и 17 тысяч шведских солдат.

В моральной (а если точнее, аморальной) подготовке европейских войск сыграла большую роль и масштабная антирусская пропаганда, которая была организована и распространена на всю Европу польскими властями.

По данным Разрядного приказа, Россия могла выставить против поляков и шведов 10 532 кавалериста, 3119 стрельцов и казаков. Вместе со служилыми татарами и городским ополчением русские войска на северо-западном фронте составляли 23 641 человека.[53] В это время обострилась угроза крымского нападения, что оттянуло дополнительные русские силы на границу Дикого поля. Штаден пишет о нарастании крымской угрозы: «Крымский царь так жаждет захватить Русскую землю, что я не могу не описать, ни рассказать… в полной мере. В особенности потому, что турецкий султан (посадил) в Польше королем Стефана Батория, как и его (крымского царя) посадил он в Крыму».

На северо-западе русские войска уступали врагу более, чем вдвое, по общей численности, и, многократно, по количеству постоянных войск, хорошо подготовленных и вооруженных огнестрельным оружием.

Исходя из этого, русское командование избрало оборонительную тактику. Москва растягивала войска по рубежам, не зная, куда придется главный удар противника.

Летом 1579 г. крупные шведские силы высадились в Ревеле и двинулись к Нарве.

26 июня польский король Стефан грамотой, отправленной к Ивану Грозному, не только объявил войну России, но и провозгласил себя освободителем русских от «тирании».

Грамоту Батория можно признать образцом густопсового лицемерия. Уж не польскому государству, держащему своих крестьян-хлопов в фольварочном рабстве, освобождать кого-либо на Руси. На русский народ зажигательные лозунги Батория не произвели никакого впечатления. Возможно, они адресовались аристократии, но к 1579 боярская фронда в Московском государстве была уже давно разгромлена.

Начиная со Стефана Батория, все западные завоеватели будут объявлять себя освободителями русского народа — и, первым делом, станут «освобождать» русских от жизни и имущества. (Завоеватели-освободители словно чувствуют, что вслед за ними, «мирно» грабящими и убивающими, пройдет армия пропагандистов, которая подправит некрасивую картинку с помощью ретуши и стирательной резинки.)

30 июня польская армия (в современной терминологии — международные коалиционные войска) двинулась в поход. 31 июня литовские казаки-черкасы захватили городки Козьян и Красный, а 4 июля — венгры взяли город Ситно.

В июле 1579 царь находится в Новгороде. Послы Карпов и Головин являются к Ивану Васильевичу с известием, что король с войском движется вглубь России.

В начале августа 1579 Стефан Баторий с 16 тысячным войском, где было значительное число венгров, осадил Полоцк. В гарнизоне города насчитывалось не более 6 тысяч человек.

В начале осады русские оставили Стрелецкий острог и перешли в Высокий замок. Осажденные воеводы, кн. Вас. Телятевский, Петр Волынский, кн. Дм. Щербатый, дьяк Л. Раков и дьяк М. И. Ржевский (старый знакомый по лихому крымскому походу), держались в дубовой крепости более трех недель.

Поляки пытались зажечь крепость, обстреливая ее калеными ядрами. Русские ратники на веревках спускались со стен и тушили горящие участки. Жители самоотверженно помогали гарнизону. Псевдорики там и сям пишут о чуждости и враждебности московского войска западно-русскому (белорусскому населению) — но факты опровергают это мнение. «Жители, старики и женщины, бросались всюду, где вспыхивал пожар, и тушили его, на веревках спускались со стен, брали воду и подавали в крепость для гашения огня; множество при этом падало их от неприятельских выстрелов, но на место убитых сейчас же являлись новые работники».[54]

Сам Стефан Баторий высоко оценил действия осажденных: «в деле защиты крепостей они (московитяне) превосходят все прочие народы».

Воеводы Борис Шеин и Фед. Шереметев, не имея возможности пройти к Полоцку, заняли Сокол и препятствовали подвозу припасов польским войскам.

29 августа венгры прорвались в Высокий замок через выгоревшую часть стены. Однако их встретил свежевырытый ров и залпы пушек. Венгерская пехота откатились обратно.

Следующий приступ на Высокий замок также был отбит. 30 августа часть гарнизона вместе с воеводой Волынским сдалась на условиях свободного выхода всех русских ратников из города. Однако другие воеводы, вместе с владыкой Киприаном, заперлись в соборе св. Софии, где сражались до последнего.

При взятии Полоцка венгры и поляки уничтожили его ценнейшие библиотеки со множеством древних русских летописей и церковных текстов — основная их часть погибла в соборе.

Лишь немногие из пленных русских ратников перешли на службу к Баторию, эти люди получили в Литве участки земли, те что похуже, да и соседи-паны не давали житья клятым москалям. Основная же масса вернулась на родину, вызвав удивление западных наблюдателей.

«Кровожадный тиран» не подверг наказанию ни одного ратника, вернувшегося из Полоцка — все они были отправлены служить дальше, в Великие Луки, Заволочье, Невель и Усвят. Западные пропагандисты, находящиеся в созданном ими пространстве лжи, приписали это «растерянности тирана».

А Полоцк, лишившийся древнерусского книжного наследия, станет крупнейшим центром полонизации западно-русских земель. Иезуитам и другим католическим орденам будут переданы здесь обширные земли с тысячами крепостных.

19 сентября гетман Н. Ю. Радзивилл, во главе венгерских, немецких, польских наемников, начинает осаду русской крепости Сокол. Незадолго до этого гарнизон крепости сильно сокращается, потому что отряд вольных казаков, посланный воеводой Б. Шеиным к Полоцку, уходит на Дон.

25 сентября вражеские войска поджигают Сокол «новым умышленьем» (видимо, с помощью артиллерии) и врываются в город. Немецкие наемники, вошедшие в крепость, были отрезаны от основных польских сил затворившимися железными воротами. Однако остальная масса атакующих снесла ворота, опасаясь потерять добычу.

Немцы и поляки устроили в городе резню.

Немецкий полковник Вейер, служивший у Батория, сообщал, «что бывал на многих битвах, но нигде не видал такого множества трупов, лежавших на одном месте».

При резне погиб воевода Б. Шеин, князья А. Палецкий, М. Лыков и В. Кривоборский. По польским данным было убито около 4 тысяч русских. В Соколе не могло быть столь крупного гарнизона, значительную часть из погибших составляли жители города.

«Тогды же сожгли Сокол-город литовские же люди и воевод государевых побили. Василья Борисовича Шеина да князя Михаила Юрьевича Лыкова-Аболенскаго, да князя Андрея Палетцкаго, да князя Василья Кривоборского и иных многих князей и бояр и дворян, и бой бысть добри крепок. А литовских людей побито и немецких и погорило в приступех вчетверо русково». Судя по сообщению Соловецкого летописца, пользовавшегося русскими источниками, значительные потери имели и враги.

В Соколе происходит событие, на которое обратил внимание царь Иван в своем письме Стефану Баторию — в стане победителей происходит исполнение магических ритуалов.

«Маркитантки», сопровождающие наемников, вырезают внутренности из павших русских воинов и используют их для приготовления неких средств, которых польские пропагандисты, неловко оправдываясь, называют «лекарствами». В Европе XVI века происходит расцвет т. н. «гуманизма», что на практике проявлялось в распространении примитивной натурфилософии и магических практик.

6 октября 1579 крепость Суша была сдана воеводой П. Колычевым (родственником знаменитого Филиппа Колычева) вместе с большим количеством орудий. Возможно этот боярин из рода, немало участвовавшего в борьбе против московской верховной власти, купился на посулы и обещания поляков.

Помимо королевского войска ведут боевые действия против России и крупные польско-литовские феодалы во главе частных армий. Эта война заключается во всецелом опустошении русских земель. В частных армиях, преимущественно, грабители и насильники из числа черкасов и степных кочевников — «освободители» ещё те.

Литовский магнат князь Константин Острожский переходит Днепр и совершает набег на северские земли, не может взять Чернигов, однако разоряет северскую область до Стародуба, Почепа и Радагоста, захватывая огромную добычу и большое число пленных.

Вот что пишет о набеге Острожского польский придворный пропагандист Гейденштейн:

«В том же году Константин Острожский и его сын Януш с Михаилом Вишневецким переходят Днепр и разоряют Московию.

Разослав вперед легко вооруженные отряды и приказав им во все стороны опустошать страну и вносить везде ужас, он сам с остальными войсками дошел до самого Чернигова и… приступил к его осаде с большой энергией.

Он, скоро оставив осаду, стал просто грабить окрестные места, и разорив всю Северскую землю, распространил опустошительные набеги конными легкими отрядами до Стародуба, Радагоста и…, удалился, взяв огромную добычу».

Пан Ян Соломерецкий грабит селения в окрестностях Ярославля.

Литовский военачальник староста оршанский Филон Кмита разоряет смоленскую землю, где уничтожает 2 тысячи селений.

«Филон Кмита (Чернобыльский), староста (воевода) Оршанский также вступил в неприятельские владения, сжегши около 2000 сел, дошедши своими опустошениями до Смоленска, он ничего не оставил в тех местах, кроме голой земли на полях. И затем обремененный добычей всякого рода, безо всякого урона для себя воротился в Оршу».[55]

Что ж подвиги ясновельможного паньства описаны сочно, без ложной стыдливости — на дворе как никак 16 век. Тогда польские пропагандисты еще, конечно, были далеки от правозащитной «стыдливости» западной информационной машины 21 века и не хотели скрывать того, в чем столь преуспели носители «золотой вольности» — в разорениях ненавистной им Московии.

На протяжении лета шведы опустошали Карелию и ижорскую землю, обстреливали корабельной артиллерией Нарву и Ивангород.

27 сентября шведская армия, под командованием генерала Г. Горна, подходит к Нарве и приступает к ее осаде. Из Пскова на помощь Нарве идут полки кн. Т. Трубецкого и Р. Бутурлина, из Юрьева — войско кн. В. Хилкова и И. Кобякова. После двухнедельной осады и нескольких штурмов, потеряв около 4 тысяч человек, шведы отступают.

«Тое же осени государь посылал изо Пскова воевод князя Василья Дмитреевича Хелкова да Михаила Безнина, да Ивана Фустова в Летовскую землю и в Курланскую, и в Латыгорскую воевати, а с ними 40 000 дворян и тотар, и воевали до Вильна». Сообщение Соловецкого летописца показывает, что и в это время русские не отказываются от наступательных действий.

Возможно в связи с этим глубоким рейдом русских войск Стефан Баторий возвращается в Вильну.

1580, второе нашествие Батория. Гибель Великих Лук. Шведы в Карелии

Состоявшийся в начале 1580 г. Земский собор принимает решение о возвращении государству боярских и княжеских вотчин, разными путями попавшими во владение церкви — собравшиеся представители сословий прекрасно понимали, что правительство нуждается в средствах.

Летом 1580 г. Стефан Баторий выступает в новый поход на Русь. Кроме венгерских гайдуков его брата князя седмиградского, в очередном нашествии участвуют массы европейских наемных солдат и даже мобилизованные из королевских имений крестьяне. Всего в польском походе задействовано 50 тысяч войска, из них 21 тысяча наемной пехоты (согласно данным Р. Скрынникова — 48 399 человек). Стефан Баторий обладает первоклассной артиллерией, в том числе 30 крупнокалиберными осадными пушками.

Русские войска на западе опять сильно растянуты на протяженном фронте, от ливонского города Кокенгаузена (Куконас) до Смоленска. Большие русские силы сосредоточены на юге для обороны от крымского хана (в этом году уже состоялся набег крымцев). Русские силы находятся и на южном берегу Финского залива, в Западной и Восточной Карелии — на случай наступления шведов.

Несмотря на горячее желание дойти до Москвы, осторожный Стефан Баторий понимает, что союзников у него там нет, силы феодальной реакции в России разгромлены.

Польский король ставит своей целью овладение Великими Луками в псковской земле, чтобы затруднить сообщение Москвы с Юрьевым и другими ливонскими крепостями, а также прервать коммуникации между Новгородом и югом псковского порубежья.

Польское войско собралось в местах своей боевой славы, на реке Улла, в районе белорусского местечка Часники. Это было сделано, чтобы русская войсковая разведка решила, что враги идут на Смоленск.

Королевская армия двинулась к Великим Лукам в начале августа. А в смоленской земле войско коронного гетмана Я. Замойского 6 августа осадило деревяную крепость Велиж. Семитысячному польскому войску здесь противостоял гарнизон численностью около 1500 человек. После того, как крепость была зажжена калеными ядрами, защитники города сдались.

15 августа небольшая крепость Усвят, в псковской земле, была захвачена войском Христофора Радзивилла, кастеляна троцкого.

Как сообщал участник нашествия пан Зборовский, во второй половине августа черкасский староста, князь Вишневецкий, «соединившись с дикими татарами, зашел в глубь московских земель и угнал больше 3000 пленных и больше 10 000 скота».[56] Заметим, что участие «диких татар» в польско-литовском походах на московское государство последовательно замалчивается не только западными, но и нашими псевдориками. Принято говорить только о бесчисленных татарских ордах в составе московского войска.

26 августа польские войска, численностью в 35 тысяч человек, приступили к осаде Великих Лук. Русскими силами командовали воеводы кн. Ф. Лыков, кн. М. Кашин, Ю. Аксаков, В. Бобрищев-Пушкин и В. Измайлов. В роли «представителя ставки» был И. В. Воейков Большой. В районе Торопца стоял отряд под командованием кн. В. Хилкова и И. Кобякова. Ожидая подкреплений, он не мог внести серьезного вклада в борьбу за город и лишь беспокоил коммуникации противника.

Осада города велась и во время переговоров, которые вел король Стефан Баторий с посланцами царя.

Для защиты от зажигательных снарядов защитники города обложили деревянные стены слоем земли и дерна. Но эта защита была разнесена мощной вражеской артиллерией.

Осажденные совершали отчаянные вылазки, по время одной из них даже захватили королевское знамя. Только за второе сентября враг потерял около 200 человек. Защитники гасили огонь на стенах, оборачиваясь мокрыми шкурами. Открытые пожары удавалось тушить, но деревяные конструкции стен продолжали тлеть.

Пятого сентября пожар охватил большую часть города и воеводы согласились на капитуляцию.

Однако венгры, а за ними поляки, после входа в город, начали резню пленных и местного населения.

Как свидетельствует пан Л. Дзялынский: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей… Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых так и молодых, женщин и детей… Все заняты были убийствами и грабежом, так что никто не тушил пожар. Огонь охватил всю крепость и спасать более было нечего. Когда огонь дошел до пороха, то наших погибло разом 200 человек; 36 пушек сгорело и несколько сот гаковниц, несколько тысяч ружей и других ценных вещей; денег, серебра и шуб весьма много, так что нашим мало досталось, кроме разве платья и денег, взятых с убитых. Приехавши в лагерь, гетман приказал ударить в барабан, чтобы сходились к нему ротмистры с товарищами; когда они явились, гетман, принесши благодарение сперва Господу Богу, благодарил потом всех за то, что исполнили свой долг, постарались о том, что свойственно хорошим мужам и воинам, обещал милости и награды от короля, а они поздравляли гетмана с победой, затем пропели Те Deum, а после слушали обедню».[57] Поляки пели, наверное, хорошо, как и подобает образцовым католикам, ничего, что стояли при этом на трупах русских женщин и детей.

Польское воинство столь увлеклось резней и грабежом, что пропустило момент, когда огонь добрался до арсенала — пороховой запас взорвался, уничтожив сотни грабителей.

Поляками был изрублен даже пленный воевода Иван Воейков, причем, по лукавым словам Гейденштейна, потому что испугался, что враги начнут пытать его также, как это делают московиты.

Лицемерие польского писателя порой поражает — человек обвиняет Московию в применении пыток, в то время как в современной ему Европе один только перечень пыточных орудий и видов пыток занимает нескольких десятков страниц. Менее искушенные в пропаганде паны Л. Дзялынский и С. Пиотровский свидетельствует о постоянном применении пыток по отношению к пленным русским во время походов Стефана Батория.

И гарнизон, и население Великих Лук были уничтожены полностью — около 10 тысяч человек.

Мы, по широте своей душевной, по нежной любви к «цивилизующему» нас Западу, забыли великолукскую резню. Большинство российских историков, живописующих на десятках страниц репрессии Ивана Грозного, не уделяют ей ни строчки, в лучшем случае — одно короткое предложение. К примеру, видный грозновед Р. Скрынников в своем широко известном труде «Иван Грозный», в издании 1975 года, еще скупо сообщает: «Королевские наемники учинили резню среди пленных», а вот в издании 2006 года выкидывает и это предложение. Вряд ли таково было требование издательства, просто научная совесть российских историков обладает сильной парусностью, а ветер с Запада у нас давно уже довлеет над собственно российским ветром. Вот и Н. Карамзин, отец-основатель российской истории, написал о заключительном этапе ливонской войны: «Никогда еще война не велась с большей умеренностью и гуманностью по отношению к земледельцам и мирным гражданам». Имеются ввиду, конечно, гуманность польско-литовско-венгерско-немецких ратей. Даже тянущийся к объективности историк С. Цветков пускает слезу над Стефаном Баторием, якобы пускающим слезу при виде горы великолукских трупов. Комментарии, в принципе, излишни. Любим мы поляков, любим шведов, любим Запад безответной любовью, не хотим их огорчать. Но, будьте уверены, что поляки никогда бы не простили деяние в духе великолукской резни, если бы мы его совершили на польской территории. И до сего дня снимали бы душещипательные фильмы, и писали бы трогательные книги на тему невинных женщин и детей, замученных восточными варварами…

21 сентября польский князь Збаражский и вовода брацлавский Филлиповский с польской, венгерской и немецкой конницей атаковали под Торопцом отряд кн. Хилкова, что тревожил своими налетами вражеские войска.

Вначале ратникам Хилкова удалось заманить противника на подрубленный мост и уничтожить оказавшихся в воде вражеских воинов. Но потом конница Хилкова была опрокинута ударом польской тяжелой (панцирной) кавалерии и потерпела поражение, потеряв около 300 человек.

В течение лета-осени продолжались разорительные набеги литовских магнатов и казаков-черкасов на русские земли.

Как свидетельствует пан Я. Зборовский: «Король приказал черкасскому воеводе производить с своими людьми как можно больше нападений на Московскую землю. С другой стороны велел Филону с теми людьми, которых у него несколько тысяч, преимущественно волонтеров из князей и шляхты литовской и с пехотой, нанятой на королевские деньги, разорять Московскую землю и предпринять осаду Невля и Озерищ».[58]

Видно, что король Стефан Баторий — при больших деньгах, раз использует дорогостоящую наемную пехоту для грабежа. Взносы в антироссийскую кассу вносят и германские правители, и, скорее всего, сюзерен трансильванского выскочки, султан турецкий — владыка самой могущественной и богатой державы в нехристианском мире. А вот та рыцарственность, которую приписывает Баторию сладкоголосый хор из Карамзина, Радзинского и прочих российских полонофилов (это еще не считая тех хоров, которые поют в Польше, Венгрии и т. д.), не видна даже под микроскопом. Воюет король зло, жестоко, не останавливаясь ни перед чем. Не задействованные в главном походе иррегулярные «волонтеры» (то есть орды грабителей) используются для разбойных нападений на русские города и веси. В результате таких нападений русская земля пустеет, точно также, как от набега крымцев или ногаев.

В псковской земле, 29 сентября, поляками был зажжен и взят Невель, а 12 октября — Озерище. Крепость Заволочье, во главе с В. Сабуровым, отбивала в течение трех недель польские атаки, но была взята 23 октября — воевода получил смертельное ранение.

Пан Миколай Синявский, атаманы Никита и Бирулла во главе казачьих шаек грабили Смоленские земли.

Оршанский староста Филон Кмита, уже провозглашенный смоленским воеводой, с девятью тысячами литовской рати идет к Днепру. Он собирается сжечь окрестности и посады Смоленска, а затем, пройдя по дорогобужским и белевским волостям, соединиться с польским королем у Великих Лук. Специализацией пана Кмиты на последнем этапе ливонской войны является «обезлюживание» западных окраин Московской Руси.

Однако в деревне Настасьино войско Кмиты было внезапно атаковано отрядом воеводы Ивана Бутурлина и «сбито с станов», стало отступать. На следующий день Бутурлин нагнал Филона Кмиту на Спасских лугах, в 40 верстах от Смоленска, и полностью разбил его, взяв все пушки и 380 пленных. Смоленск был спасен от разорения. Истребив всех русских пленников (а это, в основном, были обычные крестьяне), пан Кмита поспешно вернулся в Оршу.

В ноябре 1580 шведский полководец Понтус Делагарди входит в Западную Карелию и берет 4 ноября Корелу (современный Приозерск), уничтожая всех жителей города — 2000 русских. Кстати, на протяжении последних двадцати лет псевдорики уверяют, что Приозерский район — это исконная финская земля, которую коммунисты забрали в «зимнюю войну» 1939/40. Нет, история говорит о другом, Корельский уезд — древняя русская земля, которую враг взял в 1580, истребив всех ее защитников и жителей.

В Эстонии шведы осаждают крепость Падис, в 6 милях от Ревеля. Осажденные, под началом воеводы Чихачева, терпят страшный голод, питаются соломой и кожей, но сдерживают противника в течение 13 недель. В декабре 1580 шведы берут город вторым приступом и уничтожают всех его защитников.

В том же 1580 г. Большая Ногайская орда нападает на юго-восточные рубежи Руси. Это провоцирует восстание луговых черемисов.

Царь, исполняя решения Земского собора, о поисках замирения с Польшей, направляет на переговоры с королем послов Клементьева, Пушкина и Писемского. Однако предательство стольника Д. Бельского, перебежавшего в мае 1581 на польскую сторону и, видимо, поведавшего о некой неустойчивости в высших московских сферах, приводит Стефана Батория к мысли, что он способен полностью разгромить царя Ивана и взять Москву.

1581, провал Европы. Шведские мясники

В декабре 1580 — марте 1581 польско-литовская шляхетская конница совершает рейд по новгородской земле, доходя до озера Ильмень. В ходе этого рейда, в феврале 1581, отряд пана В. Жабки (звучное таки имя) внезапным ночным ударом захватывает городок Холм. В марте польско-литовская конница под командованием Филона Кмиты сжигает Старую Руссу, вскоре набег на этот город повторяется.

В псковской земле поляки и литовцы берут многострадальный город Воронеч (до этого его страшно опустошил Витовт), в Ливонии — замок Шмальтен. Вместе с войсками герцога Магнуса польско-литовские отряды опустошают Дерптскую область до Нейгаузена и русских границ.

В начале 1581 шведско-французский генерал Понтус Делагарди покидает разоренную им Западную Карелию и, теперь уже в Ливонии, осаждает крепость Везенберг, которая сдается в марте после сильного обстрела.

Для третьего решающего похода на Русь король Стефан Баторий берет деньги у герцога прусского, курфюрстов саксонского и брандебургского, этот последний выделил 50 тысяч талеров — причем, не за красивые польско-венгерские глаза. Бранденбургские Гогенцоллерны получили от поляков права на наследование Прусского герцогства. В феврале 1581, на сейме, король предлагает двухлетний побор на военные цели — шляхта соглашается, потому что надеется на огромную военную добычу в завоеванной Московии. Впрочем, деньги выколачиваются из податного населения.

Дневник пана С. Пиотровского, секретаря королевской канцелярии, участника походов Батория, дает нам любопытные сведения о стране «золотой вольности», высылающей массы «освободителей» на Русь.

Пиотровский пишет, что десятки московских «шпионов» в Литве во время пыток признались, что хотели «поджечь Вильно» и «убить самого короля», после чего были казнены. Черкасы поймали некоего православного Невенгловского, который хотел с семьей перейти в Московское государство. Иезуиты обращают этого человека в католичество, после чего его приговаривают к четвертованию, но, по просьбе отца иезуита Поссевино, с невинным поступают «милостиво», вначале казнят, а потом четвертуют. Епископ виленский собирает еретические книги, какие только есть в продаже, и публично сжигает. Король отнимает земли у полоцких русских церквей и отдает иезуитам, чтобы наставлять местное население «в христианском духе и нравственности».[59]

Стефан Баторий так уверен в победе над Россией, что всячески унижает русских послов. Для заключения мирного соглашения король требует себе всю Ливонию, себежский уезд в Псковской земле и 400 тысяч венгерских золотых в покрытие своих военных издержкек.

Некоторые польские воеводы предлагают королю идти к Новгороду, где служилые люди якобы готовы отложиться от Москвы. Однако Стефан Баторий решает, что поход на этот город, имея в тылу непокоренный Псков, будет слишком рискованным мероприятием. Да и польские мечты о возмущении служилого люда против царя Ивана всегда оказывались необоснованными, и это Стефан Баторий уже осознал.

Рассказ изменника Бельского о слабости укреплений Пскова приводит короля к решению идти на этот город. Захват Пскова позволил бы полякам пресечь сообщения Руси с Ливонией, а также начать наступление на Москву.

Не исключено, что побег Бельского вовсе не был уходом недовольного боярина на Запад, а являлся результатом игры Ивана Грозного по дезинформации короля. Царь использовал идеологическую доверчивость поляков к перебежавшим «жертвам тирании» — ну что ж, за что паны боролись, на то и напоролись. А вот псковские фортификации оказались далеко не так слабы, как рассказывал Бельский.

10 июня 1581 польская армия во главе со Стефаном Баторием выступила в третий большой поход на Русь.

В войске Батория, идущей к Пскову, по оценкам современныех авторов, около 50 тысяч воинов. Собственно представители Речи Посполитой — польско-литовская шляхта, казаки-черкасы, курляндское рыцарство — были в меньшинстве. Большую часть армии, 27 тысяч, составляли профессиональные наемные солдаты, поголовно вооруженные огнестрельным оружием и представляющие разные европейские страны. Преимущественно Германию и подвластную османам Венгрию, но также Данию, шведские владения, Нидерланды, Австрию, Англию, Шотландию. «Повесть о прихожении Стефана Батория на Псков» перечисляет состав вражеского войска: «литовские люди, польские люди, угорские люди, мазовшане, немцы цесарские, датские, свейские, сшлоцкие, бруцвицкие, любечские.». Всего в псковском военном меню — «четырнадцать орд». (Любопытно, что по национальному составу армия короля Стефана будет весьма напоминать войска Ваффен СС, активно задействованные Гитлером в том же северо-западном углу России в 1944.)

На сей раз направление главного удара Стефана Батория то ли разгадано, то ли известно царю с самого начала.

Русские воеводы, в том числе князь Дмитрий Хворостинин, выходят из Можайска и разоряют окрестности Дубровны, Школова и Могилева, сжигают Оршу, громят литовские войска и спокойно возвращаются в Смоленск. Пан С. Пиотровский, человек юморной и циничный, пишет по сему поводу: «Русские отлично вознаградили себя за вред, причиненный нами прежде».

Русский рейд не только задерживает Стефана Батория в лагере на р. Дриссе, но и ослабляет главные его силы. Король вынужден направить отряды воеводы Троцкого кастеляна Христофора Радзивилла на восточные границы Литвы. А русское командование успевает стянуть силы из Ливонии во Псков.

Каменные стены крепости Острова не устояли перед артиллерией Батория и она была взята 21 августа.

26 августа 1581 польские войска, во главе с королем и канцлером Яном Замойским, подошли к Пскову, где начальствовали воеводы Василий Федорович Скопин-Шуйский, Иван Петрович Шуйский, Андрей Иванович Хворостинин. Число осаждающих доходило теперь до ста тысяч, пополнившись многочисленными отрядами польско-литовской шляхты и черкасов, надеющимися на скорый грабеж.

Город Псков относился ко «двору» царя Ивана. Псковский гарнизон насчитывал 1000 дворян и детей боярских, 2500 стрельцов и 500 донских казаков атамана Черкашенина. В обороне принимало участие около 12 тысяч вооруженных горожан и жителей окрестных деревень, сбежавшихся под защиту крепостных стен. С запада, где протекала река Великая, стены города были деревянными и прикрыты дерном, спасающим от зажигания. С остальных сторон каменными. Поляки впервые столкнулись со столь мощными фортификациями у русских. С обеих сторон от псковских стен были возведены деревянные башни, за стенами стояли платформы-раскаты для крупнокалиберных орудий. На участке укреплений между реками Великой и Псковой находились «великие» пушки «Барс» и «Тескотуха», способные стрелять на версту.

Уже 26 августа поляки пытались начать осадные работы непосредственно у псковских стен, однако были отогнаны огнем со стен и башен окольного города.

Первого сентября поляки начали копать «борозды» (траншеи), чтобы подкатить осадную артиллерию ближе к крепостным укреплениям. Король и гетман Замойский решили штурмовать город с южной стороны окольного города, где находились Покровская и Свиная (Свинорская) башни.

В непосредственной близости от башен были заложены шанцы.

«Злоумышленно и очень хитро они (поляки) приблизились к городу, копая и роя землю, как кроты; из земли, которую выкапывали для траншей, они насыпали огромные горы со стороны города, чтобы с городской стены не было видно их передвижения. В насыпных земляных валах провертели бесчисленные окна, предназначенные для стрельбы во время взятия города и вылазок из города против них», — сообщает «Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков». Хитрость польская вытекала из тех курсов инженерных наук, которые преподавали во французских и итальянских военных училищах.

Однако и русским нашлось, что противопоставить польским ухищрениям. И это, конечно, была русская смекалка. Как пишет Пиотровский, защитники города построили высокую деревянную башню, зажгли ее и при таком искусственном освещении, даже ночью «осыпали наши окопы ядрами и пулями, что сильно затрудняло работу».

В ночь на четвертое сентября враги поставили туры напротив Свиных ворот, Покровской угловой башни, за рекой Великой напротив Покровского угла.

В ночь на пятое сентября в туры вкатили орудия и седьмого сентября поляки открыли стрельбу из двадцати пушек по русским укреплениям. Свиная и Покровская башни, а также стена между ними, были серьезно повреждены.

Восьмого сентября вражеские штурмовые колонны, состоящие из польских жолнеров, венгерских гайдуков и немецких солдат, пробили стену и пошли на приступ. Им удалось захватить Покровскую и Свиную башни. Однако кн. Иван Шуйский и печерский игумен Тихон умело организовали и вдохновили русские силы.

Дальнейший путь в город полякам перекрыла деревянная стена — через ее бойницы псковитяне расстреливали нападающих врагов. Русские орудия («Барс» и другие), установленные на Похвальском раскате, снесли верхнюю часть Свиной башни, занятую врагами.

Сделав подкопы, защитники города частично разрушили Свиную башню, в нижней части которой засели поляки, и подожгли Покровскую башню, где находились литовцы и венгры. «В едином порыве все, мужчины и женщины, бросились на оставшихся в Покровской башне литовцев, вооружившись кто чем, как бог надоумил: одни из ручниц стреляли, другие камнями литву побивали; одни поливали их кипятком, другие зажигали факелы и метали их в литовцев, и по-разному их уничтожали», — говорится в «Повести о прихождении Стефана Батория на град Псков».

Шел страшный бой в тесноте башен, в пороховом дыму и жаре, когда органами зрения и слуха уже не разобрать, где враг и где соратник, и спасает только какое-то сверхчувственное распознавание «свой-чужой». Может быть, сознание перестает руководить телом — теперь оно действует само, словно объединено в единый организм с телами всех защитников города…

Немногие уцелевшие жолнеры и гайдуки оставили захваченный участок стены и отступили.

Во время первого штурма Пскова осаждающие понесли большие потери. Погиб командир венгерских наемников Гавриил Бекеш. Защитники города оценили польские потери в 5 тысяч человек, а пан Пиотровский, «на глазок», в полтысячи. Истина, наверное, находится где-то посередине. Защитникам города отражение первого штурма обошлось в 863 человека. Русские горожане и ратники показали Баторию, что будут «За Псков град бится с литвой до смерти без всякие хитрости».

Отбив вражеский приступ, псковитяне восстановили разрушенную часть укреплений, «залатав» фортификации новыми деревянными стенами, и дополнили рвы частоколами из дубовых кольев.

23 сентября, в ходе «подземной» минной войны, русские с помощью специальных слуховых колодцев и ходов («слухов») обнаружили польские подкопы. Два подкопа, в районе Покровской и Свиной башен, были взорваны, остальные разрушены с помощью земляных работ.

В конце сентября на псковскую землю пришли первые холода. Далее в действиях осаждающих наступила вынужденная пауза, они ждали доставки боеприпасов.

После того, как герцог курляндский прислал королю порох и другую амуницию из Риги, враг начал обстрел города зажигательными снарядами из крупнокалиберных осадных орудий, установленных на левом берегу реки Великой, у Мирожского монастыря, и в Завелечье.

28 октября вражеские войска предприняли вторую попытку взять Псков. На этот раз они наступали со стороны реки Великой. На реке уже стоял уже крепкий лед (кстати, еще один пример похолодания климата во второй половине XVI века). «О Боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром: мне в Польше никогда не случалось переносить такого… Не знаю, что будет далее с нами; говорят люди, что это не морозы, а заморозки», — пишет в этот день Пиотровский, дуя на пальцы и растирая уши.

Венгерские наемники по льду пересекли реку и подошли к стене, стоящей между угловой башней и Покровскими воротами.

Венгры «закапываются в стену», то есть пытаются разрушить ее основание, но терпят неудачу — русские выдергивают вражеских солдат из стены специальными приспособлениями — с крючьями на конце. Венгров расстреливают из ручниц и колят копьями через «частые окна», которые защитники проделали в стене.

Венгерским гайдукам удалось разрушить часть стены, но за ней открылся ров и еще одна стена, деревянная.

Венгры пытаются штурмовать вторую линию укреплений, но русские забрасывают их самодельными гранатами (сосуды с пороховым зельем) и применяют весь арсенал вразумления осаждающих — льют на них кипяток и горячую смолу, бросают на них горящие просмоленные тряпки, бьют из пищалей через бойницы.

Второй штурм Пскова проваливается, венгры отступают с большими потерями.

Третьего ноября, после беспрерывной пятидневной бомбардировки города, происходит новый вражеский приступ. Поляки через замерзшую реку Великая подходят к разрушенному участку стены, но отброшены плотным огнем псковского гарнизона.

«Не знаю, кто-то из наших пустил в город стрелу со сломанным острием; русские обратно пустили ею в наш лагерь, с надписью: „худо стреляете, бл…“», — сообщает пан Пиотровский забавную подробность.

Не удалась Стефану Баторию и инженерная «минная война».

Наемные немецкие саперы копали подкопы для установления пороховых зарядов, однако защитники обнаруживали их при помощи «слухов» (эти «сонары 16 века» помогали определить направление и глубину подземных работ противника). Русские или заваливали землей обнаруженные вражеские подкопы, или взрывали их при помощи контр-подкопов. В ходе подземного контрнаступления, защитники города подводили под вражеские ходы свои встречные галереи и устанавливали там мины.

Параллельно с осадой Пскова войска Стефана Батория пытались овладеть Печерским монастырем, который защищал отряд стрельцов численностью около 300 человек, под командованием стрелецкого головы Нечаева, и тамошние монахи.

Польская артиллерия разрушила часть монастырской стены, но штурм, предпринятый 28 октября немецкими наемниками, захлебнулся. Среди врагов, попавших в плен к стрельцам, был племянник куряндского герцога Готарда Кетлера. Несмотря на посылку венгерских подкреплений, Печеры врагам взять не удается. «Тамошние монахи творят чудеса храбрости и сильно бьют немцев», — признается Пиотровский.

Неудача ждала Батория и под Изборском, где были разбиты венгерские отряды. Польские войска безуспешно осаждали Врев, Владимирец, Дубков, Вышгород, Выборец, Опочку, Гдов и Кобылье Городище.

Однако мадьяры берут приступом Мальский монастырь, где убивают всех, и монахов, и местных жителей, укрышихся за монастырскими стенами.

«Освободители» терзают псковскую землю. «Происходит много убийств и грабежей мирных сельских жителей, на них охотятся с большим азартом в лесах, забыв об охоте на диких зверей», — вскоре засвидетельствует иезуит Поссевино, прибывший на территорию, захваченную поляками. «Кто его (Ивана) поступки сравнит с делами этого войска, тот найдет, что там больше боятся Бога», — иезуит сравнивает московитов с поляками, и сравнение не в пользу последних.

Через 150–250 лет спустя потомки ливонских аристократов, шведско-финляндских баронов и литовских панов, ливших русскую кровь в ливонскую войну, дружно войдут в состав российского дворянства, станут ядром вестернизированного правящего класса. Только изменится ли их отношение к русскому народу? К потомках тех стрельцов и крестьян, что бились против них на последнем этапе ливонской войны, которую можно без всяких натяжек назвать отечественной войной?

До наступления настоящих русских морозов отбит 31 приступ поляков на Псков — так что польским историкам, в данном случае, не следует сетовать на «генерала Зиму». Русскими воинами и горожанами совершено 46 вылазок против врага.

При защите города погиб славный донской атаман Михаил Черкашенин, человек достойный романа, герой Молодинской битвы. «Убили Мишку Черкашенина, а угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам». Но в нашем отечестве собственных героев как-то не принято ценить, нечесанный он, сиволапый, разве ж его можно сравнить с блистательными панами?

А вот пан С. Пиотровский выражал удивление по поводу стойкости защитников Пскова. «Не так крепки стены, — писал он, — как (их) твердость и способность обороняться». К его мнению присоединялся иезуит Антонио Поссевино, несколько раз побывавший в окрестностях осажденного Пскова. «Русские решительно защищают свои города, — писал отец-иезуит, — женщины сражаются вместе с солдатами, никто не щадит ни сил, ни жизни, осажденные терпеливо переносят голод».

Русские обороняются не как рабы — рабы сдают города, как делали это римские невольники в годы крушения империи. Не стоит за каждым псковитянином заградотрядовец-опричник.

Шестого ноября обстрел Пскова был прекращен, также как и осадные работы, от холодов противник забился в палатки и уцелевшие избы. Эти холода польские участники похода описывали, как ужасные и нестерпимые, но, видимо, речь идет о климатической норме для северо-западной России того времени. Усилилась активность русских партизан, которые перехватывали польских мародеров, или, как их еще можно назвать, снабженцев. «Много гибнет наших фуражиров, так что в течение одной недели в разных местах погибло их несколько сотен», — сообщает Пиотровский. Наемники, мягко выражаясь, посылают в задницу эту войну, ведь им задерживают выплату денег. Мысли польских панов заняты уже не осадой, а дележкой хлебных должностей в ливонских городах и польских воеводствах. Вообще, при прочтении записок польских воинов о псковском походе, бросается сперва в глаза их кураж. Для них война — это приключение, игра с хорошими материальными призами. Русские для них — охотничья добыча, не совсем люди. Но когда война превращается в тяжелый ратный труд, требующий постоянной стойкости, психологической устойчивости, силы духа, то польские бойцы, от жолнеров до ясновельможных панов, ломаются. А русские воины — нет.

Первого декабря Стефан Баторий отъезжает в Литву (повторяя в кратком варианте зимний отъезд Наполеона из России в 1812 г).

Командование армией король передает гетману Яну Замойскому, выпускнику падуанского университета. На совести этого высокообразованного человека, любящего цитировать римских классиков, была уже великолукская резня. (Сколько еще выпускников западных университетов будет заливать кровью Россию, ставя русских за пределами гуманизма, преподанного им европейскими профессорами.) Этот пан отличается просто-таки нечеловеческим упорством и зверской принципиальностью в отношении завоевания России.

В конце 1581 г. военные действия идут в Ливонии, Новгородской области, на верхней Волге.

Туда проникают отряды Христофора Радзивилла, профессионального разорителя Филона Кмиты и пана М. Гарабурды (королевского секретаря).

Вражеская конница под командованием Х. Радзивилла, состоящая в основном из черкасов, проходит окрестностями Ржевы Володимеровой и достигает городков Зубцова и Старицы в тверской земле. С ней действует перебежчик 1560-х годов Умар Сарыхозин.

Сам Иван Грозный в это время с семьей и сыном-младенцем находился в Старице. Литовские командиры знали о местоположении царя и явно ставили целью его захват.

Вражеская конница сожгла деревни поблизости от его старицкой резиденции царя, так что Иван мог видеть зарево пожаров. Факты всегда опровергают назойливо повторяемые байки псевдориков о боязливости царя. Иван Васильевич отослал жену с младшим сыном, а сам с 700 стрельцов и дворян стал готовиться к отражению нападения. Однако поляки и литовцы убоялись русских сил, состредоточенных под Ржевой, и ушли к Пскову на соединение с королевским войском. Удивительно, но некоторые современные российские историки, как например Волков В. А., радуются лихости панских набегов и ставят их в пример неповоротливым московитам.

Тем временем шведские силы активно действовали против русских в Ливонии. Шведы взяли города Лоде, Фиккель, Леаль, Габзель, лишенные сообщения с Россией.

4 сентября Понтус Делагарди захватил Нарву, где было вырезано от 7 тысяч до 10 тысяч русских, как сообщала ливонская хроника — «русских бюргеров, жителей и их жен и детей и всякой челяди».

В конце ливонской войны шведы ведут против русских войну на уничтожение, проводя раз за разом массовую резню, сравнимую с кровожадным буйством Батыя. Также, как и батыевым монголам, шведам не нужны города с живыми русскими. Однако и наши, и западные псевдорики по сей день стараются не заострять внимание на кровавых банях в шведском стиле. Относительно объективный Скрынников вообще не удостаивает нарвскую и корельскую резню своим вниманием, хотя наверняка знаком с фундаментальным трудом С. М. Соловьева, где все эти сведения есть.

Шведский генерал французского происхождения П. Делагарди — весьма уважаемая фигура в военной истории. Но пора уже сказать прямо, Понтус Делагарди — военный преступник. Шведская армия времен ливонской войны была дисциплинированной, также как германский вермахт во вторую мировую войну. Она с удовольствием выполняла команду зверствовать, только если команда поступала. Команда на уничтожение русского населения давалась шведским командованием, королем Юханом III и генералом Делагарди.

17 сентября 1581 воевода А. Бельский сдает шведским войскам Ивангород — прямо скажем, патриотическое поведение было не свойственно этому славному роду литовского происхождения. Пушки Волк-1 и Волк-2 мастера Андрея Чехова, захваченные Понтусом Делагарди в Ивангороде, и ныне стоят во Грипсгольмском замке близ Стокгольма.

Помимо Ивангорода Делагарди берет Ям 28 сентября и Копорье 14 октября. В ноябре шведы берут Вейссенштейн (Пайде), поголовно истребляя там русских ратников и «бюргеров».

К концу 1581 г. русские были полностью отрезаны шведами от побережья Финского залива.

В том же году состоялся большой ногайский набег. Вместе с ногайцами во вторжении участвовали крымцы и азовцы. Численность нападавших доходила до 25 тысяч человек. В июне 1581 г. крымские послы уведомили шведского короля, что захватили в России 40 тысяч пленных. Ногайский князь Урус продал прибывшего к нему царского посла Девочкина в рабство в Бухару. Перед нами практически идиллическое единение христианейших королей Европы с азиатскими кочевниками.

Тем временем идет борьба и в дипломатической сфере. Боец не слишком видимого фронта, иезуит Антонио Поссевино уже отличился на поприще уничтожения вальденсов в Савойе и при организации шведско-польского взаимодействия. Папа Григорий XIII направляет столь испытанного бойца в Россию. 18 августа 1581, повстречавшись по дороге с Тедальди, весьма объективным наблюдателем русской жизни, Поссевино прибывает в Старицу. Отец иезуит, конечно, же на стороне польского короля — об этом свидетельствуют его записки, лежащие в Ватиканской библиотеке. Иное было бы странным, учитывая прямое вовлечение Поссевино в антирусские интриги. Одновременно он, как человек весьма умный, понимает, что продолжение войны принесет полякам только неприятности. И сейчас отец иезуит хочет добиться дипломатическими средствами того, чего не удалось достичь польскому королю при помощи войны.

Поссевино требует от царя передачи полякам Ливонии и выражает недовольство действиями православной паствы в Западной Руси. Оказывается, на Волыни, в Подолии, Литве и Самогитии православные жители, хотя имеют господ-католиков, публично молятся о даровании победы единоверцам-московитам. Ну, это же, конечно, происки царских агентов… Московские переговорщики сообщают иезуиту, что без Ливонии не будет у русских пристаней морских, чтобы ссылаться с папой.

В декабре 1581 г. в деревне Киверова Гора — в 15 верстах от Запольского Яма, на Луцкой дороге между Порховым и захваченном поляками Заволочьем — начались переговоры России и Польши. С польской стороны участововали Януш Збаражский, кн. Альбрехт Радзивилл, секретарь Великого княжества Литовского М. Гарабурда. Посредничество осуществлял папский посланник Поссевино, который, пообщавшись с царем и русскими, стал лучше понимать их.

В это время и король осознает, что его «освободительный» поход в Россию окончательно накрылся, что ему противостоят не «рабы», а огромная страна, где будет сражаться каждый город и каждый житель со всей русской смекалкой и с полной мотивацией — за веру, царя и отечество. Теперь уже и королю ясно, что с наемной армией, у которой «время — деньги», ему не хватит никакого европейского кредита для того, чтобы продвинуться хотя бы еще на двести миль.

По результатам переговоров было достигнуто соглашение о перемирии. Поляки должны были вернуть захваченные русские города — Великие Луки, Заволочье, Холм, Ржеву Пустую, псковские пригороды Остров и Красный, Воронеч и Вельи, а также Себеж. Русские войска и русские жители должны были покинуть 41 город в Ливонии.

1582, срыв шведского наступления. Мир с поляками

Четвертого января 1582 была осуществлена успешная вылазка псковичей против поляков, стоящих станом у Пскова.

А пятого января в Яме Запольском было заключено десятилетнее перемирие между русскими и поляками.

Это не помешало хитроумным полякам девятого января совершить диверсию против псковского воеводы И. П. Шуйского. «Полонянник» приносит воеводе взрывное устройство, замаскированное под ларец с дарами от большого гуманиста пана Замойского. Русские проявляют предусмотрительность и терракт срывается. Но пана Замойского, столь почитаемого в Польше, стоит, хотя бы за это, переименовать в пана Помойского.

Четвертого февраля, несолоно хлебавши, интернациональные рати уходят от Пскова.

Польское завоевание России захлебнулось. Несмотря на финансовую поддержку Германской империи, на наличие мощных союзников в лице Швеции и Османской империи, король Стефан Баторий решил больше не освобождать русских от власти «тирана».

«Народ не только не возбуждал против него (царя) никаких возмущений, но даже высказал во время невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще мало». Польский писатель-пропагандист Гейденштейн, написавший так много лжи о русских, тем не менее сообщил этот простой факт, потому что оный лишил победы короля Батория и его европейское воинство. Польский пропагандист удивлялся: «Как могла… существовать такая сильная любовь к нему (Ивану Грозному) народа». Не смог Гейденштейн не отметить другой важный факт: «В характере рассматриваемого нами племени (русских), кроме верности к князю, можно отметить еще крайнюю выносливость при всякого рода трудах, при голоде и при других тягостях, а также презрение к самой смерти».

Если бы Гейденштейн был хоть слегка мыслителем (а не только пропагандистом), то понял бы, что эти факты отменяют и многословную ерунду, которую он написал на тему «рабства», якобы присущего московитам. Никакой раб не будет сражаться до последнего, презирая саму смерть.

Вообще западные пропагандисты, бывает, настолько погружаются в параллельное пространство инфомационных конструкций, которое они сами создали, что превращаются в аутистов. И столкновение аутистов с грубой реальностью заканчивается плачевно для них самих. Польско-литовское быдло в конце XVIII века и не подумало защищать свою гордую «республику», так, как это делали русские во Пскове в конце XVI столетия. И гонористый польский пан во время «разделов Польши» не показал и десятой доли той силы духа, какую проявили русские служилые люди в конце Ливонской войны…

В июне 1582, для заключения уже не перемирия, а настоящего мира, в Москву приехала польско-литовская делегация: Я. Збаражский, Н. Тавлош и М. Гарабурда. На состоявшихся переговорах условия Ям-Запольского перемирия были подтверждены.

Поляки покинули все занятые русские крепости. Ко времени подписания мирного договора литовский воевода Пац из Витебска успел поставить город в велижской волости, в устье реки Межи, где шел водный путь из Смоленска к Великим Лукам и Торопцу. Однако, по требованию московских переговорщиков, король приказал срыть крепость.

Согласно условиям мира Россия выводила войска из Ливонии, вместе с ними должно было уйти и русское гражданское население, которое проживало во многих ливонских местностях уже более 20 лет.

Факт наличия многочисленного русского населения в ливонских городах показывает, что Иван Грозный ставил неизменной задачей освоение и заселение присоединенных земель представителями русских низших сословий. Для Петра и его наследников такой задачи не было. Им было достаточно инкорпорации в российскую знать аристократов из присоединеных провинций. Вот почему, даже вернув Прибалтику и Западную Карелию в состав российского государства, императоры не стали возвращать туда русское население.

В феврале 1582 года, после замирения с поляками, русские наконец остались со шведами наедине.

Результат не замедлил себя ждать. Русские силы под командованием князя Дмитрия Хворостинина, думного дворянина М. Безнина и князя Катырева-Ростовского разбивают шведскую армию в Водской пятине (нынешняя Ленобласть).

На пути к Яму, близ деревни Лялицы, передовой полк Хворостинина столкнулся с неприятельскими войсками, которыми командовал европейский военный суперстар Понтус Делагарди. На помощь к князю поспешил большой полк, а «иные воеводы к бою не поспели». Русские не ввели в дело всех своих сил, тем не менее они одержали полную победу над шведами.

И что, русские в самом деле не могли сражаться с противником в чистом поле, как нам внушают некоторые солидные историки, включая многоуважаемого С. М. Соловьева?

Двинувшиеся к Нарве русские войска возвращаются в Новгород по требованию польского посла, который угрожает возобновлением военных действий, намечается и крымский набег.

Однако Юхан III все еще собирается «освободить от тирана» северо-западную Русь, и заодно прибрать ее себе. Для нового наступления в Финляндии сосредоточивается многочисленная шведская армия, включающая наемные отряды из Германии, Франции и Италии.

Восьмого сентября 1582 г. шведская армия во главе с Делагарди осадила Орешек — русскую крепость, расположенную на острове у впадения Невы в Ладожское озеро. После месяца интенсивных обстрелов, шведы предприняли штурм. Русские успешно отразили нападение врага. Спустя неделю по Неве, на судах, в крепость прибыло русское подкрепление. Второй шведский штурм был отбит с большим уроном для неприятеля. В ноябре Делагарди отступил от стен Орешка с позором. Очередная «гуманитарная интервенция» провалилась, напоровшись на грубых московских мужиков.

После этого поражения король Юхан III понимает, что без братьев-поляков ему ничего не светит. Как ни крути, Делагарди не Делагарди, но оставшись один на один с Москвой, шведы неизменно терпят поражение.

Остается только удивляться, как долго и с какими великими муками западник Петр бьется против шведов сто лет спустя — имея в союзниках пол-Европы. А шведский король, сто лет спустя, останется лишь в сомнительной компании с Лещинским и Мазепой.

1583, мир со шведами. Отложенная победа

Военный разгром Швеции был вполне осуществим. Однако, Стефан Баторий угрожал немедленным возобновлением военных действий в случае продолжения русского наступления. Такое упорство Польши объяснялось не политикой, а экономикой — балтийская торговля должна была приносить доход не России, а ганзейским городам, кредиторам короля. Сдерживало Москву и вторжение ногайцев в Камский край. После нашествия большой ногайской орды в 1580 г. не утихало и восстание луговой черемисы на Волге.

10 августа 1583 г. на реке Плюссе был заключено трехлетнее перемирие с Швецией, которая сохранила за собой завоеванные земли в Ливонии и Западной Карелии.

Французский автор XVI века де Ту пишет: «Так кончилась Московская война, в которой царь Иван плохо поддержал репутацию своих предков и свою собственную. Вся страна по Днепру до Чернигова и по Двине до Старицы, края Новгородский и Ладожский были вконец разорены. Царь потерял более трехсот тысяч человек, около 40 000 были отведены в плен. Эти потери обратили области Великих Лук, Заволочья, Новгорода и Пскова в пустыню, потому что вся молодежь этого края погибла во время войны, а старшие не оставили по себе потомства».

Авторы того времени склонны к резким преувеличениям. Но, если учесть, что европейские противники вели Vernichtungskrieg, уничтожая пленных, истребляя и уводя в плен русское население, то северо-западная Россия действительно подверглась сильному опустошению. На северо-западные земли пришлась и большая часть военных потерь России, потому что в войне более всего было задействовано поместное войско и посошная рать этого края.

Читая большинство российских и советских авторов, описывающих Ливонскую войну (за исключением, пожалуй, В. Королюка), не можешь отделаться от чувства, что они чужие русскому воинству того времени, что они презирают его, равнодушны к нему или вообще находятся на стороне врага.

Для марксиста западный европеец, пусть он и залит с головы до пят русской кровью — это «прогрессивное явление». Для российского либерала — носитель свободы. И марксисту, и либералу русский ратник XVI века, в лучшем случае, биологический предок.

Только вот Ливонская война — гораздо больше наша война, чем, скажем, европейские войны Александра I. И те ратники — не только биологические наши предки. Они воевали и погибали за нашу страну.

Мы должны четко осознавать, что не только царь проиграл в войне. Проиграл русский народ. И после Ливонской войны наши предки будут снова и снова прорываться к Балтике и отвоевывать у поляков Белую Русь.

Даже после Плюсского мира Иван IV не считал войну бесповоротно проигранной.

Ведь кончилась она фактически тремя поражениями западных войск, у Пскова, Лялиц и Орешка. Разъединение Речи Посполитой и Швеции, неизбежное из-за столкновения интересов в Ливонии, должно было изменить соотношение сил в нашу пользу.

Многие земли, захваченные шведским королем в ливонскую войну, Россия вернет себе уже в войну 1590–1595 гг., не смотря на отвлекающие набеги крымцев. И в той войне опять отличится князь Дмитрий Хворостинин. Проживи Иван на 10 лет побольше, этого бы случилось в его царствование. Кстати, после своего поражения, шведы будут предлагать царю Борису Годунову совместно разгромить и разделить Польшу, разлагаемую внутренним нестроением. Если бы на месте крайне миролюбивого царя Бориса был бы царь Иван, то, скорее всего, так бы оно и случилось. Но Борис Годунов сохранил мир, а вместе с тем и внутриконтинентальную замкнутость русского хозяйства, что и привело к катастрофе Смутного времени.

Потеряв, по вине феодальной верхушки, победу в войне, Россия уже не могла предотвратить приход Смутного времени.

Россия осталась бедным земледельческим обществом; как пишет С. М. Соловьев: «Без развития города, без сильного промышленного и торгового движения, государством громадным, но с малым народонаселением, государством, которое постоянно должно было вести тяжелую борьбу с соседями, борьбу не наступательную, но оборонительную».

Россия вступила в следующий век с полным набором системных ограничений. Цепь неурожаев 1601–1604 гг., продолжившихся и в конце 1600-х (это был, наверное, пик малого ледникового периода) погрузил страну в хаос.

Смутным временем по полной программе воспользовались поляки и шведы — без которых Русь не дошла бы до такой страшной степени разорения. «Логистика» пожирания Руси разрабатывалась польско-литовскими магнатами, к которым потом присоединился польский король, а затем и шведский монарх. Смута начала XVII века не была революцией или восстанием низов, как Пугачевщина. Ее вели интервенты и одичавшее военное сословие, дети боярские и казаки. И прекращена она была с помощью тех ресурсов, организационных и социальных факторов, которые ввел в русскую жизнь Иван Грозный. Смута не развалила Россию на кусочки, потому что феодальный сепаратизм был выкорчеван Иваном Васильевичем.

Результатом неудачи в Ливонской войне будет нарастание мобилизационного характера хозяйственной и военной жизни России, который и приведет, в середине XVII века, к легальному прикреплению владельческих крестьян к земле.

Историк С. М. Соловьев из бедности производительных сил государства выводит и огромные социальные тяготы, которые принуждено будет нести русское общество:

«Государство бедное, мало населенное и должно содержать большое войско для защиты растянутых на длиннейшем протяжении и открытых границ… Главная потребность государства — иметь наготове войско, но воин отказывается служить, не выходит в поход, потому что ему нечем жить, нечем вооружиться, у него есть земля, но нет работников. И вот единственным средством удовлетворения этой главной потребности страны найдено прикрепление крестьян, чтоб они не уходили с земель бедных помещиков, не переманивались богатыми, чтобы служилый человек имел всегда работника на своей земле, всегда имел средство быть готовым к выступлению в поход».

Лаконично и четко классик выводит: «Прикрепление крестьян — это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении».

Фактически дворяне будут «прикреплены» к службе, а крестьяне к обеспечению этой службы. Только так Россия сможет победить Европу.

Первых крупных успехов добьется Алексей Михайлович, отвоевав Приднепровье. Петр I и Екатерина II, создав непобедимое войско, войдут в Европу, чего не удалось Ивану. Однако ценой этого станет своего рода «западное иго». Русская знать, победившая на войне ливонско-финляндское баронство и польско-литовское шляхетство, проигрывает им мир. От западных соседей наша аристократию позаимствует отношение к русскому крестьянству.

Воспользовавшись династическим хаосом и крушением традиционной московской государственности, случившимися в результате западнических реформ Петра, дворяне освободятся от службы и превратят крестьян из государственных работников в своих личных — по примеру Речи Посполитой и Ливонии. И хотя лишь половина крестьянского населения России попадет в узы личного крепостничества, оно, ненужное верховной власти, причинит огромный вред именно верховной власти…

Иван создал бы, в случае успеха, государство русского народа, мультиэтническое и мультконфессиональное, но национальное, на манер европейских, гомогенное по правам и обязанностям, по культуре. Петр, одолевший Швецию, и петербургские императоры 18 века создали страну, скрепленную привилегиями окраинных провинций (Ливонии, Литвы, Финляндии) и коропоративной солидарностью знати, с культурным и мировоззренческим расколом верхов и низов…

Что же касается Польши, то успех ее в ливонской войне не даст ей ни безопасности, ни благополучия.

Последний Ягелон, Сигизмунд II Август, и Стефан Баторий — супергерои польской истории (в этой стране героев стать супергероем, можно только супернасолив России) — своей прямолинейной русофобской политикой направят Польшу прямой дорогой к государственному краху.

Польское продвижение в Прибалтике приведет к ее фатальному столкновению со Швецией. И между ними уже не будет Московского государства. Ливонская война, как минимум на полвека, приближает столкновение Польши и Швеции.

Вассальная Курляндия, также как и вассальная Пруссия, будут экономически господствовать над Польшей, укрепляя в ней фольварочное хозяйство и внеэкономические формы принуждения.

Западно-русское крестьянство будет пребывать под властью панов, которая в конце XVI века станет иноверной и иноязычной, и это приведет к всплеску беспощадной народной борьбы в середине XVII века. Воспользовавшись ей, крымские татары и турки будут еще сильнее терзать Польшу с юго-востока.

После того, как Польша сыграла роль форпоста в борьбе против России, ее судьба станет абсолютно безразличной Европе. Хозяйственный упадок, кровавые восстания православного простонародья, шведские погромы, татарско-турецкие нашествия приведут Польшу к полной государственной ничтожности уже через сто лет после ливонской войны.

Увязшая в ливонской войне Польша отдала в руки бранденбургских курфюрстов права на управление Прусским герцогством (возможно, расплачиваясь за финансовую помощь курфюрста Иоганна-Георга). Таким образом, пока Польша отнимала у России выход к Балтике, сама она передала значительную часть своего морского побережья в хваткие руки бранденбургских Гогенцоллернов. Далее Пруссия будет крепнуть, а Польша слабеть. Пруссия сыграет основную роль в исчезновении Польши с мировой карты во второй половине XVIII века. В ходе «разделов» 1772–1795 гг. к России отойдет ни километра исконней польской территории; земли, населенные этническими поляками, в основном, перейдут к Пруссии, давно поднаторевшей в ассимиляции славян. И прусская учительская линейка быстро вышибет из польской шляхты всю «вольность».

Удачная для Швеции ливонская война станет отправной точкой для ее экспансии в центральной и восточной Европе. После православных русских шведский молох начнет давить немецких и польских католиков, а затем и протестантов. Возвышение Швеции ударит со страшной силой не только по Польше, но и по Германии, которая на десятки лет станет полем бойни для шведских войск.

В ходе тридцатилетней войны и шведско-польских войн середины XVI века шведы организуют набеговое хозяйство на скандинавский манер. Каждый год шведские солдаты будут выходить со своих приморских баз на Балтике и двигаться к югу, сжигая по пути до 500–800 деревень, грабя, убивая и насилуя (даже само слово «мародер» произойдет от имени шведского полковника Мероде). На стороне шведов будет отличное вооружение. В разбогатевшей Швеции, с помощью голландских инженеров, начнется бурный рост железной и медеплавильной промышленности. Германии этот «рост» обойдется в половину населения.

Швеция честно заработает ненависть всей центральной и восточной Европы и фактически лишится союзников, что станет для нее роковым в начале XVIII в.

Шведские погромы определят двухвековой паралич Германии, а затем и догоняющий характер ее развития. Это станет причиной двух мировых войн, навсегда лишивших Европу лидирующего положения в мире.

Если бы такое грядущее могли бы предугадать германские герцоги и императоры, то они бы со всеми силами устремились на помощь варвару-московиту.

С религиозной точки зрения, высшая сила сполна отомстила Европе за поражение русских.

Но главный победитель в Ливонской войне обычно остается за кадром. Это, конечно, Османская империя. Ее ставленник Стефан Баторий выполнил задачу. Москва почти на сто лет вышла из борьбы с турецкой агрессией. Балканы, Австрия и Речь Посполита заработали еще два века турецких нашествий. Люблин падет перед турками, а Вена увидит азиатских воинов под своими стенами, в двух шагах от уютных венских кофеен — как будто вернулось раннее средневековье.

И если Вену вместе с ее кофе и круассанами удастся отстоять, то восточнохристианские народы Балкан и Закавказья на столетия останутся под турецким владычеством, которое будет становится все более грабительским и жестоким.

«Все народы Болгарии, Сербии, Боснии, Мореи и Греции поклоняются имени великого князя Московского, так как он принадлежит к тому же самому вероисповеданию, и не надеются, что их освободит от турецкого рабства чья-либо другая рука, кроме его», — писал итальянский автор в 1575. Борьба за Балканы вспыхнет триста лет спустя и закончится выстрелами в Сараево.

Продвижение на Северный Кавказ. Освоение Кольского полуострова, Урала и Сибири

Еще в 1483 и 1499 гг. московские воеводы совершают большие военные походы в Западную Сибирь — для оказания военного давления на югорских князьков, вассалов недружественного сибирского ханства. Очевидно, к этому времени относится установление постоянных сношений Московского государства и Западной Сибири.

Завоевание Казанского ханства, переход всей Волги в русские руки, дало новые возможности к освоению Камского и Пермского краев.

В 1558 г. торгово-промышленная семья Строгановых, обосновавшаяся в Прикамье, где она занималась солеварением и скупкой пушнины, била царю челом и просили привилегии на освоение Урала.

Семья Строгановых, Аника Фёдорович и его сыновья, уже владела солеварными предприятиями в Сольвычегодске. «Лесы чёрные, речки и озёра дикие, острова и наволоки пустые» интересовали её, как пространства для хозяйственного освоения. На новых землях собирались Строгановы «соль варити, пашни пахати, зверя и рыбу ловити».

Прошение деловой семьи было удовлетворено. Согласно жалованной грамоте от 4 апреля 1558 г. получала она освобождение от налогов, особую юрисдикцию, права на создание собственного войска, «для бережения от Нагайских людей и от иных орд», и на строительство городов.

«И аз царь и Великий князъ Иван Васильевич всея Руси Григорья Аникеева сына Строганова пожаловал, велел есмя ему на том пустом месте… городок поставити, где бы место было крепко и усторожливо, и на городе пушки и пищали учинити, и пушкарей и пищальников и воротников велел ему устроити собою для бережения от Нагайских людей и от иных орд…»

Строгановские привилегии будет несколько напоминать те, что получила британская ост-индская компания, созданная полувеком позже.

В распоряжени Строгановых поступила территория в 3,8 млн га. Второго января 1564 г. строгановская компания получила грамоту, разрешающую строительство еще одного «городка». Эти крепости должны были устроены так, чтобы «воинским людем, лете в судех и зиме рекою Камою, мимо те городки безвестно пройти будет нелзе».

В жалованных грамотах описывалась и методика создания укреплений: «стены сажен по тридцати, а с приступную сторону для низи и к варницам ближе в глины места камнем закласти». Определялись и основные направления хозяйственного освоения края: «пашни пахати, дворы ставити, людей называти, росолу искати, соль варити…»

Таков был характер частно-государственного партнерства при Иване Грозном. Предпринимателям давался простор для извлечения коммерческой выгоды, они могли создавать слободы-городки (торгово-промышленные поселения, свободные от податей), но при том обязывались участвовать в оборонных мероприятиях и блюсти общегосударственные интересы.

Пожалования Строгановым даются через два месяца после начала войны за выход к Балтике. Значит, стратегический ум царя связывает ресурсы Пермского края, в первую очередь соль, и торговлю с Европой.

Ганс Кобенцель, посол Германской империи в России, сообщает в 1576 г.: «Теперь великий князь намеревается, идя по Волге к Москве и оттуда к Ноугороду и далее к Пскову и Ливонии, сделать соляные склады, из коих снабжать солью за дешёвую цену Ливонию, Куронию, Пруссию, Швецию и другие прилежащие страны; а соль везут ему в изобилии в его царскую казну».[60]

В середине 1550-х гг. сибирский хан Едигер становится вассалом царя Ивана. Историк П. Е. Ковалевский связывает это с экспедицией «храбрейших и умнейших казаков Ивана Петрова и Бурнаша Ялычева» в Сибирь, которые, по мнению этого ученого, добрались до Китая и даже составили описание земель до Тихого Океана.

Тем временем, вольные волжские казаки, прилично поразбойничавшие на нижней Волге, были вытеснены оттуда служилыми казаками и стрельцами — на восток и юг. И здесь они сыграли большую роль в продвижении московского государства к новым рубежам.

После занятия Астрахани московское правительство стало взаимодействовать с черкесскими князьями, которые начали переходить в русское подданство. В сношения с Москвой вошли и грузинские правители, теснимые турками и персами.

На Тереке и Сунже, с 1550-х, появляются поселения волжских казаков. А на Терско-Сунженских возвышенностях, на гребне Терского хребта, выходцы из Рязанского края оседали и ранее.

В 1559 г. государевы люди — дети боярские, стрельцы, служилые казаки — помогают кабардинцам обороняться от степняков-кумык. Годом позже воевода Иван Черемисинов с русско-кабардинским войском идет в поход на шамхала Тарковского. Шамхальство было крупным государством, занимавшим северную часть Дагестана; оно находилось в зависимости от Османской империи и поставляло рабов, в первую очередь кабардинцев, на османский рынок. Войско под командованием Черемисинова разгромило шамхала Чупана и сожгло Тарки.

В 1563 на помощь кабардинскому князю Темрюку Айдаровичу, был послан из Астрахани воевода Плещеев, а «с ним стрельцов 500 человек, да 5 атаманов, а казаков с ними 500 человек…» Русские ратники поставили крепость на правом берегу Терека, на аланском городище Нижний Джулат (близь совр. г. Майский). Назвалась она Терки.

А у впадения Сунжи в Терек «князья Андрей Бабичев и Петр Протасьев со многими людьми, пушками и пищалями» в 1567 г. ставят крепость, Сунженский городок, с гарнизоном из стрельцов и служилых казаков. Терские и гребенские казаки начинают нести службу в интересах московского государства. С 1577 года считается старшинство Терского казачьего войска. Пять сотен казаков начали получать из казны жалованье.

В 1578 г. тарковский шамхал вынужден был дать согласие на постройку российского укрепления на реке Овечьи Воды (Койсу-Сулак, совр. Дагестан), где также встали стрельцы и казаки.

Одно время власть московского правительства простиралась и на часть Закавказья. В 1567 г., по ходатайству посла Дженкинсона, англичанам было разрешено беспошлинно торговать в Казани, Астрахани, Нарве и Дерпте, Булгарии и Шемахе (ныне территория Азербайджана).

Волжские казаки, разорив ногайские становища на р. Яик (Урал), дали начало постоянному русскому населению Закаспийской области и южного Урала.

В 1563 г. шейбанид Кучум, сын бухарского феодала Муртазы и вассал бухарского хана Абдуллы II, с отрядами узбекских и ногайских воинов берет власть в Сибирском ханстве, убивает тайбугина хана Едигера и вырезает его родню. Наверное, в том можно усмотреть участие Турецкой империи, которая имела интерес к мусульманским государствам на доброй половине Евразии. После этого происходит череда нападений сибирских племен на русские уральские владения.

В 1572 г. в Москву поступают сообщения, как от пермского наместника, так и строгановского приказчика, о нападении югорцев и сибирских татар на русские поселения в Пермском крае и на Каме. В своей грамоте от 6 августа 1572 г. царь дает Строгановым указания: «А выбрав у себя голову добра да с ним охочих казаков сколко приберетца, со всяким оружьем». Нападения сибирских племен повторяются в 1573, поэтому промышленники не медлят с вербовкой казаков.

Спрос на казаков рождает предложение. В 1574 г. волжские казачьи ватаги уже прибывают в строгановские городки. И об этом царю было известно. Царская грамота требует участия казачьих отрядов в походе на Сибирское ханство. «А на Сибирского (хана) Якову и Григорью (Строгоновым) збирая охочих людей… со своими наёмными казаки и с нарядом (т. е. с вооружением) своими посылати воевати, и в полон Сибирцов имати и в дань за нас приводити».

Крупный отряд волжских казаков, 500–600 человек, под командованием Ермака (Василия Тимофеевича Аленина) приходит к Строгановым, очевидно имея от царского правительства гарантии неприкосновенности для таких людей, как Иван Юрьев (Кольцо). Атаман Кольцо находится в розыске за нападения на ногаев (те, в ответ, угрожали Москве набегами) и его удаление на Урал является наилучшим выходом из положения. Этот отряд с 1579 играет большую роль в отражении набегов сибирских татар.

В архивах есть четыре царские грамоты 1581–1582, сообщающие о начале завоевания Сибирского ханства.

В 1581 г. промышленники Семён и Максим Строгановы обратились к царю за военной помощью. Летом того года опять случились нападения сибирских племен на русские поселения. «Воевали Чюсовские вогуличи, слободы сожгли, а крестьян-де в полон увели». Первого сентября «те же Вогуличи приходили на их же слободки войною, с Пелымским князем… и досталь их вывоевали, слободки и деревни и хлеб всякой и сено выжгли, а Усольские де варницы и мельницы выжгли… и им от войны убытки великие».

В грамоте от 6 ноября 1581 г. царь Иван шлёт указание пермскому наместнику, собрать «со всеё Пермские земли… людей человек до двухсот» для организации обороны поселений.

В грамоте от 20 декабря того же года приводится обращение Строгановых к царю по поводу полного отсутствия безопасности в уральских слободах: «А те деи слободки их стоят на Украине, а Вогуличи живут бляско, а место лешее, а людем их и крестьяном из острогов выходу не дают, и пашни пахати, и дров сечи не дают же».

В царской грамоте указывается пермским «старостам и целовальником и всем земским людем» найти добровольцев для борьбы с вражескими набегами. «А которые будет охочие люди похотят итти в Оникеевых слободы… и те б люди в Оникеевых слободы шли… и на тех бы Вогулич приходили, и над ними промышляли… и над ними поискати и войною издосадити, и вперёд бы им не повадно (было) воевать».

Под «охочими людьми» подразумеваются, в первую очередь, казаки, которых надлежит привлечь к обороне «Оникеевых слобод» — торгово-промышленных городков, построенных Аникой Строгановым.

В царской грамоте от 16 ноября 1582 г. приводится донесение пермского наместника Пелепелицына о новом нападении пелымского князя, в котором участвовали не только вогулы, но и «сибирские люди», воины сибирского хана. Наместник жалуется на разорение, что сибирцы «многих наших людей побили и многие убытки починили» и даже приходили к Чердынскому острогу (т. е. к резиденции самого наместника).

Пелепелицын явно не справился с нападением, но, как говорится, оперативно перевел стрелки на Строгановых. Они, дескать, прямо в тот же день, когда пришли немирные сибирские туземцы, «послали из острогов своих волжских атаманов и казаков, Ермака с товарищи, воевати Вотяки и Вогуличи и Пелымские и Сибирские места».

По этой грамоте становится ясно, что отряд Ермака уже отправился в Сибирь. Только наместник, мягко говоря, брешет, когда сообщает о том, что казаки ушли только что, бросив его на произвол судьбы. Опытный атаман не двинулся бы в поход накануне зимы, при минимальном уровне воды в реках.

На самом деле атаман Ермак отправился в поход еще летом 1582, получив вооружение и амуницию из государственных арсеналов (включая семипяденные пищали и испанские аркебузы), а также людские подкрепления из числа пленных литовцев и ливонцев.

26 октября 1582 г. атаман Ермак со своим отрядом был уже в покоренной столице сибирского ханства, городе Искер.

Не имея информации от Строгановых, царь предполагает, что казаки ушли грабить ближайшие вогульские поселения и требует, чтобы отряд выполнили свою основную задачу по разгрому сибирских племен. «Чтоб вперёд воинские люди, Пелыгцы и Отяки и Вогуличи, с Сибирскими людми на наши земли войною не приходили».

С Иртыша атаман Ермак направляет Ивана Кольцо с посланием непосредственно к царю (минуя Строгановых), что означает высокий уровень взаимодействия казачьего атамана с московской властью.

Атаман Кольцо, которому еще недавно угрожала виселица, принят Иваном Васильевичем и действия волжских казаков в Сибири удостоены высочайшего царского благословения. На помощь силам Ермака, в Сибирь, направляются отряды воевод князя Болховского и Ивана Глухова.

Из царской грамоты от 7 января 1584 г. явствует, что отряд князя Болховского, вышедшего из Москвы летом 1583 г., в это время уже достиг Урала.

В походе Ермака можно усмотреть параллели с походами Писарро и Кортеса. Русские, которые сами могут разделить участь индейцев Нового Света, осваивают свой «Новый Свет», расположенный за Уралом. Впрочем, поход Ермака от походов Писарро и Кортеса отличает то, что в данном случае европейский завоеватель проявляет честность и ведет борьбу открыто, а его противник действует хитростью и коварством.

После разгрома сибирского ханства, вплоть до столкновения с китайско-манчжурской империей Цин через 80 лет, русские будут двигаться на восток, к Тихому океану, не встречая серьезной военной силы на своем пути. Однако и природные трудности сделают это движение чем-то особенным в мировой истории.

Внутренние районы Австралии и северные регионы Канады, и в середине XIX века, будут белым пятном для технически хорошо оснащенных британских путешественников. Русские же первопроходцы, еще в XVI–XVII веках, на кочах, дощаниках и лыжах будут покрывать тысячи километров в бескрайней северной Евразии.

Чтобы доплыть от Лондона до Австралии на парусном судне требуется пара месяцев, да еще можно взять на борт приличный груз. Чтобы добраться от Москвы до Даурии (Приамурья) потребуется до 3–5 лет (одни участки пути можно пройти только зимой, другие лишь летом), да и с собой можно взять лишь минимальную поклажу. Чем далее на восток, тем освоение Сибири менее давало экономике Московского государства, ввиду трудности грузоперевозок между центром и этими краями. Русские первопроходцы словно бы работали на будущее, на нас.

И в основе могучего продвижении русских на юго-восток и восток (что могло бы стать темой для сотен истернов, если бы у нас были бы другие сценаристы и режиссеры) мы видим ясный стратегический ум Ивана IV.

В царствование Ивана Грозного происходит и освоение северного берега Кольского полуострова — Мурманского края. Об этом, в частности, свидетельствует письмо царского агента Ганса Шлитте датскому королю от 1556 г.: «Всем хорошо известно, сколь искренно наше стремление склонить к истинному пониманию и исповеданию веры грубый, более чем варварский народ, называемый дикими лопарями».

Несмотря на то, что Датская корона считала эти земли норвежскими, а следовательно своими, никаких активных военных мер по отстаивания датских интересов в этих далеких и, очевидно, ненужных ей землях, она предпринимать не стала. России же незамерзающий северный берег Кольского полуострова был остро необходим, в первую очередь, для коммуникаций с Западной Европой. К пристаням Кольского полуострова ходили нидерландские купцы, например, часто упоминаемый в царских грамотах «Иван Белобород» из Антверпена, а также французские гости.

Иван Грозный и будущее России

История, написанная его врагами

18 марта 1584 года царь, игравший в шашки с боярином Бельским, внезапно упал на пол и вскоре, не приходя в сознание, скончался. Уже в то время ходили слухи об отравлении царя. В наше время официальная экспертиза подвердила, что Иван IV был отравлен ртутью. Как его мать и первая жена. Впрочем, принимать в рассмотрение фактор отравления — это и сегодня табу для российских историков.

Запад всегда люто ненавидел первого русского царя, посмевшего вторгнуться в Европу (ну, это как вторжение в Европу инки Атахульпы). Однако, первые два с половиной века после смерти царя Ивана, русские люди вспоминали его как великого и справедливого правителя.

Но прошло время и в российском обществе появятся люди, которые решат подогнать образ грозного царя к сказочному персонажу «Иван Ужасный», придуманному Западом. Правитель, сделавший огромный вклад в Будущее России, в этом Будущем будет подвергаться бесконечному шельмованию.

После того, как были отравлен он и его семья, будет отравлена память о нем. Псевдорики даже пустят в оборот гнусненькую «гипотезу» о том, что Иван IV болел сифилисом. Мол, лечился от скверной болезни ртутью. Однако, М. М. Герасимов в отчете о вскрытии царской успальницы писал: «…Был обнаружен очень большой процент ртути. В связи с этим напомним, что нередко говорят, опираясь на неясные сведения, о болезни царя Ивана, намекая на то, что у него был люэс (сифилис). Исследование скелета дает нам право говорить, что это не так. Ни в костях скелета, ни на черепе нет следов этого заболевания».

И, тем не менее, любители сифилиса до сих пор «трут» эту тему.

Выдумкой оказалась и «история» о том, что царь убил своего сына Ивана Ивановича. В останках царевича, также как и в останках его отца, было обнаружено крайне высокое содержание всё той же ртути, до 1,3 мг на 100 грамм навески (естественный фон — сотые доли милиграмма). Значительно был превышен и естественный фон по мышьяку.

Как проинформировал московский НИИ судебной медицины: «При исследовании волос, извлеченных из саркофага Ивана Ивановича, крови не обнаружено». Не убивал жезлом царь своего сына, сбрехнул художник Репин, начитавшись Карамзина. А еще судмедэксперты зафиксировали разрушенную берцовую кость у царевича Ивана. Это, похоже, след несчастного случая, который произошел на охоте или войне.

Диву даешься «изобретательности» некоторых историков. Вот они читают отчеты официальных комиссий по вскрытию кремлевских усыпальниц. «Ага, у царя и царевича обнаружено повышенное содержание ртути. Значит, оба они болели сифилисом». Тут с совершенно необъективным дореформенным автором В. Кобриным смыкается тянущийся к объективности постреформенный автор С. Цветков.

А почему бы, господа-товарищи, рядом с отчетами по Ивану Васильевичу и Ивану Ивановичу, не положить вам вдобавок официальные отчеты по Елене Васильевне и Анастасии Романовне? В их останках тоже ртуть, ее еще больше — неужели мама и жена царя также отличались половой неразборчивостью и лечились от сифилиса?

Правитель такого уровня, как Иван Грозный, стал бы объектом почитания в любой стране — как у англичан почитается Кромвель, у монголов Чингисхан, у французов Наполеон, у шведов Карл XII (последних двух лидеров уважают, несмотря на их полный крах) — но только не в нашей. Историю его царствования мы изучаем по измышлениям его врагов. Миф о «московском тиране» создавали представители государств, вовлеченных в противостояние с Московской Русью. Если точнее пропагандистская обслуга наглой и жадной олигархии этих государств. Взять хотя бы польского придворного писателя Гейденштейна, столь порицавшего Московию во время ливонской войны за отсутствие «приятностей свободы». Гейденштейн, естественно, не замечал, что в современной ему Польше большая часть населения находится в тяжелой крепостной практически рабской зависимости (и господин имеет право убить своего крестьянина «как собаку»), в то время как в якобы «рабской Московии» крестьянство лично свободно и, более того, имеет собственные выборные власти на местном уровне. С иезуитским совершенством оправдывал он и любые зверства западных армий по отношению к русскому населению, которое для него сплошь состояло из «рабов».

Как легко наши политические писатели переняли ярлычок «московская тирания» из лексикона лицемерных польских крепостников. На самом-то деле, данный термин адекватен условиям правления древнегреческих городов-государств, средневековых европейских городских республик, где властвовали Малатеста, Медичи, Борджиа, Цвингли, способные контролировать на небольшом пространстве своего государства жизнь каждого своего подданного, заглядывая ему в кастрюлю, в штаны и под одеяло.

Тирания даже теоретически невозможна в обширной малонаселенной стране, где до некоторых областей нельзя было добраться месяцами (а уже в начале 17 века и годами), где значительная часть мужского населения была постоянно вооружена и более того организована на низовом уровне для ведения вооруженной борьбы.

Очернение правления Ивана стало важной частью прогандистской науки «русофобия», которая ставит целью демонизацию нашей страны, ее традиций, истории, государственности. Все «освободители», которые приходили к нам, от С. Батория до А. Гитлера, тоже ведь читали русофобские памфлеты. Может быть поэтому «освободители» и не церемонились с русским народом, с рабами ведь не цацкаются, рабы любят плеть. И даже Н. Бонапарт (совсем не средневековый Баторий и не тоталитарный Гитлер) в просвещенном XIX веке ведет свое войско по России так, что за ним остаются горы трупов и подчистую разоренные города.

Само прозвище царя, «Грозный», при переводе на европейские языки, подверглось подлогу, превратившись в the Terrible, der Schrecklich, то есть «Ужасный». Но, как пишет Р. Скрынников, перевод «Иван Страшный» или «Иван Ужасный» очевидным образом искажает смысл прозвища. В представлении людей того времени, «гроза» символизировала вмешательство небесных сил в жизнь людей — яростное, испепеляющее за грехи.

Мифологический образ «Ивана Ужасного» прекрасно ложится в идеологию расизма, которая уже на протяжении 400–500 лет господствует на Западе, варьируя от тупо-прямолинейных до вкрадчиво-либеральных форм.

Презрение к людям других культур, столь свойственное «высокоразвитым» европейцам, соединилось с высоколобой теорией культурных кругов и породило идеологию одного-единственного большого культурного круга.

Западные страны — это мировой центр. Здесь происходит прогресс во всех его формах, технологической, политической, социальной и так далее. Чем дальше от центра к периферии, тем больше отсталости, дикости, невежества, несвободы в наследственных генетических формах. Там живут орки из «Властелина колец» и персы с ксерксами из «Трехсот спартанцев». Лишь из западного центра происходит распространение всех и всяческих достижений. Только в подчинении центру-Западу может заключаться позитивная роль периферии. Вам нравится слушать виолончель (или MP3-плейер)? Запомните, вы обязаны этим Западу. (То что, любое техническое и культурное достижение существует лишь как элемент связной совокупности знаний, развивающейся во времени — это, конечно же, игнорируется западноцентристами. Вытащи из этого континуума знаний, например, шумерских изобретателей и древнеегипетских рационализаторов, то вместо виолончели (или плейера) у вас останется бубен и дудка). Если центр совершает какие-либо жестокости и несправедливости по отношению к периферии, то они, в любом случае, содействуют мировому прогрессу; ими можно пренебречь и постараться их забыть — ради общего блага. Любые посягновения периферии на права центра — это агрессия, бессмысленное варварство.

Вместе с реформами Петра западный расизм пришел и к нам, поселился в головах образованного (а, если точнее, власть имущего) класса. Чувство неполноценности этот класс компенсировал тем, что еще не совсем осознанно играл роль маленького «просвещенного» запада в огромной «варварской» стране, всячески отделяясь от нижних сословий — в культуре, привычках, переходя даже в повседневном общении на языки «культурных наций».

И вот это не вполне сознаваемое отделение получило у Карамзина четкое оформление.

Николай Михайлович Карамзин своей «историей государства российского» отделил российский образованный класс от темного русского прошлого. На личности Карамзина невозможно не остановится. Наивный писатель-сентименталист, нравоучитель, западник, певец свобод и, по совместительству, убежденный крепостник, апологет идеологии просвещенного абсолютизма, член московской масонской ложи, Карамзин нанес колоссальный удар по адекватному восприятию российской истории, вообще по историзму. Почему колоссальный?

Николай Карамзин был официальным историографом Российской империи, имевшим монопольные права как на использование всех архивов, так и на написание первой всеобщей истории Российского государства. Так что напрашивается сравнение Истории Карамзина с печально известным кратким курсом истории ВКП (б).

От образа Ивана Грозного, созданного писателем Карамзиным, ни наша история, ни наша историческая литература так уже и не смогли избавиться.

«До появления в свет IX тома Истории Государства Российского, — замечал современник Карамзина историк Устрялов, — у нас признавали Иоанна государем великим: видели в нем завоевателя трех царств и еще более мудрого, попечительного законодателя».

«До появления в свет IX тома Истории Карамзина другие мнения, более справедливые, сущсствовали и о лицах, возвеличенных Карамзиным. Так, например, прославленный Карамзиным смиренный иерей Сильвестр князем Щербатовым характеризуется, как человек, который, под видом благочестия, был льстив и лукав», — писал профессор Е. А. Белов, занимавшийся историей российского боярства.

По мнению историка Н. С. Арцыбашева, писатель Карамзин совершил следующее: тщательно собрал все дурное, что писали о Грозном его враги, и опубликовал это без всякой тени анализа.

Что же могли написать об Иване Грозном его враги? В XVI веке беспардонное гиперболическое вранье являлось обычным инструментом борьбы против религиозных, социальных, национальных противников. Особенно, если противник не имел возможности ответить.

Доверять всему, что написали об Иване Грозном его недоброжелатели — это тоже самое, что доверять всему тому, что европейцы XVI века писали об евреях, неграх и индейцах.

Например, европейцы в то время целиком полагались на мнение Плиния Старшего, что евреи поклоняются свинье, отсюда, кстати, и испанское прозвище для евреев, оставшихся в Испании после 1492 — marranos, то есть «свиньи». Доверяли европейцы и мнению ряда других «авторов», что иудеи то и дело убивают христианских младенцев ради приготовления ритуальной еды, это было причиной регулярных погромов.

Негры в то время причислялись к «детям дьявола», а индейцы, считалось, беспрерывно пожирают друг друга, включая собственных мам, пап, бабушек, дедушек и детей.

Общепринято было также мнение, что женщины варят из младенцев колдовское варево и летают на шабаш к сатане, которого прилежно целуют в задницу — за что сотни тысяч европейских женщин отправились на костер. Желающим изучить стиль мышления в «цивилизованной Европе» того времени рекомендую почитать книгу двух профессоров Кельнского университета, Шпренгера и Инститориса, под названием «Молот ведьм». Там можно узнать «о способе, коим ведьмы лишают мужчин полового члена» и о том, как нехорошие женщины «производят градобитие и грозу и направляют молнии на людей и животных».

Учитывая уровень ненависти и непримиримости пропагандистов XVI века, можно представить «объективность» Карамзина.

Обычным приемом Карамзина было «текстологическое лукавство», когда из цитируемого текста он выбрасывал те части, которые противоречили его идеологической конструкции. Это подмечали уже современники Карамзина — Н. И. Тургенев, Н. С. Арцыбашев, Ф. В. Булгарин, а далее С. М. Соловьев.

Собственно говоря, большинство серьезных ученых считают произведение Карамзина литературным памятником. Карамзин, и это ясно при трезвом взгляде на его сочинения, не аналитик. Это политический писатель, создающий яркие афористические образы, достаточно схематические и одноплановые: неуравновешенный тиран Грозный, слабохарактерный Федор Иоаннович, потерявший народную поддержку узурпатор Годунов. Карамзин напоминает средневековых авторов, сочинявших так называемые «бестиарии» — нравоучительные истории о человеческих характерах, в которых действовал свирепый лев, жестокий волк, хитрый лис, трусливый заяц.

Но в России поэт больше чем поэт, литератор больше чем литератор, и от этой потери специализации идет огромное число наших бед.

Кое-что уже сказал Пушкин в своей эпиграмме на Карамзина:

Послушайте: я сказку вам начну

Про Игоря и про его жену,

Про Новгород, про время золотое,

И наконец про Грозного царя…

— И, бабушка, затеяла пустое!

Докончи нам «Илью-богатыря».

По мнению Г. А. Гуковского Карамзин остался в пределах «механического мышления политических писателей XVIII столетия. Историзм Гердера прошел мимо него… Он говорит о Святославе и Олеге совершенно так же, как он говорил о бедной Лизе и Эрасте. Внутренние побуждения, характеры, склад понятий людей IX столетия в его изображении ничем не отличаются от склада людей XIX века».

До какой-то степени Карамзина можно понять и простить. Осмысление собственной истории оказалось фундаментальной проблемой русской культуры, не решенной до сих пор. На рубеже XVIII–XIX веков, выходя на сцену после тысячелетнего младенчества, она попадает, вместо первого класса, сразу в десятый класс европейской школы. Невинный малыш с большими наивными глазами оказывается в окружении пахнущих тестостероном и коварством бугаев.

Вместо самостоятельных доказательств русская культура пользуется чужими формулами. Вместо поиска смыслов заимствует схоластические универсалии, именуемые Свобода, Добродетель, Воля, Прогресс.

Николай Карамзин, знакомясь в 1789–1790 гг. с политической, культурной и экономической жизнью Швейцарии или Британии, с восхищением видит богатство этих стран, многообразие социальных форм, не сравнимое с Россией. Однако он даже не пытается понять исторически сформированные механизмы, порождающие и это богатство, и многообразие. Карамзин как акын, что видит, то и поет. А видит он цветы, но не корни и почвы.

«Почему у нас не так?» — вот постоянный вопрос русского полуобразованного дворянина Карамзина, снующего по Европе. Он ищет простых и быстрых ответов. И вот, вина тирана, непросвещенность народа — и есть самый быстрый и простой ответ.

«Итак я уже в Швейцарии, в стране живописной натуры, в земле свободы и счастья!» — восклицает Карамзин. Ах, почему бы не взять и не перенести швейцарское «счастье» в Россию, думает он. И вряд ли Николай Михайлович понимает, что это столь же тяжело, как перенести швейцарскую «живописную натуру» и швейцарское благоприятное положение между Францией, Германией и Италией, на русскую равнину.

Кстати, с такими же мыслями по Швейцарии будут колесить и другие полуобразованные россияне, включая В. И. Ульянова.

В Англии Карамзин видит образцовое государство, не понимая, что за английским богатством лежит вовсе не замечательная «добродетель», а определенное географическое положение, способствовавшее вовлечению Англии в морскую торговлю, а затем в работорговлю и эксплуатацию колоний. Как раз в год пребывания счастливого Николая Михайловича в Лондоне, в британской Бенгалии, ограбленной колониальными властями до нитки, царит страшный голод. Счет жертв идет на многие миллионы. А если бы добрался любознательный русский путешественник хоть до Ирландии, то мог бы увидеть местных жителей, которые «живут в грязи и убожестве на картошке и пахте, без башмаков и чулок, в домах, таких же удобных, как английский свиной хлев».

Даже проезжая российские провинции Эстляндию и Лифляндию, Карамзин с тоской замечает: «Мужик в Лифляндии, или в Эстляндии приносит господину вчетверо больше нашего Казанского или Симбирского», и добавляет, что прибалтийские крестьяне работают на своих господ «со страхом и трепетом во все будничные дни».

Различное состояние земледелия в разных странах и регионах господин нравоучитель неизменно объясняет не различием объективных условий, а ленностью одного народа (русских) и прилежанием другого (пруссаков, швейцарцев, курляндцев). Особенно забавно видеть у «мыслителя» искреннюю печаль по поводу того, что русский мужик не так самоотверженно и дисциплинированно кормит своего господина, как лифляндский или эстляндский. («Как один мужик двух генералов прокормил» станет известно российским барам только в конце XIX века).

Даже масон М. Багрянский написал о карамзинских «Письмах русского путешественника»:

«Обо всем, что касается отечества, он говорит с презрением и несправедливостью поистине возмутительной, обо всем, что касается чужих стран, он говорит с вдохновением».

Краски у Багрянского ничуть не сгущены. Сам Карамзин, безо всякого стеснения, провозглашает: «Путь образования или просвещения — один для народов; все они идут вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских: и так от них надлежало заимствовать…»

Я даже представляю, с каким мыслями Николай Михайлович смотрит на русского лакея, подносящего ему блюда за обедом — «вроде и одел его по-человечески, и побрил, а все равно ходит косолапо, и в животе у него бурчит, и смотрит тупо».

И вот с таким уровнем понимания исторических процессов, господин литератор Карамзин берется писать российскую историю.

Не просто берется, а, пользуясь протекцией могущественных друзей-масонов, добивается назначение указом Александра I на должность официального историографа. Карамзин получает и единоличное право на создание и публикацию обобщающего труда по истории России, и хорошее многолетнее денежное жалование.

В 1804, императорским указом, новоиспеченный историограф был пожалован из отставных поручиков в надворные советники (седьмой класс по Табели о рангах), что соответствовало званию профессора. Недурной скачок, из младших лейтенантов в доктора наук.

Как это по нашему. Только ведь в России власть назначает на важнейшие информационные посты людей, которые считают, что их собственный народ глупее и ленивее других народов.

Господа историки, если вы хотите жить долго и счастливо на хорошее государственное жалование, если хотите бесконечно издаваться и иметь прекрасные гонорары, если желаете быть обласканными просвещенной властью и образованным обществом — вы должны быть уверены во второсортности русских.

Если же вы хотите прожить короткую жизнь в нищете и неудачах, то ваше право считать всех народы равными. Тогда вы можете заниматься расследованием исторической правды. Насколько вам хватит здоровья.

Девятый том карамзинской истории, посвященный «жестокостям» Ивана Грозного, выходит 21 мая 1821 года и имеет огромный общественный резонанс, несмотря на приличную цену в 15 рублей.

Декабрист Н. И. Лорер свидетельствует, что «в Петербурге оттого только такая пустота на улицах, что все углублены в царствование Иоанна Грозного».

Из этого тома русская читающая публика наконец узнает, что русские государи есть «бедствие для человечества».

Вот он момент истины, Курбский, король Стефан Баторий, генерал Понтус Делагарди, хан Девлет Гирей, на которых смерть сотен тысяч русских людей, могут плясать от счастья в своих могилах — они теперь правы. Они — борцы против врага всего человечества.

«В своем уединении прочел я девятый том Русской истории…, — восторженно писал декабрист К. Рылеев Ф. Булгарину. — Ну, Грозный! Ну, Карамзин! Не знаю, чему больше удивляться, тиранству ли Иоанна или дарованию нашего Тацита». Пораженный и вдохновленный Рылеев приложил к письму свою историческую думу-панегирик «Курбский» и стал думать другую думу, о свержении самодержавия.

И, хотя на протяжении XIX века выходили работы, авторы которых пытались понять свершения Ивана Грозного — достаточно вспомнить К. Д. Кавелина, И. Эверса, Е. А. Белова, К. Н. Бестужева-Рюмина, И. Д. Беляева, Н. П. Павлова-Сильванского, однако самые популярные дореволюционные историки находились в фарватере карамзинской «исторической мысли». Карамзин — один из немногих русских историков, труды которых были изданы на Западе, причем почти немедленно.

Среди прочих «достижений» знаменитого придворного историографа — прямолинейный норманизм, слащавое изображение Новгородской феодальной республики и Речи Посполитой в виде оплотов свободы, назойливое применение выспренного этнонима «россияне» даже к раннему средневековью и представление истории России, как «истории Государей», среди которых одни были хорошими, другие плохими. «Хорошие» были те, которые не делали резких движений, уважали Запад и жили в полном согласии с аристократией.

Карамзин принес всю многотрудную жизнь Ивана Грозного в жертву своей концепции просвещенного то есть западноцентричного монарха — ведь его «История государства российского» предназначалась в первую очередь для чтения императором Александром I.

Покушения Ивана Грозного на права аристократов нестерпимы для Карамзина, выступавшего против освобождения крепостных крестьян, чтобы не претендовали они на землю, «которая (в чем не может быть спора) есть собственность дворянская».

Карамзин творит идеологию просвещенного западнического абсолютизма, показывая на примере Ивана Грозного, каким не должен быть русский правитель. Он максимально реализует тезис, что история — это политика, обращенная в прошлое.

И главный читатель Карамзина император Александр I действительно ни в чем не похож на Грозного. Его царство так напоминает польскую шляхетскую олигархо-республику 16 века с господством частного права по отношению к крестьянину и с ориентацией на вывоз дешевого хлеба на западноевропейские рынки.

И, пусть в императорской России нет столичного сейма, но полно сеймиков — местных дворянских собраний. И с шляхетским veto, император Александр так же хорошо знаком, как и польские короли XVI века. Как польских королей обступали всесильные магнаты, так и Александр окружен российской аристократией. Отлично знает «всевластный» император, как наша аристократия умеет «избирать» монархов — с помощью гвардейской руки, сжатой на горле миропомазанника. Сам он, будучи маленьким принцем, участвовал в заговоре, организованном английским посольством и аристократами-душителями, против своего папы, императора Павла.

Ну, зачем тогда ссориться с аристократией, если можно жить счастливо и вместе, и совсем не так как Иван Грозный со своими боярами. И зачем сориться с владычицей морей?

Вот и везут английские суда русский хлеб в Англию, оставляя русского крестьянина полуголодным, а обратно, для услаждения аристократии, «всё, чем для прибыли обильной торгует Лондон щепетильный».

В александрово царствование Россия превратилась в английскую сырьевую колонию наподобие цинского Китая, и продолжительность жизни русского была почти в два раза короче, чем продолжительность жизни финна — и это в одной стране!

В александровой империи Польша, прибалтийские провинции, Финляндия — обласканные привилегиями и вольностями, освобождениями от податей и повинностей — совсем другой мир, чем коренная Россия. Это наш собственный Запад, который так люб западноцентричному царю всея Руси.

В царствование Александра Россия постоянно приносилась в жертву Европе, истекала кровью ради английских интересов, удобряя русской плотью европейские поля, за английские колониальные деньги русские солдаты десятками тысяч гибли под Аустерлицем, Дрезденом, Лейпцигом и так далее. Пока Александр I поддерживал «европейское равновесие», британцы захватывали колонии и океаны.

Придворный историограф поработал на славу, он действительно доказал императору, что НЕ НАДО БЫТЬ подобным Ивану Грозного. Воистину просвещенный Александр реализовал лозунг Карамзина: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами». Конечно, конечно, главное дело быть млекопитающими, позвоночными, многоклеточными и так далее. За внешне цветастой карамзинской формулой (которую потом не раз повторят на разные лады российские интеллигенты) скрывается то, что интересы ближнего должны быть приносены в жертву абстракции. Начиная с Карамзина, мы видим в России непрерывное участие идеократии в управлении страной. Причем из всех видов идеологии самой устойчивой оказалась идеология национальной ущербности. Ее потребляли и императоры, и революционные вожди, и генсеки, и президенты, и реакционные элиты, и революционные круги.

Закон природы

Прошло ли очернение Ивана Грозного бесследно для русского общества? Как бы не так. Каждый желающий может убедиться, чем больше очернительских книг и публикаций об Иване Грозном, тем слабее наша страна, тем больше усобиц, расколов, культурного и социального расслоения.

С 21 мая 1821 года начался четкий каунтдаун для Российской империи, которая, во мнении русских образованных людей, оказалась поражена первородным грехом «тирании». В осознании все большего числа людей «тирания» не могла быть изъята из здания русской государственности, но только сломана вместе с ним.

Прошло менее четырех лет от издания девятого тома карамзинской истории, заполненной сентиментальными обличениями «тирании» Ивана IV, как в России произошел элитный бунт декабристов-англофилов, продиктованный идеологическими мотивами. Успех восстания означал бы полураспад страны и превращение остатков Российской империи в «банановые республики», зависимые от английского капитала — таковые тогда пачками возникали в Латинской Америке. Восстание, хоть и потерпело поражение, но привело к долгосрочному вызреванию антимонархических настроений в образованных слоях общества и к страху властей перед столь необходимыми стране реформами.

Прошло 16 лет и Александр Сергеевич Пушкин, получивший ту же должность, что и Карамзин — официального историографа при императоре, только уже Николае — погибает в результате заговора, в которой замешаны голландские дипломаты, проавстрийский клан Нессельроде и польские аристократы. Может, потому великий русский писатель не прижился на придворной должности, что двигался совсем в другом направлении, чем Карамзин. Вспомним пушкинские «Клеветникам России» и пушкинскую чеканную фразу: «клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал». Совсем не кажется случайным, что, вскоре после отъезда Дантеса, в Россию приезжает другой француз, маркиз де Кюстин, сочиняющий русофобский памфлет по заданию своего правительства накануне Крымской войны. И, конечно же, оный господин имеет настольной книгой французский перевод цареборческого тома карамзинской истории.

Прошло чуть более 90 лет и русский образованный класс стал откровенно радоваться военным поражениям своей страны. «Разве не ликовало все общество и печать, когда нас били при Цусиме, Шахэ, Мукдене?», сокрушался замечательный русский мыслитель В. В. Розанов.

Прошло менее ста лет, как русская государственность и русская нация были сметены антитиранической истерией, в которой первую скрипку играл русский образованный класс, выросший на «истории» Карамзина, на ее бесконечных переизданиях и ее бесчисленных повторениях другими авторами.

Александр I и российская элита (а Карамзин выражал ее дух) выставили Ивана Грозного и московское государство в виде некоего пугала, чтобы доказать Западу: «Мы не такие, как он, мы — свои», но пробужденные антигосударственные силы обрушились именно на российскую монархию в ее западном, немосковском варианте.

С распространением грамотности распространялось по всему русскому обществу и непонимание своей истории. Обличение «кровавого правления» Ивана Грозного вовсе не давало очков просвещенному западническому абсолютизму петербургской династии, а становилось проповедью «борьбы с самодержавием», от которой перекидывался мостик к разрушению «тюрьмы народов» любой ценой.

Можно заметить, что шельмование Ивана Грозного нарастало с количественным ростом российской интеллигенции — образованной прослойки русского общества, которая восхищалось достижениями Запада, оценивая их не аналитически, а подходя к ним культово, инфантильно, по-дикарски. Восхищенная Западом интеллигенция, что дворянская, что разночинная, с самого начала сделала ставку на зависимость. Интеллигент, «страдающий» в гостиной или на кухне от «свинцовых мерзостей» российской жизни и рассказывающий о «красотах Швейцарии», но не способный забить гвоздь в стенку — стал нашим брендом.

Как написал Иван Солоневич: «Интеллигенция дала нам картину и прошлого и настоящего России, совершенно оторванную от всякой реальности русской жизни — и оптимистической и пессимистической реальности».

Слепое «религиозное» преклонение русских образованных слоев перед Западом ни разу не дало России пропуск в элитный клуб западных держав, напротив, превращало ее в источник дешевого сырья для этого клуба и лишь увеличивало ее отставание.

Наши западники так и не поняли основной западной «ценности» — движение вперед начинается с ощущения правильности национального пути, здорового национального эгоизма и уверенности в национальных силах. Недаром знаменитый английский историк А. Тойнби объяснил бурный прогресс Запада соединением индустриализации и национализма. «Без национальной гордости и национального эгоизма просвещенческие гарантии прав не стоили бы бумаги, на которой они были написаны», пишет современный польско-американский ученый Эва Томпсон, кстати специализирующийся на изучении колониального мышления.[61]

Накануне 1917 любой гимназист или ученик реального училища, заглянувший например, в малый энциклопедическом словарь Брокгауза и Ефрона, узнавал об Иване IV, только то, что тот был «тираном». Российское государство, получалось, было создано кровожадным чудовищем. И какое отношение у такого школьника могло быть к верховной власти и государству?

Как писал Иван Ильин: «Россия стала для русской интеллигенции нагромождением случайностей, народов и войн; она перестала быть для нее историческою национальною молитвою, или живым домом Божьим. Отсюда это угасание национального самочувствия, эта патриотическая холодность, это извращение и оскудение государственного чувства и все связанные с этим последствия — интернационализм, социализм, революционность и пораженчество».

И что следом? Уж это мы все прекрасно знаем.

Великая империя рухнула не из-за военной слабости, не из-за «бездарности» царя, ведь уже к 1916 году Россия перевела экономику на военные рельсы и, сковывая половину сил противника, начала его бить. Ликвидация российского государства была произведена не немецкими подосланцами вроде «Николая Ленина», а российской англофильской элитой и западноцентрической интеллигентской массовкой.

Отменяя «преступную политику самодержавия» (и фактически все русские победы и достижения), новые западнические власти, столичные и местечковые интеллигенты, разбрасывались российской государственностью, российскими территориями и русским населением направо и налево. Для них российский путь был закончен. Отныне навеки с Западом — в феврале 1917 вместе с западной демократией, в октябре 1917 — вместе с западным социализмом. Если народ не поспевает за сменой курса, тем хуже для народа. Страдающие за народ интеллигенты-западники оказались способны народ убивать, да так что никакому самодержавию не снилось.

В одном флаконе пришли в Россию пришли братоубийственная бойня, разруха, голод, эпидемии, исчезновение коренных русских сословий, утрата национальной идентичности, отказ от традиционной веры и культуры.

Западноцентрическая элита честно заработала катастрофу. Среди ее жертв, наверняка, были и либеральные авторы тех самых статей в малом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона. «Так случилось, что инстинкт национального самосохранения иссяк в русской интеллигенции и потому она оказалась неспособною будить инстинкт национального самосохранения в русских массах и вести их за собою. Русский образованный слой глотал европейскую культуру, не проверяя ее выдумки и „открытия“ — ни глубиною религиозной, христианской совести, ни глубиною национального инстинкта самосохранения», — отмечал философ И. Ильин.

Новая верхушка страны чудесным образом вспомнила о «прогрессивной роли» Ивана Грозного только накануне Второй мировой войны, когда поняла, что может погибнуть вместе со всей страной от рук беспощадных иноземных завоевателей. И вот после ста двадцати лет практически беспрерывного шельмования Ивана IV, в преддверии тотальной войны за выживание, народу был ненадолго возвращен образ великого царя-воина, революционера и реформатора. Тут появился и фильм Эйзенштейна и прекрасная, можно сказать, прорывная, работа Роберта Виппера.

Однако в позднесоветскую эпоху, вместе с ростом бюрократического рынка, коррупции и самовластья местных «князьков», Иван Грозный опять превращается в «кровавого тирана».

О Грозном теперь пишут недоброжелательный Скрынников, необъективные Кобрин и Флоря, а затем и откровенно невежественный пропагандист Радзинский. Этот последний выделяется из псевдориков своей модностью и прямым доступом к телевидению. Он лихо комбинирует «аристократическую» пропаганду в стиле Курбского и «шляхетские» атаки в духе Гейденштейна с посредственной информированностью в отношении основных событий правления царя Ивана. Какие стимулы были у господина драматурга заняться живописанием эпохи Ивана Грозного? Как он признается в интервью иностранным журналистам, ему хотелось создать картину «тысячелетней российской тирании». Тогда для Запада он станет своим и его будет читать (в сокращенном адаптированном переводе, на ночь, сидя на горшке) американский мистер президент.

Тягостное недоумение вызывает красочный оплачиваемый из казны исторический журнал «Родина», «исторический орган» при президентской администрации. Этот, с позволения сказать, государственный орган время от времени посвящает травле Ивана IV Грозного целые номера. Причем оркестром из «отечественных историков» дирижирует директор Польского культурного (читай пропагандного) центра пан Иероним Граля.

Представить невозможно, чтобы, скажем, в Израиле правительством издавался журнал «Ха-Арец» (Родина), в котором группа израильских историков, руководимая членом движения «Хамас», регулярно осуждала Моисея за репрессии против поклонников Золотого Тельца и за войны против народов Ханаана. Но, в нашей стране, где интеллигенция уже 200 лет занимается сбором репейника с западного хвоста, возможно всё.

Первой атаке подверглась не экономика нашей страны, не армия, не государственные имущества, а именно ее история. А кончилось это новым коллапсом государства, стиранием морали и разрушением традиционной культуры. «Где ранее всё было пусто-голо, теперь рекою льется кока-кола». Вместе с кока-колой пришел территориальный распад, под власть националистов-ассимиляторов в «независимых республиках» попали огромные массы русского народа, пять миллионов из них вымрет только на русскоязычной Украине, лишенной стимулов к жизни, в «независимой Ичкерии» произойдет тщательно замалчиваемое истребление русского населения.

Однако в корреляции между шельмованием Ивана Грозного и мучением народа нет никакой мистики, никакого «проклятия фараона». Это своего рода закон природы. Чем темнее для нас прошлое, тем меньше шансов на светлое будущее.

Народ, теряющий память, превращается в толпу зомби. Интеллектуалы, теряющие способность думать, постигать, слепо доверяющиеся чужим информационным конструкциям, становятся безумными поводырями для этого стада. Далее смотри соответствующую картину Брейгеля.

После того, как история России была обгажена и опустошена, власть легко соскользнула в руки людей, к которым полностью относятся слова Ивана Солоневича: «кооператив изобретателей, наперебой предлагающих русскому народу украденные у нерусской философии патенты полного переустройства и перевоспитания тысячелетней государственности». Этот «кооператив изобретателей» (для которого, что холодная Россия, что бананово-лимонный Сингапур — одно и тоже) освободил страну от промышленности, армии, сельского хозяйства и загнал досрочно в гроб десять миллионов российского населения…

Как его понять

За кухонным столом, после принятия двух-трех стопок горячительного напитка, мы все учителя нравственности, даже если вчера выселили из квартиры свою бабушку и обокрали лучшего друга.

Увы, кухонные гуманисты не создают государств, не защищают их от уничтожительных вражеский нашествий, не собирают земли, не пробиваются к морям, не подавляют измену и трусость, они приходят на все готовое, в благополучные теплые дома, на хорошие зарплаты, которое им дает то самое государство, которое было создано «кровожадным тираном».

Нехитрая аксиома о первичности историзма почему-то до сих пор не проникла в российские образованные головы. Представьте себе биолога, который описывает плотоядность льва, исходя не из его метаболизма, а из его «тиранических наклонностей», или химика, который описывает образование ионной связи, как изнасилование атома хлора атомом натрия.

Если мы хотим жить как нация, а не как стадо, нам предстоит нечто большее, чем простое узнавание фактов.

Мы должна понять, как условия климата, географии, транспортного и информационного сообщения определяют технологию, политику и частные судьбы.

Россия — страна особого «пульсирующего» развития, по крайней мере, последние 700 лет. (Популярное словосочетание «догоняющее развитие» мне не нравится, потому что скорее напоминает о спортивное состязание, где кто-то «зевнул», а потом все-таки решил придти к финишу первым. Наше развитие — не ради золотых медалей, а ради жизни.)

Если рассматривать страну как открытую систему, то в фазе понижения устойчивости она имеет негативный баланс обмена с внешней средой. Растет ее собственная энтропия, образуются избыточные связи (коррупционные, жульнические, паразитические), а необходимые рвутся. Система погружается в хаос.

Однако в этом хаосе возникает центр упорядочивания, который, находя энергию в самой системе, согласовано и быстро перестраивает связи и переводит ее в новое устойчивое состояние. Баланс обмена с внешней средой становится положительным, система развивается, увеличивая свою структурную сложность и многообразие.

Вот таким центром упорядочивания был Иван Грозный.

«Он (русский народ) всегда ценил сильную и твердую власть; он никогда не осуждал ее за строгость и требовательность; он всегда умел прощать ей все, если здоровая глубина политического инстинкта подсказывала ему, что за этими грозами стоит сильная патриотическая воля, что за этими суровыми понуждениями скрывается большая национально-государственная идея, что эти непосильные подати и сборы вызваны всенародною бедою или нуждою. Нет пределов самопожертвуемости и выносливости русского человека, если он чует, что его ведет сильная и вдохновенная патриотическая воля; и обратно — он никогда не шел и никогда не пойдет за безволием и пустословием», — на мой взгляд, за этими словами И. Ильина стоит глубокое наблюдение за ходом российской истории.

Правитель, пусть он и работает на интересы массовых общественных групп, не может совершать поступки, устраивающее всех членов общества. Даже теоретически. В борьбе за выживание люди объединяются, в борьбе за богатство и привилегии разъединяются.

Государство на несколько порядков более сложный объект, чем, скажем, самолет. Однако инженеры создали надежную воздушную машину для перевозки людей после тысяч ошибок, самых нелепых, самых субъективных, которая стоили тысяч жизней.

Разве надежное государство, «перевозящее» миллионы людей через разнообразные «турбулентности», может быть создано сразу?

Однако его надо создавать, и также, как самолеты начинались от самовара с крыльями, государства начинаются от неукротимых людей «длинной воли».

Лишь поднявшись над кухонным уровнем мышления, мы избавимся от чужого расистского взгляда на самих себя и сами сможем определить свое будущее.

Понимание истории — ключ к прогрессу нашей страны.

Библиография. Список использованной литературы

Первоисточники. Тексты эпохи Ивана Грозного

Краткий галицкий летописец. СПб, 1905.

Кунцевич Г. З. Акт литовской метрики о бегстве кн. А. М. Курбского // Известия Отделения языка и словесности Ак. Наук, часть XIX, кн. 2, 1914.

Полное собрание русских летописей, репринт 1904. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. XIII. М.; Наука, 1965.

Полное собрание русских летописей. Т. XIII. Продолжение. М.: Наука, 1965.

Полное собрание русских летописей. Новгородская летопись, первая выборка. Т.42. СПб., 2002.

Полное собрание русских летописей. Т.8. СПб., 2002.

Полное собрание русских летописей. Новгородская вторая летопись. Т.3. СПб., 1841.

Полное собрание русских летописей. Пискаревский летописец. Т. 34, М., 1978.

Псковские летописи, Т.1, М.-Л., 1941.

Соловецкий летописец конца XVI в. // Летописи и хроники, 1980. М., 1981.

«Постниковский летописец». В кн.: Записки о регентстве Елены Глинской и боярском правлении 1533–1547 гг. // Исторические записки. № 46., 1954. /Текст подг. Тихомиров М. Н.

Шмидт С. О., Продолжение Хронографа.// Исторические архивы. Кн.7, 1951.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950.

Из «Владимирского летописца» // Исторические записки. Том 15,1945. /Текст подг. Тихомиров М. Н.

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986.

Кунцевич Г. З. История о казанском царстве: Исследование. СПб, 1905.

Разрядная книга 1475–1598 гг. М.: Наука, 1966.

Сочинения И. С. Пересветова. М.-Л., 1956.

К истории московских пожаров 1547 г. // Исторический архив. № 3, 1962.

Мустафина Д. А. Послания царя казанского //Эхо веков. № 1–2, 1997.

Зимин А. А. Повести 16 века в сборнике рогожского собрания. М., 1958.

Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь пятидесятых годов XVI века. М.-Л., 1950.

Губной наказ Новгородской земле 1559 г. // Исторический архив. № 4, 1959. /Текст подг. Носов Н. Е.

Копенгагенские акты, относящиеся к русской истории. Первый выпуск 1326–1569 гг. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4. М., 1915.

Материалы по истории древней России, хранящиеся в Копенгагене 1326–1690 гг. Приложения. М., 1893.

Документы о Ливонской войне // Археографический ежегодник за 1960 г. М., 1962. /Текст подг. Буганов В. И.

Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. /Текст подг. Баранов К. В.

Новый документ о людях и приказах опричного двора Ивана Грозного после 1572 года // Исторический архив. Т. IV. М-Л. 1949. /Текст подг. Альшиц Д. Н.

Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. Вып. 22., 1947. /Текст подг. Садиков П. А.

Боярский приговор о станичной и сторожевой службы 1571 г. В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. М.: Военное издательство, 1947.

Документы о сражении при Молодях // Исторический архив. № 4, 1959. /Текст подг. Буганов В. И.

Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича «великим князем всеа Руси» // Исторический архив. № 2, 1959. /Текст подг. Корецкий В. И.

Орлов А. С. Повесть о прихожении Стефана Батория на Псков // История русской литературы: В 10 т. Т. II. Ч. 1. Литература 1220-х — 1580-х гг. / АН СССР. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1945.

Акты, относящиеся к истории Земских соборов. Под ред. Ю. В. Готье, М. 1909.

Хроника Быховца, М.,1966.

Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 3. М., 1847.

Известия о России, извлеченные из писем кардинала Коммендоне к кардиналу Борромео. Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 3. М., 1847. /Текст подг. Оболенский М. А.

Поражение Москвитян и осада Вендена в 1579 г. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 2. М. 1847. /Текст подг. Оболенский М. А.

Герберштейн С. Записки о Московитских делах. СПб., 1908.

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. М. и С. Сабашниковы, 1925. /Текст подг. Полосин И. И.

Гейденштейн Рейнгольд. Записки о московской войне (1578–1582). СПб., 1889.

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994.

Флетчер Джильс. О государстве Русском. М., 2002.

Боплан Г. Описание Украйны. СПб., 1832.

К вопросу о поселениях пленных ливонцев в Москве во второй половине XVI в. // Австро-Венгрия и славяно-германские отношения. М. Наука, 1965. /Текст подг. Шеламанова Н. Б.

Дженкинсон Энтони. Путешествие из Лондона в Москву. В кн.: Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1937.

Путешествие Томаса Рандольфа. Известия англичан о России ХVI в. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4. М., 1884. /Текст подг. Середонин. С. М.

Письмо Иоанна Кобенцеля о России XVI века // Журнал министерства народного просвещения. № 9, 1891. /Текст подг. Домбровский В. Ф.

Дневник осады и взятия Велижа, Великих Лук и Заволочья с 1-го августа по 25 ноября 1580 г., веденный Лукою Дзялынским, старостою Ковальским и Бродницким. В кн.: Дневники второго похода Стефана Батория на Россию (1580 г.). М. 1897. /Текст подг. Милевский О. Н.

Из дневников Яна Зборовского. Дневники второго похода Стефана Батория на Россию (1580 г.). М., 1897.

Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков, 1882. /Текст подг. Милевский О. Н.

Holinshed, Raphael. Holinshed's Chronicles England, Scotland, and Ireland. Ed. Vernon F. Snow. New York: AMS, 1965.

Шпенглер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. М., 1990.

Законодательные акты Русского государства второй половины XVI — первой половины XVII века. Тексты. Л., 1986.

Тьеполо Франческо. Рассуждение о делах Московии. // Исторический Архив. Т. III. М.-Л., 1940.

Показание польского шляхтича Криштофа Граевского о своей поездке в Москву в 1574–1575 гг. М. Императорское общество истории и древностей Российских. 1905. /Текст подг. Рябинин И. С. 1905.

Павел Юстин. Посольство в Московию. СПб., 2000.

Российская и мировая история

Татищев В. Н. История российская. Части третья и четвертая. Т V, VI. М., 1996.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 3–7. М., 2001.

Бестужев К. Н. Русская история. М.: Вече, 2007.

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. М., 2005.

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. Курс русской истории, М. 1988.

Карамзин Н. М. История государства российского. Т.8, 9. М., 1989.

История России с древнейших времен до конца XVII века. Под ред. ак. Л. В. Милова. М., 2007.

Всемирная история. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

Всемирная история. Т.12, Минск: Литература, 1996.

Всемирная история. Т.14, М.-Минск, 2000.

Вейс Герман, История цивилизации: архитектура, вооружение, одежда, утварь. Новое время XIV–XIX вв, М. 1998.

Ковалевский П. Е. Исторический путь России. В кн.: История и историография России. Из научного наследия русского зарубежья. М.: Русский мир, 2006.

Перевезенцев С. В. Смысл русской истории. М.: Вече, 2004.

Разбор сочинения Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», написанный императрицей Екатериною Второю. В кн.: Архив князя Воронцова, кн.5., ч.1, М., 1872.

Польша //Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб, 1890–1907, Т.24, 1898.

Швеция //Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб, 1890–1907, Т.39, 1903.

Вандейские войны // Советская историческая энциклопедия. М., 1961–1976. Т.2, 1962.

Плавинская Н. Ю. Вандея // Энциклопедический справочник. Исторический лексикон. XVIII век. М.: Знание, Владос, 1996.

Второе издание крепостного права // Большая советская энциклопедия. М. 1969–1978.

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984.

Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М., 1988.

Струве П. Б., «Возвышение Москвы». В кн.: История и историография России. Из научного наследия русского зарубежья. М.: Русский мир, 2006.

Нефедов С. А. История нового времени. М.: Владос, 1996.

Льоренте Х. А. История испанской инквизиции. М., 1999.

Павлова Татьяна. Кромвель. Жизнь замечательных людей. Вып. 611. М., 1980.

Державин К. Н. Вольтер. М.-Л., 1946.

Андреев В. Ф. Северный страж Руси. Очерки истории средневекового Новгорода. Л., 1983.

Семенов В.Ф. Пауперизм в Англии XVI века и законодательство Тюдоров. В сб.: Средние века. Выпуск IV. М.,1953.

Сапрыкин Ю.М. Английское завоевание Ирландии (XII–XVII вв). М., 1982.

История XVI века. Биографии Ивана IV

Виппер Р. Ю. Иван Грозный, М.-Л., 1944.

Бахрушин С. В. Иван Грозный. М., 1945.

Скрынников Р. Г. Иван Грозный, М.: Наука, 1975.

Скрынников Р. Г. Иван Грозный, М., 2006.

Смирнов И. И. Иван Грозный. Л., 1944.

Пронина Н. Иван Грозный. «Мучитель» или мученик? М., 2005.

Иоанн IV Васильевич //Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1890–1907, Т.13, 1894.

Манягин В. Правда грозного царя. М., 2006.

Шмидт С. О. Россия Ивана Грозного. М., 1999.

Шмидт С. О. Российское государство в середине XVI столетия. М., 1984.

Фроянов И. Я. Драма русской истории. На пути к опричнине. М., 2007.

Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. М., 1982.

Белов Е. А. Предварительные замечания к истории царствования Иоанна Васильевича Грозного. //Журнал Министерства Народного Просвещения, 1891, январь, часть 273.

Арцыбашев Н. С. О степени доверия к «Истории», сочиненной князем Курбским. //Вестник Европы, 1821, часть 120, № 18.

Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII веков. М.: Наука, 1973.

Цветков С. Иван Грозный. 1530–1584. М., 2005.

Ewers G. Beitraege zur Kentniss Russlands und seiner Geschichte. (Предисловие к Sendschreiben an Gothard Kettler, Herzog zu Kurland und Semigalien von Taube und Kruse 1572J.) Dorpat, 1816.

Реформы Ивана Грозного

Нефедов С. А. Реформы Ивана III и Ивана IV: османское влияние. // Вопросы истории, 2002, № 11.

Заволоко И. Н. Стоглавый собор 1551 года.// Старообрядческий Церковный календарь, 1971 (http://www.starover.religare.ru/article6103.html).

Беляев И. Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. М., 2008.

Беляев И. Д. Земский строй на Руси, СПб, 2004.

Беляев И. Д. История русского законодательства. СПб, 1999.

Пушкарев С. Г. Очерк крестьянского самоуправления в России. Из сборника «История и историография России. Из научного наследия русского зарубежья». М.: Русский мир, 2006.

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. Очерки социально-экономической истории России середины XVI в. М., 1960.

Веселовский С. Б., Приказный строй управления Московского государства. К., 1912.

Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 1998.

Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди, М., 2001.

Садиков П. А. Очерки по истории опричнины. Л, 1950.

Рожков Н. Происхождение самодержавия в России, М., 1906.

Военная история. Рост российского государства

Чернов А. В. Вооруженные силы Рyccкого Государства в XV–XVII в.в. М.: Воениздат, 1954.

Каргалов В. В. Конец ордынского ига. М., 1984.

Королюк В. Д. Ливонская война. М.: Изд-во АН СССР, 1954.

Каргалов В. В. Московские воеводы XVI–XVII вв. М., 2002.

Шмидт С. О. Предпосылки и первые годы «Казанской войны» (1545–1549). // Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 6. М.: Изд. МГУ, 1954.

Никитин А. В. Оборонительные сооружения засечной черты XVI–XVII вв. М., 1954.

Каргалов В. В. На степной границе. М.: Наука, 1974.

Каргалов В. В., Оборона южной границы Российского государства в первой половине 16 столетия. Л., 1977.

Волков В. А. Войны Московской Руси конца XV–XVI вв. М.: Русский мир, 2001.

Волков В. А. Русско-шведские войны второй половины XVI века (http://www.portal-slovo.ru).

Волков В. А. Русско-литовские войны в первой трети XVI века (http://www.portal-slovo.ru).

Беляев И. Д. О сторожевой, станичной и полевой службе на польской украине Московского государства. М., 1846.

Андреев А. Р. История Крыма. М., 2002.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Морд. кн. изд-во, 1960.

Дмитриев В. Д. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. Чебоксары: Национальная академия наук и искусств Чувашской Республики, 2001.

Бахтин А. Г. XV–XVI века в истории Марийского края. Йошкар-Ола, 1998.

Красинский Г. Покорение Сибири и Иван Грозный // Вопросы истории. № 3, 1947.

Судбищенская битва. В кн.: Славянская энциклопедия. М., 2001.

Тихомиров М. Н. Борьба русского народа за выходы к морю в XIII–XVII вв. М., 1951.

Широкорад А. Б. Северные войны России. М.-Мн., 2001.

Караулов М. А. Терское казачество. М., 2008.

Губенко О. В. Казачья старина XV век — 1721 год. Интернет-публ.

Любавский М. К. Наступление на степь. М., 1918.

Специальные вопросы

Воронова Н., Панова Т. Химик уточняет историю. // Наука и жизнь, 1997, № 4.

Давыдова Н. Мертвые царевны. // Известия, 11.08.06.

Фомин С. Гробокопатели в Кремле. //Русский вестник, 15.04.2008.

Маньков А. Г. Цены и их движение в Русском государстве XVI века. М.-Л., 1951.

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М.: Мысль, 1988.

Латов Ю. В. Парадоксы производительной силы природы. // Что нового в науке и технике. 2005, № 5.

Клименко В. В. и др. авторы. Изменение климата на западе европейской части России в позднем голоцене// Доклады РАН, Т.376, № 5, 2001.

Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV— начало XX века. Екатеринбург: Изд-во УГГУ, 2005.

Нефедов С. А. О возможности применения структурно-демографической теории при изучении истории России XVI ВЕКА//«Отечественная история», 2003, № 5.

Алексеев В. В., Нефедов С. А., Побережников И. В. Модернизация до модернизации: средневековая история России в контексте теории диффузии// Уральский исторический вестник. 2000, № 5–6.

Нефедов С. А. О демографических циклах в средневековой истории Руси.// «Клио», 2002, № 3.

Кульпин Э. Социально-экологический кризис 15 века и становление российской цивилизации. 1995.

Данилевский В. В. Русская техника. Л., 1947.

Гуревич Г. И. Лоция будущих открытий, М: Наука, 1989.

Карпец В. Русь Меровингов и корень Рюрика. М., 2006.

Сайт «Страны мира». Категория «Африка» (http://stranymira.info).

Сноски и примечания

1

История России с древнейших времен до конца XVII века. Под ред. ак. Л. В. Милова. М., 2007, с. 297.

2

Переложная система — распахав «новь», используют ее 3–4 года, затем оставляют «впусте» на 25 лет, для восстановления природой естественного фитоциноза. Источник: Аграрные технологии в России IX–XX вв. М., 1996.

3

Новгородская первая летопись старшего извода. В кн.: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 54.

4

Новгородская первая летопись старшего извода. В кн.: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 69.

5

Новгородская первая летопись младшего извода. В кн: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 425.

6

Новгородская первая летопись младшего извода. В кн: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 409.

7

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М.: Мысль, 1988, с.309.

8

Аграрная история Северо-Запада России XVI века. Север. Псков. Общие итоги развития Северо-Запада. Л. 1978, с. 178.

9

Ивина Л. И. Внутреннее освоение земель в России в XVI в. Л., 1985. с. 233.

10

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М.: Мысль, 1988, с. 310–313.

11

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. М., 2005, с.185.

12

Сказание о царстве Казанском, М., 1959, гл. 13.

13

Полное собрание русских летописей. Т. XIII. Продолжение. М.,2000, с. 456.

14

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 6. М., 2001, с.585.

15

Хроника Быховца, М., 1966.

16

Разрядная книга 1475–1598 гг. М.: Наука, 1966, с.33.

17

Сказание о царстве Казанском, М., 1959, гл. 8.

18

Шмидт С. О. Продолжение Хронографа.// Исторические архивы, кн.7, 1951, с.280.

19

Краткий галицкий летописец. СПБ, 1905, сс. 601–602.

20

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. В кн.: Иностранцы о древней Москве. М., 1991.

21

Патриаршая или Никоновская летопись. В кн.: Полное собрание русских летописей, репринт 1904., т. XIII, М.1965, сс. 105–107.

22

«Постниковский летописец». В кн.: Записки о регентстве Елены Глинской и боярском правлении 1533–1547 гг. // Исторические записки № 46. 1954, текст подг. Тихомиров М. Н.

23

Псковские летописи, т.1, М-Л. 1941, с.108.

24

Новгородская карамзинская летопись. В кн.: Полное собрание русских летописей, т.42, СПб, 2002.

25

Новгородская первая летопись младшего извода. В кн: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с.426.

26

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.4. М., 2001, сс. 502, 576–577.

27

Новгородская первая летопись младшего извода. В кн: Полное собрание русских летописей. Т.3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 425.

28

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 6. М., 2001, с.689.

29

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984, с. 20–21.

30

Первое послание Ивана Грозного Курбскому. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986, с. 63.

31

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.6. М., 2001, сс. 718, 719.

32

Полное собрание русских летописей. Т. XIII. Продолжение. М., 2000, сс. 363, 364.

33

Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 3. М., 1847. Текст подг. Оболенский М. А.

34

«Известия о России, извлеченные из писем кардинала Коммендоне к кардиналу Борромео». Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 3. М., 1847. Текст подг. Оболенский М. А.

35

Первое послание Ивана Грозного Курбскому. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986, с. 63.

36

«Матфея Стриковского Осостовича Кроника Литовская. О поражении 25 тысяч Москвы на Уле». Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 3. М., 1847. Текст подг. Оболенский М. А.

37

Кунцевич Г. З. Акт литовской метрики о бегстве кн. А. М. Курбского, Известия Отделения языка и словесности Ак. Наук, 1914, ч. XIX, книга 2, с. 284.

38

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.6. М., 2001, с. 971.

39

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. М., 2005, с. 209.

40

Панова Т. Химик уточняет историю, Наука и жизнь, 1997, N4, cc.82–86.

41

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. М., 2005, с. 223.

42

Акты, относящиеся к истории Земских соборов. Под ред. Ю. В. Готье, М. 1909, с. 3.

43

Шмурло Е. Ф. Известия Джиованни Тедальди о России времени Иоанна Грозного. Журн. мин. нар. пр., 1891, № 5, стр. 132.

44

«Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана Васильевича». В кн. Новое известие о времени Ивана Грозного. Л. Изд-во АН СССР, 1934.

45

«Новости из Московии, сообщенные дворянином Альбертом Шлихтингом». В кн. Новое известие о времени Ивана Грозного. Л. Изд-во АН СССР, 1934.

46

Карамзин Н. М. История государства российского. Примечание 299. Т. 9. М., 1989.

47

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.6. М., 2001, с. 786.

48

Modrzewski Andrzei Fricz. Commentariorum De Republica emendanda libri quinque. Basileae, 1554, p. 15–16.

49

Архив князя Воронцова, кн.5., ч.1, М., 1872, «Разбор сочинения Радищева „Путешествие из Петербурга в Москву“, написанный императрицей Екатериною Второю», сс.410–411. Императрица ссылается на сс. 99, 100, 101 Сочинения Радищева, которые она разбирает.

50

Нефедов С. А. О возможности применения структурно-демографической теории при изучении истории России XVI века //«Отечественная история», 2003. № 5.

51

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. М., 2005, с. 203.

52

«Печатано в Нюренберге Леонардом Гейслером». Поражение Москвитян и осада Вендена в 1579 г. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 2. М. 1847.

53

Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1975, сс. 223–224.

54

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.6. М., 2001, с. 866.

55

Гейденштейн Рейнгольд. Записки о московской войне (1578–1582). СПб, 1889.

56

«Дневник взятия замков: Велижа, Усвята, Великих Лук в письмах Яна Зборовского, кастеляна Гнезненского к Петру Зборовскому, Воеводе Краковскому». В кн.: Дневники второго похода Стефана Батория на Россию (1580 г.). М. 1897.

57

«Дневник осады и взятия Велижа, Великих Лук и Заволочья с 1-го августа по 25 ноября 1580 г., веденный Лукою Дзялынским, старостою Ковальским и Бродницким». В кн.: Дневники второго похода Стефана Батория на Россию (1580 г.). М., 1897.

58

«Дневник взятия замков: Велижа, Усвята, Великих Лук в письмах Яна Зборовского, кастеляна Гнезненского к Петру Зборовскому, Воеводе Краковскому». В кн.: Дневники второго похода Стефана Батория на Россию (1580 г.). М. 1897,

59

Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков. 1882. Текст подг. Милевский О. Н.

60

Письмо Иоанна Кобенцеля о России XVI века //Журнал министерства народного просвещения. № 9. 1891. Текст подг. Домбровский В. Ф.

61

Томпсон Эва. «В очереди на одобрение», Dziennik, Польша, 15 сентября 2007.

Content

Александр Тюрин
Война и мир Ивана Грозного

Вместо введения. Первый во всём

Понять Россию умом. Природно-климатические условия страны, в которой правил Иван Васильевич Грозный

Почему Россия не… Мнения классиков

У кого энергия, у того прогресс. Гольфстрим

Русское государство и русская элита. Этапы большого пути

Русь Речная. Варяжская

Русь Лесная. Владимиро-суздальская

Главная особенность русского земледелия

Новгород

Русь Полевая. Московская

Европа XVI века. Переход к новому времени

Западная Европа

Центральная и Восточная Европа

Московская Русь Ивановой юности. Боярщина

Боярский вопрос

Происхождение Ивана

Бояре против великого князя

Боярщина и вражеские нашествия

Великая княгиня Елена. Тяжелая женская доля

Переход боярщины в смуту

Торможение смуты

Завершение смуты

Дней Ивановых прекрасное начало. Реформы

Земский собор

Судебник 1550 г

Земское самоуправление

Стоглав. Церковная реформа

Реформа центрального управления. Приказы

Служилые по прибору. Постоянное стрелецкое войско

Служилые пушкарского чина

Казаки

Ратная служба простонародья

Военно-мобилизационные реформы 1550 и 1556

Предыстория. Восточный аркан

Восточные войны 1549–1557 гг

Предыстория. Германский молот: шведы и немцы на северо-западных рубежах Руси

Ливония накануне войны

Предыстория. Польская сабля: раздел Руси

Польша и Россия. Принципиальное противостояние

Ливонская война, или Первая русско-европейская война

Предпосылки. Блокада Руси

Сравнение русской и европейских армий

Неизбежность войны. Первый этап

Стратегическая ошибка. Перемирие 1559 г

Эскалация. Поляки и шведы вступают в войну

Взятие Полоцка

Пауза 1563 г. Катастрофа на Улле

Антифеодальная «опричная» революция

Феодальная аристократия. Цепкое прошлое

Иван Пересветов. Требования служилого сословия

Предпосылки введения опричнины. Роль войны

Территориальный состав опричнины

Мобилизация землевладения

Слом феодальной системы

Опричный мир. Вызревание служилого дворянства и торгово-промышленного сословия

Феодальное сопротивление

Мифы и реалии опричнины

Боярский заговор 1567 г

Разрушенная уния

Сдача Москвы в 1571 г

Отмена опричнины

Итоги опричнины

Второй этап Ливонской войны

Уменьшение ресурсов

Южный фронт Ливонской войны. Колонизация Дикого поля

Польское бескоролевье. Иван Грозный — кандидат литовской шляхты

Неудачи и успехи в борьбе со шведами и поляками

Третий этап ливонской войны. Отечественная война 1579–1582 гг

Европа против Руси. Соотношение сил

1579, первое нашествие Батория. Нападения шведов и крымцев

1580, второе нашествие Батория. Гибель Великих Лук. Шведы в Карелии

1581, провал Европы. Шведские мясники

1582, срыв шведского наступления. Мир с поляками

1583, мир со шведами. Отложенная победа

Продвижение на Северный Кавказ. Освоение Кольского полуострова, Урала и Сибири

Иван Грозный и будущее России

История, написанная его врагами

Закон природы

Как его понять

Библиография. Список использованной литературы

Первоисточники. Тексты эпохи Ивана Грозного

Российская и мировая история

История XVI века. Биографии Ивана IV

Реформы Ивана Грозного

Военная история. Рост российского государства

Специальные вопросы

Сноски и примечания