Першанин Владимир Николаевич

«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Владимир Николаевич Першанин

«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота

Командир штрафной роты

Предисловие

Мой отец, Николай Александрович Першанин, родился 29 января 1925 года в небольшом селе Чамзинка Инзенского района Ульяновской области. В живописных местах верховья Волги, недалеко от реки Сура. Родители – простые колхозники. Детей в семье было четверо: два сына и две дочери. Отец самый младший.

Семилетку закончил на «хорошо» и «отлично». В потертом свидетельстве об окончании школы стоят отличные отметки по алгебре, естествознанию, истории, географии. Почему-то нет графы «физкультура». Упоминаю об этом потому, что отец был очень сильным физически, занимался спортом, а его мощным плечам и бицепсам я поражался, будучи даже взрослым.

С четырнадцати лет работал в колхозе, а в декабре 1942 года ушел добровольцем в армию. Отца отправили в учебную часть под городом Инза, где он вначале проходил подготовку в пехотном батальоне, а затем был направлен в школу снайперов в этой же учебной части. В августе 1943 года отец ушел на фронт. Среди его старых документов, орденов и медалей, которые я бережно храню, имеются записи: август – декабрь 1943 года – 295-й стрелковый полк, Первый Украинский фронт – снайпер, декабрь 1943 – февраль 1944 года – полевой госпиталь, февраль – апрель 1944 года – снова снайпер, затем пять месяцев офицерских курсов и остальные вехи боевого пути. Обо всем этом у меня сохранилось достаточно много записей, отдельные из которых публиковались. Но сейчас, собрав все записные книжки, документы и награды отца, расспросив еще раз родню и своих земляков, изложил его военную биографию. Далеко не простую. Снайпер, командир взвода, командир штрафной роты. Хочу, чтобы эта документальная повесть осталась памятью об отце.

Считаю вправе, для большей точности, вести рассказ от имени отца – от первого лица.

Часть первая Снайпер

Чамзинка – село небольшое. До станции Инза двадцать пять километров дороги, петляющей по лесу и холмам. До семидесятых годов проехать эти двадцать пять верст было проблемой. Чернозем, раскисая в апреле, а потом обильно политый весенними дождями, превращал дорогу в такое месиво, что от станции до села добирались порой целый день. Впрочем, до войны эта проблема остро не стояла. По всей округе едва набиралось полдесятка полуторок и единственная трехтонка ЗИС-5, на которые каждый раз сбегались смотреть и дети и взрослые.

Весь транспорт был гужевой. Лошадки терпеливо тащили по грязи, по глубоким колеям, смерзшимся буграм и сугробам груз на станцию: зерно, картофель, лес. Назад чаще всего возвращались пустые, разве что земляки из района подсаживались. Деревню шибко не баловали. Вместо денег шли палочки-трудодни. С какими трудностями копил я деньги на балалайку и модную красную рубашку! По медякам собирал, а ведь работал в колхозе как взрослый, с четырнадцати лет.

Музыканта из меня не получилось. Не оказалось «музыкального слуха» – слов совершенно непонятных. Как я считал, пел я неплохо. Орал вместе со всеми частушки, одну из которых запомнил. Сейчас бы ее назвали похабной, но в конце тридцатых годов она считалась остроумной и даже веселой:

Как в Зареченском колхозе,

Девок валят на навозе,

Их там мнут, они визжат,

Брызги в стороны летят.

Пели, конечно, и хорошие песни: «Катюша», «Поедем, красотка, кататься» и многие другие. Оглядываясь на себя, шестнадцатилетнего, кудрявого, крепко сбитого мальчишку, вспоминаю, что некоторые девушки были не прочь со мной дружить. Но я отчаянно завидовал гармонисту и балалаечникам. Кто-то пообещал мне сделать самодельную балалайку, надо только длинных волос у лошади из хвоста надергать.

Вылазка за конским волосом едва не закончилась для меня трагически. Кобыла на колхозной конюшне, считавшаяся более смирной, чем другие, так уделала копытом в плечо, что я отлетел метра на три. Повезло, что не разбила челюсть или ключицу. Недели две сходил с плеча огромный синяк. Да еще от отца вожжами досталось.

На балалайку где-то за полгода я денег все же накопил. Вместе с дружком отправились в Инзу, где долго выбирали инструмент покрасивее. Принес домой. Радовался не меньше, чем сейчас радуются парни новой дорогой автомашине. Но с учебой не заладилось. Научился кое-как тренькать «Светит месяц», и на этом все. Не было этого чертова музыкального слуха, хоть лопни! Балалайку положили в дальний угол, а спустя время моя мама, Ульяна Ивановна, ее продала и купила мне красную рубашку.

Хотя мои воспоминания о Великой Отечественной войне, но я хочу хоть вкратце рассказать о последних предвоенных годах. О жизни деревни, в которой жил я, моя многочисленная родня и были похоронены несколько поколений предков. Отец у нас был строгий, бездельников не терпел. Не считая дел по дому, возни с огромным огородом, сенокосом, заготовкой дров, все дети, начиная с четырнадцати, уже где-то работали. В том числе и обе сестры. Может, поэтому и не голодали, хотя еда была простая. Мясо ели зимой, да и то по праздникам и воскресеньям. А в остальное время очень редко: если овца захромает или несушке срок приспел. Вареную курицу съедали целиком от головы до лапок.

Основная еда: картошка, гороховая или пшенная каша, молоко, хлеб. Налоги платили большие, и молока не хватало, не говоря о сметане или масле. Но главной едой в моей родной Ульяновской области считалась, да и сейчас считается картошка, которая дает богатые урожаи. Ели ее вареной, гораздо реже – жареной. Лакомством считалась картошка, томленная в русской печи на молоке с хрустящей корочкой сверху. Очень вкусным был домашний ржаной хлеб, печенный на капустных листьях, но и его доставалось далеко не досыта. Кстати, хлеба, как и многих других продуктов, в нашем сельмаге не продавали. Помню, как по весне мама пекла «пресняки» – пресные лепешки, густо нашпигованные зеленым луком и кусочками вареных яиц. Пресняки считались лакомством. Но с началом войны в муку стали добавлять лебеду, липовые листья. Вкус у хлеба и Пресняков был уже не тот.

Крепко выручали овощи. Огороды у всех были большие. Земля хорошая, давала большие урожаи капусты, тыквы, свеклы, огурцов. Тыкву запекали большими ломтями в русской печи. Это было для нас сладкое блюдо, что-то вроде современных пирожных.

В нашем селе очень любили рыбу. Но до реки Суры было двадцать километров – большое расстояние по тем дорогам. Рыбаки продавали улов в ближних селах. До Чамзинки мало что доходило. А в мелкой речушке за селом ловились пескари да голавли, чуть больше пальца. Но мы со старшим братом Федором иногда не ленились встать до рассвета и, когда везло, приносили на куканах из ивовых прутьев, чтобы все видели, какие мы удачливые рыбаки, десятка три-четыре мелочовки. Как раз хватало на большую сковороду. Рыбешка мелкая, и мать разбивала в жареху несколько яиц. Получалось вкусно и сытно. Съедали до косточки, кошке мало что доставалось.

Слово «колбаса» для меня было незнакомо. Не хватало многого. Особенно сахара. Однажды родители привезли из города несколько килограммов сахара-песка и давали детям его буквально по крохам. Не в силах преодолеть соблазн, я заползал под кровать, где в нескольких мешочках, завязанных на хитрые узлы, хранился сахар, и не рискуя развязывать их, сосал, как сладкие леденцы, уголки мешочков. Если бы поймали, досталось бы крепко!

Помогал лес. На зиму, по особому рецепту, солили в бочках грузди, лисички. Рецепт был старинный. Грибы не варили, а, хорошо отмочив, пересыпали солью, клали листья смородины, и грибы доходили до готовности около двух месяцев. Вкусная штука! Обычно в каждой семье в погребе стояли по две-три бочки грибов. Белые грибы, подберезовики, маслята сушили связками. Их часто привозят в Волгоград из Ульяновских деревень, и я всегда узнаю эти связки.

В лесах всегда хватало орехов и ягод: особенно земляники и малины. Но делать варенье возможности не было – сахара не найти. Однажды деды прослышали, что на севере клюкву или морошку замачивают в воде. А урожай малины в тот год был очень богатый. Ведрами таскали малину в погреб и заливали ее в бочках водой. Конечно, через несколько дней она пропала. Вот жалость была!

Старший брат Федор лет с пятнадцати крепко увлекся охотой. Все свободное время проводил в лесу. Вначале его гоняли:

– Навоз не убран, а он с берданкой шатается.

Но Федор очень метко стрелял и почти каждый раз приносил зайца, иногда – двух. Мать тушила зайчатину в чугунке со свиным салом и картошкой. Федора стали хвалить. Даже вместо старой берданки 32-го калибра, из которой в любую дичь попасть трудно, купили одностволку 16-го калибра. Федор стал брать на охоту и меня, и я тоже со временем научился неплохо стрелять из берданки. Правда, дичи добывал гораздо меньше, чем Федор. Слабенькое и старое у меня было ружьецо. В узких латунных гильзах помещался десяток самодельных дробин. Но шишки с сосен я сшибал довольно точно, раза два сбивал даже тетеревов, добыл несколько зайцев. Может, позже это помогло мне метко стрелять из боевой винтовки и пройти отбор в снайперскую школу.

Места, где я родился и вырос, можно назвать глухими. Много в селе было неграмотных. Об электричестве только в газетах читали. Некоторые, уже взрослые люди, железной дороги не видели. Словом, много чего не знали мы, с чем были хорошо знакомы городские жители. Но в моей памяти деревня тридцатых-сороковых годов, хотя и бедная, плоховато одетая, мало читающая, имела веками накопленный разумный подход ко всему. Иначе бы не выжили.

Вот простой пример. Мои уцелевшие друзья-фронтовики откровенно признавались: «Война нас сильно попортила. Пить водку научила…» А ведь это верно. В деревнях родной моей Симбирской губернии до войны пили мало: на праздники, по воскресеньям (да и то не каждое). Употребляли чаще всего брагу, настоянную на красной смородине, реже – водку. А самогон, его у нас называли «перегонка», гнали либо уж на совсем большой праздник, либо пьяницы, которых в деревне можно было пересчитать по пальцам. Почему так? Традиции, воспитание и, конечно, привычка к труду. Пьяницу-сына нещадно шпыняла вся семья, жена, издевались соседи. А когда начинали вспахивать, засевать огромные огороды, шли на колхозный покос, себе для скотинки участки косили да работали на уборке, всем было наплевать, с похмелья ты или нет. Хоть падай, а работай. Или сбегай из села. Ищи городского счастья, где тебя никто не ждет.

Мои земляки трезво видели сильные и слабые стороны колхозов и советской власти. Конечно, к колхозам из-за нищей оплаты, уравниловки, почти крепостной зависимости от местных властей относились в основном отрицательно. Но и признавали, что от голода никто не помирал. Даже в самые неурожайные годы люди знали, что умереть им не дадут. Я не беру коллективизацию, тупое раскулачивание, о котором мало что знал, а вспоминаю период, когда в тринадцать-шестнадцать лет что-то уже соображал, то бишь в тридцать восьмом – сорок первом годах.

Многие в селе охотно читали газеты. Пусть урезанные цензурой, как вся тогдашняя печать, порой просто брехливая, но все же окошко в большой мир, где руководит страной великий Сталин, на Кубани собираются сказочные урожаи, а япошкам на Халхин-Голе так намылили шею, что удирали без оглядки.

Кому-то покажется сусальной такая картина. На ступеньках сидит мой отец Александр Афанасьевич и читает вслух газету, а вокруг пять-шесть человек соседей слушают, обсуждают. Кстати, отца за грамотность и авторитет среди сельчан назначали (или избирали) раза два председателем сельсовета. Он привил мне и старшему брату Федору, проработавшему после войны много лет начальником почты, любовь к чтению. В пятидесятых годах, проходя службу на Дальнем Востоке, мы с офицерами обсуждали роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Многие под влиянием прошедшей войны воспринимали гиперболоид как реальное, мощное оружие, возможно, где-то применявшееся.

Я любил приключенческие, военные книги с детства. Жюль Верна, Луи Буссенара с его бессмертным «Капитаном Сорви-голова», Аркадия Гайдара. А мой брат Федор с женой, преподавательницей русского языка и литературы, собрали после войны целую библиотеку журнала «Роман-газета», которую перечитали многие друзья и соседи.

Мой дед, Афанасий Александрович Першанин, великолепно вырезал из дерева. Годов до семидесятых сохранилась метровая, тщательно вырезанная из липы, покрытая лаком фигура Степана Разина с орлом в поднятой руке. Одно крыло у орла отломилось, и статуя пошла трещинами, но работа была мастерская.

Война пришла, как и для большинства наших людей, неожиданно. После недавнего сообщения ТАСС о том, что у нас с Германией мир и дружба, в первые часы 22 июня царила неразбериха. Моя бабка утверждала, что на какую-то страну напал Сталин. Что, впрочем, неудивительно после «победоносных походов» на Западную Украину, Белоруссию, захвата Прибалтики. Кто-то высказывал другие версии, но в двенадцать часов дня речь Молотова поставила все на свои места. Гитлер напал на Советский Союз!

Мне было шестнадцать. Как и многие ровесники, я рвался на фронт. Не сомневался, что мы победим. Комсомолец, ворошиловский стрелок! Молодежь верила в быструю победу. Воспитанные на романах и фильмах «Если завтра война», «Первый удар», мы представляли войну такой, какой нам ее показывали. С лубочными толстыми фашистами, в рогатых касках, которых мы сметем нашими мощными танками, самолетами, лавиной конницы, а немецкий пролетариат нам поможет.

Между тем, уже много позже, обе бабушки и мать рассказывали мне, что слухи о будущей войне тайком ходили среди старшего поколения с весны сорок первого. Потихоньку запасались солью, спичками, мылом. Запаслись бы и сахаром, да его не было. В июне в окрестные села приехали несколько семей с приграничных краев. Напуганные, они помалкивали, но близким родственникам рассказывали:

– Гитлер такую огромную армию у границы собрал!

Повестки стали разносить уже в первый день войны. И потянулись рано утром в понедельник 23 июня похмелившиеся, крепко на взводе, мужики на станцию Инза. Что там двадцать пять километров да под гармошку. Водка, сало, вареные куры, яйца. Пей, Никита! Наяривай, Иван! Расшибем фашистскую курву!

Я тоже в тот понедельник рано проснулся. Дядьку, еще кого-то из родни провожал. Женщины кричали, плакали. Такой вой стоял, жуть. О столбы головой бились. Матери, жены сразу почувствовали, что никто из тех июньских призывников домой не вернется.

В конце июня ушел на фронт старший брат Федор, а спустя месяц – отец. Дом сразу опустел. Из мужиков дед Афанасий да я остались. Что про сорок первый и сорок второй сказать? Работа от темна до темна в колхозе да еще семейное хозяйство тянули. Разумеется, как и везде, без выходных. Уставал страшно. Особенно на полевых работах, уборке, косовице, где по пятнадцать-шестнадцать часов работали. На возраст не смотрели.

Жили событиями на фронте, ждали писем от брата и отца. Федор воевал под Ленинградом. Отца перекидывали с места на место, хоть и возраст за сорок. Раза два был ранен. Федора тоже ранили, но писал он о себе скупо. Главное – оба живые.

Весной сорок второго уже крепко давал о себе знать голод. Сильно урезали хлебные нормы, даже картофеля не хватало. Весной на колхозных полях собирали остатки неубранной мерзлой картошки, которая годилась только на крахмал, и варили кисель. Конечно, без сахара. В лучшем случае, с молоком. Некоторые женщины из особенно бедных семей ходили по ночам на скотомогильник. Отрубали куски мяса подохших от голода лошадей. Долго варили жесткое, жилистое мясо и кормили всю семью.

А уж как обходились в сорок третьем и сорок четвертом годах – не знаю. Тогда голод повсеместно царил. А с колхозного поля попробуй горсть зерна или пару картофелин унести! Тогда по мелочи не разменивались. Пять или десять лет лагерей. Но это уже было без меня.

В середине декабря 1942 года, в самый разгар боев под Сталинградом, после очередного заявления, я ушел добровольцем в армию и был направлен в учебный полк, недалеко от города Инза.

Мне, семнадцатилетнему мальчишке, было трудно разобраться в системе подготовки учебного полка. Кто-то, получив обмундирование и пробыв в полку считаные дни, уезжал. Куда? В училище, на фронт? Мы не знали. Наверное, все же на фронт.

Другие проходили трех-, шестимесячные курсы. Готовили бойцов и младших командиров разных специальностей. Некоторые роты считались секретными. В них нас не пускали. Возможно, там готовили десантников, радистов, может, еще кого-то для заброски в немецкий тыл.

Расскажу свои первые впечатления. Военный городок был расположен в лесу. КПП, высокий забор, ворота. Нас, человек под триста, поместили в длинную бревенчатую казарму. Две учебные стрелковые роты. Двухэтажные койки, матрацы и подушки, набитые сеном. Самодельные тумбочки и табуретки, комната для занятий и Ленинская комната. В них – грубо сбитые столы для занятий и такие же табуретки. В комнате для занятий – схемы устройства винтовки Мосина (нашей знаменитой «трехлинейки»), станкового пулемета «максим» и ручного Дегтярева. Их технические данные. Особое впечатление производил знакомый по фильмам, а особенно «Чапаеву», станковый пулемет «максим», с прицельной дальностью стрельбы три тысячи метров и скорострельностью восемьсот выстрелов в минуту.

– Вот это штуковина! – восхищались мои ровесники. – За три километра фашистов можно лупить. За десять минут восемь тысяч пуль выпускает!

Мало кто знал, что громоздкая знаменитость Гражданской войны, весом под семьдесят килограммов, с уязвимым водяным охлаждением, уже устарела и уступала немецким МГ-34. За три, да и за два километра никто из «максима» не стрелял и уж тем более не пытался выпустить восемьсот пуль в одну минуту. Но мы в него верили, и это главное. Свою роль надежный и неприхотливый «максимка» в Отечественной войне сыграл и воевал до самой Победы. Хотя позже, сколько придется мне увидеть разбитых немецкими минами и легкими пушками наших «максимов», издалека заметных из-за своих размеров. Их расчет не успевал достаточно быстро сменить позицию, надежно укрыться. Для «максима» и расчета целый окоп нужен.

В Ленинской комнате в хорошо сработанных рамках – портреты В.И. Ленина и И.В. Сталина. Два вождя. Ленин – в пиджаке и кепке, Сталин тоже одет довольно скромно. Скажу откровенно, понравится кому или нет, но Сталина я уважал. Несмотря на все колхозные неурядицы, бедность, воспоминания о раскулачивании, отец и мать привили мне уважение к вождю. Не скажу, что дифирамбы Иосифу Виссарионовичу пели, но верили, надеялись на него. И оправдание нашей бедноте находили. Враги со всех сторон! Поэтому тяжелую промышленность создаем, армию укрепляем – надо потерпеть. А сколько терпеть – никто не спрашивал.
Ленинская комната была оформлена как музей. И различные фотографии И.В. Сталина, его высказывания, намалеванные на плакатах корявыми буквами, статьи. Здесь же фотографии членов Комитета обороны и красочные листовки, где наши бойцы, придавив гада-фашиста крепким сапогом, вонзали ему штык в брюхо. Висели листовки с фотографиями и описаниями подвигов Виктора Талалихина, Зои Космодемьянской, Николая Гастелло и других Героев Советского Союза.
Морозы стояли в декабре градусов под двадцать, а ночью – все двадцать пять. Две металлические печки топили непрерывно, благо дров хватало. На ночь, кроме белья и одеял, накрывались шинелями. Терпеть можно, хотя вода в ведрах на полу замерзала.

Что меня разочаровало, так это военная форма. Получил я старую гимнастерку, заштопанные шаровары, прожженную шинель и шапку, которую до меня носили человек пять. Мы с дружком, Никитой Лыковым, рассчитывали, что нас оденут во все новенькое, обязательно сфотографируемся и пошлем карточки родителям и друзьям. К сожалению, наша форма не годилась для парадных снимков, да и фотографировали в полку только на партийные билеты и другие важные документы.

Впрочем, я немного успокоился, когда узнал, что в одном из соседних учебных батальонов ребята ходят еще в домашних обносках. Не хватало красноармейской формы. И хотя мы знали, что на фронте туго, но всей трагичности обстановки конца сорок второго года еще не понимали. Ура! Немцев бьют под Сталинградом. Много позже я узнал, что расхожее мнение о том, что как началось наступление 19 ноября 1942 года, так мы и погнали фрицев – не совсем соответствует истине. Пока мы осваивались в городке и начинали учебу, под Сталинградом до самого последнего дня, до 1 февраля 1943 года шли ожесточенные бои. Немцы прекратили сопротивление только после приказа своего командования.

И все же это было самое мощное и победоносное наступление за полтора года войны. И наша учеба шла под впечатлением битвы под Сталинградом. О наступлении, а позже о разгроме немцев на Волге шла речь и на политзанятиях, и на комсомольских собраниях, и во время учебы. Помню, как замполит Богородский, туго паковавший свой объемистый живот в портупею, втолковывал нам:

– Вы понимаете? Впервые, с тридцать девятого года, фашистам нанесли такой мощный сокрушающий удар. Тридцать с лишним дивизий, целую армию, наши добивают в окружении. Гитлеру дали понять, что вся его стратегия летит к чертям. И Красная Армия, под руководством великого Сталина, знает, как надо воевать, не оставляя врагам шансов спастись.

Замполит говорил еще очень много всяких умных слов, часть которых мы не понимали, но задавать вопросы стеснялись. Кроме нас, деревенских, с образованием зачастую четыре-пять классов, в роте были и городские ребята из Челябинска, Ульяновска, Куйбышева. Они не упускали случая подколоть, когда кто-то из моих земляков путал ученые слова или задавал простодушные вопросы.

Правда, сильно выделываться у них не получалось. Наши, сельские, привыкшие с детства к труду, были крепче физически. Без труда подтягивались на турнике, ловко прыгали через «козла» (в селе сколько в чехарду играли), быстро осваивали другие физические упражнения. Конечно, среди городских были и настоящие спортсмены-разрядники, но хватало и слабаков, болтавшихся на турнике, как лапша. Да и дров наколоть, а две печки пожирали их огромное количество, как правило, ставили нас. Мы делали это быстро и ловко.

Старший политрук Богородский, «духовный отец» нашей роты, служил под Смоленском. У него было двое или трое детей, старики на руках, и он успел эвакуировать свою большую семью в нашу Ульяновскую область буквально под бомбами. Богородский немного воевал, был ранен, а затем сумел получить направление в учебный полк. Он боялся фронта. Особенно это было заметно, когда время от времени вместе с выпускниками отправляли на передовую наших преподавателей. Заменяли их фронтовиками, выписавшимися из госпиталей, а нередко ловкачами, втесавшимися в «учителя». Хотя как они могли научить нас воевать, не нюхая фронта?

Над боязнью Богородского попасть на передовую мы втихомолку подсмеивались. Много позже я понял, что старший политрук, успевший нюхнуть мясорубку сорок первого года, больше, чем за себя, боялся оставить без кормильца свою большую семью, непривычную к деревенскому труду и быту. Он переводил им всю свою зарплату и даже пересылал мелкие подарки (лепешки, сало, яйца), иногда перепадавшие ему от родителей курсантов.

Богородский хорошо знал – ив сорок втором году с фронта живыми практически никто не возвращался. Разве что без руки или без ноги, а то и вообще без конечностей. В Инзе я уже видел такого бедолагу. Ноги, оттяпанные по самое никуда, одна рука, тележка, утопающая в грязи, и засаленная шапка со звездой – для милостыни. Но разве семья может служить оправданием для трусости? В нашей семье отец и брат Федор больше года воевали, и я добровольцем пошел.

Богородский неплохо к нам относился, не орал, когда мы засыпали на его «проповедях». Просто приказывал встать, и парень потихоньку очухивался. Как и многие преподаватели, он нес много ненужного и, я бы сказал, вредного. Это я понял позже, на фронте. Нельзя недооценивать и пренебрежительно относиться к врагу. А ведь из речей таких «наставников», как наш замполит, следовало, что техника и оружие у нас самые лучшие, немцы почти разбиты. От залпов «катюш» фрицы поголовно кладут в штаны, а танки Т-34 и КВ («Клим Ворошилов») практически невозможно подбить. Такая у них мощная броня и такие у немцев хреновые пушки. Хотя в сорок втором году немцы уже активно применяли подкалиберные и какой-то процент кумулятивных снарядов, пробивающих броню и «тридцатьчетверок» и КВ. Сколько их сгорело и погибло людей в бездарном весеннем наступлении под Харьковом! Но об этом предпочитали умалчивать и тем более «не пугать курсантов».

Ну ладно, бог с ним, с Богородским! Начал я, наверное, не с самого главного. Чтобы закончить тему, скажу, что ходили сплетни, что наш замполит ходит в сорок лет всего лишь «старшим политруком» из-за своей фамилии.
Ну, это, по-моему, чушь. Говорили еще, что у Богородского не все в порядке с происхождением, а держат его как грамотного политработника.
В январе морозы шарахнули под тридцать и больше. В казарме стоял колотун. Спасало только движение. В шесть часов, еще в темноте, подъем, зарядка, пробежка с километр. Потом довольно сытный завтрак: каша (чаще с подсолнечным маслом), увесистая четвертушка хлеба, настоящий горячий чай, порция сахара. Кто не наедался и был, по мнению начальства, слишком худым, получал иногда добавку. Я хоть и выглядел крепышом, но в дополнительной кружке чая мне не отказывали. Я и сахар делил всегда на две кружки. Как в поговорке говорилось: «Чай не пил – какая сила!»

Много занимались тактическими занятиями, но в основном однообразными: «Взвод в обороне» или «Взвод в наступлении». Учились ползать по-пластунски. Мороз, снегу по колено, а где и по пояс, а мы ползем с деревянными винтовками. Впрочем, снег уминали быстро. Если за ночь свежего не подвалит, то в радиусе километра он был примят нашими животами и ботинками.

Боевые винтовки и валенки мы получали при заступлении в караул, а «штатным оружием» пока были деревянные винтовки и доски-трещотки, которые изображали пулеметную стрельбу. Хоть и посмеивались мы над деревяшками, но в основном все понимали серьезность происходящего. Позже, на фронте, мне иногда приходилось видеть маршевые роты, брошенные с ходу в бой, не прошедшие нормальной подготовки. И как ползли новобранцы на четвереньках, а пули и осколки валили их, не прощая лишних тридцати-сорока сантиметров, которые выпячивали над землей свежеиспеченные бойцы.

Запомнился командир нашего второго взвода, лейтенант Морозов. За глаза мы именовали его коротко – «Мороз». Лихой парень, лет двадцати с небольшим, прошедший передовую и пробывший там не месяц-два, как Богородский, а воевавший с сорок первого, дважды раненный и направленный учить, как надо воевать, нас, сопляков.

Отчаянный матерщинник, всегда в куртке (шинель Морозов надевал только на строевые смотры), в начищенных яловых сапогах и кобуре с ТТ, которая висела на ремне совсем не так, как у других преподавателей. Ближе к животу, что ли, или как-то еще, но удобно. Чувствовалось, что хорошо повоевавший лейтенант нашел ей правильное место и выхватывал пистолет в считаные секунды. По слухам, Морозов, выбираясь из окружения, застрелил пять или шесть немцев и вывел целую роту.

Он умел заразить нас азартом настоящего боя, забыть, что винтовки деревянные и мы находимся в глубоком тылу. Обычно четыре взводных отделения Морозов делил на две группы. Одна наступала, другая оборонялась. Мы, кто помоложе, порой в такой азарт входили, что, сцепившись, расшибали и носы друг другу и прикладом так получали, что отходили потом полдня.

Запомнились мне перекуры, когда солидно сворачивали самокрутки и взводный рассказывал по нашим просьбам о войне. Что мне запомнилось? Лейтенант говорил много о немецкой авиации. Учил нас сразу искать укрытие или просто падать и не шевелиться. Жестикулируя левой ладонью, с огромной багровой вмятиной, он говорил быстро, глотая окончания слов:

– Самый поганый самолет – «лаптежник» (имелся в виду немецкий пикировщик Ю-87). Бронированная сука, пузо, как у судака, блестит. Целую тонну бомб тащит. Два пулемета впереди да еще один у стрелка с тылу. Пикирует с таким воем, что молодежь с перепугу из окопов выскакивала. А ему только этого и надо. Высыплет с полсотни осколочных десятикилограммовок. Где руки, где ноги оторванные валяются. Или фугаску с полтонны шваркнет, но это уже по цели. По укреплению, по тяжелой батарее. Земля трясется, подбрасывает людей, а ты не робей. Все равно мимо! Свою бомбу не услышишь, да и редко прямые попадания случаются.

– А если его из винтовки? Да целым залпом? – спрашивал кто-то из молодняка.

– Бесполезно, – отмахивался взводный. – Во-первых, взводом не получится, половина в землю влипла и себя не помнят. Находились ребята, били из винтовок и «дегтярей». Иногда попадали, но лишь искры летели. Броня! «Лаптежника» пушкой только возьмешь или, на крайняк, из крупнокалиберного пулемета. Да и врезать, знать куда надо. Спереди в мотор или в хвостовину очередь засадишь, тогда хоть какой-то шанс.

– А «шанс». Что это такое? – спрашивал мой дружок, Никита Лыков.

Лейтенант терялся, толком не умея объяснить.

– Ну, возможность. Удача.

– И сбивали?

Мороз усмехался:

– Я лично такого не видел. Но пугали фрица хорошо. Ударит по броне очередь, он сразу вверх. Бомбы куда попало сыпет, а другие самолеты высоту спешно набирают. Значит, и бомбежка не такая точная.

Много разного рассказывал нам взводный, а может, чего и лишнего. К тому же заложить за воротник любил. Во взводе половина ребят местные. Матери, братья, сестренки их навещали. Лейтенант, добрая душа, бывало, на целый день отпускал, только чтобы он место знал. В случае чего сбегать и привести, если начальство хватится. Ну, почти каждая мать бутылку, а то и две приносила. Сала, грибов. Просят: «Может, моего здесь оставите. Сделайте, а мы в долгу не останемся».
В общем, через полтора месяца собрал наш лейтенант вещички. Тощий вещмешок, полевая сумка, потертая кобура с ТТ. Попрощался и, возглавив группу курсантов-выпускников, двинул на фронт. Хотя и не слишком правильный по требованиям учебного полка, но Морозов был хорошим командиром. На передовой за спинами бойцов наверняка не прятался. Такие быстро гибли. А бывало и наоборот. Сам позже убеждался. Отгоняли они своей отчаянностью смерть, или она щадила их. Ранят, отлежит в госпитале и снова на передовой. И чаще в невысоких чинах. Для меня мой первый взводный, несмотря на короткий срок пребывания, остался примером во многом. Суета излишняя мне только не нравилась и пристрастие к спиртному.

А через пару дней нам определили нового взводного. Лейтенанта по фамилии Елагин. На «отлично» училище в Челябинске закончил. Весь отглаженный, в новенькой шинели, с таким же новым пистолетом ТТ в кобуре. Но не так кобура висела, не по-фронтовому. И пять фрицев на счету лейтенант-отличник не имел.

Немного расскажу о нашем взводе. Конечно, никакой дедовщины, которая взросла в шестидесятых годах, не было и в помине. Отношения были проще. Но люди были разные. Если начну разливаться, какие мы были дружные да хорошие, не совсем правдиво получится. В основном было нам лет по восемнадцать-двадцать, некоторые постарше, а человек шесть – совсем «старики», под сорок лет.

Старики держались отдельной кучкой. Вели негромкие, не слишком веселые разговоры, а на нас, сопляков, особенно когда мы начинали беситься, играть в «угадай» с крепкими затрещинами и воплями или устраивали потасовку во время «атаки», смотрели, как на щенят. Задевало нас и когда они посмеивались над нашими брехливыми рассказами о любовных делах. Большинство только на посиделках девок тискали, а что-то большее нам не позволялось. Тем не менее мы несли такую ахинею, за которую мне и через три десятка лет бывало стыдно.

Получалось так, что мы держались небольшими группами. Сбивались в кучку земляки. Некоторые хоть и с разных концов страны, но знакомились и становились «корешками» еще в поездах, на пересыльных пунктах. Но это было чисто условное деление, когда собирались вместе покурить, вспомнить родные места, опустошить полученную от родных посылку, не забыв отделить что-то старшине. На занятиях, учениях мы держались взводом, и столкновений или неприязни между группами практически не было, если не считать некоторой напряженности в отношениях с городскими. Да и то не со всеми.

Мне лично не нравился один парень из Саратова. Звали его Олег. Он закончил десятилетку и курс какого-то института. Обычно таких сразу брали или в военные училища, или на курсы младших лейтенантов, но Олег почему-то учился «на рядового». Хотя имелись в полку и пулеметный и саперный батальоны. И другие подразделения специалистов. Высокий, крепко сложенный, он был очень самолюбив. Помню, что с нашим первым взводным у него были стычки. С ним вместе держались еще человека четыре, хоть и попроще, но зараженные высокомерием «Вещего Олега». Такую кличку ему присвоили, а потом сократили до более простой «Вещун».

Он любил громко рассуждать о фронтовых делах, хорошо знал историю. Сравнивал нападение Гитлера с бесславным походом Наполеона. Безапелляционно высказывал свое мнение о любых событиях, людях. Олег язвил, когда его не слышали, в адрес наших командиров отделений из сельских ребят.

– Ты чаво? – передразнивал он Никиту Лыкова, первого, получившего «младшего сержанта» из всех нас. – Надысь это было, а не вчерась!

– Чего ты ехидничаешь? – не выдерживал я. – Завидно, что не тебя на отделение поставили?

– А тебе-то чего надо, «пресняк луковый»! – огрызался Олег.

Эту кличку он пытался приклеить мне после одного из разговоров, когда мы, голодные, на занятиях в лесу обсуждали, кто бы чего съел. Слопали бы мы все, что угодно, хоть черствый хлеб без воды. Но вспоминали вкусные вещи. Кто что любил. А я вспомнил горячие, пахнущие домашним подсолнечным маслом «пресняки» с луком и яйцами. Сельские ребята согласились, что штука вкусная, а Олег завел никчемный хвастливый разговор о «тортах» (я и не знал такого слова), о шашлыках, копченой колбасе. И получилось, что мы, простота деревенская, в жизни ничего слаще лепешек с луком не едали и вообще жизни не видели. Цапнулись мы тогда, но спор быстро прекратил Никита и перевел разговор на другую тему. Кличка ко мне не приклеилась, а называли меня чаще Колян. Нормально и просто.

Но спустя неделю мы крепко сцепились с Олегом, когда дежурили на кухне. Пилили двуручной пилой дрова. Олег владел пилой плохо, злился, что-то шипел. Я не выдержал:

– Это тебе, Вещун, не языком трепать. Тяни сильнее на себя.

Олег опешил и обозвал меня Пресняком. Конечно, по образованию я уступал Олегу, но в роте я твердо держал второе место по силовым упражнениям. Мышцы у меня от тяжелой сельской работы вымахали, не обхватишь. Не хвалюсь, так и было. Однажды на соревнованиях я вызвал одобрение всех ребят, когда подбрасывал и ловил пудовую гирю. С двухпудовой было тяжелее, но раз десять я ее выжал и получил приз – банку сгущенки. Мы развели ее в большом чайнике кипятком и выпили компанией.

– Умный очень? – сказал я, откладывая пилу. – Если городской да еще десять классов закончил, я для тебя деревня неотесанная? Пойдем, сходим, поговорим.

Выяснять отношения со мной в драке один на один было бесполезно. Я свалил бы его, если не первым, то вторым ударом. Но и трусом Олегу казаться не хотелось.

– Ладно, хватит. У меня тоже имя есть, и никакой я не Вещун. Можешь Аликом меня называть.

Подумал я с минуту и протянул руку. Сообразил, что не слишком героическим выглядит мой вызов, если я гораздо сильнее Олега и отмолочу его без особых усилий. В общем, помирились мы и даже подружились. И пилой двуручной научил его работать. Но, забегая вперед, скажу, что крепкой дружбы между мной и Олегом так и не вышло. А то дежурство на кухне закончилось для нас обоих не слишком удачно. Было много работы, правда, и кормили всю смену повара от души. Помню, поужинали мы хорошо, а затем один из поваров вытащил целый таз с вареными мослами.

– Грызите, у кого зубы есть!

Мослы мы грызли с удовольствием, а уже глубокой ночью притащили три мешка картошки, дали ножи, и мы получили задание до утра почистить и помыть ее. Было нас четверо или пятеро, не помню. Наука нехитрая, но не каждый ею владеет. Кто шустро чистит, подправив нож, кто кое-как возится. Олег, что называется, спекся часам к пяти утра. Натер мозоли, стал клевать носом.

– Иди, умойся или походи на морозе, – посоветовали ему, но он с непривычки к однообразной работе буквально засыпал. Нож выронил, с табуретки свалился, потом порезал ладонь, и мы отправили его поспать. Остатки, ведра четыре, почистили сами.

А у меня дня через два разболелся зуб. Ночь не мог спать – такая сильная боль. Взводный отправил меня к врачу. Тот осмотрел рот, взял пинцет и выдернул застрявший глубоко в зубах жилистый разбухший от тепла кусочек мяса.

– Не жадничай в следующий раз, – напутствовал он меня.
Избавившись от боли, я радовался, как никогда в жизни. А с Олегом мы снова поссорились. Из-за стрельбы.
Новый взводный Елагин сильно отличался от простого фронтовика, лейтенанта Морозова, уже наверняка воевавшего, а может, и сложившего голову. Службист! Заставил нас всех постираться, залатать гимнастерки, брюки, ходить только в начищенных ботинках с чистыми обмотками. Спасибо ему, целую неделю долбил взвод, но эти длинные обмотки научил наматывать. А тут как раз погоны получили. Елагин требовал, чтобы пуговицы блестели, а погоны сидели как положено. Мы хоть и бурчали, но, приведя себя в порядок, с удовольствием гляделись в зеркало. Следом за нами подтянулись и другие взводы.

Науки мы проходили разные: боевую и строевую подготовку, химзащиту, изучали, разбирая и собирая по десять раз винтовку Мосина – одну на отделение. Стреляли мало. Перед присягой и раза два по три патрона за всю зиму. К весне дело наладилось.

Кстати, в марте мы проводили на фронт первую группу из нашего взвода. Ушли человек двадцать. Те, кто постарше или служившие раньше. Попрощались, даже позавидовали, что ребята избавляются от муштры, а сами продолжили учебу. Стали чаще устраивать боевые стрельбы, уже стабильно, раз в неделю. Изучили автомат ППШ, пулемет Дегтярева. Стрелял я неплохо, но не лучше всех во взводе. Однажды начальство решило посмотреть на нас на стрельбище.

Я думаю, что именно тогда производился набор в организованную в полку школу снайперов. Насчет школы мы ничего не знали. В газетах много писали о знаменитом сталинградском снайпере Василии Зайцеве, уничтожившем лично три сотни фашистов, и в том числе одного из лучших снайперов немецкой армии майора Кеннинга. Хорошо запомнилось мне, что Людмила Павлюченко уничтожила 309 немецких солдат и офицеров, а группа снайперов (сколько их было, не упоминалось) уничтожила за время Сталинградского сражения более шести тысяч фашистов.

Из остатков нашего взвода вызвали человек шесть, привезли на стрельбище и выдали не по три патрона, как обычно, а по целой обойме. Зачем-почему, мы не знали. Подумали, что готовят к соревнованиям. Кроме начальника штаба полка, комбатов, некоторых командиров рот и взводов, присутствовал незнакомый мне худощавый майор, лет тридцати, с орденом Красного Знамени. Наверное, какой-то начальник сверху. В общем, начальства толпилось больше, чем курсантов.

Скажу сразу, что из-за волнения стреляли мы все хуже, чем обычно. Я влепил пять пуль с завышением. Даже в девятку не попал. Легли они кучкой между восьмеркой и шестеркой. Очков тридцать пять или тридцать шесть набрал. Слабо! Лучше всех во взводе отстрелялся один парень из Удмуртии. Он был охотником и стрелял очень хорошо. Олег сумел попасть в девятку, восьмерку, а остальные пули ушли по закраинам мишени.

Майор с орденом и сопровождавший его лейтенант осмотрели наши попадания.

– Слабовато, – сказал майор. – Много вы так фрицев набьете! Руки, что ли, трясутся? Ты вот, боец, чего всю обойму раскидал?

Он обращался к Олегу, который всегда выделялся своей подтянутой внешностью, да и стрелял обычно неплохо.

– Больше тренироваться надо, – ответил уязвленный Олег. – Мы в нашем взводе только и делаем, что по лесу с деревяшками бегаем, а стрельбой почти не занимаемся.

Это был прямой выпад в сторону Елагина, да и остального полкового начальства. Пусть так, но это наше внутреннее дело, незачем жаловаться приезжему начальнику. Майор усмехнулся и пошел дальше по линии стрелков. А вечером в казарме кто-то презрительно высказался по адресу Олега.

– А что, я неправильно сделал, Ко лян? – обратился он ко мне за поддержкой.

– Можно было помолчать. Без тебя все знают, что стреляем мало. А ты свое «я» опять выпячиваешь, – резко отозвался я.

Олег растерялся. Остальные ребята поддержали меня, а один сказал:

– Ты бы лучше насчет жратвы пожаловался. Баландой с кислой капустой кормят и каши по три ложки.

В конце зимы кормежка действительно ухудшилась. Мы все ходили голодные. Даже в нарядах по кухне редко удавалось нормально подкормиться. Порции отмеряли строго.

– Еще один недовольный отыскался, – оборвал его Никита, командир отделения. – Сходи к комиссару, он тебе объяснит, что Великий пост начался. На Пасху набьешь пузо.

Перед отбоем Олег подошел ко мне:

– Не ожидал я от тебя, Колян.

– Чего не ожидал? Учить меня явился?

В принципе это была мелочь. Через пару дней мне приказали явиться в штаб, и я был зачислен курсантом снайперской школы. А Олег спустя какое-то время был отправлен с очередной группой ребят на фронт. Конечно, не из-за той реплики насчет стрелковой подготовки. Группы формировались и уезжали регулярно. Понесшая в сорок первом – сорок втором году огромные потери

Красная армия постоянно нуждалась в новом пополнении.
А в военное училище Олег не попал из-за того, что кто-то из его родственников отбывал срок по политической статье. Может, и несправедливо. Головастый парень. Но такое было время. Я жалел, что со мной не попал в школу Никита Лыков. Он и очков больше, чем я, выбил. Однако его оставили в пехотном взводе.
Это был обычный батальон, занимавший большую казарму, но назывался батальон солидно – «снайперская школа». Взводы и роты были меньше, чем в пехотных подразделениях. В моем втором взводе (опять второй!) было три отделения, по 9—10 человек в каждом.

Запомнилась речь начальника школы, того самого майора с орденом Красного Знамени. По слухам, он воевал в Испании, командовал батальоном под Москвой, имел ранения. Фамилия его была Улитин, и он сразу вызывал уважение. Во всяком случае, кличку «Улитка» никто ему пристраивать не пытался. Он коротко и веско разъяснил первому набору курсантов, какую ответственную специальность мы получим.

– Хорошо подготовленный снайпер может нанести врагу урон больше, чем целый взвод и даже рота. Василий Зайцев уничтожил триста с лишним фрицев – целый батальон! Но вам предстоит много и упорно трудиться. Занимать позиции с ночи, часами лежать в снегу, на мокрой земле.

Потом выступал замполит школы, еще кто-то из командиров. Мы порядком устали слушать эти общие слова, так как наслушались их вдоволь. Но торжественная часть наконец закончилась, и нас повели в столовую. Обед был менее торжественным, чем речи. Обычные, может, чуть наваристее щи, гороховая каша с волокнами тушенки, горячий, слегка подслащенный чай.

Насчет питания, забегая вперед, скажу, что, по моему мнению, оно было более калорийным, чем в других подразделениях. Впрочем, это могло мне казаться. Порой, после долгих занятий в поле и ночью и днем, завтракали мы отдельно. Вроде и каши доставалось больше. И сахара к чаю получали дополнительную порцию. Говорили, что для остроты зрения.

Если описывать подробно наши занятия, получится не слишком интересно. Остановлюсь на некоторых деталях нашей повседневной учебы. Первые дни мы, получив каждый свою боевую винтовку, привыкали к ней. Учились держать прицел, учитывать ветер, погоду, правильно давить на спуск. Стреляли холостыми патронами, которые выделяли только снайперам. В момент выстрела за нами внимательно наблюдал взводный или командиры отделений. Не дай бог, дернешься!

Потом пошли боевые стрельбы. В основном по 5—10 патронов в день. Спустя пару лет, уже в Германии, я разговаривал с пленным снайпером. На ломаном русском, показывая пальцами, он расскажет, что на двухмесячных снайперских курсах ежедневно, кроме воскресенья, расстреливал до сотни и больше патронов. Но весна 1943 года, даже после прославляемой каждый день победы под Сталинградом, была для нашей армии тяжелым временем.

В те дни, когда я начинал свою снайперскую учебу, по нашим войскам, прорвавшимся на запад на 400–600 километров, был нанесен сильный контрудар. Части Юго-Западного и Воронежского фронтов оставили в марте освобожденный Харьков, Белгород, часть Донбасса и отступили на 100 с лишним километров. Об этом сообщалось скупо, в обычной манере нашего Совинформбюро. Мы переживали отступление и понесенные большие потери. Так что спасибо и за те патроны, которые выделялись нам для тренировок.

Командиром взвода у нас был лейтенант Петр Федорович Чапыга. Плечистый, кривоногий, будто десять лет служил в кавалерии. Кстати, это он вместе с майором отбирал тогда кандидатов в снайперы. Глаз у него был наметанный, но тем не менее специфика снайперской «работы» вынуждала отчислять в пехоту то одного, то другого курсанта. И даже не из-за плохой стрельбы. Чапыга говорил так:

– Стрелять я вас научу. А вот тот, у кого шило в заднице и выдержки нет, снайпером не станет. Сумеете себя преодолеть или нет, зависит от каждого.

Запомнилось, что нас тщательно учили выбирать места для засады и две запасные позиции. Был оборудован целый снайперский полигон. Что-то вроде нейтральной полосы: неглубокие траншеи, искусственные воронки, бревенчатые завалы (как бы обломки домов), всякий хлам, что может быть на нейтралке. Два древних ржавых трактора, рама от грузовика, сломанные сеялки изображали подбитую технику. Мешки с сосновыми ветками и намалеванными крестами изображали трупы фашистов, пытавшихся атаковать наших славных бойцов, валялись в подтаявшем снегу. Деревянные пушки, какие-то обломки, остатки разбитых дзотов, столбы и колья с обрывками ржавой проволоки – полигон сделали неплохой.

Метрах в шестистах тянулась извилистая условная полоса немецкой обороны. В один из первых дней, после тщательного изучения «нейтральной полосы», Чапыга, выстроив взвод возле траншеи, предупредил, чтобы высушили лучше одежду и обувь. Ночью предстоят учения. Каждой паре предстояло присмотреть основную позицию для стрельбы и запасную, вроде убежища.

Помню, меня озадачило, что снег был истоптанный, подтаявший, серый, а наши маскхалаты, хоть и застиранные, тоже далеко не белые, все же выделялись на фоне лысых проталин и грязного льдистого снега. Ночью мороз опускался градусов до пяти, зато днем уже разливались лужи. Я сказал об этом Чапыге. Тот усмехнулся, промолчал и приказал поторапливаться. Мы были разбиты на пары. Меня назначили напарником к светловолосому конопатому курсанту года на три постарше меня.

– Чего делать будем? – спросил я. – Мы же, как куклы, в белых нарядах, а там все серое.

– Лучше маскироваться, – подумав, ответил мой временный начальник. – И надо будет «танк» успеть занять. Самая надежная штука. Ни снаряд, ни мина не пробьет.

Я кивал, соглашаясь с ним. Танк – убежище надежное. Не то что бревна или разбитый грузовик.

Тут я увидел, что двое ребят катаются по грязному снегу, размазывают его по халатам. Я, не раздумывая, последовал их примеру. Еще трое или четверо тоже изваляли костюмы. Остальные не захотели стирать после учений испачканные маскхалаты.

– Обойдемся и так!

Нас подняли в три часа ночи. Быстро оделись, получили винтовки, правда, без патронов и вышли к полигону. Помню, что в тренировке участвовали двенадцать или тринадцать пар: «снайпер и наблюдатель». Мы с напарником успели добежать до трактора, прогнали двоих курсантов, пытавшихся лезть к нам.

– Во, бездельники, на готовое прут, – ругнулся мой конопатый командир.

Было очень темно. Мартовская холодная ночь, звезды, хрустящий снег. Мы пристроились под старым трактором НАТИ, в ямках, вырытых нашими предшественниками, даже присыпанных травой. Насчет запасной позиции мудрить не стали. Конопатый командир нашел окоп шагах в семи. Хватило, чтобы втиснуться вдвоем.

И потянулось время. Уже через полчаса я задубел, несмотря на теплую одежду: две пары белья, гимнастерка, плотная куртка, телогрейка и две пары байковых портянок в сапогах. Ощущение было такое, что лежу на снегу. А ведь это не первое занятие. Мы лежали и стояли в обороне по пять-шесть часов, и морозы поджимали куда крепче. Но разница была в том, что, будучи пехотинцами, мы топтались по траншее, переползали друг к другу, пихались, курили. А здесь лежи неподвижно, жди рассвета и высматривай цель.

Я дул на ладони, шевелил пальцами ног и со злостью думал – какого черта нас уложили за три часа до рассвета?! Мой временный командир тихо матерился.

Еще не развиднелось, когда со стороны «немецких позиций» взлетела красная ракета и, шипя, врезалась в мерзлый снег, метрах в семидесяти от нас.

– Эй, курилки! – услышали мы голос Чапыги. – Встать и бегом ко мне!

Кто там был справа, мы не знали, но поняли, что ребята закурили и их засекли.

– Мне долго ждать? – снова крикнул лейтенант.

Двое поднялись и побежали к Чапыге. О чем-то минут пять поговорили, и две фигуры направились в сторону траншеи, обозначавшей наш передний край. Вскоре там застучал лом, зашуршала лопата. Все ясно – эти будут чистить траншею, пока не закончатся учения.

Тем временем рассвело. Мы старательно наблюдали за нашим участком «немецких позиций». Лейтенант Чапыга сидел в полушубке и смотрел на трактор в бинокль. А может, и не на трактор. Мы замерли. Позорно, если нас заметят вторыми. Но лейтенант ничего не заметил, а я тщательно запоминал цели, которые могли стать нашими. Две фашистские морды, торчавшие по плечи из окопа, деревянная легкая пушка, такой же деревянный МГ-34, фанерные рожи артиллеристов и пулеметчика. В глубине возле дощатой стены застыла фигура часового. Наверное, «штаб». Но до него было метров восемьсот.

Из «штаба» вышли две фигуры, помощники Чапыги, и направились к траншеям. На одном была мышиного цвета немецкая шинель, второй – в кожаном плаще. Я мысленно отметил новую цель. До «немецкого офицера» с сопровождающим было метров семьсот. Они шли по ходу сообщения, остановились, а потом внезапно исчезли. Снова красная ракета. Еще пару снайперов зафиксировали, а значит, условно уничтожили. Мы были по счету третьими. Помощник лейтенанта махнул нам рукой.

– Топайте траншеи чистить. Инструмента хватит. – И подколол моего «старшого»: – А ты бы маскхалат мелом еще натер. Он у тебя и так белый, за версту видно, а подбеленный – за полторы засекут.

Мой временный командир молча сопел. Ему было стыдно, что поленился затемнить халат. Из всех курсантов остались незамеченными две пары. Двое ребят из Удмуртии, мелкие, похожие друг на друга охотники спрятались, вырыв нору в снегу. Еще одна пара хорошо замаскировалась в кустах.

Петр Федорович Чапыга объяснял наши ошибки. Те, кто закурил, получили по три наряда вне очереди.

– Мудаки! Вы бы лучше песню спели! Еще кому такая дурь в голову взбредет, отчислю в пехоту. Куряки, невтерпеж им стало! Я бы понял, если бы к бабе так рвались, как к этой махре вонючей. Смотреть не на что, а они цигарки в темноте раздувают.

– А вы совсем не курите, товарищ лейтенант? – переводя тему, спросил кто-то из ребят похитрее.

– Баловался, а в сорок втором бросил, когда в снайперы записали. Есть спецы, которые ночью специально на огоньки охотятся. Насмотрелся. А знаете, почему от одной спички трое не прикуривают?

– Двое в драку – третий в ср…ку, – тут же брякнул один из нас.

– Сам ты ср…а! Про Англо-бурскую войну слышали?

– Чего-то слышали.

– Я «Капитана Сорви-голова» читал, – выкрикнул я. – В Южной Африке крестьяне-буры за свободу дрались. Метко лупили.

– Ну не совсем крестьяне, – поправил меня Чапыга. – Фермеры. Из негритосов кровь сосали будь здоров. Но стреляли прилично. Даже поговорка такая была. Англичанин прикуривает, спичка зажглась – бур увидел. Второй англичанин прикурил – бур прицелился, третий прикуривает – бур нажимает на курок. И все. Промахивались они редко. А вы чего под трактор полезли?

Неожиданный вопрос был обращен к нам с напарником.

– Хорошее укрытие, – ответили мы. – Разве не так?

Чапыга объяснил, что подбитые танки – укрытие хорошее. Когда не один и не два. А одиночный танк или два – всегда под прицелом у фрица. Если уж рискнул, то сиди неподвижно. Выстрелил и сразу уползай, особенно если танк недалеко от немца находится. Забросают зажигательными, дымовыми минами. Выкурят и добьют.

Лейтенант похвалил обоих удмуртов, что выбрали место, в глаза не бросающееся, и лежали терпеливо. Имена у обоих были какие-то старомодные. Одного звали Парфен, другого что-то вроде Флегонта. Ну, мы его Федей называли.

Стрелки были первоклассные. На восемьсот метров с первого выстрела грудную мишень снимали. С обоими я пробыл в снайперской школе до августа и убыли вместе на передовую.

Кстати. Во время одного из перекуров Чапыга разъяснил, по каким признакам отбирали снайперов.

– Вот ты, Першанин, очков с гулькин хрен набрал. Но это, может, и не твоя вина. Винтовки абы как пристреляны, да все подряд из них пуляют. Зато пять пуль уложил хоть и с завышением, но в кучку. Значит, рука твердая и глаз хороший.

Я, довольный, заулыбался, а Чапыга отмахнулся.

– Ты слишком не гордись. Стрелять-то вы кроме Федора да Парфена толком еще не умеете. Ничего, научим.
Оба удмурта, похожие друг на друга, как близнецы, хоть и не братья, невозмутимо курили короткие трубочки. На похвалы не реагировали.
Учеба была напряженная. Помню, я все время страдал от недосыпания. Особенно тяжело было лежать на позициях и выжидать цель. В июне в наших краях дожди, бывает, днями напролет шуруют. Лежишь в луже, затвор винтовки прикрываешь и ловишь цель. Учения уже шли со стрельбой.

Что еще вспоминается из той учебы? Как учили маскироваться. Сержант идет мимо, как наступит сорок пятым кирзовым на лодыжку, аж вскрикнешь. А он нотацию читает, что плохо слушаем наставления, ленимся поглубже зарыться, грязи боимся, а лоб под пулю подставить не жалко. С месяц тренировались стрелять с оптикой. Выстрелов по сто сделали. Больше не удалось. Винтовок с оптическими прицелами не хватало.

Насчет стрельбы у большинства неплохо получалось. Обсуждая будущую тактику, Чапыга не уставал повторять:

– Маскируйтесь лучше. Выстрел – это тьфу! Промазал, и хрен с ним, с немцем. Завтра подстрелишь. А вот себя сохранить – важнее. Про самолеты никогда не забывайте. Фриц из траншеи тебя, может, и не видит, а сверху, если не замаскируешься – весь, как на ладони.

Мы рвались на фронт. Ну а если не на фронт, то как можно больше стрелять. Поражая мишени за пятьсот, восемьсот метров, мы ощущали себя настоящими снайперами. К сожалению, погоня за меткой стрельбой, соревнования, борьба за очки отодвигали от нас более важные вещи. Те, о которых говорил лейтенант Чапыга.

Уже на фронте и после я вспоминал стрелковые кружки, борьбу за звание «Ворошиловский стрелок». Цепочка подростков в вельветовых курточках, модных перед войной, подставки с песком и хлопанье малокалиберок. Восемьдесят семь очков – девяносто два – девяносто пять. Ура! Разве дали бы нам немцы спокойно их отстреливать, если бы мы не зарывались в землю, камни, в гущу кустарника! Да и уползать как можно быстрее после выстрела надо. Фрицы засекали снайперов быстро, а уйти от минометного огня ох как не просто.

В июле простился со своим земляком Никитой Лыковым. Он забежал ко мне на полчаса. Передал короткое письмо своей матери. Настроение, в отличие от многих других ребят, у него было подавленное. У Никиты пропали без вести отец и старший брат. Он был средний, а младшему исполнилось семнадцать.

– Побьют нас всех, Лыковых! – сказал он. – Кто думал, что такая страшная война будет?

– Радовались, дураки, в сорок первом, – отозвался я. – Шапками немца закидаем. А два года прошло, все на месте топчемся.

Вот бы досталось нам, услышь кто такие «пораженческие» разговоры! Особый отдел, как и везде, у нас не дремал. Но не скажу, чтобы сильно прижимали. Всякие разговоры пресекали, стараясь не выносить сор из избы. Ограничивались строгими беседами, обсуждением на комсомольских собраниях.

– У нас в селе, кто ушел в сорок первом, все погибли или без вести пропали, – говорил Никита известную мне истину. – Один без руки вернулся, другой контуженный, трясется весь, даже воды не может сам попить. Сплошное вранье кругом! Бьют нас фрицы, как хотят.

Мне очень не понравилось настроение Никиты. Нельзя с таким настроением на фронт идти. Пытался его успокоить. Но мой дружок был весь взвинчен. А может, убедил себя, что погибнет в первых боях. Говорят, есть такое предчувствие. Попрощался я с Никитой, долго переживал. Потом разговор забылся. Предчувствия Никиты не сбылись. Он дослужился до старшины и после тяжелого ранения вернулся в конце сорок четвертого года домой.
Это я узнал после войны. А нас уже самих готовили на фронт. Свои переживания в голове вертелись. Ребята достали самогона. Скинулись, кто что мог: деньги, портянки новые, подковки для ботинок, мыла кусок. Отрядили в ближнее село двоих ребят побойчей. Принесли бутылки четыре самогона, вареной картошки, огурцов, домашнего ржаного хлеба (как я его любил и вспоминал на войне!) и вечером, после отбоя, отделением отметили окончание учебы. Впереди был фронт. Что это такое? Никто из нас не представлял.
Когда я в августе 1943 года вместе с очередным пополнением прибыл в 295-й стрелковый полк и был определен рядовым бойцом в первый взвод восьмой роты, никто не обратил особого внимания, что прибыл выпускник снайперской школы. Во-первых, снайперских винтовок не хватало, да и были ли в полку снайперы, я толком не знал.

Получил, как и остальные, трехлинейку, сменившую несколько хозяев, противогаз, саперную лопатку и «смертный» медальон-карандаш, в который, как и большинство солдат, никаких писем и данных о себе вкладывать не стал. Считалось плохой приметой. Уже заканчивалась знаменитая Курская битва, и наши войска вели контрнаступление.

После тяжелых июльских боев полк недели две стоял на переформировке. Меня поразило, что во взводе всего тринадцать бойцов. В роте было чуть больше сорока вместо положенных ста двадцати. Задавать дурацкий вопрос «Где остальные?» я не стал, только вспомнил Никиту. Не зря он таким подавленным уходил.

Пополнение, человек пятнадцать, состояло в основном из таких сопляков, как я. Группой пришли человек шесть, уже побывавших в боях, вылечившихся раненых из госпиталей. Встретили нас всех неплохо, но двое-трое «старичков» не скрывали злорадства, особенно когда узнали, что мы пробыли в учебном полку по шесть-восемь месяцев.

– Отоспались, отожрались, – не скрывая злости, брюзжал один из солдат, худой, весь какой-то скрюченный. – Теперь посмотрим, как от немцев бегать будете.

– С тобой, что ли, за компанию? – насмешливо оборвал его высокий крепкий ефрейтор, лет двадцати пяти. – Хлебало-то прикрой, а то помогу.

«Крючок», так я окрестил его, полез ко мне, как к одному из самых молодых.

– Гля, ремень новый! Давай махаться.

И схватил меня за добротный ремень. Я без особого усилия оторвал его худую ручонку и отпихнул. Крючок отлетел метра на два. Со мной ему было не тягаться. Но, хотя я чувствовал свою правоту, меня не поддержали.

– Ты, сопляк, руку на фронтовика не поднимай, – мрачно посоветовал мне боец с автоматом ППШ. – Пока ты неизвестно где груши околачивал, Семен с фашистами воевал.

Мне стало не по себе. Но пришел командир взвода, старший сержант Шишкин, и прекратил свару. Расспросил вновь прибывших, кто откуда, воевал или нет, и распределил по отделениям. Интересный мужик Василий Иванович Шишкин. Полная противоположность своему героическому тезке – Чапаю. Несмотря на неполные тридцать лет, лысый, со светлым пушком за розовыми ушами. Лицо круглое, тоже розовое, и видать, что по характеру добродушный, хотя потребовать умел. На выцветшей гимнастерке – медаль «За отвагу», белый подворотничок.

Мы же, после двух суток пути на эшелоне и трехсуточного марша по пыльным раскаленным дорогам, были серые от пыли. Нам дали два часа постираться, побриться, почистить сапоги и ботинки. В общем, привести себя в порядок. После этого накормили супом с пшенкой и кусочками мяса. Хлеба получили вволю. Помню, что я смолотил едва не половину двухкилограммовой ржаной буханки. Оголодал в дороге. Вечером перед нами выступили командир роты и замполит батальона.

Мы устали, и слова о победоносном наступлении наших войск доходили до меня, как сквозь сон. Наконец нас отпустили отдыхать. Спали мы в землянке на нарах, хорошо присыпанных сеном. Помню, накрылся шинелью, так и проспал до подъема. Только ночью сбегал разок на двор после литра выпитой воды.
С неделю мы еще простояли на переформировке. Численность роты довели до восьмидесяти человек. Прислали двух новых командиров взводов, обоим лет по девятнадцать, закончили курсы младших лейтенантов. До этого в роте был всего один офицер, капитан Черкасов. Первым взводом по-прежнему оставили командовать старшего сержанта Шишкина. По слухам, Черкасов ценил и уважал его, добивался офицерского звания, но пока не получалось. Требовалось пройти курсы, а капитан Василия Ивановича от себя не отпускал.

Усилили вооружение. Теперь в роте имелись два противотанковых ружья и два станковых пулемета. Автоматов по-прежнему не хватало. В нашем взводе их было всего штук пять. В одну из ночей, проделав пятнадцатикилометровый марш, вышли к рассвету на передовую. Заменили обескровленный в боях полк, заняли траншеи. И хотя они были достаточно глубокие, нам дали приказ окапываться, ровнять воронки от снарядов. Утром я с любопытством разглядывал покатое невспаханное поле. Две сгоревшие «тридцатьчетверки», какой-то танк помельче, разметанный сильным взрывом, и серые бугорки среди травы. Тела наших погибших солдат. Их было много. Помимо воли стал их считать. Дошел до сорока и бросил. Стало тоскливо. А когда ветерок подул в нашу сторону, меня едва не вывернуло наизнанку от густого сладковатого смрада разлагающихся на жаре тел.

До немецких позиций, на гребне холма, было метров семьсот. В нашем отделении числился и крючковатый Семен, с которым у нас получилась стычка. Сейчас мы оба про нее забыли. За эти дни я подружился с Федей Маловым. Оказалось – земляки. Он жил на станции Рузаевка. Это километров двести от моего села Чамзинка. Для фронта не расстояние.

Федор был рослым широкоплечим парнем, а прозвище носил словно в насмешку – Малой. Мне он напоминал старшего брата Федю, воевавшего под Ленинградом. Оба мы с земляком были одного возраста и, если называть вещи своими именами, сопливыми новобранцами. С той лишь разницей, что я проходил подготовку в учебной части семь с половиной месяцев, а Федор – три.

Командир нашей восьмой роты, капитан Черкасов, был для меня, деревенского мальчишки, недосягаемой величиной. Меня он, казалось, вообще не замечал, а хотелось, чтобы капитан задал несколько вопросов, и я бы рассказал, что окончил окружную снайперскую школу на «хорошо» и «отлично». И стреляю, наверное, получше, чем этот скрюченный Семен. Но ротный на меня внимания не обращал и, как показалось мне, был высокомерным мужиком.

Чем запомнился первый день на передовой? Минометным обстрелом, который, по словам Шишкина, немцы открывали при любом движении в наших траншеях. Мины с воем летели из-за холма и довольно точно накрывали траншею. Рота, восемь десятков бойцов, занимала полосу шириной с полкилометра – редкая цепочка с двумя станковыми и тремя ручными пулеметами. На «встречу» вновь прибывших немцы мин не пожалели. Выпустили сотни полторы и заткнулись, когда по ним ударили наши тяжелые минометы. Страху за эти полчаса я натерпелся вдоволь. Казалось, каждая мина летит в тебя. В нашей роте один боец был тяжело ранен, двое – легко. Легко – так объяснил Шишкин. Но с этим словом я был не согласен. Бойцов вели под руки санитары, и были они сплошь в крови. Пятна выступали сквозь повязки, гимнастерки. У одного, словно овечьими ножницами, было изорвано в лохмотья голенище кирзового сапога. Он коротко и бессвязно вскрикивал. Что-то вроде «мама, больно!». Тяжелого пронесли на самодельных носилках. Он молчал, и рука свешивалась вниз. Ее поправляли, но рука упрямо сползала.

Я узнал, что такое «лисья нора». Узкая щель, вырытая в передней стенке окопа и углубленная ниже дна. Говорили, что она дает шанс выжить, даже если мина упадет в окоп. В этом я сомневался. Если мелкая, калибра 50 миллиметров, то, может, и выживешь. А восьмидесятимиллиметровка, пожалуй, с землей смешает. Но надеяться на что-то хотелось.

Где-то севернее катилось на запад наступление, начатое на Курской дуге. Основная часть войск была переброшена туда. Поэтому такой редкой была наша цепь, один солдат или сержант на пять-семь метров. Правда, боеприпасами мы были обеспечены хорошо. От прежнего хозяина окопа мне досталась цинковая коробка, где россыпью и в картонных просмоленных пачках лежали штук сто пятьдесят патронов и две гранаты РГД-42. Еще сотню с лишним патронов и четыре таких же гранаты мне выдали позавчера утром. Я взял бы и больше, но на меня навьючили две коробки с пулеметными лентами, которые за два дня так оттянули руки, что пальцы сгибались.

Часов в одиннадцать принесли сразу завтрак и обед, уже по фронтовой норме. Наваристый суп с макаронами, пшенную кашу со свининой, чай, сахар и хлеб. Голод меня не отпускал. Я съел все. Снова потянуло на сон, но Шишкин приказал мне занять пост и указал ориентиры. Слева подбитый танк, справа – большой пучок смятой в кучу колючей проволоки и обломков кольев.

– Следи внимательно. Если немцы в своей траншее зашебуршатся или шум моторов услышишь, сразу докладывай. Заснешь – пеняй на себя! Здесь фронт.

– А если немец появится – стрельнуть можно?

Шишкин с минуту подумал.

– Как хочешь. Вообще-то комбат приказывал проявлять боевую активность. Но с такого расстояния все равно не попадешь.

Я так и не понял, стрелять мне или не стрелять. Федя Малов крутился возле меня и горячо советовал:

– Бей сразу. Особенно если офицер появится.

– Без оптики не попаду, – сказал я. И честно признался: – Да и с оптикой расстояние слишком большое. Вряд ли получится.

Кривой Семен, услышав наши разговоры, погрозил мне маленьким грязным кулаком:

– Не вздумай палить. Ни в кого ты не попадешь, снайпер хренов, а мы в ответ полсотни мин получим.

Я не стал спорить. Сплюнул себе под ноги и, зарядив винтовку, принялся наблюдать за немецкой траншеей. Подошел командир нашего отделения Асхат Абдулов. Мы с ним уже познакомились, когда пополнение распределяли по взводам. Постоял со мной минут двадцать. Рассказал, что в селе под Чистополем у него остались двое сыновей. Один родился уже после ухода на фронт.

– А у тебя, Николай, дети есть?

Я засмеялся.

– Какие дети? Я в семнадцать в армию ушел.

Получилось с оттенком хвастовства. Доброволец – герой! Но Абдулов сказал, что я смелый парень.

– Какой там смелый, товарищ сержант.

– Не надо «сержант». Асхатом меня зови. И голову сильно в одном месте не высовывай. Снайперу попадешь на прицел. Или из крупнокалиберного даст, ахнуть не захочешь.

Наверное, сержант хотел сказать «не успеешь», но не смог подобрать нужное русское слово. Достал из кармана и показал увесистую пулю размером с обрезок толстого карандаша. Я подержал ее в руках. Тяжелая.

– Рядом с головой ударила. Из земли выкопал.

Я хотел продолжить разговор с Абдуловым насчет снайпера, но татарин, ободряюще кивнув, пошел дальше.

Хороший мужик, душевный. Сколько ему лет? Может, года на четыре старше, а уже двоих детей имеет.

Немецкая траншея шевелилась, жила своей жизнью. Высовывались каски, раза три начинал молотить пулемет. Ничего особенного. Я сдал свой пост и терпеливо ждал ужина и махорки, но вместо этого получил взбучку от ротного. Когда Черкасов быстрым шагом проходил мимо, я, как положено, встал. Капитан отрывисто спросил:

– Фамилия?

– Красноармеец Першанин.

– Чем занимаетесь, Першанин?

Я чуть не брякнул «отдыхаю», но вовремя сообразил, что какой может быть отдых посреди дня. Я же не разведчик, который с ночной вылазки вернулся.

– Да вот, патроны протираю. Винтовку почистил.

Капитан покосился на цинковую коробку с моим боезапасом и выдернул из руки винтовку. Я был спокоен, винтовка была хорошо почищена и смазана. Но капитан проверил предохранитель и рывком передернул затвор. Из казенника вылетел патрон, который я загнал еще на посту.

– Тебя чему, недоделок, полгода учили? Жить надоело или кому-то брюхо решил прострелить? Патрон в патроннике, предохранитель снят! Ты атаку готовишься отражать? Мало у нас самострелов и смертельных случаев из-за разгильдяйства!

На меня посыпался отборный мат. Потом капитан обернулся к Шишкину.

– Разберись с дураком! – и, обматерив меня напоследок, ушел.

Шишкин и Абдулов помогли мне аккуратно вложить обойму в магазинную коробку, поставить оружие на предохранитель и терпеливо, по очереди, объяснили, какому риску я подвергал себя и окружающих.

– Достаточно случайно зацепить крючок – и сразу выстрел, – махал перед моими глазами пальцем старший сержант Шишкин. – В первом батальоне в прошлом месяце такой же раздолбай дружка наповал уделал.

Только мозги посыпались. Даже если себе руку или ногу прострелишь, как минимум в штрафную роту угодишь. Самострел!

Абдулов, в свою очередь, рассказал пару подобных историй и назвал меня раззявой.

– Я думал, ты серьезный парень, комсомолец, а ты!

Он безнадежно махнул рукой. Не оставил мою промашку без внимания и кривой Семен. Тот заставил проверить запалы у гранат. Федя Малов меня успокаивал, но настроение было крепко испорчено. Капитан Черкасов, такой видный офицер, с орденом Красной Звезды, а ругается как сапожник.

Но все быстро меняется. Вскоре все забыли про мое злосчастное упущение, а я, заметив капитана, старался отвернуться. Мог бы и по-человечески сделать внушение, без оскорблений. Сапожник! Как мало тогда я знал, что такое война.

Летний день тянулся бесконечно долго. Я уже хорошо представлял наши позиции, и они казались мне слабыми. Немец наверху – из траншеи не высунешься. Штаб и тылы полка располагались в раскидистой степной балке, в километре за нашими спинами. Из этого километра половину расстояния представляла выгоревшая за лето степь, испещренная воронками разного размера. Меня поразило обилие куч человеческих экскрементов, буквально за линией траншеи. Здесь же, как на свалке, валялись пустые консервные банки, какое-то спекшееся тряпье. Федя Малов поймал мой взгляд:

– Свинство какое-то.

А я почувствовал резь в животе. Только куда идти? Семен, мой сосед по траншее, подбодрил меня:

– Плохо воняет? А ты вылезь, если приспичит. Если за десять секунд управишься, может, и выживешь.

Я решил терпеть и подумал, какой дурак загнал нас в эту низину, которую наверняка заливает во время дождей. Нет бы зацепились за ту гряду, шагах в пятистах позади, если высоту взять не осилили. Справа от нас тянулся сверху вниз глубокий, поросший терновником овраг.

Он шел от немцев и, говорят, был сплошь заминирован. За оврагом держала позицию уже другая дивизия.

Через час терпеть стало невмоготу, и Семен посоветовал:

– Иди, сходи вон в тот окоп. Сделаешь дело, и лопаткой за бруствер выбросишь.

Я послушался его совета, и через четверть часа вернулся довольный. Моему примеру последовал и Федя Малой. Семен удовлетворенно кивнул и сказал, что стариков надо слушаться.

– А сколько же тебе лет? – спросил я.

– Когда война началась, двадцать четыре исполнилось. В августе призвали. Вот уже три года. А на войне год за три идет. Выходит, тридцать в сентябре стукнет.

Семен и правда выглядел старше своих двадцати семи лет. Лицо морщинистое, проплешина на макушке. Худой, с тонкими руками. Рассказал, что родом из Куйбышевской области, имеет сына и дочку. Был четыре раза ранен. Один раз тяжело, в живот, пролежал всю прошлую зиму в госпитале. Хотели списать, а потом явилась комиссия сверху и всех выздоравливающих – хромых и кривых – зачислила в симулянты.

– Всех на фронт отправили, кроме безногих да безруких. Даже одного свихнувшегося, – со злым смешком отозвался Семен. – Вот он им навоюет!

На гимнастерке Семена были четыре ленточки за ранения и ни одной медали. Рассказал, что убил шесть немцев, а в роте остался единственным, кто воюет с сорок первого года. Ну, еще тыловиков да обозников, может, трое-четверо в полку осталось. После операции на кишках ест жидкое, черный хлеб понемногу. Очень помогает водка, но сейчас ее не выдают. И села поблизости нет, чтобы на чего-нибудь обменять.

– Менять-то на что будешь? – спросил Федя. – На дырявые портянки?

– А это не видел?

Семен приподнял один и второй рукав гимнастерки. На запястьях левой и правой руки поблескивали трофейные немецкие часы. Часов у меня отродясь не водилось.

У нас в деревне председатель колхоза да директор школы часы имели. Карманные.

– Подарил бы, – вырвалось у меня.

– Может, и подарю, – ответил Семен. – Посмотрю, что ты из себя представляешь.

Между тем мой первый день на передовой подходил к концу. Уже темнело. Очень хотелось есть, но ужин ожидался не раньше десяти часов. По светлому к нам старшина и тыловики не рискуют пробираться. Меня снова поставили на пост.

– Ночью Першанина и Малова не ставь, – слышал я разговор взводного Абдулова. – Заснут к едреной матери или пальнут с перепугу в кого-нибудь.

Мне стало обидно. Я честно отстоял два часа, всматриваясь в сгущавшуюся темноту. А ужина мы так и не дождались. Оказалось, что тыловики, тащившие нам термосы с кашей и хлебом, попали под минометный обстрел. Кого-то убили, кого-то ранили. Несколько человек пошли вытаскивать пострадавших, а меня оставили в траншее. Стой и смотри! Лег спать уже поздно на голодный желудок, да и пить хотелось невыносимо. Но заснул быстро.

Так закончились мои первые сутки на передовой. И мины стороной пролетели, и капитан Черкасов отматерил за ротозейство, и без ужина все остались. Зато живой!

Последующие дни сталкивали меня с разными, но, как правило, страшными сторонами войны. Я увидел первых погибших у меня на глазах людей. Ребят из нашего взвода. Во время одного из минометных обстрелов, которыми нас потчевали регулярно, восьмидесятимиллиметровая мина влетела в пулеметный окоп. Мы прибежали туда минут через пять, когда огонь начал стихать. Первый номер «максима», сержант лет тридцати, был разорван буквально на куски. Обе ноги срезало по колено, одна рука изжевана, смята. Гимнастерка и живот под ней были разорваны. Внутренности лежали на коленях и страшными скользкими обрубками висели на бруствере. Второму номеру досталось немногим меньше. Он еще дышал, но весь изрешеченный осколками, тоже с исковерканными ногами, умер, когда мы начали его бинтовать.

Пулемет с искореженными рукоятками, казенником, отбросило метра на три, и он лежал на отбитом колесе, нелепо задрав острое рыльце вверх. Из пробитого кожуха с журчанием вытекала вода. Тела погибших завернули в плащ-палатки и перенесли в сторону. Ротный приказал почистить окоп и перенести сюда один из «Дегтяревых». Позиция считалась важной. Метрах в семидесяти шел овраг, тянувшийся от немецких позиций. Несмотря на обилие мин, всегда можно было ожидать, что немцы, сделав проход, выйдут по оврагу к нам в тыл.

– Абдулов, передвинь отделение правее. Ближе к оврагу.

– Будет сделано.

У ротного были красные выпученные глаза. Наверно, хватил стакан. Он посмотрел на меня:

– Снайпер? Трясешься – возьми винтовку и убей фрица. Как они наших.

– Без оптики не достанешь, – угрюмо отозвался я.

Меня задело, что капитан ни за что опять унизил меня.

Слово «оскорбил» я тогда не знал. Добродушный Абдулов потрепал меня по плечу.

– Все нормально. Занимай вон тот окоп. Капитан выпил лишка.

Я перетащил свое барахло в новый окоп, который мне не понравился. Здесь тоже кого-то убили или ранили. Валялись бурые спекшиеся комки бинтов и ваты, я разглядел темное пятно на дне и сровнял дно лопаткой. Потом углубил лисью нору, а из головы не шли изуродованные тела моих товарищей.

На этой же неделе пришел замполит батальона и торжественно объявил, что нашими войсками освобожден Харьков. Мы уже об этом знали, но вяло прокричали «ура». Замполит любил поговорить и, хотя слыл мужиком неплохим, утомлял нас своими речами. Войдя в раж, порой по часу клеймил фашистов и перечислял наши бесчисленные победы, особенно в Курской битве. Но солдатское радио уже донесло до нас и о Прохоровке, где застыли сотни сожженных «тридцатьчетверок», и о полях, где разлагающиеся трупы лежали тысячами, а их не успевали хоронить.

Так что особого восторга мы не проявляли. И как ни странно, все с нетерпением ждали наступления. Вроде и участок относительно тихий. Потери не слишком великие, которые сразу возрастут, когда мы двинемся вперед. Немец без большой крови свои позиции не отдавал. Но замполит, с новеньким орденом Отечественной войны (это кроме Красной Звезды), толком насчет наступления не сказал и призвал крепить боеготовность.

А я, выполняя приказ, или пожелание, ротного, с семисот метров выстрелил по высунувшемуся из траншеи немцу. Конечно, не попал. Фрицы ответили пулеметными очередями и дежурной порцией мин. Шишкин посоветовал больше не стрелять, а Семен обругал меня:

– Хочешь с оторванными яйцами валяться?

– Ротный приказал, – со злостью отозвался я.

– Ротный стакана два на грудь принял и спит в своем блиндаже. Его миной не достанет.

Однажды целую ночь шел дождь. Мы промокли, как цуцики, в две землянки набивалось человек двадцать. А взвод уже укомплектован до тридцати с лишним человек. Шишкин, проявив неожиданную злость, половину людей из землянок выгнал. Кто-то замешкался и получил от старшего сержанта пинок.

– Чаво ты, как бешеный, – бурчал голос из темноты.

– Чаво, чаво! Мина влетит, и десять трупов, – выругался в сердцах Шишкин.

Пришло еще пополнение. Два узбека и русский парень из освобожденной Белгородской области. Пополнение оказалось паршивым. Узбеки косили, что ничего не понимают по-русски, винтовки держали, как палки, и о чем-то быстро перешептывались друг с другом. Ночами оба мерзли и команд не понимали. Когда один из них уснул на посту, Абдулов обругал его и приказал:

– Клади винтовку. Пойдешь в обоз. Ишаков запрягать умеешь?

– Умею, умею, – кивал тот, лихорадочно затягивая мешок.

– А, сука, понимаешь по-русски! – Семен пнул прижухшего бойца. – Жить хочешь? Плов с урюком жрать! А мы, значит, не хотим?

Узбеки поняли, что под дурака свалять не удастся, и стали понимать команды. А парень из Белгорода, фамилии не помню, смертельно боялся минометных и артиллерийских обстрелов. Он рассказывал, что несколько раз попадал под страшную бомбежку, погибли соседи, дедушка. Его самого едва откопали.

– Жалко дедушку? – насмешливо поддел его Семен.

– Жалко!

– И сколько лет ему было?

– Семьдесят с чем-то.

– А Кольке Першанину и Федьке Малову – по восемнадцать. Каждый день башкой рискуют, как и все мы. И пулеметчикам, которых миной разорвало, не больше тридцати было. А он панихиду по дедушкам-бабушкам завел.

К белгородцу прилипла кличка Бабушка. В общем-то, он был старательный парень, но пережитый или врожденный страх сделали его никудышным солдатом. Бабушка нырял в лисью нору при первом звуке летящей мины и боялся высовывать голову из траншеи, даже когда стоял на посту и обязан был наблюдать за происходящим.

Ну, что еще вспоминается в первые недели? Я постепенно привыкал к передовой, хотя по-прежнему боялся мин. Пережил артиллерийский обстрел. Немцы сыпали увесистые снаряды на противотанковую батарею, расположенную метрах в двухстах за нами. Батарея была хорошо замаскирована и закопана в землю, но немецкая «рама» ее все равно засекла. Фрицы обрушили на единственную противотанковую защиту батальона огонь из гаубиц калибра 105 миллиметров.

Снаряд этой штуковины, величиной с хорошее полено (я видел потом один неразорвавшийся) и весит почти пуд. Ребятам досталось крепко. Два орудия были разбиты, одно – повреждено. Погибли четырнадцать артиллеристов и два бойца из седьмой роты. Ребята насчитали почти сотню воронок. Гады-фашисты, откуда столько снарядов берут? Наша гаубичная батарея выпустила два десятка снарядов в ответ, а нас отрядили помогать артиллеристам хоронить погибших.

И хотя была ночь, командир батареи приказал дать три залпа из карабинов. Не думайте, сволочи, что до смерти нас испугали. Немцы лупанули по вспышкам из пулеметов, повесили несколько световых ракет. Мы пересидели их стрельбу в воронках и отправились к себе. Ничего, гады! У нас противотанковые ружья есть, гранаты, бутылки с горючкой. Плюс мины. Суньтесь только!

Но фрицы не сунулись, а вскоре мы перешли в наступление. Через позиции перевалили танки и двинулись вперед. Тяжелые КВ, «тридцатьчетверки» и легкие БТ и Т-26. Следом поднялась и пошла пехота. То есть мы.

Думаю, если бы нас кинули в лобовую атаку вверх по склону, от батальона мало бы что осталось. Но немцы, боясь попасть в клещи, ночью отступили, оставив небольшой заслон, который к рассвету тоже испарился. Первую и вторую линии мы взяли почти без потерь. На минах подорвались два танка, но не сгорели. Экипажи остались ремонтировать порванные гусеницы. По-глупому, у меня на глазах, погиб боец из нашей роты. Полез в блиндаж. Успел только ручку дернуть. Шарахнул приглушенный взрыв, отбросив массивную, расщепленную взрывом дверь, которой накрыло бойца. Мы увидели дергающееся тело с оторванной по локоть рукой, пробитое десятком осколков.

Целый день шли без остановки. Два коротких привала. Гречневая каша и консервированная американская колбаса. Я такой штуки ни разу не пробовал и с удовольствием умял полбанки, выданной нам с Федей на двоих. Над головой плыли группами по девять-двенадцать штук бомбардировщики. Истребители, стремительные и остроносые «яки», проносились, снижаясь почти до земли. Нас обгоняли «студебеккеры», с орудиями на прицепе, небольшие полугрузовые «виллисы». Некоторые везли на прицепах легкие «сорокапятки» и минометы. А если учесть, что танки с десантом вперед прошли… Во, силища!

Спали часа три, прямо на земле, завернувшись в шинели, потом снова шли и все явственнее слышали буханье взрывов. Передовая! Мой первый бой.

Немцы закрепились опять на бугре, среди полуразбитых хат украинской деревеньки. Сады, множество яблонь и груш, среди которых терялись белые мазанки с соломенными крышами и маленькими окошками. Деревеньке повезло, фашисты сжечь ее не успели, за исключением нескольких домов – слишком быстро передвигались наши передовые части. Но перед деревней танки угодили в засаду.

Две «тридцатьчетверки», обе без башен, полыхали вовсю. Третья вела огонь с места. Повредило ходовую часть. За танками, рассыпавшись по канавам и овражкам, залег десант. Уцелевшие танки отошли и стреляли по непонятным мне целям в деревне.

Наша рота тоже залегла. Последовала команда окапываться. Но земля была такая твердая, что саперные лопатки лишь скребли поверхность. Тогда мы тоже стали расползаться по ложбинам. Федя и я залезли в канаву и, стараясь не поднимать пыль, нагребли небольшой бруствер. К нам перелез Семен и стал сворачивать самокрутку. Подбитый танк стоял метрах в трехстах от нас и продолжал стрелять.

– Сейчас они его уделают, – хладнокровно сообщил Семен. – И бежать ребятам нельзя. Танк ведь не горит.

Накаркал! Сильный взрыв встряхнул «тридцатьчетверку». Машину развернуло от удара. Двое танкистов выскочили и, пригибаясь, нырнули в воронку. А над моторным отделением поднимались огоньки коптящего пламени. Вскоре танк заполыхал. Внутри глухо ахнуло несколько взрывов, но башня осталась на месте. Наверное, снарядов мало оставалось.

– Вот уж куда бы не пошел, так в танкисты, – рассуждал Семен. – Живьем горят.

– Зато в пехоте сладко, – поддел его Федя Малов. – Сам говорил, что один в роте с сорок первого остался.

– Везде хреново! – ожесточенно затушил самокрутку Семен. – Гонят, как скотину на убой.

– Землю свою освобождаем, – вмешался я.

– Не хрена было рот разевать! На границе все знали, что немец нападет, а чего-то ждали. Полководцы! Глянули бы вы, что в сорок первом творилось! А в сорок втором, под Харьковом? Вся степь усеяна брошенными машинами и повозками. Удирали, только пятки сверкали, а теперь корячимся, назад землю отбираем.

Ударила наша артиллерия. Стреляли гаубицы. Впереди поднимались фонтаны земли. Шишкин, с окровавленной щекой, обежал цепь и сказал, что двигаемся вслед за танками. По свистку.

– Кто отстанет, ротный обещал лично пристрелить. Раненых не подбирать. Есть санитары. И не ложиться. Ляжешь – гибель.

Из-за рощи двинулись танки. Они быстро набирали скорость, изредка останавливаясь и стреляя на ходу. Отставая от них, что-то крича, бежал десант. Поднялись наша и седьмая рота. Я еще не осознавал, что это атака, в которой чаще всего и убивают. Прибавляли бодрости танки и десант. Хоть нам доставалось поменьше, ударили из пулеметов и по нашим ротам.

– Ур-ра! За Сталина!

Да, так мы кричали. И матерились, и орали что-то еще, гася в себе страх. Мы с Федей бежали рядом, позади – Бабушка.

– Чего прячешься? – обернулся, тяжело дыша, Малов. – А ну, вперед!

И хотя Федя был рядовым пехотинцем, как и Бабушка, тот послушно вырвался вперед. Господи, как он боялся! По мертвенно-бледному лицу текли крупные капли пота, он задыхался, но продолжал бежать. Наверное, человек чует свою смерть или тяжелое ранение. Проживший в оккупации два года, работавший на каком-то заводике, чтобы прокормить семью, и подозреваемый особым отделом во всех грехах, белгородец честно бежал в цепи.

Не ложился, хотя вокруг уже падали бойцы. Одни лежали неподвижно, другие кричали, звали санитаров.

Белгородца сбило на наших глазах. Подламываясь, он повалился, как тряпичная кукла. У парня были перебиты обе ноги выше колен. Он попытался подняться и снова свалился на неестественно выгнувшихся ногах. Шаровары, обмотки мгновенно набухли кровью. Шишкин налетел на нас сзади:

– Чего там?

И хотя задерживаться было запрещено, Федю отправил вперед, а меня оставил. Быстро и ловко он перетянул обрывком веревки одну ногу и крикнул мне:

– Ремень, да не этот! С брюк!

Так же крепко перетянул моим ремешком вторую ногу. Нашу маленькую группу уже приметили, и пулеметная очередь взбила фонтанчики земли метрах в трех от нас.

– Все, вперед!

– Я же умру, – собрав все силы, выкрикнул Бабушка.

– Сейчас санитары подберут.

Цепь, рассыпаясь, охватывала восточный край деревни, а весь бой запомнился мне какой-то суматошной громкой неразберихой. С Федей Маловым и еще двумя бойцами мы бежали, выставив винтовки к крайнему дому, ожидая каждую секунду немцев. Но из-за плетня выскочили сержант Абдулов и еще двое наших бойцов. Сказали, что немцев здесь нет. Стрельба шла в стороне. Сержант приказал мне:

– Лезь на чердак. Глянь, где фрицы.

Я ловко вскарабкался на чердак, и первое, что увидел, огромный копченый окорок, висевший под стрехой. Сразу захотелось есть. Мои родные края небогатые. Перед войной мясо ели по праздникам, а окорок я пробовал раза три в жизни. Я на минуту забыл даже про бой, нюхая копченую лытку.

– Ну, что там? – кричали снизу.

В дыму и вспышках понять что-то было трудно. Я долго вглядывался, потом по крыше что-то сильно шарахнуло. Я покосился еще раз на окорок и спрыгнул вниз.

– Вон там фрицы, – уверенно сказал я, рассудив, что где стреляют, там и враг.

Побежали дальше. Посреди улицы горел мотоцикл. Наш или немецкий – непонятно, но горел так сильно, что я удивился. Железяка с гулом полыхала, как груда сухого хвороста, облитого бензином. Дым был черный, колеса тоже горели вовсю. Жар стоял такой, что и на пять метров не подойдешь.

Из неожиданного замешательства меня выбил воющий звук летящего снаряда, который взорвался далеко позади. Бросился догонять своих. Пробегая, увидел в кювете на обочине два трупа. Земля на Украине в основном черноземная. Но в этой деревне было много известняка. Трупы были покрыты засохшей серой с бурыми пятнами известковой коркой. Словно жуткие куклы. Я прибавил ходу и на бегу доложил Абдулову о найденном окороке. Тот рассеянно похвалил и велел запомнить дом. Но особой радости не проявил. Позже я пойму, что семейный сержант больше думал о том, как выжить. Он командовал, вел за собой бойцов, но смерть воспринимал по-другому, чем восемнадцатилетний парень, не веривший, что его могут убить.

Перед немецкой траншеей я увидел еще трупы. Много. Пятнадцать или двадцать, а может, больше. Меня поразил вид этих тел. В фильмах о Гражданской войне погибшие красноармейцы лежали красиво, в новых гимнастерках, отрешенно глядя в небо или обнимая родную землю. А здесь смерть словно издевалась над людьми. Один солдат лежал скрюченный, с оторванной ногой, уткнув голову в колени. У другого – гимнастерка вместе с нательной рубашкой задралась до подмышек и виднелась белая незагорелая спина. Еще один боец был словно измят огромным катком: пропитанная кровью гимнастерка и шаровары, нелепо торчавшие сломанные руки. Кто-то еще шевелился, кого-то перевязывали санитары. Я растерянно вертел головой, но меня пихнули в спину:

– Давай быстрей!

Позже мне доведется увидеть целые поля, заваленные телами. И наших, и немцев. Но в том бою и два десятка трупов, лежавших на пятачке деревенской площади, казались целым кладбищем. Бой длился недолго. Немцы оставили деревню. Я видел, как по склону катились грузовики и несколько диковинных бронированных машин – впереди колеса, а позади гусеницы. Они огрызались частыми очередями, и звук пулеметов необычный, словно молотили палкой по железной бочке. Кто-то сказал:

– Ложись! Из крупнокалиберных лупят. Если врежет, не встанешь.

Я уже видел, как выглядит немецкая тринадцатимиллиметровая пуля, и невольно вжался в землю. Семен, стрелявший из автомата частыми короткими очередями, сменил диск.

– А ты чего винт под боком держишь? Патроны экономишь?

Я выпустил пару обойм неизвестно куда. Потом появились наши танки, сделали несколько выстрелов из пушек вслед отступающим немцам и рванули вдогонку.

Рота недолго оставалась в деревне, и я сразу побежал за окороком. Но меня опередили. Чердак был пуст. Эту аппетитную свиную ногу я вспоминал долго. Хорошо, если за восемнадцать лет пару раз на Пасху ветчину ел, а тут целый окорок! Значит, не судьба.
Бабушка, парень из Белгорода, родивший в оккупации ребенка и очень боявшийся смерти, выжил. Кто-то из наших сообщил мне, ему ампутировали ногу. Если все будет нормально, вернется домой. Шестерым бойцам из нашей роты повезло в том бою меньше. Мы похоронили их на площади безымянной украинской деревни. А для оставшихся в строю война продолжалась. В полк поступили снайперские винтовки, и меня из роты отозвали. Я стал именоваться снайпером.
Сначала нас, небольшую группу снайперов, держали при штабе полка. Мы болтались несколько дней без дела, ходили в караул. Решали, как нас лучше использовать. Потом раскидали по стрелковым батальонам – получилось по два-три человека. Работайте, ребята!

Хотя я и числился снайпером, но исполнял обязанности напарника старшего сержанта Ведяпина Ивана Митрофановича. Ставил он себя высоко, поэтому, кроме звания, сообщил имя-отчество, рассчитывая, что я буду тянуться перед ним, как перед офицером. Ведяпину было года двадцать три, он имел на счету тридцать с лишним уничтоженных фрицев и носил на груди орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Для сентября сорок третьего года это был солидный набор. У нас в роте орден имел только капитан Черкасов, да еще три-четыре медали были у бойцов.
Высокий, костлявый, широкий в плечах, Ведяпин был с Урала. Работал в какой-то артели, а зимой охотился на пушного зверя. Поэтому его взяли в снайперы без всяких курсов. Первое время Ведяпин держался на расстоянии. Меня задевало, когда я приносил в котелке кашу на двоих, то Ведяпин выкладывал свою порцию в миску и вместе со мной не ел. Брезговал, что ли?

– Не бойся, я не заразный, – не выдержал я как-то.

Старший сержант ничего не ответил.

Задевало то, что, когда мы уходили «на охоту», мне никогда не разрешалось стрелять. Я выступал в роли наблюдателя и со злостью слушал, как, посапывая, «отдыхает» мой шеф. Надо отдать должное, стрелял старший сержант отлично. Выбирал хорошие позиции, учил меня тщательно маскироваться, и сразу после выстрела мы отползали в запасное укрытие.

Я слышал, что некоторые снайперы могли стрелять по несколько раз с одного места, особенно когда есть защита. Из-под танка, из-под сваленного толстого дерева, из развалин кирпичного дома. У Ведяпина была другая манера. Выстрел, очень редко второй, и мы исчезали. Возможно, это была самая правильная тактика. Хотя, по моему мнению, бесконечная смена и оборудование позиций сказывались на боевых результатах. За три неполных недели Ведяпин уничтожил трех немцев, одного из которых ему не засчитали. У меня результат был нулевой. Я был недоволен своим напарником и откровенно нарывался на скандал.

Моя «работа» изменилась после одновременной гибели в первом батальоне снайпера и его напарника. Они укрылись под сгоревшим танком Т-34 на нейтральной полосе и за утро сняли немецкого офицера и пулеметчика. Показалось мало. Но немцы их засекли, подогнали свой танк и всадили в укрытие штук семь зажигательных снарядов. Какой дьявольской смесью были начинены снаряды – неизвестно. Но «тридцатьчетверка», и так сгоревшая до основания, на этот раз пылала так, что смотреть было жутко. Сгорело и расплавилось все, кроме брони и гусениц. Танк осел на полметра, я сам ходил смотреть.

Снайпер сгорел в железной утробе, а помощник, обгоревший до костей, сумел отползти метров сорок, и здесь его исколошматили перекрестным огнем несколько пулеметов. Рассказывали, когда вытаскивали ночью, от тела отваливались куски. Исковерканную винтовку, которую он до последнего не бросил, доставили в штаб дивизии. Обоих бойцов представили к ордену Отечественной войны. Если не утешение, то память родителям.

– Видел? – поучал меня Ведяпин. – А ты меня слушать не хочешь. Необдуманно вели себя ребята. Ни за грош погибли. Отползать им надо было.

– Ага, как ящерицам, – фыркал я, хотя в душе был согласен, что погибшие непростительно промедлили. – В следующий раз стрелять я буду. Хватит у тебя на хвосте сидеть.

На очередной вылазке старший сержант опередил меня. Но я уже закусил удила, и чтобы не портить отношений, он сдался и временно взял на себя роль наблюдателя. Я сразу же позорно промахнулся с четырехсот шагов, хотя фриц с полминуты вертел башкой и даже высунулся по грудь. Пуля стеганула по брустверу, сантиметрах в тридцати от немца, и тот мгновенно исчез. Я не учел боковой ветер. Зато на другой день, учтя все ошибки, снял пулеметчика. Вояка, видно, был ценный, потому что, кроме пулеметов, по нам ударила автоматическая пушка «собака», которая своей захлебывавшейся быстрой стрельбой напоминала лай дворовой собаки. 37-миллиметровые снаряды буквально простегали каменистую осыпь, но опоздали.

Мы уже перемахнули в заранее выдолбленное в глине укрытие, защищенное бруствером, и лежали, слушая вой мин, которых высыпали даже больше нормы. Все же молодец Иван! И ложбинку предусмотрел, которую мы ночью целый час углубляли, и эти норы, в которые мы сумели забраться незамеченными.

С того дня я несколько уравнял свое положение в нашей снайперской паре и через раз работал как стрелок. Когда довел счет до пяти фрицев (шестого не засчитали, не было свидетелей), меня вызвал комбат, похвалил и пообещал представить к медали. Присутствующий при этом замполит высказал две претензии: что я не бываю на комсомольских собраниях в своей восьмой роте, где я состою на учете, и что устраиваем позиции слишком близко к траншеям. Мы с Ведяпиным после выстрела исчезаем, а мины летят в людей.

– В седьмой роте два дня назад бойца убило…

– Ив седьмой, и в третьей! И не по одному погибло, – вдруг разозлился комбат. – Люди сидят, никакой активности. Пулеметчики цинк патронов спалят и докладывают – дюжину фашистов ухлопали. Минометный взвод, те вообще за неделю и пушку разнесли, и три пулеметных гнезда, а фрицев в докладной аж два десятка карандашом на бумаге перебили. Да если б каждый из нас по одному гаду убил или даже крепко ранил, война бы уже кончилась. А боец Першанин шесть немцев ухлопал. Почти отделение. Ладно, иди, Першанин. А к своим траншеям не жмитесь, комиссар дело говорит. Ваши же друзья расплачиваются.

– Мы не жмемся. Ближе ста метров от окопов никогда позиции не оборудуем. А чаще…

– Иди, иди! Так и воюй!

На следующий день мне присвоили звание «младший сержант». Пил я тогда мало и накопил почти полную фляжку водки. Обменяли с Иваном у тыловиков подобранные на нейтралке трофеи (наган, складной нож, стопку открыток с голыми бабами, плоскую немецкую фляжку на пятьсот граммов и еще кое-какие мелочи) на бутылку спирта, две банки кильки и кусок сала.

Вообще-то наган я себе хотел оставить. Полезная штука, но Иван сказал, что найдем и получше. Выпить как следует ему хотелось.

Отметили успехи в «своей» восьмой роте, пригласив Василия Шишкина, Асхата Абдулова, Федю Малова, Семена. Поговорили о жизни, о письмах из дома. Я рассказал, что получил письмо от старшего брата Федора. Половину вычеркнула цензура, но главное, Федя был жив и, судя по намекам, воевал по-прежнему под Ленинградом.

– Конечно, вычеркнули, – сказал Семен, с трудом прожевывая старое жесткое сало. – Полгорода от голодухи вымерло. Людей штабелями в ямах хоронили.

Помолчали и выпили за погибших. Шишкин пожаловался, что все обещают присвоить «младшего лейтенанта» и тянут. А он взводом уже четыре месяца командует.

– Столько не живут, – отпустил мрачную шутку Семен.

– Типун тебе на язык!

Федя Малов рассказал, что призвали в армию сразу двух младших братьев: родного и двоюродного.

– Хорошо, если месяца три подготовиться дадут, а то сунут в маршевую…

Он не договорил. Новички гибли пачками. И под самолетный огонь первыми попадали, и снайперы их чаще убивали. Любопытные, как цыплята. Поговорили о знаменитом Восточном вале, который Гитлер воздвиг по Днепру. Немцы сбрасывали листовки и обещали, что «остатки» Красной армии будут перемолоты при штурме укреплений, и, как обычно, приглашали переходить на их сторону.

– Какой дурак сейчас пойдет? – сказал Семен. – Наши везде наступают. Вот в сорок втором, помню, сотнями переходили. Сам видел.

Я хотел поддеть бурчливого Семена, не собирался ли он перебегать, но раздумал. Выпили за семьи, за детей, у кого они были, и потихоньку разошлись. В тот день я еще не знал, что больше этой компанией мы никогда не соберемся. Пополнившийся людьми и техникой полк после короткой передышки снова пошел в наступление. Шла битва за Днепр. Штурм этого долбаного Восточного вала.

В конце сентября дивизии и полки нашего Воронежского фронта, позже переименованного в 1-й Украинский, с огромными потерями форсировали Днепр. На правом берегу был создан знаменитый Букринский плацдарм (г. Великий Букрин), который сыграл важную роль в успешном наступлении наших войск, а позже – во взятии Киева.

Но до масштабов фронта мне, восемнадцатилетнему мальцу, было далеко, как до Луны. Вся моя жизнь ограничивалась масштабами третьего батальона 295-го стрелкового полка и ставшей родной восьмой роты. Мы шли, ведя бои за бесчисленные Первомайки, Кричевки, Ольховатки и прочие деревушки и маленькие городки, большинство из которых я и названия не знал.

Что осталось в памяти от тех сентябрьских и октябрьских боев? Первой серьезной потерей для меня стала гибель Феди Малова. Малой! Он совсем не был малышом, крепкий, решительный парень. Красивый. Вместе со взводом бежал под огнем в атаку. Несколько осколков снаряда пробили ему грудь и живот. Он умер через несколько минут, находясь в сознании. О его смерти мне рассказал Абдулов. Федя не мог представить, не верил до конца, что умирает. Пытался встать, просил:

– Надо врача скорее. Я ведь буду жить?

Он истек кровью, и его последние минуты были мучительными не столько от боли (вряд ли он ее чувствовал), а от тоски и жалости к матери. Его похоронили в братской могиле. Когда я пришел туда, там был только холм. Саперы сколачивали дощатую пирамиду, выжигали раскаленным гвоздем фамилии и инициалы тех, кого сумели опознать. Но через день-два тяжелый снаряд разнес памятник и раскидал останки погибших. Федю Малова хоронили дважды.

Я довел счет убитых немцев до десяти. Их было больше, но засчитывали не всех.

– Вас послушать, и воевать уже не с кем, – осадил меня один из офицеров штаба полка. – Слишком много фрицев без свидетелей кладете.

Ни я, ни Иван не спорили. Тем более меня пообещали представить к медали «За боевые заслуги».

А через четыре дня погиб Иван Ведяпин. Он был немного странный человек. Взять хотя бы дурацкую историю с миской. Почти все напарники и друзья ели из одного котелка. Во второй наливали чай или сами кипятили, используя часто вместо заварки разные травы, вроде иван-чая, смородиновые листья. А Иван брезговал, что ли, или еще почему, хотя в нечистоплотности меня не обвинишь. Не нравились мне первоначальные попытки заставить меня называть его по имени-отчеству. Папаша нашелся! Мы нашего взводного Шишкина в своем кругу часто просто по имени называли, и никогда он не выделывался.

Впрочем, позже я понял его странности. Подмастерье в артели, неуклюжий, с торчавшими конопатыми ушами, почти неграмотный, Иван Ведяпин был далеко не первым парнем в своей деревне. Ванька, и все. А самолюбие лишь вызывало насмешки. И девки конопатого, не слишком привлекательного долговязого парня обходили вниманием, поддразнивая его попытки пыжиться. Иван делился со мной своей прошлой жизнью. В принципе, в деревне относились к нему неплохо, но не так, как ему хотелось. Ведяпин с обидой вспоминал, как однажды заявился на посиделки в добротном, но старомодном отцовском костюме, в сапогах, со взбитыми в диковинную прическу редкими волосами, в фуражке с лаковым козырьком и додумался еще цветок в кармашек умостить.

– Ты, Ванька, свататься никак пришел? – заливались над ним девки.

А он и ответить толком не мог. Если в семнадцать лет я мог все это воспринять по-ребячески просто, то двадцатилетний Иван тогда всерьез обиделся. Забросил подальше отцовский костюм и на посиделках больше не появлялся. Сошелся с вдовой, живущей на полустанке, километра за три от деревни. Получив в первые дни войны повестку, сумел выжить в жуткой круговерти сорок первого. Отступал, прошел, как окруженец, через особый отдел, где его за путаные показания хорошо дубасили, но все же «отпустили на фронт» рядовым красноармейцем пехотного взвода. Был ранен, контужен и сгинул бы безвестно, если бы случайно в присутствии командира батальона не снял метким выстрелом немецкого наблюдателя.

– Глянь, какой! Ну-ка попробуй еще! – удивился комбат.
Иван и без оптики редко промахивался. После шестого или седьмого фрица получил снайперскую винтовку. Счет пошел в гору. Написали про отважного снайпера в дивизионку, потом пропечатали во фронтовой газете. Быстро вырос до старшего сержанта, получил награды, уважение. Научился выступать перед бойцами и даже командирами. Направили почетное письмо в адрес секретаря райкома. Верным ленинцем, сталинским героем проявил себя ваш земляк Иван Митрофанович Ведяпин! Проснулась, заиграла гордость. Плохо? Да нет. Если и перебарщивал иногда Ведяпин, видевший себя лейтенантом, а может, капитаном или даже, чем черт не шутит, – Героем Советского Союза, то ничего особенного в этом никто не видел. Заслужил! Четыре десятка фашистов уничтожил. Умелый, осторожный был снайпер, но и немцы свое дело знали. Произошло все вот как.
В последних числах октября, когда шли бои за Киев, мы с Ведяпиным вышли с ночи на нейтральную полосу. Здесь захлебнулась одна из атак полка, и поредевшие батальоны, наскоро вырыв окопы и траншеи, застряли, ожидая подкрепления. Когда в ту войну жалели людей! Наш полк практически не существовал. В извилистые траншеи, которые то приближались к немцам на три сотни метров, то дугой выгибались в нашу сторону до полукилометра, согнали тыловиков, комендантский взвод, и даже писарей.

Потери были очень большие. Василий Иванович Шишкин, получивший «младшего лейтенанта», орден Красной Звезды и пару мелких осколков в руку, по просьбе комбата остался в строю. Осколки ему вытащили в санроте, перевязали руку, и он продолжал командовать взводом, насчитывающим полтора десятка человек. А офицеров в восьмой роте осталось всего двое – Черкасов да Шишкин. Оба младшие лейтенанты были убиты. Двумя взводами командовали сержанты: Абдулов и второй, незнакомый мне.

Я встретился с Василием Шишкиным накануне той злополучной вылазки. Выглядел он неважно. Кто не был ранен, может, меня и не поймет. Кажется, пустяк: вытащили из-под кожи два кусочка металла размером с ноготь, прочистили, зашили, забинтовали, укол от столбняка сделали, дали сутки отлежать, и воюй дальше. Но чертова инфекция, с которой в ту войну бороться как следует не умели, скрутила улыбчивого младшего лейтенанта. У него была высокая температура, покрасневшие мутные глаза. Не было тогда пенициллина. Американский порошок продавали в тылу за бешеные деньги, а в элитных госпиталях лечили им только очень важных персон.

Чувствовал я, не было у моего фронтового дружка, Василия Шишкина с его двумя детьми, женой и родителями в тылу, желания опять испытывать судьбу, когда он обходил, шатаясь от слабости, свой взводик. Поваляться бы в медсанбате недельку-другую. Может, обманет в очередной раз судьбу. За два года три раза был ранен. Бог троицу любит. Шарахнет в четвертый раз мина или снаряд под ноги, и прощайте все! Обнялись мы, за жизнь поговорили. При этом присутствовал Иван Ведяпин.

– Че-то ты плохо выглядишь, младшой, – заметил мой напарник. – Ранен? Ну и шел бы в санбат.

Покровительственный тон снайпера Василию Ивановичу не понравился.

– Тебя не спросил!

– Ну-ну, геройствуй. Сам себя не побережешь, никто не позаботится. Мы с твоим дружком (он кивнул на меня) это хорошо усвоили. Лишнее геройство до добра не доведет.

Не обращая внимания на Ведяпина, Шишкин поговорил со мной еще пяток минут. Подошел, покурил за компанию Семен, который ко мне заметно изменился.

– Молодец, сержант! Я знал, что из тебя толк будет. – Обратил внимание и на Ведяпина, окрестив его Вороной: – Ты бы, Ворона, поменьше каркал, а то накличешь беду на других или на себя.
Как в воду смотрел странный мужик Семен, фамилия которого выскочила у меня из головы. Битый, язвительный, умный, заваленный в блиндаже снарядом и чудом сумевший выползти с переломанными костями. Злой на немцев, на бездарных генералов, неумелых раззявистых новобранцев, но в душе человек хороший. Ну вот, заговорил о Ведяпине, а приплел заодно и крепко уважаемого мною Василия Ивановича Шишкина и Семена. Однополчане, друзья…
Не только нам с Ведяпиным, но и артиллеристам нашей ополовиненной полковой батареи и минометчикам дали задание давить огневые точки немцев. Цель нам выбрал сам комбат. Два пулеметных гнезда, выдвинутые на острие клина, который немцы загнали в наши позиции. Лупили и вперед, и по флангам, не давая высунуться даже наблюдателям. Это были знаменитые МГ-42 с темпом стрельбы двадцать пуль в секунду. Считались они лучшими пулеметами Второй мировой войны и, как метлой, сметали все, что появлялось на бруствере хоть на несколько секунд.

Если уж в траншеях не давали высунуться бойцам, то что творилось, когда с десяток МГ-42 обрушивали на атакующую пехоту свои трассы – лучше не смотреть! Я видел, сколько трупов осталось на нейтральной полосе после неудачных атак, буквально захлебнувшихся в крови. Тела лежали, касаясь друг друга, и когда дул юго-запад-ный ветер, запах гниющей плоти забивал нос.

Конечно, с пулеметами боролись. Порой удачно всаживали снаряд из трехдюймовой полковушки, накрывали немцев и наши минометы, но извечная беда – нехватка боеприпасов – не давала нужного эффекта.

Как обычно, мы присмотрели основную и запасные позиции. Тяжелый немецкий снаряд свалил на высоте метра высокий тополь. Древесина у этого дерева довольно хрупкая, и толстый длинный ствол, падая, переломился на две части, да еще забросал все вокруг ветками. Посовещавшись, решили вырыть норы под толстым стволом среди ветвей. Метрах в семидесяти виднелись остатки окопов, защищенные бруствером от взорвавшейся авиабомбы. Углубим, расширим – вот и запасное убежище.

Посредине застыл сгоревший легкий танк БТ-7. Бедолага! Их в основном выбили еще в сорок первом и сорок втором, однако остатки безнадежно устаревших машин продолжали упорно использовать наряду с «тридцатьчетверками» и КВ. Так или иначе, это были четырнадцать тонн стали, под которыми можно было отсидеться в случае нужды. Предусмотрели и отход (только ночью) по низине, сквозь бурьян, через воронки и к родной траншее. Лишь бы следующая ночь не была слишком светлой. Но до следующей ночи предстояло еще дожить.
Часа в четыре утра, в сыром тумане мы ползли на свою охоту. Если туман, то день наверняка будет солнечным. Октябрь. Ночи стояли сырые, холодные. Помню, натянул две пары фланелевого белья, поверх гимнастерки – меховую безрукавку, бушлат, маскхалат. Серая шапка без звезды, каска. Сто двадцать патронов и две «лимонки» на случай атаки, фляга с водой, полбуханки хлеба, десять кусочков сахара. От предложенной тушенки отказался – жажда замучает после жирного мяса, а воды на сутки – всего восемьсот граммов.
Светало, как всегда, невыносимо долго. Звуки в тумане раздавались отчетливо. Я слышал негромкие голоса и наших, и немцев, звяканье железяк. Даже когда взошло солнце, густая влажная пелена окутывала все вокруг. С обеих сторон, опасаясь внезапной атаки, раздавались короткие пулеметные и автоматные очереди.

– Иван, каша хлебом жрать будем? – подали голос фрицы, дразня передний край.

Бодрый голос немедленно отозвался матюками:

– А ты, морда, горох еще не ел? Че-то не слыхать. Никак не просерешься?

Немцы пару минут обдумывали ответ.

– Сейчас слыхать будешь!

С воем пронеслась мина и рванула, казалось, чуть не за спиной у нас. Потом еще и еще. Всего штук двенадцать. Комья земли и осколки шлепались сверху, иногда отчетливо звякая о металлический хлам. Наши ответили из «максима». Его гулкие четкие очереди мы хорошо отличали от всех остальных пулеметов.

– Огурец кончился? – заржали немцы, зная наше условное название мин, снарядов и вечную их нехватку.

– Ужо схлопочешь! Как прояснится, – пообещали немцам.

Оно и верно. У фрицев блиндажи и укрытия на переднем крае крепче, чем наши. Я сам не видел, но ребята рассказывали, что ночью на малом ходу подгоняют грузовики-вездеходы с кранами и осторожно накрывают приготовленные укрытия железобетонными плитами. К утру маскируют. Плиты с метровыми закраинами и амбразурами. Готовый гроб, если в нее наш тяжелый снаряд угодит. Таким же макаром сгружают бронеколпаки, бревна для блиндажей. Устраиваются, как на год, хотя больше недели-двух все равно не продержатся. Весь фронт наступает.

А наши роты эти укрепления в лоб штурмуют. Часть, конечно, разбивают бомбами и пушками, а перед остальными груды тел остаются. В атаки гонят без жалости. Не зря солдаты горько подшучивают: «В России баб много, еще пацанов нарожают». Наконец понемногу рассеивается туман. Немцы перекликаются, как петухи, пулеметными очередями, а мы засекаем первого пулеметчика.

Его худое лицо в каске, сидевшей на плечах, мелькнуло в сетке прицела, когда он, словно угадав наше присутствие, дал очередь по тополевому стволу. Только щепки и мелкие ветки брызнули. Несколько разрывных пуль щелкнули, как пистолетные выстрелы. Поганая штука. Если в живот угодит, ни один хирург изорванные кишки не сошьет. Интересно, почему у наших таких пуль нет?

Вторую очередь, еще точнее, обнаруживая себя, фриц всадил в бедолагу БТ-7. Пулевые удары о металл, долгий визг рикошета. Попал, сволочь, с трехсот двадцати метров! Расстояние я определил довольно точно. Пулемет прятался в земляной выемке и, возможно, был защищен листом брони, замаскированной той же землей.

Первая цель есть! А первый выстрел был сегодня за Ведяпиным. Наши ребята из охотников научили меня делать очень простой вариант разрывной пули – сточить напильником головку. Попадая в фашистскую мякоть, такая штука разворачивалась лепестком и, кроша мясо, оставляла выходное отверстие размером с царский пятак. Или труп, или инвалид!

Может, в первые дни войны мы еще верили в мировую революцию, ожидая чуть ли не пролетарского восстания в фашистском тылу. Немцы быстро выбили из нас такие иллюзии. Кто увидит хоть раз, как мучительно, часами, умирает раненный в живот разрывной пулей боец, у которого внутренности изрешечены мельчайшими осколками, вряд ли фашист дождется пощады в бою. А лежавшие вдоль дороги убитые советские военнопленные, которых мы видели во время наступления… Экономные фрицы убивали их в затылок, чтобы с одного выстрела. Однажды я увидел выбитые динамическим ударом глаза. Зрелище не для восемнадцатилетнего мальчишки. Небольшая выходная дырка на переносице, две мутные кровяные виноградины, висящие на жилках, и две черные глазные впадины.

А внезапные налеты скоростных истребителей «Мессершмит-109» или «Фоке-вульф-190»! Когда по нашим пехотным колоннам, бредущим без зенитного и авиационного прикрытия, обрушивались бомбы и огонь спаренных автоматических двадцатимиллиметровок и пулеметов всех калибров, многие не успевали понять и падали прямо в дорожную пыль, изрешеченные, разорванные, а за уцелевшими гонялись, как в сорок первом.

Правда, с той разницей, что осенью сорок третьего чаще появлялись наши «лавочкины» и «Яковлевы», не давая окончательно разметать полк или батальон. Но господства в воздухе нашей авиации в тот период я не наблюдал. Я увижу это в середине сорок четвертого, да и то потери в воздушных боях наши летчики несли не меньше, чем немцы. Впрочем, если кто начнет доказывать обратное, спорить не стану. Это всего лишь взгляд простого снайпера, младшего сержанта по званию.

А в то утро я зарядил винтовку тяжелыми бронебойными пулями. Посмотрим, фриц, спасет ли тебя железяка, которая, по-моему, была вкопана, защищая грудь и плечи арийца. Солнце уже светило ярко, западная немецкая сторона просматривалась четко. Потом будет наоборот. Наше время до полудня.

Вторая пулеметная точка. Это уже небольшой бетонированный дот, воздвигнутый у нас под носом. Расстояние – триста семьдесят метров. По нему уже били наши «полковушки», на бетоне видны щербины. Но маленьким пушкам дот не под силу, а вести прицельный огонь не дают минометы. Сюда бы на прямую наводку новую самоходку с мощной пушкой – восьмидесятипяткой. Но этих самоходных орудий пока мало. Их буквально поштучно выделяют на борьбу с тяжелыми «тиграми» и «фердинандами».

Ладно. Бог с ними, с самоходками! У нас свое оружие и своя тактика. Расстояние до немецких пулеметов очень небольшое. Первый же выстрел – и меняй позицию. В принципе, мы можем выбрать момент и выстрелить с Иваном одновременно. Пулеметчики торчат у своих «машингеверов», не отлучаясь. В крайнем случае, оставляя второго номера. Они не знают, что у русских на уме. Кинутся напролом, как не раз бывало, оставят роту или две на поле, а остальные ворвутся в траншеи. Чтобы показать свою арийскую мощь, фрицы высыпают на наши позиции с полсотни гаубичных снарядов и с перерывами, пачками, бьют из минометов. Там, в окопах, наверняка уже есть убитые и раненые. Нашим артиллеристам бы столько боеприпасов!

Мы обнаруживаем и третий пулемет, чешский «Зброевка-Брно», с магазином наверху. После захвата Чехословакии немцы довольно широко используют этот трофей, переделанный под их калибр. До МГ-42 ему далеко, но если нарваться на хорошо замаскированную «Зброевку», можно оставить не один десяток трупов. До нашей «Зброевки» всего триста метров.

Сползаемся с Иваном и принимаем решение бить одновременно. Сначала по обоим МГ-42, а если успеем – по расчету «Зброевки». По два-три выстрела, чтобы комбат не бурчал, и сразу ползком в окопы. Ведяпин нервничает. Явно заметно. Да и я чувствую себя не слишком уютно. Мы еще никогда не подползали так близко к немецким позициям. Пора бы и перекусить, но аппетита у обоих нет. Хреновые предчувствия.

– Ладно, – зло прошептал Ведяпин. – Я стреляю по амбразуре первым. Ты сразу за мной. Постарайся в МГ еще одну-две пули всадить. Чешский «ручник» не трогаем. Пусть живет. А то погонишься за тремя зайцами…

Расползлись. Моя цель – худой пулеметчик в выемке бруствера. Шестикратное увеличение приближает ствол и лицо почти в упор. Я отчетливо вижу, что он не очень молод (по сравнению с моими восемнадцатью), лет за тридцать, а напарник у него крупный малый в теплой шинели. Трофейные часы тикают ровно и быстро, но время тянется невыносимо долго. Чего ждать? «Мой» фриц уже давно на прицеле. Хуже нет стрелять одновременно. Я вспоминаю тех двух снайперов, сгоревших под танком. Но мы же не собираемся прятаться под «бэтэшкой». Эта железяка на крайний случай. У нас с ночи подрыт в стене старой траншеи двойной глубокий окоп.

Над головой, на большой высоте, гудят наши бомбардировщики СБ-2. Две эскадрильи по девять самолетов в сопровождении восьми остроносых «Яковлевых». Двадцать шесть самолетов – не шутки! Кому-то из фрицев достанется. Я вовремя прекращаю глазеть на небо и приникаю к прицелу. Моя бессменная цель неподвижна, не стреляет. Опытный гад! Фрицы в доте уже выпустили не меньше сотни пуль. Выстрел щелкает неожиданно. Но я еще не готов, голова с каской уползла за вырез бруствера. Ну, вылезай, сволочь! Знакомое лицо появляется в тот момент, когда Ведяпин стреляет второй раз. Я, затаив дыхание, нажимаю на спуск. Худое лицо и большая каска исчезают. Уверен, что попал. На триста метров я не мог промахнуться. Пулемет на сошках так и остается стоять в нише.

Передний край немцев оживает. Лупят по всей цепи пулеметы, с воем начинают свой полет мины. Пока бьют наугад. Второй номер наконец рискует взяться за МГ. Мой слишком торопливый выстрел отваливает комок земли, и здоровяк исчезает. Вряд ли он скоро появится. Да еще свой новенький пулемет утянет. Я стреляю в МГ-42 дважды, целясь в казенник. Один раз попадаю точно. Пулемет подпрыгивает и заваливается набок. После бронебойной пули он вряд ли сгодится. Конечно, фрицы приволокут запасной пулемет, но спеси у них поубавится. Рыло будут высовывать с оглядкой.

Я жду Ивана. Он, кажется, тоже попал. Амбразура дота молчит. Пора сматываться. Нас наверняка засекли. С дальней позиции, метров с восьмисот, по нам бьет автоматическая пушка, выкладывая с характерным звуком «ду-ду-ду» по семь-восемь снарядов сразу. Два попадают в танк, один взрывается, наткнувшись на гребень, метрах в тридцати позади. Ну, это ягодки! Надо уходить, пока не посыпались мины. Я ползу к Ивану. Черт, действительно накаркали!

Мой напарник лежал, скрючившись, зажимая ладонями лицо. Между пальцев текла кровь. Когда я кое-как разжал руки, тело Ивана судорожно дернулось. Он снова тянулся пальцами к ране и что-то пытался сказать. Пуля вошла ему в верхнюю губу, раздробив челюсть, и вышла из шеи. Позвоночник и сонную артерию не задело, иначе Иван бы уже умер. Но рана и без этого тяжелая. Кровь текла из носа, рта, выходного отверстия на шее. Говорить он не мог. Я истратил оба индивидуальных пакета, сквозь которые сразу начала сочиться кровь. Кто его так крепко зацепил? Похоже на снайпера. Но, осмотрев внимательно напарника, понял, что старший сержант попал под пулеметную очередь. Или его достал второй номер из дота, или чешский пулемет, который сыпет частыми очередями вместе с ожившим МГ-42 в амбразуре. На теле Ивана еще две пулевые раны – вырваны клочья мышц под мышкой. Но это ерунда. Главное, что там натворила пуля, угодившая в лицо? Приклад винтовки Ведяпина расщеплен сразу двумя или тремя пулями. Так густо бьет только МГ-42. Впрочем, теперь это не имеет значения.

Я потащил Ивана, стараясь быстрее уползти с позиции, где мы сделали шесть выстрелов и, конечно, засветились. Напарник оказался неожиданно тяжелым, да еще две винтовки тащу. Мало что соображая от боли, он упирался, мычал, а неподалеку уже рванула мина. Перебраться в запасные окопы уже не успеем. Минометчики густо сыпят 50-миллиметровыми минами. Эти поганые штуки, размером с переспелый огурец, взрываются, едва касаясь земли. Траву бреют. И точность стрельбы довольно высокая. Я понял, надо срочно лезть под «бэтэшку».

Ох, как мне не хотелось нырять в сырую темноту, где нас могли сжечь такими же штуками, как снайперов в первом батальоне, но времени уже не оставалось. Я сунул обе винтовки под днище и тщетно пытался запихать под обгорелую броню потерявшего сознание Ивана. Никак! Тогда я вполз под танк сам и, напрягшись, потянул Ведяпина за руки. Успел втащить до пояса, когда две мины рванули почти одновременно. Меня опрокинуло на спину взрывной волной, легкие забило гарью.

Я почувствовал, услышал по звуку, что одна из мин попала в моего дружка. И не ошибся. Когда втащил тело Ивана, увидел, что ноги до колен и сапоги изорваны в клочья, а правая ступня оторвана напрочь. Кровь едва сочилась – вытекла почти вся. Даже в сумраке нашего убежища я разглядел, что конопатое лицо Ивана побелело. Пытался нащупать пульс, но и без этого понял, что мой уральский дружок мертв.

А мины продолжали сыпаться. Несколько осколков влетели между колес, обожгли руку, звякнули о металл. Я долго возился, расстегивал маскхалат, снимал телогрейку и остальное барахло, пока не нащупал три небольшие ранки. Перевязался рукавом нательной рубашки. Вроде ничего серьезного. Пока ерзал, порезал ладонь еще об один острый зазубренный кусочек, напоминающий маленький гороховый стручок. Влепит такой в висок, и прощай мама! Я надвинул каску поглубже, пощупал тело Ивана. Оно начало холодеть, а под кожей ощущалась затвердевшая, уже неживая плоть.
Немцы прекратили огонь из минометов и спустя полчаса выпустили несколько гаубичных снарядов. Один ощутимо встряхнул танк, другие взорвались в стороне нашей бывшей позиции. После каждого взрыва земля вздрагивала, а я сжимался в клубок. Значит, начистили мы вам ряшку из двух винтовок, если вы столько железа на нас высыпали! Я даже перестал бояться зажигательных снарядов. Попил водички, расширил свое убежище. Но если страх перед зажигательными снарядами отодвинулся в сторону, то лежать в сырой полутьме рядом с мертвецом становилось все невыносимее.

Мне казалось, что Иван начинает шевелиться. Я снял тряпку, закрывающую лицо. Повязка на лице засохла, а глаза были открыты. Не догадался прикрыть сразу веки, и сейчас они затвердели. Эти открытые глаза добили меня окончательно, и я выполз наружу. Холодный ветер гнал облака, изредка показывалось негреющее солнце. Чтобы не замерзнуть, я ползал взад-вперед в низинке за танком, сжимал и разжимал пальцы. Немцы снова высыпали порцию «огурцов-пятидесяток». Я успел заползти под танк. Когда через полчаса вылез, увидел, что одна из мин взорвалась рядом с торчащей ступней Ивана. Сапоги, и без того иссеченные осколками, превратились в лохмотья.

Я пополз к запасным окопам, но немцы, набросав на бруствер траншеи мешков с песком, установили там еще один пулемет. Эти лишние полметра высоты не дали мне уползти от танка. Пули, короткими и длинными очередями, стегали землю, выстригали, как под машинку, бурьян, сквозь который я пытался проползти, прошивали насквозь островок акации, где уже виднелись оба окопа. Пришлось возвращаться под пулями к танку, а когда чуть не под носом рванули одна и другая тяжелые мины, я юркнул под «бэтэшку», уже не думая о мертвеце. Эти мины, попадая в танк, глушили меня, как пескаря веслом. Из левого уха текла кровь. От запаха гари выворачивало наизнанку. Но гореть в «бэтэшке» уже было нечему, и я все же дождался темноты. Переполз эту сотню шагов нейтралки, оглохший, в изорванном комбинезоне, потеряв где-то шапку и каску. Зато притащил и свою винтовку, и разбитую покойника Ивана Митрофановича Ведяпина.

Это был самый жуткий день за время моего пребывания на передовой. Двое суток я отлеживался в санроте. Помыли, сделали укол от столбняка, вытащили небольшой осколок. Но официальное ранение и контузию мне почему-то не записали. Зажило все, как на собаке, слух восстановился. Наверное, счет раненых не захотели в сводках увеличивать, тем более осколок под кожей сидел, а еще два оставили лишь неглубокие порезы. Бушлат да овчинная безрукавка защитили.

Тело Ивана Ведяпина забрали и похоронили лишь дней через шесть, когда началось наступление. Мне засчитали двух убитых пулеметчиков и уничтоженный МГ-42, хотя во второго фрица я промазал. Надо же было оправдать шум и грохот на нашем участке и понесенные потери. В тот день, при обстреле, погибли командир седьмой роты и трое бойцов. Семен хоть и радовался, что я вернулся живой, но бурчал, что наша снайперская охота обходится слишком дорого.

Меня, уже после освобождения Киева, представили к медали «За боевые заслуги». Но писаря, как везде, не торопились, а может, документы завалялись, и приказ 013 по 295-му стрелковому полку 183-й дивизии был подписан лишь 27 апреля 1944 года, когда я отлежал в госпитале и снова вернулся в полк. А медаль «За боевые заслуги», опять-таки спасибо расторопности нашего военного руководства, я получу в августе 19бЗ года, спустя 19 лет. Да и то благодаря моей настырности. К этой медали и «Отваге» меня представляли (или обещали представить) раз пять, но получил я одну. Забегая вперед, скажу, что все три ордена: Красной Звезды и два Отечественной войны второй степени я получу после окончания войны в 1945–1946 годах. Пара представлений на другие ордена тоже бесследно затеряется, и концов я уже не найду.

Ноябрь сорок третьего года запомнился сильными холодными ветрами и дождем со снегом. Самая паршивая погода для охоты. Мокрый, окоченевший, часами лежишь, высматриваешь цель. Пальцы не гнутся. Отогревал их дыханием или по очереди засовывая ладони за пазуху. От трехпалых рукавиц толку было мало. Через час они промокали насквозь.

Впервые побывал под сильной бомбежкой. Жуткое ощущение, когда полутонные и тонные бомбы взрываются на расстоянии полутора или двух сотен метров. Земля вздрагивает с такой силой, что тело подбрасывает в окопе, а в ушах стоит сплошной звон. Крепкая авиация у немцев. Лежишь вниз лицом и ждешь, что следующая чушка врежется между лопаток. Исчезнешь, как будто и не было тебя.

Я вначале не понимал, какого рожна бросают такие мощные бомбы на траншеи. Этой штукой корабль можно утопить или целый военный цех снести. А у нас какие цели? Несколько батарей легких орудий, минометных рот, изрядно потрепанных, да где-то за спинами гаубичная 122 – миллиметровая батарея.

– А это чтобы мы боялись, – рассуждал Семен, ставший командиром отделения. – Мстят фрицы за Киев. Я своих новобранцев обходил, так у троих штаны мокрые. Хотят, чтобы мы еще до боя от страха ничего не соображали.

Я знал о том случае. Хоть и въедливый, злой мужик Семен, а издеваться над своими солдатами не дал. Отправил постираться, собрал запасное белье.

– Ну и что, что обоссались! Не побежали ведь. Свой пост не бросили.

То, что мочевой пузырь со страху не выдержал – ерунда. Хуже, когда бегут неизвестно куда, выпучив глаза при виде несущихся авиабомб. На моих глазах двое молодых бросили винтовки и, выскочив из траншеи, побежали к лесу. А до него полкилометра. Конечно, не добежали. От одного лишь куски, вывалянные в грязи, остались. Второго осколком величиной с ладонь почти надвое перерубило. Я подходил посмотреть. Жуткая вещь.

Ботинки взрывом сорвало. Лежат два новых башмака, а хозяин весь кровью подплыл.

На охоту ходил после смерти Ведяпина без напарника. Комбат задание даст, и шлепаешь в ночь, заранее присмотрев укрытие. Наступление. Часто и присмотреться некогда. Ночью лежку устраивал. Однажды чуть к немцам не попал. Пристроился в разбитом доме, а утром голоса под носом. Фрицы в ста шагах. Пролежал день, как мышь. Если бы стрельнул или закопошился, в упор бы меня с землей смешали. Ночью вернулся.

В середине ноября немцы сделали попытку отбить Киев (освобожденный 6 ноября 1943 года). А Первый Украинский фронт и мой родной полк в его составе уже на сто с лишним верст к западу вышли. Освободили Житомир, Фастов, много мелких городков. Но из Житомира нас выбили и гнали сорок километров. Мы, конечно, огрызались, и фрицы дальше сорока километров не продвинулись. Не знаю, как уж командование в Москве оправдывалось, но мы, солдаты, знали причину. Слишком часто гнали наши войска без оглядки вперед. Тылы отставали, боеприпасы кончались, а генералы рвутся, не удержишь. Так и попадали в котлы и в сорок третьем, и в сорок четвертом, и даже в сорок пятом.

Однажды мне удалось «снять» офицера. Добросовестный был немец, аккуратный. В меховой куртке с погонами, в каске. И позиции наши осматривал долго, внимательно, почти не высовываясь из-за бруствера. Только каска да бинокль торчали. Расстояние до него было метров шестьсот. Боясь промахнуться, я ударил прямо по краю бруствера. Попал. Только брызги от бинокля посыпались.

В другой раз сразу двух наблюдателей уложил, слишком близко подобравшихся к нашим позициям. Зачли лишь одного, а за второй выстрел я расплачивался тем, что пролежал в старом окопе и слушал, как мины рвутся. Вот чего у немцев хватало, так это минометов. Если бы кто меня спросил, что самое противное на войне, я бы многое перечислил. Потому что хорошего вообще ничего нет. Может, кроме боевой дружбы. Но самым жутким были эти бесконечные минометные обстрелы. И еще вши. Но о них попозже.

С блиндажами у нас не густо было. «Землянки в три наката», которых тоже не хватало, даже 80-миллиметровку не выдерживали. А у немцев и тяжелые минометы имелись. Особенно вредный – «Ванюша», шестиствольная минометная установка. Двухпудовая мина, набрав скорость, любой блиндаж пробивала. Приходилось мне видеть, что оставалось от укрытия, в котором и десять, и двадцать человек прятались. Мало кто после прямого попадания выживал.

Уже после войны меня спрашивали, мол, встречался ли я с немецкими снайперами. Встречался. Только, слава богу, редко. Опытные у них снайперы были, с большим практическим опытом. Оптика цейссовская, очень хорошая. Я как-то смотрел в сумерках сквозь прицел трофейной винтовки – линзы вроде даже темноту рассеивают. Сумерки, а видно, как днем. Много раз читал про поединки наших и немецких снайперов. Насчет Василия Зайцева и знаменитого немецкого майора верю. Хотя журналисты и политработники наплели, как полагалось, всякой всячины.

И вообще, какой к чертям поединок между снайперами? И наши, и немецкие снайперы укрытия выбирали надежные. Ты его попробуй найди в мешанине переднего края! Да еще за пятьсот-семьсот метров. А бывало, и с километра стреляли. Все бросать надо и караулить немецкого стрелка, не обращая внимания на другие цели. А с нас результатов требовали. Дня три безрезультатно проползаешь, начинаются от начальства намеки на нерешительность (понимай – трусость), подковырки. Спишь, что ли, в своем укрытии? Я фашистского снайпера, можно сказать, случайно уложил. Припоздал он, и позицию занимал уже, когда начинался рассвет. Я бы его не заметил, но получилось так, что он от меня метрах в ста тридцати оказался. Срезал я фрица наповал, и винтовка с прицелом целый день рядом с ним валялась. Очень хотелось подобрать, но меня на этих ста тридцати метрах десять раз бы успели прострочить. Но наши мой выстрел видели, и авторитет у меня поднялся.

Потери от немецких снайперов мы несли большие. У них это дело было поставлено на поток – подготовка снайперов. Они все время держали наших бойцов и командиров в напряжении. Спасала только осторожность. Как-то за один день в батальоне убили сразу двух командиров взводов и человек пять бойцов. Ну, там не один снайпер действовал. Пара или две.

Они бы вообще обнаглели, но и мы к сорок третьему научились их снайперов крепко по рукам бить. Если засекли гада, снарядов и мин не жалели. Смотришь, неделька – тишина, не лезут охотнички. Значит, накрыло снайпера взрывом. Дней несколько затишье, а потом внезапный точный выстрел. Лежит новичок-взводный, из шапки лохмотья торчат и лужа крови. Начинают люди прятаться, но немецкий спец свою цель найдет. То молодой солдат рот разинет, то влетит пуля в обозника, когда тот с термосами еду нам тащит, не дождавшись темноты. Им кажется, что за траншеями уже наш тыл. Теряют осторожность. Идут не спеша, в рост. Им кричат:

– Ложитесь, здесь стреляют!

Хорошо, если среагируют и дружно на землю брякнутся. А если растерялись – выстрел, второй, и лежат наши тыловики в траве серыми бугорками.

Всем колхозом, бывало, снайпера обкладывали. Целые представления устраивали. Голь на выдумку хитра. Смастерят бойцы чучело, лицо раскрасят, каска, шинель, в старый бинокль стекла обычные вставят, кружком вырезанные, и ловят, как волка, на живца. Иногда получалось. Результат не всегда виден. Но главное – страх у людей перед снайперами развеять. Хоть частично.

Помню, еще в начале моей снайперской деятельности вызвали меня с фашистским снайпером «разобраться». Ведяпину какое-то другое задание дали. Заявился со своей новенькой оптикой в третью или четвертую роту, а командир, капитан, уже в возрасте, оглядел меня, вздохнул:

– Ты давно, сынок, на передовой?

Я гордо отвечаю:

– Три месяца с лишним. Столько-то фрицев на счету имею.

– А годков тебе сколько?

– В январе девятнадцать исполнится.

– Ладно, возвращайся. Прибили мы твоего снайпера.

Показывает на бойца в белом полушубке с обычной трехлинейкой. Наверное, из сибирских охотников. Такие и без оптики на полверсты с первого выстрела в цель попадали.

А седьмого декабря сорок третьего года я сам целью оказался. Кто меня ранил, сказать не могу. Может, снайпер, а может, обычный немецкий солдат. Сильно ударило по левой руке ниже локтя. Сразу рука онемела. Боли не чувствовал. Сел за деревом и двинуться не могу. Шевельнулся, боль аж в мозгу отдалась. Рука висит, кость перебита. Кое-как очухался, и где ползком, где на карачках двинулся в тыл. Винтовку с собой тащу.

Рана оказалась тяжелая. Раздробило кости предплечья. Операцию делали под общим наркозом. Когда наркоз отошел, заныла, заскулила рука. Но самое мучение началось через пару недель, когда преет кожа под гипсом. Зуд дикий, места себе не найдешь. И дырки ковыряешь, и прутиком под гипс лезешь. Начухаешься, как свинья, аж кожа клочьями слезает, а ночью еще сильнее зудит, заснуть невозможно. Зато когда гипс сняли, такое счастье!

В госпитале я отлежал два месяца в небольшом городке, точнее, поселке. Чем запомнились эти два месяца?

Прежде всего разговоры в кругу раненых, куда меня приняли не сразу. Наслушался я здесь таких вещей, что особист госпиталя, наверное бы, со стула свалился, узнай он об этом. Впрочем, наверняка он многое знал. Разные люди лежали. Видел я таких, которые кого угодно продадут, только подольше бы в госпитале остаться.

Ну, сначала о наших полуночных беседах, когда мы собирались в дальнем кутке коридора, подтапливали печь, курили и делились тем, что наболело на душе. Общим настроем этих разговоров являлось то, что «после войны будет не так».

Запомнилось, как двое сельчан упорно доказывали, что деревне сделают «послабление». В колхозы будут принимать по желанию. Особенно фронтовиков. Один из раненых, бондарь по специальности, хвалился, что вместе с отцом такие бочки и кадушки делали, что к нему из соседних районов приезжали. Очень неплохо зарабатывали да еще свое хозяйство держали: молоко, мясо продавали.

– А как же от налогов уходили? – спросил кто-то бондаря.

Тот поцокал языком, хитро усмехнулся:

– Уметь надо. Те, кто налоги собирает, тоже жить хотят.

– В кулаках, значитца, пребывал, – со злостью поддел его другой раненый.

– Сам ты кулак немазаный! Нас в семье девять душ было, и все с утра до темноты пахали.

– Ясно… и не раскулачили?

– А кого кулачить? Отец без вести в сорок втором пропал. Брат старший погиб. Я – в госпитале. Нога никак не срастается. Остались две сестренки да мать с дедами.

В воздухе повисло молчание, а бондарь с перебитой ногой в гипсе зло посоветовал:

– Иди заложи меня. Может, придержат в госпитале. Будешь таких, как я, дураков на словах ловить.

«Борец с кулачеством» смутился. Увидел, что смотрят на него настороженно.

– Я – не стукач, – гордо ответил он.

Было, наверное, логично, если бы я сказал, что и остальные поддержали бондаря. Но среди нас были и крестьяне из самых разбедняцких колхозов, и городские, для которых слово «кулак» ассоциировалось с пузаном, эксплуатирующим бедноту. Помните плакат? Толстый бородатый мужик, в поддевке, с цепочкой и часами на огромном брюхе, стоит над согнувшимся оборванным крестьянином, который из последних сил тянет плуг. Не так все просто было. Многие хлебнули голод, и сытая, хоть и трудовая, жизнь бондаря вызывала у них раздражение и просто зависть.

Начавшийся было опасный спор прекратил дядя Игнат, пожилой мужик с гипсом на обеих руках.

– Спать пора, – объявил он. – Человек уже двоих на войне потерял. Чего языками молотить? Пошли, отольем на ночь. Может, добрая душа мне штаны подержит.

Штанов у нас не было. Все носили кальсоны и затертые байковые халаты. А дядя Игнат, пресекая возможные неприятности, устроил на следующий день спектакль. Как начал расхваливать свой колхоз, председателя, парторга. Мол, не жизнь, а малина. Сплошной праздник – муки и мяса вволю. Ситцем и сукном завалили.

– Хватит брехать! – оборвали его.

– А ты че, в кино не видел, что ли? Скажешь, там врут?

И сам на «борца» поглядывает. Тот заерзал и ушел.

Спорили много. О чем, я не всегда понимал. Много рассказывали всяких историй. Про сорок первый год. Тогда я услышал, что целые дивизии сгинули и предательства хватало. Семен из нашей роты про сотни перебежчиков говорил, а немногие, пережившие сорок первый, подвыпив, говорили о колоннах наших пленных. Слово «тысячи» не рисковали произносить, а много позже узнал я, что счет шел на миллионы попавших в плен моих соотечественников.

Что еще вспомнить о первом своем госпитале? Я поочередно влюбился в двух красивых медсестер и врача-хирурга, Марину Марковну. Но никому из троих, конечно, и намекнуть не посмел о своих чувствах. Сестры, избалованные общим вниманием, обращались со мной официально-вежливо. Марина Марковна улыбалась и порой ерошила мои отрастающие кудрявые волосы.

– Ты у нас красавчик. Ну-ка, давай руку глянем.

Я просто замирал, когда ее пальцы с коротко остриженными ногтями ощупывали мою руку, даже гладили больные места. Я вообразил невесть что и целую неделю сочинял признание. Опыт общения с женщинами у меня был минимальный. Слишком молодой был. Так и не решившись на признание, я узнал, что красивой Марине

Марковне двадцать пять лет (мне 29 января 1944 года исполнилось девятнадцать), она капитан медицинской службы, хотя в военной форме не ходит, и живет с одним из хирургов.

Для меня это был удар. Правда, женскую заботу компенсировала санитарка Дотя, которой я, видимо, нравился. Мне она не нравилась, сильно уж конопатая, но в ночные дежурства сидела у меня дольше, чем у других, позволяла гладить руки, а один раз мы всерьез, почти по-взрослому, поцеловались. Дотю затрясло, она покраснела и убежала, а я не спал полночи.

Хорошие ребята были в госпитале. Я набрал адресов штук двадцать, когда выписывался. Были и такие, кто любыми путями пытался продлить свое пребывание в тылу. Поднимали температуру, чтобы создать впечатление инфекции. Глотали какую-то гадость, от которой их несло. Но анализы за два-три дня показывали, что это простое расстройство желудка. Самые продуманные и рисковые натирали раны медным купоросом или еще чем-то. Раны гноились, но врачи быстро раскусывали хитрости. Было много других способов «косить», о которых я не знал, но все это отдаляло выписку на неделю-другую. Редко когда больше. Комиссии были жесткие. Подметали не только мнимых больных, но и тех, кому еще действительно надо было лечиться. Кое-кого такие хирурги, как Марина Марковна, отстаивали, а большинство выписывали. Долечитесь по дороге! Я отлежал два месяца и одиннадцать дней. Так как фронт стоял тогда почти на месте, мне удалось получить направление в свою дивизию.

Санитарка Дотя проводила меня до вокзала, обняла, расцеловала и обещала ждать, если я захочу продолжить отношения. Слово «отношения» было для меня не совсем понятным. Я понял, что она намекает на возможное замужество, и как-то притих. Дотя оставила мне свой адрес, дала на дорогу пакет пирожков с капустой, и мы расстались.

Прости, Дотя, но твой адрес я потерял уже спустя две недели, а под очередным обстрелом выветрилась из памяти и сама ласковая санитарка. Такая вот жизнь на фронте.

Я попал снова в свой родной 295-й стрелковый полк. Дивизионные писари, без какой-нибудь трофейной вещицы в презент, назло бы в другой полк отправили. Но в штабе дивизии я встретил капитана из нашего полка. Он похлопал меня по плечам, спросил, как я себя чувствую. Чувствовал я себя хреново. Рана, которая давала о себе знать, ныла после трехчасовой тряски на попутном «Студебеккере». Кроме того, за двое суток, пока я добирался до штаба дивизии, меня просквозило февральским ветерком, хотя морозы стояли так себе, градусов восемьдесят

Я доложил, что чувствую себя хорошо. Начнешь жаловаться, не возьмет меня капитан, и пошлют в другую часть. Напомнил ему, что я снайпер, имею на счету четырнадцать уничтоженных фашистов. Капитан забрал мои документы и пошел в штаб, сказал, что пробудет там с часок, уладит все дела, и в том числе о направлении меня в родной полк.

– Хоть два, – ни к месту брякнул я и, не удержавшись, добавил: – Поесть бы где. Сутки во рту ничего не было.

– Решим, – не оборачиваясь, отозвался капитан, вбегая по ступенькам в штаб.

Как я и накликал, так и получилось. Два часа слонялся я по улице. Глазел на счетверенные зенитные установки на гусеничном ходу. Американские или английские. На каждой по четыре крупнокалиберных пулемета. Сила! У нас во всем батальоне ни одного крупнокалиберного пулемета не было. А здесь сразу две установки стояли рядом со штабом, замаскированные в саду, измятом гусеницами и колесами.

– Крепко, наверное, лупит! – польстил я зенитчику, сидевшему в кресле у круглого сетчатого прицела.

– Ничего, – снисходительно отозвался тот и, свернув самокрутку, посоветовал мне тут не шляться. – Комендант у нас строгий. Не любит, когда всякие посторонние.

Я присмотрелся к сержанту-зенитчику. Ему было тоже лет девятнадцать, и, по некоторым признакам, я догадался – призван он недавно. Не знаю, что сыграло: ноющая боль в руке, голод или снисходительность зеленого бойца, но я разозлился.

– Я-то не посторонний. Снайпер из 295-го полка. И воюю с августа, между прочим. Из госпиталя после тяжелого ранения возвращаюсь. А ты оседлал в тылу пяти-стволку и закурить даже не предложил.

Прозвучало хвастливо и назидательно. Стало неудобно за себя. Я махнул рукой и пошел прочь. Облаял ни за что парня. Но стыд за свою хвастливость мгновенно прошел, когда хорошо откормленный зенитчик, надув шею, прокричал вслед петушиным срывающимся голосом:

– Вали отсюда, герой! Пока ребята не пришли и рожу не начистили.

– Зови весь курятник. Глянем!

И действительно, вышел старший сержант, наверное, командир установки, и с ним еще один зенитчик. Я приготовился к потасовке. Но старший сержант, остановив меня, задал несколько вопросов и, достав кисет, все же посоветовал:

– Ты здесь, в штабе дивизии, не ершись. В момент на губу попадешь.

– На передовую такие бы машинки, – сказал я. – А вы в тылу околачиваетесь.
– Здесь не тыл. Снаряды каждый день долетают. Спасибо маскировка хорошая да шляться всяким не дают. Узнали бы немцы, что штаб, уже самолеты бы появились. Ладно, иди, жди своего предписания.
И снова началась моя жизнь на передовой. В полку меня от души накормили, налили сто граммов. Не споря, снова прикрепили к третьему батальону. Винтовка моя с четырнадцатью зарубками была уже неизвестно где, но мне сразу выдали другую «снайперку». Тоже не новую, с восемью зарубками. Я не стал спрашивать, чья это винтовка. По следам замытой крови догадался, что хозяин или погиб, или в госпитале. Комбат Орлов поздоровался со мной, как со старым знакомым, приказал старшине подобрать мне напарника и выдать тридцать патронов для пристрелки оружия. Кроме того, комбат поздравил меня с присвоением звания «сержант». Насчет медалей, к которым меня собирались представить и в октябре, и в ноябре, обещал узнать. А я надеялся! Ну что же, нацепим третью лычку вместо медали.

В тот же день я уже был в своей родной восьмой роте. Ответил на два десятка вопросов нового командира роты, старшего лейтенанта Риккерта Вадима Викторовича. Фамилия мне не понравилась, немец, что ли? Но вскоре я забыл про фамилию. Мы разговорились. Старший лейтенант, высокий, спортивно сложенный, затянутый в портупею, был прост в обращении. Угостил меня чаем с печеньем, поинтересовался, откуда родом, как чувствую себя после ранения. Одобрил мои снайперские результаты.

– Ну и как немцы дерутся? – испытывающе глядел он на меня светло-голубыми глазами.

Поколебавшись, я ответил:

– Крепко дерутся. Умело.

– Не чувствуют, что войну проигрывают? – Вопрос был слишком откровенный, и я снова замялся. Старлей это почувствовал: – Говори прямо, не стесняйся.

– Немцы, я думаю, будут сопротивляться отчаянно. Трусливыми их не назовешь. Разрешите идти, товарищ старший лейтенант.

– Иди, Николай. Рассуждаешь правильно. Противника нельзя недооценивать.

– Я с ребятами хотел посидеть. Два месяца не виделись. Разрешите?

– Конечно. Только не перебарщивайте, если ты со спиртным явился.

– Откуда? Я ж только из госпиталя.

Доброжелательность Риккерта мне понравилась.

Большинство командиров рот и взводов не слишком жаловали нас. Снайперы подчинялись полковому и батальонному начальству, считались бойцами особого назначения (слово «элита» тогда еще не было в ходу). Многие имели по две-три награды и больше. Вели счет уничтоженных фрицев на десятки и смотрели на ротных и взводных командиров порой свысока. Ведь, бывало, задания лично от командира полка получали. Мне эти вещи не нравились. Имелся у нас в полку один такой заслуженный, через губу не переплюнет. Шестьдесят с лишним фрицев на счету имел, орден Красного Знамени, в офицеры метил. Он и со своими коллегами не всегда здоровался. Покойник Иван Ведяпин скромнее был. Не попади тогда под пулеметную очередь, может, счет у него и за сотню бы перевалил.

Василий Шишкин едва не задавил меня в объятиях. Семен тоже улыбался и даже не бурчал на бойцов, окруживших нас. Встречу отметили фляжкой зеленой водки-тархун. На закуску хлеб с тушенкой и луковица. Хорошо! И немцы сильно не выпендривались, и командир роты дал спокойно посидеть. Ребята рассказывали ротные новости. И плохие и хорошие.

Погиб капитан Черкасов. Гнал в атаку залегшую роту, над головами из пистолета стрелял. Поднял. Рота пошла вперед, а Черкасов подгонял отстающих. Пока бегал, все немецкие пули мимо пролетали, а когда рота уже к траншеям приближалась, Черкасова через всю нейтралку очередь достала. В живот попала. С полчаса пожил и умер. Смелый мужик был, но в атаку всегда пьяный ходил.

За Букринский плацдарм и освобождение Киева, хоть и с опозданием, многих наградили. Часть – посмертно. Асхат Абдулов и Семен получили медали «За боевые заслуги». Семена в том бою, когда Черкасов погиб, ранило в очередной раз, но легко. Полторы недели в санбате отлежал. Рота потеряла убитыми и ранеными половину людей. Старшину убили, еще нескольких бойцов, фамилии которых я не запомнил.

– Вот так, – хлопал меня по плечу разжившийся где-то еще водкой Семен. – Пять ранений и медаль на третьем году получил. И сын родился!

Семен захохотал. А получилось вот что. С месяц назад он получил слезливое письмо от матери, тещи и сестры о том, что жена согрешила и родила мальчика. «Ты ее прости, Христа ради, она сама извелась! Жизнь в тылу тяжелая, две девки на шее, а тут постоялец из тыловиков подкатился. Мукой, углем помогал, может, потому и обе девчонки выжили. Ради семьи, детей грех приняла».

– Ну, не только ради детей, – по привычке съязвил Семен. – Терпела, терпела, да и не выдержала. Приспичило бабе.

– Ну и че теперь? – глупо спросил я.

– А ничего, – развел руками Семен. – Раз сам сына не сумел сделать, добрые люди помогли.

– Дочкам его пять-шесть лет, – рассудительно заметил Шишкин, самый старший из нас. – Могли и помереть без помощи. Голодуха в тылу. Ну, согрешила! Убивать, что ли, теперь?

И жена следом Семену письмо прислала, каялась. Ответил он хоть и сухо, но без особой злобы. Буду жив, приеду, разберемся. Наверное, так и отвечали в подобных случаях, кто поумнее. Без ругани и истерики.

Рассказали о последних боях. Я читал в госпитале о наступлении в конце года всех четырех Украинских фронтов, о Житомирско-Бердичевской и позднее, в феврале, Корсунь-Шевченковской операциях. То, что передавалось сухими сводками Совинформбюро, однополчане рассказывали по-другому. Немцы наносили сильные контрудары, линия фронта изгибалась то в одну, то в другую сторону.

– Потери страшные были. Птаху убили, Лешку Симонова, Рудаскова… – Шишкин перечислил еще несколько фамилий. – Ковенко без вести пропал.

Больше всего я переживал смерть Сани Канищева, Птахи. Мы не были с ним приятелями, так уж получилось. Потому что виделись редко. Он был телефонистом у Черкасова, а нашего ротного, после унизительной взбучки, я избегал. Птаха был знаменитостью не только в роте, но и во всем батальоне. Как он пел! «Выхожу один я на дорогу», «Вот мчится тройка удалая»… Птаха знал множество песен и романсов. Мои довоенные упражнения с балалайкой были убожеством по сравнению с его голосом. Этот худощавый, невидный паренек, которому только восемнадцать исполнилось, стеснялся своей фамилии и был доволен, когда его стали называть Птахой. Саню собирались перевести в армейский ансамбль, но Черкасов все тянул. Любил, подвыпив, слушать его песни.

Как погиб наш Птаха, никто не видел. Во время немецкой контратаки батальон отступил. Рота едва успела вырваться из-под танкового удара. Птаху хватились не сразу. Шишкин, исполнявший обязанности командира роты, послал людей за отставшими. Ковенко исчез, подозревали, что он драпанул домой. А Птаху и еще нескольких бойцов постреляли из танков и бронетранспортеров. Ребята бежали к перелеску, увязая в снегу, так и остались лежать неровной цепочкой. Никто не добежал.

Посидели мы, выпили, помянули погибших, и я вернулся в батальон, где размещалось наше небольшое отделение. Впрочем, мы только там спали, а почти все время проводили на закрепленных участках. Из батальона позиции немцев не изучишь. В штабе (хотя какой там штаб! – адъютант старший, порученец, проверяющий из полка, да пара писарей) настроение было другое. Все ходили под впечатлением только что завершившейся Корсунь-Шевченковской операции. Писали и говорили, что немцы потеряли тысяч под сто убитыми, а в плен попали не менее тридцати тысяч. Позже эти цифры уже официально озвучили: немцы потеряли 55 тысяч убитыми, 18 тысяч попали в плен. Это была серьезная победа, хотя ходили слухи, что «котла» не получилось. Немцы в страхе перед русским пленом, пресловутой Сибирью, дрались отчаянно. Основная часть окруженных дивизий прорвала кольцо и соединилась со своими войсками.

Такие разговоры не приветствовались. А для нас всех, так или иначе, Корсунь-Шевченковское «побоище» (так его иногда называли) стало очередным крепким ударом по немцам. Я много раз после войны рассматривал знаменитую картину художника П.А. Кривоногова «Корсунь-Шевченковское побоище». Впечатляюще талантливое полотно. Предзакатный розоватый снег, груды разбитой немецкой техники, трупы солдат вермахта. Страшное лицо войны. Ну что же, с чем пришли, то и получили.
Я лично видел подобные поля. Только рядом с разбитой техникой и трупами немцев застыли и наши сожженные «тридцатьчетверки», лежали многочисленные тела советских солдат, моих ровесников. Наступившая затем оттепель мешала захоронению погибших. Многие тела лежали до апреля. Но это суровая действительность войны. От нее никуда не денешься. А демонстрировать в кинохронике и на фотографиях наших погибших и сгоревшую технику очень не рекомендовалось. Ну что же, и в этом есть смысл. Зачем давать врагу лишние козыри и показывать наши славные «тридцатьчетверки», считавшиеся почти неуязвимыми.
Снова передовая. Раскисшая земля, островки тающего снега, холодные лужи. Не везет мне. В ноябре-декабре намерзся и вдоволь накупался в ледяной воде, часами лежал на морозе, выискивая цель. И сейчас не лучше.

После двух месяцев госпиталя к войне привыкаешь заново. Возрождается страх, который ты когда-то победил. Пулеметная очередь, пронесшаяся метрах в тридцати, кажется, летит прямо в тебя. Но хуже всего – вши и минометы.
Вши, хоть и мучительно, но не смертельно. Кроме того, имея свободные часы после «охоты», я чаще стирал белье, что, впрочем, давало небольшой эффект. День-два, и снова ползает, кусает проклятая живность.

От мин никто не застрахован. Но здесь у меня перед ребятами из пехоты небольшое преимущество. Я имею хоть какую-то возможность выбрать укрытие. Отсидеться в развалинах, под сгоревшим танком или бронетранспортером, а мои друзья будут оставаться в траншеях, по колено в ледяной жиже или сидеть под тонким настилом хлипкой землянки. Правда, и такой охоты, какую устраивают немцы за снайперами, они не ведают. Если фрицы засекут и загонят в угол, мало шансов выбраться из-под мин и пулеметного огня.

Места здесь степные. Деревьев почти нет. Василий Шишкин с Семеном и Асхатом Абдуловым прилагают всю свою изобретательность. Километра за два натаскали с бойцами обугленных, но еще на что-то годных бревен и досок из сгоревшего хуторка. Разобрали остатки кузова разбитой полуторки. Из этой же полуторки и еще с двух-трех разбитых грузовиков выломали, свинтили дверцы, листы жести с капотов. Все три землянки: персональная командира роты и две взводные (на третью не хватило материалов) умело перекрыты и утеплены, замаскированы сверху пластами дерна, с жухлой прошлогодней травой. Успокаивая молодежь, Шишкин и Абдулов утверждают, что такое покрытие выдержит и мину, и трехдюймовый снаряд. Семен подтверждает, но, как всегда, ехидно улыбается. Эти землянки лишь укрытие от холода. Восьмидесятимиллиметровая мина разнесет ее вдребезги, не говоря о снарядах полевых орудий. Самодельные печки топят ночью с большой осторожностью. Не дай бог, фрицы увидят дым. Но спрятаться от дождя со снегом, немного подсушиться и поспать хоть часа четыре в сутки, просто необходимо. Единственное, что могут предпринять командиры, – не скапливать в землянке много людей.

– Иди-иди, все, согрелся. – Семен бесцеремонно выпихивает наружу посиневшего, как куренок, мальчишку-бойца.

Знакомая и привычная картина. Паренек, неумело матерясь, шлепает в своих мокрых ботинках в свой окоп. Если разобраться, уцелеть там у него больше шансов. Большой разброс мин и пуль с расстояния 600–800 метров спасает одиночек. А в одну из землянок в девятой роте, куда сбились человек десять бойцов, влетела мина. Это уже второй или третий случай в батальоне на моей памяти. Чудом спасся выброшенный взрывом молодой боец. Еще двоих с тяжелыми ранениями спешно отправили в тыл. Остальные погибли.

Командир роты Риккерт не возражает, чтобы во второй половинке его землянки спали бойцы. Но там размещаются двое связистов, да и старлея без конца теснят всевозможные проверяющие из штаба полка. И нужные, полезные люди (артиллеристы, минометчики, разведка), и бесчисленные политработники. Укрепляют наш боевой дух. Землянка им кажется хлипкой и ненадежной.

Стараются побыстрее провести беседы, раздать газеты и улизнуть опять в штаб полка. Но замполит упорно гонит их в подразделения. Наверное, политработники надоедают ему в штабе или считает, что их присутствие действительно повышает боеспособность на переднем крае. Попадаются и неплохие мужики. Но большинство зациклено на полусотне избитых фраз. О мужестве, долге, силе партийцев и мудрости вождя всех народов.

Но, понравится это кому или нет, скажу, что коммунисты в нашей роте были в основном надежные ребята. И Шишкин, и Абдулов, и другие. Имелись и выскочки. Получить партбилет, активно выступать, глядишь, заметят и заберут наверх, то бишь в штаб. Как их осудишь, когда рядом со смертью ходим, а выжить все хотят.

Обычный утренний туман постепенно рассеивался. Показалось солнце. Линия немецких траншей петляла по склону пологого холма. В глинистой низине виднелись остатки разрушенного до основания кирпичного завода. Завод был у нас с напарником за спиной. Там траншеи батальона. Опять немцы на высоте, а наши – в низине. Впрочем, фрицам ничего не стоит оставить километр-полтора нашей земли и занять выгодную позицию. А мы рвемся до последнего метра, и там, где атаки захлебываются, пехота начинает спешно окапываться. Сначала окопчики, а если наступление временно прекращается, появляются траншеи, землянки, реже – блиндажи. Оборона. И, наверное, не на одну неделю. Земля раскисла. Техника завязла где-то позади. Лишь лошадки вытянули для поддержки полка несколько батарей.

Местность холмистая, но ближе шестисот метров я позицию выбрать не смог. Ну пусть шестьсот. Далековато, конечно, но обозрение хорошее и укрытие неплохое. Подсохшая глинистая промоина, бурьян, редкие кусты. Еще пара промоин, а неподалеку маленький, но глубокий овражек. Запасные убежища. Правда, существует опасность, что по этим промоинам между холмами могут просочиться немцы. Но нас двое, и на всякий случай я не ленюсь таскать с собой пару «лимонок».

У меня новый напарник. Третий день меня сопровождает рядовой Петр Макуха. Родом с другого конца страны, дальневосточного городка Иман.

Макуха работал на лесопильном заводе, имел бронь и был призван летом сорок третьего. Кроме трех месяцев обычной подготовки, закончил двухмесячные курсы снайперов. Меня Петро уважает, называет чуть ли не на «вы». Круглолицый, добродушный, он возмущается, почему я до сих пор не имею наград.

– Ты же целый взвод фашистов перебил! Тут не то что медаль, орден положен.

Мне не нравится непоседливость Макухи. В прошлый раз я его отчитал. Сегодня он внимательно наблюдает за передним краем фрицев. Правда, винтовка у него без оптики и пользуется он выданной половинкой старого бинокля. Пока солнце стоит за нашими спинами, траншеи немцев видны как на ладони.

Дистанция в шестьсот метров, по словам моих старших коллег, – расстояние плевое. Почти минимальное. Дальше и лезть нечего. Для меня вроде тоже нормальное, но все же далековато, хотя я уже давно не «начинающий». В нашем полку из снайперского взвода половина выбывает убитыми или тяжело раненными уже в первый месяц. Легко раненных снайперов я почти не встречал. Так что, имея за плечами более трех месяцев охоты, тяжелое ранение и двадцать с лишним убитых немцев, мне уже было положено выбивать фрицев за семьсот и за восемьсот метров. И у меня это получалось. Правда, не всегда. Но свое оптимальное расстояние я знал. Пятьсот метров. С такого расстояния промахов практически не бывало.

А насчет дальности стрельбы? Я догадывался, что некоторые ушлые «старички», доведя счет уничтоженных немцев до тридцати-сорока, а кто и больше, получив положенные награды и войдя в разряд «заслуженных», просто становились осторожнее. Жить-то всем хочется. Нас с Ведяпиным комбат чуть не приказом на двести метров под нос немцам загнал. Ведяпин давно в земле, а я чудом тогда ускребся. Комбата не слишком волновало, что на открытой местности он нас на верную смерть посылает. Это – не город, где из развалин можно за полтораста метров выстрелить, и вряд ли тебя засекут в грохоте уличного боя. А засекут – есть возможность уйти через развалины или подвалы.

Макуха лежал в соседней промоине. Зашевелился и, не выдержав, подполз ко мне.

– Фрицы! Глянь, Коля!

Петро едва не подпрыгивал. Я и сам видел двоих немцев, неторопливо шагавших за редкими кустами акации. Но это не наша цель. Слишком далеко.

– Не прыгай, Петро, – осадил я его. – Лежи спокойно.

Хорошая у нас позиция. Метрах в трехстах за траншеей различаю орудийную батарею. Наверное, противотанковые семидесятипятки. Я не раз видел эти приземистые длинноствольные пушки с двойным щитом. Орудия едва заметны в своих укрытиях, обтянуты маскировочной сеткой, с пучками серой травы. Хороший «подарок» для наших танкистов, если они нарвутся на батарею. Хотя официально о немецких «семидесятипятках» отзываются с некоторой долей пренебрежения (куда им до наших ЗИС-З!), но их подкалиберные, а особенно кумулятивные снаряды пробивают броню и «тридцатьчетверок» и КВ.

С ревом проносятся два скоростных истребителя «Лавочкина». Летят они стороной. У них свое задание. Жаль, что не заметили батарею. У Ла-5, кроме авиапушек, в запасе двести килограммов бомб. Сыпанули бы от души! Мелькает мысль, что, если даже «охота» будет неудачной, ночью я сообщу координаты появившейся батареи.

Напомнили о себе пулеметчики. Отстучал пару раз крупнокалиберный «машингевер». До пулемета не меньше километра, но для его калибра – это не расстояние. Если заметит нас, придется менять позиции. Мощная машинка! Жаль, у нас их очень мало. Я видел, как однажды его тринадцатимиллиметровые пули смахнули, изрешетили наш «максим». Пулеметчику пуля попала в лицо и снесла затылок. Второй номер испуганно сидел на дне окопа, глядя на труп своего товарища. Был бы ты поближе, гад, я бы кого-то из расчета припечатал. Еще один пулемет прятался в бронеколпаке. Тоже далековато, да и амбразура закрыта наполовину задвижкой. Это цель – для орудия. Да и не каждое его возьмет. Снаряды «сорока-пяток» рикошетят от округлой лобовой брони. Наконец я нашел свою цель, и снова засуетился Петро.

– Колян, ты видишь? Наблюдатели.

– Вижу! Смотри за передним краем, чтобы снайпер нас не подловил.

До артиллерийских наблюдателей метров четыреста пятьдесят. Смелые ребята. Вылезли вперед и затаились на взгорке за разбитым тяжелым орудием. Поближе к родной технике. Только двойной перископ нет-нет да блеснет. Расколоть бы его! Промажу. Да и запасные «глаза» у немцев наверняка имеются. Ничего, подожду.

Мартовское солнце пригревало спину, а от земли тянуло холодом. Уже и немецкие минометы выпустили дежурную порцию мин. И наши ответили. Сейчас не сорок второй год. Есть чем отвечать. Но фрицы высмотрели нашу противотанковую батарею. ЗИС-З – хорошая пушка. Подкалиберными снарядами «тигров» берет, не говоря о всякой мелочи. По батарее сыпят издалека гаубицы. Там что-то горит, взрывается. Кто-то сейчас гибнет. Расчухиваются и наши артиллеристы. С закрытой позиции в сторону немцев шуршат тяжелые шестидюймовые снаряды. Взрывы. Попали, нет – неизвестно. Мы видим лишь поднимающийся дым далеких взрывов. Но немцы замолкают.

Наблюдатели, куда-то исчезнувшие, наконец снова подняли свою оптику. Один высунулся в стороне и осматривал наши траншеи в бинокль. Линзы уже блики не давали – солнце было высоко. Петро опять засуетился. Эх, Макуха, Макуха! Не годишься ты в снайперы. Характер не тот. Но промолчал, потому что в сетке прицела держал морду немецкую в каске, обтянутой маскировочной сеткой. Морда была мне видна лишь наполовину. Надо переползти метров на полста, сподручней будет. И если фрицы надумают после моего выстрела менять позицию, смогу увидеть и второго наблюдателя со стереотрубой.

Поползли. По дороге отчитал Макуху. От того, как от стенки горох. Стал напрашиваться стрельнуть за компанию.

– Башку лучше береги! Успеешь стрельнуть. И задницу не поднимай.

Макуха спорить не стал. Хоть в этом молодец! Старательно, по команде, прополз следом за мной эти пятьдесят метров. Нас укрывала прошлогодняя, хоть и невысокая, свалянная трава. Опять устроились, стали ждать. Одного наблюдателя, потерявшего осторожность, я видел хорошо. Каска, голова, плечо. Мелькнул и второй. Солнце сползало к западу, скоро наша оптика отсвечивать будет. Поймал на мушку верхнюю часть груди и, сдерживая дыхание, потянул спуск.

Редко я видел, как пуля отбрасывает человека. Если хорошо попал, валится на месте, словно подломленная кукла. А этого отбросило. Передернув затвор, дослал в ствол очередной патрон. И мы с Петром, и второй наблюдатель замерли. В нашу сторону, но гораздо правее, бил пулемет из бронеколпака. Не засекли! Меня взяло упрямство. Полдня сидели, смотрели, как немцы по нам долбят. Попробую снять второго. Не выдержат у него долго нервы! А уже ударил еще один пулемет, за ним снова крупнокалиберный. Решил – ждем пять минут и уползаем. Но второй наблюдатель показался раньше. Торопливо уходил, пригнувшись, но сильно в узком проходе не разгонишься. Я выстрелил. Наблюдатель припустил быстрее и через несколько секунд исчез за изгибом. Промахнулся!

Мы поползли прочь. Второй выстрел – это уже серьезно. Нас могли засечь. До ночи пролежали в запасном окопе, слушая, как с обеих сторон перестукиваются пулеметы и доносятся взрывы мин. Перекусили колбасой с хлебом, запивая холодным чаем. Досадно, что промазал во второго, но первого наблюдателя уложил точно. Это не просто ефрейтор с пулеметом. Наверное, артиллерийские разведчики действовали, судя по стереотрубе. Обычно на такие дела опытных артиллеристов посылают, так что моя пуля не пропала даром.

– Молодец, Николай, – хвалил меня Макуха. – Жаль, что второго упустили.

Он был еще совсем зеленый. Не знал, что день был удачный. Я поразил цель, нас не накрыли минометы, и уже смеркалось. Скоро двинемся к своим.

– Подтвердишь в штабе, – солидно проговорил я.

– Двоих? – тут же среагировал Петро.

– Троих… Ты брехать не приучайся. Один у нас сегодня на счету. Зато не простой фриц, а разведчик.

Еще я надеялся, что накроют противотанковую батарею. Но немцы рисковать не стали и ночью батарею перебросили на другое место. Догадались, что я ее заметил.

А комбат утром, не обнаружив немецких пушек, кисло поддел меня:

– Долго чухался. Немцы нашу батарею накрыли. Два орудия разбили.

Намекал, что я наблюдателей раньше не снял. Ну что ему ответить? Эту нашу батарею в низине легко было заметить и без тех двух наблюдателей. Сообщить ему «новость», что артиллерии и снарядов у немцев гораздо больше. По крайней мере, на нашем участке. Ответил, словно оправдывался:

– Не было возможности раньше стрелять.

– Не было!.. – хмыкнул комбат. – Ну, иди.

Я вышел. Обласкал. Комбат раньше был неплохим мужиком, но «звездная болезнь» очень часто меняет людей. Когда я пришел в полк, он был всего лишь старшим лейтенантом, одним из безвестных командиров рот, которые меняются едва не каждый месяц. А сейчас майор, три ордена. У командира полка в авторитете.

В 295-м стрелковом полку мне посчастливилось воевать с октября 1943 по конец апреля 1944 года. Очень большой срок в условиях ожесточенных боев, да и вообще в условиях войны. За это время сменилось три командира восьмой роты, где я начал свой путь на передовой. Пусть простят меня товарищи по оружию, но имен и фамилий многих из них я не запомнил. Сколько раз бывало, познакомишься с парнем, он из Саранска, я из-под Инзы – считай, земляки. День-два, и он гибнет в первом бою. Даже где похоронили, не всегда знаешь.

Добром буду вспоминать своего первого командира взвода, Василия Ивановича Шишкина, Асхата Абдулова, бурчливого Семена (может, фамилия у него была Семенов?). А опытный, казавшийся порой занудным, мой первый снайпер-наставник, Иван Митрофанович Ведяпин. Если бы он меня не одергивал, не натаскивал, как молодого щенка, давно бы накрыли меня немцы с моей снайперской винтовкой, которой я гордился.

С уважением вспоминаю командира роты Вадима Викторовича Риккерта. Он стеснялся своей фамилии. Некоторые обозленные солдаты обзывали его «фриц» или «жид». На самом деле отец у него был эстонцем, а мать русская. Риккерт после военного училища закончил какие-то курсы, где полтора года преподавал, готовил офицеров, занимался научной работой. Мог и дальше в тылу пересидеть, но после нескольких рапортов добился отправки на фронт.

Командиром Риккерт был умелым. И самое главное – думающим. Вот этого многим не хватало. Сколько людей наш прежний ротный Черкасов, по пьянке, бездумно выполняя приказы, в лобовых атаках погубил? Конечно, за невыполнение сам бы пошел под трибунал. Но Черкасов о солдатских судьбах не слишком переживал. Так его комбат воспитывал, а комбат – высшее начальство. Таки шло по цепочке: от маршалов до капитанов. Риккерт военный опыт приобрел быстро. К людям относился с пониманием и перед командиром батальона не тянулся. С достоинством держался. Мы догадывались, ясно видно было, что комбат его не слишком жаловал. Кому самостоятельные и думающие подчиненные нравятся! Ротный часто советовался с Шишкиным, Абдуловым и бывалыми рассудительными солдатами.

Знал я, что Вадим Викторович болезненно относился к нашим обычным атакам «в лоб», когда рвались, выполняя приказ, очертя голову, и откатывались, половину людей оставляя на поле. Комбат, тот другого поля ягода. Вылупит глаза, орет:

– Чего ты мне фигли-мигли закручиваешь? Про Суворова слыхал?

Риккерт только губы кусал. Тактику и боевой опыт нашего прославленного полководца он знал куда лучше, чем комбат. Но менялись времена, и «штык-молодец» уже не срабатывал.

Если говорить про моих командиров и однополчан, то скажу, что в восьмой роте подобрался крепкий состав. Только идиоты могли оскорблять за спиной старшего лейтенанта. Да и то, материли не его, а собачью жизнь в мерзлых окопах и безнадежное будущее. Большинство Риккерта уважали. Комбат, как я говорил, нашего ротного не жаловал. Старший лейтенант ему задницу не лизал и при всей своей интеллигентности мог ответить резко, не слишком заботясь о последствиях. А приказы выполнял, проявляя смекалку и решительность.

Бывало, самовольно посылал подготовленных бойцов с флангов. Договаривался с батареей, которая обеспечивала артподготовку, чтобы те не мешали, били по нужным целям. Это давало результаты. Риккерта приметили в штабе полка, и он вскоре получил капитана. Но из-за отца-эстонца в должности его не слишком двигали.

Добавлю еще, что Риккерт раненых на поле боя никогда не оставлял. Да и погибших старались похоронить сами. Далеко не везде так было. Я не числился в штате восьмой роты, но как прикипел к ребятам, так и старался держаться к ним поближе. Тем более моя «специальность» давала мне известную свободу. Комбат требовал количества. А снайперы давали результаты даже в глухой обороне. С нашим участием сводки выглядели более солидно.

В штабах полков, дивизий строчки «уничтожено столько-то солдат и офицеров противника» принимали с удовольствием. Эти цифры шли дальше по инстанциям. Снайперские вроде не слишком приметные результаты давали за неделю ощутимые цифры. Плюс сводки артиллеристов и пулеметчиков показывали, что немцы несут реальные потери. Хотя врали безбожно. Мне нередко не засчитывали наверняка уничтоженного фрица, а в сводке наверх он входил в счет. А минометы или пушки? Там вообще порой трудно разобрать, куда, в кого попали. Загорелось или взорвалось что-то в траншеях или ближнем тылу, расписывают и склады уничтоженные, и орудия, и столько-то солдат противника убито и ранено. Будто кто-то лез в тыл и считал. Впрочем, этим враньем во всех войнах грешили.

Вспоминается короткий анекдот про нашего великого полководца Александра Васильевича Суворова. Докладывают ему после успешного сражения количество уничтоженных вражеских солдат и офицеров.

– Восемь тысяч побили, ваше сиятельство. Что государыне отписывать будем?

Суворов, подумав, отвечает:
– Пишите матушке – двадцать тысяч. Чего их, басурманов, жалеть! Да и государыне приятнее читать будет.
Погиб Петро Макуха. Дней через пять после того, как мы «сняли» артиллерийского наблюдателя. Подвела его привычка суетиться и высовываться, от которой он так и не сумел избавиться. Полк по причине жуткой распутицы, а может, из-за больших людских потерь, продолжал стоять в обороне. Вязкий чернозем налипал на сапоги огромными комьями. Пока добирались до места засады, и маскировки не требовалось. Лежали грязные с ног до головы.

На этот раз нашей зоной «охоты» была территория напротив седьмой роты, на стыке со вторым батальоном. Как и любой стык между подразделениями, он был укреплен сильнее, чем остальные места. Врывшись в гряду плоских холмов, стояла хорошо замаскированная батарея легких трехдюймовых «полковушек», несколько минометов, а сквозь брустверы торчали стволы противотанковых ружей. Было здесь побольше и пулеметов. Поэтому немцы тревожили седьмую роту чаще, стараясь выбивать не только личный состав, но и уничтожать вооружение.

Комбат дал задание нам лично. С утра он был в хорошем настроении. Может, потому, что наладились отношения с молоденькой телефонисткой Людой, которая последнее время отталкивала его. Надоело быть ППЖ – походно-полевой женой. А у комбата семья в Липецке и двое взрослых сыновей. Историю Люды я знал. Она встречалась с таким же молодым взводным лейтенантом, и, по слухам, отношения у них были серьезные. Но комбат, которому приглянулась Люда, со скандалом забрал ее в батальон. Лейтенанта вскоре тяжело ранило, его отправили в тыл, а комбат, изображая влюбленного (может, и правда влюбился), прибрал к рукам молодую девчонку, годившуюся ему в дочки. Многие окончательно перестали уважать Орлова.

– Какой он к хренам орел! – плевался его ровесник, новый старшина из «старичков». – На свежатинку потянуло.

И добавлял заковыристое ругательство.

А в тот мартовский день Орлов, сверкая тремя начищенными орденами, инструктировал нас с Макухой, обращаясь ко мне:

– Ты, Першанин, наведи там шороху. Постарайся офицерика подстеречь, а то они шибко гордые. Пушка у них «собака», тоже вредная сволочь. Если одного-двух из прислуги положишь, заткнутся гады.

Мимо нас, не поворачивая головы, прошла телефонистка Люда. В новенькой гимнастерке, хорошо сшитой узкой юбке, перетянутой офицерским ремнем, хромовых сапожках. Я проводил ее взглядом. Хорошо, сучка, устроилась! Напоена, накормлена, в тепле. А про своего лейтенанта, который то ли жив, то ли нет, наверняка забыла.

– Понял, сержант?

– Так точно, товарищ майор.

И поплюхали мы смотреть будущую позицию. Командир седьмой роты, не любивший снайперов, сразу предупредил:

– Выбирайте нору не ближе, чем за двести метров от траншеи. Мне после вашей пальбы только артиллерийского обстрела не хватало.

– До фрицев и четырехсот метров не будет, – возразил я. – В траншею, что ли, к ним лезть?

– Вот и подбирайся поближе. А то ночью отсыпаетесь, днем дрыхнете в укрытии. Пальнете, куда попало, и работа закончена.

– Быстро вы, товарищ капитан, наших сгоревших ребят забыли. Тех, под танком, – угрюмо напомнил я.

– Ты меня не учи!

Ротный-семь был в звании капитана, и я знал, что в случае чего именно он будет заменять комбата. Уже и замашек набрался. Ждет не дождется, когда Орлова на повышение уберут или ранят. А может, убьют… Ему, ротному, под носом у немцев тоже воевать надоело. В одной траншее с бойцами. Сколько их, ротных, гробится! А комбат – это уже фигура. И лоб под пули необязательно подставлять.

Пораньше поужинав и выпив по кружке горячего чая, мы с Петром пошли спать. А часа в четыре утра, хлебнув на дорогу кипятку, отправились на позиции. Место я уже вчера выбрал.

Полоса кустарника, изрытая воронками. Правда, сверху никакой защиты, зато шагов восемьдесят пространства, где можно переползать с места на место. До ротных траншей метров сто шестьдесят, до немцев – двести с небольшим. Близко! Если заметят, не уйти. Меня больше бы устроил разбитый блиндаж, метрах в сорока за спиной и многочисленные глубокие воронки вокруг него (запасные укрытия). Но капитан, догадываясь о моих мыслях, предупредил:

– В блиндаж не лезьте! Там наблюдательный пункт.

Ну и черт с тобой! Выбрали мы с Макухой две воронки. Немного углубили, вырыли между ними лаз. Кусты, посеченные осколками и пулями, сдвинули потеснее. Набросали жухлой прошлогодней травы. Оборудовали запасной окоп в двух десятках метров. Подрыли углом переднюю стенку, чтобы небольшой козырек иметь. Все равно понимаю, укрытие слабое, да еще под самым носом у фрицев. Если засекут и начнут мины кидать – хана! Одно спасение – затаиться и не двигаться. Ну, а уж после выстрела, если не в запасной окоп, так в блиндаж придется нырять. Но туда по плешине ползти, под пулеметным огнем.

В блиндаж я ночью все же сползал. Брешет капитан, нет там никакого наблюдательного пункта. Стоит вода, не меньше чем по пояс, густо тянет мертвечиной, которая перебивает все остальные запахи: гнили, тухлой воды. Пристроиться здесь можно. На выходе, между расколотыми плитами. Но ссориться с ротным не хочу, и так полсотни метров отвоевал. А если к рассвету и правда наблюдателей пришлет, скандала не избежать.

Незаметно рассвело. Немцы под боком. Увеличенное вчетверо оптическим прицелом лицо немца смотрело, казалось, прямо на меня. Рядом винтовка. Неподалеку еще двое. Пулеметчик с легким пулеметом «дрейзе». Не стреляют. Слишком близко позиции. Ну и мы подождем. Появится поблизости снайпер или наблюдатель с оптикой – точно приметит. Торопиться нам ни к чему. Даже если хорошая цель с утра подвернется, весь день мы в этих воронках не продержимся. Высыпят десятка два 50-миллиметровых мин, расстояние плевое, а взрываются они едва земли коснутся. Предупредил я в очередной раз Макуху:

– Лежи и не высовывайся. Наблюдать буду сам. Травой хорошо замаскируйся. Не дай бог, летуны заметят. Ребята ушлые, молодые. И свои, не разбираясь, могут влепить очередь. Их никто не предупреждал, что снайперы в воронках прячутся.

Как назло, появляется то одна, то другая цель. То связист, почти не пригибаясь, по грязи шлепает, катушку тащит. У куста помочился, застегнулся, дальше побрел. Но эта цель так себе, мелочь. Разглядел «собаку», автоматическую 3 7-миллиметровку. Пятьсот метров с копейками. И командир орудия нет-нет да высунется, чуть не по брюхо. Подготовленный артиллерист. Если его ухлопать, потеря для врага немалая. Их по полгода учат, и хороших пушкарей всегда не хватает.

Как накликал летунов. Над самой головой пронеслись три штурмовика и два «Яка». Сжался в комок. Но все пять самолетов промелькнули мимо, вскоре застучали немецкие зенитные автоматы, грохнули взрывы бомб, застучали авиапушки. Назад вернулись все пять самолетов. Один «Як» дымил, делая нырки. Подстрелили. Но уже своя земля, не пропадет летчик.

А Макуха не выдержал. Увидел офицера, высунувшегося из-за бруствера. Командир взвода или роты наши позиции изучал. Я его тоже хорошо видел, даже без оптики. Словно судьбу свою фендрик испытывал. То в одном месте, то в другом месте появится, снова к биноклю прилипнет. Думаю с досадой, хоть бы его наши из «максима» пугнули! Молчат. А Макуха, про все забыв, решил отличиться. Я только успел негромко крикнуть:

– Стой! Нельзя.

И сразу выстрел. Был уверен мой напарник, что с двухсот пятидесяти метров не промахнется. А как потом целый день отсиживаться и где прятаться от мин, не думал. Поторопился. Пуля, наверное, в руку попала. Дернуло офицера, развернуло, бинокль подскочил, и сразу исчез фриц. Я от злости горсть земли сжал, едва жевать не стал.

– Уходим!

Поползли прочь от места выстрела. А там уже одна, вторая мина ахнули. Мокрые ошметки по спине застучали. Мины серьезные, восьмидесятимиллиметровки. Ныряем из одной воронки в другую, а очередная мина уже метрах в семи сбоку рванула. Ноги взрывной волной подбросило, ядовито пахнуло взрывчаткой. Макуха позади полз. Живой? Пока да. А что там через минуту будет… Кусты не слишком густые да еще по-зимнему голые. Увидели нас. Пошли пулеметные трассы. В метре над головой идут. Жутко. И еще эти чертовы мины. Все, конец! Такая мысль мелькнула у меня. Девятнадцать годков бог отмерил – весь мой век.

И на месте лежать нельзя. Накроет миной. И ползти не менее опасно. Пули визжат, воют, разрывные, как пистолетные выстрелы хлопают. Макуха голову приподнял:

– Колян. Что делать бу…

И не договорил. Мотнуло голову набок. Каску сорвало, из-под капюшона выбило. Подполз ближе. Готов мой Макуха! Вместе с каской голову навылет пробило. С правой стороны кусок кости торчит и течет красное с серым. С минуту я, как оглушенный, лежал. Пришел в себя от очередного взрыва и, уже не раздумывая, пополз к блиндажу. Полз так, что земля из-под подошв отлетала. Локтями лихорадочно отпихиваюсь, кажется, лечу над землей. Мама! Под носом очередь в чернозем вошла. Вторая в сантиметрах над головой, едва шапку не задела. Я каску на «охоту» не надевал. Тонкие у нас каски были, жестянки. Толку мало, а слышимость ухудшает. Третья очередь – и снова в меня. Сплошная, нескончаемая. Смесь из трассеров, разрывных и еще черт знает каких.

Но дополз я до блиндажа. Нырнул в дыру, не чувствуя вони. Присел в воду. Минут двадцать отходил, слушая, как взрываются мины и стучат пулеметы с обеих сторон. Потом захолодало, затрясло от ледяной воды. Вылезать боюсь. А тут еще вода от взрывов рябит и гонит ко мне чей-то давнишний труп. Отпихнул его прикладом. Вытерпел еще час и выполз под укрытие бетонных обломков. Немного отошел, кое-как дождался темноты и переполз к своим. Ротный-семь глянул на меня, мокрого, облепленного грязью.

– Убили напарника?

– Да. Может, вытащим?

Капитан проводил взглядом очередную осветительную ракету, выпущенную немцами. Неживой, мертвенно-белый свет заливал нейтралку. Ракета опускалась медленно, на маленьком парашюте.

– Пусть лежит. Чего людьми рисковать? У меня и так сегодня минами двоих накрыло. Наступление начнется, подберут, похоронят. Ладно, иди, чистись и шагай в свой штаб. На доклад…

Ординарец капитана дал мне воды, щетку, и спустя четверть часа я шагал к штабу батальона. В воздухе ощутимо пахло весной. Март на исходе. Было жалко Макуху, обидно, что капитан не предложил даже чаю. А мог бы и водки. Впрочем, за какой хрен? За то, что пролазал день безрезультатно, помощника погубил, да еще такую кутерьму поднял. Может, из-за нас с Макухой двоих бойцов в роте убило или ранило. Капитан сказал «накрыло». А насмерть или подранены – я спросить не решился.

Распутица и бездорожье ранней весны сорок четвертого года хоть и замедлили наступление, но фронт продолжал катиться на запад. Наш полк тоже готовился к наступлению. Помню, возле штаба толпились одетые в новую, необмятую форму наголо стриженные мальчишки, почти дети, парни постарше и пожилые, в моем понятии, лет за тридцать. Выделялись смуглые худые ребята из Средней Азии, державшиеся особняком.

– Откуда приехали? – спросил я у одного.

Тот неопределенно пожал плечами. Второй тоже не понял, а может, сделал вид, что не понял вопрос. Если бы мне кто тогда сказал, что большинству из них, ехавших долгие тысячи верст из своих далеких аулов и кишлаков, наша война совершенно не нужна, я бы возмутился и не поверил. Большинство из них погибнут в первых же боях, но уцелевшие быстро «вспомнят» русский язык и станут неплохими солдатами. Заматеревшие, в затянутых гимнастерках, с медалями, ладно сидевшими пилотками, они вольются в общий поток защитников и освободителей страны. Поэтому я терпеть не могу слово «чурка». Погибших узбеков, таджиков и многих других южан хоронили в тех же братских могилах, что и русских, украинцев, белорусов. У нас была разная вера, но над братскими могилами молитвы никто не читал.
Поступило новое вооружение. Противотанковые пушки ЗИС-З, станковые пулеметы Горюнова, более легкие, современные, с тонким стволом, не нуждавшимся в водяном охлаждении. В ротах стало заметно больше автоматов. Примерно треть восьмой роты была вооружена ППШ, с круглыми дисками и новыми рожковыми магазинами на тридцать пять патронов. Рожковые магазины были более надежными, чем диски, с их довольно сложной пружиной. Но стали поступать жалобы, что рожки легко выскакивают из пазов при резких движениях. Большинство бойцов предпочитали пользоваться старыми привычными дисками на семьдесят патронов. Их большая емкость давала преимущества в скоротечном наступательном бою, схватках в траншеях, когда некогда менять магазины.

Я продолжал выходить на «охоту», увеличивая счет убитых немцев. Когда он дошел до тридцати, комбат Орлов твердо пообещал написать представление на орден Красной Звезды. Но накопившаяся неприязнь к Орлову и пережитая не раз близость смерти изменили меня.

– Спасибо, товарищ майор. Вы меня и так медалями обвешали.

Орлов посмотрел сначала на телефонистку Люду, которая по-хозяйски крутилась в добротной просторной землянке, а на связи сидел молодой боец.

– Выйди, Людмила, – тихо проговорил он.

Женщина молча удалилась, а майор, не приглашая меня сесть, сказал:

– Заелся, сержант?

– Чем я заелся? – кипела во мне злость. – Мясом, что ли? Так в каше я его и не увидел. До меня сожрали.

– У жида Риккерта нахватался привычек?

– Он не жид. Отец – эстонец, мать русская.

– Эстонцы те же фашисты. Немцев с хлебом-солью встречали.

– Не знаю, не видел, – резко отозвался я.

Орлов, наверное, понял. Разговор на таких тонах между командиром батальона и каким-то сержантом принижает прежде всего комбата, с его тремя блестящими орденами и майорской звездой. Он сменил тон.

– Сапоги у тебя замухрыженные. Сходи к старшине, получи новые. И шмутье пусть сменит, смотреть гребостно.

– Срок носки еще не вышел, – лез я на рожон. – Постираюсь, почищусь, только с нейтралки явился. А сапоги дружок подлатает.

– Кругом! – рявкнул Орлов. – Выполнять, сержант!

Так я получил новые добротные сапоги и все остальное. Помылся, влез в хрусткое свежее белье и отправился отдыхать.

Примерно к тому же периоду, после двух-трех дежурных вылазок, относится врезавшийся мне в память «поединок» с немецким минометом. Как ни странно звучит, но пережил я и такой эпизод. Один из последних в моей карьере снайпера.

Это был легкий немецкий миномет, калибра 50 миллиметров, о котором я не раз упоминал и который попортил мне немало крови. Миной из него убили моего первого наставника в снайперском деле, Ивана Митрофановича Ведяпина.

В 1944 году эти минометы уже начали снимать с вооружения и наши войска, и немецкие в связи с недостаточной мощностью. Но использовались они еще широко. Вредной штукой была эта короткая труба с четырехугольной плитой. Весил миномет всего 14 килограммов, а сама мина – 900 граммов. Бил он на полкилометра. Обслуживал миномет расчет из двух-трех человек. Пользуясь тем, что его можно легко перетаскивать с места на место и устанавливать даже в небольших воронках или окопчиках, немцы применяли этот «самоварчик» довольно активно. Благо наштамповали их еще до войны в достатке, да и мин хватало.

Заранее присмотрят пулеметное гнездо или легкую землянку, где толкутся в траншее солдаты, и внезапно высыпят в нужное место десятка три-четыре мин размером с переспевший огурец. Благо скорострельность у «самоварчика» была 20 мин в минуту.

Конечно, не такая это грозная штука. Не сравнишь с шестиствольным «ишаком» калибра 158 миллиметров или гаубицей, но нашего командира Орлова чересчур активный расчет достал. В одном месте изрешетил осколками командира взвода, слишком долго маячившего над бруствером, в другом мины накрыли кучку бойцов, некстати затеявших байки. Двоих убило, и еще один умер в госпитале. Такой же миной разбило новенький пулемет Горюнова, переломив ствол и контузив расчет. И самое главное – едва не угробило комбата Орлова, с его орденами, майорской звездой и надеждой непременно занять должность командира полка. Ему бы свиту поменьше с собой тащить, так ведь сам Орлов явился лично передовую обозреть и наметить одну из лихих, чаще бесплодных атак. Может, злость во мне играла, но я был доволен, что торжественный выход «полководца» не состоялся.

Немецкий расчет засек фуражки, бинокли, погоны и влупил, не скупясь, штук тридцать мин. Серьезных потерь не было. Кого ранило, кого контузило, но Орлов убегал резво, в разорванной гимнастерке, облепленный грязью.

Вызвал почему-то меня.

– Выследи этого гада. Почти под носом мины швыряет. А пушкари мух не ловят.

Пушкари и «самовары» наверняка получили это же задание с присказкой, что снайперы только «груши хреном трясут». Задание как задание. Хотя минометчики из окопов бьют, выстрелы почти бездымные. Засечь расчет трудно. Единственный козырь на моей стороне, что под носом они ползают. Где-то в метрах за триста пятьдесят – четыреста. Миномет, хоть и вредный, но не дальнобойный.

Сходил я в седьмую роту, где раздраженный моим прошлым визитом капитан отрядил мне в помощь шустрого бойца. Тот показал искореженный пулемет, не преминул рассказать со смешками, как товарищ майор без фуражки убегал. А его комком грязи так в поясницу швырнуло, что чуть с ног не сбило. Злорадствовали бойцы над высокомерным Орловым, не прощая ему непродуманные атаки и напрасные жертвы. Но, в общем, боец оказался наблюдательным, рассказал толково обстановку, и я принялся выслеживать немецкий расчет.

Два дня наблюдал за передним краем. На глазах у меня убили связиста. Рано утром, едва рассвело, тот шел, слегка пригнувшись, с катушкой за спиной. Услышав свист мины, бросился на землю. Поздно! Чертов «огурец» осколочного действия взрывается мгновенно. Даже воронок не оставляет. А острые зазубренные кусочки металла летят прямо над землей. Раненый связист пополз, оставляя за собой пятна крови. Из перебитой катушки торчали обрывки проводов.

– Лежи! – кричали ему из окопов.

А что толку? Хоть лежи, хоть ползи, если укрытия нет – от серии мин не спасешься. Хлопнули еще подряд с десяток мин, накрывая связиста, а заодно и траншею.

Я увидел только, как мелькает вдалеке темное пятно. Спешно уползали немецкие минометчики.

Со злости пальнул вслед пару раз. Не успел. А охота продолжалась почти неделю. За это время я подстрелил высунувшегося наблюдателя, но главная цель – ловил расчет. И поймал. Выполз на нейтралку, поближе к немецким траншеям, и таким же влажным холодным утром метров с трехсот свалил минометчика, когда расчет неосторожно высунулся. Ударил и по второму номеру. Зацепил. Тяжело или легко – не знаю. Но третий номер, подхватив раненого, пополз прочь, а по мне дружно ударили пулеметы.

Приполз, как обычно, весь в грязи, долго не мог отдышаться. Кто хвалит меня, а кто бурчит:

– Ну, сейчас немец ответ на блюдечке принесет!

А капитан Риккерт задумчиво проговорил:

– Молодец ты, конечно, Николай. Целый взвод немцев уничтожил. И миномет этот вредный заткнул… но тяжело, когда человек с восемнадцати лет убивать привыкает. У него вся жизнь впереди, а за плечами такой груз.

Я сидел, отогреваясь в его землянке, пил горячий чай и ел поджаренный ординарцем на печке вкусный ржаной хлеб. Водку мне Вадим Викторович не предлагал. Его слова не доходили до меня. Я вернулся с передовой, был жив, впереди день отдыха. Судьба убитых мною немцев меня не трогала. Философия… Хороший человек Риккерт, а порассуждать любит.

– Пишут твои? – переменил тему капитан.

– Пишут, – откликнулся я, хрустя очередным сухарем.

– Ау меня от брата ни слуху ни духу с мая сорок второго. Пропал под Харьковом.

– Может, в плену?

– Может, и так.

Насчет плена я лицемерил. Для меня плен был страшнее смерти. Так я был воспитан. Не зря нам долбили, что в Красной армии пленных не бывает. Есть предатели.

– Ты береги себя, – неожиданно проговорил Риккерт. – Страшно, когда сыновья гибнут, а родители живут. Охоту эту дурацкую за минометом устроили.

– Комбат приказал уничтожить.

– Приказал… – Капитан хотел что-то добавить, но промолчал.

После перегруппировки дивизия и наш полк вступили в ожесточенные бои в районе города Каменец-Подольский. Наступление, начавшееся успешно, наткнулось на жестокую оборону и контратаки немцев. Здесь была окружена и уничтожена 1-я немецкая танковая армия, имевшая на вооружении тяжелые «тигры», штурмовые орудия «фердинанд», знаменитые танки «пантера».

Эта техника уже проявила себя и на Курской дуге, и под Корсунем-Шевченковским, где наши танковые войска понесли большие потери. Серьезное сопротивление оказали они и здесь. Крупная немецкая группировка, насчитывающая 23 дивизии, была ликвидирована и частично уничтожена войсками нашего Первого и Второго Украинских фронтов. Но многие немецкие подразделения прорвались, и полного разгрома, «котла», как под Сталинградом, не получилось.

Все это я узнал потом, а пока весь мой масштаб был пехотный батальон, рота. Та самая, восьмая, где я начал свой путь в августе сорок третьего года.

В середине апреля погибли мой старый товарищ Асхат Абдулов и капитан Риккерт, офицер, ставший для меня примером и которого я не раз вспоминал сам, надев офицерские звездочки.

Они погибли в один день. Второй и третий батальоны брали укрепленный пункт, оборудованный немцами на месте разрушенной деревни. И опять эти сволочи сидели в укрытиях, на холме, а мы наступали снизу. Танки и самоходки, приданные полку, подавили часть артиллерийских батарей и вели за собой пехоту. Потом взорвался ведущий танк, тяжелый КВ-1. Мина разорвала ему гусеницу. Машину крутнуло. Если КВ станет бортом к немцам, это для танка конец. Подкалиберные и кумулятивные снаряды, которые широко использовались немцами, пробивали наиболее защищенную, лобовую часть наших танков, не говоря уже о бортах или корме.

Но КВ крутнулся, подминая собственную гусеницу, и, встав прямо, как и шел, открыл огонь из пушки. Я знал, что у танкистов сложная система инструкций, когда можно покидать танк, а когда нельзя. Значит, этому экипажу нельзя было бросать машину с разорванной гусеницей и выбитыми колесами. Они попали бы под трибунал. Несколько «тридцатьчетверок» быстро двигались вперед, стреляя с коротких остановок. Выстрелы у них были звонкие, как из огромного пистолета. Я впервые видел и участвовал в атаке совместно с танками.

В тот день я понял, что все невзгоды пехоты, огромные потери трудно сравнить с жуткой судьбой танкистов. Страшная у них была смерть. Одна «тридцатьчетверка» вспыхнула, как факел. Из верхнего люка показалась голова в шлеме, руки схватились за края люка. Но человек горел, как свечка, и, замерев на секунду-две, с криком исчез в пылающей дыре. Грохнули сдетонировавшие снаряды, и башня, подброшенная на метр или полтора, свалилась с корпуса. А из открывшегося отверстия огонь бил уже струей, как из огнемета. Потом утих, и то, что было машиной и четырьмя живыми людьми, густо дымя, горело уже ровно, словно поленница дров, облитая соляркой.

События того и последующих трех-четырех дней ожесточенных наступательных боев остались в памяти отдельными эпизодами. Вот загорелись еще два наших танка, и остальные, пять или шесть, попятились назад. «Клим Ворошилов» продолжал стрелять. Я видел, как летели искры из его лобастой массивной башни. Видимо, рикошетили бронебойные снаряды. Немцы стреляли издалека, я думаю, с расстояния метров восемьсот, если не больше.

С КВ сорвало плоский запасной бак с горючим на корме. Второй бак, разлохмаченный взрывом, забрызгал горящей соляркой корму. Танк сделал еще несколько торопливых выстрелов, а затем из горевшей машины стали вылезать танкисты. Их было пятеро. Одного тащили на руках. Мы поддерживали их огнем из пулеметов, автоматов. Риккерт тоже стрелял из своего ППШ. Мы очень хотели, чтобы ребята спаслись после того, что пережили в бронированной коробке, которую без устали долбили немцы.

Они уже отбежали от танков метров на двадцать, когда их все же поймал в прицел тяжелый немецкий танк. Это были 88-миллиметровые снаряды. Взрыв, потом второй накрыли танкистов. До разрушенного дома, возле которого мы залегли, добежали двое. Помню, один был весь в крови и, заикаясь, повторял, показывая рукой на дымящиеся воронки:

– Там, комбат… майор там.

Увы, возле воронок лежали засыпанные землей, смутно различимые куски человеческих тел. Прямое попадание. Этим двоим повезло. Контуженый танкист никак не давался перевязать его, вырывался, кричал. Второго трясло мелкой дрожью. Говорить он не мог и почти не слышал. Ему сунули цигарку, но после двух затяжек он схватился за грудь. Закашлялся, изо рта потекла зеленая слюна. И еще я заметил, что уши у него покрыты толстой коркой засохшей крови. Как быстро сворачивается и засыхает человеческая кровь.

Мы атаковали уже без поддержки танков средь бела дня. Наверняка меня спас Риккерт. Капитан оставил для поддержки станковый пулемет Горюнова и меня.

– Бейте по пулеметам. Пулеметы, поняли?

А сам достал свисток. В другой руке он держал автомат. Рота бежала молча. Вдруг поднялся и побежал следом перевязанный танкист. Он, единственный, что-то кричал и бежал вперед без оружия, размахивая кулаками. К двум-трем немецким пулеметам, которые вели непрерывный огонь, присоединились еще несколько.

В этот день я нагляделся смертей больше, чем за все мое пребывание на фронте. Вдруг упал командир роты, Риккерт. Попытался встать. Вокруг него плясали фонтанчики пуль. Ординарец свалился рядом. Тоже хотел подняться, но осел на вытянутых руках.

– Ротного убили! Убили…

Я подбежал к Риккерту. Его плотно затянутая портупеей шинель была сплошь излохмачена пулями. Кто-то доставал документы. А команды отдавал уже младший лейтенант Шишкин. Злой, насупленный, в своей старой исцарапанной каске.

– Вперед, не останавливаться!

Я стрелял по пулеметным вспышкам. У меня был свой запас патронов, аккуратно протертых, разложенных отдельно: бронебойные, зажигательные, обычные. Я расстрелял их за полчаса и выгреб подсумок у одного из убитых. Потом разжился патронами у пулеметчиков.

Помню, уже во второй половине дня, мы с Абдуловым, Семеном и другими бойцами перебирались через немецкую траншею. Ее накрыли авиабомбами и тяжелыми снарядами. В траншее лежало много немецких трупов. Некоторые без видимых повреждений. Я попытался расстегнуть ремень у одного из немцев и снять кинжал в хороших ножнах. Тело подалось под моими руками, как мешок, наполненный чем-то вязким. Все внутренности, кости были перемолоты, как мясорубкой, силой чудовищных толчков. Наверное, здесь рвались бомбы-пяти-сотки или двухсотмиллиметровые гаубичные снаряды. Стало жутко, и я, отшатнувшись, полез из траншеи.

Потом убили Асхата Абдулова. Моего друга. Хорошего, надежного парня, оставившего в Чистополе семью и детей. Асхат тоже попал под пулеметную очередь. Пробитый целой строчкой, в дымившейся телогрейке, он упорно не хотел умирать. Когда расстегнули телогрейку, увидели, что из пулевых отверстий на груди толчками выбивается кровь, а под спиной натекла целая черная лужа. Мы перевязали его уже мертвого. Документы и две медали «За боевые заслуги» забрал Семен.

– Меня эти сволочи не скоро убьют! – заявил он. – Троих детей на ноги ставить, да еще четвертого сам сделаю.

Я думал, что после всего увиденного мне кусок в горло не полезет. Но вместе с другими я жевал сухой паек, рассчитанный на живых и мертвых: черствый хлеб, тушенку, селедку, сахар, запивая водой из помятого ведра, пахнущего бензином. Кто-то рассуждал, что лучше идти в бой с пустыми кишками. А с полными, если пуля угодит – каюк! Спросили мнение у старшины, авторитета в вопросах харчей.

– Жрите, пока есть что. А на ужин не надейтесь… да и на завтрак тоже. Тылы отстали. – Он пригляделся к оживленно шушукающимся двум бойцам. – Хорошо приняли?

Те весело отмахнулись. Пили водку в наступлении почти все. И на убитых, еще не списанных, «наркомовские» получали, и трофеи имелись: шнапс, красное вино в длинных черных бутылках, кисло-сладкое, приятное на вкус.

– Наркомовские, для крепкого удара, – заплетающимся языком объявил один.

– Ну-ну, лакайте, – сплюнул старшина. – Вот долго ли пьяные проживете!

Водка в наступлении была бедой. Кто не знал меры, лезли напролом и гибли. И командиры часто смотрели на пьяных сквозь пальцы. Я тогда об этом сильно не задумывался – пил очень немного. Но и командиров как осуждать, если без водки в атаку не поднимешь? Хоть и шла война без малого три года, а техники и снарядов не хватало. Весной сорок четвертого мы еще в лоб на ура лезли. Убитых только взводные да ротные считали, передавая сводки. Правда или нет, но по слухам, с командиров за большие потери не взыскивали. Лишь бы вперед шли и приказы выполняли. Маршевые роты и батальоны день и ночь шли к передовой, заменяя убитых.

Помню еще, что когда мы обедали, мимо прошла группа крестьян: две женщины с детьми, дряхлая старуха с клюкой, дед в полушубке. Следом бежала собачонка. На тележке были навалены тряпки, закопченные чугунки и всякая рухлядь. Почти все несли за спиной котомки. Мимо нас они прошли молча, лишь мельком глянув. И во взглядах почудилась мне неприкрытая неприязнь, может, и ненависть. Освободители подкрепляются, а они, потеряв дома, все нажитое, бредут неизвестно куда.

Их окликнули, и маленькая собачонка, поджав хвост, спряталась за спины беженцев. Помню, что сунули им буханку хлеба, несколько селедок (тушенки было мало), а детям отдали сахар. Кто поклонился, кто сказал «спасибо», дети захрустели сахаром, и группа двинулась дальше. Какие-то куски бросили собачонке.

– Хоть бы «спасибо» сказали, – проговорил один из бойцов.

– За какой хрен? – разозлился Семен. – Что они три года под немцем жили, а сейчас в норах да без жратвы сидеть будут. Освободитель!

Во многом Семен с его постоянной злостью был не прав. Сколько сегодня с утра людей погибло. Но и обещанная победоносная война «малой кровью» на вражеской земле» не получалась. Три года воюем, а еще половина Украины под немцем, Белоруссия, Прибалтика, Молдавия…

Апрельские ожесточенные бои продолжались. И в газетах и на политинформациях мелькали названия: Винница, Тарновицы, Чернополь… Мы наступали. Но с какими потерями! Шли вслед за танками, буквально по трупам наших и немецких солдат. Наших лежало гораздо больше. Апрельское солнце быстро разлагало тела. Порой было просто невозможно дышать. Однажды мы хотели обойти поле, сплошь покрытое раздутыми трупами. Негде было ступить. Шишкин просил комбата обойти поле стороной. Тот ответил коротко:

– Там мины. Шагайте напрямик.

Осунулся и как-то попроще стал наш комбат Орлов. Рядом с ним осколками снаряда срезало наповал замполита, адъютанта, а он уцелел, но заметно сник. Красивую Люду, подругу-телефонистку, по слухам, забрало вышестоящее начальство. Говорят, ушла она от него молча, собрав вещмешок, и даже оттолкнула, когда тот хотел обнять на прощание. Да бог с ней, с Людой! Как передать тягостное жуткое ощущение, когда шагаешь, продавливаешь по голень сгнившие шинели, гимнастерки и тонешь в вязком месиве, которое было человеческими телами. По трупам ведь шли.

Переправляясь через разлившуюся степную речку, потеряли треть роты, в которой и без того человек сорок оставалось. Осколком перебило ногу Семену. Шестое ранение! Перевязали, наложили шину и отправили в тыл. Смурной и вредный по характеру, морщинистый худой мужик, выглядевший намного старше своих лет, подарил мне трофейный складной нож. По впалым щекам стекала слеза.

– Прощевайте, ребята!

Он не скрывал, что рад уйти из этой мясорубки, пусть даже с перебитой ногой. Как минимум месяца два госпиталя, а хромого, может, в пехоту и не пошлют. Глядишь, оставят в тылу обозным. С лошадьми Семен умел хорошо обращаться.

На плацдарме, за безымянной речкой, отрыв окоп, я целый день стрелял, как простой пехотинец по мелькающим вдали немцам, пулеметным вспышкам. Кого-то достал. А перекуривая и стараясь не смотреть на труп лежавшего рядом автоматчика, вдруг обнаружил, что елозил локтем в полуметре от немецкой противопехотной мины. Как я ее лопаткой не задел, когда окоп рыл, и позже, когда стрелял, один бог знает. Повезло!

Немцы поставили на опушке в ряд штук шесть-семь танков и штурмовых орудий. Лупили прямой наводкой, выбивая в мягкой весенней земле огромные воронки. Немецкая пехота приближалась быстрыми перебежками. Двинулись вперед массивные танки T-IV, обвешанные звеньями гусениц, с очень длинными пушками, с набалдашниками на конце. За ними ползли несколько бронетранспортеров. И вся эта куча техники и пехоты непрерывно стреляла.

Им отвечали две наших потрепанных легких батареи. Хлопки моих винтовочных выстрелов казались до того беспомощными, что я, не выдержав, взял у погибшего пехотинца автомат и выпустил два диска. Потом, успокаиваясь, снова взялся за винтовку. Трудно было целиться под сильным огнем. Брустверы траншей буквально разлетались комьями от многочисленных попаданий пуль. Но я стрелял, а неподалеку резко и оглушительно било противотанковое ружье. Двух или трех человек я снял, когда, закончив очередную перебежку, они снова вставали в атаку. Кого-то наповал, кого-то ранил. Многих уложили наши пулеметчики. Им было тяжело. Часть танков били прицельно по пулеметным гнездам.

Нас бы смяли. Слишком неравные были силы. Один немецкий танк и тяжелый бронетранспортер горели, но остальные на полном ходу неслись вперед, и я видел, как рикошетят от брони танков снаряды наших «сорокапяток». Но из-за речки внезапно открыла огонь подоспевшая батарея У 6-миллиметровых противотанковых орудий и ударили тяжелые минометы. Пудовые 120-миллиметровые мины летели вкривь и вкось. Одна рванула в нашей цепи, раскидав на полсотни метров ошметки какого-то бедолаги, но немцев эта батарея и мощные взрывы заставили попятиться. Загорелся еще один танк, второй – подбитый, поволокли прочь на буксире.

Потом переправились наши танки и рванули с десантом вперед. Мы двинулись следом. Нас торопили. Мы шли целый день, едва не валясь от усталости, с нетерпением ожидая темноты, отдыха.

Но вечером, после короткого привала, услышали приказ идти дальше. Надо спешить, пока немцы не закрепились. Мы едва не подняли бунт, не в силах снова подняться. Плевать на немцев! Спать. Хотя бы два-три часа! Новый ротный (четвертый по счету?), из молодняка, окончивший училище, раненный и снова отправленный на передовую, то кричал, то уговаривал нас. Капитан, командир седьмой роты, с перевязанной грязным бинтом шеей, оттянул затвор нового автомата Судаева с набалдашником на дырчатом стволе. Сипло объявил:

– Три минуты. Кто решил полежать, здесь и останется. Время пошло.

Я поглядел на часы. Взвод Шишкина, самый крепкий в роте, уже стоял. Поднялись и остальные. Снова марш. Ночью кормили недоваренной жесткой перловкой с кусками мяса и обильно сдобренной маслом. Выдали и по сто граммов «наркомовских». Но я видел, как плетутся, высунув язык, вчерашние похмельные, и слил свою долю во фляжку. Главное – дали три часа поспать. Большинство сразу заснули. Храп перекрывал даже гул отдаленных взрывов. Хотя ночь была ясная, звездная, впереди, как гроза, ворчала и сверкала передовая. Кто-то спал, а кто-то там погибал. Василий Шишкин, как и я, не мог заснуть. Ворочались, перешептывались несколько новобранцев, которым утром предстоял первый бой.

– Семену операцию, наверное, сделали, – сказал Шишкин. – Лежит в тылу.

Вася Шишкин вздохнул. Я подумал, что он завидует Семену.

– Кажется, привык к смерти, – сказал взводный. – И письмо прощальное в кармане лежит. А не хочется умирать. Я сегодня ногу подвернул, пока вставал да хромал, немного отстал от своих. Тяжелый снаряд как шарахнет. Узбек впереди бежал, кажись, последний из того пополнения, и кто-то из молодняка. Прямо под взрыв угодили. Лучше не смотреть, что от них осталось. Если бы я не видел, оба без вести пропавшими пошли б. По кускам не опознаешь.

– Выбрось ты это письмо, Вася, – посоветовал я. – Паршивая примета.

– Ты считаешь, надо выбросить?

– Сколько раз слыхал. И выпьем по сто граммов. Хоть поспим.

Шишкин письмо порвал, мы немного выпили и заснули, завернувшись в шинели. Василий пережил следующий день, хотя людей погибло много. Убили нашего ротного. Ни имени, ни фамилии в памяти не осталось. Сколько он командовал ротой? Неделю, не больше. В роте из тех, с кем я начинал в августе воевать, человек десять осталось. А сколько к вечеру выживет?

Но нам повезло. После короткого боя дали приказ срочно рыть окопы. Передышка. А меня на следующий день вызвали в штаб полка. Я не знал, что после ожесточенных боев наша дивизия и многие другие части перешли к обороне на рубеже Берестечко, Чертков, Коломыя. Поредевшие роты окапывались. Возле лазарета лежало множество раненых. Посидев с полчаса, я не выдержал криков, доносившихся из палаток-операционных, и пошел поджидать вызова в другое место. Навстречу мне двое здоровенных санитаров тащили на носилках тело, покрытое с головой затвердевшей от крови плащ-палаткой. Я проводил их глазами. Они несли очередной труп к длинной глубокой яме, которую рыли саперы. Убитый был босой. Обуви не хватало, ее снимали для нового пополнения.

Увидел я и комбата Орлова. Вместе с несколькими тяжелоранеными он ждал машину. Правой кисти у него не было, торчала перебинтованная култышка. Напичканный обезболивающими препаратами, он мало что различал, но меня узнал.

– А… снайпер. Живой? А я вот отвоевался.

Я что-то ответил, подбодрил майора, который в армию уже не вернется. А может, выбьет в наркомате разрешение преподавать в каком-нибудь военном училище тактику боя, как надо класть десятками, сотнями людей в лобовых атаках и отбивать девушек у подчиненных. Каким бы молодым и неопытным я ни был, но знал, что, кроме погибших солдат, на его совести будет вечно висеть красивая телефонистка Люда, которая пошла по рукам начальства. Что из нее путное получится? Поэтому не было у меня желания разговаривать с бывшим комбатом, и я отошел подальше. Он и на гражданке хорошо устроится. Потрясет культей да орденами и станет начальником какого-нибудь ЖЭКа или директором магазина.

В штабе полка я получил предписание в воинскую часть номер такую-то, продовольственный аттестат, проездные документы. Начальник штаба сказал, что я еду на шестимесячные курсы младших лейтенантов, и пожелал удачи.

– Жаль расставаться с таким перспективным снайпером, но тебе надо расти. Офицеров не хватает, сам знаешь.

Добрые слова, которые не часто приходится слышать от большого начальства, растрогали меня.

– Не подведу, товарищ подполковник.

– Я не сомневаюсь, – он встал и пожал мне руку.

– У меня две просьбы, – замялся я. – Хорошо бы в свой полк вернуться. Все же с августа в нем служу.

Я постеснялся произнести слово «воюю». Это отдавало бы хвастовством.

– Не знаю, как получится. А вторая просьба? Если насчет краткосрочного отпуска, заранее скажу. Не дают отпуска. Если только по ранению.

– Обойдусь без отпуска. На меня представления и на медали готовили и на орден. Дайте команду проверить. Может, затерялись бумажки?

– А счет уничтоженных фашистов у тебя какой?

– Тридцать два официально. И штук двенадцать не подтвердили. Свидетелей, говорят, не нашлось.

Слова «бумажки», «штуки» развеселили начальника штаба.

– Проверю лично. «Красная Звезда» тебе по всем нормативам положена.

Не знаю, что там проверял начштаба, но «Звездочку» за убитых фрицев я получил через полтора года. А медаль «За боевые заслуги», как уже упоминал, аж в 1963 году. И представление было написано, когда я уже катил к месту учебы.

Добавлю еще, что сбегать в роту мне не удалось. Сдал винтовку, каску, несуществующий противогаз. Попрощаться лишь успел с двумя-тремя снайперами, остальные были на позициях. Выпили наскоро граммов по сто пятьдесят, обнялись, и я пошел ловить попутку.
Прощайте, 295-й полк и родная восьмая рота!

Часть вторая Командир обреченного взвода

Учился я на курсах младших лейтенантов в Саратове. Сначала меня хотели зачислить в артиллерийское училище, чему я был очень рад. Артиллерия, как и авиация, танковые войска были в армии в почете. Не скажу, что к пехоте пренебрежительно относились. Все же «царица полей», но техника и мощное оружие привлекали любого.

Но попал на курсы подготовки командиров стрелковых взводов. Слово «офицер», вошедшее в обиход в 1943 году, новая форма с блестящими погонами. Черт с ней, с артиллерией. Начал войну в пехоте, даст бог, в ней и до победы дойду.

Почему я назвал так главу? Не нравилась мне дурацкая привычка некоторых спецов высчитывать, кто сколько на передовой отвоевать успевают, пока его ранят или убьют. Выходило, что «Ваньке-взводному» (вот еще дураки прозвище выдумали!) отмерено от силы недели две-три. Ротному – месяц с гаком, танкисту тоже совсем немного.

Нас, фронтовиков, было примерно в трех батальонах одна десятая часть. Может, и меньше. В основном вчерашние школьники, некоторым по семнадцать, призывники двадцать шестого года рождения. Оптимизма им такие рассуждения не добавляли, и я крепко сцепился в один из первых дней с одним умником. Нюхнул передовую, ранили, околачивался где-то и на курсах грамотность решил показать. А у меня срок солидный – восемь месяцев на переднем крае, да еще снайпер. Под носом у немцев.

Характер мой за эти месяцы крепко изменился. На многое по-другому стал смотреть. Сам порой не верил, что мне девятнадцать. Злости, уверенности прибавилось. Не зря меня командиром отделения на курсах сразу назначили, а позже комсоргом роты избрали.

Мне не очень хочется долго рассказывать об учебе. Тем более «первый курс» я прошел под Инзой, восемь месяцев учился. Второй – на фронте, и вот теперь курсы «красных командиров», если называть по-старому. А с сорок третьего – курсы младших лейтенантов.

С первых дней почувствовал разницу между фронтовым пайком и тыловым питанием. Голодом нас, конечно, не морили, но перловка, ячневая каша, пшенка, капуста составляли основной рацион. Реже – гречка, горох, изредка макароны. Немного отъедались в обед. Щи и суп, как правило, были наваристые, с зеленью. Часто давали вкусную каспийскую селедку, нарезанную крупными ломтями. Я любил ее есть с ржаным хлебом, разделив пайку масла на пару кусков. Да еще кружки две горячего чая. Селедки всегда хватало, и я, выросший в лесной деревне, с удовольствием подметал жирную соленую рыбу, считавшуюся у нас в Чамзинке лакомством.

Учеба давалась мне легко. Правда, однажды, занимаясь на брусьях, отдалась острой болью перебитая в декабре кость. Отлежал неделю в изоляторе, вволю выспался, с удовольствием ел забытую молочную кашу, котлеты, пил какао и яблочный сок. Меня даже хотели освободить от физкультуры. Я испугался, что могут отчислить из училища. Тем более по бегу, стрельбе, метанию гранаты у меня были отличные оценки. Сошлись на том, что на месяц отменят брусья и ограничат занятия на турнике.

Не зря говорят, что в молодости все зарастает, как на собаке. Рука давала о себе знать, но сильных болей не было, и я вскоре стал опять заниматься на всех спортивных снарядах.

Скажу о сильных и слабых сторонах учебы. Готовили нас крепко, от подъема до отбоя. Вспоминаю ночные тревоги, когда мы вскакивали с кроватей и в полном снаряжении совершали трех-, пятикилометровые марши. Бывало и так. Возвращались в пять утра, а в шесть – подъем. Впереди целый день напряженной учебы. Мы, фронтовики, иногда бурчали, но, если слышали, что начинает жаловаться молодняк, дружно обрушивались на них.

– А ты знаешь, что придется по трое-четверо суток без отдыха шагать? Три часа на сон и километров сорок по жаре.

– Что, машин до сих пор не хватает? – начинал бодягу кто-то из слишком умных. – В хронике показывают, как «студебеккеры» колоннами идут.

Мальчишки семнадцати и восемнадцати лет не имели реального представления о войне. Бесконечные тактические учения, рытье окопов, траншей выматывали их. Мы же наступаем! К чему это бесконечное перелопачивание земли? Объясняли им, что самая надежная защита – земля и хладнокровие.

Довольно часто проводились стрельбы. Но в основном из пистолетов, винтовок, автоматов ППШ. Редко практиковались на пулеметах Дегтярева и «максимах». Материальную часть изучили хорошо. Но, чтобы научиться владеть пулеметом, нужно выпустить не одну сотню патронов. А я вспоминал, что взводный Василий Шишкин часто заменял в напряженном бою не слишком опытных пулеметчиков. И командир роты Черкасов умело бил из «максима», заставляя немцев ложиться за шестьсот-семьсот метров.

Трофейное оружие изучали поверхностно. Как правило, подчеркивали превосходство нашего вооружения. Я считал, что это неправильно. У нас в батальоне было довольно много трофейных автоматов, несколько пулеметов МГ-42, которые особенно ценились.

Политическая подготовка, как и повсюду в армии, оставляла двойственное впечатление. Талантливые политработники, не побоюсь этого слова, буквально зажигали молодежь. Рассказывали о наших героях: Зое Космодемьянской, панфиловцах, Александре Матросове, Василии Зайцеве. Читали статьи Ильи Эренбурга, которые не оставляли никого равнодушными. «Убей немца! – если хочешь спасти Родину, своих родных, близких». Эти статьи буквально гипнотизировали. Не жалей свою жизнь, если хочешь спасти свою землю, и не знай жалости к врагам!

Как-то раз меня попросили выступить на тему о героизме. Я растерялся. Мельком упомянул о своих снайперских успехах. Зато подробно рассказал, как у меня на глазах до последнего вели огонь по фашистам экипажи подбитых танков. Рассказал о Василии Шишкине, сержанте Семенове, который был шесть раз ранен. Выступление замполиту не очень понравилось.

– Там, где не надо, скромничаешь, а как наши «тридцатьчетверки» и КВ горят, подробно рассказал. Ты что, не знаешь, что это лучшие танки в мире?

– Может быть, – подумав, ответил я. – Но у «тигров» и «фердинандов» пушки по 88 миллиметров. За километр наши танки прожигают.

Это был один из штатных болтунов-политработни-ков, который говорит все, что ему велят. Он гнул свое.

– Не ожидал я от тебя, Першанин. А еще комсорг, командир отделения. Примерами героизма надо воспитывать.

– А что, танкисты не герои? А Семен, который с сорок первого в окопах? Другой бы после такого ранения в живот задурил, в обоз бы пристроился, а он воевал, пока ногу не перебило. Риккерт роту в атаку вел, хотя мог и не бежать впереди. Погиб, как герой.

– Риккерт… – поморщился политработник.

Наверное, он хотел отпустить что-то умное про фамилию, но вовремя вспомнил про интернационализм.

– Как наши танки подбивают, можно было и промолчать, – уже миролюбиво закончил преподаватель, не нюхавший войну.

С сержантами он старался жить мирно. Мы частенько выручали офицеров, которым нужно было уйти по каким-то делам пораньше. Про дедовщину тогда не слыхали, но дисциплина держалась на курсах крепкая. Картину портили отдельные фронтовики. Многие из них воспринимали курсы, как временный отпуск. Повоевали, поиграли со смертью, теперь хоть в тылу свое возьмем. А что свое? Хлебали всякое пойло, ходили на танцы, знакомились с женщинами. Бросали одних, заводили новых. Были, конечно, и встречи серьезные, с взаимными клятвами, обещаниями. Но в самом разгаре шла страшная война. Какое будущее ожидало нас?

Участились самоволки, фронтовики являлись к утренней поверке мятые, дышали перегаром. Наш командир учебной роты, капитан Лагутин, повоевавший, тяжело раненный и преподававший в училище около года, собрал актив. Долго спорили, извели массу махорки и запас капитанских папирос. Лагутин, заканчивая собрание и прекращая уже ненужную болтовню, заявил:

– Роту развалить не дам.

Двоих, наиболее злостных нарушителей, которых «воспитывать» было бесполезно, по рапорту Лагутина отправили на фронт без присвоения какого-то звания. Помню, один из них храбрился:

– Ничего, я свое взял. Повоюем и рядовым.

Зато второй, придя в себя, чуть не взвыл. Он был поумнее, знал, что максимум через неделю окажется в окопах. Пытался каяться, но Лагутин жестко отрезал:

– Будь мужиком. Тебя сколько раз предупреждали? Иди, собирайся. Не захотел по-человечески, лежи рылом в грязи.

Остальные нарушители поутихли, хотя поздно вечером то в одном, то в другом месте перемахивали через забор к своим подругам курсанты. Жизнь не остановишь.

23 июня 1944 года началось наступление наших войск в Белоруссии. Мы жадно слушали сводки с фронта, расхватывали газеты. Цифры впечатляли. За шесть дней советские войска продвинулись на сто с лишним километров. Четыреста бомбардировщиков под прикрытием ста двадцати истребителей нанесли мощный авиационный удар по окруженным частям противника. Жрите, гады! Вспоминайте сорок первый год. Четвертого июля был освобожден Минск. Мы радовались, обнимались, некоторые ребята из Белоруссии плакали. Они три года не имели вестей от своих близких.

В конце июля состоялся первый выпуск курсантов. Это были бойцы, проходившие службу еще до войны, воевавшие и уже вполне сформировавшиеся командиры. Сто двадцать младших лейтенантов, в новенькой форме, с портупеями, с кобурами на боку печатали шаг под марш «Прощание славянки».

– Счастливо, ребята!

– Встретимся в Берлине!

– Удачи!

До Берлина из них дойдут немногие.

А я познакомился с девушкой. Худенькая, небольшого роста, в синем цветастом платье, она стояла на краю танцплощадки. Компания оживленно переговаривалась, слышался громкий смех. Но я понимал, как скованно и напряженно чувствуют себя большинство девушек. Многие из них за три года войны потеряли близких, пережили эвакуацию, работали по двенадцать часов без выходных, на скудном пайке. Танцы, возможное знакомство с хорошим парнем были для них единственной отдушиной.

Знал я и то, что, несмотря на обилие в городе курсантов, солдат, офицеров, половина девчат уйдут домой одни, без провожатых. Слишком много мужчин забрал фронт. И еще я заметил, как отличаются некоторые группы девушек друг от друга. Неподалеку от нас стояла еще одна группа. Хорошо одетые, в крепдешиновых платьях, модных жакетах, туфлях на высоких каблуках. Держались они более уверенно. К ним чаще подходили, приглашали на танец. Предпочтение они отдавали офицерам.

Еще я увидел пару женщин лет тридцати с лишним, которые отличались от молодежи своим возрастом. Я толкнул локтем приятеля, Гришу Божко, бойкого парня, тоже фронтовика. Он меня и вытащил на танцы.

– Глянь, и старушки приходят, – ляпнул я.

– Сам ты старушка. Бабенки в соку, и никаких проблем. Смело подходи и договаривайся. Захватишь по дороге бутылку да пожрать, и вся ночь твоя.

– Где я эту бутылку с закуской возьму?

– Они покажут. В тылу все продается.

Я уже бывал с ребятами на рынке. Покупали молоко, сигареты, домашние пирожки, изредка самогон. Все стоило очень дорого. Я невольно помял в кармане галифе две пятичервонцевые бумажки и несколько рублевок. Нищета! Гриша, дождавшись начала танца, одернул гимнастерку и направился к группе разодетых «красавиц», которые мгновенно сделали вид, что кавалеры их не интересуют. Даже отвернулись.

После танца Гриша вытер пот и сплюнул.

– Не понравилась?

– А ну ее на хрен! Ломается, как пряник. Папа с мамой! В аптеке работает. А в каком училище учитесь? Годичном! Значит, надолго к нам? Навсегда! Через месяц звездочку нацепят, и вперед.

– Пойдешь еще? – спросил я.

– Пойду, – решительно ответил Гриша. – Эллой зовут, театр любит. Я тоже. Особенно буфет.

Гриша был злой и возбужденный. Орден Красной Звезды тускло поблескивал рядом с двумя нашивками за ранения.

– Я ее не упущу. Девица тертая. Будет ей театр и представление: «Раздвинь, солнышко, ножки». Она хоть знает, что война еще идет? Правда, далеко от Волги, но идет. И не скоро кончится.

– Угомонись, жених. Раскукарекался.

Гриша ушел после танцев с Эллой, а я, успев на два последних танца, познакомился с худенькой девушкой. Таней из Воронежа. Проводил ее до барака в поселке железнодорожников, узнал, что она работает крановщицей в депо, а в Воронеж к матери ее пока не отпускают из-за военной необходимости. Живет в комнате еще с одной девушкой-диспетчером. Подруга спит после смены, и пригласить она меня не может.

– Если хочешь, встретимся? – после затянувшегося молчания предложил я.

– Можно…

Пару вечеров мы просто гуляли, а потом я остался у Тани ночевать. Чаще одного-двух раз в неделю встречаться не удавалось. Таня работала по сменам, а у нас шли усиленные занятия и экзамены. Выпускали потоком младших лейтенантов. В конце августа, проучившись на курсах неполных четыре месяца, я сдал выпускные экзамены и прошел последний раз торжественным маршем по плацу под ту же «Славянку». Все, теперь я офицер!

Пошел вместе с Гришей фотографироваться. В селе у нас перед войной редкие земляки-лейтенанты приравнивались к председателю колхоза. Уважали Красную Армию и красных командиров. Одну ночь удалось выпросить перед отъездом и попрощаться с Таней.

Наверное, как и все девятнадцатилетние мальчишки в таких ситуациях, я говорил о любви, будущей встрече после Победы… женитьбе. Таня была старше меня на год и мудрее, как все женщины. Она мало верила, что мы когда-нибудь встретимся, но, видно, в душу я ей запал. Провожая меня, она расплакалась, хотя до этого держала себя крепко.
– Возвращайся живым! Я буду тебя ждать.
В свой полк я, конечно, не попал. И даже фронт был другой. Четвертый Украинский, 237-я стрелковая дивизия. А номер полка не сохранился ни в памяти, ни в оставшихся документах. Может, потому, что в этом полку воевал до очередного ранения около месяца. Даже в справках о тяжелом ранении и лечении в эвакогоспитале 2020 указан только номер дивизии.

Зато я хорошо запомнил, что 2 сентября 1944 года я прибыл во второй батальон и был направлен в четвертую роту. Представился командиру роты, старшему лейтенанту Илюшину. Здоровяк, с кирпичным, обожженным южным солнцем лицом. Добродушный по характеру, на груди орден Отечественной войны и медаль «За боевые заслуги». Сообщил, что мне «повезло». Через несколько дней возобновится наступление. Я узнал, что продвижение фронта идет тяжело. Даже не зная, какие силы немецких войск нам противостоят, я понял, что здесь, в Карпатах, совсем другая война, чем на равнинах восточной Украины. Огромные холмы, километров по 10–20 в окружности и высотой с километр, густо поросшие лесом. Сплошная зеленая крыша. На таком холме может свободно укрыться целый полк. Каменистые утесы, ущелья и стремительные горные речки. Узкие, хорошо простреливаемые хребты, соединяющие горы. С Карпатами мне еще предстояло знакомиться, а второму взводу, которым меня назначили командовать, я был представлен по прибытии.

Илюшин кратко рассказал мою военную биографию, упомянул снайперский счет и ушел, сказав, что остальное я решу сам со старшим сержантом, Леонтием Бедой. Взвод насчитывал тридцать шесть человек. В строю стояли тридцать четыре. Двое дежурили в траншее у пулеметов. По совету Беды я отпустил второго номера станкового пулемета и одного наблюдателя на свои места в траншею. Никогда бы не подумал, что три с лишним десятка человек – это так много. Шеренга по два бойца выстроилась метров на двадцать.

Кроме Леонтия Беды мне представились еще два сержанта, командиры отделений. Один, в возрасте, лет под сорок, второй – лет девятнадцати, как и я. Чувствовалось, что он закончил учебку. Отрапортовал четко, звонким мальчишеским голосом, что личный состав третьего отделения в полном составе несет службу согласно Уставу и приказам руководства.

– Сержант Мухин! – закончил он доклад.

Среднего роста, крепкий, как боровичок, он был туго затянут ремнем. Блестящий от смазки автомат висел, как и положено, на груди. Я не помню, что говорил своим первым подчиненным в жизни. Что-то про долг, дисциплину, необходимость постоянно учиться военному делу. Слава богу, моя, в общем-то, пустая речь длилась очень недолго, что подчиненным понравилось. Правда, испортил настроение чей-то ехидный голос за спиной:

– Кады учиться? Не сегодня завтра в бой. Там всех научат.

На эти слова я не отреагировал. Обычная встреча нового командира. Настороженная, но в общем доброжелательная. Настороженная, потому что неизвестно, какого дурака пришлют. Может, из тех, кто чужие лбы разбивают, чтобы наверх вылезти. А доброжелательность угадывалась в понимающем переглядывании и негромких фразах. Пришел свой брат-окопник, не тыловая крыса, да еще снайпер, тяжело раненный в бою. Бывалые солдаты хорошо понимали, что даже от взводного, по сути «пешки» в войсковой иерархии, во многом зависят судьбы подчиненных – рядовых бойцов, имевших лишь одно право – неукоснительно подчиняться приказам. И умным и глупым.

Леонтий Беда передал мне составленный в двух экземплярах список личного состава, опись имущества взвода. Примерно треть бойцов, по его словам, составляли опытные, повоевавшие солдаты.

– Кто три, а кто пять месяцев на передовой. Есть и дольше. Но мало.

Я кивнул, соглашаясь с ним. И три и пять месяцев для рядового пехотинца срок достаточно большой, чтобы в условиях постоянных наступательных боев стать подготовленным бойцом или убыть по ранению. Про погибших лучше не говорить. Я хорошо знал, сколько гибнут в первой же атаке и в первом бою.

– Взвод крепкий. Я считаю, лучший в роте, – убеждал меня Беда. – А там уж как вы с бойцами общий язык найдете, товарищ лейтенант.

Хотя по фронтовому обычаю мой помкомвзвода повысил меня на одну ступень (я был всего лишь младшим лейтенантом), он хитро открещивался от моих возможных неудач и проколов в будущем. В какой-то степени он считал себя обиженным. Почти месяц исполнял обязанности взводного. Как и многие в таких ситуациях, рассчитывал на офицерскую звездочку. Тем более на фронте был с декабря сорок третьего, сумел дослужиться до старшего сержанта, имел две медали: «За отвагу» и «За боевые заслуги».

По характеру Леонтий был себе на уме, далеко не прост. Сумел выжить, неплохо повоевать и вначале считал себя по уровню повыше присланного «младшого». Правда, узнав из речи ротного, что я на передовой с октября прошлого года, имею немалый снайперский счет, немного сбавил самоуверенность. Но от подковырки не удержался. «Посочувствовал» даже:

– Обижают вас, снайперов. Столько немцев побили, а медальку или орден не дали.

– Ты свои лучше начищай, – посоветовал я. – Чтобы издалека видно, что герой.

– Ну, какой я герой, – клоунски замялся, закрутился старший сержант.

Но я дожимал бывшего взводного, зная, что если не подомну его сразу, авторитет у бойцов заработать будет трудно. Командует в подразделении один человек. Незваные помощники, где надо и не надо, ни к чему.

– Ты меня, Беда, не жалей. И за награды мои не переживай. Вкратце – откуда люди? Как подготовлены?

Мы сидели в полутемной, довольно уютной землянке. Плащ-палатка, заменяющая дверь, была откинута… Снаружи шуршал мелкий дождь.

– Бойцы все прошли подготовку, – выпрямившись на чурбаке, заменявшем табуретку, докладывал помкомвзвода. – Продолжаем занятия, учитывая условия горной местности. Молодняка много. Ну, эти только в бою чему-то научатся. Во взводе четыре «западника». За троими мы по совету особого отдела присматриваем. Один – наш, у него бандеровцы брата убили, дом сожгли. Он на них злой. Хорошо знает местность. Я держу рядом.

«Западники»… Еще одна проблема. Я уже слышал, что население встречает армию настороженно. Крестьяне живут неплохо, отдельными хуторами. Родители, сыновья, зятья. Держат, по нашим советским понятиям, невиданное количество скота. По две-три лошади, несколько коров и бычков, целые свинарники, не говоря уже о мелкой живности. Как огня боятся колхозов. Много молодежи скрывается от призыва в дальних хуторах или ушли в горы. Но немало и сочувствующих. В основном те, кто пострадал от немцев или бандеровцев. Я бегло проглядел список вооружения. Станковый «максим», ручной пулемет Дегтярева, четырнадцать автоматов, винтовки.

– С автоматами у вас неплохо, – заметил я. – Год назад во взводах вдвое-втрое меньше имелось.

– Стараемся, – расплылся Леонтий. – Еще в обозе шесть трофейных автоматов держим от греха подальше. Раздадим перед наступлением.

Взводный «обоз» состоял из крепкой немецкой подводы, запряженной двумя лошадьми, где хранилось оружие, боеприпасы, теплая одежда.

– Молодцы, – не удержался я. – Двадцать автоматов – сила!

– С пулеметами у нас бедновато. «Максим» старый, побитый. Кожух течет, паять замучились. Был немецкий «эмга», так его проверяющий из батальона забрал. Хорошая штука, скорострельная. Но я припрятал еще один «дрейзе», ручник, знаете, с магазином сбоку?

Еще бы я не знал этот «дрейзе»! С трехсот шагов по мне лупил. Хотя и устаревшая машина, но работает четко. Старший сержант нравился мне все больше. Кто таскал на себе взводное имущество, нагрузившись на марше, как ишак, тот поймет находчивость Леонтия, сумевшего сохранить трофейную повозку, которая взводу по штату не полагается и на которой возили целый арсенал.

– Неплохой пулемет, – заметил я.

– Магазины только маленькие, – заскромничал мой заместитель. – Двадцать пять патронов. И четыре штуки всего. Но второй номер шустрый, за минуту магазин набивает. Может, выпьем, товарищ лейтенант? И перекусим с дороги.

От водки я отказался. Не захотел дышать перегаром на ротного. А кружку крепкого чая с хлебом и домашним сыром выпил с удовольствием. Предупреждая вопрос насчет сыра, Леонтий сообщил, что мелких ферм в округе хватает. Молоком, творогом «кулаки» делятся, просят только скотину не стрелять.

Успел обойти позицию взвода, познакомился кое с кем из бойцов, а ближе к вечеру снова встретился с Илюшиным. Переговорили с полчаса перед ужином, который готовился, как я понял, в честь моего прибытия.

– Чужая земля, – отрывисто рубил Илюшин. – Местным, конечно, фрицы были, как кость в глотке, но и нам не сильно рады. С кем ни заговоришь, одно на языке: «В колхозы сгонять будут?» Вишь, какая слава о наших колхозах идет! Живут хорошо, ничего не скажешь. Боятся нас. И постреливают. Один за пределами роты – ни ногой! Бери с собой бойца, а лучше двух. И заведи привычку всегда иметь при себе автомат.

Поговорили о роте, моем взводе. Костяк крепкий. В роте девять коммунистов, десятка четыре комсомольцев.

– Кстати, в твоем взводе парторг. Длинный, пожилой такой. Коробов Иван Миронович, командир отделения. Мужик надежный. Леонтий Беда, Сашка Мухин – ребята тоже крепкие. Пулеметчик у тебя опытный, хоть и с гонором. Ничего, найдете общий язык.

Упомянул Илюшин про «западников» (местных призывников). В полку уже трое сбежали. Одного поймали, в штрафную роту отправили, а двое наверняка уже у бандеровцев. Поговорили немного о тактике будущих наступательных боев. Мне понравилось, что ротный тоже против атак на ура. Слишком большой кровью обходятся.

– Места трудные, – качал он головой. – Дороги по холмам, как туннели. Засады в двадцати шагах устраивают. Речки, посмотреть не на что, а пока переправишь все хозяйство, полдня уйдет. Пару веревок натянешь, и держись крепче. Если сорвешься на перекате, о камни так долбанет, что не каждый выбирается. Обоз иногда в обход придется пускать, через брод. Посмотрим, как дальше дела пойдут.

– Мосты взорваны? – спросил я.

– Почти все. Но броды есть. Проблема – найти. Но уже проводников набрали, из местных сочувствующих. Да и саперы впереди копошатся. Наводят переправы.

За столом собралась целая компания. Два командира взводов, оба молодые ребята, которые показались мне на одно лицо, старшина Букреев с рассеченным ухом и медалью «За Сталинград». Пришел парторг Коробов. Единственной женщиной в компании была сержант-санинструктор Зина Каляева, широколицая, чем-то похожая на Илюшина. Судя по тому, как она держалась и сидела рядом с ротным (по другую сторону – старшина), я понял, что отношения у них, как обычно водится, не только служебные. Ей было лет двадцать семь, постарше Илюшина. Со мной, знакомясь, поздоровалась походя, как со случайным гостем.

Меня это задело. Но кто я для нее? Очередной взводный, которые только и успевают дела принять и меняются, кто через неделю, кто через месяц.

Стол был накрыт богатый. Домашняя колбаса, пластинки розового сала с мясными прожилками, сметана в глечиках, яркие красные помидоры, нарезанные четвертинками, бутылки со спиртом и розовым местным вином. Что-то еще на тарелках. Ординарец Илюшина поставил посредине стола огромную сковородку с жареной картошкой и мясом, старшина разлил в кружки разбавленный спирт.

Выпили за фронтовиков, за победу. Третий тост – за погибших. Опрокинули кружки молча. Чувствуя, что пьянею, я приналег на картошку с горячей бараниной. После курсантского пайка все было необыкновенно вкусно. Особенно понравилась домашняя, копченая, отдающая дымком колбаса.

Как бывает в таких случаях, говорили обо всем подряд. Спросили, правда ли, что я уложил из снайперской винтовки тридцать с лишним фашистов. Я сказал, что правда.

– Ну, дает Никола! – хлопнул меня по плечу старшина. – Целый взвод уложил.

– А теперь свой сбереги, – желчно подала голос тоже подвыпившая Зинаида. – Сплошные мальчишки, да и ты по годам недалеко ушел.

– Ладно, Зина! – хлопнул ее по заднице Илюшин. – Без тебя командиров хватает. Парень почти год на передовой.

Каляева поморщилась и отодвинулась от старлея. Меня оставили в покое, заговорили о ротных делах. Илюшин сообщил, что наступление, скорее всего, начнется послезавтра. Остается один день. Надо получить дополнительно патроны, особенно автоматные. Подковы у лошадей еще раз проверить.

– Я уже смотрел. Двоим подковы сменить надо, – отозвался старшина Петр Семенович Букреев. – Подковы, гвозди есть. Сделаю.

Выпили хорошо. Запели было, но парторг что-то шепнул Илюшину, и тот согласно кивнул.

– Отставить «Тройку удалую»! Не надо бойцов дразнить. И так все на нервах. Наливай, Семеныч, по крайней и расходимся.
Решение Илюшина мне понравилось. Мой прежний ротный, покойник Черкасов, когда набирался под завязку, то Саню Птаху, тоже покойника, поил и до полночи петь заставлял.
Следующий день прошел в суматохе. Слухи о наступлении подтвердились. Скорее всего, на рассвете. Сразу появилась куча проблем. Ко мне заявился пулеметчик Загорулько и, небрежно козырнув, доложил, что кожух «максима» опять подтекает. Надо бы договориться с полковой мастерской. Загорулько был массивным, широкоплечим мужиком лет тридцати, с двумя орденами Красной Звезды и медалью. Две нашивки за тяжелые ранения. Двух орденов во взводе, да и в роте, я ни у кого не видел. Ничего не скажешь, заслуженный сержант.

– Ну, так че? – поторопил меня орденоносец.

– В мастерской, знаешь, что сегодня творится? Раньше почему молчал?

– Сто раз говорил, и сами паяли.

– Ну, вот и паяйте.

– Канифоль кончилась.

Я понял, что это не канифоль, а канитель. Вызвал Беду.

– Обеспечь ремонт «максима» и замену первого номера. Есть запасные пулеметчики?

– Найдем. Второй номер хоть и без орденов, а садит прилично. Заменим.

Судя по всему, Беда не слишком жаловал гонористого орденоносца.

– Все. Выполнять!

– Круто берешь, младшой, – лениво поднялся с чурбака Загорулько.

– Бери винтовку и в строй. Кру-гом!

Наверное, я был не прав, так, с маху отстраняя опытного командира расчета. Но я понимал и другое. Дисциплина во взводе важнее одного меткого пулеметчика.

– И пойду!

Но через час Беда доложил, что пулемет исправлен, и попросил меня отменить приказ. Я не стал обострять обстановку и дал согласие.

– Трофейные автоматы можно раздать?

– Раздавай.

– Вам, товарищ лейтенант, какой? ППШ или трофейный?

– Брось «выкать», Леонтий. Давай ППШ. Пару дисков и две «лимонки».

Объявился, как водится, заболевший. Совсем молоденький парнишка бегал в кусты. Возвращаясь с неживым, белым лицом, жадно пил воду. Стонал, держась за живот. Пришла Каляева, осмотрела парня, сходила в кусты, что-то там разглядывала.

– Медвежья болезнь. Налейте сто граммов с солью. К вечеру пройдет.

Илюшин был прав. Нервозность и напряжение перед предстоящим боем проявлялись в мелочах и в серьезном. В третьем батальоне боец, из молодых, проверяя гранаты, случайно выдернул чеку из РГД-42. Бросать некуда, кругом люди. Догадался в последний момент выскочить из окопа, выпустив гранату из рук. Осколками посекло кисть и пробило щеку. Разнесло винтовку. Пришлось отправлять в санроту. ЧП! Если в дивизии узнают, могут пришить членовредительство. Своими силами обработали, сшили раны. Дай бог, обойдется без осложнений и санбата. Тогда дней пять подлечится в обозе и вернется в строй.

Илюшин приказал провести с молодыми еще раз инструктаж. У больного и трех «западников» распорядился гранаты забрать. От греха подальше.

На рассвете началась артподготовка. Она шла где-то вдалеке. Полк двинулся вперед. Пока мы шли по отвоеванной земле.

Обгоняя нас, двигались танки. Новые «тридцатьчетверки», с массивными 85-миллиметровыми пушками, вперемешку со старыми латаными танками, возможно, принимавшими участие еще в Курской битве. Самоходки, САУ-152 («зверобой») с шестидюймовыми орудиями, «студебеккеры» и наши полуторки с пехотой и пушками на прицепе. Впервые увидел нормальное зенитное прикрытие – бронетранспортеры со спаренными и счетверенными крупнокалиберными пулеметами. В воздухе проносились штурмовики в сопровождении истребителей.

По металлическому сборному мосту форсировали с ходу речку шириной метров тридцать. Мост был высокий, на железных сваях. На случай дождей. Я представлял, во что превратится бурлящая речка, если в нее хлынут потоки из ущелий. Высоко в небе завязался бой. Где свои, где чужие – непонятно. Потом прошла со штурмовки восьмерка Ил-2. Хвост у одного был, как решето, отчетливо виднелись пробоины на крыльях. Штурмовики летели низко. В памяти осталась разбитая кабина одного из Ил-2, кормовой пулемет нелепо задрался вверх. Я понял, что стрелок убит.

Знакомая картина прорыва. Сгоревшие и подбитые «тридцатьчетверки», раздавленные немецкие пушки. Много трупов. Наши лежат на обочине, немецкие – где попало. С удовлетворением вижу, что убитых фрицев гораздо больше, чем наших солдат. Нажрались, гады! Техника у немцев мощная. Первый раз вижу вблизи самоходное орудие «Фердинанд». Все его технические данные я знаю. Броня корпуса и рубки 200 миллиметров, шестиметровая пушка. Глыба металла шириной и высотой метра три. Наши танки за километр-полтора достают. А политработник на курсах дуру гнал, что мы их одной левой бьем! Его бы против «Фердинанда» в «тридцатьчетверку» посадить! Обделался бы.
Я с удовлетворением разглядываю оплавленные дыры в броне «Фердинанда». В окопе, тварь, стоял, по самую пушку зарытый. Все равно уделали! И старые знакомые T-IV, обвешанные звеньями гусениц, попали под огонь в узком месте. Три штуки застыли кучей, обгорелые, разодранные. Два – без башен. Бойцы копаются, ищут трофеи. Но более-менее ценное забрали передовые части.

Шагаем дальше. По обочинам асфальтированной дороги – сгоревшие грузовики, раздавленные пушки. Идем, обливаясь потом. После дождей вовсю печет солнце. Гимнастерки мокрые. Команда – час отдыха! Обедаем всухомятку. Я – со своим взводом. Илюшин отдельно с Зинаидой, старшиной и одним из командиров взводов. Не знаю, какие харчи у них, но Беда с подручным раскладывает на куске брезента куски жареной свинины, соленое сало, вареную в «мундире» картошку, яблоки. Вокруг уселись все три командира отделений и орденоносец Загорулько.

Обхожу взвод, убеждаюсь, что бойцы тоже не бедствуют. Сало, картошка, ломти местного домашнего хлеба. Запаслись в обороне. Предупреждаю, чтобы больше ста граммов не пили. Как же, послушают! Но «старики» дружно заверяют, что все будет нормально.

Леонтий зовет к «столу». Выпиваем по сто граммов с прицепом разбавленного спирта. Едим с аппетитом хорошо пошагавших людей. Беда наливает по второй и, опережая меня, заверяет:

– Все! По второй, и достаточно. Вечерком доберем.

Я предпочел бы кружку кисло-сладкого винца, но под насмешливым взглядом Загорулько отпил половину порции и грыз зажаренное до черноты свиное ребро.

Батальон ночевал в крохотном, из двух домов и нескольких сараев, хуторке. Нашей роте выделили овин. Комбат приказал выставить усиленные посты. К своим пробивались из окружения немцы, а из засад стреляли бандеровцы. Карпаты – южные края, но какие здесь холодные ночи! Уже с вечера выпала обильная роса, а часа в три я проснулся. Шинель и наброшенная сверху телогрейка не спасали от холода и пронизывающей сырости. Пошел проверять посты. Часовые, которых из-за усталости меняли каждый час, не спали.

Худой длинный боец, лет восемнадцати, с поднятым воротником шинели и натянутой на уши пилоткой, топтался с винтовкой возле ворот. Руки грел, сунув ладони в рукава шинели.

– Это вы, товарищ лейтенант? – неизвестно чему обрадовался парень.

– А если не я?

– Да ну… я вас сразу узнал.

– Пароль тогда спроси ради интереса.

Боец вытащил ладони из рукавов шинели и спросил пароль. В его долговязой нескладной фигуре, в манере носить винтовку угадывалась неопытность вчерашнего мальчишки.

– Как зовут?

– Митрофанов Павел… рядовой.

– А чего спишь на ходу, Паша? Пилотка на ушах. Воротник на голову вместе с пилоткой натянул. Ты же ничего не видишь и не слышишь.

Боец положил винтовку к ногам и стал приводить себя в порядок.

– Ремень туже затяни. И оружие на посту из рук не выпускай. Тебя сколько учили?

За десять минут неторопливого разговора я выяснил, что Митрофанов Паша из-под Саранска, закончил пять классов, а летом проходил полуторамесячную подготовку. Два раза водили на стрельбище, давали по три патрона.

– Попадал в цель?

– Иногда попадал, – застеснялся Паша и честно признался: – А чаще мазал. Обещали три месяца учить, а отправили досрочно.

– Павел, не будь курицей и не спи на ходу. Всадят нож под лопатку. Ведь мать, небось, ждет, надеется, что до победы довоюешь, героем вернешься.

– Че там, героем! – простодушно ответил парень. – Мать в ногах у военкома валялась, просила в училище, в ремонтники отправить. Отец и старший брат без вести пропавшими с сорок первого числятся. Дядьку и двоюродного брата убили. Дома две сестренки сопливые да дед с бабкой остались.

– Тем более! – разозлился я. – Возьми себя в руки и неси службу, как боец Красной Армии.

Второй часовой был старше и опытнее. Щелкнул предохранителем автомата, заставил назвать пароль, тихо произнес отзыв и доложил, что все нормально. Дежурил он не в шинели, а в телогрейке.

– Так ловчее и легче. Пусть попробует кто сунется.

За поясом, кроме запасного диска в чехле, висела «лимонка». За голенищем сапога торчала немецкая граната – колотушка с длинной деревянной рукояткой.

– С «лимонкой» не сравнить. Слабее, – сказал часовой. – Зато я эти штуки метров на шестьдесят пуляю. Как из пушки.

Фамилия бойца была Ситников. Вот познакомился еще с одним подчиненным.

А на следующий день рота вступила в бой.

Перед небольшим городком, где вовсю шла стрельба, нашей и пятой роте приказали двинуться в обход и ударить с флангов. Ротные обозы мы оставили тыловикам и торопливо зашагали каждый своим маршрутом.

Казалось, чего такого – обойти с фланга? Если сильного заслона нет, сделай крюк километра два-три и бей фрица под дых. Но здесь крепче любого заслона ущелья и горы. Ротный прикинул, что прошагать придется километров десять, если не больше, а потом, перевалив через хребет, уже скатываться к городку.

Шагали очень быстро по проселочной дороге, навьюченные боеприпасами. Для подкрепления дали минометный расчет из четырех человек. Запас мин, штук шестьдесят, распределили среди бойцов.

Приходилось смотреть мне после войны фильмы, и всегда я не мог понять – для красоты, что ли, изображали идущих налегке бойцов. Ни тебе боеприпасов, ни индивидуальных пакетов. Шагают бодро удальцы с автоматами, в лучшем случае с запасным диском на поясе да парой гранат, и воюют целый день. Из воздуха, что ли, патроны получают?

Два диска, сто сорок патронов – это полчаса хорошего боя. Шинели, запасное белье, всякую хурду, вроде подметок, бритвенных принадлежностей, мелких трофеев, в обозе оставили, а шли тем не менее нагруженные, как ишаки. Даже я, командир взвода, которого никто не обязывал нести мины, цинки с патронами, и то тянул изрядный груз.

На ремне пистолет, запасной диск и две «лимонки». Больше не нацепишь. Как ни стягивай ремень – под тяжестью вниз сползает, а портупея, кажется, в мясо врезается. Поэтому еще один запасной диск, коробку на сто патронов и три гранаты в вещмешке тащишь. Там же индивидуальный медпакет. В голенищах яловых широких сапог два рожковых магазина и в планшетке, кроме документов, еще штук сорок патронов.

А как же меньше? Что впереди ждет – неизвестно. На костлявого Пашу Митрофанова, кроме своих боеприпасов, навьючили ящик с минами, а расчет Загорулько вместе с разобранным «максимом» тащат штук шесть коробок с лентами и перевязанные веревками два цинка патронов. Разведка, трое опытных бойцов, с ручным пулеметом идут впереди налегке. С ними два сапера, но мины где угодно могут быть понатыканы. С миноискателем целый день плестись будешь. Больше надежды на осторожность и интуицию.

Утренний туман окончательно рассеялся, жарит по-летнему горячее солнце. Рота растянулась метров на триста. Собьем на полчаса бойцов кучнее, а еще через полчаса опять появляются отстающие. Войной пока не пахнет, но я знаю, как внезапно взрывается тишина. Может, нас уже на мушке один или два пулеметчика держат из сосняка, метрах в пятистах от обочины. Привал. Илюшин с командирами взводов обсуждает дальнейший путь. Пора закруглять маршрут. Круча осталась позади, да и речку уже можно вброд перейти, а затем двигаться во фланг городка.

Загорулько со своим расчетом быстро собирают «максим» и по команде Илюшина дают несколько очередей по кустарнику напротив. Молчание. Начинаем переправу. Везет, что последние дни не было дождей. Вода в самом глубоком месте чуть выше колена, но ледяное течение едва не сбивает с ног. Разведка уже на том берегу. Переправляется первый взвод, за ним готовимся мы.

Залп раздается внезапно. Потом распадается на треск двух пулеметов, автоматные очереди и винтовочные хлопки. Стреляют человек тридцать с небольшого хребта из-за сосен. Вскрикнув, падают в воду один, второй боец из первого взвода. Люди на переправе – легкая цель. Тела тащит течением. Одного вытаскивают, второй исчезает в бурлящей струе вместе со станком пулемета, который он нес на плечах.

Два оставшихся в роте «максима», захлебываясь, бьют длинными очередями. К ним присоединяются «Дегтяревы», наш трофейный «дрейзе» и все остальные стволы. Минометчики тоже открывают огонь. Но командир расчета явно не снайпер. Мины летят с большим перелетом, не видно даже дыма от разрывов. Огонь из засады ослабевает. Немцы (может, бандеровцы?) рассредотачивают-ся. Бьют реже, но прицельно.

Пуля попадает в грудь одному из пулеметчиков третьего взвода. «Максим» на минуту замолкает. Старшина Букреев, разбросав ноги, стреляет из кавалерийского карабина и материт минометчиков. Сержант, командир расчета, крутит колесики бинокля, а два его подчиненных лихорадочно, как наперегонки, опускают в ствол мину за миной. Илюшин отпихивает минометчиков и трясет за шиворот сержанта:

– Ты куда свои «огурцы» швыряешь? В небо? Живо наблюдателя вон на тот камень.

Пули визжат совсем рядом. Наблюдателя подсаживают на обомшелый валун. Немцы переносят огонь на него. Но парень не из робких. Выкрикивает непонятные мне цифры корректировки. Сержант, отходя от страха, сам наводит миномет. Взрывы ломают молодые ели, поднимают клубы земли, дыма, целую завесу ломаных веток и хвои.

– Першанин, бери взвод. Всех, кроме Загорулько с расчетом, и обходи фрицев слева. Живее, не телись!

У меня нет привычки «телиться» в подобных ситуациях. Но я прячу обиду, и взвод перебегает речку, стреляя на ходу. Куда – непонятно. Но надо гасить в бойцах нерешительность и отвечать на пули, которые пробивают тонкий слой воды и подбрасывают фонтанчики мелкой гальки и песка. Краем глаза вижу, что третий взвод бежит, охватывая засаду справа.

Склон крутой. Кусты. За ними поляна, заросшая по колено травой и цветами. Ползти бесполезно, нас сверху хорошо видят. Сейчас мы на дистанции прямого огня. Надо немедленно атаковать. На подломившихся ногах падает кто-то из бойцов. Убит или тяжело ранен. Несколько человек брякаются в траву. Остальные бестолково шарахаются назад. Схватившись за бок, вскрикивает и оседает еще один боец. Илюшин прав – нельзя телиться.

– Ленька, – ору я. – Оба «ручника» на непрерывный огонь. Остальные вперед!

Меняю расстрелянный диск и достаю из сапога рожковый магазин. Леонтий, ругаясь, тянет одного из «западников». Невольно мелькает в памяти мой первый бой в августе прошлого года за деревеньку, где я нашел и потерял копченый окорок. Сумятица, вспышки выстрелов, направленных мне в лицо. Не обязательно мне. В МОЙ взвод, за который я отвечаю и который хочу сберечь.

Умело, перебежками, наступает отделение парторга Коробова. Леонтий рядом со мной. Строчит из ППШ длинными очередями. Справа тоже стрельба – это третий взвод. Две мины по-дурному взрываются едва не под носом у нас. Все падают в траву.

– Гранаты!

Кувыркаясь, летят РГД, «лимонки». «Боровичок» Мухин и Ситников, который спрашивал у меня ночью пароль, одновременно поднявшись в рост, бросают из-за сосен далеко и умело немецкие гранаты-колотушки с длинными рукоятками. Затем дружно падают лицом вниз. Из сосен, пробитых насквозь, брызжут щепки запоздавшей пулеметной очереди.

– Ур-ра! – кричит кто-то у меня за спиной.

Крик захлебывается хриплым кашлем.

– Убили… Маманя…

Я бегу вместе с Леонтием. Меняю очередной магазин.

Стреляю по мелькающим вдалеке фигурам. Немцы не драпают сломя голову, как показывают в фильме «Секретарь райкома». Отступают хоть и быстро, но грамотно. Наверняка уносят раненых, а прикрывают группу пулеметчики. В густом сосняке преследовать их двумя неполными взводами не имеет смысла. Илюшин кричит вырвавшемуся вперед Луговому:

– Никита, стой! Собирай людей.

Трое убитых немцев. Два рядовых и один унтер с нашивками. Ранения у всех пулевые и несколько осколочных, от гранат. Почти все мины разорвались с перелетом. У нас потери большие. В роте четверо убитых и шесть раненых. Погиб боец из моего взвода. Познакомиться ближе с ним не успел. Парень лет двадцати прошит пулеметной очередью. Мгновенная смерть. Кроме того, во взводе двое раненых. Один в шею. Это, наверное, тот, кто кричал «ура». Покрытый крупными каплями пота, он весь трясется. Зина Каляева, умело обработав рану, делает перевязку.

– Повезло, Володя… ничего серьезного, – приговаривает она.

По-настоящему тяжело ранен рядовой с медалью «За отвагу» из третьего взвода. Сквозь перебинтованную грудь проступают, сплываясь вместе, три кровяных пятна. Перебита ключица. К плечу и руке примотаны лубки.

Один из санитаров протирает спиртом рану у моего бойца, Паши Митрофанова. Голый по пояс, он послушно задирает руки, помогая санитару. Пуля вырвала клок мяса из подмышки. На худом мальчишеском теле проступают все ребра, брюки сползли и держатся на кальсонах.

– Ничего, Митроха, – утешает санитар. – Чичас перевяжет Зинуля – ив санбат. Недели две, как человек, отдохнешь.

Несколько бойцов роют на берегу речки могилу. Четыре тела лежат в ряд. Илюшин отчитывает сержанта-минометчика, который, как я понял, намылился вернуться в свою роту, так как у него остались всего три мины.

– А пятьдесят семь коту под хвост. И спешил ведь как! – Ротный обращается то к командиру третьего взвода, то ко мне. – С перепугу воздух сотрясал. Пойдешь с нами. Кончатся мины – карабины есть.

Командир первого взвода, Луговой Никита, лейтенант, года на два постарше меня, с медалью «За боевые заслуги» и нашивкой за ранение. Ладно подогнанная форма. Половина его взвода, раздевшись, бредут снизу вверх по течению, ищут станок от «максима», который выронил раненый пулеметчик. «Максим» считается тяжелым оружием. Просто так потерю станка не оставят. Можно загреметь под трибунал. Потратили почти час, но станок все же нашли.

Раненых отправили в тыл, и ускоренным шагом, почти бегом, спешим к городку. Идти легче. Я расстрелял два диска и почти два с половиной рожка. Две с лишним сотни патронов и, наверное, никого из немцев не убил. Это не снайперская охота, один патрон – один немец. Набиваю на ходу патронами магазины-рожки.

И рота поредела. Четверых похоронили, шестерых раненых отправили в тыл. С ними человек шесть носильщиков и сопровождающих. Луговой, довольный, что нашли станок от пулемета, на радостях хватил из фляжки. Ничего особенного. И другие выпили, у кого запас имелся, – снять напряжение. Но Луговой, заместитель командира роты, подходя ближе, спрашивает:

– Ну, как первый бой? Это не из норы за полкилометра фрица выцеливать. Атака! Лицом к смерти.

Мне что-то надо ответить. Что это не первый и даже не третий бой для меня. Мне не нравится снисходительность Лугового и слова «лицом к смерти». Терпеть не могу громких фраз. Сразу видно, что, несмотря на медаль и ленточку за легкое ранение, он не так долго на передовой. Зеленый еще, хоть и две звездочки. Мы, взводные, никогда не называем друг друга по званию, но я отвечаю с подчеркнутой официальностью:

– Нормально, товарищ лейтенант.

– Брось ты эти замашки. Товарищ лейтенант! Никитой меня зовут. Здесь боевой коллектив, все за одного, и кичиться своим снайперским счетом не обязательно. Как себя покажешь, так и оценят.

– Иди к своему взводу, – на секунду останавливаюсь я. – Несешь всякую херню.

Луговой что-то бормочет, но отстает от меня. Через полчаса лес заметно редеет. Внизу, как на ладони, городок. Добротные дома с высокими крышами, дорога из брусчатки. Но некоторые дома уже разрушены, другие горят. Немецкие тылы отходят. Вдалеке вижу вереницу грузовиков, легковых машин, подвод. На улицах стрельба. Звонко бьют полевые и танковые пушки, трещат непрерывные очереди.

Илюшин мужик опытный. Мы снова делаем крюк и по заросшей низине бежим к крайним домам. Нас пока не видят. Но последние две сотни метров – открытое место, если не считать густой травы, которой здесь на опушках везде много. Короткое совещание.

– Только ползком, – рубит Илюшин. – Все три станкача на прикрытие. Огонь открывать, если нас заметят.

– А нам что, с минометом ползти? – подсовывается сержант. – В нем три пуда веса.

Илюшин на секунду задумывается.

– Останешься здесь. Как только немцы откроют огонь, выпускаешь три оставшиеся мины и следом за нами. Попробуй потеряйся! Пристрелю.

Ротный не может простить ему трусости и торопливой неграмотной стрельбы. Миномет – штука эффективная. Стрелял бы точнее, и потери бы в роте меньше были.

Триста метров мы проползли минут за десять. Торопились так, что ошметки из-под сапог летели. Кинулись под защиту плетеного забора, каких-то сараев. Замерли, держа наготове оружие.

Пригнувшись, прикрывая друг друга, миновали поле пулеметчики и минометный расчет. Пока разведчики и саперы проверяли ближайшую улицу, я успел набить диск, полупустой рожок и выбросил коробку из-под патронов. Один из расстрелянных дисков я уронил в траву, когда атаковали заслон. Остались два и три неполных рожка. Плюс две РГД. Хорошо запомнился мне мой боезапас и сожаление, что мало гранат. По обе стороны от меня сбился взвод. Пока все шло более-менее.

А запомнилось все, потому что нехорошим, жестоким будет день. И те, кому суждено было погибнуть, не знали своей судьбы. Если есть бог, правильно он решил. Не дано человеку видеть будущее. С ума бы люди посходили.
Кряхтел и ворочался рядом Леонтий Беда. Многие курили. Вернулась разведка, и ротный указал, кому куда двигаться. Когда стали подниматься, наверное, все услыхали, какая частая стрельба стелется на улицах городка. И нам, молодым, живым – в эту мешанину непрерывных очередей, треск выстрелов, уханье взрывов…
Илюшин отослал связного в штаб, а мы, тремя взводами, осторожно двинулись по направлению к центру. Возле горящей хаты лежал убитый немец. Винтовка лежала рядом, зато не было сапог. Кто взял? Местные? Серые плотные носки, один наполовину стянут, когда снимали сапоги. У немцев они добротные, кожаные. У меня во взводе в таких щеголяет Беда. Каски у фрицев тоже прочные, толстые. Но от снарядного осколка немца не спасла. Возле орла косо прорубленное отверстие, еще несколько осколков вошли в тело. Вокруг лужа крови, но Леонтий, наклонившись, подбирает две гранаты-колотушки и делится со мной.

– Ремень, суки, сняли! – жалуется он. – Точно, местные.

Почему местные? Они нас не очень-то жалуют, в спины стреляют, а винтовку не взяли. Но мой ненужный вопрос, который я не успел задать, прерывает стрельба со стороны первого взвода. Приказываю Леонтию послать двух бойцов узнать обстановку. По соседней улице проскакивает грузовик. Мы успеваем дать несколько очередей. Мимо! Я знаю, что вместе с Луговым находится ротный. Надо выручать. Но тогда без прикрытия останется третий взвод. Впору бежать, узнавать самому.

Появился связной.

– Там, там… – он возбужденно махал рукой.

– Что там? – встряхнул я его.

Но через несколько секунд увидел бойцов первого взвода, кучками и поодиночке бежавших к нам. Под руки тащили раненого бойца. Еще один зажимал ладонью скулу. По пальцам, лицу текла кровь. Илюшин, Луговой и двое бойцов прикрывали отход. Теперь стрельба шла и со стороны третьего взвода. В дальнем конце улицы показались фигуры немецких солдат. Мы открыли огонь, и немцы исчезли.

– Танки, – тяжело дыша, объяснял Илюшин. – Никита, бери трех гранатометчиков и поджидайте их возле того дома. Остальные перекрывайте улицу.

Мы заняли позицию за плетнем, возле глинобитного сарая, среди кустов смородины и малины. Вдоль домов шла глубокая водоотводная канава, но лезть туда никто не рискнул. Улица оставалась пустынной. Загорулько пристроил свой «максим» в проломе плетня. «Максим» первого взвода исчез. Куда он делся, я у Илюшина не спросил. Не спросил также, сколько танков.

В каждом взводе имелись специально выделенные гранатометчики для борьбы с танками. Как правило, физически крепкие, опытные и хладнокровные бойцы. Дело в том, что наши противотанковые гранаты были довольно тяжелыми. Хорошо и точно бросить ее можно было только из-за укрытия. Кроме того, снятые с предохранителя, они взрывались даже при легком толчке. У меня специалистами были командир отделения, «боровичок» Мухин, широкоплечий, физически очень сильный татарин, фамилию которого я не запомнил, и автоматчик Ситников.

Татарина забрал ротный. Шесть имевшихся во взводе противотанковых гранат я распределил на четверых: одну взял себе, остальные получили Леонтий Беда, Саня Мухин и Ситников. На мой взгляд, более эффективными были бы бутылки с горючей смесью. К сорок четвертому году изобрели уже такой «коктейль», что бутылки, разбиваясь о железо, загорались мгновенно, заливая железо густой пылающей смесью. Но бутылки в наступление брать опасались. Хоть в десять тряпок ее заворачивай, но если случайно загорится, то жуткая смерть в прожигающем живое тело огне человеку обеспечена.

Немецкий танк T-IV пятился посреди улицы, посылая снаряды в какую-то цель. Луговой и трое бойцов бросили гранаты. Три человека из укрытия и один, выскочив к палисаднику. Раздались четыре сильных взрыва, но ни одна тяжелая граната до танка не долетела. T-IV взревел, как подстегнутый, увеличив скорость. Следом, непрерывно ведя огонь из пулеметов, шел бронетранспортер и бежали, прижимаясь к плетням, десятка полтора немцев.

Боец, стоявший у палисадника, бросил вторую гранату и кинулся в укрытие. Его догнали автоматные очереди, а танк, развернув башню, ударил раза два из пушки и прошил длинной очередью хату, сараи, плетни, за которыми мы прятались. Он пронесся мимо нас метрах в тридцати, махина с плоской башней, обвешанная звеньями гусениц и овальным щитом, закрывающим борт.

Оглушенные мощными взрывами и дождем пуль из пулеметов танка и бронетранспортера, мы пропустили обе машины, проскочившие мимо. Наверное, немцы не поняли, откуда по ним бьют. Может, прорвались русские танки? Знай они, что здесь всего два неполных взвода и ни одной пушки, вмяли бы нас в землю.

Эпизоды скоротечного внезапного боя мелькали вспышками, как выстрелы. Они будут вспыхивать в мозгу ночью, отражая лица погибших товарищей, я буду просыпаться и что-то выкрикивать. А в те минуты жаркого сентябрьского полдня мы все четверо: Леонтий Беда, Мухин, Ситников и я – бросали противотанковые в массивный трехосный грузовик, пытавшийся вырваться из села. Далековато. Гранаты взрывались с недолетом, но грузовик встряхнуло и развернуло.

Еще две гранаты, брошенные Ситниковым и Мухиным, рванули ближе к цели: выбило два задних колеса, проломило борт. Брезентовый тент, сорванный с креплений, взвился вверх, трепыхая клочьями. Грузовик, продолжавший двигаться, прочертил осью глубокую борозду и завалился в канаву. Пулемет Загорулько бил по бежавшим вдоль плетней пехотинцам. Их было уже человек сорок. Наткнувшись на длинные точные очереди, немцы залегли и открыли огонь из автоматов. Огонь был плотный. «Максим» смолк, а фрицы, отстреливаясь, отступили, подхватив своих раненых. Действовали они умело, без паники. Три трупа остались возле плетня.

Не повезло грузовику. В нем везли какие-то ящики, а в кузове, сбившись к заднему борту, сидели семь или восемь солдат. Половина выпали, когда грузовик, накренившись, заваливался в канаву. Из кабины выскочили офицер с автоматом и водитель. Офицер и солдаты, прыгавшие с кузова, успели сделать лишь несколько очередей. Их накрыли огнем оба наших обозленных взвода и оживший пулемет Загорулько.

Я никогда не видел, чтобы с такой яростью и матом стреляли все, даже раненые и минометчики из своих карабинов. Немцы, как и мы, не хотели умирать. Некоторые бежали, уже пробитые несколькими пулями, по сути, умирающие, падали, поднимались и снова валились на высушенный солнцем украинский чернозем. Все закончил Загорулько, выпустив половину ленты по фрицам и грузовику, пыхнувшему грибом загоревшегося дизельного топлива.

Илюшин, без пилотки, светловолосый, коротко стриженный, бежал к повороту, из-за которого привел взвод Лугового. Никита сидел, привалившись к плетню, а возле него склонилась Зина. За спиной спешили Леонтий Беда и несколько бойцов из обоих взводов. Господи, в какую мясорубку попал первый взвод!

Человек пятнадцать, не меньше, лежали окровавленные, скрученные предсмертной агонией. Расчет «максима» был раздавлен гусеницами танка, который сумел уйти. Многие были убиты очередями крупнокалиберного пулемета с бронетранспортера. Его тринадцатимиллиметровые пули оставляли в телах отверстия величиной с палец, из которых натекали огромные лужи крови. Наших товарищей расстреливали и давили безжалостно, за что мы и мстили, не зная пощады.

– Вася, вставай, ты че! – Кто-то тормошил убитого друга.

– Валерку в блин сплющили. Во, гады!

Уцелели двое раненых. Они заползли в канаву, притворившись мертвыми. Рассказывали, что их было трое, но проходивший мимо немец выпустил очередь и одного добил. Двоим повезло, у него кончились патроны в магазине. Пока бурчал, менял магазин, сзади поторопили. Так и выжили.

– Другие не стреляли?

– Нет, – покачал головой один из раненых. – Спешили вырваться.

Прибежал связной от комбата. Получили приказ двигаться на соединение с батальоном, объяснили направление. За это время собрали роту, подсчитали потери. Точно не помню, но в бою на окраине городка погибли около двадцати человек. Крепко не повезло первому взводу. Там были самые большие потери. Сам комвзвода, Никита Луговой, контуженный и раненный пулей вскользь, остался в строю. Погиб один из разведчиков и тяжело ранили сапера.

Наскоро перекусили консервами, найденными в ранцах убитых фрицев. Кое-что нашли в брошенных домах. Ели торопливо и молча. На этот раз я был принят в компанию Илюшина и остальных взводных. Выпили за погибших. Их уже собрали в одном месте, сложив тела в переулке, накрыв брезентом и плащ-палатками. Хоронить будут позже. Долго не могли найти одного «западника». Случайно обнаружили в густых кустах смородины, за плетнем. Как лежал, выставив ствол винтовки сквозь прутья плетня, так и остался. Пуля попала в лицо.

Раненых, тоже человек двадцать, оставили на попечение Зины Каляевой во дворе одного из домов. Охранять поручили пулеметчику с «Дегтяревым» и сержанту, командиру минометного расчета.

– Сиди охраняй и свой самовар береги, – сплюнул Илюшин. Троим минометчикам ротный приказал занять место в первом взводе. – Если встретим ваших, захватите мины и вернетесь. Бережков, может, пойдешь с нами? У тебя же царапина.

– Виноват, товарищ старший лейтенант, – съежился молодой парень с повязкой, торчавшей из рукава гимнастерки. – Кость свербит, сил нет.

– Давай, давай, Михаил, – добродушно похлопал его по плечу Илюшин. – Я же тебя на «Отвагу» собираюсь представить.

Михаил подобрал винтовку и неохотно поднялся. Согласился вернуться в строй еще один легко раненный. В роте вместе с уцелевшим сапером, разведчиками и минометчиками насчитывалось человек шестьдесят. Правда, две трети были вооружены автоматами. И трофейными и нашими, взятыми у тяжело раненных и убитых.

Рассыпавшись цепью, двигались по направлению, указанному связным. Я со своим поредевшим взводом посредине. Бой шел уже на окраине городка. Изредка попадались тела убитых. В одном месте, как на гигантской свалке, застыли несколько «тридцатьчетверок», немецких T-IV, смятые искореженные пушки. Давно знакомое мне штурмовое орудие «Даймлер-Бенц», приземистое, плоское, похожее на паука, с торчащей прямо из корпуса пушкой, замерло, проломив задом плетень.

Сволочная штука. Всего два метра высоты, за любым бугорком спрячется. Сколько они наших танков из засад переколошматили. Бортовые листы брони, которыми усиливали «Бенц», были проломлены снарядами. Рядом валялись два немецких танкиста. Еще один «Бенц» взорвался со всем боезапасом и сгорел в собственном бензине. Леонтий удовлетворенно осмотрел расшлепанные остатки «Бенца», торчащую из-под гусениц обугленную ногу.

– Вот так их, сволочей, надо!

Возле подбитой «тридцатьчетверки» возились чумазые хмурые танкисты. Им помогали ремонтники, приехавшие на «студебеккере» с будкой. На нас они только мельком глянули. Мы тоже прошли молча. Танкисты были явно не в духе, да и мы после таких потерь за неполный день были обозлены не меньше. Готовые друг на друга за лишнее слово кинуться. Где вы были, когда нас немецкий танк и бронетранспортер из всех стволов поливали и гусеницами плющили?

У танкистов наверняка свои претензии к пехоте. Не поддержала пехтура, немцы из противотанковых орудий и фаустпатронов как мишени «тридцатьчетверки» жгли.

Соединившись с батальоном, проверяли дома и дворы. В одном месте мой взвод обстреляли. Мы забросали каменный дом гранатами. Взорвать не сумели, слишком толстыми оказались стены, но подожгли и уложили двух пулеметчиков, пытавшихся ускользнуть. Заплатили еще одной жизнью. Погиб немолодой ефрейтор из отделения Коробова. Кажется, его земляк.
Тяжелый день. Для кого-то жуткий. Поэтому и спал так тревожно, только к рассвету провалившись в забытье.
Сколько и вправду отпущено мне, «Ваньке-взводно-му», если всего за день от тридцати семи человек во взводе осталось чуть больше двадцати. Я потерял многих бойцов, не успев даже толком познакомиться с ними. Наверстывая упущенное, не зная, кто доживет до сегодняшнего вечера, я торопился поговорить с каждым. Пока Илюшин уходил в штаб полка, завтракали-обедали в один присест, получали патроны и гранаты.

Высокого мускулистого татарина зовут Тимур Джабраилов. Я присел возле него, и он рассказал, что вчера не добросил гранату до танка. Из бронетранспортера вели такой сильный огонь из тяжелого пулемета, что от стены дома куски глины величиной со сковородку отлетали.

– И еще два пулемета с борта молотили, встать невозможно. А тот парень, который с улицы гранаты бросал, – смелый! На глазах у него танк друзей давил. Очень хотел подбить, потому и кинулся под пули. – И добавил простодушно: – Водки выпил. Без страха гранаты бросал.

– Ты откуда родом, Тимур? – спросил я.

– Чистополь. Город такой на Волге. Слыхал?

– Слыхал, – я прикинул примерное расстояние. – Мы с тобой почти земляки. От Инзы до Чистополя триста километров.

– Земляки, – подтвердил Джабраилов. – А ты, лейтенант, смелый.

Особой смелости я в себе за последние дни не заметил. Сказал бы кто другой, подумал бы, что подлизывается. Но Джабраилов, с его тяжелыми мощными руками и спокойным взглядом, производил впечатление независимого, уверенного в себе человека. Раз говорит, что смелый, может, так и есть.

– Ты тоже, Тимур, хорошо воевал, – только и оставалось ответить.

Он сжал бицепс на моей правой руке.

– Крепкая рука. Борьбой не занимался?

– Нет.

– А я два года перед войной тренировался. Чемпионом среди молодых в городе был.

Еще я узнал, что у Тимура убили под Курском дядьку и он в семье старший сын. Воюет с мая сорок четвертого. В конце года второму брату восемнадцать исполнится.

– Призовут, а он слабый, не то что я. Хорошо, если война раньше кончится, – и сам себе ответил: – Не кончится. Крепко немец дерется. На фронт попал, понял, война не такая, как в газетах пишут. Столько людей гибнет.
Парторг Коробов, набивавший автоматные и пулеметные диски со своим отделением, отложил на чистую холстину диск со снятой пружиной, достал кисет. Закурили и остальные. Поговорили о вчерашнем бое.

– Хорошо ребята дрались. Вон Сочка Иван, тезка мой, двоих фрицев застрелил, а когда патроны кончились, третьего прикладом уделал. Надо бы к «Отваге» представить. Три месяца воюет, молодец парень!

Сочка оказался маленьким круглолицым парнем, лет двадцати. Родом из города Морозовска Ростовской области.

– В оккупации пришлось пожить?

Мой вопрос прозвучал невольно подозрительно, да и ни к месту. Проверяли Ивана уже в особом отделе. Если на передовой – грехов на нем нет.

– На «железке» работал, чтобы в Германию не угнали. В полицаи предлагали записаться. Так привязались, что я ногу медным купоросом с известью натер, аж заражение пошло. С удовольствием, мол, пойду, только нога проклятущая не пускает. Так и отбоярился.

Иван Сочка засмеялся. Смотрел на меня доверчиво и открыто. Я почему-то сразу решил, что парень он хороший, надежный. Тем более сержант Коробов хвалил. Два «западника» так старательно отвечали на своей «мове», что я почти ничего не понял. Мол, все нормально, хорошо. Мне показалось, что, несмотря на улыбки, они притворяются.

Это подтвердил и третий «западник», Грищук, чернявый видный хлопец лет двадцати пяти. Держался он особняком и от своих земляков, и от остальных бойцов. Смурной, обозленный. На кого только? На тех, кто его хату сжег и семью пострелял? А может, больше на нас, «москалей»?

– Прикидываются дураками, – мотнул головой в сторону земляков. – Надеялись отсидеться, а их в самое пекло сунули. Пусть понюхают, чем паленое пахнет.

В голосе его звучала явная неприязнь. Сложные отношения между людьми. Вроде Грищук и от бандеровцев пострадал, а на меня глядеть не хочет. И своих не очень-то жалует. Я уже поднялся, когда Грищук неожиданно сказал:

– Дайте команду, товарищ лейтенант, пусть Мухин мне автомат выдаст.

Оказалось, что Грищук подобрал возле убитого немца автомат, но командир отделения Мухин приказал его сдать. Когда я заговорил с сержантом насчет автомата, тот откровенно признался:

– Не верю я им. С «винтом» много дел не натворишь, а из автомата в пять секунд целое отделение можно положить. Пусть себя покажет.

– В бою как вел?

– Как все. Стрелял. Ну и что? Присмотреться надо. Я так думаю, а решать вам, товарищ лейтенант.

Леонтий поддержал Мухина:

– Присмотреться еще надо. А то ходит, как волчара зыркает, не знаешь, чего от него ждать.

Не учитывать мнение двух командиров отделений нельзя.

– Хорошо. Пусть с винтовкой повоюет.

А с Грищуком, пользуясь случаем, поговорил немного за жизнь. Оказалось, что городок, освобождая который мы потеряли столько людей, называется Верховина.

– Так, деревня, – снисходительно объяснил он. – Одни торгаши да куркули. Вам бы Станислав глянуть, от то город. Дома, костелы, площади.

– Слушай, Грищук, а чего ты так земляков своих не любишь? – напрямую спросил я.

– А чего воны, девки, чтобы их любить? Разные мы все, как и вы. Я вашей власти поверил еще в тридцать девятом. А когда у меня дом в сорок первом жгли, соседи скот угнали. Скитались, как собаки бездомные.

– Кто дом сжег?

– Ну, уж не немцы. Новый построил, так, хибарку, чтобы неприметно жить. Приходили по ночам, меня били, жену пинали. А перед вашим приходом закатили в окна пару гранат. Жена и старшая дочь погибли. А я с двумя малыми и с собакой в лес подался. Кое-кому отомстил, а меня неделю ваши в подвале держали, допытывались, где бандера. Потом извинились, вот в армию даже взяли, а автомат мне не доверяете. Почему так?

– Время такое, – ответил я. – Словам мало верят.

Вот и поговорили.

Снова марш. Идем уже в составе батальона. Хотя роты понесли немалые потери в бою за Верховину, но батальон выглядит грозно. Батарея 76-миллиметровых пушек ЗИС-З на прицепе «студебеккеров». Хорошие, сильные пушки и американские грузовики-вездеходы – тоже мощные. На двух машинах установлены пулеметы Горюнова с зенитными прицепами. Минометная рота, разведка на мотоциклах. На каждом наш «Дегтярев» или трофейный МГ.

Проскакавший мимо комбат со свитой из трех-четырех конных приветливо помахал Илюшину. Тот козырнул в ответ. Говорят, Илюшин у комбата в авторитете. Ну, что же, все верно, боевой офицер. А что из себя комбат представляет, я пока не знаю. До беседы со мной он не снизошел. Таких взводных «Ванек» у него девять человек плюс командиры подразделений, не говоря о нескольких сотнях бойцов. Шагаем с пяти утра. Минут сорок привал, обед и снова топаем, забирая куда-то на юг. В горах прямых дорог нет, я уже привыкаю к этим кругам и обходам. Меня догоняет командир третьего взвода Олейник Слава. Закуриваем его «Беломор».

– У тебя, Николай, курево есть? – И не дожидаясь ответа, сует почти полную пачку и похлопывает по кирзовому планшету. – Я запасся.

У Олейника на груди орден «Отечественной войны». Красивый и авторитетный орден. Такие дают только на передовой за храбрость в бою, уничтожение танков, взятие важных объектов. Мне остается завидовать. На передовой уже год, сколько представлений писали, и даже медали не получил. У полковых писарей и телефонисток и то минимум по медали. Кто как заслужил. Про телефонисток, ухмыляясь, говорят: «За боевые услуги», а то выражаются и похлеще: «За половые заслуги». Ну и хрен с ними!

С Олейником мы сходимся быстро. Парень из наших, деревенских. Уже потерял отца, убитого в сорок втором, не подает о себе вестей брат. Нашей семье пока везет. В госпитале получил два письма из дома и одно от отца. Старший брат Федор так и воюет под Ленинградом, уже старший сержант, награжден медалями. Олейник на «передке» с февраля сорок четвертого, а орден получил за форсирование Днепра. Был два раза ранен.

– Вот где досталось! На плотах в основном переправлялись, а у них скорость, сам знаешь, какая. Из пяти штук один до правого берега доплывал. Три американские амфибии нам выделили. Видел, такие утконосые? Быстро идут, бронированные и пулемет на носу. На них начальство и минометные расчеты переправлялись.

– Видел, – киваю я.

– Я еще позавидовал, что кому-то повезло, – продолжает Олейник. – А немец, как углядел эту технику, и весь огонь на них. Две машины на середине реки утопили, а третья, издырявленная, назад повернула. И ее добили. Уже на отмели. Только брызги полетели. Двое или трое успели выскочить. Но все равно форсировали мы Днепр.

Мы снова расходимся – каждый к своему взводу. День проходит, в общем, спокойно. Небольшой заслон впереди сбивают танкисты и самоходчики. Рев моторов, звонкие хлопки пушек, пулеметные очереди. Мы идем уже мимо разбитых противотанковых орудий, трупов в мышиного цвета мундирах. Но ни один бой не обходится без потерь. Снова видим догорающую, с сорванной башней, «тридцатьчетверку». Еще одну с выбитыми передними колесами и порванной гусеницей отволокли в сторону. Танкисты роют могилу. Братскую, видимо, на весь экипаж.

Чертовы эти Карпаты! Места красивые. Будь я тогда пообразованнее, сказал бы, что сказочные. Какие небесные или земные силы вознесли на сотни метров вверх ярко-зеленые, чуть тронутые желтизной, огромные холмы! Идут от горизонта до горизонта горы, теснины, большие и мелкие речки, среди которых разбросаны хутора. Богатые по нашим понятиям.

Взводом прочесываем рощицу на склоне холма и хутор. Отсюда утром обстреляли колонну. Дом просторный, крытый потемневшим от времени тесом. Большой двор, молотилка, хозяйственный инвентарь.

– Кулачье хреново! – ругается Леонтий.

Хозяин в грубой свитке, широких штанах и диковинных башмаках-чоботах. Семья, человек восемь, смотрит на нас выжидающе и заискивающе. Хозяину лет сорок, темные мозолистые руки. Жена, дед с бабкой, дети лет от семи до тринадцати. Молодежи нет. Конюшня пустая. В большом хлеву корова с теленком и бычок. Несколько овец, куры. Но видно по всему, что лошадей и крупный скот хозяин спрятал. И молодежь попряталась.

– Где сыновья? – спрашиваю я.

Хозяйка приносит кувшин молока литров на десять и вино в стеклянной оплетенной бутыли. Беда лезет было понюхать вино. Я делаю знак, чтобы не трогал. Хозяин объясняет, что сыновья все здесь (двое мальчишек), а дочка у тетки в соседнем хуторе. Лошадей немцы угнали. Все это переводит мне Грищук.

– Хозяин просит его не обижать. Он красных армейцев и вчера и позавчера кормил. Добрый дядя! – нехорошо ухмыляется Грищук.

– Не отравленное? – спрашиваю я, показывая на посудины.

– Ни! Он же знает, что мы его усадьбу сожжем и никого не пощадим, если что худое замыслит.

– Не болтай лишнего, – обрываю я Грищука. – Мы с детьми не воюем.

– Так, так, – кивает хозяин и делает попытку улыбнуться мне.

Вижу, что Грищука он боится. Бойцы за последние дни оголодали. Тылы отстали, кормежка слабая.

– Если есть лишний хлеб, картошка, покорми бойцов, – говорю я.

На войне нет лишнего хлеба. Я это прекрасно знаю. Но давно уже прошли времена, когда я робел попросить еду. Хозяйка со старшим сыном приносят чугун вареной картошки и полторы ковриги пшеничного домашнего хлеба. Я невольно сглатываю слюну. Леонтий Беда быстро раскидывает картошку. Джабраилов режет хлеб острым трофейным ножом. На два десятка бойцов достается по неполной кружке молока, небольшому ломтю хлеба и одной-две картофелины.

Меня охватывает злость. Я смотрю на хозяина почти с ненавистью. Добротные постройки, сараи, несколько хлевов и загонов. Всю войну сытно и в тепле прожил, а у меня каждый день люди гибнут. Голодные, в обносках.

– Сволочь, – бормочу я себе под нос, но хозяин, «не понимающий по-русски», чутко схватывает недовольство русского офицера. – Леонтий, глянь в погребах. Может, там оружие…

В погреба мы уже заглядывали, и Леонтий докладывает, что оружия там нет, а сала, картошки и зерна хватает. Мне хочется не только накормить своих бойцов, но и принести хоть немного еды для остальной роты. Хозяин что-то говорит жене. Та приносит два больших куска желтого, пахнущего свечкой сала, еще картошки и молока. Я тоже жадно выпиваю кружку и съедаю ломоть хлеба с салом и картошкой.

Немного хлеба, ведро сырой картошки и килограмма два сала уносим с собой. Незаметно опустошается бутыль с вином. Ладно, черт с ним, вино слабенькое. Ребята, судя по всему, довольны моей решительностью. Не стал разводить бодягу, а понял, что на голодный желудок не навоюешь. Немного подъели, винца выпили.

Когда уходим, Грищук уверенно заявляет:

– Сыновья его у Бандеры. Точно! Надо было бычка прихватить.

Карпаты… Век их не забуду. Идем с боями. Сколько ребят там оставили.

Находили скелеты и черепа наших солдат, погибших летом сорок первого года, когда армия отступала в начале войны. В одном месте среди деревьев наткнулись сразу на несколько скелетов. Обрывки гимнастерок, шаровары, противогазы. Оружия и обуви не было. Видно, немцы или местные жители собрали еще три года назад. Нашли пару «смертных медальонов». Из одного посыпалась труха, а во втором бумажка с фамилией и адресом склеилась. Медальон отправили в штаб. Может, там разберутся. А останки бойцов закопали. Насыпали холмик. Иван Сочка, мастер на все руки, вырезал из жести звезду, вкопал с ребятами березовый черенок, а на дощечке выжгли надпись. Что здесь похоронены безымянные герои-бойцы, павшие в бою с фашистами. Положили на холмик каску, несколько сосновых веток, дали залп и пошли дальше.

В тот период, как я узнал позже, в Словакии подняли вооруженное восстание против немцев около двадцати районов. Это были в основном партизанские отряды и части словацкой армии, перешедшие на сторону повстанцев. Партизанские отряды, порой хоть и многочисленные, были слабо вооружены и, главное, не имели опыта. Наше командование перебрасывало самолетами оружие, боеприпасы, доставлялись военные специалисты.

Глядя на карту крошечной Словакии, можно было только поражаться мужеству повстанцев. Это не наши бескрайние леса, а пятачки гор, ущелья. Там трудно создать мощные партизанские бригады, иметь место для отхода, прятать раненых после ударов по врагу. Главная надежда была на Красную Армию. Наступательные операции шли повсюду. А 8 сентября началось мощное наступление войск Первого и Четвертого Украинских фронтов, в котором участвовал и Первый Чехословацкий корпус, которым командовал генерал Людвиг Свобода. Неподалеку сражался и мой 295-й стрелковый полк, где я начал свой путь. Но никаких вестей о своих друзьях я не имел.

Наступать широким фронтом в условиях Карпат было сложно. Помню, что часто операции проводились силами одного-двух батальонов или даже отдельными ротами. Нас крепко поддерживала авиация. Однажды, когда наступление застопорилось, несколько раз подряд, группами по пятнадцать-двадцать самолетов налетали пикирующие бомбардировщики, штурмовики, в сопровождении истребителей.

Видел воздушные бои, когда горели и немецкие, и наши самолеты. Сильная зенитная артиллерия была у немцев. Особенно много двадцатимиллиметровок «эрликон». И спаренные, и счетверенные. Горько было смотреть, как сразу две спаренные установки накрыли наш бомбардировщик «Пе-2». Трассы полосовали и корпус и моторы. Летчики сбросили бомбы. Не знаю, в цель или чтобы уйти от огня, но загорелся один мотор, полетели обломки от фюзеляжа, и «Пе-2», не выходя из пике, врезался в склон горы. Взрыв, огненный шар, перерастающий в гриб. Эх, ребята!

В одном месте дорога огибала гору с утесом высотой метров сто. С него били несколько пулеметов, в том числе крупнокалиберные, сыпались мины. Дорога простреливалась насквозь, и батальон остановился. Открыли огонь наши противотанковые пушки и минометы. Комбат приказал атаковать. Хотя наверху клубились разрывы, но мы сильно сомневались, что сумели подавить огневые точки. Слишком ограниченным был запас снарядов и мин.

Двинулась вперед первая рота. Хотя ее прикрывали шесть станковых пулеметов, огонь сверху велся сильный. Рота отхлынула назад, оставив человек пять убитых. Раненых вынесли на руках. Опять атака в лоб! Может, хватит? Перекуривая, мы обсуждали положение с Луговым и Олейником. Взводные стратеги! И комбат вместе с ротными и артиллеристами что-то прикидывали. Вроде ударить по заслону с тыла.

Помню, приехала полевая кухня. Война войной, а есть надо. Солдаты загремели котелками, а тут командир полка. Мы, взводные, тоже считали, что надо идти в обход, а лучше связаться с авиацией. Штук шесть штурмовиков сверху в момент раздолбают фрицев. Не так их и много. Сами знали, что мысли наивные. Чтобы авиацию вызвать, нужно вмешательство командира дивизии. Какие уж там штурмовики! Мин бы на худой конец для нашей минометной роты подбросили. Или батарею тяжелых минометов «стодвадцаток».

Только командир полка в момент по-своему решил. Молодой майор, лет тридцати. Я его раза два издалека видел. Примчался на открытом джипе в сопровождении бронетранспортера с отделением автоматчиков.

– Какие потери? Всего пять человек! А вы хотели, как по Невскому прогуляться.

Не понял я тогда слово «Невский», что это проспект в Ленинграде. Знал знаменитого Александра Невского, только он тут при чем? Комбат угрюмо возразил, что надо высоту еще минами обработать. И, словно угадывая наши мысли, попросил:

– Мин бы, хоть с сотняжку подбросили и пару-тройку тяжелых минометов. Оглушить фрицев на пяток минут…

Смотрели друг на друга два майора. Звания одинаковые и возраст тоже. Только один – майор-комбат, вместе с бойцами наступающий, а другой, хоть и майор, но из молодых, ранних, уже командир полка, на полковничьей должности. Орденов штуки четыре, и подполковником не сегодня завтра станет. Решительный, смелый. Наплевать ему на преграды… и на солдатские жизни тоже.

– Нельзя в лоб, – угрюмо гнул свое комбат. – Я уже все рассчитал. Рота через хребет пойдет и с фланга ударит.

– Бухгалтер… рассчитал-посчитал! Их там, фрицев, и роты не наберется, а ты до ночи топтаться будешь. Обед отставить и вперед! – Смягчая голос, по-отечески добавил: – Сковырнете фашистскую сволочь – обед и по сто граммов. Мало – по двести! Представления на ордена. Сегодня же подпишу.

Со стороны посмотреть, хоть картину пиши. Молодой комполка в полевой, но первосортного сукна гимнастерке, галифе, начищенных хромачах. И мы, сбившиеся за скалой, куча обтрепанных от лазанья по горам солдат и офицеров, трясущихся за свою жизнь, не понимающих важности наступления. Только вперед, и наши жизни в этой битве ничего не значат. Товарищ Сталин лично за наступлением фронтов следит.

Высокомерно посматривали на нас сытые автоматчики, тоже в хорошей форме, на бронетранспортере с американским крупнокалиберным «браунингом» за щитком и вторым пулеметом на борту. Слышали мы, что приказ вышел, из-за бандеровцев высокому начальству с охраной ездить. Перебьют полководцев – кто командовать будет?

План командира полка был прост и понятен нам. Под прикрытием последних снарядов и мин (он даже не спросил, сколько их осталось), под треск наших «максимов», рвануть вперед, обойти эту чертову гору-скалу, а там уже можно докладывать об успешном прорыве и добивать немцев. Если будет кому!

– Свой бронетранспортер в поддержку даю, – словно молодую жену уступая, закончил речь комполка.

И тогда быстро заговорил наш комбат, что, конечно, товарищ майор прав. Начинать надо немедленно. Но целесообразно пустить через лес уже подготовленную роту, ударить во фланг – и затем сразу атака. Командир полка оглядел еще раз речку, хребет, еще одно ущелье, которое нам, второй роте, предстояло преодолеть. Вычертил в уме трех-четырехкилометровый путь, поделил, подсчитал. Если даже на мины и мелкие засады нарвемся, часа через полтора на исходные позиции выйдем.

– Все. Готовность – десять минут. Сержант, цель видишь? – подошел он к моему пулеметчику Загорулько.

– Как стрелять начнут, что-нибудь увижу, – коротко отозвался хохол. – Но минометы не разглядишь, а их там у них штук пять или шесть. Сметут они нас.

– Может, тебя заменить, сержант, если очко играет? – прищурился майор.

– Дураки только ничего не боятся. – Загорулько расправил ленту, подкрутил без нужды прицел. – А стрелять я нормально буду, за это не волнуйтесь. – И добавил: – Ребят только жалко.

Вот упрямый хохол! Командир полка секунду-другую раздумывал. Наверное, хотел убрать слишком разговорчивого пулеметчика да сунуть его в цепь атакующих, с винтовкой и штыком. Только сообразил, что опытного командира расчета перед атакой убирать нельзя. Повернулся резко на подкованных каблуках и зашагал к своему джипу, забрав с бронетранспортера трех автоматчиков..

У меня заныло разбитое еще в декабре предплечье. Рядом сопел мой верный помощник Леонтий Беда. С непривычным унынием смотрел вперед жизнерадостный «боровичок» Мухин, командир ополовиненного отделения. Наверное, и сам командир полка чувствовал безнадежность предстоящего боя.

– Раздать водку, – резко приказал он. – Молодым – по сто, старикам – по сто пятьдесят.

Начали разливать из термосов разбавленный спирт. Бойцы оживились. Не то что обрадовались, но лишние пятнадцать-двадцать минут жизни значили для каждого много. Илюшин положил мне руку на плечо.

– Коля, больше, чем по пятьдесят граммов, не наливай. Сам не пей вообще.

Мне стало легче на душе. Я вдруг понял, что окончательно стал для ротного своим.

А потом началась атака. Одна из тех диких бессмысленных атак, в которых мы за войну потеряли сотни тысяч убитых. Роты, пополненные тыловиками, хозяйственным взводом, писарями, сумели пробежать, теряя убитых, метров сто пятьдесят. Каменистая узкая дорога превратилась в кипящую полосу. Огненные вспышки и взрывы мин, клубы дыма, пулеметные трассы, гаснущие среди мутной завесы, и толпы бегущих, кричащих людей.

Немного продвинулся вперед бронетранспортер, остервенело бьющий из двух пулеметов и нескольких автоматов. Сверкающая вспышками выстрелов бронированная черепаха, открытая сверху, сразу стала хорошей мишенью. Рядом разорвались несколько мин, пулеметные очереди, высекая искры, перехлестнули бронетранспортер вдоль и поперек. Замолчал тяжелый «браунинг», задымил мотор, и водитель попятился задом в укрытие.

Наступали все три роты. Илюшин вел нас, прижимая людей к скале. Мины рвались на булыжниках дороги, почти не оставляя воронок, зато выбрасывая снопы осколков и битого камня. Мы стреляли вверх, не видя цели. Рядом со мной упал солдат из хозяйственного взвода. Закрутился, отталкиваясь руками от камня. «Западник» Грищук подобрал новенький автомат, вынул запасной диск. Солдат был ранен смертельно, не меньше чем десятком осколков. Потом упал Джабраилов, самый сильный солдат в моем взводе. Я кинулся к нему, но он уже поднимался.

– Оглушило…

Зато Мухин, исполнительный и подтянутый командир отделения, словно чувствовавший свою смерть, закричал, выронил автомат и, закрывая лицо ладонями, свалился как подкошенный. Подбежав, я увидел, что сержант убит наповал осколками в голову, рядом валялся разбитый ППШ. Лужа крови растекалась у меня на глазах.

С расширенными глазами мимо нас пробежали два солдата из первого взвода. Один в мокрой от крови, облепившей руку гимнастерке. Второй, выставив винтовку, как для штыкового боя, тянул на одной ноте непрерывное «а-а-а!». Я схватил его, но он с легкостью вырвался, и почти сразу взорвалась очередная мина. Меня отшвырнуло и, наверное, расплющило бы о скалу, если бы не кусты и трава, тянувшиеся жидкой полосой у подножия утеса. Я влетел в поросль, разрывая гимнастерку и тело кустами, срезанными осколками.

Леонтий и кто-то из бойцов помогли мне встать. Поверху часто захлопали звонкие разрывы гранат. За те четыре-пять секунд, что горит запал, «колотушки» не успевали долететь до земли и взрывались в воздухе, не причиняя особого вреда из-за небольшого радиуса разлета осколков, но прибавляя панику в цепи, жмущейся к скале, людей. На дороге лежали только убитые и тяжело раненные. Много…

Атака захлебнулась. Мы снова сидели за скалой, не веря, что живы, а на дороге продолжали рваться мины. Уже меньшего калибра, давно знакомые «пятидесятки», добивая раненых и кромсая убитых.

– Ну, чего вы смотрите? Фрицев е…х зассали! Я их один…

Никита Луговой, раненный еще в городке, с темными от копоти бинтами, сорвал с головы каску и швырнул ее далеко вперед. Она, гремя, как жестяное ведро, покатилась по булыжникам, а Луговой шел, стреляя из пистолета. Его догнали двое солдат и потащили назад. Он упирался, пока пулеметная очередь не ударила в ногу одного из бойцов. Тогда Луговой, словно очнувшись, сам подхватил раненого и зашагал назад.

– Сосчитай бойцов, – приказал я Леонтию.

Иван Сочка и Джабраилов стащили с меня изорванную гимнастерку. Я тянул голову, пытаясь разглядеть, что творится на спине. Подошла Зина Каляева, мельком глянула. Ловко выдернула что-то из-под лопатки. Показала окровавленную щепочку длиной со спичку.

– На кусты, как на ежа, свалился. А с тобой что, Тимур? – она быстро, перебирая пальцами, осмотрела голову Джабраилова. – Осколком чиркнуло. Тоже ерунда. Спирт, бинты есть? Сами перевязывайтесь. У меня два тяжело раненных.

Пришел Леонтий и, налив в кружку водки, дал выпить мне и Сочке. Джабраилов отказался. Беда хмыкнул и выпил порцию татарина. Потом доложил о потерях.

– Четверо погибло. Ситников, один «западник» и двое приданных, из тыловиков. Еще двоих осколками посекло. Не смертельно. Ну и легких трое, считая вас с Тимуром.

– Меня не ранило. Кустами ободрало. Гимнастерку бы другую надо.

– Поищу.

На этом проклятом повороте под утесом батальон оставил человек сорок убитых. Погиб командир шестой роты. Командир полка, наблюдавший за происходящим, приказал повторить атаку через час. Комбат, раненный осколками в руку, выторговал еще полчаса. Патронов почти нет, и боеприпасы к пушкам и минометам кончились.

– Подвезут!

Водитель бронетранспортера ковырялся в двигателе. Старший из автоматчиков подошел к командиру полка и стал что-то объяснять. Наверное, жаловался. Экипаж бронетранспортера тоже понес потери: один человек был убит, трое ранены. Майор, наверное, и сам жалел, что так опрометчиво послал под огонь свою прикормленную охрану и дефицитный бронетранспортер, которых в полку были считаные единицы. Командир полка подозвал комбата и дал команду выделить один «студебеккер», отбуксировать «черепаху» в тыл вместе с ранеными.

– Охрану мою угробил, – упрекнул он комбата, даже не спросив о наших потерях. А что спрашивать? Сам видел. – В общем, готовься к новой атаке.

И укатил. Следом наш «студебеккер» потащил подбитый бронетранспортер, из которого бойцы все же умыкнули ящик автоматных патронов.

– У вас в тылу этого добра полно, а нам стрелять нечем.

Автоматчики, довольные, что вырвались из пекла, смолчали. Илюшин вместе с нами троими, хоть и побитыми, но уцелевшими в этой каше, взводными сортировал роту. Зло, не церемонясь, выгнал из строя обозников, пухлого писарька, еще кого-то. Адъютант старший командира батальона суетливо помогал ему. Нам подносили патроны, гранаты, кому-то сменили обувь. Я поставил командовать отделением на место убитого Мухина долговязого силача Джабраилова. Загорулько со вторым номером получили временно вместо «максима» ручной пулемет. Оставлять опытного пулеметчика Илюшин не захотел.

Роте выделили в помощь несколько разведчиков и саперов, почти всем заменили винтовки на автоматы. И все равно до полной роты мы недотягивали и наполовину. Полста человек, считая разведчиков и саперов.

– Лучше так, – махнул рукой Илюшин, когда комбат предложил в помощь еще десяток бойцов. – Своих я знаю. Не подведут.

Но комбат приказал командиру хозвзвода Холодову, лейтенанту лет сорока, собрать десяток тыловиков, обозников и следовать за нами. Вступить в бой «вторым эшелоном». Вообще-то у Холодова была какая-то другая должность, но в батальоне он возглавлял обоз и все тыловое хозяйство.

– Попробуйте струсьте! – погрозил он кулаком крепкому, но уже основательно разъевшемуся Афанасию Кузьмичу Холодову.

– Все будет в порядке, – козырнул лейтенант.

Хотя ремень под тяжестью кирзовой кобуры с наганом и двух гранат сползал с объемистого живота, и вид у Холодова был не слишком боевой, комбат знал, кого посылать нам в поддержку. «Кузьмич», как называли его в батальоне, служил в армии лет пятнадцать сверхсрочником. Прошел Финскую, начал Отечественную еще со Смоленска, заработал две медали и две звездочки.

– Под ногами у Илюшина, Кузьмич, не путайся. Но в бой вступай, не мешкая.

– Автоматов маловато…

– Возьми пару трофейных, какие я в запасе приказал держать. Ясно?

– Так точно, – снова козырнул исполнительный Кузьмич, которому ой как не хотелось лезть с нами в пасть к немцу. Но куда денешься. Приказ.

Когда выходили, кто-то напомнил Илюшину, что мы так и не пообедали. Ротный на секунду задумался:

– Потерпим, ребята. Может, брешут, а может, нет, но пуля в полное брюхо – паршивое дело.

– С богом! – напутствовал комбат.

– К черту!
Илюшин торопливо уводил роту в обход этой чертовой скалы. За нами двинулся боевой резерв во главе с ветераном Кузьмичом.
Мы спешили. Ничего хитроумного и особо выдающегося не было в решении комбата пустить роту во фланг, а если удастся – в тыл обороняющимся немцам. Так поступали во всех войнах, начиная, наверное, с древних времен. Эту тактику постоянно применяли немцы. Возможно, в масштабах дивизий и армий так же действовали и наши генералы.

Но небольшие подразделения, до батальона, как я заметил, старались держать в куче. И наступать массой. Не приветствовались всякие ночные удары мелких мобильных отрядов фрицам под дых без артподготовки и многочисленных согласований. Не мне, только что испеченному взводному, судить большое начальство. Но порой возникало чувство, что наши командиры дивизий, полков несут куда меньшую ответственность, пуская, «как положено», после отстрелявшейся артиллерии батальоны и роты в лоб, неся огромные потери, чем начинать заниматься «самодеятельностью».

Можно списать и сто, и пятьсот убитых. «Фашист бьется отчаянно у ворот своего смердящего логова!» – такие строки читал я в газете. Большие потери этим оправданы. Но если наша куцая рота, только начинающая постигать азбуку горной войны, ухнет без вести, да еще трое-пятеро попадут в плен, очень туго придется комбату. Запросто под трибунал загремит. И командира полка по головке не погладят, хотя приказа на «самодеятельность» он не отдавал. Лишь дал время на подготовку, а комбат, как я узнал позже, получил устное негласное разрешение рискнуть. И на том спасибо.

Но это мы будем обсуждать позже, а пока шли быстро, стараясь не шуметь. Впереди – саперы с разведчиками, а направление определял Илюшин, слушая советы «западника» Грищука. Заведет нас бандера хренов к черту на рога, и пропадем ни за грош! Так думали многие. А я ничего не думал. Мы с Иваном Мироновичем Коробовым вели взвод. Пятнадцать-шестнадцать человек. А замыкал взвод Леонтий Беда. В сотне метров позади двигался наш резерв.

Мы перешли вброд небольшой ручеек и карабкались по склону. Все напоминало бой, когда я потерял первого солдата из своего взвода. Сколько времени прошло с того дня? Неделя… год. Совсем немного, но мы почти не вылезаем из боев, а моя снайперская жизнь, восьмая рота остались в бесконечном далеке.

Конечно, заминировать этот огромный массив немыслимо. Но Илюшин благоразумно оставил в стороне тележную колею, тропу, протоптанную местными жителями. Огромные сосны, мягкий многолетний слой хвои пружинил под ногами. Большие, в человеческий рост, муравейники. Грибы. Очень много грибов. Но мало кто рискует их здесь собирать. Следов войны почти не видно.

Почти… Одна из молодых сосен перебита шальным снарядом. На хребте – оставленная кем-то траншея. Несколько банок от немецких консервов. В яме – засыпанное кострище. Невольно оглядываюсь по сторонам. Кто-то щелкает предохранителем автомата. Беда выдергивает у бойца автомат, снова ставит на предохранитель. Предупреждает:

– Не лапай без нужды. Один выстрел, и все сорвется.

Возвращает автомат. Короткий, на пять минут привал

в молодом сосняке. Сколько осталось до цели?

– Вона та скала, – показывает направление Грищук.

– С километр? – прикидывает Илюшин.

– В горах километрами не считают. Минут за тридцать, мабуть, доплюхаем, – отзывается Грищук.

– Надо быстрее.

Зина Каляева меняет повязку Никите Луговому. Упрямый парень. Мог бы остаться, но ведет за собой взвод.

Крупные капли пота на лбу, а виду, что тяжело, не показывает. Не зря его Илюшин заместителем поставил, хотя официально такой должности в роте нет. Километр – это немного. По ровному месту минут пятнадцать ходу. Но дело не в этих минутах. Фрицы наверняка оставили засады. Нарвемся, поднимется шум, и внезапного удара не получится.
– Иллюзий питать не будем, что свалимся им как снег на голову, – отрывисто говорит Илюшин. – Они готовы к нападению и с тыла, и с флангов. Наверняка дежурят снайперы или небольшие посты по два-три человека. Но много людей фрицы выставить не смогут. Основная часть будет на скале ждать новой атаки батальона. Они нашу тактику знают, бить собственным лбом, пока не расшибем. Так что с засадами не связываться. Если сразу не прикончим, Кузьмич со своим войском добьет. Так, что ли?

Кузьмич, приглашенный на инструктаж, кивает. Кроме нагана у него автомат ППШ, а ремень еще больше сполз вниз под тяжестью запасного диска. Все оговорено. Конечно, желательно подобраться ближе и глушить фрица гранатами. Не жалеть запас, а потом бить из автоматов. Гранат у нас хватает. Штук по пять на каждого. У Джабраилова едва не десяток плюс «чуча-мама». На полуметровой гладко обструганной палке две двухсотграммовые толовые шашки и две РГД. Связка перемотана изолентой. Ахнет крепко.

Подъем! Назад пути ни для кого нет. Кто прорвется, будет драться врукопашную. Моя первая рукопашка. Смахиваю со лба пот. Боюсь? Наверное. Но возбуждение и ненависть к гадам-фрицам сильнее.

– Колян, ты патрон в патронник ТТ загони, – советует мне Луговой. – И еще один в обойму. Девять больше, чем восемь.

Я следую совету и прячу заряженный пистолет в кобуру.

Как и предполагал Илюшин, пройти незамеченными через тыловые посты не удается. Двое разведчиков попадают под прицельный огонь тылового охранения. Обоих прошило пулеметной трассой, раскидало по прошлогодней прелой листве дубняка. Но и немцы зевнули. Взвод Лугового вместе с Илюшиным уже бежали к основным позициям. Пулеметчиков смахнули очередями со всех сторон, потеряв еще одного бойца. Через пару минут и я увидел мелькающие фигуры среди корявых дубовых стволов, вспышки выстрелов.

– Гранаты!

Кто это крикнул? Не помню. Может, я. Бросаю одну за другой три РГД и кидаюсь на листву. Треск ручных гранат перекрывает мощный взрыв «чучи-мамы». Сверху сыпятся сбитые осколками и взрывной волной ветки. Желтые дубовые листья пляшут в хороводе продолжающих греметь взрывов. Полминуты тишины.

– Вперед!

Первое, что вижу, – тело нашего парторга, Ивана Мироновича Коробова. Он лежит, скрючившись, на боку. Ему всегда было холодно, он и сейчас в своей заскорузлой телогрейке. Наклоняюсь над ним. Из телогрейки на спине торчат клочья набухающей кровью ваты. В него легко было попасть, когда, встав в рост, он кидал гранаты. Тягучий стон, колени подтягиваются к подбородку. Наверняка раны смертельные. Но если и нет, мне надо вперед. Сейчас все решают секунды.

В неглубоких, соединенных между собою окопах торчат стволы минометов, копошатся люди. Треск автоматной очереди навстречу.

– Лейтенант, ложись!

Это Иван Сочка. В яму летят одна, вторая граната. Я тоже бросаю. Гранаты рвутся одна за другой, а через несколько секунд оглушительно грохочут сдетонировавшие мины. Вверх взлетают шматки чего-то красного с серым, минометный ствол, камни, комья земли. По ушам бьет словно мощной ладонью. Вскакиваем вместе с малышом Сочкой. Два уцелевших минометчика переползают через бруствер. Стреляем одновременно. Пули рвут добротное сукно мышиного цвета. Один минометчик остается на бруствере, второй сползает вниз.

Пробегая мимо, бью очередью в копошащихся оглушенных минометчиков. Кажется, их трое. Словно из-под земли выныривает немец. Он стреляет куда-то мимо, но, замечая меня боковым зрением, начинает разворачивать короткий ствол в мою сторону. Почему-то медленно. И я, как ватный, также медленно навожу ствол ППШ на него. Движения не успевают за отчаянным немым криком: «Быстрее! Вот она, смерть!» Я нажимаю на спуск и не слышу выстрелов, хотя сквозь дырки кожуха выбивается пламя длинной очереди.

Немец продолжает доворачивать ствол прямо мне в лицо. В него попало с десяток пуль, он мертв, но хочет в последнюю секунду прихватить и меня с собой. Снова давлю на спуск. Пули вышибают автомат из рук немца, а затем он сам валится на подламывающихся ногах. Вперед! Стреляю почти в упор в пулеметчика, перебрасывающего свой МГ-42 в нашу сторону. Мимо! В диске, наверное, еще есть патроны, но я почему-то прыгаю на пулеметчика, больше надеясь на свои руки. Меня опережает очередь сзади, которая попадает немцу в лицо.

Я никак не могу подняться с мертвого тела без лица, руки скользят в крови. Встаю с помощью Джабраилова. Тимур сует мне автомат. Кидаемся в кучу-малу, сбившуюся в один орущий, перекатывающийся клубок. Мелькают приклады винтовок, автоматов, саперные лопатки, раздаются крики на нескольких языках, мат, редкие очереди и выстрелы. Вот она, рукопашка! Из кучи вываливается солдат, кажется, из третьего взвода. Его догоняет немец и втыкает в спину штык-нож. Джабраилов, взвыв на своем татарском, бьет немца с маху прикладом под каску, перехватив автомат за ствол. От удара отлетает диск, от второго – переламывается ложе. Немец падает на истоптанную землю.

Джабраилов врезается в толпу, размахивая, как дубинкой, автоматом с обломком приклада. По земле катаются мой боец со странной фамилией Фролик и немец. Оба крепкие, молодые, что-то орут. Выбрав момент, я бью затыльником приклада немца в лицо и тут же получаю ответный удар прикладом от другого фрица. Успеваю подставить ППШ, который смягчает удар кованого приклада, но мой собственный автомат влипает в челюсть, и я падаю на спину. Немец меня бы добил, но на него прыгает кто-то из подоспевших тыловиков. Их легко узнать по новым, не штопаным и не выгоревшим, как у нас, гимнастеркам. Немец опытный. Мгновенно передергивает затвор карабина и стреляет в упор.

Все это происходит у меня над головой. Я тяну из кобуры пистолет, который заряжен и снят с предохранителя. Надо только взвести курок и нажать на спуск. Меня опережает Кузьмич и всаживает в немца короткую очередь, но тот успевает передернуть затвор, выстрелить и падает вместе с лейтенантом.

Встаю. В ушах звон от разорвавшихся мин, челюсть онемела и не двигается. Добиваю из ТТ пытающегося подняться немца с карабином, судя по нашивкам унтер-офицера. Но унтер свое дело сделал. И парень-обозник, и его командир взвода убиты наповал. Сунув пистолет за пазуху, подбираю ППШ, выискиваю цель. Немцы выделяются в начинающей распадаться куче своими глубокими массивными касками. Наша рота почти вся налегке, в одних пилотках. Так легче пробираться по лесу, но для кого-то это оборачивается бедой. Пулю ни наша, ни немецкая каска не держит, а от удара приклада спасает. Мне кажется, перевес в куче наступает, когда в нее врезается Джабраилов. У огромного татарина в руке уже винтовка. Он молотит ею налево и направо.

Впереди, гулко, как по пустому ведру, бьет крупнокалиберный пулемет. Ему отвечают снизу несколько наших станковых и «Дегтяревых». Значит, батальон пошел вперед. Бегу в сторону пулемета и едва не натыкаюсь на взрыв. Успеваю упасть. Осколки с визгом проносятся над головой. Еще взрыв. Крупнокалиберный умолкает, но взахлеб лупят два МГ-42. Вот кого надо заткнуть!

Я вдруг осознаю, что нахожусь метрах в пяти от обрыва. Бесконечные хребты и лента дороги, по которой, прижимаясь к скале, двигается батальон. Высокопарная фраза, которую любят политработники: «С Карпат уже виден Берлин!» – не слишком соответствует действительности. Немцы дерутся отчаянно и умело. У меня на глазах падают срезанные автоматной очередью двое бойцов. Грищук, прижимаясь к дубу с обрубленными ветками, умело бьет частыми короткими очередями. Где научился? У бандеровцев?

– Лейтенант, гранаты е? Брось за те плиты. Там фрицевска свыня з пулеметом.

Я швыряю «лимонку». Эта граната опасна в наступательном бою и для своих – слишком велик разброс осколков. Потом вытаскиваю из кармана маленькую немецкую гранату М-39, размером с гусиное яйцо. Колпачок я свинтил заранее, он болтается на коротком вытянутом шнурке. Дернув за колпачок и помедлив две секунды, чтобы не перебросили назад, швыряю следом. Один МГ замолкает.

Грищук хорошо говорит по-русски, но меняя диск и снова пристраивая автомат, орет по-своему:

– Свыни! Стерьво поханое!

И бежит на второй пулемет, стреляя на ходу. Я – следом. Сбоку еще двое-трое бойцов. Автоматные очереди смахивают высунувшегося второго номера. Грищук, опережая всех, вспрыгивает на камень и сверху вниз выпускает весь остаток диска, крича:

– О так, о так, бладво!

Я заглядываю в каменное гнездо. МГ-42 на треноге с коротким оптическим прицелом. Три тела, изрешеченные пулями, гора блестящих стреляных гильз, залитых кровью, коробки с лентами, пустые и полные, овчинная шуба.

– Грелись, сучары!

Кто-то из бойцов стреляет из винтовки в недобитого пулеметчика. По сторонам еще трещат отдельные очереди, хлопают выстрелы. Но бой уже закончен. Я нахожу Илюшина. У ротного окровавлена гимнастерка на боку. Он отхлебывает из фляжки и возбужденно толкает меня в грудь.

– Никиту убили! Эх, какого парня угробили. Да отстань ты!

Это он Зине, которая стягивает с Илюшина гимнастерку.

– Дай, перевяжу, – настойчиво повторяет она.

Вместе с тыловиками мы потеряли четырнадцать человек убитыми. Раненых немного. В бою, когда стреляют и бьют штыками в упор, всегда больше погибших. Около двадцати человек убитыми батальон потерял во время атаки. Да и мы, наверху, не сумели достаточно быстро подавить сопротивление немцев. Хотя бой на скале длился десяток минут. Я не видел, как погиб Никита Луговой. Он получил автоматную очередь в грудь и умер мгновенно. Редко встречались мне люди такой храбрости. Я потерял надежного и рассудительного помощника Ивана Мироновича Коробова. Всего в моем взводе погибли трое.

Немцев в заслоне было не так и много. Может, с полсотни или чуть больше. Но вооружение имели сильное. Кроме двух крупнокалиберных и пяти-шести обычных пулеметов мы обнаружили четыре миномета и безоткатную 7 5 – миллиметровую реактивную пушку. Весом всего полторы сотни килограммов, она была отлично приспособлена для действий в горных условиях. Ее ствол мог посылать снаряды ниже горизонта градусов на пятнадцать, то есть обстреливать танки сверху, поражая наиболее уязвимые места. Немцы успели разбить оптику и довольно сложную систему наведения, но пушка для стрельбы годилась.

Среди захваченного оружия я впервые увидел новый автомат «хенель». Позже его будут сравнивать с нашим «Калашниковым», а тогда мы с любопытством рассматривали непривычно длинные автоматы и патроны к ним. Уменьшенные копии немецких винтовочных патронов, но с такой же массивной пулей калибра 7,92 миллиметра. Подвигали планку с дальностью прицела 800 метров, дали несколько очередей. Штука серьезная.

Но все это мелочи по сравнению с погибшими товарищами. Батальон похоронил человек шестьдесят внизу, а нам приказали вырыть братскую могилу для штурмовавших скалу здесь же. Расширили один из окопов, пользуясь немецкими кирками и ломами, опустили завернутые в плащ-палатки тела бойцов и двух лейтенантов: Никиту Лугового и Афанасия Кузьмича Холодова.

Комбат, который поднялся к нам теперь уже по ближней тропе крутого обрыва, постоял над могилой.

– Эх, Кузьмич. Как он жить хотел! Четверо детей и внук. А Никита ему в сыновья годится. Ладно, закапывайте, не травите дупгу.

Три нестройных залпа, и через несколько минут над телами погибших уже утаптывают бугорок.

– Иван, – приказал комбат Илюшину, – останешься со своей ротой здесь на день-другой. Потом я за вами пришлю. Как бы немец или бандера опять на этой скале засаду не устроили. Пирамидку ребятам сколотите со звездочкой. Чтобы фамилии, имена…

– Понял, – отозвался ротный.

Нехорошее, мрачное место досталось нам. Может, в мирное время здесь кто-то отдыхал бы возле костра, глядя на расстилающиеся до горизонта начинающие желтеть хребты Карпат. Но война оставила шрамы на много лет. На дубах обрублены ветки, блестит оголенная древесина – крупные осколки наших снарядов вырывали целые куски старой, потрескавшейся коры. Один дуб расколот надвое. Окопы и окопчики, искореженное оружие, стреляные гильзы, окровавленные бинты, каски, противогазы. На пригорке братская могила, возле которой возится Ваня Сочка с помощником, сооружая из досок небольшую пирамиду.

Трупы немцев, три десятка с небольшим, мы перетаскали в дальний окоп. Набили его почти до верха.

– Завоняются, – почесал затылок старшина Букреев.

– Кому их нюхать? Больше трех дней здесь не пробудем, – возразил Леонтий.

Обувь у некоторых ребят вконец разбита. Илюшин заранее приказал снять с убитых немцев пар десять более-менее крепких сапог. И фрицы тоже к концу войны поизносились. Хотя даже старые сапоги подбиты и прострочены. Мундиры тоже в заплатах. В землянках мы нашли добротные теплые куртки. Но фашистские куртки с орлом и нашивками на себя не наденешь. Это не обувь. Илюшин разрешил укрываться ими ночью. Хотя они были куда удобнее для действий в горах, чем наши шинели. Впрочем, днем мы вполне обходились гимнастерками.

Почти все захваченное трофейное оружие комбат приказал раздать в пятую и шестую роты, единственный уцелевший миномет и запас мин отдали минометчикам. Один крупнокалиберный пулемет был разбит гранатами, из второго немцы вытащили затвор. Успели они взорвать и два легких миномета. За утерянное и брошенное оружие с них спрашивали не менее строго, чем у нас.

Оружия у нас хватало. Два станковых и два ручных пулемета, трофейный МГ-42, несколько автоматов, запас патронов и гранат. Хуже было с едой. Весь запас немецких консервов растащили и съели сразу после боя. Снизу принесли термос каши, хлеб, водку, махорку. Харчи смахнули за один присест и снова принялись шарить по землянкам и окопам. Отыскали картонную коробку, набитую квадратными пластмассовыми стаканчиками мармелада. Вкусная штука. Срывая фольгу, выковыривали содержимое ножами и запивали родниковой водой. Умяли полкоробки. Остальное забрал старшина Букреев.

– Хватит, а то задницы слипнутся. Надо запас оставить.

Перекрывая на повороте дорогу, откуда мы начинали атаку, комбат оставил заслон. Расчет противотанковой пушки и отделение пехоты. Свесив головы, перекликаемся. Все же не так одиноко. Обещали привезти к вечеру еду, а извилистую тропу вниз по крутому склону мы уже протоптали. Среди трофеев нашлась катушка телефонного провода. Уже в сумерках мы опутали все вокруг, подвесив парами не меньше сотни пустых консервных банок. Жутковата была ночь. В карауле находились постоянно человек пять, меняясь каждый час, но спали мы беспокойно.

Здесь, на высоте, хоть и защищенной деревьями, все время дул ветер. Позвякивали банки, и пулеметчики раза три открывали огонь. Мы выскакивали из землянок как ошпаренные, занимали позицию к бою. Но ракеты высвечивали лишь двигающиеся черные тени дубов. На рассвете, когда в очередной раз нас впустую подняли пулеметчики, Илюшин приказал развести костер и вскипятить трофейный кофе. Кофе я на войне только первый раз попробовал. Он мне не понравился – горький. Но получив к нему кубик мармелада, решил, что за отсутствием чая пойдет и этот необычный черный напиток.

Опустился туман. Мы сидели вчетвером у костра: Илюшин, старшина Букреев и мы с Олейником. Илюшин был задумчивый, даже какой-то подавленный.

– Если что, ты, Николай, командовать будешь, – неожиданно сказал он. – Я бы Петра Семеныча назначил, молодой ты еще, но офицер положен. А ты, Вячеслав, не обижайся. Хоть я тебя давно знаю, но Николай поопытнее в бою. И старшину оба слушайте.

Я не раз слышал такие разговоры. Спроси меня тогда, есть ли предчувствие смерти, я бы не ответил. Капитан Риккерт, головастый мужик, пресекал подобное настроение. Приказывал держать себя в руках и меньше болтать о смерти. Я не раз был очевидцем, когда внезапно гибли люди, полные сил, жизнерадостные, твердо намеренные довоевать до Победы. Видел я, и как отрешенно вели себя многие перед боем. Писали прощальные письма родным, раздавали мелкие вещи на память друзьям. Шли, одетые в чистое белье, выбросив старое… и выживали.

Я невольно наблюдал за Никитой Луговым. И уже тогда, внизу, я понял, что до вечера он не доживет. Нервный, не такой, как всегда, он действовал смело, но безрассудно. Словно дразнил смерть. От старых солдат и от своего первого снайперского наставника Ведяпина слышал не раз – со смертью играть нельзя и хоронить себя заранее – самое последнее дело.

– На тебя, Иван, молодые смотрят, – свинчивая пробку с фляжки, рассуждал старшина Букреев. – Брось такие разговоры. На-ка хлебни, и мы за компанию. То, что заместителем Николая поставил, – правильно. Действовал он вчера как положено и бойцов за собой вел.

Примерно такой разговор состоялся рано утром на крутом карпатском утесе. Вскоре рассеялся туман, стало тепло, и мы легли вздремнуть. Ночью нам чертовы банки и бдительные пулеметчики поспать не дали. Но уж лучше так, чем прозевать егерей, бесшумно снимающих дозоры своими острыми, как бритва, кинжалами и в считаные минуты расправляющихся со спящими. Да и бандеровцы, знающие каждую тропинку, не менее опасны.

– От этих пощады не жди, – зло рассказывал «западник» Грищук, которого, по совету Илюшина, я назначил командиром отделения вместо погибшего Коробова. – Ни старых, ни малых не щадят. Людей живьем пилой распиливают. Между двух досок зажмут, привяжут и шуруют. Либо сразу пополам, либо по кускам с ног начиная. Считается законной казнью по приговору. Распиловка называется.

– Вот сволочи, – плевался Иван Сочка. – Я лучше гранатой себя да их.

– Правду я говорю, Тарасик? У тебя же родни до хрена в бандеровцах, – поддевал Грищук другого «западника», парня не то что трусливого, но какого-то вялого, медлительного, старавшегося не попадаться на глаза начальству.

Двое их из четверых «западников» у меня во взводе живыми остались. Злой и умелый вояка Грищук и вот этот Тарасик. В последнем бою он тоже вел себя неплохо. В темных влажных глазах Тарасика читался немой вопрос: «Чего вы меня от семьи оторвали и сунули в эту мясорубку? Вам нужно, вы и воюйте».

– Награды, наверное, кому-то выдадут? – осторожно спрашивал старшина, предпочитавший обычно быть возле обоза, но в последнее время воевавший вместе со всей ротой.

– Получишь ты, Петр Семеныч, вторую медаль, – свертывал самокрутку Илюшин. – Никиту Лугового я на «Красное Знамя» представил. Посмертно. Николая Першанина и Джабраилова – на «Отечественную войну».

Остальные невольно вытянули шеи. Наверное, еще кому-то награды будут.

– Ивана Мироновича и Кузьмича посмертно представил на «Красную Звезду». Леонтия, Ивана Сочку, Грищука, – ротный перечислил еще несколько фамилий, – на медали.

– Ну и правильно, – не совсем искренне выразил одобрение старшина Букреев. – Раз есть возможность, чего не наградить.

Петр Семенович рассчитывал на орден. С ротным он неплохо жил. Но дружба дружбой, а к ордену Илюшин его не представил. Хоть и рассудительный, умный мужик старшина, но, как покойник Луговой или новоиспеченный сержант Джабраилов, с такой яростью в драку не лез. Осторожничал.

Вечером нам покричали снизу, чтобы спускались за харчами. И хотя в сумерках спускаться и подниматься по круче было опасно, Леонтий взял двух бойцов, и через час, уже в темноте, притащили еду. Два термоса перловки с мясом, хлеб, фляжек пять водки и, как приварок, килограмма два кислого творога, завернутого в чистую нательную рубаху.

Оказалось, что наши бойцы ходили на хутор менять трофеи на харчи. Обмен состоялся: несли свиную лытку, корзину яиц, творог и, конечно, самогон. Их обстреляли прямо на дороге, пользуясь, что поблизости не было войск.

– Метко, сволочи, лупили, – пересказывал Леонтий услышанное. – Одному пушкарю прямо в глаз засадили. Мозги наружу. Двоих подранили. Ну, и наши не растерялись. У всех автоматы. Кусты начисто скосили.

– Убили кого?

– Наверное. Лужу крови нашли. А яйца и самогон побили в суматохе.

– А чего ж от тебя самогоном пахнет? – потянул носом старшина.

– То горный дух. Атмосфера. Ну, и водкой слегка угостили для резвости. Попробуй, влезь на эту кручу.

– И чего они, гады, нас так ненавидят! – выругался кто-то.

Я тоже этого не понимал. А те, кто понимал, молчали. Я считал, что никто не знает про наши нищие колхозы, бедноту и почти бесплатный труд. Все это казалось мне нормальным. А западные украинцы так жить не хотели. Отбили у них любовь к советской власти за предвоенные два года. А сколько «ненадежных» выслали да в лагеря загнали, про то я и вовсе не знал.

Ветра в ту ночь не было, и звяканье банок свободным от караула спать не мешало. Зато утром, когда еще не рассеялся туман, началась заваруха, которая возможна при быстром наступлении только в горах, когда бездарные генералы гонят без оглядки войска вперед в погоне за новыми звездами и орденами. «Сейчас не сорок первый!» – любили талдычить расхожую фразу: «Дави фрица, пока драпает».

Да, немцы в сорок четвертом порой драпали. Но чаще отступали. Умело, без паники. И, выждав момент, огрызались так, что клочья от наших передовых частей летели. А кто их считал, похороненных и просто брошенных при бегстве убитых? Эту истину даже я, девятнадцатилетний мальчишка, хорошо знал.

Сначала мы ничего не поняли. Внизу ревели моторы, слышались голоса. Пробовали кричать, нас не слышали. Сквозь густой туман ничего видно не было. Но сообразили, что наши отходят. Не батальон, не полк, а, наверное, целая дивизия или корпус. Вдалеке то в одном, то в другом месте эхом отдавались взрывы, едва не со всех сторон.

– Котел, – шептали солдаты постарше. – Перли дуром и в котел угодили. Прижал нас немец.

Они были близки к истине. После успешного наступления наших войск в Карпатах немцы сумели собрать крупные силы, в том числе несколько венгерских дивизий. Нанеся сильные контрудары, потеснили наши войска, кое-где восстановили сплошной фронт. В те дни середины сентября наш полк и другие подразделения попали в окружение. Отходили с боями, а кое-где бежали под напором немецких танковых корпусов, поддержанных авиацией.

Спустя много лет я читал различные издания истории Отечественной войны. И однотомники, и многотомники. Времен Хрущева, Брежнева. В потоке общих фраз о мужестве, героизме, руководящей роли партии, о наших мощных ударах терялось истинное положение дел на фронтах. Немцы осенью сорок четвертого были еще очень сильны, обладали мощной техникой, воевали грамотно и упрямо. Я бы постеснялся употреблять слово «разгром», которое так любили повторять наши послевоенные историки, описывая успехи Красной Армии в сорок четвертом году. Да, били немцев крепко, но платили по-прежнему большой кровью, и до разгрома фашистов было еще далеко.

Но все это рассуждения. А в то утро наши части отступали, и мы не знали, что делать. Когда туман рассеялся, увидели массу людей, машины, повозки, двигающиеся по дороге в обратном направлении. Илюшин послал Олейника и Леонтия Беду выяснить, что происходит, и отыскать по возможности если не батальон, то полк. Через час оба вернулись. Сообщили, что из штаба дивизии нам приказали оставаться на месте и быть готовыми к бою. Немец наступает. Внизу тоже, кроме батальонного заслона, роют позиции для противотанковых батарей и пехоты.

– Доигрались! – выругался Илюшин.

Больше он ничего не добавил, зная, что можно крепко поплатиться за длинный язык. Но мы все понимали происходящее и без его слов. Весь день отступали наши части. Что мне запомнилось, как много было лошадей! Они тянули бесчисленные повозки, орудия, тяжелые минометы. Везли крытые брезентом повозки с ранеными. На некоторых белели круги с красными крестами, а на большинстве эти красные кресты содрали. Хоть и хвалились немецкие пилоты, что они рыцари – наших сбитых летчиков не стреляют и по раненым не бьют, видел я обратное. Поэтому и замазывали санитары и срывали хорошо заметные с воздуха красные кресты.

Когда рассеялся туман, начали появляться немецкие самолеты. Давно знакомые «лаптежники», «мессеры». Выделялись скоростные серебристые истребители-бомбардировщики «фоке-вульф-190» с подвешенными бомбами, целой батареей пушек и пулеметов. Когда они пикировали, впереди расстилалась полоса трассирующих снарядов и пуль. Я видел, как два «студебеккера» буквально развалились на ходу, разлетаясь на огненные куски от многочисленных попаданий. Взрывы тяжелых бомб смахивали в пропасть или плющили о скалы все живое. Словно гигантская метла слизывала участок дороги, и он мгновенно наполнялся валом напирающих следом людей, лошадей, техники.

С кузова полуторок били по самолетам из счетверенных установок «максимов». Раздавались очереди крупнокалиберных пулеметов с редких американских транспортеров. Зенитная защита была малоэффективна. Немцы беспредельничали в воздухе целый час, но потом появились парами и четверками наши истребители. Бой шел в километрах двух от земли. Трудно было понять, где наши, а где немецкие самолеты. Иногда из-под облаков вываливался подбитый самолет и уходил с дымным хвостом. Одна из машин неслась со страшной скоростью, как камень. Рухнула в ущелье, откуда поднялся багровочерный гриб. Жутко! От пилота, наверное, даже кусочков не осталось.

Теперь колонна шла под прикрытием «яков» и «Лавочкиных». Немцев они отогнали, но от зрелища отступающих войск было тяжело на душе. Да и мы оставались на произвол судьбы.

– Побьют нас на этих камнях, – тоскливо проговорил Афанасий. – Много мы остатками роты навоюем!

– Помолчи, Афоня, – осадил я его. Но в глазах остальных бойцов читалось то же самое.

Почти весь день отступали наши части, и все ближе доносились взрывы, пулеметные очереди. Потом дорога опустела, и мне стало совсем тоскливо. Проскочит одинокая машина или повозка, и снова пустота. Лежат на обочинах тела убитых, которых оставили в спешке, а внизу дымит, догорает разбитая техника. Пролязгала гусеницами поврежденная самоходка со свернутой пушкой, вся облепленная солдатами, потом появились немецкие танки. Открыли огонь наши орудия. Один танк подбили, а остальные, подцепив его на буксир, отступили, огрызаясь выстрелами.

Танки остановились в километре. К ним присоединились несколько штурмовых орудий, бронетранспортеров, и по нашему заслону на дороге открыли огонь сразу из десятков стволов. Дуэль шла недолго. С обрыва видно не было, но мы поняли, что батареи, которым приказали стоять насмерть, гибнут. Внизу взрывались боеприпасы, едва не на уровень обрыва взлетали камни, железяки, разные ошметки.

Потом снова пошли немецкие танки. Впереди два «тигра». Огромные, угловатые, они катили со скоростью километров под сорок, да еще описывая небольшие зигзаги. За ними двигались с пяток танков, и всю эту компанию прикрывали орудия и самоходки. Мы поняли, что шансов у наших ребят внизу нет. Илюшин приказал открыть огонь из 80-миллиметрового миномета. Это не оружие против танков. Мне приходилось видеть следы от попаданий таких мин. Закопченное пятно на броне, в лучшем случае какой-нибудь отбитый кронштейн. Но капитану хотелось хоть чем-то помочь, тем более имелось достаточно боеприпасов.

Мины хлопали внизу одна за другой, не причиняя вреда. Минометчики, злые, что их подвергают ненужному риску, торопились выпустить весь запас. Снизу били наши уцелевшие орудия. Кое-как наведя трофейную реактивную пушку, мы выпустили для пробы по головному «тигру» снаряд. Лучше бы этого не делали. В танк не попали, но грохнуло так, что у стоявших поблизости заложило уши, а струя раскаленных пороховых газов никого не сожгла лишь случайно, потому что пушка была направлена вниз. Зато вспыхнула, как факел, крона дуба, метрах в двадцати позади. Вышибло огромный клин, вбитый в землю, пушка опрокинулась набок.

Немцы, разозленные нашими минами, взрывающимися целыми пачками, да еще реактивной пушкой, открыли ответный огонь. Снаряды с воем проносились над головой, многие взрывались, попадая в дубы. Окопы не спасали от дождя осколков. Накрыло пулеметное гнездо, где сидели Загорулько со вторым номером.

Второй номер был убит наповал, Загорулько ранен. Кто-то полез в землянки, но к снарядам прибавились мины…

Минометчики попрятались вовремя. Их «самовар» накрыло прямым попаданием. Единственный, кто продолжал воевать, был «западник» Грищук. Он занял позицию в стороне, под сваленным дубом, притащив туда МГ-42 и охапку пулеметных лент. Упрямый хохол, пропустив танки, ударил по бронетранспортеру. Поджечь его он не смог, но веер пуль опрокинул пулеметчика за щитком и прошил борт, убив и ранив кого-то из экипажа. Порадоваться успехам Грищуку не дали. Снаряд ахнул в дуб и отбросил Грищука метра на три. Выплевывая выбитые зубы, он пополз к нам. Мина взорвалась рядом с землянкой, в которой прятались старшина Букреев и человек семь бойцов.

– А ну, вылазь, – заорал старшина, и бойцы полезли наверх.

Следующие две мины рванули в траншее. Третья разбила землянку. Букреев крикнул ротному:

– Надо в лес уходить. Всех перебьют!

И в тот же момент мина разорвалась под ногами старшины. Остался обрубок тела без обеих ног. Ранило кого-то из бойцов. Илюшин дал команду покинуть позицию. Пока бежали от обрыва, ранили взводного Олейника и еще двоих. Остановились метрах в пятистах, перевели дыхание. Слышалось, как на брошенной позиции гремели взрывы, а внизу на дороге трещали пулеметные очереди. Перевязали раненых. Вскоре стрельба затихла. Доносилось лишь гудение моторов.

– Пойдем глянем, – обратился ко мне капитан и приказал Олейнику оставаться за старшего. – Оружие наготове и не зевать!

Взводный молча кивнул, а мы пошли к обрыву. Осторожно глянули вниз. Танки, бронетранспортеры, грузовики с пушками на прицепе двигались сплошным потоком. Мы обошли нашу прежнюю позицию. Жуткое зрелище. Окровавленный труп старшины Букреева, с оторванными по колено ногами. Одна нога в издырявленном яловом сапоге лежала возле головы, другая отлетела метров на семь. Я принес ее и положил рядом с телом. Достал из карманов документы, пачку денег, еще какие-то бумажки, вынул из кобуры трофейный «Вальтер».

– Пистолет себе возьми. На память, – сказал Илюшин. – А деньги семье отправим. Копил, надеялся до мирных дней дожить…

А я подумал, что старшина деньги не только накопил, но и «заработал». Ходили слухи, что Букреев, пользуясь связями, помогал некоторым «старикам» перевестись на тыловые должности в батальонный и даже полковой обоз. А почему сам остался в роте? Может, надеялся, что все же сумеет выжить? Загадка. Деньги я потом сосчитал. Семь с половиной тысяч рублей. В тылу, судя по письмам, на эти тысячи хлеба десяток буханок можно купить. Стоило ради этого суетиться?

Второй номер «максима» был завален землей, торчали голова да рука. Еще один боец из третьего взвода лежал в окопе в луже крови. Уже холодный. Наша трофейная пушка уцелела, зато оба ротных «максима» были разбиты. Илюшин поднял с земли лопату.

– Коля, начинай пулеметчика раскапывать. Я тебе еще бойцов пришлю. Похороните погибших. Только быстрее, а то немцы полезут.
Через час, похоронив товарищей, мы торопливо уходили через лес на восток. Раненного в ногу Фролика несли, сменяясь, на носилках. Грищук плевался кровью и, держась за распухшую щеку, вслух мечтал о стакане самогонки. Хотелось есть, а тут еще дождь заморосил. Ночевали в лесу, соорудив подобие шалашей, которые безбожно текли. Настроение у всех было подавленное. Не спалось. Шептались, бурчали. Кто-то взялся рассказывать древний анекдот про попа, попадью и их работника. Анекдот все знали, но посмеялись.

– А че горевать? – рассуждал Сочка. – Ну, набили ряшку и что теперь? Немца-то все равно гоним. Я, так три раза в окружение попадал. И ничего, живой.

– Говно не тонет, – заметил Загорулько, баюкавший простреленную руку.

– Я и гляжу, у тебя два «максима» разбили, а ты все плаваешь, – не лез в карман за словом маленький бойкий солдат.

– Четыре, – как всегда мрачно, отозвался Загорулько и, кривясь от боли в руке, достал из кармана массивные часы с брелоком. – Во, какие! За бутылку самогонки бы отдал.

– Как сменяешь, мне половина, – сказал Грищук, ощупывая языком зубы и гадая, сколько их вылетело. – Нишево, я им тоже врезал. Немца на пулемете снял и еще двоих за броней.

– Пятерых, – передразнил его Иван Сочка.

– Много ты видел, – с трудом ворочал челюстью Грищук. – Пока ты вверх воронкой валялся, я пошти ленту выпустил.

– Герой, – согласился Сочка и осмотрел при свете зажигалки рот Грищука. Сообщил, что вышибло всего три зуба, и ранением это не считается. Потом предложил Загорулько:

– Давай руку лечить буду.

– За часы, что ль?

– За так.

Над углями тлевшего костерка Иван накалил нож. Отыскал бинт и чистую портянку. На портянку он велел желающим помочиться. Илюшин покачал головой, увидев красную распухшую ниже локтя руку пулеметчика. Осколок навылет пробил мякоть. Нашарил в сумке флакон с остатками одеколона. Граммов десять, не больше. Здоровенного пулеметчика держали за руки и за ноги сразу несколько бойцов. Иван, сопя, разрезал входную, потом выходную рану и стал выдавливать всякую дрянь. Загорулько матерился, сучил ногами. Иван поддел окровавленную нитку, выдернул ее.

– Гимнастерки обрывок вбило. Ты ж ее не стираешь. Бациллы!

– Сам ты бацилла, – взвыл Загорулько. – Режь быстрее.

– Резать уже нечего. Выдавливать надо. Спицу бы с резинкой, дренаж сделать. Ну, сойдет пока и так. А ты не ори! Рассказывай лучше, как четыре «максима» просрал.

Иван безжалостно выдавливал остатки гноя из ран, потом затолкал куски бинта, смоченного одеколоном, в отверстия и плотно стянул руку полоской тряпки, пропитанной мочой. Когда закончил, оба были мокрые от пота. И маленький доморощенный лекарь, и здоровенный бугай Загорулько.

Потом завоевавший авторитет Сочка взялся за Николая Фролика, раненного осколками в ноги. Мой тезка терпеливо переносил боль, только тяжело вздыхал. Повеселевший Загорулько рассказал про свою карьеру пулеметчика.

В учебке Василий Фомич Загорулько видел пулемет только издали. Да и проучился он недели полторы. В марте сорок третьего новобранцев срочно бросили навстречу немецким войскам, наступающим на Харьков.

– Змиевка село называлось. На всю жизнь запомню,

– курил самокрутку и, наблюдая за Сочкой, рассказывал обычно неразговорчивый Загорулько.

Василия Загорулько включили в состав пулеметного расчета из-за большой физической силы. Целиком четырехпудовый «максим» на загорбок взваливал и один перетаскивал на запасную позицию.

– Полдня третьим номером побыл, потом заменил второго. Гляжу, командир расчета, хоть и обученный, нервничает, дергается. Ленту заедает и бьет куда попадя. Отодвинул я его и сам себя первым номером поставил. За сутки научился кое-чему. Можете верить, а можете – нет, я под той Змиевкой немцев человек двадцать побил. Может, и больше. А у них что? Минометы! Они дуром своих гитлерят на меня больше пускать не стали, а минами давай забрасывать. Взводный велел позицию менять. Тут меня и шарахнуло. Поднялся – взводный и бывший первый номер по кускам разбросаны. У кого руки, у кого ноги оторваны. Третий номер, из новичков, трясется и с коробками ленточными топчется. От пулемета – одни железяки, в меня штук двадцать осколков попало. За каждого убитого немца по осколку получил. Крикнул пареньку, сил хватило, мол, бросай свои ленты и помоги выбраться. Ну, кое-как до санбата дотащился. Половину осколков там вытащили, а остальные в госпитале.

Всего исполосовали. Три месяца прокантовался, пока раны заросли. В запасном уперся, я, мол, повозный, а мне красноармейскую книжку тычут. Мол, ты пулеметчик! Да еще сержанта присвоили. Снова на «максим» поставили. Старый, шестнадцатого года выпуска, кожух толстый и на щитке вмятины от пуль. С ним, наверное, на Гражданской еще воевали.

– Хороший был пулемет? – спросил кто-то из бойцов.

– Ничего, исправный. Колеса изнутри деревянные. Разбило его при бомбежке, когда к Днепру шли.

– А ты, значит, уцелел?

– Тебе б легче стало, если бы меня вместе с ним разбомбило? – беззлобно огрызнулся Загорулько. – Так я из него тоже добро успел пострелять. Броневик фрицев-ский поджег да и счет увеличил. За что и орден получил.

Рассказ Загорулько, как разбивали два остальных пулемета, а он жив остался, я не дослушал. Илюшин отозвал меня и Олейника в сторону. Прикинули, что имеем. Двадцать четыре человека, пятеро раненых. Из оружия – один ручной пулемет Дегтярева, штук пятнадцать автоматов (неплохо!), винтовки, гранаты. Патронов не слишком много, но на первое время хватит.

– Мужики, – сказал капитан, – отсидеться нам не дадут. Не фрицы, так бандера добьет. Надо к своим пробиваться. Ты, Николай, возьми Грищука, еще кого-нибудь. Версты три пройдите, осмотритесь. Решим, куда дальше двигать. Деньги есть?

Мы, три оставшихся офицера, наскребли с тысячу рублей. Еще тысячу Илюшин приказал взять из запасов покойного старшины Букреева.

– Потом вложим. Постарайтесь еды на каком-нибудь хуторе раздобыть. Самогона… и обязательно заплатите.

Кроме Грищука я взял молодого кучерявого парня из тыловиков. Фамилию не помню, звали Степан. Лучше было бы прихватить Леонтия или Сочку – надежные ребята. А этот неизвестно, как себя поведет. Но мне было жаль своих верных помощников. И в хвост и в гриву их пихают. Пусть кучерявый в разведку сходит. Грищук шагал впереди, я – следом и позади – Степан. У нас с Грищуком были автоматы, у кучерявого – карабин.

Что идет немецкое наступление, чувствовалось во всем. Проносились вдалеке самолеты, где-то гремело и ухало. Километра через два вышли к хутору. Осмотрелись и, оставив Степана на опушке, пошли к дому.

Длинный, как жердь, сутулый мужик лет сорока совсем не походил на кулака из учебника истории, хотя хуторок был из зажиточных. Добротный дом, хозяйственные постройки, большое скошенное поле. Мужик сразу сообщил, что кругом немцы и нам желательно побыстрее уйти.

– Побьют усих, – закончил он короткий разговор.

– Вы за нас не бойтесь. Пусть немцы боятся, – вежливо ответил я, доставая пачку денег. – Нам хлеба, картошки или каких других продуктов купить необходимо. За все заплатим.

– Самогона четверть, – добавил Грищук и, держа руку на стволе автомата, быстро заговорил с хозяином по-украински.

Не знаю, что он ему втолковывал, вроде не угрожал, но мужик снял картуз и согласно кивал головой. Грищук с распухшей челюстью, разбитыми губами, обвешанный гранатами, к шуткам не располагал. Хозяин явно побаивался своего земляка. У дверей стояла вся его семья: жена, трое детей, дед с бабкой. Я сунул хозяину деньги. Через десяток минут мы загрузили в вещмешки чугунок вареной и ведро сырой картошки, пару шматков старого желтого сала. Хлеба хозяин пожалел, дал всего одну ковригу. Зато наполнил три фляжки самогоном, а хозяйка принесла ветхую корзину без ручек, наполненную вперемешку огромными солеными огурцами, мелкими яблоками и вареной свеклой.

– Не жмись, – прошепелявил Грищук. – Две тысячи советских рублей получил. Хлеба и самогона добавь.

Хлеба нам больше не дали, но принесли десятка полтора яиц и бутылку самогона. Я вдруг вспомнил про барсучий жир, который в наших краях, в Ульяновской области, использовали как лекарство: заживляли раны, лечили желудок, и попросил хозяина дать немного.

– Чистотел для ран ищите, – торопил нас хозяин. – Нема жиру. Немцы приедут и вас, и семью побьют.

Но Грищук, пробуя самогон из бутылки, прикрикнул:

– Ищи лучше. Йоду тоже принеси.
Я не торопился. За домом начиналась просторная лощина, через которую шла дорога. Мне хотелось убедиться, что немцев поблизости нет. Пока ждали, съели по ломтику сала с картошкой и осклизлому, почти несоленому огурцу. Спасибо и за это. Соли не хватало, я это знал, а хуторян обдирали все, кому не лень. Мы хоть заплатили по местным меркам хорошо. Барсучьего жира у хозяина не нашлось или не хотел дать. Хозяйка сунула мне пузырек темной настойки и глиняный черепок гусиного жира. Объяснила, что это настой чистотела на спирту, а гусиный жир заживляет ожоги. По-русски она говорила очень плохо и тоже торопила нас. Уходите, иначе немцы даже детей не пожалеют. И мы пошли. Сделав крюк, чтобы не показывать направление, куда мы двигаемся. А дальше сделали глупость, которую я долго не мог себе простить.
Сыграл свою роль и выпитый самогон, и неуемная злость Грищука, сдобренная зубной болью, и гибель сотен наших товарищей на этой проклятой дороге под утесом. И главное, что я потерял контроль над собой, забыв, зачем нас послал капитан Илюшин.

Мы услыхали шум автомобильного мотора. Приказав Степану с мешками не высовываться, мы вместе с Грищуком залегли в траве. Это был тупоносый немецкий грузовик с брезентовым тентом. И спереди, и сзади брезент был откинут, на крыше стоял пулемет, а всего немцев было человек восемь. Двое с автоматами у заднего борта. У нас имелось штук пять гранат, но грузовик прошел метрах в шестидесяти – не добросишь. Да и ввязываться в бой я считал бессмысленным.

Немецкая машина уже миновала нас. Расстояние увеличивалось. Семьдесят… восемьдесят метров. Дорога была ухабистая, грузовик двигался на этом участке медленно и представлял хорошую мишень. Тем более пулеметчик стоял спиной к нам.

– Дадим сволочам жару, лейтенант? – повернулся ко мне Грищук.

– Бей! – вырвалось у меня.

Наши автоматы стояли на боевом взводе, и мы одновременно нажали на спусковые крючки. Когда стреляешь из автомата длинными очередями, создается иллюзия, что никто не уцелеет под сплошным веером пуль. В течение минуты мы выпустили в немцев сто сорок зарядов – два полных диска. Прибежал Степан, тоже пальнул из карабина.

Грузовик, описав небольшой крюк, остановился. Мы подстрелили немца, сидевшего у заднего борта, он вывалился на дорогу. Его сосед успел дать очередь и упал на дно кузова. Свалился пулеметчик, был ранен или убит водитель. Сидевший рядом с ним офицер успел перехватить руль и не дал машине опрокинуться. Но мы переоценили себя. Торопливые очереди на расстоянии ста– ста двадцати метров шли с большим рассеиванием, и половина немцев, сидевших в грузовике, уцелела. И они не кинулись убегать, а сразу заняли оборону.

По нам застучал один, второй автомат. Ударили винтовочные выстрелы. Мы отвечали короткими прицельными очередями – у обоих имелось всего по одному запасному диску. Вскрикнул Степан, он зажимал ладонью пальцы на левой руке. С трудом разжав ладонь, я увидел, что указательный и средний палец болтаются на лоскутьях кожи.

– Зажми рану пилоткой!

У меня не было возможности перевязать его. Пули густо свистели вокруг. Разрывные звонко разлетались огненными шариками, попадая в ветки. Из-за деревьев на противоположной стороне лощины захлопали винтовочные выстрелы. Знакомо затрещали наши ППШ, и человек пятнадцать красноармейцев побежали к машине.

По ним ударил МГ-42, который немцы сняли с крыши. Трое или четверо бойцов, таких же окруженцев, как мы, упали, срезанные очередями, остальные залегли. Знакомый мне «машингевер» с его бешеной скорострельностью находил новые жертвы. Наши с Грищуком очереди, может, кого-то и достали, но пулеметчик укрывался за машиной.

За спиной стонал и просил помощи Степан. Наши собратья-окруженцы кто пополз, кто бросился убегать. Двое-трое продолжали стрелять. Те, кто бежал, погибли все. Оставшиеся в живых отползали. У меня закончился диск, и я взял винтовку раненого Степана, который плакал:

– Помру… кровь сильно течет.

Мне было не до него. «Машингевер» добивал оставшихся ребят.

– Я их сейчас «лимонками», – возбужденно выкрикивал Грищук. – По лесу обегу и взорву свыней.

В этот момент вдалеке показалась еще одна машина. Я понял, задержись мы на минуту-две, прихлопнут и нас. Подхватили мешки и побежали в лес. Никогда я такого боя после войны в кино не видел. Там боец только стволом поведет, и пяток фрицев валится. А на самом деле… Стреляли мы не так и плохо. Но глупо и безрассудно было нападать вдвоем (тыловик Степан не в счет) на машину с восемью немцами, да еще вооруженными пулеметом.

Присев передохнуть, Грищук срезал своим острым ножом клочья кожи и бросил в сторону, как ненужные штучки, оба пальца. Степан полез было за ними, но Грищук рывком подтянул тыловика к себе, и мы вдвоем быстро перевязали рану, залив ее настойкой чистотела. Степан громко стонал. Я прикрикнул:

– Заткнись. Теперь уж точно войну в обозе кончишь.

И вспоминал погибающих один за другим бойцов из неизвестного нам подразделения. Чего они в лоб полезли? Не видели пулемет?

– Харчами, патронами хотели подживиться, – сказал Грищук. – А вон как получилось. Половина полегла.

– Какая к черту половина! – возразил я. – Хорошо, если трое-четверо вырвались.

Больше на эту тему мы спорить не стали. Наша или не наша вина в гибели тех ребят, один бог знает. А капитан Илюшин, выслушав меня, вздохнул, попробовал самогон.

– Крепкий. Сочка, Леонтий, наливайте всем понемножку и харчи делите. Жрать охота, сил нет.

А вечером, устраиваясь на ночлег в скирде соломы, собрал сержантов и старых бойцов, кому полностью доверял.

– Когда к своим придем, не вздумайте слово «окружение» произносить. Затаскают. Отступали с боями. Сочка знает, как на окруженцев смотрят.

– Точно, – закивал маленький солдат. – Никакого окружения! Воевали. Вон, даже автоматы трофейные.

Мы выбирались из окружения пять дней. Конечно, это был не тот «котел», которые немцы устраивали в сорок первом или сорок втором. Наши крепко держали фронт, который сдвинуть немецкие войска уже были не в силах. Но сколько-то дивизий, корпусов, вырвавшихся вперед, понесли значительные потери. Много позже в печати появятся более-менее реальные цифры о наших погибших и взятых немцами в плен. Кое-что я записал. Так вот, в 1944 году, когда мы повсюду наступали, число захваченных в плен советских солдат и офицеров составило 147 тысяч человек. Пятнадцать дивизий! Это бесстрастная статистика войны.

Предвидя, что кто-то обвинит меня в поклепе на нашу армию, я скажу, что не собираюсь бросать тень на людей, по разным причинам попавших в плен. Война есть война! Кому-то не повезло. А сколько бездарных операций проводилось, когда вляпывались в котлы целые корпуса! Остатки нашей многострадальной роты могли попасть в плен не меньше десятка раз. Или погибнуть.

Однажды, уже после разведки, мы готовились пересечь дорогу. Разведчики доложили, что фрицев поблизости нет, проезжают редкие машины, а дорога свободна. Илюшин долго колебался, потом послал меня и Леонтия Беду. Приказал обследовать участок шириной не меньше километра, для чего был выделен единственный в роте бинокль. Чутье капитана не подвело. В низинке мы разглядели небольшую бронемашину «хорьх». Машина так себе, с тонкой броней, зато с 20-миллиметровой пушкой, которая расшлепала бы нас за километр и за полтора. Да и не просто так прятался в соснячке этот броневик. Значит, где-то на высотке лежал пулеметный расчет. А «хорьху» вынырнуть из низины и рвануть нам наперерез – считаные минуты.

Пошли искать переход в другом месте. Не с нашими силами и шестью ранеными вступать в бой. Хотя вступали. Но попозже. А дорогу перебежали в темноте под дождем. За эти дни, пока шли к своим, много чего нагляделись.

На лесной дороге немецкие танки, видимо, догнали отступающую колонну грузовиков. Огромные американские «студебеккеры», наши ЗИС-5 и «полуторки» как шли, так и остались, размочаленные, искореженные, перевернутые набок. Некоторые сгорели. В одном месте среди остовов грузовиков застыл немецкий танк T-IV. Непонятно, или попал под взрыв боеприпасов, которые везли на грузовиках, или кто-то шарахнул по нему противотанковой гранатой, а огонь довершил дело. Башню приподняло, вырвало одну половинку бортового люка, командирский люк торчал, как спекшийся блин.

Но немец сгорел только один, а грузовиков мы насчитали три десятка. И что страшнее – многочисленные трупы наших солдат. Меня поразило, что все они были разуты. Окровавленное тело в шинели или гимнастерке и босые желтые ступни. У кого ботинки с обмотками, даже и обмотки содрали.

– Пара штук обмоток и бабе юбка, – пояснил Грищук и спросил Илюшина: – Если мародера увижу, стрелять можно?

– Стреляй.

Но мародеры уже смылись, а над дорогой вперемешку с гарью висел густой запах разлагающейся плоти. Лежали и молодые и старые. Для меня тогда тридцать лет – старый. С некоторых стащили шинели и гимнастерки, наверное, не сильно попорченные. Пилоток и шапок я тоже ни у кого не видел. Зато немало тел были раздавлены гусеницами, разорваны снарядами – лежат туловища, руки, ноги отдельно, и тучи мух.

Торопливо прошагали мы эту мертвую зону. Может, и была надежда разжиться харчами, патронами, но местные все подчистую сгребли. А хоронить погибших и речи не было. Их, бедолаг, человек двести, а может, и триста лежали. Целый ров копать. Похороним. Не дадут немцу долго наступать. Когда миновали последний грузовик, с выбитым задним мостом и сгоревшим кузовом, Илюшин свернул самокрутку и, зло вращая глазами, сказал:

– Бить их, сволочей, надо!

Я промолчал. Болела изодранная колючками спина, которую я свез еще под обрывом.

– Че молчишь, Николай?

– А че, мне «ура» кричать? Обдумаем, сделаем засаду. Может, подстережем грузовичок или пару подвод.

– Немцев надо бить обязательно, – гнул свое Илюшин. – И не только из-за мести. Когда к своим выйдем, отчитываться заставят. В уклонении от боя обвинят.

Но в тот день наша ощипанная рота едва не пропала. Зазевались. Рвануло метрах в сорока в стороне. Потом ближе. Короткоствольная с массивным щитом «семиде-сятипятка» поймала нас в прицел, когда мы, усталые, потерявшие осторожность, переходили лощину. Спасли нас кусты, высокая трава и то, что немцы тоже припоздали. Мы уже приближались к опушке сосняка, когда взорвался первый снаряд.

– Бегом, – кричал Илюшин.

Люди припустились во всю прыть. И носильщики, тащившие Фролика, не отставали. С пятисот метров лупила по нам осколочными снарядами не слишком скорострельная пушка и стучали винтовочные выстрелы. Две трети людей втянулись в лес, когда очередной снаряд ахнул, накрыв бойца. Я на секунду приостановился. На краю сырой дымящейся воронки лежал обрубок, а перебитую скрученную винтовку отбросило мне под ноги.

Застыл на секунду и бросился дальше, подгоняя отставших бойцов. Вломились в лес и долго бежали, слушая, как равномерно, каждые шесть-семь секунд рвутся снаряды. Потом стихло. Через пару километров присели, сворачивая из остатков табака самокрутки. Оживленно и чересчур громко переговаривались. Повезло. Про убитого как-то не вспоминали. Будь артиллеристы порасторопнее, досталось бы нам. Легко ранило еще одного бойца, а терпеливому Фролику, как ножом, располосовало осколком брючину и кожу на бедре. Наш лекарь, Ваня Сочка, с прибаутками перевязал раны обоим пострадавшим.

Фамилию убитого никто вспомнить не мог. Сгинул парень, словно без вести пропал.

– В штабе батальона найдутся бумажки, – не очень уверенно сказал Афанасий.
А через день, как и обещал Илюшин, подстерегли мы немца.
Это случилось после полудня. Двадцать два человека, оставшиеся от некогда образцовой роты, представляли зрелище убогое. В ободранных шинелях, ватниках и гимнастерках, небритые, закопченные дымом смолистых дров, на которых мы безуспешно сушили наше обмундирование. Зато почти все, даже раненые, имели при себе оружие. Правда, втягиваться в серьезный бой мы не могли. На руках шестеро раненых и патронов не так много.

Несмотря на строгий запрет ротного, обессилевшие бойцы выбрасывали трофеи, тяжелые штык-ножи, украдкой швыряли в кусты каски, обойму-другую казавшихся лишними патронов. Забывали, что на войне лишних патронов не бывает. Прекратили выбрасывать боеприпасы лишь после того, как разозлившийся Илюшин едва не пристрелил тыловика Степана, ходившего со мной в разведку. У него распухла ладонь, сильно болели культяпки пальцев. Даже карабин казался ему непомерной ношей.

– Надо их встряхнуть, – выворачивая карманы, сопел Илюшин, тщетно набирая крошки табака хоть на маленькую самокрутку.

Самокрутку свернули одну на четверых, с помощью Леонтия и Ивана Сочки.

– Голодные, как собаки, ноги едва тащат, – сказал я.

– Если голодные, значит, злые, – немедленно отреагировал Илюшин. – Немцев зубами рвать будут. И жратву добудем.

Оставив раненых и наиболее обессилевших людей в лесу, пошли к дороге. Всего человек двенадцать с единственным ручным пулеметом. Снова чуть не вляпались. На этот раз кое-как увернулись от своих. Две тройки штурмовиков Ил-2, вынырнувших из-за деревьев на низкой высоте, выпустили по нам штук пять ракет и промчались дальше. Повезло, что вовремя залегли. А два «Яка», ходившие ножницами над штурмовиками, время на нас терять не стали. Пронесло!

Дорога была второстепенная, почти пустая. Лежали часа три. То мотоцикл промчится – слишком мелкая, по мнению Илюшина, добыча, то сразу три грузовика с пулеметами на крышах – не осилим! От напряжения кто-то из молодых случайно нажал на спуск. Слава богу, немцев поблизости не оказалось. Все же подстерегли пикап и одиночный грузовик. Человек десять немцев в них ехали. И опять повернулось не так, как хотели.

Грузовик с изрешеченной кабиной завалился в промоину, а пикап, которому тоже хорошо досталось, проскочил метров сто пятьдесят и открыл огонь из пулемета. Сразу ранило Илюшина. Бойца, неосторожно высунувшегося, ударило в лицо. Наповал. Немцев возле грузовика добили гранатами, а пулеметчик со станковым МГ-42, прикрытый щитком, не давал головы поднять.

– «Лимонкой» бы его…

– Попробуй, подползи!

– Николай, ты снайпер, бери винтовку и целься лучше, – скомандовал Илюшин. – А мы поддержим.

Ударили все по вспышкам пулемета. «Машингевер» замолк, а пикап загорелся. Трое уцелевших немцев, прикрывая друг друга, перебежками скрылись в кустах. Пикап полыхал вовсю, а мы потрошили грузовичок. Связисты ехали. Катушки с проводами, инструмент. Собрали оружие, с некоторых сдернули сапоги взамен разбитой прохудившейся обувки. Собрали ранцы, фляги и бегом в лес. В километре от дороги похоронили убитого, рассмотрели трофеи: два автомата, штук пять винтовок, гранаты-колотушки. И что не менее ценно, несколько индивидуальных медицинских пакетов, консервы, хлеб, сигареты.

Еды хватило на раз. Полбанки консервов на человека, по несколько ломтиков хлеба и галет. Раненым побольше. А патронов сколько выпустили, столько и добыли. Гранатами, правда, разжились. Как следует перевязали раненых. В пакетах нашелся йод, стрептоцид, мазь.

А Илюшин с перебинтованной подмышкой (пуля, пройдя вскользь, сломала ребро) перебирал и складывал в стопку немецкие солдатские книжки, блокноты, бумажники с фотографиями и деньгами.

Когда добрались до своих, может, это и помогло нам не попасть в категорию «окруженцев», которая и для солдат чревата усиленной проверкой, а для офицеров могла иметь последствия похуже, вплоть до трибунала, за оставление воинской части. К счастью, наши полковые особисты мало напоминали злых и пронырливых «бериевских выкормышей», как их усердно показывали через много лет после войны.
И так все ясно. Рота (два десятка человек!) вышла в военной форме, с погонами, с оружием, в том числе трофейным, с захваченными у немцев документами. Значит, не просто выползали, а воевали. Нас отправили на короткий отдых. Раненых еще раньше отправили в медсанбат. Особенно жалели мы лучшего пулеметчика Василия Фомича Загорулько. А нам прислали пополнение.
К общему удивлению, пришел Паша Митрофанов, которого я отчитывал за плохое несение караульной службы. Когда это было? Мы обнялись. Паша удивленно осматривался. Он не мог понять, куда делась рота. Сплошные новые лица.

– А Птаха… – запнулся он, не зная, что спросить про своего земляка и общего любимца роты.

– Убили.

– И взводных?

– Тоже убили.

– Но мы-то живы, – слегка стукнул его кулаком в грудь Иван Сочка. – И Леонтий Беда и Джабраил. А Загорулько, Фролик в госпитале. В общем, тоску не нагоняй.
– Я не нагоняю, – подавленно отозвался Паша. Наверное, размышлял, сколько же он на этот раз продержится.
Пополняли, одевали, стригли, мыли нас дней пять. Многим, как и раньше, достались вместо сапог ботинки с обмотками. Гимнастерки, шинели тоже второго срока.

Но подшитое, чистое. И белье теплое. Так что жаловаться грех.

Потом снова началось наступление. До того мне Карпаты в глотке стояли, что и говорить не хочется. Вспоминается несколько случаев.

На холме немцы установили пулемет, который сразу перекрыл наступление. Минометов в роте не было, а позиция у фрицев была хорошая. Хотя Илюшин старался в лоб на дурака не лезть, но людей положили немало. А ротного торопят. Надо вперед идти. Он мне говорит:

– Николай, слишком жирно против пулемета целую роту держать. Добей его сам со своим взводом.

В общем, рота ушла, а мой взвод остался выковыривать это гнездо. Возились полдня. Помню, еще одного бойца из взвода убило и кого-то ранило. Разозлились мы здорово. И, наверное, со злости, не иначе, сумели взять пулеметчика живым. Стоит парень лет восемнадцати, худой, небольшого роста, рядом гора стреляных гильз. И больше никого вокруг. Даже второго номера не было, один воевал. Со всех сторон кричат, кончай его, нечего церемониться. Я и сам до этого хотел его расстрелять, а тут упрямство напало. Красная Армия пленных не расстреливает, в штаб его! Конвоировать немца никто не хочет, все устали, как собаки, да и жутковато через лес идти. Мелкие немецкие группы из окружения прорываются, да и бандеровцев хватает.

Смотрю на Джабраилова, Леонтия Беду, самых верных моих помощников. Отворачиваются, бурчат. Никто не желает идти. Заблудимся, мол. И вообще, чего лейтенант дурью мучается! Пристрелить фрица, и все дела. Грищука, который к тому времени получил две лычки младшего сержанта, я посылать не хотел. Но только он да второй «западник», Тарасик, могли в этих местах ориентироваться. На Тарасика я не надеялся, сбежит вместе с пленным. А Грищук сам вызвался.

– Давайте, я фрица отведу.

Улыбка мне его не понравилась, а делать нечего. Пошел на хитрость.

– Отведи до штаба и принеси расписку. Напишу представление на медаль.

Те представления, которые Илюшин написал за бой на скале, после отступления наверняка похерили. А хохлы лычки, медали любят, я это знал. Впрочем, как и наши.

– Только без фокусов, – напутствовал я Грищука.

Дал бы я ему провожатого, но все измотаны. Поверил. Вернулся Грищук часа через два, принес какой-то клочок бумаги с распиской. Значит, довел. Обещание я свое выполнил. Представление на медаль «За боевые заслуги» написал.

Заодно написал повторное представление на Василия Загорулько. Радовался, когда в санбат везли. Месяц, не меньше, прокантуюсь! А вернулся через полторы недели. Не то чтобы сбежал из санбата, а заявил врачам, что рана зажила. Те его сильно не уговаривали. Это только в кино врачи заставляют раненых силком до полного выздоровления лечиться. А в действительности их начальство толкает, и они не против, когда солдат, подлечившись, к своим просится. Нагляделся я зимой сорок третьего, как цеплялись раненые за возможность еще хоть немножко в госпитале побыть. Кто и правда толком не оклемался, а кто страх пересилить не мог, особенно семейные, в возрасте. А их все равно выписывали.
Вспоминаются переправы через многочисленные быстрые карпатские речки. Часто, охватывая противника, форсировали речушку отдельными ротами. В таких местах бандеровцы засады любили устраивать. Пока рота возится, «максимы», боеприпасы на плечах перетаскивают, откуда-то из чащи внезапно – залп и автоматные очереди. Постреляют минут десяток, как правило издалека, а когда мы разворачиваемся и начинаем в ответ из «максимов» садить, исчезают. А одного-двух бойцов мы недосчитываемся. Или течением убитого унесет, или роем могилу. Сколько их, этих холмиков со звездами, оставили!
На одной из таких переправ у меня на глазах верного моего товарища, Леонтия Беду, в плечо тяжело ранило. Рядом были. Стреляли, а потом Леонтий диск стал менять. Ахнул и, словно нарочно, автомат подбросил. Так плечо сильно дернулось от удара винтовочной пули, что ППШ вверх полетел.

– У-о-ей… – только и простонал, на траву опускаясь.

Разглядел рану на плече. Кровь льется. Каляева Зина сказала:

– Иди, Коля. Я сама. Не помрет Леонтий, не бойся.

Злой я в том бою был. Бежал, ругался матом, и взвод от меня не отставал. Двух бандеровцев подраненных догнали. Стреляли до последнего, хотели и себя, и нас гранатами взорвать. Одного бандеру штыком кто-то из пополнения заколол. Во второго мы с Иваном одновременно стреляли. Пуль двадцать всадили. А после боя Леонтий, уже перевязанный, бледный, за руку мою хватался и слова ЗИНЫ ПОВТОРЯЛ:

– Не умру я, Николай. Не бойся… слышишь?

Я ответил, что слышу, вытер пилоткой пот со лба. А Леонтий торопливо говорил, пока санитары его укладывали на носилки.

– Ну все, нет нашего взвода. Сочка да Загорулько остались. Ты береги себя, Николай. А на мое место Ваньку Сочку поставь. Крепкий парнишка. А Загорульку не надо. С людьми ладить не умеет, только с железками.

Понесли его в санбат. А через день вызвали меня в штаб полка, и чуть я не погиб. Задумался и на заросшей дороге лоб в лоб столкнулся с немцем. У обоих автоматы за плечами, стоим, не шевелимся, нос к носу. Я тогда политически подкованный крепко был, даже гранату в кармане таскал, чтобы, не дай бог, живым в плен не попасть. В тот момент всякое желание сражаться у меня пропало. Да и немец понял, если начнем хвататься за автоматы, живыми никому не уйти. В общем, принял я решение разойтись по-мирному и, как старший по званию, машу немцу рукой – шагай, мол. Сам тоже отступаю. Пятимся потихоньку, а потом как-то враз повернулись спиной друг к другу и бегом, каждый в свою сторону.

Хорошо, что сгоряча не стал делиться ни с кем этим эпизодом. Потому что вызывали меня в особый отдел. Оказалось, что один из «западников», тот самый, которого убили в бою почти месяц назад, приходился родственником кому-то из бандеровцев, и сам состоял при должности в управе, проводя политику нацистов. Так грамотно объяснили мне особисты.

– Его давно в живых нет. Погиб в бою с немецко-фашистами, – не менее грамотно ответил я.
– Точно?

– Точнее некуда. Когда убитых хоронили, весь батальон присутствовал. А вы что, сейчас только узнали?

– Когда положено, тогда и узнали, – обрезали меня и заставили написать объяснительную бумажку насчет покойника.

Бумажку я написал, а мне посоветовали не терять бдительности. Возвращаясь в роту, я подумал: расскажи таким бдительным про встречу с фрицем, пришьют уклонение от боя. В придачу к моему недосмотру за пополнением из «западников». А Илюшин, выслушав мой рассказ, засмеялся и похвалил:

– Правильно, что горячку пороть не стал. Угробили бы друг друга. Хрен с ним, с фрицем! Ты для нас дороже, чем сотня этих сволочей.

Приятно было услышать такие слова от заслуженного фронтовика Илюшина, которого в полку уважали. Выпили с ротным по паре стопок самогона, закусили салом, и пошел я к себе.

Я командовал взводом немногим больше месяца. После сентябрьских боев осталось в нем человек пять, с кем начинал воевать. Сохранился в памяти последний бой в этом полку. За маленький городок Рожнятов. Перед нами городок пытались взять с маху. На дороге, при въезде, стояли сгоревший бронетранспортер полковой разведки, мотоцикл и лежали семь или восемь трупов наших солдат.

Рота сосредоточилась у кладбища. Невеселое место, но удобное для наблюдения и прикрытое деревьями. Илюшин сразу оценил обстановку, собрал взводных и, не скрывая, ругал начальство. Рота насчитывала человек восемьдесят, но было много необстрелянных бойцов. На пополнение из Средней Азии надежды мало. Скажу без обиды для них – вояки слабые. Поступили и несколько «западников», которых вместе с узбеками разбросали по взводам и отделениям. Вместо Лугового и Олейника пришли два младших лейтенанта, только что закончившие курсы. Один успел до курсов немного повоевать, а второй – пороха не нюхал.

Дали нам в поддержку две трехдюймовые легкие «полковушки» и два миномета. С такими силами нам предстояло освобождать Рожнятов, городок, стоявший на второстепенном направлении. Основная масса войск наступала стороной. Илюшин считал, что не надо зря губить людей в узких улочках, под обстрелом пулеметчиков и снайперов. Городок перекрывал одну из дорог, и ротный догадывался, что задача оставшегося прикрытия – поддержать русских у его стен день до вечера, а в ночь исчезнуть.

Имелись сведения, что городок жителями покинут, а прикрытие насчитывает человек сорок. Лихой командир разведгруппы переоценил себя. Его американский бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом и один мотоцикл были сожжены, а бойцов добили огнем с чердаков и из окон.

Если получили приказ, надо выполнять. А меня тоска заела. Один я из старых взводных остался, старшину убили, моего помкомвзвода Леонтия Беду тяжело ранили. Скоро и моя очередь…

– Выше голову, Николай, – хлопнул меня по плечу капитан Илюшин. – Все будет нормально.

Обсудили направление и осторожно двинулись вперед. Шли, прижимаясь к домам и заборам. Вдруг, почти одновременно, ударили наши пушки и минометы. Потом совсем рядом заработал немецкий пулемет. Стреляли по нашему взводу, но не слишком точно. Немцы засели в большом двухэтажном доме. Дом окружили и открыли по окнам огонь. Ответными очередями ранили двоих бойцов. Я собрал человек пять поопытнее. Дав команду остальным продолжать огонь, стали забрасывать окна гранатами. Кто-то сильно нервничал. Граната ударила в простенок и, отскочив, взорвалась недалеко от меня. Хорошо успел броситься на землю.

Через выбитую дверь ворвались в дом. Возле лестницы, ведущей на второй этаж, я увидел тяжело раненного немецкого солдата. Он был весь в крови, мундир изорван осколками. Уже немолодой, лет сорока, испуганно смотрел на меня. Я на несколько секунд застыл возле него. Опасности он не представлял, но вынырнувший следом Грищук с ходу прошил его очередью.

– Очухается и влепит в спину, – коротко пояснил он.

Рядом с фрицем лежал автомат. Возможно, Грищук был прав.

Я приказал ему с отделением очистить первый этаж, а сам взял четверых и побежали по лестнице на второй. Чувствовал, что сейчас с немцами столкнемся. «Гранаты!» – крикнул. Может, еще что-то кричал или ругался, не помню.

Бросили: кто одну, кто две гранаты. Грохот, крики. На полу стекло хрустит, и кто-то жалобно ойкает: «Мамочки… убили…» Побежали по второму этажу, стреляя налево и направо. Перескочил через убитого немца, увидел, как из-за двери ствол высунулся. По нему двое или трое сразу ударили очередями, только щепки полетели от двери. Ворвались в угловую комнату, там пулемет и двое немцев. Тот, который их прикрывал возле двери, уже мертвый лежал. Обернулись они от пулемета. Поздно. Выпустили по ним остатки магазинов, не жалея патронов. Злые были. Даже кожух у пулемета издырявили, вода струйками бежит и с кровью смешивается. Пулемет у них старый был, МГ-08 системы «максим». На наш родной «максим» похож, только на треноге и с раструбом на конце ствола. Такие пулеметы попадались редко. Видно, современного оружия у немцев уже не хватало. Пулемету было лет сорок.

В этой большой комнате собрался весь взвод, снаружи оставили пост. Джабраилов, мой помкомвзвода, доложил потери. Трое убитых, все новички, и пятеро раненых. Паша Митрофанов бледный, с перебитой кистью. Его быстро перевязали, наложили дощечку вместо лубка.

– Товарищ лейтенант, я же не нарочно. И тогда, в первом бою ранили, и сейчас, после санбата, опять сразу под пулю попал. Я же не воевал, ни одного немца не убил.

Был Паша как не в себе. От боли, возбуждения. Когда знакомились, у него одна мечта была – домой хоть каким вернуться, а сейчас плакал.

– Не болтай ерунды, Павел! Воевал ты смело, а пуля не разбирает, кто в первом бою, а кто в последнем. На медаль тебя представлю, «За отвагу».

– Руку починят, и под Берлином нас догонишь, – поддержал меня Сочка.

И я, и Сочка видели, что Паша Митрофанов наверняка останется без руки. Вернее, без кисти. Пуля раздробила сустав, и кисть висела на сухожилиях. Напряжение боя у меня переходило в тоскливое ожидание чего-то плохого. Может быть, Павлу и повезло. Он останется жив, а что будет со мной, одному богу известно. Выбили почти целиком мой первый взвод. За каких-то пятнадцать минут я потерял убитыми и ранеными едва не треть вновь пополненного взвода, а городок еще не взят. Надо идти дальше.

До вечера мы вышибали немцев из городка. Рота потеряла еще несколько человек. Ночью фрицы исчезли, а на следующий день, 28 сентября 1944 года, я был тяжело ранен. Крепко уделал меня немецкий пулеметчик. В сохранившихся медицинских справках написано так: «Сквозное пулевое ранение левого плеча с повреждением кости». А если проще сказать, пуля раздробила кость посредине между локтем и плечом. Я потерял сознание. С трудом вспоминалось, как меня несли, уже перевязанного с лубком на левой руке.

Что-то кричал водителю «студебеккера» Тимур Джабраилов, когда меня и других раненых грузили в кузов. Сквозь шок начинала пробиваться сильная боль. Я попросил водки и, с усилием сделав несколько глотков, заснул или потерял сознание. От тряски, казалось, рука разломится на части. Рядом стонали и матерились другие раненые. Я хотел обругать водителя, но не хватило сил. Потом лежал на соломе в палатке, накрытый брезентом. Было холодно, я стучал зубами и ждал, когда кончится бесконечная ночь. От старых солдат не раз слышал, что если тяжело ранен, ночью спать опасно. Очень просто умереть во сне. Мне не давала заснуть боль. Санитары перешагивали через меня, как через бревно, уносили, приносили раненых.

Потом приспичило по нужде, и я пополз к выходу, прокладывая дорогу здоровым локтем. Кто-то меня обматерил, кто-то лягнул, но я справил за палаткой нужду и, когда вполз назад, сразу провалился в сон. Утром осмотрели рану, но операцию делать не стали, повезли в армейский госпиталь. Когда привезли, повязка сплошь намокла кровью, а я от слабости даже фамилию назвать не мог. Операцию делали под общим наркозом, а всего в разных госпиталях пролежал я четыре с лишним месяца. Сделали повторную операцию, но рана продолжала гноиться, выходили мелкие осколки кости. Был период, когда руку хотели ампутировать. Врачи спорили между собой. Мое мнение никто не слушал, согласен я или нет. Все же решили лечить дальше. Сыграл роль приказ Верховного, не знаю уж когда изданный, делать меньше ампутаций и возвращать в строй как можно больше военнослужащих.

Последний месяц я лежал в городе Ивано-Франковске. Местные жители называли его по старой привычке Станислав, как он именовался до 1939 года. В январе 1945 года западные украинцы полностью забыли про немцев, с которыми они воевали после отказа Гитлера признать их независимость в 1941 году. Переключились на наших офицеров, солдат и своих же земляков, поддержавших вернувшуюся советскую власть. По слухам, на горных дорогах вовсю хозяйничали бандеровцы, оуновцы. Я плохо разбирался в сплетении политических сил Западной Украины. Но даже в Ивано-Франковске, где стояло много наших войск, размещались штабы и всякие тыловые службы, нередко случались нападения на патрули и припозднившихся офицеров.

Со мной в палате лежал старший лейтенант-миномет-чик. Ранили его в октябре, лечился, а когда выписался и уезжал в часть, снова был ранен в нескольких километрах от Ивано-Франковска. Машину обстреляли из пулемета, и старлей получил новое ранение – в грудь.

– Еще повезло, – рассказывал он. – Нас в «студере» человек тридцать набилось, автоматы только у водителя да у двоих охранников. Пока мы из своих ТТ да «вальтеров» пуляли, машину, как сито, издырявили. Восемь трупов и вновь раненных полтора десятка. Накрыли потом ту банду.

– Накрыли, – усмехнулся капитан постарше. – Слышал, собрали заложников, на кого стукачи указали, да постреляли. А бандеровцев в горах попробуй найди. Снег под два метра.

В тот раз я стал свидетелем ожесточенной ругани в палате. На капитана ополчились почти все раненые. Капитан был по-своему прав. Видать, исправный командир, всегда побритый, с орденом, нашивкой за ранение, любивший читать книжки. Но обрушились на него мужики, раненные не раз и не два, потерявшие братьев, отцов.

– Культурный! При штабах небось околачивался, не видел, как нашего брата сотнями в братские могилы кладут.

– Бандеру пожалел! – крикнул еще кто-то.

А один из раненых, хвативший с утра спирта, швырнул в рассудительного капитана костыль. Не знаю, кто был тот капитан. Кажется, как и мы все, из фронтовиков. Но не до конца заразившийся злостью. Врачебное начальство от греха подальше перевело капитана в другую палату.

Во второй половине января несколько офицеров, и я в том числе, попросили перевести нас в один из частных домов, недалеко от госпиталя. Надоела теснота, лежали и по десять, и по двадцать человек в палатах. Хотелось пожить на свободе. Дом был двухэтажный, с высоким забором и садом. Хозяева сбежали. Здесь лежали человек восемь выздоравливающих офицеров. Поддерживали порядок и топили печи двое солдат, готовящиеся к выписке или комиссии на инвалидность.

Конечно, жить в доме было удобнее. Широкие кровати, диваны, ковры. Никто нас не опекал. В госпиталь ходили на перевязки, процедуры, на завтрак и обед. Ужинали чаще всего компанией, и офицеры, и наши двое добровольных санитаров-рядовых. Что повкуснее, приносили на ужин из госпиталя, а в основном офицеры скидывались и покупали у местных жителей картошку, яйца, овощи и, конечно, вино или самогон.
Эти вечера за длинным столом мне запомнились надолго. Каких только историй не наслушался. Лежали со мной вместе и танкисты, и артиллеристы. Но в основном – пехота. Воевавших с сорок первого года ни одного не было. Один или два хватанули сорок второй год и Харьковское побоище, где под руководством Хрущева и Тимошенко погибли и попали в плен сотни тысяч людей. Один офицер из артиллеристов про Сталинград рассказывал. Запомнились его подсчеты. Пока полк через Волгу переправляют, половину немец бомбами и снарядами утопит, а оставшихся на неделю боев хватало. Большинство воевали с сорок третьего – сорок четвертого.
29 января отпраздновали мое девятнадцатилетие. Надарили всяких штучек: трофейный «парабеллум», зажигалку, нож-финку, часы. Ну, и напоили так, что я два дня отходил. Душевные ребята.

Что меня поразило в этом филиале госпиталя – обилие оружия. Напротив входной двери на массивном столе стоял немецкий пулемет МГ-42. Здесь же хранился запас лент, ящик с гранатами. Может, кому-то смешно, но так и было. Ставни, плотные шторы, не пропускающие вечером свет ламп. У обслуживающих бойцов были автоматы ППШ, у всех офицеров – пистолеты. В каждой комнате-палате висели один или два трофейных автомата. В город выходить поодиночке не рекомендовалось, особенно на окраины.

Но я, устав от лежания на госпитальных койках, любил пошататься по Ивано-Франковску. Старый город западного типа отличался от наших русских замысловатой архитектурой костелов, старинных домов, брусчаткой, парком в центре города со множеством мостиков. Мои соседи больше налегали на вино и карты. Многие обзавелись подругами. Бродить по зимним улицам желающих находилось мало.

Однажды занесло меня на городское кладбище, с богатыми каменными памятниками, крестами, склепами. Дверцы многих склепов были выбиты. Я заглянул в один из них. Две половинки полукруглого алюминиевого саркофага с окошечком на верхней крышке. Разбросанные тонкие кости, похожие на детские, череп, и что больше всего меня поразило – длинные, хорошо сохранившиеся пряди рыжеватых волос. Я кое-как разобрал надпись на массивном гранитном кресте. Что-то вроде «любимой, дорогой Марии или Эльзе». Имя я забыл, но по датам понял, что еще перед Первой мировой здесь похоронили молодую женщину.

В некоторых склепах виднелся темный грязный лед. Лезть в них я не рискнул. Вдруг кто-то окликнул меня, и я мгновенно выхватил из кобуры подаренный «парабеллум». Это оказался сторож, старик в аккуратном полушубке и меховой кепке с козырьком. Он поздоровался и поинтересовался: «Кого пан офицер ищет?»

– Так, смотрю, – пожал я плечами. – Красивое кладбище. А кто склепы сломал?

– И наши, и ваши, и немцы, – рассудительно перечислил старик. – Кто с ружьем приходит, тот и хозяйничает.

Кладбищенский сторож-«западник» совсем не был похож на наших сторожей, бородатых, неряшливо одетых. Хотя и в возрасте, лет семидесяти, с аккуратно подбритыми висячими усами, чисто одетый, он больше напоминал среднего достатка хозяина. Упоминание о том, что склепы ломали и наши бойцы, мне не понравилось, но я спорить не стал. Поговорили еще о том о сем. Прощаясь, сторож посоветовал:

– Вы, пан офицер, молодой, поберегите себя. Не надо одному в такие места ходить.

Была у меня и короткая любовная история. Познакомился с телефонисткой-сержантом из узла связи. Погуляли, пригласил к себе. На последние деньги купил вина, чего-то сладкого, побыли ночь-другую. А потом у меня ее легко отбил капитан-связист. Чего-то он ей наобещал. Она, не смущаясь, сразу перекинулась на более выгодного ухажера. Но капитан ее обманул, вскоре выписался из госпиталя и уехал. Так я впервые столкнулся с женской неверностью. Переживал, материл в душе девку. А потом понял, что она чего-то надежного искала, может, с капитаном уехать и жить собиралась.

А я кто? Младший лейтенант, взводный, у которого на фронте своей землянки и то нет.

За четыре с лишним месяца госпиталей у меня было много времени подумать и порассуждать. Пусть кто-то усмехнется, примет за красивые слова, но я твердо осознал, что такое фронтовое братство. Вспоминал своих друзей, и погибших, и выживших. Как ни жестока война, а выжил я благодаря помощи, умным советам опытных товарищей. Леонтий Беда сколько раз меня от пуль подальше отпихивал. Ротный Илюшин и солдат, и офицеров, как мог, берег, не боялся с начальством цапаться. Может, поэтому на батальон его не ставили.
И здесь, в госпитале, как мы провожали тех, кто выписывался! Плакали, когда расставались, клялись, что обязательно встретимся, обменивались адресами. Сватали друг друга за своих сестер, племянниц. Переживали расставание искренне. К сожалению, адреса терялись, а будущая послевоенная жизнь окажется для большинства фронтовиков, как и для всех советских людей, тяжелой. Не до поездок к однополчанам. Но это все в будущем. А 12 февраля 1945 года меня вызвали на медицинскую комиссию, долго мяли, щупали руку. Рана, хоть и зажила, но подвижность полностью не восстановилась. Жаловаться не стал, сказал, что все нормально. Четыре с лишним месяца госпиталей надоели до чертиков, и я попросился на выписку. С одной стороны, перспектива снова оказаться на передовой не слишком радовала. Но война уже близилась к концу, и я хотел непременно участвовать в последних боях, штурме Берлина, а войти в Берлин мы мечтали все.

Часть третья Штрафная рота

Как это обычно случается, в свою часть я не попал. Мои однополчане за эти месяцы ушли далеко на запад. Кто жив, а кто погиб, я не знал. Направил пару писем, но ответа не получил. Возможно, письма затерялись, пока меня переводили из госпиталя в госпиталь.

Покантовался пару дней в резерве, потом меня и еще несколько офицеров направили в Польшу, в распоряжение штаба 38-й армии Четвертого Украинского фронта. В свежих газетах и по радио писали о боевых делах этой армии, которой командовал генерал-полковник Москаленко К. С. В тяжелых зимних условиях армия преодолела укрепленные районы Западных Карпат, заняла города: Горлице, Ново-Сонч, Андрыхув, Бельско-Бяла. Приводились цифры немецких потерь, но и армия потеряла большое число людей, тяжелого вооружения и заняла оборону на западе Польши, на границе с Чехословакией.

Меня вдруг вызвали в особый отдел. Пока шел, чего только не передумал. Наверное, где-то языком лишнего ляпнул, а теперь возьмут за жабры. Может, того «западника» с его родней бандеровской вспомнили?

Но разговор пошел о другом. Вели его, как я понял, особисты из штаба армии Четвертого Украинского фронта. Прощупали мое настроение, задали кучу вопросов. Почти все о моей личности им было известно: откуда родом, кто мать-отец, где воевал. Предложили мне должность командира взвода отдельной штрафной роты армейского подчинения.

– За что? – только и сумел спросить я, буквально ошеломленный свалившимся наказанием.

Дело в том, что, несмотря на свой сравнительно солидный срок нахождения на фронте, о штрафных частях я знал очень немного. Порой они воевали где-то рядом с нами, и начальство, определяя объект наступления, упоминало, что справа или слева будут действовать штрафники. Что-то большее знали командиры батальонов. Нам со штрафниками контактировать не то чтобы запрещали, но держали поодаль. Издалека я как-то видел колонну бойцов. Они мало чем отличались от нас. В таком же старом обмундировании, с погонами, с оружием. Знали мы, в штрафные роты посылают уголовников, провинившихся по-крупному солдат и офицеров и, как правило, кидают на прорыв особо опасных участков. Смертники!

Капитан-особист терпеливо объяснил, что для меня это не наказание, а большое доверие. Не каждого посылают командовать штрафниками. Только самых надежных, проверенных в бою. Получу «лейтенанта», орден, если себя проявлю.

– Я их уже два получил. Или три. И все на бумаге.

Меня заверили, что представления никуда не затерялись и свои заслуженные ордена я получу. Короче, дал я согласие. А не дал бы, все равно бы приказом отправили.

Сто пятьдесят третья штрафная рота располагалась в те дни недалеко от польского города Андрыхув, в старой польской казарме, стоявшей особняком от других подразделений. Я представился командиру роты Степану Андреевичу Малышкину, широкоплечему крепкому майору с двумя орденами и несколькими медалями. В его небольшом кабинете, с узкой железной койкой и побитым столом, находились замполит роты, капитан Самро, и старший лейтенант, как я понял, один из командиров взводов. Оба они тоже имели какие-то награды.

– Не тушуйся, младшой! – засмеялся командир роты. – А слово «штрафники» употребляй пореже. Здесь такая же часть, только подчиняемся мы штабу армии. Официально! А когда в бой пойдем, там закрепят за полком. Полкан задачу ставить будет.

Появился огромный закопченный чайник. Меня накормили с дороги хлебом с салом и селедкой, которую я любил и съел куска три. Чай был крепкий и сладкий. Я решил, что в штрафной роте жить можно.

Мне рассказали, что рота создана в 1943 году и вот существует до нынешнего февраля, вопреки всяким сказкам о смертниках, атаках через минные поля с одними винтовками и штыками.

– Пока вот отдыхаем, пополняем личный состав, а дадут команду, пойдем, куда прикажут. Легких атак на войне не бывает, сам знаешь. У тебя во взводе сколько людей поначалу было?

– Без малого сорок.

– А через месяц сколько осталось?

– Человек пять, не считая пополнения. А потом и меня ранили.

– Ну, вот, – хлопнул меня по колену Малышкин. – Чего тогда бояться! Снайперский счет какой?

– Тоже без малого сорок.

Мне показалось, что замполит Самро при этих словах слегка усмехнулся.

– Что без орденов ходишь, это нормальное явление, – засмеялся майор. – Их для штабников даже не хватает.

– Представляли раза три.

– У нас получишь, если воевать нормально будешь.

Малышкин коротко и деловито изложил мне основные правила поведения, сложившиеся в штрафной роте.

– Как командовал в своем взводе, так и здесь командуй. По уставу. В бою без необходимости вперед не лезь. Обращение: «товарищ сержант или рядовой». Ну, с кем поближе сойдешься, можно и по имени. Но это сержантов больше касается. Они твои первые помощники.

Оказывается, что, кроме командиров отделений, мне полагается заместитель, чему я удивился.

– Если найдем. У меня самого заместителя по строевой уже месяц как нет. Когда формировка заканчивается, в роте по триста и больше бойцов. Значит, во взводе – сто, а может, и больше. Должность у тебя капитанская.

День был какой-то сумасшедший. После чая командир первого взвода, он же временный заместитель ротного, старший лейтенант Злотников Михаил, два часа знакомил меня с выписками из приказов.

– Все это хурда! – перелистывал страницы старлей. – Но у людей вопросов много возникает. Так что тебе надо быть готовым на них четко ответить. И еще. Попадаются сволочи, чудом от расстрела ускользнувшие. Не давай волю эмоциям. Разговаривай ровно, спокойно. Твое право интересоваться, кто за что к нам попал, но отношения с бойцами на этом не строй.

– То есть не лезть в лишние расспросы, – уточнил я.

– Точно. Разговоришь человека, он тебе сам все расскажет.

Для меня стало открытием, что максимальный срок пребывания штрафников в роте – три месяца. Я считал, что они воюют, пока не ранят или не убьют. Смертники ведь! Впрочем, какой пехотинец три месяца на передовой протянет? Это только в книжках храбрецы немцев годами колотят и медали одна за другой на грудь вешают.

Михаил Злотников был среднего роста, как и я, только узкий в плечах, но весь бугристый и жилистый. В перерыве затеял борьбу, кто кого на руках положит. У нас в селе редко кто меня осиливал. Михаила я с трудом, но прижал пятерней к столу. Крепкий парень, хоть и невидный из себя. Родом из-под Астрахани, на два года меня постарше.

– Слабаков в штрафные роты не берут, – делился со мной Михаил. – Дураков не слушай, воюем, как и все. На рожон не лезь. Твое дело взвод поднять, а дальше командиры отделений пусть действуют. Им до победы свои грехи смыть надо, а не тебе.

– Михаил, ты же знаешь, если огонь сильный, никакой сержант от земли не оторвет. Какое уж там – «вперед не лезь»! Пока сам не поднимешь, так и будут носом землю рыть.

– Приходится, – согласился Злотников.

– Не надо меня утешать. Такая же война, как и везде. Лучше скажи, в спину шмаляют? – задал я давно мучивший меня вопрос.

По логике, если я крепко нажимать буду, влепят мне очередь сзади, и лежи, отдыхай. Но действительность оказалась сложней. Михаил объяснил, что в офицеров стрелять штрафникам никакого смысла нет. Ну, убьют лейтенанта, а дальше что? В атаку их все равно погонят, отлежаться не дадут. Кроме того, они отлично знают, что мы все равно вычислим, кто стрелял. «Стрелку» и тем, кто видел да промолчал – амбец.

– Мы друг друга в обиду не даем, – рубил сухой ладонью астраханец Михаил. – Штрафники не глупее нас, соображают. Но попадаются психи. Тут не монастырь. Иногда друг с другом счеты сводят. Упаси тебя бог в морду кого со злости или спьяну уделать. Люди всякие. В карты, был случай, одного хрена проиграли. В пехоте тоже иной раз в спину стреляют. Сволочей нигде не жалуют.

– Я вроде не сволочь.

– Ладно, все нормально будет.

Я снова принимал взвод. Как и в Карпатах. Только не тридцать шесть человек, а около сотни. Представил меня Малышкин, коротко рассказал мою военную биографию и ушел.

После войны мне пришлось работать в школе, потом снова служить около двадцати лет в армии. Я принимал классы, взводы, роты, и всегда в этой процедуре было что-то общее. Настороженное любопытство, каверзные вопросы, проверки на «вшивость». Но штрафной взвод, да еще численностью с целую роту принимал я с тщательно скрываемым напряжением. И Малышкин не просто так ушел, и мой новый товарищ Миша Злотников не появлялся. Их помощь в данный момент ничего бы не значила.

Заместитель командира взвода, старший сержант, лет тридцати, в яловых сапогах, подогнанной шинели и с автоматом за спиной, отрапортовал количество присутствующих, сколько находится в наряде. Я козырнул в ответ.

– Вольно!

Шеренга в четыре человека расслабилась. Что это за люди? На вид мало чем отличаются от обычных бойцов. Побритые, в начищенных сапогах или ботинках с обмотками. Вооружены большей частью винтовками, но немало и автоматов. Штук пять ручных пулеметов Дегтярева.

– А станковых пулеметов нет? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Оставался один. Приказали передать сменившей нас части.

Моим временным заместителем являлся бывший капитан Чеховских, разжалованный трибуналом в рядовые и приговоренный к восьми годам, с заменой приговора на три месяца штрафной роты.

Трудно сохранить последовательность рассказа, когда на тебя сваливается столько событий и становишься командиром сразу ста человек. Поэтому, отвлекаясь от тех первых минут знакомства со взводом, скажу несколько слов о разжалованном капитане, Иване Семеновиче Чеховских. Работал техником в мастерской, в городе Борисоглебске. Жена, двое детей. Ускоренный курс военного училища и передовая с лета сорок второго года. Раза четыре был ранен и контужен, имел ордена, медали, командовал ротой.

Завел роман с красивой санинструкторшей. Готов был бросить семью, детей, которым писал письма едва не каждую неделю. На подругу положил глаз кто-то из тылового начальства полка. Попытались перевести санинструкторшу в штаб, но разъяренный Иван Чеховских, который до войны матом не умел ругаться, хватнул кружку водки и высадил всю обойму своего ТТ в майора-обидчика, уложив того на месте.

Когда трибунал рассматривал дело, командир дивизии якобы сказал: «Сукины дети! Мало, что от немецких пуль гибнут, так еще друг друга из-за блядей мочат. Если бы фронтовика убил, расстрелял бы. Разжаловать, и в штрафники!»

Из трех месяцев рядовой, а чуть позже старший сержант Чеховских уже полтора месяца отвоевал, не получив ни одной царапины.

– Надежный мужик, – сказал мне Михаил Злотников. – Доверяй ему полностью.

Итак, сто человек штрафников. Почти все бывшие сержанты и рядовые. Офицеров направляют в штрафные роты только разжалованных по суду. Уголовников, с которыми почему-то связывают общий настрой штрафных рот, сравнительно немного. Человек двадцать. Взвод как взвод. Что бросается в глаза в отличие от первого моего взвода – возраст бойцов. В среднем они постарше. Лет по двадцать пять, есть и сорокалетние, и совсем сопляки.

– Орденов много настриг? – раздался голос из строя.

– Не больше, чем у вас. Числится пара штук на бумаге.

– С нас их поснимали.

– Ну а на меня писари все бумажки заполняют.

Сдержанный смешок. Кто-то закурил и снисходительно поинтересовался:

– Жениться-то, лейтенант, успел?

– Тебе до моей жены дела нет. Если и женат, без тебя пригреют. А самокрутку брось.

– Че будет…

Я шел, не спеша, вдоль строя. Остановился у мальчишки с длинной худой шеей. На Пашку Митрофанова похож, моего прежнего бойца, наверное, уже списанного по инвалидности.

– Рядовой Усов.

– Зовут как?

– Андрей.

– Откуда родом?

– Пензенская область, село Мокшаны.

– Вестовым у меня будешь, – отдал свое первое распоряжение.

– Есть вестовым!

– Повезло пензяку, – засмеялся кто-то.

Мальчишка был явно доволен. Продолжая разговор с

очередным бойцом, я не отрывал взгляд от крепкого парня, который хоть и не курил, но продолжал держать дымящуюся самокрутку.

– А ну, брось! – цыкнул я на него.

Самокрутка втаптывается в землю, а тот что-то вполголоса бурчит.

– Есть претензии? – спрашиваю я.

– Есть. А чего с вас возьмешь? Шинели, что ли, новые выдадите? Сапоги у многих дырявые.

– Представьтесь!

– Че, душить теперь будете?

– На хрен ты мне нужен. Фамилия?

– Вяхов. Смертник-рядовой штрафной роты.

– Что ты о смерти знаешь, Вяха? Ты ее еще и не нюхал.

Не будь у меня двух нашивок за тяжелые ранения, мне ответили бы покрепче. Но то, что перед ними не новичок, штрафники чуют сразу.

– Вяха-смертник! – добиваю я пытавшегося проверить меня «на вшивость» нахального бойца. – Ты еще до передовой дойди. А потери у штрафников немногим больше, чем в пехотных ротах. Усек?

– Ладно, – примирительно соглашается высоченный, под два метра, боец, как и Вяхов, из уголовников. – А насчет обувки и шинелей требование законное. Рванье выдали.

У большинства шинели и обувь нормальные, хоть и не первого срока. Зная, что тему дырявых сапог и прожженных шинелей можно толочь до бесконечности, обрываю разговор.

– Разберусь. Взвод – разойтись. Командиры отделений, ко мне.

Командиров отделений – трое. Сколько положено на сто человек, не знаю, забыл спросить у Малышкина. Пусть пока остаются трое. Может, так и положено. Кроме бывшего капитана Чеховских, он же помкомвзвода, отделениями командуют Василий Лыков, бывший старшина-танкист и сержант Тимофей Колобов.

Василий Лыков осужден военным трибуналом на два месяца штрафной роты и разжалован в рядовые за самовольное оставление боевой техники. В штрафной роте был сразу назначен Малышкиным командиром отделения и получил три сержантские лычки. Обсуждаем вчетвером, что надо сделать в первую очередь. Как ни крути, а это обувь и одежда. На дворе слякотная ранняя весна. По ночам подмораживает. Один из штрафников сильно простудился, просится в санбат.
– Он из самострелов, – поясняет Чеховских. – Только прибыл, я его застал, ноги в лужу опустил, а там лед плавает. Выяснил, как и что, а он еще воду холодную кружками глотал.

– Никому не докладывал?

– Нет. К чему лишний шум. Да и нам здесь от силы дней пять-шесть кантоваться. А то и завтра кинут на передовую. На фронте вон что творится!

На фронте, хотя бои давно шли в Германии и до Берлина оставалось недалеко, дела творились не слишком веселые. Немцы дрались отчаянно. Буквально на днях был нанесен сильный контрудар по 7-й гвардейской армии. Наши части понесли большие потери и, оставив плацдармы, отошли на левый берег реки Грон. Это был ответный удар фрицев за взятие Будапешта.

Штрафная рота, в которой после боев возле городка Мысленице осталось человек семьдесят из двухсот пятидесяти, находилась на переформировании уже две недели. Чеховских доложил, что пополнение, в общем, обычное. Кражи военного имущества, грабежи местных жителей, изнасилования, немного побольше «самострелов». У людей к концу войны не выдерживают нервы. Хотят выжить любыми способами.

– Особого внимания в предстоящих боях заслуживают трое, – докладывал Чеховских. – Бывший полицай Волохов. Долго скрывался, когда нашли, приговорили к двадцати годам. С заменой на штрафную роту. В расстрелах участия не принимал, поэтому не расстреляли.

– Брешет, – коротко отозвался командир второго отделения Колобов Тимофей, конопатый парень, с торчавшими из рукавов телогрейки массивными руками-граблями. – Их всех кровью вязали. Просто не сумели доказать особисты.

– Допускаю. Второй – из уголовников, – продолжал помкомвзвода. – Самараев Эдик. Помнишь, Николай, верзилу под два метра. А Вяхов его дружок. Из одного этапа. Вяхов еще туда-сюда, а на Самараеве клейма негде ставить. Сорок четыре годка, штук семь судимостей: грабежи, убийства. И вдруг потянуло на службу Родине в конце войны.

– Большой у него срок?

– Девять лет осталось. Этому черту я ни на грош не верю. У воров он вроде старшего. Мы их разбросали по отделениям, но штук по шесть-семь в каждом есть.

– Присмотрим, – кивнул Колобов.

– Ну, и третий – из «западников». Горобец. По слухам, затаившийся бандеровец.

Перебрали остальных. Заболевший самострел, снова пытавшийся увильнуть с фронта, вообще не внушал доверия. Потом тему сменили.

– Мы тоже не ангелы, – отмахнулся Тимофей Колобов. – Вы, товарищ лейтенант, насчет обувки постарайтесь. Слякоть, лед, а у многих рвань на ногах. Обещали кирзачи и английские ботинки. Можем не дождаться.
Я знаю, что английские ботинки – это вещь. Кожаные, на толстой подошве, с армированными носами. Сомневаюсь, чтобы штрафникам их дали. Переговорю с Малышкиным.
Еще три дня рота получала пополнение, обмундирование, оружие, боеприпасы. Гранаты и патроны хранились отдельно, в закрытом оружейном складе. Но небольшой запас патронов имелся у каждого бойца, к которым я уже привык, а слова «штрафник» офицеры и сержанты избегали. Обращались по форме: «товарищ сержант» или «товарищ боец». Даже уголовники не повторяли свое любимое «гражданин начальник». Офицеры держатся дружно. Сержанты, командиры отделений, хоть и штрафники, но кажутся мне мужиками надежными.

Получили новые шинели, сапоги и обещанные английские ботинки. Кормежка так себе, тыловая норма, но жить можно. Знакомлюсь по ходу дела со своими подчиненными. Полицай Волохов из-под Смоленска, замкнут, на контакт не идет. Как будет вести себя в бою, не представляю. Я не сомневаюсь, что за год службы в полиции на нем есть кровь партизан или евреев. Трибунал этого не выявил, но нежелательная информация может вынырнуть в любой момент. Еще с полгода назад он бы вполне мог удрать, а сейчас бежать некуда. Немцев зажали со всех сторон.

«Западник» Горобец такая же темная лошадка. Я невольно вспоминаю Грищука. Горобец на него не похож. Затаился, словно ждет чего-то.

Вор-рецидивист Самараев охотно рассказывает о своей жизни. В разговоре мелькают северные и дальневосточные географические названия: Магадан, Зырянка, Тиманский кряж, Печора. Игра в открытого, хоть и грешного мужика. Я спрашиваю Самараева:

– Ну а если выживешь, чем заниматься будешь? Землю пахать?

Дернувшаяся губа и блеск светло-голубых глаз. Вопрос ему не нравится, Самарай хорошо понимает, что я ему не верю.

Мой вестовой, Андрюха Усов, смышленый, преданный мне парнишка, угодил в штрафники за изнасилование. Двое солдат постарше пошли на хутор менять трофеи на самогон и еду. Как водится, хватили и полезли на работницу-польку. Та не слишком упиралась, но потребовала за услуги деньги. Пьяный сержант ударил ее. Откуда-то появился патруль, сержант схватился за автомат, но был убит. Усов и второй сержант получили по два месяца штрафной роты.

– Ой, дурак, – клял себя Андрюха. – Пять месяцев на фронте, в комсомол приняли, медаль за Варшаву получил. И все коту под хвост. В селе позору не оберешься.

Во взводе над ним ржут:

– Ну что, Андрюха, оскоромился? Если убьют, будешь знать, как баба пахнет.

– Я и не разобрал, – растерянно отвечает вестовой. – Пьяный шибко был.

– Шибко не шибко, а теперь искупай удовольствие кровью.

Я успокаиваю Андрея, что, если будет честно воевать, все будет нормально. И медаль вернет, и в Мокшанах никто ничего не узнает.

Двадцатилетний самострел Чикин, пытавшийся и в штрафной роте подхватить простуду, похоже, перенес психический шок. Вяло рассказывал мне, как в бою под Кросно его батальон попал под сильный обстрел. Нагляделся на исковерканные трупы, с оторванными руками-ногами и, не помня себя от страха, пальнул из трофейного МП-40 в левую руку, через тряпку и котелок. Но и здесь побоялся разнести руку очередью и отсоединил магазин. Ударил одиночным выстрелом. Врачи раскололи его в момент. Едва избежал расстрела и снова задурил. Чикин боится смерти. Страх патологический, почти непреодолимый.

Делюсь своими мыслями с командиром второго взвода Михаилом Злотниковым. Сворачивая цигарку, астраханский рыбачок посмеивается.

– Коля, у тебя та же болезнь, что и у меня была. Полгода назад пришел, пистолет всегда заряженным держал. Предатели, дезертиры, сволочи! Но в основном мужики по дурости попадают. И воровали с голодухи, и на баб по пьянке лезли. И мы с тобой первый день на передовой тряслись от страха, разве не так? Но пересилили себя. А Чикин – слабак. Наше дело его хоть добром, хоть пинками снова воевать заставить. Никакой ему расслабухи, и побежит в атаку как миленький.

– А Самарай? Всю жизнь грабил и воровал. Своим хвалился, что двоих зарезал.

– Я ему тоже не верю, – соглашается Михаил. – Чуть отвернешься, шайку из всех трех взводов собирает. Вместе укоротим. А насчет Волохова? Не знаю… у него семья, дети. Единственный путь – довоевать и к дому.

Не откладывая, зажимаем Самарая в каптерке. Михаил с ним не церемонится:

– Увижу еще раз, блатных собираешь, до отправки в подвале сидеть будешь.

– Ну, ты не очень-то, – огрызается Самарай. – В бой вместе идти.

– Вместе, но не рядом. Ты впереди меня и Николая побежишь. Дурить начнешь – сразу амбец! А насчет твоих намеков… Если кто из сержантов или офицеров пулю в спину получит, тебе не жить. Тебя первого шлепнут и половину твоей шайки. На всякий случай… имей в виду. Здесь не шутят.

Разговор с Самараем был единственным случаем, когда штрафнику открыто пригрозили смертью. Не было веры Самараю. А с другими вели себя как с обычными бойцами. Подъем, отбой! Боевая и политическая подготовка. Замполит Самро штрафников прошлыми грехами в нос не тыкал. Рассказывал о положении на фронтах, в меру обличал хитрых империалистов, но, в общем, бойцов заинтересовать умел. Помню, как зачитывал статьи и листовки о концлагере Освенцим. Это страшное место находилось от нас километрах в семидесяти. Масштабы и жестокость фашистской фабрики смерти поражали даже бывалых солдат.

За эти дни я ближе познакомился со многими штрафниками. С расспросами о прошлом, по совету Михаила Злотникова, не лез, но, разговаривая с людьми, узнавал из откровенных бесед многое. Танкист Лыков попал в штрафники после двух лет пребывания на передовой. Горел в танках пять раз, но успевал выпрыгивать. В штрафники попал за то, что бросил Т-34, у которого разбило ходовую часть и продырявило башню.

– Виноват, конечно. Устав нарушил, – рассказывал Василий Лыков. – А куда деваться? «Пантера» подкалиберным снарядом метров с восьмисот шарахнула. Командиру руку вместе с плечом оторвало, наводчика осколками брони продырявило. Броня, хоть и крепкая, но хрупкая. Боезапас не сдетонировал, танк не загорелся, и пушка целая. Можно было, в принципе, со стрелком-радистом пальнуть пару раз. Если бы успели. У «пантеры» пушка длиной пять метров и оптика ой-ей! В общем, не ошибся я. Только выскочили – следующий снаряд прямо в лоб шарахнул, в то место, где минуту назад я за рычагами сидел.

– Сильные у немцев танки? – спрашивал я.

– Да и у нас не слабые, – вздыхая, отвечал Лыков. – А вот шесть моих танков подбили. Как хочешь, так и суди. Под Курском целое кладбище «тридцатьчетверок» оставили. У фрицев оптика сильная. Никакого сравнения с нашей. И потом эти снаряды. То подкалиберные, то бронезажигательные.

– Кумулятивные, – уточнил я.

– Ну вот. Дырочка, едва палец пролезает, а экипаж мертв, даже если боезапас не ухнул. Два раза поджарило, как кабана в соломе. Осколков с десяток поймал. Руку однажды сломал. Зато орден получил, две медали… и штрафную роту под занавес.

Последняя фраза прозвучала с горькой издевкой. Помолчав, добавил:

– Я с сорок второго года воюю. Штрафников смертниками называют, а ведь это не так. Танкисты настоящие смертники. Меня в январе подбили. Во всем батальоне один я из танкистов оставался, кто с сорок второго года на фронте. Не считая тыловиков и ремонтников. Но ты, Николай, на меня надейся. Майор Малышкин людей видит. Не зря меня командиром отделения поставил.

Тимофей Колобов, мой третий командир отделения, командовал расчетом и по пьянке утопил на переправе противотанковую пушку. Боец Прокофий Байда украл и обменял на самогон казенное обмундирование. Байда был пулеметчиком. Массивный, с маленькой головой, утопающей в широченных плечах. Станковые пулеметы мы пока не получили, он ходил с винтовкой. Вот так понемногу знакомился с бойцами.

Вечерами собирались у майора Малышкина. Замполит Самро, старшина, трое взводных. С Мишей Злотниковым мы уже стали друзьями. Командир первого взвода, лейтенант Равиль Такаев, парень лет двадцати, с орденом Красной Звезды и двумя медалями, хотя и относился ко мне нормально, но держал меня на расстоянии. Для него я был новичок, который еще должен показать себя в бою.

Степан Андреевич Малышкин мне нравился. Спокойный, рассудительный, но жесткий в принимаемых решениях. Командовал ротой, а затем, с год назад, был переведен, как считается, на повышение, получил майора и два ордена. Сидели, пили спирт, беседовали о жизни. Только продолжалось все это недолго.

Все закрутилось быстро, и вдруг… Я понял, на фронте что-то произошло, и нас собираются отправлять на передовую. Шептались между собой штрафники, некоторые без конца спрашивали меня, когда отправка, но я и сам толком ничего не знал. Майора Малышкина вместе с Самро куда-то вызывали. Срочно получили два противотанковых ружья, пять станковых «максимов», ящики с гранатами и патронами. Солдатский телеграф сообщил: сильные бои идут в Венгрии. Другая страна, но здесь, в Европе, все сжато. До Венгрии, куда упирался левым флангом наш Четвертый Украинский фронт, было всего двести километров.

Окончательную ясность внес майор Малышкин, собрав командиров взводов. Рассказал, что контрудар, который нанесли немцы в Венгрии еще 17 февраля, отразить не удалось. Немецкие войска ведут наступление, оттеснили наши части и, после тяжелых боев, ликвидировали наши плацдармы на правом берегу реки Грон. Малышкин говорил сухо, излагая то, что сообщили ему. Но мы, фронтовики, отвоевавшие по году и больше, представляли, какая каша творится в Венгрии, если сумели отбросить массу наших войск, которые дрались ожесточенно, обладая мощной техникой и выполняя приказ «Только вперед!».

Наша рота в составе других частей срочно перебрасывалась в Венгрию. Ориентировочный срок – завтра утром. Запрещалась любая отлучка за пределы казармы. Когда расходились по взводам, Малышкин предупредил:

– Ребята, дело серьезное. Верховный уже на Берлин нацелился, а тут такая заваруха. В танковом батальоне зампотеха под суд отдали за то, что два неисправных танка обнаружили. Головой за каждого бойца отвечаете.

Перед самой отправкой был наконец назначен заместитель начальника штрафной роты, капитан Попов. По слухам, он заведовал артснабжением пехотного полка, чем-то проштрафился, но трибунала избежал и как опытный начальник был назначен заместителем Малышкина. Рота доукомплектовывалась чуть не до последнего часа. Вечером я получил двух разжалованных сержантов из тыловой службы. Оба чем-то напоминали друг друга. Не то чтобы были толстые, а какие-то холеные, правда, слегка помятые, пока сидели в подвале в ожидании срочного заседания трибунала. За кражу консервов, спирта, шмотья оба получили по два месяца штрафной роты. Бегло знакомясь с ними, я узнал, что сравнительно большой срок (многие получили за воровство месяц) оба словили из-за того, что при них нашли крупную сумму денег. Готовились к послевоенной жизни. Оба были ошеломлены, что после сытой тыловой службы их суют в пекло. Они были из породы тыловиков, близких к начальству и смотревших на лейтенантов-фронтовиков свысока. Как же, за одним столом с большими звездами водку жрали! Один, узнав об отправке, рвался позвонить какому-то подполковнику, но Чеховских молча вытолкнул их из моей каптерки.
– Шагайте… молитесь напоследок.
До Венгрии мы добираемся за несколько часов. Танки и самоходки, «студебеккеры» с пехотой, гаубицы и противотанковые пушки. Тупоносые «доджи» везут на прицепе тяжелые минометы. Европа. Хоть и побитые, но асфальтированные дороги, ряды высоких деревьев по краям. Немецкие самолеты нас почти не тревожат. В воздухе истребители с красными звездами.

Ночью занимаем отведенный нам участок бывшей мадьярской траншеи, укрепленной жердями. Блиндаж, несколько землянок. Нас триста сорок человек. Отдельная армейская штрафная рота. В Карпатах в целом батальоне столько активных штыков не насчитывалось. В моем третьем взводе по списку сто восемь человек. Заместителя-офицера мне не дали, и его обязанности по-прежнему выполняет Иван Чеховских, он же командир отделения.

До немецких позиций метров шестьсот. Впрочем, против нас вместе с немцами продолжают воевать некоторые венгерские соединения, сторонники фашистского диктатора Салаши. Кто они, эти венгры, воюющие против нас через два месяца после подписания перемирия? «Фашистские недобитки, сумевшие унести ноги из Союза, где они зверствовали вместе с немцами!» – так говорят политработники. На Западной Украине и в Польше нам тоже не слишком радовались. Может, и в Венгрии боятся нашей мести и наших колхозов?

Со стороны немцев иногда летят мины. Пулеметы молчат. Фрицы не хотят обнаруживать прежде времени свои огневые точки. Нам тоже приказано без нужды огня не открывать. Малышкин обходит траншею, шепчет мне на ухо:

– Наступать будем днем. Вперед не лезь!

И шагает дальше. В телогрейке, с коротким автоматом Судаева под мышкой. Новость! Я ожидал, что нам дадут денек оглядеться, рано утром начнется артподготовка, а затем атака. Но штрафникам, как и везде, не позволяют рассиживаться. Я уже знаю порядки. Если привезли на передовую – скоро атака.

Мы на небольшом бугре, но и немцы занимают возвышенность. Чтобы добраться до них, надо преодолеть поле с редкими островками кустарника и одинокими деревьями. Зато хватает довольно глубоких воронок. Братья-славяне снарядов не жалели, когда гнали фрицев и мадьяр. Нейтралка усеяна трупами. И вражескими, и нашими. Видно, пытались взять и следующую траншею, но фрицы не дали. Мой взвод на левом фланге. Справа – взвод Михаила Злотникова, слева – обычная пехотная часть. Капитан Попов, новый заместитель командира роты, показывает мой участок атаки, шириной метров сто двадцать. Тесно побежим. А участок атаки всей роте дали, пожалуй, самый трудный. Открытое поле, плюс гребень высоты. Если возьмем его, со склонов немцы сами покатятся. Если… А куда мы денемся? Все знают, что назад пути не будет. Заградотряда за спиной нет, но есть приказ. Тоскливо сжимается сердце. Полтора года, как я на фронте. Из них половина – госпитали, курсы младших лейтенантов. Но и за те оставшиеся месяцы сколько раз я мог умереть! И это поле, которое простреливается насквозь. Правда, нас будет поддерживать батарея трехдюймовых «полковушек», возможно, подкинут минометы.

Малышкин решает с начальством вопрос о постановке дымовой завесы. На открытом поле дымовой заслон нам бы очень помог. Но минометов не хватает, а дымовые мины – вообще роскошь. Сколько я помню, их применяли лишь для обозначения целей. Три-четыре выстрела! А чтобы прикрыть роту, требуется минимум полсотни мин. Да и не подвезли пока минометы. Спасибо хоть за батарею полковых пушек! А дальше обходитесь своими силами. Малышкин оставляет для прикрытия все пять «максимов». Во время атаки они будут вести огонь из траншеи по вражеским огневым точкам. Ну а нам бежать без остановки. Вернее, с редкими, на несколько секунд, передышками. Остановимся – конец!

Раздают водку. Завтрак-обед был на рассвете, а сейчас уже полдень. Как быстро бежит время. Я вдыхаю теплый весенний воздух. У нас в Ульяновской области в лесу снег по пояс, а здесь весна. Можно бежать и в гимнастерке, но земля еще холодная. Под сапогами в траншее звенят льдинки. Свою порцию водки я приказываю Андрюхе Усову перелить во фляжку.

– Сам тоже не пей. Успеем.

Мальчонка послушно кивает. Эх, Андрюха, Андрюха! В его семье старший брат и отец уже погибли. Ты хоть доживи эти последние месяцы.

Остальные выпивают свои порции, граммов сто пятьдесят разбавленного спирта. Закусывают кто сухарем, кто глотком воды. Народ бывалый, знают, что с пустыми кишками в атаку бежать легче. Оставляю шинель, вещмешок в траншее. Туго, как Малышкин, перепоясываюсь ремнем. Кобура с дареным «парабеллумом», запасной диск для автомата, четыре гранаты РГД, похожие на пузатые банки со сгущенкой. Еще три рожковых магазина к ППШ в голенищах кирзовых сапог. В вещмешке, кроме полотенца, бритвы, кое-каких мелочей, остается пачка патронов и пара «лимонок». Они, конечно, мощнее, но в заварухе наступательного боя их применять опасно. Разлет осколков – двести метров, а у нас коридор всего сто двадцать. Поколебавшись, беру и «лимонки».

Андрюха во всем подражает мне. Тоже оставляет шинель и остается в драной фуфайке с торчащими клочками ваты. Стягивает ремень на тонкой, как у девчонки, талии. Саперная лопатка, подсумок с патронами, три гранаты в чехле, нож в самодельных ножнах. Нож имеется у каждого штрафника. Что-то вроде отличительного знака. У ног Андрюхи кучка гранат. Пытается затолкать их за пазуху.

– Не надо, Андрей. Ползти тяжело будет. И если пуля угодит – разорвет к чертям.

– А куда же их? Я восемь штук набрал.

Помогаю ему распихивать РГД по карманам, в голенища сапог, где тонкие ноги Андрея болтаются, как спички. Гранаты в ближнем бою – вещь незаменимая.

Две короткие стычки между бойцами. Чеховских матерится и наводит порядок. Никто не хочет брать с собой бутылки с горючей жидкостью КС. Штука очень эффективная. В отличие от прежней горючей смеси, она загорается без всяких терок и спичек. Достаточно разбить бутылку, и темная густоватая жидкость мгновенно вспыхивает, липко обволакивая все тысячеградусным пламенем. Но таскать с собой бутылки опасно. Расколется от случайного удара, человек сгорает, как головешка, ничем не потушить. Но бутылки необходимы, это единственное эффективное оружие против танков. Бутылки приказываю раздать командирам отделений, а те рассовывают их подчиненным.

Ко мне бежит бывший сержант-тыловик из последнего пополнения. Несмотря на теплый день, он в полушубке, да еще белом. Он назначен третьим номером к пулеметчику Никифору Байде. Но третьим номерам приказано участвовать в атаке. У «максимов» остаются по два человека.

– Как же… они его не дотащат, товарищ лейтенант!

На лице отчаяние и страх.

– Готовьтесь к атаке. Снимите свой полушубок и возьмите гранаты, кроме «лимонок».

– Сопрут полушубок-то. А мне отвечать.

– Обязательно сопрем, – ехидно смеется кто-то из подвыпивших бойцов.

– Но я ведь к пулемету приставлен.

– Какой из тебя толк? – обрезаю его. – Ты сумеешь заменить выбывшие номера? Примкни штык.

Последний приказ приводит тыловика в ужас. Штык… у немцев тоже штыки, хотя в сорок пятом ими практически никто не пользуется. Разве что в таких отчаянных атаках. Молодой упитанный мужик лет двадцати восьми, наверное, уже похоронил себя и пережил удар штыка в собственный живот.

– Как зовут?

– Хотинский… Анатолий. Бывший старший сержант.

Какая теперь разница – старшим ты был или младшим. И капитаны в атаку рядовыми идут.

– Толя, водки выпил?

– Ага.

– Ну вот. Теперь тебе только в драку. Беги со всеми и не вздумай в нору заползти. Здесь пять минут бега. Пять пулеметов и четыре пушки роту поддерживают. Все, готовься.

Самараев пристроился к бронебойщику. Надеется тоже отсидеться. Чеховских гонит его прочь и возвращает на место прежнего второго номера. От старого вора проку возле ПТР нет. Смотрю еще раз на длинные мощные руки Самараева. Командир отделения Коробов показывает на противотанковую гранату, висевшую на поясе у Самараева.

– Где остальные гранаты?

– Здеся…

Старый вор спокоен и нетороплив. С такими ручищами ему килограммовые гранаты в самый раз бросать. Находит в нише еще две штуки.

– Выпить бы, – просит Самараев, хотя принял он не сто пятьдесят, а побольше. Впрочем, такому хоть пол-литра. – Я, когда выпью, ловчей бросаю.

Приказываю налить ему еще, а через минуту немцы высыпают с десяток мин. Большинство хлюпают ближе или дальше. Одна попадает в траншею. Взлетают обломки жердей, комья мокрой земли. Сдавленный, приглушенный взрывом крик.

– Макея готов!

– Вроде дышит.

– Где там дышит. Все брюхо порвало, ногу по яйца.

Я запомнил до мелочей эти последние минуты перед атакой, может, потому, что сам чувствовал себя неважно. Как ни крути, почти пять месяцев в бою не был. Привыкай заново.

– Скорее бы, что ли, – выдохнул кто-то. Люди топтались возле безжизненного тела Макси. Никому уже не было дела до окровавленного кома в изорванной шинели.

Еще раз пробегаю вдоль траншеи. Танкист Лыков в замасленной кирзовой куртке (сумел сохранить) подмигивает мне.

– Не давай бойцам залеживаться. Только вперед, – напоминаю ему.

– Ясно, лейтенант!

Двое молодых бойцов подпрыгивают от нетерпения. Самострел Чикин, бледный, почти белый, что-то шепчет. Молится? Вяхов трет локтем затвор. Уголовники кучкой, три человека, провожают меня взглядом.

– Скоро там?

И сразу зеленая ракета. Майор Малышкин кричит:
– Вперед! За Родину, за Сталина!
Мы бежали без предварительной артподготовки. Лишь четыре легкие пушки торопливо посылали снаряды через голову, и непрерывно строчили пулеметы, хотя немцы молчали. Только дым и взбитая подсохшая земля висели пеленой над бруствером. Они ударили, когда рота пробежала метров сто пятьдесят. Зашелестели мины, ударили штук семь пулеметов, в том числе один крупнокалиберный. Вполне достаточно, чтобы за десяток минут положить триста человек. Из кустов треснули два орудийных выстрела. Снаряды летели в сторону «полковушек». Для атакующих хватит пулеметов и мин. Люди начали падать. Один… третий… пятый. Я бежал чуть правее взвода. Рядом бойцы взвода Злотникова. Три четверти моих штрафников, стреляя на ходу, вырвались вперед. Четверть потрусливее, пригнувшись, следовала за мной, все больше отставая. Я обернулся.

– Хотинский! Чикин! А ну, живее. Вести огонь!

Отставшие прибавили ходу. Захлопали выстрелы.

Этот неприцельный огонь на ходу, как ни странно, дает неплохой эффект. Люди, посылая пули, делаются смелее. Да и триста стволов, хоть и шмаляют куда попадя, сбивают у немцев прицел.

Наши полковые пушкари работали умело. Мощи бы побольше этим короткоствольным «трехдюймовкам»! Но били они часто и довольно метко. Заткнулся один, второй немецкий пулемет. Меняя позицию, ослабили огонь другие пулеметы. Бетонных укреплений здесь не было. Сквозь кусты и порванную маскировочную сетку так же часто вели огонь две немецкие пушки среднего калибра. Бронеколпаки или закопанные по башню танки? Так и есть – танки!

Я даже разглядел характерную командирскую рубку-нашлепку на башне. Венгерские танки «Туран» с 7 5-миллиметровой пушкой.

Танки вместе с минометами долбали нашу единственную батарею. Ожили пулеметы, которые с легкостью доставали даже залегших бойцов. Люди бросались в воронки, прятались за бугорки. Я тоже свалился в воронку, следом за мной – Андрюха. Подполз Миша Злотников с разорванным, пропитанным кровью рукавом фуфайки. В воронке мы втроем едва помещались, наружу торчали сапоги, которые мы старательно подтягивали под себя. Нас слегка прикрывал земляной гребень метрах в трех впереди.

– У меня человек тридцать побило, – закричал на ухо, как глухому, Михаил. – Башку не поднять!

– Что с рукой?

– Осколок слегка порвал. Видел, что сволочи учудили? Бензин кончился, танки в землю закапывают. Я эти мадьярские «Тураны» знаю. С усиленной броней да еще гусеницы подвесили. Не берут их «полковушки».

Я оглянулся, вытянув шею. Едва не получив очередь в макушку, ткнулся лицом в слегка подсохшую, пахнущую сыростью землю. Но успел разглядеть, что наших пушек осталось всего две. С расстояния шестисот с лишним метров (они стояли чуть позади траншеи) их снаряды не пробивали мадьярские башни, а 7 5-миллиметровые пушки «Туранов» были наполовину прикрыты броневыми кожухами. Миной накрыло один из наших «максимов». Вместе с землей взлетел исковерканный щиток, какие-то ошметки, обрывки лент.

– Вперед! – кричал Самро, подбегая к нам с автоматом в руке.

Очередь хлестнула под ноги замполиту. Я думал, его срежет, но он, как-то ловко вывернувшись, плюхнулся к нам четвертым. Еще одна очередь зарылась в основание земляного гребня. Мы долго ворочались, пока не смогли хоть как-то пристроить оружие. Стрелять не торопились. Если нами займутся всерьез, гребень и края воронки нас не спасут. И еще я понимал, что в течение нескольких минут нам надо убираться отсюда. Эти модернизированные «мадьярские жестянки», как не очень умно отозвался один из штабных офицеров, были напичканы оптикой, а на командирской башенке имелся перископ. Наша удача, что мы пока ничем не выделялись среди массы бойцов, а оба танка вели дуэль с «полковушками». Если ближний шарахнет по нашей воронке, братская могила всем четверым обеспечена. Не с первого, так со второго снаряда.

– Надо подниматься, – сказал я. – Здесь нам жизни не дадут. Вначале мы с Андреем, а вы прикрываете.

Я уже наметил метров десять первой перебежки. До куста акации с излохмаченной верхушкой. Капитан Самро и старлей Миша Злотников, старше меня по званию, молча согласились, понимали, что хоть и новичок в роте, но опытнее их обоих.

– Я подниму вон ту группу, человек пятнадцать, – я показал направление в сторону лежавших под огнем штрафников. – Ты, Михаил, хоть за шиворот, поднимай своих. Пока еще «полковушки» нам помогают.

Все! Вперед. Я был уверен, что не пробегу много. Здесь и будет мой конец. Но пули свистели мимо, а я за шиворот рванул первого попавшегося штрафника.

– Вперед! Не подниметесь – сдохнем все!

Двое вскочили. Кого-то поднимал Чеховских. Еще один влип, сжавшись в комок. Я пнул его в бок. Пискляво матерился Андрюха Усков, дергая за шиворот тыловика Хотинского. Правее поднимали взвод капитан Самро и Злотников. И кричал, перекрывая треск очередей, майор Малышкин:

– Вперед, мужики! Убью, кто лежать будет!

Я бежал, стреляя на ходу. Меня опередили несколько штрафников. В том числе Чеховских. Мы сумели пробежать еще очень много. Целых сто метров. За это время вокруг меня упали не меньше десятка человек. Потом я с ходу плюхнулся на землю, угадав, вот они летят навстречу, мои пули. Очередь, фырча, пронеслась метрах в полутора. Рядом лежал мой писклявый вестовой Андрюха. Чуть дальше Чеховских, Лыков и еще человек двадцать штрафников. Среди них ворочался и матерился на чем свет стоит Самарай. Двухметрового вора было трудно с кем-то спутать.

До немецких позиций оставалось метров девяносто. Мы лежали на склоне в промоине глубиной полтора метра. Она шла сверху вниз, но, наткнувшись на твердый известняк, поворачивала и, уходя наискось, сравнивалась с землей. Пробитая талой водой канава длиной шагов двадцать пять была нашим жизненным пространством. Батальонные минометы немцев молотили по нашим товарищам, двум упрямым пушкам и уцелевшим «максимам». Но долго терпеть у себя под носом двадцать с лишним русских солдат фрицы не станут. Что-то надо было решать. Последний бросок? Прямо на пулеметы?

Мы лежали на пологом скате, и сверху было хорошо видно, что происходит в полосе наступления роты. Правее, позади нас наглухо залег взвод Злотникова. Он был в центре. И ему приходилось тяжко. Первый взвод во главе с Малышкиным продолжал перебежками наступать на правом фланге. Его немного прикрывали минометы соседнего батальона. Но основная масса бойцов лежала.

Кто-то, не выдерживая, шарахался назад. Тех, кто поднимался и бежал, настигали пулеметные очереди. Пули доставали и отползавших назад. Все больше неподвижных тел оставалось на поле. Кричали, ворочаясь, раненые. К ним тянулись желтые светящиеся трассы, добивая бойцов.

Ящерицей приполз ординарец командира роты. Сунул вырванный из курительного блокнота листок. Несколько корявых фраз: «Самро, Злотник, Першанин. Вперед по красной ракете. Готовность пять минут». Ординарец, не вступая в переговоры, приготовился двинуть в обратный путь, но я сжал его костлявое плечо, подтянул поближе:

– Лежи здесь.

– Меня…

Договорить ему не дали, позади кричал сержант Василий Лыков:

– Замполита ранили! Помогите.

Притащили Самро. Капитан пытался встать, и его с трудом удерживали двое бойцов. Расстегнули портупею, стянули шинель. Левая рука, перебитая выше локтя, была вывернута, а рукав новой гимнастерки был сплошь пропитан кровью. Располосовали, смяли гимнастерку и нательную рубашку. Белое от потери крови и холода тело. Из раны на руке торчал осколок кости. Еще одна пуля пробила правое плечо выше ключицы.
Лыков вместе с Чеховских быстро бинтовали раны. Танкист, не найдя деревяшки для лубка, каблуком переломил саперную лопатку и примотал черенок к руке. Если руку удалось перетянуть ремнем, то из раны на плече продолжала сочиться кровь. Уносить капитана было некуда. Теперь его жизнь, как и жизни десятков копошившихся, прятавшихся от пуль и мин людей, зависела от того, смогут ли остатки моего взвода и люди, которых подвел к траншеям Малышкин, одолеть броском последние десятки метров.

– Я поползу, – настойчиво повторял ординарец. – Время идет.

– Яже сказал, подожди! Передай майору, что видел, и попроси еще пять минут. Мы гранатами попытаемся немцев вышибить и хоть одну башню заткнуть.

– Ясно.

– Сколько вас там?

– Человек сорок, – уползая, обернулся ординарец. – Сейчас уже меньше.

Обе танковые пушки покончили с последней «полковушкой», но один из снарядов повредил поворотный механизм башни ближнего «Турана». Она посылала снаряды перед собой, в состоянии лишь слегка доворачивать ствол. Зато второй танк быстро добивал станковые пулеметы.

– Василий, – приказал я Лыкову, – бери с собой Самарая, Волохова и вот того бойца, покрепче. Подползите как можно ближе. Мы вас поддержим огнем.

По цепи собирали гранаты, Самарай мялся, растирая ноги.

– Подвернул, – начал было он.

– Все, пошли!

Четверо поползли. Чеховских и я, выждав пару минут, ударили по дымящемуся от выстрелов брустверу частыми очередями. Захлопали винтовки над головами. В нашу сторону развернули пулемет. Пули, срывая куски известняка, выбили у кого-то винтовку. Другого ударило наповал – прошило насквозь голову вместе с каской. Но хуже всего, на нас обратили внимание минометчики. Один, второй взрыв с перелетом. Еще один. Недолет. Вилка!

– Всем вперед! Накроют!

Вместе со Злотниковым, подталкивая бойцов, полезли через бруствер. С пяток человек последовали за нами. Остальные не решались. Я обернулся.

– Вперед, мать вашу! В яме всем конец.

Очередной взрыв, ахнувший прямиком в промоине, заставил остальных вымахнуть наверх. За спиной кто-то кричал от боли. Бежали, пригнувшись. Рослый штрафник наткнулся на бледно-желтую пулеметную трассу. Отчетливые шлепки пуль, падающее тело. Я вставил на бегу запасной диск и сразу открыл огонь, словно длинные очереди могли защитить меня от пулеметных трасс. Добегу, нет?

Захлопали гранатные взрывы. Сразу пачкой. Пять… семь… может, больше. Перекрывая остальные звуки, ахнули две противотанковые гранаты. Жив Самарай! Мы уже не бежали, а неслись над землей. Перепрыгнул через одного гранатометчика, скорчившегося в бурой траве. Но трое доползли! Влетел вместе с Чеховских и Андрюхой на бруствер. Труп немца, чуть дальше еще один! «Западник» Горобец сцепился возле закопанного танка с мадьяром, рядом валялся пулемет. Хлопок! Мадьяр обмяк, а в другого мадьяра, тянувшегося к пулемету, ударили очередями в упор я и Иван Чеховских.

Самарай топтался на моторном отделении танка, тыкал штыком в смотровые щели. Ударившие изнутри пистолетные выстрелы заставили его шарахнуться. Лыков, подобрав трофейную винтовку, сковырнул металлическую крышку с решетки трансмиссии и, воткнув ствол, расширил отверстие в решетке.

– Бутылку с горючкой бы…

Но бутылок не было. За неимением КС бросили в отверстие гранату. Мотор слабо задымил. Видно, танки были без бензина, который у немцев в феврале сорок пятого кончался. Я понял, что теряю здесь время, приходя в себя от пережитого страха казавшейся неизбежной смерти. Надо бежать по траншее дальше, туда, где идет стрельба, и посылает снаряды второй танк.

– Лыков, добивайте этот гроб с Вяховым. Самарай и все остальные – за мной.

Чеховских сидел у изгиба траншеи и стрелял из автомата куда-то в глубину.

– Николай, не высовывайся! Там фрицы с пулеметом. Из автоматов тоже шпарят.

– Надо гранатами, – отложив автомат, я расстегнул гранатную сумку.

В нише отыскали ящик трофейных гранат.

– Ну-ка, – примерил одну в руке Самарай. – Щас зафигачу.

Я поймал взгляд бывшего полицая Волохова. Он топтался в нашей кучке. Я достал из ниши и протянул ему две немецкие гранаты, похожие на крупные гусиные яйца.

– Бери и бегом поверху. Бросишь, как увидишь фрицев. Обращаться с ними умеешь?

– Научили немцы! – поддел его кто-то.

Я открутил колпачки, вытряхнул вытяжные шнурки.

– Вот так и побежишь. Когда дернешь, выжди секунду и бросай.

– Ясно…

Над траншеей роем летели пули. И наши, и немецкие. Мы поджимали фрицев и мадьяр. На правом фланге ожесточенно дрался первый взвод во главе с ротным. Мы со вторым взводом напирали слева и в центре. В этой каше одуревшие от постоянных смертей люди стреляли, не жалея патронов. Надо было срочно выковыривать очередное пулеметное гнездо и добивать второй танк, где образовался крепкий узел обороны.

Волохов, лихорадочно двигая кадыком, озирался по сторонам. Лет тридцати, крепкий, видный мужик, он, в отличие от нас, сопляков, уже познал вкус хорошей жизни. Едва ее не лишился, пережив долгие недели ареста, жестоких допросов и страх висевшего над ним расстрела. Он перебежал поле, где полегла половина роты, и вот его снова гонят на стволы. За что? Неужели нет других?

– Быстрее! – рявкнул Чеховских. – Пристрелю!

Волохов вымахнул вверх, но пробежал лишь шагов пять. Брякнулся и пополз, вжимаясь в землю. Медленно! Второй танк лупил из пушки и пулемета по наступающей роте. Танкисты лихорадочно посылали осколочные снаряды, а нас не пускал к танку пулемет и засевшие в траншее фрицы.

– А, тварь полицейская…

Самарай, размахнувшись, швырнул «колотушку» с деревянной рукояткой. В траншею попал, но граната взорвалась за пулеметным гнездом. Мы получили в ответ длинную очередь и несколько «колотушек», рванувших совсем рядом. Иван Чеховских отшатнулся. Кожух его автомата развернуло осколками. Мы швыряли гранаты, как камни. Все подряд: наши РГД и «лимонки», трофейные «колотушки». Впереди стоял сплошной треск, взлетали комья земли, жерди, тряпье.

Застывший на месте бывший полицай Волохов неуклюже, не поднимая головы, тоже наконец бросил свои гранаты. Вряд ли он попал. Развернувшись, пополз назад. Но мы гурьбой бежали навстречу по траншее, стреляя на ходу. Волохов приподнялся и снова свалился на бруствер. Мне показалось, что в него стрелял кто-то из наших.

Пулеметное гнездо было разворочено. Два трупа возле разбитого пулемета. Третий немец уползал, волоча нижнюю половину туловища. Его догнал Вяхов и ударил прикладом по голове. Позади сильно рвануло. Оглянувшись, увидел горевший танк со свернутой башней. Лыков одолел его! Оставшийся «Туран» и сбившиеся вокруг него немцы вели огонь из пушки и двух пулеметов. Я расстрелял второй диск и достал из голенища сапога запасной рожок. Рядом со мной присел запыхавшийся Андрей Усов с трофейным автоматом в руке.

– Фрицев и мадьяров из танка добивали, – сообщил он. – Ничего, что я винтовку оставил? С автоматом ловчее.

– Ничего. Потом подберешь. Только больше от меня не отходи. Ты же вестовой.

– Не буду, – по-мальчишески заморгал он.

Взвод уже подбирался ко второму танку. Но, завалив траншею разным хламом и землей, нас снова обстреливали из десятка стволов. Чеховских собирал гранаты, которых опять не хватало. В танк полетела бутылка КС. Разбилась возле капонира, заливая землю густо чадящим пламенем. Боец еще с одной бутылкой приподнялся для броска. Очереди опрокинули его, раскололи бутылку. Залитый пламенем, он поднялся, завертелся, как в страшном танце. Крик резал уши. Нечеловеческий, животный. Не зря бойцы не хотят связываться с этой чертовой горючкой. Человек катался, не в силах сбить пламя. Обреченный крик, как электрическим током, подстегнул меня. Не дожидаясь, когда соберут гранаты, я кинулся вперед, увлекая за собой остатки взвода. Добейте же его, чтобы не мучился!

Кончился и этот автоматный магазин. На бегу выдернул из сапога запасной. Пока перезаряжал, вперед вырвался мой командир отделения Колобов, стреляя на ходу. Пули простегнули ему шинель, пробив тело в нескольких местах. На его месте возник еще один боец с ручным пулеметом. Он успел выпустить весь диск и тоже упал. В нескольких шагах от брошенного станкового пулемета МГ-08 на треноге и трупов немецких пулеметчиков.

Мы прорвались к танку, где, сцепившись в клубок, дрались прикладами, штыками, саперными лопатками штрафники первого и второго взводов. Двое бойцов, вскочив на танк, стреляли в смотровые щели из винтовок, лихорадочно передергивая затворы. В танке что-то рвануло. Бойцы бросились прочь. Открылся широкий боковой люк. Танкиста выбросило следующим взрывом, а из прямоугольного отверстия выплеснулись языки пламени.

Малышкин, с перемотанной грязным бинтом ладонью, махнул рукой, показывая мне направление:

– Николай, бери людей и добивай минометчиков. Они где-то в рощице засели.

– Есть.

Я невольно глянул на горевшего бойца. Он лежал неподвижно. Отмучился, бедолага!

– Иван, Андрюха, Самарай! Вали за мной. Остальные тоже.

Ого, нас немало осталось! Меня догонял Василий Лыков с МГ-42 и еще десятка полтора штрафников. В редкую рощицу посеченных осколками вязов влетели обозленные, дурные. И не от водки, действие которой у всех прошло, а от запаха крови и горелого мяса. Может, поэтому нас не остановил пулеметчик, у которого не выдержали нервы, когда на него вывалилась цепь облепленных землей, кровью, отчаянно матерившихся русских «штафирен». Успел все же свалить очередью двоих, бросился убегать, но его догнал «западник» Горобец и, сломав приклад, оглушил. А потом с маху воткнул острые обломки в живот. А я уже видел знакомый сдвоенный окоп, вырытый по правилам немецкой фортификации, с отсечными норами, укрытиями для людей, погребками для боеприпасов. В каждом отсеке стояли по два взорванных немцами в последний момент миномета (во дисциплина!) и кучи плетеных корзин с минами и пустых.

Человек двенадцать из расчетов убегали, стреляя на ходу, изредка оборачиваясь. Они успели взорвать минометы, но упустили время. По ним били изо всех стволов. Лыков – длинными очередями из МГ-42, уперев сошки в бруствер. Злотников – из своего ППШ, Андрюха Усов из трофейного автомата, меняя магазины и рассеивая пули в воздух. Клацали затворы, и кучка штрафников с матюками торопливо стреляли из винтовок, расплачиваясь за немецкие пули, которых сумели избежать. В азарте стрелял и я. Добивая последний магазин. Не догадался взять у бойца винтовку – ведь я же снайпер, черт возьми! Продолжали огонь и когда оставшиеся в живых четверо-пятеро немцев влетели в кустарник, проламывая путь к спасению.

К убитым, посылая на ходу пули, уже направлялись человек пять бойцов – за оружием и за трофеями. Остальные шарили по закуткам, обыскивали трупы. Победили, вышибли немцев, ура! Как бы не так.

Заканчивающийся бой преподнес свой последний оскал. Мадьяр (кто называл их трусами!) в изодранном мундире, с пропитавшейся кровью повязкой на голове и шее, поднялся из бокового окопа. Туда складывали тяжело раненных. И в них наверняка засадили на всякий пожарный пару автоматных очередей. Не добили. Я успел разглядеть нашивки, орден, серебряное шитье на мундире и разжимающуюся ладонь с гранатой-бочонком.

– Мины!

Шарахнулись прочь. И я в том числе. Кто-то не успел. Граната рванула в ладони венгерского офицера сухо и трескуче. Мины не сдетонировали. Но Вяхов, шаривший в карманах убитых, едва не под ногами у офицера, получил сноп осколков в голову и спину. Горобец был ранен в руку. Самарай, оглядев трупы, позвал кого-то из воров, и оттащили тело Вяхова в сторону.

– Полтора года рядом на нарах парились, – сообщил он мне, держа в руках офицерский кортик в отделанных серебром ножнах. – Глупо погиб. А офицерик-то отчаянный.

А ко мне подошел «западник» Горобец, без шинели, с засученным рукавом гимнастерки. Предплечье было словно располосовано ножом. Густая кровь часто капала на носок его английского ботинка.

– Подтвердите, товарищ лейтенант. Не трус, не самострел. Немецкий осколок. Бумажку выпишите, что искупил.

– Перевяжись, – ответил я.

– Четверо детей. Помрут…

По виду, с мозолистыми, корявыми от тяжелой работы руками, Горобец был похож на обычного крестьянина. Но ведь помогал бандеровцам! Может, и в наших стрелял. Эти твари жалости не знают – хуже немцев. Жаль, что тебе целиком руку не оторвало. По крайней мере, за винтовку больше бы не взялся. Но в бою вел себя неплохо. Будет добивать войну в обычной пехотной роте. Там тоже не мед.

– Выпишу, что положено.

– Иди, иди, – подтолкнул его Самарай, – пока лейтенант не передумал.

Набрав в блиндаже и ранцах убитых спиртного и еды, бойцы жадно глотали из фляжек шнапс, самогон. Мне налили местного самогона, зеленоватой на вид палинки.

– Крепкая штука. Выпейте, товарищ лейтенант!

Я выпил полкружки и, сидя на перевернутой корзине, жевал крошившийся в пальцах ноздреватый сыр. Попросил воды, но Андрей протянул узкую черную бутылку.

– Винцо. Как компот.

Отпивая глотками холодное вино, заметил, как дрожат пальцы. Я пять месяцев не был на войне и сегодня хватнул ее вдоволь. Самарай, верзила-вор, щелкал и выщелкивал складной магазин трофейного венгерского автомата, не забывая отхлебывать из плоской фляжки.

Уже смеркалось. Мы вернулись в траншею, а перед темнотой немцы успели провести контратаку. Ее отбили из трофейных пулеметов, и они откатились, оставив трупы, едва заметные в траве.

Я проверял посты, потом докладывал результаты майору Малышкину. Снова пили вперемешку шнапс, палинку, вино. Ели трофейные сардины в плоских жестянках, паштет в крошечных баночках, жгучую венгерскую закуску – сочный перец, залитый густым томатом. Поминали погибших. Из офицерского состава роты погиб командир первого взвода старший лейтенант Такаев и вновь назначенный зам по строевой Попов.

– Такаева к «Знамени» представлю! – стучал по столу кулаком хорошо принявший Малышкин. – Золото татарин! Погиб геройски.

Равиль Такаев, мой одногодок, имевший уже орден Красной Звезды и две медали, был убит возле самой траншеи, ведя за собой взвод. Попов погиб в начале атаки. Упал, получив две пули в грудь. Его в лицо мало кто знал, так и пролежало тело до темноты, пока не нашли в ложбинке, опутанной прошлогодней травой. Замполита Самро отвезли в санбат вместе с другими тяжелоранеными.

– Без руки Леонид Борисович останется, – сказал старшина. – Но хоть живой к семье вернется.

– И Попова, и его тоже к орденам! – выкрикнул майор. – Завтра списки отдадим.

Когда разошлись, и я, покачиваясь, с помощью Михаила Злотникова возвращался к себе в блиндаж, к нам подошел один из воров, обычно кучковавшихся возле Самарая, и объявил:

– Я тебе, лейтенант, часы с нейтралки принесу. Получше выберу.

А под утро, когда, умывшись и жадно выхлебав целую фляжку холодной воды, я снова обходил траншею, меня догнал тот же вор.

Не помню ни фамилии, ни имени, а часы, которые он сунул мне, запомнил на всю оставшуюся жизнь.

– Нормально действовал, лейтенант. Не прятался…

И растворился в темноте. Так, за полтора года войны первой моей наградой стали часы. Разглядел их получше. Хорошие наручные часы. Не золотые, но добротно сделанные для войны: со светящимися стрелками и крошечным компасом.
Утром окончательно подбивали потери, занимая километровую полосу обороны. Регулярные части ушли дальше, а нас и еще кое-какие тыловые подразделения оставили временно держать запасную линию обороны. Сколько погибло в роте, не помню. В моем взводе из ста десяти человек погибли около тридцати и сорок с чем-то были ранены. Семьдесят человек потерял мой взвод часа за полтора боя. Позже Малышкин рассказал, что в соседних, обычных пехотных частях потери были немногим меньше. Большая заваруха получилась в Венгрии, а впереди был знаменитый контрудар немцев под Балатоном. Но мы этого еще не знали. Через сутки нас отвели километров за двадцать в тыл и поселили на окраине военного городка.
Никогда не думал, что на командира взвода может навалиться столько писанины. Мало того что надо было отчитаться за пропавшие (разбитые) станковые пулеметы, утерянные винтовки, которые бойцы поменяли на трофейные автоматы, надо было принимать пополнение. Главное, я был обязан отчитаться за каждого своего штрафника. По сути, подробно выяснить картину боя, подготовить представления о реабилитации погибших и раненых. У некоторых уцелевших бойцов, не получивших ранения, заканчивался определенный трибуналом срок Предстояло оценить, искупили они свою вину или нет.

Возникали ситуации, в которых я не знал, что делать. Не хотелось обращаться по каждой мелочи к Малышкину. У него хватало своих забот. Одна из них – сообщение из санбата, что замполит Самро ранен выстрелами сзади. По крайней мере, пуля в плечо точно вошла со стороны лопатки. Покушение на офицера, да еще политработника, штука серьезная. Приходил особист, разговаривал со мной, Василием Лыковым, Андреем Усовым и еще несколькими бойцами моего взвода. Самро шел в атаку с нами. Хоть и не в первых рядах, но в траншее не отсиживался. А потом, в горячке, забыл про осторожность, бежал в полный рост. Пулеметную очередь получил в момент, когда, обернувшись, поднимал бойцов в атаку.

Кстати, судьба двадцатишестилетнего капитана Самро, как и судьба многих рядовых штрафников, была далеко не простой. Отец Леонида занимал довольно крупный пост в горкоме партии где-то в Подмосковье. Самро закончил институт, женился, а когда началась война, закончил военно-политическое училище. Рвался на фронт, но отец, используя свои связи, добился направления сына в политотдел армии, подальше от передовой. Со временем Леонид смирился. Все же не окопы, жизнь сытая, веселая, в окружении таких же избранных тыловиков, комсомолок узла связи и госпиталя. Даже медаль «За боевые заслуги» получил и третью звездочку на погоны.

В конце сорок третьего года отца Самро выгнали из партии за аморальное поведение и пьянство. Это мгновенно отразилось на сыне. Леонида перевели инструктором на передний край, где он работал на агитационной машине с радиоустановкой. Ползал среди траншей, вещал в громкоговоритель на немецком языке. За год был дважды контужен, едва не попал в плен, отстрелявшись от фрицев из пистолета. Наград больше не получал и оставался по-прежнему старшим лейтенантом.
Малышкин сагитировал Леонида в штрафную роту, где Самро получил «капитана», вскоре был награжден за храбрость «Красной Звездой». Сын проштрафившегося руководителя снова почувствовал себя человеком, и уже шел разговор о переводе его замполитом штрафного батальона (майорская должность). Самро стал больше солдатом, чем политработником, и вот тяжелое ранение. Замкнутый, малоразговорчивый с офицерами, он пользовался уважением. На гражданке его ждала нелегкая судьба инвалида (руку ампутировали по самое плечо) и позорный штамп человека, отец которого изгнан из партии. Но, по крайней мере, он вернется к жене и дочери живым. Заканчивая историю моего недолгого знакомства с Леонидом Борисовичем, скажу, что Малышкин представил его ко второй «Красной Звезде», но в штабе перестраховались, история с ранением темная, и фамилию замполита вычеркнули. Тогда Малышкин предложил мне и Злотникову скинуться по сто червонцев. Мы, конечно, согласились. Кроме того, собрали кое-что из вещей: новые хромовые сапоги, отрез на костюм, несколько женских и детских вещиц, и отвезли в госпиталь. Вроде пустяк, но я с гордостью почувствовал, что служу в особом подразделении, где своих не бросают.
А у меня, как я и ожидал, возникли во взводе сразу две проблемы. Самострел Чикин, пытавшийся заработать простуду, во время атаки притворился контуженым и пролежал все время в воронке. Озлобленные штрафники избили его, а мы, я вместе со Злотниковым и Иваном Чеховских, целый час разговаривали с вялым, безразличным ко всему парнем. Спускать на тормозах дело не хотели.

Пристрелят свои же штрафники, две трети которых погибли или были ранены. Тогда еще хуже для меня будет – особняки вмешаются. Посоветовались с Малышкиным. Тот принял простое решение. Отправили под конвоем к врачам. В сопроводиловке указали, что «боец переменного состава» (был такой термин для обозначения штрафников) Чикин обнаруживает признаки психического расстройства. Возможно, это результат сильного обстрела, под который попала рота.

Решение оказалось верным. У Чикина действительно что-то сдвинулось в голове. Его оставили в санбате, потом переправили в госпиталь. Легче всего назвать Чикина патологическим трусом. Но война ломала и не таких. В книгах не пишут, что после бомбежки или крепкого обстрела бойцы поднимались с мокрыми штанами. И воевали. А в роте Чикина вспоминали со злостью, даже с ненавистью. Сумел, гаденыш, закосить и шкуру спасти! Впрочем, про него быстро забыли.

Самое серьезное происшествие, которое могло обернуться для меня неприятностями, произошло чуть позже. Когда вовсю шло переформирование и я с облегчением вздохнул, исписав ворох представлений, крепко влетел вор Самараев.

После проявленной смелости в бою Самарай вообразил себя героем, намекал на возможность досрочного снятия судимости или назначения командиром отделения. Вокруг него опять крутились уцелевшие после боя уголовники. А Самарай, как бывалый солдат, ходил с трофейным автоматом и «Вальтером» в кожаной кобуре.

– Тебе еще два таких боя пережить надо или ранение получить, чтобы судимость погасить, – обрезал я его. – И волыной в кобуре не свети. Малышкин таких вещей не любит.

– А че Малышкин? – ухмылялся Самарай. – Все законно. Добыл в бою.

Буквально через час Самарая застукали, когда он перебирал золотые кольца, сережки, монеты, зубные коронки. На него наткнулся командир второго взвода Злотников. Видели это несколько штрафников. Заминать дело и стряпать бумажку, что Самарай нашел ценности и добровольно нес их сдавать, было поздно. И я, и Михаил Злотников хорошо понимали, может найтись человек, который в обмен на прощение грехов способен стука-нуть особистам. Хотя бы Толя Хотинский, рвавшийся получить заветное представление и вернуться на свое теплое тыловое место.

Позвали Малышкина. Тот повертел кольцо, долго рассматривал сплющенные зубные коронки. Мародерство, за которое грозил неминуемый расстрел.

– Где взял? – мрачно спросил майор.

Самараев ответил с усмешкой, что собирал в Фонд помощи Красной Армии. Удар кулака сбил его с ног.

– Урод! Связать и посадить под стражу.

– Вы все тут чистенькие! – со злобой смотрел на нас Самараев. – На чужом горбу в рай едете, сладко жрете за наш счет. Своего же замполита угрохали.

Когда остались втроем, Малышкин, закуривая, проговорил:

– Во, сволочь, когда лицо свое показал. Он ведь нам грозит и знает, что делает. Такое замесит, что всем сладко не покажется.

Малышкин сходил к знакомому особисту и откровенно с ним переговорил. Самараев, запертый в подвале, успел хорошо хватить. Водку передали ему воры. Орал, жаловался на несправедливость, что гноят бывалого фронтовика. Малышкин вернулся озабоченный. С формированием роты всегда хватало хлопот, а тут еще мародерство. Хорошо, что мы сами вскрыли этот факт. Но если Самарай станет давать показания на других штрафников, обвинит, как патриот, кого-нибудь из офицеров в антисоветских высказываниях и начнет нести все, что ни попадя (могут вспомнить и пулю в спину замполита), нас всех затаскают. А вести себя Самарай с его опытом будет именно так, чтобы тянуть время и избежать расстрела. Война к концу идет, одна надежда на амнистию.

– Лучше б вы его при попытке побега застрелили, – зло сказал особист. – Ладно, не надо. Ворье бучу поднимет, а вам с ними в бой идти. Сам разберусь.
С Самараем разобрались по-военному быстро и жестоко. Пришли два сержанта в синих фуражках с автоматами и увели старого вора, даже не связывая ему руки. По дороге в особый отдел Самараев был застрелен при попытке к бегству. Воры пошептались и утихли. Я отделался объяснительной запиской по факту мародерства.
Рота и взвод быстро пополнялись. Шли те же самострелы, бойцы, натворившие что-то по пьянке, любители женщин. Прислали нового замполита и взводного лейтенанта.

Времени, чтобы хорошо познакомиться с ними, у меня не было. Запомнился командир первого взвода, Никита Лесников. Высокий, сутулый парень с оспинами на конопатом лице удивил нас пятью нашивками за ранения. Из наград имел орден Красной Звезды и медаль «За оборону Сталинграда». Мне и Михаилу Злотникову он сразу пришелся по душе. Простой, хороший парень из-под Вологды. Радовался теплу, рассказывал, что у них в Вологде снег да сплошные дожди. Воюет два с лишним года, начав с рядового.

Из взводного пополнения остался в памяти разжалованный младший лейтенант Васин, оставивший без приказа плацдарм на реке Грон.

– Я ведь родителям и невесте карточку послал. В офицерской форме, с орденом Отечественной войны второй степени. Теперь все…

– Ничего не все, – сказал я. – Тебе всего месяц штрафной дали. Вернешься и получишь назад свои погоны и орден. – Меняя тему, спросил: – Тяжко пришлось?

– А то не тяжко! Немцы нас из тяжелых пушек бризантными снарядами выкуривали. Как шарахнет чемодан метрах в двадцати над головой, осколками, как градом, все подчистую выбивает. Окопы не спасают. На меня старшина наш свалился. Толстый! Тем меня и спас. Полушубок, как решето, а мне один осколок в каску попал. Оглушило слегка.

Вместо Чикина получил я выходца из Средней Азии, кажется, узбека, с труднопроизносимым именем. Бойцы звали его Максум. Он был осужден за трусость в бою и, судя по всему, воевать не желал. Явно притворялся, кое-как таскал ноги и не хотел понимать русский язык. Я разозлился.

– Больше других жить хочешь? Ну-ну, валяй дурака. Побежишь назад, пристрелю.

Понравился мне башкир Сайфулин, воевавший почти год и угодивший в штрафники за то, что, хорошо выпив с дружком, отстали от батальона и плутали трое суток, пока их не задержал патруль. Сорвали сержантские нашивки и определили два месяца штрафной роты. Лет тридцати, говоривший по-русски с сильным акцентом, он сообщил, что имеет жену и троих детей. Воевать будет хорошо.

– А где ж ты всю войну прятался? – спросил я.

– На племзаводе работал. Не прятался. Породистых овец разводил. Полушубки теплые знаешь? Шапки для генералов?

– Знаю. Тут генералов нет. В атаку ходить надо.

– Пойду, – согласился Сайфулин.

Возможно, фамилия у него была другая. Неточно запомнил. Но, что мужик серьезный, попавший в штрафники случайно, я понял сразу. Таких видно.

Сходили с Иваном Чеховских и вестовым Андрюхой Усовым в венгерский городок. Поглазели на аккуратные дома, ровные дороги, виноградники, на которых уже вовсю работали крестьяне. Посидели в корчме, где, как в мирное время, не спеша пили вино усатые дядьки. Я получил жалованье. Частично в венгерских пенге. Хозяин принес нам жареной баранины, сыра, острую закуску из обычного здесь красного перца. Мы заказали палинки и графин вина. Все оказалось хорошего качества, вкусное, только кукурузный хлеб не понравился.
Посетители посматривали на нас с интересом, поднимали глиняные кружки, показывая свою доброжелательность. Но особой радости от нашего присутствия я не разглядел. Хозяин натянуто улыбался. Я понимал венгров. Вчера еще их сыновья воевали против нас, да и сейчас некоторые воюют. Живут венгры получше, чем в моей родной деревне. Чего им ждать от новой власти? Никто не знает. Проводили нас приветливыми кивками, и хозяин много денег не взял, хотя в ценах я не ориентировался. Купил две фляжки крепкой палинки угостить Злотникова и Лесникова, сыра, изюма и чернослива. И зашагали к себе.
6 марта немцы нанесли сильный контрудар между озерами Балатон и Веленце. Это было одно из самых жестоких сражений конца войны. Позже я прочитаю в шеститомнике Отечественной войны, изданном в конце правления Н.С. Хрущева, о том, что удар для нашего командования не был неожиданным. История – наука конкретная, основанная на фактах. Я рассматривал карты, синие и красные стрелы ударов немецких и наших войск и буквально завяз в словоблудии историков. Это же не отчет о партсобрании! К чему целые страницы, пестрящие словами: исключительное мужество, упорство и самоотверженность, мастерство и даже «наказы парторгов», как воевать? Я хотел узнать, как же на самом деле складывалась трагическая для многих полков и дивизий та битва, кусочек которой я видел «из окопов». Но суесловие историков мало мне что дало.

Результаты той битвы знают все. Мы победили и пошли дальше. Но период с б по 12 марта, когда я принял свой последний бой, остается для меня непонятным. Наши части сражались храбро. Это не обязательно повторять десятки раз. Но что происходило на самом деле?

Знали или не знали наши звездоносные маршалы о готовящемся ударе, но каша заварилась крутая. Покруче, чем в феврале. Кроме многих других подразделений немцы бросили в бой Шестую танковую армию СС при поддержке все еще мощных сил авиации. За четыре дня ожесточенных боев в районе озера Балатон наши части, понеся тяжелые потери, с боями отступили на 15–20 километров.

Два дня рота находилась в полной боевой готовности, затем нас посадили на грузовики и вместе с другими частями повезли к передовой. Отдаленный гул артиллерии слышался за десятки километров, а нашу колонну дважды обстреляли пикировщики и истребители. На помощь быстро приходила авиация, но несколько машин были сожжены. Я видел, как горели два «студебеккера», а рядом лежали тела солдат.

Конечно, наступление широким фронтом немцам не удавалось. Они вбивали клинья, где-то прорываясь вперед, а где-то останавливались, неся большие потери. Каналы Шио и Шимонторья, Адонь, Озова. Если поглядеть на карту, то к западу от озер Балатон и Веленце шли горные хребты Баконь и Вереш. Местность, где нам предстояло воевать, была равнинной, пересеченная каналами, затопленными низинами.

Роту пополнили от души – триста семьдесят человек, мой третий взвод насчитывал сто двадцать. Нам подкинули станковые пулеметы, стало больше автоматов, в запасе имелись и трофейные МП-40. Гранат и боеприпасов тоже хватало. Местность, залитая весенней водой, изрезанная многочисленными каналами. Высокие дамбы, по которым можно было пересекать затопленные места, частично заняли немцы.

Мы вырыли окопы на сухом холме, среди акаций, и нам показали объект наступления. Это была дамба недалеко от хуторка. Одна из многочисленных дорог пересекала овраг и начинающуюся следом за ней обширную низину. Не самая главная, скорее, запасная дорога, по которой немцы перебрасывали свои войска. Сплошной линии фронта в этом месте не было. Как выражаются военные, «слоеный пирог». Здесь немцы вырвались вперед и перекрыли в самом уязвимом месте проселочную, засыпанную гравием дорогу.
Дамба была длиной метров четыреста и построена много лет назад. С одной стороны – мутный глубокий пруд, с другой – затопленная низина. Воды на глаз немного, зато место открытое. Сама дамба представляла собой массивное земляное сооружение высотой в центре метров пятнадцать. Крутой склон был укреплен валунами, а через каменную трубу, похожую на туннель, с гулом вырывалась струя воды. На обочине дамбы через каждый десяток шагов росли огромные ветлы. Кустарник на склонах немцы частично вырубили. Мы разглядели траншеи, пулеметные гнезда. Дорогу, проходящую через дамбу, защищали длинноствольные 88-миллиметровые орудия. Их хорошо замаскировали, но пару штук мы засекли. Имелись наверняка и минометы. Без них фрицы не воевали.

Штрафной роте дали в подкрепление батарею дивизионных противотанковых пушек. Атаковать предстояло на рассвете. Уже через пару часов стало ясно, что дело почти безнадежное. По дороге и вдоль нее мы могли атаковать только под прикрытием танков. Но про них речь не заводили. Когда я все же спросил Малышкина, он вначале разозлился, потом устало ответил:

– Танки денег стоят. Их 88-миллиметровки за километр раздолбают. И дорога наверняка заминирована.

Продолжать разговор о том, что немецкие пушки следовало накрыть авиацией, было бы вообще глупо. Основные силы сдерживают немцев на главном направлении.

А триста семьдесят душ пусть искупают грехи и берут дамбу штурмом или ползком.

– Перебьют нас, как котят, – тоскливо поделился со мной невеселыми мыслями командир первого взвода Никита Лесников. – Кой черт я согласие дал штрафниками командовать. Старлея обещали сразу дать. Если и присвоят, в гробу, что ль, с третьей звездочкой лежать?

Даже мой ординарец Андрюха Усов перестал улыбаться, погладывая на крутой откос дамбы и залитую водой низину.

– Дурная атака, – сказал Прокофий Байда. – Если даже возьмем эту дуру, немцы ее взорвут.

Укрепления у немцев были земляные, построить что-то более основательное они не успели. Дамбу захватили суток двое назад. Но само место было настолько неудобным для штурма, что, наверное, у каждого закрадывалась мысль: «Здесь и кончится для нас война». На склон дамбы спустились две группы немецких саперов по три человека в каждой. Минировать подходы. Прямо у нас на глазах. Помешать мы им не могли, до дамбы было два километра. Да и высвечивать роту раньше времени Малышкин не хотел.

Связался с батареей. Пострелять все артиллеристы любят. Не отказали. Две противотанковые пушки ЗИС-З били довольно точно. Саперы закопошились, разбрасывая мины как попало. Снаряд накрыл одну из групп. Фрицы полезли наверх, волоча за собой раненого или убитого. Но вечером они обязательно повторят попытку. Немцы торопливо рыли траншеи, закапывались. Наши пушки молчали. Как всегда, не хватало снарядов. Потом через дамбу на большой скорости прошли три бронетранспортера и штук шесть грузовиков с пехотой. Батарея снова открыла огонь и разбила один грузовик. По нашим орудиям ударили минометы. Выпустили с полсотни мин, и все затихло.

Малышкин послал трех человек обследовать низину и ушел с ординарцем к начальству. Привезли обед, пшенную кашу с бараниной. Водку пока не выдавали. Мы со

Злотниковым долго всматривались в дамбу. Судя по всему, защищают ее человек восемьдесят-сто. Неполная рота, усиленная артиллерией и минометами. Решили между собой, что днем дамбу не взять. Лучше двинуть ночью. Если будут подрывы на минах, все равно потеряем меньше людей, чем под пулеметным огнем. Впрочем, решать Малышкину.

Ротный вернулся ближе к вечеру вместе с рыжим лейтенантом-артиллеристом и тремя саперами, выделенными из полка. Целый час обсуждали, как будем действовать. Совещание, несмотря на авторитет майора, прошло угрюмо, с подковырками. Узнав, что на артподготовку отпущено всего сорок снарядов, Злотников покачал головой.

– Мощно. А что не пятьдесят? Вы на пристрелку половину потратите.

Рыжий командир батареи огрызался:

– Сколько дали, столько и выпустим. А пристрелку уже провели.

– Видел. Крепко вы грузовик с фрицами стукнули. Всего с восьмого выстрела. Почти под колеса попали.

– А ты точнее попади за два километра!

Переругивались, в общем, беззлобно. Ни сорок, ни даже восемьдесят трехдюймовых снарядов проблему не решат. А гаубицы крупного калибра, даже если бы они в запасе имелись, начальство использовать не позволит. Вдруг дамбу разобьют! Тогда и атака ни к чему. Вернулись мокрые, вывалянные в грязи разведчики и сообщили, что в низине «не глыбоко, но вязко». Ближе, чем на полтора километра, подойти не смогли. Попали под минометный огонь, едва выползли.

– По сех пор вода, – показывал выше щиколоток сержант из взвода Злотникова. – У дамбы, конечно, глыбже.

Перебрали все варианты. Выслушав каждого, Малышкин объявил перекур, а потом отдал приказ. Будем наступать по-тихому, затемно, с трех сторон. Взвод Ивана Злотникова пойдет к дамбе через низину и атакует вверх по склону в центральной части. Мне со своим взводом предстояло пересечь низину и брать дамбу с западной стороны, вдоль дороги. Малышкин с Лесниковым и его взводом атакует первым, тоже вдоль дороги, но с восточной стороны.

– Николай, тебе идти дальше всех, – обратился майор ко мне. – Когда минуешь низину, отдели человек сорок под начало Чеховских. Он ударит в край дамбы, где их пушки закопаны.

– Ясно, – кивнул разжалованный капитан.

Ничего умнее этого плана в нашей паршивой ситуации придумать было нельзя. Самая сложная задача ложилась на Михаила Злотникова, вместе с которым ротный отправлял нового замполита.

– Миша, не обойдемся мы без удара по склону, – убеждал майор скорее себя, чем Злотникова.

– И я, и Першанин, считай, в лоб полезем. Если фрицы хорошо подходы заминировали, мы завязнем. Так или иначе, начинает первый и третий взвод, а ты под шумок потихоньку карабкайся. Все три сапера пойдут с тобой.

– А мне куда снаряды сыпать? – поинтересовался рыжий лейтенант-артиллерист.

Он был совсем молодой, этот командир батареи, моложе меня. Нашивка за легкое ранение и медаль «За боевые заслуги». Наверное, комбатом его поставили потому, что выбили всех более старших офицеров. Но парень решительный.

– Обойдемся без вашей вшивой артподготовки.

– Ну да! Меня потом обвинят, если что.

Малышкин придвинулся к нему, притянул за ворот добротной и длинной шинели.

– В чем тебя, сынок, обвинят? Что три с половиной сотни штрафников накроются? Да нас уже списали. Я сам попрошу у твоего начальника осветительных снарядов. Начнешь свои сорок штук сыпать с одиннадцати вечера. Растяни их до четырех часов. Потихоньку, одним орудием, вперемешку с осветительными. Не давай фрицам активно минировать. А я еще пару «максимов» и пяток «Дегтяревых» поближе выдвину. Тоже будут огонь вести. На утро у тебя снарядов, конечно, не останется?

– Найду штук двадцать, – выдержав паузу, значительно ответил лейтенант.

– Во, молодец, – хлопнул его по плечу Малышкин. – Я знаю, рыжие все бедовые.

– Точно, товарищ майор, – заулыбался рыжий комбат.

– С четырех до шести утра у тебя перерыв. А ровно в шесть ноль-ноль выпустишь свои двадцать снарядов по западной и восточной оконечностям дамбы. Там, где их орудия и основные силы. Если понадобишься раньше, дам сигнал – две зеленые ракеты. Понял?

– А как же!

Лейтенанта угостили спиртом и проводили. А мы стали готовиться к наступлению. Малышкин приказал раздать за ужином водку и всем спать до трех ночи. После этого начать движение.

– Наступать будете трезвые и злые. Напьемся, когда эту дамбу хренову возьмем.

– Или остатки, – повторил я слова Никифора Байды. – Если прижмем фрицев, взорвут они ее к чертям.
– Ну и хрен с ней. Надо будет, саперы мост построят. Наше дело – фрица вышибить. Всего-то делов…
Опять рассуждать о том, что думали мы перед этой атакой? Не буду. Кому хочется умирать, когда война вот-вот кончится. По-весеннему теплой ночью, оставив снова шинель в окопе, я вел сто двадцать бойцов через низину. Пушки рыжего комбата уже прекратили беспокоящий огонь. Мы шли, описывая дугу, километрах в трех от дамбы. В ночи стучали наши пулеметы, мешая немцам минировать откосы. Но мины они уже поставили и наверняка насуют еще. В сторону «максимов» и «дегтярей» тянулись трассеры фрицевских МГ-42, иногда шлепались несколько мин. Когда наступала тишина, доносился гул воды, бьющей из каменной трубы. Затопить низину она еще не успела.

Перешли почти по сухому. Так, кое-где по щиколотку и через отдельные ручейки. Но перебрались на другую сторону мокрые и грязные. Фрицы иногда выпускали осветительные мины, а заодно, перенося прицел дальше в степь, не скупились и на осколочные. Нас можно было разглядеть в бинокль. Поэтому весь взвод дружно брякался в лужи.

Можно было считать, что мы в тылу у немца. Сейчас следовало опасаться выдвинутых пулеметных постов. Про мины старался не думать. Буду бояться, когда подойдем к дамбе. Потом разделились. Я показал направление Ивану Чеховских. Новый замполит, фамилии его я не запомнил, в наши дела не лез. Обнялись с Иваном. Я вполголоса предупредил его об осторожности и чтобы не лез на рожон. Мои слова ничего не значили. Чеховских не меньше моего хотел выжить, вернуться к семье. Но какой расклад определили нам на небесах, один бог знает. Иван повел сорок человек напрямую, и с ним вместе ушел замполит.

Сейчас, когда мы шагали по ровной травянистой степи, нас всех мог бы положить из пулемета единственный бронетранспортер, поставленный ночью на всякий случай. К дороге вышли в километре от дамбы. Пока нас укрывал поворот и деревья, но вскоре мы вышли напрямую. Двигались двумя цепочками по обочине дороги. Деревья росли здесь реже, чем на дамбе, но хоть какая-то защита имелась. Снова остановка. С Лыковым и Байдой коротко обсудили, как будем действовать дальше. Без восемнадцати шесть. Через полчаса начнет светать, а через восемнадцать минут откроет огонь наша батарея. Решили, что после первого снаряда побежим прямо в лоб, укрываясь за деревьями. Если нарвемся на мины, все равно бежать. Много их на дороге немцы не поставят, а выхода другого нет.

Пот пробивает тело. От быстрой ходьбы, страха? Андрюха Усов жмется возле меня. Еще раз глянул на светящиеся стрелки. Без пяти шесть. И почти сразу же, невдалеке, ниже по склону, длинными очередями замолотил мой давний знакомый МГ-42. Сволочи-фрицы заметили Мишу Злотникова и его людей. К пулеметным очередям прибавились автоматные, треснули гранатные взрывы, на другой стороне дамбы взвились две зеленые ракеты. Сейчас батарея высыпет обещанные двадцать снарядов.

Началось! Опережая батарею, загорелись не меньше десятка немецких осветительных ракет. Неживой мерцающий свет, яркий день среди ночи, черные тени и пулеметные трассы во все стороны. Ахнула немецкая противотанковая пушка. Еще раз. Мы лежали кто где. Я успел скатиться в кювет. Открыла огонь наша батарея.

– Вперед!

Сколько раз выкрикивал я эту команду, обрекающую многих людей на смерть! Дамба с ее «тет-де-пон», предмостным укреплением, метрах в трехстах от нас. В запасе две минуты. Бежать как можно быстрее, пока там взрываются снаряды. Взвод бежит прямо по дороге.

– Не ложиться! Убью! – это орет Байда.

Бежим дружно, а потом словно натыкаемся на стену светящихся пуль и первые минометные разрывы. Люди падают один за другим. И все равно надо бежать. Это еще не огонь! Пулеметчики развернутся, когда замолкнут наши орудия. Мат, стоны, гремя, падает выпавшая из рук бойца винтовка. Еще одного словно расшлепывает прямым попаданием 88-миллиметровки. Снаряд взрывается, пробив тело человека, и сметает еще двух-трех бойцов. Наши орудия замолкают, и огонь фрицев усиливается. Оглушительный взрыв бьет по ушам, а взрывная волна бросает меня на дорогу. С треском переламывается огромный вяз. Я подбираю автомат и встряхиваю лежащего бойца.

– Вперед! Все вперед!

Нас останавливают метрах в ста от дамбы. Прячемся кто где. За старыми вязами, толстыми и такими же надежными. Ветлы и позиции немцев начинаются чуть дальше. Станковый пулемет бьет из гнезда совсем рядом. Штрафник из нового пополнения лежит позади меня.

– Бери гранаты и заткни пулемет, – кричу я, по-прежнему не слыша собственного голоса.

Взрыв. Снаряд смахивает еще одно дерево и рассыпает по дороге веер осколков. Некоторые, искря, рикошетят от крупного гравия и с фырчанием проносятся мимо. Противный и жуткий звук у этих зазубренных кусков металла, рвущих тело, как зубья пилы. Взрыв что-то встряхнул в моей голове, я снова начинаю слышать. Треск пулемета, свист пуль, испуганный шепот бойца:

– Нет у меня гранат, товарищ… сронил, пока полз.

По тону чувствую, что врет.

– Андрюха, проверь.

– Есть у него гранаты. Три РГД, – обрадованно сообщает ординарец.

– А ну, вперед, – я направляю на штрафника автомат. – Быстрее!

Я бы послал Андрюху, потому что надо спешить, но я загадал, что спасу мальчишку. Пусть ползет этот.

– Грех… – бормочет боец, ползущий с гранатами к пулемету.

Он считает грехом, что я послал его под дулом автомата на верную смерть. Именно его, чья жизнь дороже любой другой. Два взрыва и оба с недолетом. Штрафник, не помня себя от страха, вскакивает, чтобы убежать назад, но пулемет смахивает, катит его по щебенке, разбрасывая пулями клочки и брызги.

– Лыков! – кричу я.

– Здесь танкист! ГЦас. Я из-за деревьев его…

Лыков расправляется с пулеметом тремя гранатами и прошивает гнездо длинной очередью. Часть взвода снова поднимается и, стреляя из всех стволов, вваливается в первую траншею. Звуков рукопашной схватки не слышно, видимо, немцы отступили.

– Товарищ лейтенант!

Ко мне подбегает боец из группы Чеховских.

– Где остальные?

– Побили.

– Всех?

– Почти. И сержанта с замполитом тоже. На пулемет напоролись.

Я смотрю на бойца почти с ненавистью. Не верю, что Иван Чеховских, капитан, ставший мне за эти недели другом, мертв. Немцы, опомнившись, открывают огонь. Почти в упор бьют два пулемета и десяток автоматов. В лоб мы уже не пройдем. Обходить по обочине?

– Там мины есть?

Боец с готовностью кивает. Мин много. Полно.

– Вас сколько сюда пробилось?

– Внизу еще человек двенадцать. Сейчас позову.

– А сколько на мины нарвались?

– Один… всю ногу измочалило.

Значит, можно пройти. Мин не так много.

– Зови своих. Собираемся в траншее. Вон там.

В траншее, рядом с развороченным пулеметом и трупами пяти-шести немцев, нас собирается человек тридцать. Торопливо отбираю десяток людей понадежнее, в том числе Прокофия Байду. Инструктирую Лыкова.

– Ведите огонь. Как услышите гранатные взрывы, поднимай всех. Кто вякнет, стреляй в лоб.

Уже рассветает. На склонах и другом конце дамбы идет бой. Малышкин и оба взвода тоже завязли. Ползем по обочине. Через несколько метров один из штрафников попадает на мину. Тело подбрасывает вверх. Короткий утробный вскрик. Наверное, локтем угодил. Наповал. Огонь переносят на нас. Шестиметровый ствол противотанковой пушки с набалдашником на конце совсем рядом. Сколько до него шагов? Десять? Двадцать? Доползаю до толстой корявой ветлы и, встав на колени, швыряю подряд две «лимонки» и РГД. Кто-то бросает еще гранаты. Орудие оглушительно ахает, выбросив язык пламени. Если бы в мою сторону, меня бы размазало динамическим ударом, но орудие бьет вдоль дороги.

Штрафники поднимаются. Через несколько шагов падают кто куда – слишком сильный огонь. Те, кто со мной, тоже лежат, стреляя наугад. Немец, высунувшись из-за ветлы, бьет длинными очередями. Его снимает новичок Васин, но бойцы все равно пятятся назад. Нас бы добили, но, перекрывая все звуки, даже грохот тяжелой противотанковой пушки, раскатисто и глухо, словно из подземелья, прокатился взрыв, второй и третий. Ощутимо вздрогнула земля, меня отбросило от дерева.

Из дороги страшно и непонятно вылетал гравий, целые булыжники, словно перетряхивали гигантское сито. Камни вылетали, как гнилые зубы, оставляя гнезда, в которых они покоились много лет, и, подскочив на метр, снова падали вниз. С деревьев полетели сухие ветки, две или три ветлы рухнули, обнажая корону переплетенных корней, и все заполнилось гулом прорывающейся воды. Немцы взорвали дамбу.

Мутная вода хлестала, вымывая глыбы глины и обрушивая огромные валуны, которые скрепляли дамбу. Минуты на три прекратилась стрельба, слышался только гул и плеск отваливающихся глыб. Потом дико заорал кто-то из штрафников. Крик подхватили, и все кинулись вперед.

Их не так много осталось в живых, людей моего взвода. Человек пятьдесят, не больше. Но, словно обезумев, они бежали к обрыву. Мало кто стрелял. В основном вопили, матерились, вращая над головами, как дубинки, автоматы, размахивая винтовками и саперными лопатками. Катилось неуправляемое стадо озверевших от злости и пережитого страха людей. Кто-то из немцев пытался стрелять, бойцы падали, но, перескакивая через убитых, толпа врезалась и накрыла серые шинели и каски с орлами.

Мне было нечего делать в этой толпе, добивавшей насмерть остатки немцев. Я удерживал за руку Андрея Усова, тоже рвавшегося в свалку. В ней погибнут еще люди, потому что фрицы будут драться до конца, зная, что пленных штрафники брать не будут. Все длилось не больше пяти минут. На узком пятачке, перед огромной промоиной, лежали вперемешку трупы наших бойцов и немцев. С десяток немцев успели спрыгнуть в поток и неслись, подхваченные кипящей мутной быстриной.

Штрафники, выстроившись в неровный ряд на краю дамбы, стреляли из винтовок, автоматов, трофейных пистолетов. Узбек Максум, так и не научившийся целиться, стрелял, каждый раз зажмуривая оба глаза. Андрей Усов, все же вырвавшийся от меня, опустошал один за другим магазины трофейного автомата. Тыловик Толя Хотинский, быстро передергивая затвор, выпускал пулю за пулей из своего карабина и громко выкрикивал: «Есть!» Ему важно было, чтобы я видел его активность. Он наверняка рассчитывал попасть в число «искупивших», даже не получив ранения, за смелость в бою, которой у него отродясь не водилось. Такие только беспомощных добивают.

На поверхности воды уже осталось две головы. Немцы не плыли, а брели, отталкиваясь руками и ногами, то и дело ныряя в холодную глинистую жижу. Возле поваленного дерева встал из воды унтер-офицер в сером френче с разноцветными нашивками. Понимая, что обречен, он застрочил из автомата. Прежде чем штрафники опомнились, один покатился вниз по склону, а узбек Максум выронил винтовку и отскочил назад, зажимая ладонями лицо. Опомнившись, в немца ударили несколько стволов.

Я подошел к Максуму, возле которого присели на корточках Лыков и санитар.

– Ерунда, – отрывая пальцы от лица, сообщил мне танкист. – Щеку пробило да зубов штук пять выкрошило.

На другой стороне кипящего провала бой тоже заканчивался. Какой-то штрафник кричал нам, размахивая винтовкой: «Ура! Взяли!»

– Чего орешь, дурак! – сплюнул танкист. – Взорвали дамбу. Другую брать пошлют.

– Майор жив? – спросил я.

– Жив, жив! – крикнули, подходя к краю, еще двое бойцов.

– А взводные?

Мне прокричали, что старый взводный (Миша Злотников) жив, а нового убили. Сдружились мы за считаные дни с Никитой Лесниковым. И вот еще одна ниточка оборвалась.

Я пошел назад расставлять посты. На каждом шагу лежали убитые. Возбужденные штрафники уже шарили в окопах, ранцах, хлебали из фляжек. Их быстро расставлял по местам Лыков. Мы были на западном краю дамбы, отрезанные от своих затопленной низиной, дырой и быстро мелеющим илистым прудом. Сержант Байда с перемотанной шеей устанавливал трофейный пулемет. Бойцы собирали патронные ленты, заодно шаря в карманах убитых пулеметчиков. Длинноствольная противотанковая пушка стояла на четырех лапах-опорах. Оптика побита гранатными осколками, тела артиллеристов оттащили в сторону. Несколько умельцев крутили колеса, разгоняя ствол по горизонтали.

– Пальнем, товарищ лейтенант?

– Пальните разок.

Вместе с Лыковым и тремя бойцами из отделения Чеховских я спустился вниз. У меня теплилась надежда, что Иван Семенович, мой верный заместитель, жив. Может, только ранен? Подошли к пулеметному окопу. Все было разворочено взрывами гранат, дырчатый ствол согнуло, редкие кусты посечены осколками и пулями. Три трупа немцев, а неподалеку – погибшие штрафники.

– Мы вон из тех кустов вышли, как было все обговорено, – рассказывал боец с перевязанной рукой. – Тихо шли, почти крались. Тут кто-то закашлялся, и сразу ракета. Или вначале ракета, а потом кашлять начали.

– Ладно, помолчи, – оборвал я возбужденного словоохотливого бойца. Он был доволен, что легко ранен, «смыл вину» и вернется в свою часть.

А я увидел тело капитана Чеховских. Погибшие штрафники автоматически восстанавливались в прежних званиях и должностях. По крайней мере, его семье будет полагаться офицерская пенсия, за которую мой замкомвзвода заплатил жизнью.
Из рассказа бойцов выяснилось, что двигались двумя группами.
Впереди Иван Чеховских, с ним десяток человек. Остальные шли метрах в пятидесяти. Пулеметчик срезал почти всю головную группу. Я представлял, как это все происходило. Сплошной веер огня – двадцать пуль в секунду. Иван Семенович получил штук семь в грудь и живот, погиб сразу. Вторая группа шарахнулась прочь, хорошо заметная при свете ракет. Еще десятка полтора трупов. Как бежали, так и легли, срезанные на бегу. Среди них – старлей-замполит. Все убиты пулями в спину. Потом башкир Сайфулин, чудом уцелевший из головной группы, швырнул «лимонку» и сумел попасть в окоп. Он лежал в нескольких шагах от пулемета и в одиночку сумел расправиться с расчетом.

– Я еще три гранаты бросил, – докладывал он. – Из окопа куски летели. А раненым нашим я уйти разрешил. Их четверо было. Остальных насмерть убило.

– Молодец, Сайфулин. Напишу представление о досрочном снятии судимости.

– Спасибо, если не врешь, – очень серьезно ответил башкир.

А бойцы дружно заржали. Сейчас они могли смеяться. Чего не смог сделать старлей-замполит, сделал пастух Сайфулин. Если бы не он, все сорок человек здесь бы остались. Для немецкого «машингевера» – несколько минут работы. Может, на этот раз не прицепятся, что замполит погиб от пулеметной очереди в спину. Как вел немец свой МГ-42, так и отпечаталась косая строчка на уровне лопаток. Я достал из кармана замполита окровавленные документы, партбилет, отвинтил орден. У Ивана Чеховских никаких документов, кроме копии приговора трибунала, не было. Лишь два залитых кровью письма из дома и фотографии семьи. Прощай, Ваня. Вас всех похоронят позже, где-нибудь на бугре, в братской могиле. А нам надо возвращаться.

Через три часа саперы навели временный мост из толстых бревен, перекрыв шестиметровый провал. Пруд у хуторка обмелел, но вода продолжала идти, затопляя низину. По мелководью бродили мальчишки, ловили корзинами рыбу. Приехала полевая кухня. Малышкин с перевязанными руками (посекло осколками гранаты) ел вместе со мной, Михаилом Злотниковым и старшиной. В компанию взяли еще одного старшину, командира саперов. Каша с мясом, трофейные консервы, водка, шнапс. Погибших унесли на бугор за дамбу, где рыли братскую могилу.

Потери рота понесла большие: восемьдесят человек убитыми и сто шестьдесят ранеными. В строю осталось сто тридцать человек. А когда штрафники воевали малой кровью? Михаил Злотников потерял больше всех бойцов. Не меньше десятка подорвались на минах, многих в упор расстреляли из пулеметов, когда взвод карабкался вверх по склону. И раненые у него были самые тяжелые. Некоторым бойцам, наступившим на мины, разорвало не только ноги, но и мошонки. Один застрелился, как только увидел, что с ним сделала немецкая мина. Возбужденный после боя, невесть как уцелевший Михаил, крепко хватив, начал было рассуждать насчет сделанных ошибок.

– Брось, Миша, – оборвал его Малышкин. – Я не господь бог все наперед видеть. Так получилось.

Выпили за упокой души Ивана Чеховских. Капитана Красной Армии, смелого командира и хорошего человека. Отставив пустую кружку, Малышкин кивнул на Андрюшку Усова, пристроившегося с котелком поодаль.

– Две атаки малец пережил. Готовь, Николай, на него представление. Пока суд да дело, глядишь, и война кончится. Одним мужиком на селе больше будет. Так, что ль, Андрюха?

– Неплохо бы, – отозвался восемнадцатилетний боец Усов. – Но я остаться могу. Привык к лейтенанту… и к ребятам тоже.

– Привык! – усмехнулся майор, тоже хорошо выпивший после боя. – Дурак ты. Нельзя к смерти привыкать. Здесь детям не место.

– Я на Сайфулина тоже представление напишу. Если бы не он, вся группа Чеховских накрылась бы.

– Пиши, – равнодушно кивнул Малышкин. – Уже к Берлину подходим, а людей сотнями кладем. Эту сраную дамбу артиллерией можно было очистить. Укрепления плевые. Штук восемь орудий на прямую наводку и снарядов две сотни. А мы людей две сотни с половиной потеряли.

Словно услышав нас, показалась батарея рыжего лейтенанта. Три «студебеккера» тянули противотанковые орудия. Возле нас затормозили. Выскочил комбат, следом водитель:

– Проедем?

– Свободно, – похвалил свою работу старшина-сапер. – Только не гоните.

Угостили комбата и его взводных водкой. Узнав про наши потери, лейтенант поцокал языком и сообщил, что у него разбило прямым попаданием орудие и четверо человек погибли.

– А вон ту 88-миллиметровку, кажись, мы накрыли, – сказал он.

– Ну, хоть одним снарядом надо было в цель попасть, – поддел его Малышкин. – За своих отомстить.

Лейтенант было надулся. Малышкин пихнул его в плечо:

– Не куксись. Выпей лучше. Нормально стрелял. Пулемет еще один разбил… большое дело.

– Снарядов бы, – оправдывался лейтенант. – Считай, без пристрелки били, да еще в темноте. А сейчас вот едем новую позицию занимать.

– Валяйте, – разрешил майор.

Запивая обед кисло-сладким вином, я не знал, что теплый весенний день 12 марта 1945 года станет моим последним днем на войне. Через час меня ранят. В третий раз за полтора года.

На дамбе хозяйничали саперы. Приехала еще целая рота с подъемным краном, танком-бульдозером. Укрепляли мост, по которому прошел гаубичный дивизион, несколько грузовиков с пехотой. Впереди копали укрепления, а гул далекой канонады разносился со всех сторон. Я не знал, но догадывался, что наступление немецких войск пока не остановлено.

Пронеслись два «мессершмитта». Сделали круг над дамбой, хутором и полетели дальше. С помощью саперов мы вырыли братскую могилу. Сносили тела и укладывали в несколько рядов. Потом в небольшом лесу, в паре километров от нас, поднялась стрельба. Какой-то подполковник приказал Малышкину выделить пятьдесят человек. Майор было заспорил, но тот оказался из штаба корпуса, которому мы временно были приданы. Пришлось подчиняться.

Вместе с пехотным взводом и минометчиками нас набили в три «студебеккера», и мы, огибая хутор, понеслись к лесу. Точнее, это была тополевая роща. Возле нее горел немецкий бронетранспортер, второй, пятясь, открыл по нам огонь из крупнокалиберного пулемета. Как я догадывался, это была разведка. Время немцы упустили, и на холме уже закапывали в землю противотанковые пушки и гаубицы. Наверное, фрицы прикидывали возможность удара. Так или иначе, мы рассыпались цепью, охватывая лесок.

Минометчики били через голову, заставив бронетранспортер отойти. На поляне стояли легкий бронеавтомобиль и два мотоцикла. По нам стреляли из пулеметов. После больших потерь и ожесточенного боя за дамбу на рожон не лезли. Ждали, пока минометчики подавят пулеметы. Но мин, как всегда, оказалось в обрез. Горели оба мотоцикла, замолчал один и второй пулемет.

– Штрафники, вперед! – кричал пехотный капитан, размахивая пистолетом.

– Пошел на..! – сплюнул Лыков. – Из-за дерева раскомандовался… герой!

Капитан долго надрывался, даже стрельнул пару раз в нашу сторону. Я ответил автоматной очередью поверх головы. Капитан присел, что-то покричал еще и пополз к нам.

– Начальник оперативного отдела приказал срочно уничтожить прорвавшиеся силы и взять несколько языков.

– Идите и берите, если надо, – согласился я.

Его бубнеж о «прорвавшихся силах и языках» меня раздражал.

– Это приказ!

– Поднимайте своих. Одни мы ничего не сделаем.
Я знал, что приказ все равно придется выполнять. Но без пехотного взвода гнать остатки своих людей не хотел. Немцев, судя по всему, после обстрела оставалось человек двадцать. Капитан все же согласился наступать вместе. Послали в обход гранатометчиков.
Когда ударили первые взрывы, оба взвода, пехотный и мой, бросились вперед.

Штрафники, обозленные, что их никак не хотят оставить в покое, смяли редкую цепь стрелков. Позади остались лежать пять или шесть наших бойцов. Пехота тоже не отставала. Как правило, немцы дрались грамотно и храбро. Когда чувствовали, что положение безнадежно, сдавались. Но здесь они понимали, что в плен брать никого не будут. Против них действуют штрафники, «русские смертники».

Нас было больше. Но, отходя к своему единственному укрытию, бронетранспортеру, фрицы огрызались непрерывным огнем. С тяжелой полугусеничной машины били сразу два пулемета: крупнокалиберный и обычный. Вася Лыков, едва не последний надежный друг, оставшийся в живых, свалился, и я невольно вскрикнул. Андрюха кинулся к танкисту.

– Что с ним?

– Щас… ранен. В ноги.
Уцелевшие немцы прыгали в бронетранспортер. Одна и вторая граната взорвались под передними колесами. Тяжелая машина, взревев, словно подпрыгнула, и понеслась прочь. А я увидел немца в глубокой каске, целившегося в меня из автомата, и понял, что ничего не успею сделать. В руках у меня тоже был автомат, но его надо было успеть поднять или хотя бы навести ствол. Одна, две секунды… Но их не оставалось. Я получал тяжелые раны, но ни разу не видел тех, кто в меня стрелял. А здесь, с расстояния полутора десятков шагов, я видел лицо молодого немца. Обычное, не искаженное злобой лицо. И пульсирующее пламя на кончике ствола. Все!
Я лежал на спине. Возле меня возился Андрюха Усов, еще двое бойцов. В медицинской справке, выданной позже в эвакогоспитале 1853, будет написано: «Сквозное пулевое ранение мягких тканей правого предплечья, касательное пулевое ранение правого бедра». По-врачебному четко и даже не слишком страшно. Не в голову и не в грудь.

Но я помню, как текла кровь, просачивалась сквозь повязки, я рвался встать и не мог. Ощущение, что тело проткнули во многих местах железным стержнем. Когда немного миновал шок, заныли, загорелись от боли раны, но я знал, что не умру, и даже сумел сесть.

– Где Лыков… где старшина?

– Здесь он.

Нас погрузили в «студебеккер». Человек двенадцать раненых. У Лыкова были пробиты ноги, и он тоже звал меня.

– Коля… ты живой?

– Ага.

Когда отъезжали, меня от тряски стало тошнить, и я закрыл глаза. В тот день война для меня и старшины Лыкова закончилась. Из санбата нас развезли по разным госпиталям.
В эвакогоспитале 1853 я лечился до 26 мая 1945 года. Рана на бедре заживала быстро. С рукой было хуже. Пуля, вбив в предплечье клочья ткани от гимнастерки и нательной рубахи, вызвала сильное воспаление. Раза три мне резали руку, чистили рану. Одну из операций снова делали под общим наркозом. Хирург спросил, какой это по счету наркоз. Я ответил, что второй. Уже после операции он сказал, что общий наркоз – штука вредная, отнимает пять лет жизни. В следующий раз, если понадобится чистить рану, будут делать с новокаином. Что для меня тогда были десять лет? Вся жизнь впереди! Но когда в шестидесятых первый раз хватануло сердце, я вспомнил того хирурга.

День Победы отметили в госпитале, как полагается. Был хороший обед, нам выделили спирта, да еще мы сами достали водки, вина. Некоторые плакали. Не верили, что остались живы. Кто имел пистолеты, устроили вечером салют. Все крепко выпили. Один лейтенант засадил пулю в окно третьего этажа. Дежурный врач отобрал, у кого успел, оружие, обещал написать рапорт. Но все обошлось… Победа ведь!

После выписки нас, целый вагон офицеров, отправили в Белую Церковь. Наверное, слишком много победителей скопилось за границей. До марта 1946 года я служил в Киевском военном округе командиром взвода в пехотном полку. Там получил один за другим три своих ордена. «Красную Звезду» – за снайперские успехи. А как еще назвать? За то, что без малого четыре десятка фрицев перебил? Второй орден Отечественной войны второй степени – за Карпаты, третий орден, тоже Отечественной войны второй степени, – за штрафную роту. Спасибо майору Малышкину. Медаль «За боевые заслуги» получил аж в 19бЗ году. Еще пара-тройка представлений на награды так и затерялись в штабах. Бог с ними! Не за ордена воюем – так говорили мы тогда.

Я рвался домой. Соскучился по родным. В марте 1946 года меня, как получившего три тяжелых ранения, демобилизовали. Многие офицеры завидовали. Им предстояло служить, а отпуска давали очень редко.

Вернулся в родное село. Неделю гуляли, праздновали встречу. Трое нас из семьи ушли на войну: отец, старший брат Федор и я. Вернулись все, хотя никто в тылу не околачивался. Повезло нашей маме, как мало кому в селе. Вернулись оба сына и муж. Израненные, но живые. Многие мои родственники погибли, пропали без вести. Мужиков в селе заметно поубавилось.

Специальности я, считай, не имел. Мальчишкой ушел на фронт. Получилось так, что меня сразу приметил директор школы, пригласил на работу, и я шесть лет, до 1952 года, работал в своей сельской школе военруком и учителем физкультуры. В 1948 году женился. В 1949-м и январе 1951 года родились два сына: Володя и Слава. А в марте 1952 года меня снова забрали на военную службу. Отправили аж на край света, на Дальний Восток, в город Советская Гавань, или, как мы ее называли, Совгавань. Вскоре ко мне приехала жена Лиза со старшим сыном Володей. Младшего оставила у дедов в Челябинске.

Втроем объехали весь Дальний Восток, жили в вагонах, бараках, даже юртах. Воинская часть строила железные дороги, в том числе Трансмонгольскую железнодорожную магистраль, за что я получил Почетную грамоту от главы Монгольской Республики Цеденбала с его личной подписью.

В 1957 году был направлен в Сталинград. Где в составе воинских частей восстанавливал город, строил Сталинградскую ГЭС, которую позже назовут Волжской. Почти каждый год после окончания строительства ГЭС выезжал на уборку урожая, на целину. Командировки были долгие, по 3–4 месяца.

В 1970 году был демобилизован из рядов Советской Армии в должности командира автомобильной роты. Перед демобилизацией получил майора. Высоко меня не двигали, образование 7 классов, война, да офицерские курсы. Учиться дальше уже поздно было. Семья, дети.

Встречался ли со своими друзьями-фронтовиками? Редко и случайно. Года до 1965-го или 1970-го Дни Победы вообще не отмечались. Поздравит командир части ветеранов, и все дела. Говорят, Хрущев не хотел широко отмечать День Победы, чтобы не «травмировать» наших друзей и союзников из ГДР. Может, и другие причины были. Не знаю. А потом неожиданно про нас вспомнили. Во всех селах, даже самых маленьких, построили памятники с фамилиями погибших фронтовиков. Правильное дело. Стали устраивать встречи, дарили на Девятое мая именные часы, радиоприемники.

А первым, о ком я узнал из своих однополчан, был Иван Сочка, с кем вместе воевали в Карпатах. На Дальнем

Востоке в моем взводе оказался по призыву паренек Гриша Сочка. Я его расспросил, оказалось, что это его дядя. Вернулся домой живой, с наградами. Женился, имеет детей. Я послал ему письмо, Иван мне ответил. Договаривались встретиться, какое-то время переписывались. Потом меня перевели в Монголию, и переписка наша прекратилась.

В конце пятидесятых годов встретил случайно в Сызрани Прокофия Байду. Мы с женой и сыновьями сидели на вокзале, ждали поезд до Инзы. Ехали в отпуск к родне, в село. Вдруг подходит ко мне здоровенный дядя. Сразу узнали друг друга. Кинулись обниматься, я познакомил его с семьей, пошли отмечать встречу. Отмечали целый день. Мы пропустили несколько поездов и уехали в Инзу только ночью. Прокофий тоже имел семью, жил на небольшой станции, мимо которой проезжал поезд из Сталинграда на Сызрань. Чуть не утащил к себе в гости. Но куда нам с кучей вещей да с детьми? Договорились, что приеду в гости в другой раз.

Прокофий рассказал, что лежал в госпитале вместе со старшиной-танкистом Василием Лыковым. Тому ампутировали ногу пониже колена. Сильно он не горевал. Очень уж ему опять не хотелось садиться в танк. «Меня в последний день бы убили», – так, смеясь, говорил Василий. Мол, без ноги не пропаду, зато живой.

К сожалению, с Прокофием Байдой мы больше не встретились. Писали друг другу изредка письма. Каждый раз, когда ехал в отпуск и проезжал мимо его станции, смотрел на дом Прокофия, в полусотне метров от железной дороги. Старший сын, Володя, меня уговаривал: «Давай заедем в гости». Но не получилось.
Вот и вся история моей воинской службы на фронте и в мирное время.

Эпилог

Отец, как и многие фронтовики, выжившие после ожесточенных боев, не кичился наградами. Надевал только на День Победы. В его рассказах не было и тени хвастовства и было мало героики, которую я по молодости и глупости хотел слышать. Как он кучу фашистов из снайперской винтовки уничтожил, как громили и гнали немцев. Отец рассказывал то, что наиболее крепко врезалось в память, и говорил о войне правду, которую в те годы не очень-то приветствовали.

Майор запаса Советской Армии, Николай Александрович Першанин, умер в 1992 году от нефрита. Почки застудил еще на войне. Отец лежит под песчаным бугорком на склоне Красноармейского кладбища на окраине Волгограда. У него хорошее место. Отсюда далеко видно. За сосновым леском и железной дорогой начинается степь. Запах полыни и хвои. Цепочка синих озер на горизонте. В 1998 году там же похоронили и маму, Елизавету Васильевну Першанину.

Об отце я написал несколько документальных очерков. Лишь в 2007 году собрал воедино все записи, документы, воспоминания родни и друзей. Так родилась эта повесть. Пусть она будет памятью об отце, так же, как и его документы, боевые награды, которые хранятся в нашей семье.

У штрафников не бывает могил

Предисловие

Март сорок четвертого года. Второй Украинский фронт

Снег, сначала редкий, сыпал теперь вовсю крупными влажными хлопьями. Причудливой формы снежинки медленно таяли на лицах и ладонях погибших бойцов штрафной роты. Телогрейки и ватные брюки уже покрылись слоем снега, скоро снег перестанет таять и на остывающих лицах.

Остатки моего 3-го взвода тесной цепочкой вжимались в основание отвесного обрыва. Полоска берега и ледяная, с серыми проталинами, поверхность речки, которая именовалась на карте Талица. Одна из бесчисленных речушек, набирающих силу весной, когда тает снег.

Прорыв с целью захвата плацдарма на правом высоком берегу. Так громко именовалась безнадежная атака нашей 121-й отдельной штрафной роты. Хотя обсуждали атаку долго, но обсуждение и подготовка – это не одно и то же. А для хорошей подготовки времени и возможности не оставалось. Мало чем нам мог помочь пехотный полк, потрепанный в зимнем наступлении, и слишком быстро набирала силу третья военная весна.

Лед на речках таял под теплым солнцем и ненадолго схватывался ночными морозами. Мы двинулись вперед незадолго до рассвета. Три взвода численностью четыре с половиной сотни человек. По армейским меркам, почти батальон.

Как бы осторожно ни двигались бойцы, но треск тонкого, кое-где уже размытого льда немцы уловили раньше, чем мы рассчитывали. Под раздачу крепко попал 2-й взвод, двигающийся в центре. Досталось и нам. Ночью саперы снимали мины, лед их держал неплохо. Ползли, не проваливаясь, и мы, хотя чувствовалось, что ледяное покрывало дышит. Не сегодня-завтра пойдут трещины, и начнется ледоход, который сделает переправу невозможной.

И все же наш 3-й взвод переполз речку. Отчасти помогло то, что мы двигались на фланге, немного в стороне от основных сил роты. Нам даже выделили с полсотни рваных маскхалатов. Командир роты капитан Тимарь приказал натянуть поверх телогреек и ватных брюк запасное белье, безжалостно кромсая его, если не лезло. В общем, как могли, замаскировались.

Под огонь попали, когда передовая группа выбиралась на правый берег. Казалось, самое трудное позади. Взвод бесшумно миновал отмель левого берега, прячась за редкими кустами, и, замирая при свете ракет, грамотно, без суеты, переполз речку.

Искрящийся мелкими кристаллами туман, который бывает только ранней весной, скрадывал видимость и хорошо помогал нам. Оставалось выползти на правый берег, преодолеть метров двадцать пять полосы перед обрывом и осторожно (а может, и бегом) рвануть по заранее присмотренному откосу наверх. Но тонкий у закраины лед затрещал сразу в нескольких местах, кто-то тяжело, как тюлень, ухнул в промоину. Вся маскировка и слаженная осторожность полетели к черту. Поднялась суета. Одни, шумно ломая лед, брели к берегу, другие оглядывались по сторонам, не зная, что делать, но большинство по моей команде бежало к откосу. Здесь, впереди траншеи, выставлялось на ночь боевое охранение: пулемет МГ-42 и человек семь немцев. Пулеметчик успел хорошо приложиться длинной очередью. Тех, кто бежал впереди, смахнуло, покатило по откосу.

В окопе уже рванула граната, опрокинув пулемет. Бойцы, набежав, стреляли в упор в охранение, взлетали и опускались приклады. Остальной взвод бежал по откосу под плотным огнем из вражеской траншеи, которая располагалась метрах в восьмидесяти от края обрыва. Боевое охранение уже добили, мы торопились, несмотря на сильный огонь, к траншее.

Рядом со мной – мой заместитель младший лейтенант Левченко, чуть приотстав, ординарец Савельев. Здесь мы столкнулись со встречной цепью немцев, выскочивших из траншеи. Мы выиграли какие-то секунды, пока одетые в шинели с портупеями или маскировочные костюмы и белые каски фрицы разглядывали диковинное войско, возникшее из тумана. В телогрейках, нательных рубашках, обвязанные серыми простынями, с тюрбанами из полотенец, накрученных на шапки.

– Бляди! Бей их!

– А-а-а!

Тяжелое дыхание, яростная ругань, мат на русском и немецком. «Ура» не кричали, не хватало дыхания. Рвались вперед, стреляя на ходу. Если бы добежали до траншеи и дело дошло до рукопашной, возможно, атака завершилась бы удачно. Терять моим бойцам было нечего, но враг ценил свою драгоценную арийскую кровь куда дороже. Мы рвались вперед, пытаясь дотянуться до врага прикладами, штыками. Просто пальцами, ради чего не жалко отбросить оружие – из-под намертво сжатых пальцев эти уроды не уйдут!

Упал один, второй фриц, еще несколько человек, но остальные открыли огонь в упор. Господи, сколько у них автоматов! Немцы отступали, выстилая перед собой полосу огня! Я расстрелял магазин трофейного МП-40, кого-то свалил. С фланга ударил по нам станковый пулемет. Немцы уже лежали на истоптанном снегу, давая возможность развернуться другому пулемету. Второй номер расчета, встав на корточки, держал сошки на плечах, а пулеметчик подметал склон со скоростью двенадцать пуль в секунду.

Бойцы валились, как куклы, убитые наповал или смертельно раненные огнем двух скорострельных «машингеверов» – МГ-42. Кто-то успел срезать из винтовки скорчившегося второго номера, но немецкий пулеметчик успел выдернуть сошки и стрелял с пояса. Винтовка бойца вылетела из рук вместе с брызгами крови из полуоторванной руки. В пулеметчика стрелял Левченко, я и кто-то еще. Мы его свалили, и последние пули ушли в небо.

Но это уже не имело значения. По нам вела огонь вся траншея, а залегшая прореженная цепочка фрицев швыряла гранаты: «колотушки» с длинными рукоятками, кайзеровские утяжеленные «лимонки» и цилиндрические стаканы М-34, взрывающиеся от удара о препятствие.

Взрывы хлопали густо, сливаясь в сплошной треск. Те из наших, кто остался жив, какое-то время огрызались огнем. Перед атакой нас тоже хорошо снабдили гранатами (кто сколько унесет), и мы кидали в ответ свои «лимонки» и РГ-42, заставляя фрицев вжиматься в снег.

Под прикрытием гранат, двух ручных пулеметов и огня с левого берега мы скатывались с откоса. Оглушенные, злые, контуженные, продолжая стрелять. Часть вместе со мной, младшим лейтенантом Левченко и кем-то из сержантов кинулись под обрыв. Мы не хотели отдавать захваченный кусок берега, а тем более удирать, подставляя под пули спины.

У кого не выдержали нервы, новички, штрафники из тыловой братии, бежали через речку назад к левому берегу, отмели, где можно укрыться в кустах и среди редких деревьев. Из тех, кто выбрал этот путь, спаслись немногие. Остальные грязно-серыми комками с расплывающимися пятнами крови остались лежать на льду. В них продолжали стрелять, выбивая ледяное крошево. Тела дергались и шевелились под ударами пуль. Некоторые бойцы были еще живы и, на свою беду, пытались ползти. Их добивали один за другим

Потом начался минометный обстрел. Где лед был толстый, 80-миллиметровые мины лишь скалывали большие и мелкие куски, разлетающиеся в разные стороны вместе с градом осколков. Взрывы подкидывали и переворачивали мертвые тела, разбрасывая клочья одежды и кровяные пятна. На мелководье, где лед за эти весенние дни подтаял, взрывы мин поднимали фонтаны воды и пучки водорослей. Одно из тел скользнуло в полынью и, подхваченное течением, ушло в темную густую воду. Но разбить ледяной покров и перекрыть возможность дальнейших атак немцы не сумели. Для этого требовался более серьезный калибр.

Левченко и помкомвзвода Матвей Осин считали оставшихся в живых и погибших. Здесь, прижимаясь к обрыву, нас собралось человек сорок с небольшим. Сколько погибших лежало наверху, можно было только гадать. На льду речки насчитали два десятка тел. Получалось, примерно, что из ста пятнадцати бойцов взвода осталось в живых не более полусотни.

И неизвестно, сколько жизни отпущено нам, забившимся под обрыв. Мы приходили в себя и жадно курили. Кто-то стонал, кашлял, вполголоса переговаривались. Василь Левченко, белорус из города Кричев, рассеянно усмехался, стуча ногтями по прикладу ППШ. Чему радоваться, застряв в мышеловке? От немецких траншей нас отделяет восемьдесят метров плюс десятиметровая стена обрыва.
Впереди долгий мартовский день. У фрицев будет достаточно времени испробовать все свои хитроумные штуки, чтобы добить взвод. Но Василь Левченко все равно улыбался. С левого берега стучали пулеметы – хоть какая-то гарантия, что немцы не подползут к краю обрыва и не забросают нас гранатами. Очень хотелось жить. И штрафникам, и нам, их командирам, которые ничем не проштрафились. Мы вместе сходили в неудавшуюся утреннюю атаку и сейчас сидели, вжимаясь в обрыв, думая каждый о своем.

Глава 1

Я, Буканов Вячеслав Пантелеевич, родился 29 марта 1922 года в небольшом селе Самарино. Скажу сразу, что никакого отношения к городу Самара (Куйбышев) оно не имело и располагалось в Палласовском районе Сталинградской области. Единственной достопримечательностью в наших краях было огромное соленое озеро Эльтон, километрах в сорока от села. Там имелась известная на весь Союз лечебница, где лечили больные суставы люди, приезжающие сюда со всех краев. Но лечебницы и санатории были для нас недостижимой роскошью, а на Эльтон ездили за пищевой солью. Если не сахара, то соли хватало с избытком.

Человек, приехавший в нашу деревушку из города, только бы рот разинул, удивляясь, как в этой глухомани живут люди. Степь, солончаки да полынь на сотни верст. Солнце летом, как огромный раскаленный шар, растрескавшаяся земля, а зимой – холодина. И ветер дней триста в году. Летом – как из печки, а зимой – пронизывающий, ледяной, рождающийся где-то в казахских пустынях.

Кому как, а мне моя деревня нравилась, хотя даже вырастить дерево возле дома было целой проблемой. Колодцы рыли глубиной двадцать метров. Ходили по селам специальные артели, человека три-четыре, и среди них всегда имелся колдун, обладавший чудесной способностью чуять воду сквозь толстый слой сухой земли. Я однажды тайком подсмотрел, как он ищет нужное место.

Ляжет и ухом землю слушает, несколько травинок выдернет и между пальцами разотрет. По его указанию помощники в одном-другом месте ямку выдолбят, а он сухие комья рассматривает. Бывало день или два нужное место ищет, а потом артель начинает копать. Говорили, что из глубокой ямы днем звезды было можно видеть, но я в узкую нору лезть боялся.

Бывало, что колдун ошибался, и находили соленую воду. Не как в море, конечно, но для людей непригодную. Ей поили скотину и поливали огороды. А нужный колодец находили в другом месте.

Домишко, сделанный из глиняных кирпичей, был у нас небольшой. Летняя кухня – отдельно. Отец с матерью и дедами сумели развести неплохой сад, защищавший от летней жары, которая достигала порой 40 градусов. Сказать, что мы голодали, не могу. Правда, неурожаи в Заволжье – обычное дело. Колхозы занимались в основном животноводством. Мясо полагалось сдавать государству, но доставалось и нам. Отары овец тысячные ходили.

В лиманах, на сочной траве откармливали коров. Несмотря на большие налоги, хватало молока, творога, домашнего сыра. В жару вместо воды пили вкусный холодный ирьян – приготовленное особым способом кислое молоко.

В наших краях жили много казахов. С ними мы всегда ладили. От казахов переняли способ вялить мясо на солнце и на ветру, почти без соли. На вид оно выглядело не слишком аппетитно, но когда варили шурпу или щи, то не каждый мог отличить вяленое мясо от свежего.

Тридцать третий год запомнил хорошо. Суховеи такие задували, что против ветра шагать невозможно было. По степи перекати-поле, как мячики, неслись. Урожая никакого, все под солнцем сгорало. Не сказать, что деревни поголовно вымирали, но покойников почти из каждого дома выносили. В первую очередь умирали грудные дети и старики. Погибало много домашних животных. Как могли, старались сберечь коров, доились они плохо. Тут уж не до молока, лишь бы выжили! Скот, который разрешали резать из-за бескормицы, был почти несъедобный – жилы да кости. Но ели все подряд. Корни какой-то болотной травы, сладковатые на вкус. В суп клали ботву от разных овощей.

Для нас, мальчишек, некоторые игры превратились в способ выживания. Вылавливали сусликов и жарили их над углями. Суслики были жирные. Мы съедали подгоревшие крошечные тушки целиком вместе с костями. Хорошую песенку сочинили много лет назад про веселых юннатов и чибисов у дороги. Для нас эти степные птицы, чуть больше скворца, тоже стали в тридцать третьем году пищей. Мы охотились на них с рогатками, но чибисы быстро раскусили наше коварство и перестали близко подпускать.

Летом в тот год в округе появился бешеный, а может, просто больной волк. Его боялись. Стоило кому крикнуть: «Волк!» – как все прятались в дома. В деревне жил молодой мужик с лицом, сплошь покрытым оспой. Мы его дразнили Щербатый. Он занимался разными жестяными поделками, при нужде ковал лошадей (своей кузницы в деревне не было). Когда волк появился в очередной раз, Щербатый вышел на середину улицы с огромной жердью. Я прибежал уже после, но мне рассказали, как все происходило.

Волк, с капающей из пасти слюной, долго смотрел на Щербатого, затем кинулся на него. Говорили, что волк был здоровенный, и свалить его удалось после нескольких ударов. Когда я прибежал и растолкал толпу, то увидел облезлого костлявого хищника с желтыми зубами. Его завернули в тряпье, отвезли за околицу и сожгли вместе с тележкой. Старики набрали по дворам керосина и выжгли участок, где происходила схватка.

С той поры Щербатый стал в нашей деревне вроде национального героя. Ему приписывали невиданные качества и больше не называли Щербатым. Он был хорошим мужиком, имел несколько детей и пропал на войне. Кстати, позже в моем штрафном взводе окажется боец с таким же прозвищем. Я проникнусь к нему симпатией, даже стану выделять среди других, но он окажется полной противоположностью смелому земляку. Но об этом позже.

Самая лучшая пора в наших местах была весна. Степь становилась ярко-зеленой, распускались целые поля тюльпанов. Журавли, выстроившись в цепочки, исполняли неторопливый танец. В многочисленных лужах и озерцах плавали стаи уток. Но солнце быстро сушило, а затем выжигало степь. К концу мая она делалась серой и сухой, и только вечерний запах полыни приносил свежесть.

Любимым местом для мальчишек было озеро Соленый Лиман, километрах в трех от села. Вода всегда холодная, даже в жару, по берегам росли крупные ивы, еще какие-то степные деревья, крепкие, узловатые. Пока сушняка на костер наломаешь, все руки обдерешь. Вода в озере была солоноватая, но мы к ней привыкли, пили. В Лимане ловили на удочки карасей, красноперку. Иногда попадались сазаны, но они легко обрывали наши самодельные снасти.

Отец работал чабаном в колхозе, мама была, как теперь говорят, домохозяйкой. Детей в семье было шестеро: четыре сестры и мы, двое братьев. Я по возрасту был предпоследним. Если почти все дети в семье закончили 4–5 классов, то я с сестрой Машей ходил в семилетку в центральную усадьбу колхоза. Остальные уже давно работали и дали нам возможность учиться.

После семи классов я помогал отцу пасти овец, затем перешел работать в механическую мастерскую, откуда вместе с приятелем Гришей Гомоном подали заявление в военкомат с просьбой зачислить нас в военное училище. В какое именно, не уточняли. Просто в Палласовке мы однажды с Гришей увидели молодого лейтенанта и шли за ним, как дураки, разинув рот от восхищения.

Вот это форма! Картинка! Гимнастерка с шевронами, галифе, начищенные сапоги, красные петлицы с медными кубиками. А кожаная портупея с блестящими пряжками и кобурой, из которой выглядывала рукоятка настоящего нагана на кожаном ремешке! Любая девчонка с ходу влюбится.

Не то что мы, два лаптя в бесформенных штанах, цветастых рубашках и плоских картузах. Нам с приятелем уже по семнадцать лет было, взрослые парни, на девок засматривались. А тут, как со стороны на себя поглядели, обидно стало.

Конечно, увиденный нами лейтенант не стал основной причиной выбора дальнейшей профессии. Просто Красная Армия, а особенно командиры всегда пользовались большим почетом. С нетерпением ждали ответа на запрос, и в августе тридцать девятого года получили вызов в Ростовское командное пехотное училище.

Училище буду всегда вспоминать с благодарностью, хотя поначалу приходилось туго, ведь мы пришли туда с разным уровнем подготовки, а военная учеба – штука очень не простая. Распорядок дня был такой.

Подъем в шесть часов утра (летом – в 5.30), 15 минут зарядка, а затем минут двадцать упражнения с винтовкой: бег, изучение ружейных приемов, подготовка к стрельбе, техника быстрого прицеливания.

После завтрака каждый день, кроме воскресенья, шесть часов занятий. Один день: тактика, ползание, атаки, смена позиций, разведка и т. д. Второй день – стрельбище. На места занятий только бегом (4–6 километров)! Бежишь с полной выкладкой: винтовка, противогаз, шесть обойм учебных патронов и две учебные гранаты. Через плечо – шинельная скатка, которой всю шею обдерешь, пока научишься правильно укладывать.

На всю жизнь запомнились нормативные требования. Надо было с положения стоя сдернуть с плеча винтовку, достать обойму, зарядить ее, поставить планку прицела на нужное расстояние и произвести выстрел. И что самое главное – отпускалось на все это три секунды.

Когда нам сообщили нормативы, мы не поверили. Пока «трехлинейку» с плеча снимешь, уже три секунды пройдут, а тут еще заряжать да целиться. Но ведь освоили! Учили нас владеть винтовкой, как портного с иглой, привыкнуть к оружию, стать частью его. После обеда обязательно давали час поспать, а до вечера изучали уставы, связь, приемы химзащиты и прочие премудрости.

Раза два-три в неделю проводились политзанятия. Обычно на свежем воздухе. Скажу откровенно, всякие политические новости, события в стране мы слушали с интересом. Политработники у нас были опытные. И все же усталость брала свое, и мы потихоньку начинали дремать. Тут же раздавалась команда:

– Встать!

Минут пять слушаем преподавателя стоя, а затем, когда он убеждается, что окончательно пришли в себя, разрешал снова сидеть. Помню, что нравоучениями не докучали.

Три раза в неделю шестичасовые занятия проводились на стрельбище. Сотни раз повторяли приемы изготовки, прицеливания, ведения огня. Стреляли много, восемь-десять боевых стрельб в месяц – это около сотни выстрелов только из винтовки. А ведь мы еще изучали ручной пулемет Дегтярева и станковый «максим».

С «максимом» занимались теоретически: сборка, разборка, установка прицела. А из «Дегтярева», особенно на втором курсе, я пострелял достаточно. Раз в месяц нормативные стрельбы по 20–30 патронов. Кто проявлял желание, тем разрешали заниматься с инструктором дополнительно. Это еще три-четыре занятия в месяц. Группа была небольшая, и патронов хватало. Учились поражать мишени, «амбразуры», «пулеметные точки». За одно занятие по пятьдесят-сто патронов выпускали.
Физическая подготовка, в том числе рукопашный бой, проводилась через день. Хотя училище было пехотное, но мы прошли краткий курс артиллерийской подготовки на базе 45– и 76-миллиметровых легких пушек. В случае нужды могли встать за прицел и вести из них огонь. Конечно, во время войны, когда в пехотных училищах срок учебы сократили до 6–8 месяцев, такой основательной подготовки не давали. «Шестимесячных» младших лейтенантов пекли как блины. Армия остро нуждалась в командирах.
Сейчас хочу вкратце рассказать, что я тогда из себя представлял. Рост 167 сантиметров. Можно сказать, малорослый, стоял где-то в середине шеренги. Зато брал физической силой. Работа чабаном, а затем в мастерской быстро укрепляла мышцы. Парни-казахи в нашем селе любили заниматься борьбой, я тоже был в их компании и даже раза два выступал на районных соревнованиях. По сравнению с городскими ребятами у меня в училище не было трудностей с физподготовкой.

Быстро научился «солнце» на турнике крутить и на брусьях нормативы сразу сдавал. С теоретическими дисциплинами было похуже. О чем говорить, если у нас ботанику, физику и геометрию один учитель в школе преподавал? Книги читать я как-то не сильно привык, просто раньше не хватало времени. Дотемна работали, а электричества в наших селах не было. В училище приохотился к чтению. Помню, посоветовали прочитать роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Я ведь его поначалу за чистую монету принял, не понял, что это фантастика.

Потом Чехова с удовольствием читал, Куприна, глотал всякую белиберду вроде «Первого удара» и шпионские романы тридцатых годов. Понемногу стал разбираться, где настоящее, а где – пустословие. Отличником не был, но считался курсантом образцовым, на Доске почета висел. Особенно как спортсмен и хороший стрелок. Хотя всякое бывало.

На втором курсе повадился шастать в самоволку. Познакомился с девушкой, но роман наш длился недолго. Часто приходить на свидания я не мог, да и той девушке, видно, не слишком интересно было общаться с деревенским парнем. Кончилась любовь. Я переживал, но вскоре стало не до любовных чувств.

22 июня 1941 года нас построили на плацу, и мы выслушали речь Молотова о том, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. К тому времени мы уже сдали последние экзамены. Нас переодели в новую форму с лейтенантскими «кубарями», прошел скромный выпускной вечер, и мы получили назначение на службу. Кто куда. В основном в западные военные округа.

Окончив училище довоенной поры, могу с уверенностью сказать, что готовили нас как следует. По крайней мере, когда я впервые столкнулся с немцами в бою зимой сорок второго года, я чувствовал себя на равных, хотя обстановка складывалась тогда тяжелая.

Конечно, выявились недочеты, которые не были учтены при подготовке командиров. Например, такая штука, как встречный бой. Все это постигалось на практике. Не слишком большое внимание уделялось ручным гранатам. Самая массовая тогда ручная граната РГД-33 была довольно сложной в обращении. Взвести поворотом рукоятки ударник, встряхнуть гранату, как градусник, и после того бросай во врага. Курсанты побаивались этой гранаты – вдруг шарахнет, если сильно встряхнешь! Да и броски боевых гранат на учениях проводились редко во избежание чрезвычайных происшествий. Отсюда и результат.

В любом случае, училище стало для меня хорошей школой, и вышел я оттуда уже не тем наивным деревенским пареньком, а человеком, имеющим непростую и почетную профессию: «Родину защищать».

Я был уверен, что буду отправлен на фронт, куда и рвался, желая драться с фашистами. Однако получил предписание в город Ташкент. Попрощался с земляком Гришей Гомоном. Молодые мы были, наивные. Гриша меня утешал, жалея, что так «не повезло». Буду околачиваться в тылу, а он, Гриша, разобьет зарвавшихся фашистов и с орденами пойдет на запад, освобождать захваченные немцами страны. Как и многие из моих ровесников, лейтенант Григорий Гомон пропадет без вести в первое военное лето.

Я же полтора года преподавал в Ташкентском пехотном училище боевую и стрелковую подготовку. В Ташкенте было много эвакуированных, сплетен хватало. Отступление Красной Армии вызывало недоумение и обиду. Немецкие войска брали один за другим крупные города: Минск, Смоленск, Киев – как такое могло случиться!

А ведь мы еще ничего не знали об огромных наших потерях, миллионах пленных. В документальном труде «Великая Отечественная без грифа секретности (книга потерь)» приводится цифра попавших в плен советских бойцов и командиров в 1941 году. Два миллиона пятьсот шестьдесят тысяч человек. В других источниках эта цифра колеблется на несколько сотен тысяч в ту или другую сторону, но, в общем, соответствует истине.

Конечно, мало кто об этом знал, а кто догадывался, предпочитали помалкивать. Мы уже поняли, что война будет долгой и жестокой. Невнятные сводки Информбюро вносили только путаницу. Цифры немецких потерь приводились такие, что можно было только удивляться – кто же против нас воюет? Мы же все немецкие войска уже разгромили.
Поражение немцев под Москвой крепко подняло настроение курсантов. Большое впечатление произвел документальный фильм, где мы видели груды искореженной немецкой техники, торчавшие из-под снега руки и ноги убитых фрицев. Что, получили, гады! Горячие головы строили планы, что теперь пойдем без остановок до Берлина. Но трагедия 1942 года под Харьковом и отступление наших войск до Волги показали, что мы еще недооцениваем врага.

Весной сорок второго года в училище пришло много новых преподавателей, в основном из числа выписавшихся из госпиталей. По всему было видно, что натерпелись они немало. В откровения с нами пускаться не торопились. Те, кто попроще, за рюмкой водки иногда рассказывали о событиях сорок первого года, но правда не поощрялась. Не скажу, что у нас свирепствовали особисты, однако языки распускать не давали. Особенно за этим следили политработники.

Они лезли порой совсем куда не надо. Простой пример. Мы все составляли конспекты лекций. Вряд ли планы моих занятий можно было назвать лекциями. В основном практические занятия: изучение оружия, гранат, боевые стрельбы, приемы штыкового и рукопашного боя. Посмотрит политработник в чине батальонного комиссара мои лекции и чиркает красным карандашом. Почему мало прославляем мощь нашего оружия, которое превосходит немецкое? О превосходстве вопрос спорный. Лучше это слово вообще не трогать.

Основное оружие пехоты – винтовка Мосина (трехлинейка) была безотказным надежным оружием. Неплохо показал себя пулемет Дегтярева. Однако сверкающие на парадах красивые самозарядки Токарева (СВТ) в боевых действиях себя не оправдали. Рискну высказать мнение простого лейтенанта в защиту талантливого конструктора Федора Васильевича Токарева. Я хорошо изучил его винтовку, немало стрелял из нее, видел сильные и слабые стороны. Не скажу, что она плохая. Иначе бы немцы не собирали СВТ на полях боев и не вооружали своих солдат.

Токаревская самозарядка требовала особого ухода, постоянной чистки. Нередко отказы на стрельбище происходили из-за неправильного снаряжения коробчатых десятизарядных магазинов. За каждым курсантом не уследишь. В небрежно набитых магазинах патроны цеплялись донышками гильз с широкими закраинами, не поступали в казенник, застревали.

Осенью сорок первого я начал изучать с курсантами автомат ППШ. Нормальное и дальнобойное для того времени автоматическое оружие. Немецкие автоматы хоть и смотрелись лучше, но уступали по дальнобойности и тоже были чувствительны к загрязнению. Привлекала их компактность и коробчатый, более надежный магазин.

Трофейный пулемет МГ-34, который поступил для изучения весной сорок второго года, вызвал у меня двойственное чувство. Я понял, что это мощное оружие, превосходит наши «Дегтяревы». Но говорить открыто не мог. Нарвался бы на неприятности.

Глава 2

Вместе с группой курсантов я отбыл на фронт в декабре сорок второго года. Как и большинство молодых преподавателей, я несколько раз подавал рапорта о направлении в действующую армию. Обстановка на фронте и в сорок втором году оставалась тяжелой. Врезался в память приказ Верховного Главнокомандующего № 0227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад!».

Приказы, издаваемые ранее, тоже были жесткими. Этот приказ вызвал большой резонанс не только своей жесткостью, но и откровенной оценкой обстановки. Если раньше просто напоминали о воинском долге, недопустимости отступления, то сейчас, если проще выразиться, было сказано так: «Все, ребята! Мы дошли до точки. Остается только драться насмерть и забыть об отступлении».

Приводились фразы, которые раньше никогда не произносили. О «покрытых позором знаменах», о том, что население теряет веру в Красную Армию, о позорном поведении на фронтах. «Отступать дальше – значит загубить себя и загубить Родину». Открыто говорилось, что в частях не хватает порядка и дисциплины. Как молотком вбивались фразы: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв».

Все мы с напряжением следили за битвой, развернувшейся под Сталинградом. 19 ноября 1942 года началось наступление наших войск. В сводках и газетах замелькали города и населенные пункты, освобожденные Красной Армией. Запомнилась одна из сводок, где говорилось о взятии в плен 7 тысяч румынских солдат и офицеров. 24 ноября немецкая 6-я армия была окружена под Сталинградом. Из событий тех дней запомнился захват и уничтожение на станции Тацинская 350 немецких самолетов. Ведь это десять воздушных полков!

Уже в эшелоне мы узнали также о разгроме вражеской группировки под командованием Манштейна, которая пыталась деблокировать окруженную армию Паулюса. В общем, ехали с праздничным, победным настроением.

Я попал в 40-ю армию Воронежского фронта. Стрелковый полк, куда я был назначен командиром взвода, находился недалеко от города Красный Лиман. Полк находился на переформировке после понесенных тяжелых потерь в ходе осенних и зимних боев. Сначала во взводе было человек семнадцать, потом начало приходить пополнение, и численность достигла 40 человек. Основная масса красноармейцев была из сел и хуторов, имели образование 4–5 классов, с оружием не знакомые. Учеба проходила в форсированном режиме, ведь мы не знали, сколько времени отпущено на формировку.

Командир роты Гладков Иван Алексеевич был из кадровых военных. Начал службу в начале тридцатых годов, затем окончил курсы, а роту получил под командование перед самой войной. Ему я обязан многим. Он не уставал напоминать, что боец должен быть накормлен, бодр и полностью экипирован, вплоть до иголки с ниткой, не говоря о крепкой обуви и умении правильно носить обмотки. К слову сказать, большинство красноармейцев, в том числе сержантов, носили ботинки с обмотками. Я больше уделял внимания боевой подготовке и лишь со временем понял правильность слов капитана.

Из командиров взводов я быстро подружился с Чепелевым Антоном, моим ровесником. Был он спокойный, немного флегматичный, успел повоевать, имел ранение. Мы с ним проводили вместе немногие свободные часы. От него я впервые услышал откровенные и вполне разумные оценки событий, происходящих на фронте. Доверяя мне, он однажды резко заметил после одной из политинформаций об окружении немцев под Сталинградом:

– Нельзя так упиваться частными успехами! Сталинград, конечно, важно, но ведь пол-России, вся Украина, Белоруссия под немцем. Глянь на карту, фашисты тысячу километров нашей территории захватили. Ее отбивать придется. Об этом надо думать, а не трещать, как сороки, об одном и том же.

Антон был из Куйбышева, хорошо учился, окончил десять классов и работал на оборонном заводе. Выдержал всего год. Рассказывал, как приходилось стоять за станком до двенадцати ночи. Не хватало сил добраться до дома, спали здесь же в цеху, возле котельной на груде тряпья. Учился в минометно-пулеметном училище, но в минометчики по каким-то причинам не попал, чему я удивлялся. Такой грамотный, умный парень – ему бы минометами командовать, а не взвод в атаку водить. Неофициально он считался заместителем командира роты, хотя имел звание «младший лейтенант».

Командир третьего взвода Иванцов был постарше нас и ходил какой-то весь в себе. То ли смурной, то ли обозленный. В военном отношении он имел достаточно опыта, находился год на фронте, был дважды ранен. Я его раздражал тем, что, окончив училище, полтора года «околачивался в тылу». Антона Чепелева он поддевал насчет грамотности:

– Много я таких грамотеев под Вязьмой видел. Вечером философию разводит, а утром в снегу лежит, только ноги торчат.

– Ну и чему ты радуешься? – осадил я его. – Что твой товарищ погиб?

– А ты меня не учи. Товарищ выискался! Сходи разок-другой в атаку, тогда и поговорим.

Мы с Антоном на него злились, но не могли не признать, что в его 3-м взводе дисциплина крепкая, бойцы Иванцова слушаются. Тем не менее заместителем Гладкова считался Антон Чепелев. Капитан недолюбливал задиристого по характеру Иванцова, на все имеющего свое особое мнение. Дай такому волю, дров наломает. Кроме того, Гладков придавал большое значение сплоченности взводов. Однажды он отчитал Иванцова, когда тот в очередной раз стал разглагольствовать, что немцы с таких, как Чепелев и я, быстро ученость собьют и научат по норам прятаться.

– Прикрой поддувало, герой, – по-простому ответил капитан. – За дурную болтовню, знаешь, что бывает?
– Меньше взвода не дадут, – начал было духариться Иванцов, но Гладков не дал закончить ему поговорку, что «дальше фронта не пошлют». Сплюнул и послал на три буквы.
Помощником командира взвода был у меня старший сержант Пинчук Никита из Макеевки. Маленький плотный украинец отслужил три года, весной готовился к демобилизации, а тут война. Переживал за семью, оставшуюся в оккупации. Так получилось, что Никита стал третьим в нашей небольшой компании.

Помню, как мы с ним знакомились. Ему стукнуло двадцать два года, пригласил меня и Антона отметить событие. Пинчук был живой, шустрый по характеру, раздобыл спирта, сала, сушеной рыбы, и мы неплохо посидели после отбоя. Во взводе его слушались, и он стал мне хорошим помощником. Умел найти общий язык с любым бойцом и поддерживал мой авторитет. Но я понимал, что подчиненные дадут мне настоящую оценку лишь после первого боя.

Чего там говорить, если даже офицеры батальона за спиной отпускали в мой адрес не слишком лестные подковырки, вроде того, что, наверное, парень себе на уме, если сумел отсидеться в тылу в самый трудный период войны. Не станешь же каждому объяснять, что моего мнения никто не спрашивал.
Пока же я старательно передавал бойцам навыки стрельбы, обращения с оружием, учил вести штыковой и рукопашный бой. Однажды, не рассчитав, перегнул палку. Когда отрабатывали приемы штыкового боя, я предложил выйти против меня сразу двоим красноармейцам. Это было мальчишество! Ребята оказались крепкие, мне пришлось отражать их удары всерьез. Верх я одержал, но повредил одному из них руку. Казалось, пустяк. В других взводах и ротах случались травмы посерьезнее. Но в данном случае кто-то стал косо на меня поглядывать. Мастер! Решил повыделываться.
Переформировка закончилась быстро и неожиданно. Под Сталинградом шли упорные бои, и засиживаться никому не давали. Вооружен взвод был неплохо, имелись три ручных пулемета, противотанковое ружье. Автоматов, правда, насчитывалось всего штук пять, в основном у сержантов. Выдали патроны, гранаты. Морозным ясным вечером двинулись в путь.

Шли с короткими перекурами почти до рассвета. На дневку отвели коровник с выбитыми окнами. Народу набилось много, заснули сразу, не чувствуя ни холода, ни голода. За полдень старшина кое-как нас добудился и накормил пшенной кашей с мясом. Снова спали, а в ночь шагали по скрипучему утоптанному снегу.

Хоть и не слишком уютно было в коровнике, где навоз слегка притрусили соломой, но на следующей дневке мы вспоминали его с тоской. Ничего, что утром навоз подтаял, и мы все вывозились в бурой жиже. Зато не мерзли. Второй день провели в лесу. Мороз был не такой сильный, градусов десять, но попробуй поспи на сосновых ветках! Сбивались в кучки, прижимаясь друг к другу, и каждый час просыпались. Костры разжигать категорически запрещалось.

Командир батальона капитан Онищенко приказал ротным командирам лично проверять посты. Опасались прорыва немецких танков. У дороги стояла замаскированная батарея легких полковых пушек. Пулеметчики с «максимом» оседлали бугорок. Сам пулемет был покрашен в белый цвет, зато шинели бойцов четко выделялись на фоне снега.

Движение на дороге было не слишком оживленное из-за налетов немецкой авиации. Но некоторые части продолжали двигаться в сторону фронта. Были и те, кто шли на восток. Мы с капитаном Гладковым и тремя бойцами задержали одну такую группу.

К сожалению, зима сорок второго – сорок третьего года была не только периодом наших побед, но и крепких ударов немецких войск. Я видел отступавших, возможно, пробившихся из окружения бойцов. Привыкший к подтянутому виду курсантов, я со смешанным чувством удивления и брезгливости смотрел на одну из таких групп.

Мятые, прожженные шинели, разнокалиберные валенки или ботинки с обмотками из всякого тряпья. Один из бойцов за неимением шапки натянул на уши две пилотки. Но винтовки имели все. У двоих-троих я заметил серые заскорузлые от крови повязки. Разговор сразу принял резкий характер.

– Драпаете? – спросил капитан.

– А вы на парад собрались? – отозвался на ходу один из красноармейцев.

– А ну, стой! – скомандовал Гладков.

Молодец Иван Алексеевич! Он не хватался за оружие, не повышал голоса, но своей уверенностью внушал уважение. Бойцы приостановились.

– Кто старший?

Повисло молчание. Ручной пулеметчик из моего взвода, рослый парень, пошевелил стволом и презрительно сплюнул. Сержант в полушубке отдал честь и доложил:

– Сержант такой-то, командир отделения. Исполняю обязанности командира роты.

– Полушубок-то небось со своего погибшего командира снял? – проговорил Гладков, и в голосе его прозвучали такие нотки, что даже мне стало не по себе. Возьмет да шлепнет за отход и мародерство!

Почуял это и сержант. Стал путано объяснять, что полушубок нашел в разбитом обозе. При этом нервно дергал верхний крючок, пока тот не оторвался. Мы увидели перебинтованную шею.

– Ранен?

– Так точно, товарищ капитан.

Тогда для меня было удивительно, что рота состоит из двух десятков человек, а командует ей сержант. Вскоре я этому перестану удивляться. Отошли на обочину, и сержант рассказал, что их полк вел бой, отступали, а вчера попали под бомбежку.

– А где полк? – допытывался Гладков.

Сержант растерянно пожимал плечами. Потерялись… очень сильно бомбили. Ротный погиб, два командира взвода. И это для меня было дико. По моим понятиям, мог потеряться боец, заблудиться взвод, но целый полк! Две тысячи человек, десятки автомашин и лошадей, артиллерийские батареи! Но свое удивление я оставил при себе и правильно сделал.

– Вы тоже днем осторожнее, товарищ капитан, – посоветовал сержант. – Немцы по головам ходят. Чуть зевнешь, пара-тройка «юнкерсов» из всех стволов лупят.

– Учту, – очень серьезно ответил Гладков. – Но ты мне не ответил, отступать далеко собрались?

– Найдем штаб полка… или дивизии. Тогда командиры определят.

– Ну, идите.

А я впервые попал в тот день под бомбежку. Многие фронтовики говорят, что к этой штуке невозможно привыкнуть. Впрочем, к ощущению смерти вообще привыкнуть невозможно. Рев моторов и вой сирен «Юнкерсов-87», идущих в крутое пике, показали мне, что такое война.

– Ложись! Воздух! – кричал кто-то с запозданием.
Это произошло после той встречи с отступающими, когда мы вернулись на место дневки в лес. Я брякнулся в снег между двумя тополями, рядом лежал сержант Пинчук. Полк находился метрах в трехстах от дороги, но мощные взрывы, которые там гремели, встряхивали землю с такой силой, что меня подбросило едва не на полметра. Я вцепился пальцами в траву под снегом, но следующий толчок, хоть и не такой сильный, снова встряхнул меня, а пучки травы вместе с корнями остались в стиснутых пальцах.
С тополей сыпался снег, труха, мелкие ветки. Когда лежишь вниз лицом, невольно ощущаешь, ждешь каждую секунду, что бомба врежется точно между лопаток, и ты превратишься в ничто. Я перевернулся на бок, чтобы видеть свою смерть. Она пронеслась совсем низко над землей в образе пикирующего бомбардировщика «Ю-87».

Я впервые видел вблизи получивший недобрую славу «Юнкерс-87», которого называли «лаптежник» или «лапоть». Как ни назови, но эта бронированная машина с большой бомбовой нагрузкой и четырьмя пулеметами наносила нашим войскам огромный урон. Я разглядел шасси, выпущенные, словно когти с острыми шпорами, изогнутые широкие крылья и длинную застекленную кабину. И еще черно-белый крест на фюзеляже. Вот все, что я успел разглядеть, а через секунды ахнуло снова, и я распластался лицом вниз. Время в период бомбежки течет совсем по-другому. Спроси меня, сколько все длилось, сказать не смогу. Может, десять минут, может, полчаса.

Несмотря на то что зимний лес не лучшее укрытие от авиации, командир полка сумел организовать неплохую маскировку. Лошадей и артиллерию загнали под сосны, людей рассредоточили по батальонам. Если бы две тысячи человек кучковались в одном месте, нас бы наверняка заметили. Сыграл свою роль и приказ не вставать и не шататься без дела. За этим строго следили. Потери в полку были сравнительно небольшие. В нашей роте два человека получили контузии.

Спустя какое-то время меня послали к дороге. В суматохе разбежались по лесу несколько новичков, кроме того, мы ждали отставшие полевые кухни. На дороге и возле обочин лежало множество трупов. Не сказать, чтобы сотни, но несколько десятков людей погибли. Беженцы уже продолжали свое движение на восток, а воинские подразделения, попавшие под удар, собирали раненых, готовились к маршу.

В колонне было несколько грузовых полуторок. Одна из них пыталась круто свернуть в кусты и застряла в кювете. Взрывной волной снесло кузов, деревянную кабину. От машины остался лишь металлический остов и мотор. Как ни странно, но полуторка не загорелась. Еще две или три догорали по обочинам. Одну развалило на куски, словно шарахнули огромной кувалдой. Кузов и задние колеса исчезли, а передняя часть сплющилась.

Я впервые столкнулся с войной, ее жертвами. Немцы сбрасывали бомбы разных калибров, по-моему, даже пятисотки. Огромная воронка, глубиной метров пять, наполнялась мутной, дымящейся на морозе водой.

– Осторожнее, товарищ лейтенант, – предупредил меня командир отделения Яша Звонарев. – Не наступите.

Но я уже наступил. На что-то липкое, подмерзшее, размазанное в земле и снегу. Это был кусок человеческой плоти. Неподалеку лежал красноармеец с лопнувшими шароварами, в расстегнутой шинели. Ран я не заметил, но изо рта убитого натекла огромная лужа крови, смерзшаяся в ледяной комок. Вокруг были разбросаны еще тела. Без ног, рук, с разорванными животами. Я потянул Звонарева, и мы зашагали в сторону.

С дерева, под которым стоял остов полуторки, снимали тело красноармейца, заброшенное туда взрывом и застрявшее в сплетении ветвей. Его всего переломало, из разорванной фуфайки и брюк торчали осколки костей. Зрелище было страшное. Мертвое тело бойца забросило вверх, словно всем напоказ. После этого говорить ни о чем не хотелось. Молча курили.

Вскоре появились две наши полевые кухни и несколько повозок из отставшего обоза. Старшина стал объяснять, что задержались из-за немецких самолетов, а одну кухню разбомбили. Я показал ему направление, торопясь уйти подальше от исковерканных тел. Когда вернулись, сказал Гладкову:

– Иван Алексеевич, фрицы бросали бомбы килограммов по двести пятьдесят, даже пятисотки. Для полуторок и пехоты хватило бы мелочовки. По нервам били или дорогу разрушали? Сейчас все через лес прутся, такое столпотворение.

– Торопимся. Вечно торопимся, а насчет нервов… У нас в роте трое молодых в штаны наложили.

– И постираться негде, – невпопад брякнул я.

– Ничего. Нашли запасное белье. Главное, никуда не убежали.

Варева из двух полевых кухонь на весь полк, конечно, не хватило. На наш взвод выдали по двухкилограммовой буханке хлеба на каждые пять человек, немного сахара и несколько селедок. Горячим пообещали накормить позже. Ничего. Ломти хлеба посыпали сахарным песком и заедали селедкой. Такая необычная еда после голодухи показалась мне очень вкусной.

Не знаю почему, но начальству чудились кругом шпионы и ракетчики. Посты задерживали всех посторонних, кто приближался к расположению полка. Шпионы нам вреда не принесли, зато мы сами потеряли осторожность. Некоторые бойцы, не выдержав холода, пошли на открытый луг, где виднелись раздерганные копны сена.

Кто потащил охапки в лес, кто пристроился здесь же, зарывшись в сено. Хождение заметили с воздуха. Прилетела пара незнакомых мне самолетов с тупоносыми оранжевыми капотами. Позже я узнал, это были устаревшие «Хеншели-126». Они сбросили серию небольших бомб и прострочили из пулеметов развороченные копны и убегавших красноармейцев.

Пошли на второй круг, но командир батальона Онищенко приказал открыть огонь из ручных пулеметов. Лупили азартно не только из «дегтярей», но из винтовок и даже наганов. «Хеншели» круто взмыли вверх и исчезли в небе. Погибли пять или шесть красноармейцев, сколько-то были ранены.

Командир полка подполковник Урусов собрал командиров батальонов, батарей, отчитал их за шатанье бойцов по лесу. Насчет самовольной стрельбы промолчал. Азартного и веселого комбата Онищенко уважали. Досталось командирам взводов. Нам приказали строго следить за маскировкой и самим не ходить никуда без приказа.

– Всем, кроме караульных, спать!

Но сон большинству, как назло, не шел. Позже, когда придется без передышки шагать долгими часами, мечтая хоть на пять минут передохнуть, будем часто вспоминать ту команду. Нам разрешали спать, пусть на морозе, но мы к нему вроде и притерпелись, сбиваясь в кучки. Все с нетерпением ожидали темноты, чтобы снова двинуться в путь. Многие – навстречу своей смерти.

А через пару часов после этой бомбежки немцы налетели снова. Выражение некоторых людей, передающих атмосферу первого и второго военного года: «Немецкие самолеты буквально висели над головами», не совсем соответствует истине. Линия фронта слишком широка, чтобы заполнить ее авиацией. Но разведка люфтваффе была налажена, и самолеты наносили продуманные и болезненные удары.

Участок лесной дороги, возле которого находился на дневке наш полк, видимо, намеренно был изрыт воронками. Заровнять горы земли и ямы не удосужились. Если пехота проходила лесом, то многочисленные повозки, а особенно орудия с упряжками из 4–6 лошадей, буквально продирались через подлесок, глубокий снег и узкие обочины. Образовалась пробка, и ей воспользовалась немецкая авиация.

На этот раз самолетов было больше, и грохот взрывов стоял непрерывный. Нам оставалось только лежать и удерживать своих лошадей, которые рвались из упряжек. Да что там лошади! Хотя бомбы сыпались в отдалении, вой сирен, оглушительные взрывы, облако дыма, заполнившее лес, заставляли многих бойцов вскакивать, куда-то бежать.

Но общей паники мы не допустили. Офицеры, сержанты и бывалые бойцы сдерживали молодняк. Безжалостно сбивали с ног бегущих прямо в пекло взрывов красноармейцев. Из дымящейся, как вулкан, завесы вынырнула целая толпа из другого полка, угодившего под бомбежку. Выстрелами над головой и пинками заставляли ложиться и готовиться к бою. Я слышал крики:

– Там людей на куски разрывает!

– Всех убьют!

Порядок все же навели. Ротный Гладков отчаянно матерился: кому взбрело в голову перебрасывать войска днем! Может, в этом и была какая-то необходимость, но людей во время второй бомбежки погибло много. За деревьями что-то горело, взрывались боеприпасы, кричали раненые.

Часть санитаров подполковник Урусов послал к месту бомбежки. Вернулись они, когда полк готовился к маршу. Торопливо хлебая оставленную им кашу, санитары рассказывали, что на дороге получилась сплошная мясорубка. Людей погибло сотни. Словоохотливых, возбужденных санитаров осадил кто-то из политработников:

– Хватит болтать. Доедайте и в строй.
Не дожидаясь темноты, полк двинулся через лес к дороге, где она была не так повреждена бомбами. На западе вспыхивали зарницы. Все были уверены, что завтра вступим в бой.

Глава 3

Под Сталинградом продолжалось упорное сражение. Хотя была отбита самая крупная попытка танковых войск Гудериана деблокировать кольцо окружения и отражены несколько других контрударов, речи о капитуляции 6-й армии Паулюса не шло.

Наступление на нашем участке фронта началось 13 января после сильной артиллерийской подготовки. Примерно 15–16 января вступил в бой наш полк. В составе частей 40-й армии мы двигались в направлении города Алексеевка. От Сталинграда нас отделяло около 500 километров, так что, по фронтовым меркам, мы действовали довольно близко от эпицентра гигантской битвы.

В то время мы мало что знали о Сталинградском сражении. В газетах уже появились фотографии пленных немцев, замотанных в бабьи платки, одеяла, в безобразных соломенных галошах. Осуждались бессмысленные попытки сдержать наше наступление, которые приводили лишь к новым жертвам.

Много позже некоторые военные историки назовут две основные причины (кроме «тупого упрямства Гитлера»), почему так отчаянно сопротивлялась окруженная армия Паулюса. Сдача в плен его тридцати дивизий оголяла южные фланги и, по утверждениям высших немецких военачальников, могла стать причиной обвала на юге советско-германского фронта, взятия Ростова и некоторых других крупных городов. Кроме того, санитарные специалисты вермахта утверждали, что сдача в плен не спасет жизнь немецких солдат. Большинство в условиях русских лагерей не доживут до весны. Так или иначе 6-я армия Паулюса продолжала отчаянно обороняться.

А теперь вернусь к своей роте и своему взводу. Первый бой запоминается на всю жизнь. Мне трудно вспомнить действия всего полка, названия мелких деревень и населенных пунктов. Наш второй батальон миновал мелколесье и оказался на краю огромного заснеженного поля. Где находился третий, я не знаю, а первый батальон, поддерживаемый 8–9 танками, вместе с лыжной разведкой шел напрямую к остаткам разрушенной деревни.

От деревни осталось лишь несколько полуразваленных домов. Танки двигались резво, стреляя на ходу. Потом начался ответный орудийный огонь, и я увидел, как с брони прыгают десантники. Приостановилась и лыжная разведка. Пальба шла с обеих сторон, но мы пока находились в стороне. Шли быстрым шагом вдоль леса. Как я понял, задачей роты было наступать с левого фланга.

Затем в нашу сторону полетели мины. Зудящий звук плохо настроенной струны и звонкий хлопок. Ни огня, ни вспышки, лишь столб снега и что-то серое, наверное, пучки замерзшей травы. Команды ложиться не было, мы лишь сдвинулись ближе к лесу, одновременно ускорив шаг.

Пробивать снежную целину было тяжело, взводы менялись местами каждые десять-пятнадцать минут. Несмотря на то что часть вещей сдали в обоз, нагружены мы были, как ишаки. Кроме пистолета, я имел автомат ППШ и запасной диск к нему. Вместе с тяжелым диском, кобурой и двумя гранатами ремень постоянно сползал с отощавшего за последнее время живота.

Бойцы поопытнее оставили в обозе шинели и шагали в телогрейках (я последовал их примеру), остальные утопали в снегу, волоча обледенелые полы шинелей. Кроме личного оружия и боеприпасов каждый нес какой-то груз: ящики с патронами, обычные штыковые и совковые лопаты (нужная вещь!), складные носилки. Станковых пулеметов в роте было два. Их несли человек восемь. Кроме станка, ствола тащили с десяток коробок с патронными лентами. Хорошая штука «максим», но весит целых 64 килограмма.

Никита Пинчук, мой помкомвзвода, тащил на поясе два запасных диска и штук десять гранат. Какие-то боеприпасы брякали у него в увесистом вещевом мешке. Шагая в свой первый бой, я не догадался запастись патронами как следует.

Налегке, с одним магазином, подсумком да парой гранат, идут только в плохом кино. Что такое 140 патронов для автомата? В лучшем случае полчаса боя. А вещмешок я не взял из ложного самолюбия – как же, офицер! А вот кирзовая полевая сумка, болтающаяся, как хвост, меня просто измотала. Ее можно было вполне оставить в обозе. Самого главного – карты местности взводным не выдали, а индивидуальный пакет уместился бы в кармане.

Танки продолжали атаку, но вскоре загорелся легкий приземистый Т-70, затем поползла в низину подбитая «тридцатьчетверка». Дымовые шашки помогли ей укрыться. Остальные машины, продолжая маневрировать, двигались быстрыми зигзагами к остаткам деревни.

1-я и 3-я роты бежали, увязая в снегу. Гладков в очередной раз дал команду ускорить шаг. Вокруг роты начали взрываться мины. Не слишком густо. Видимо, все немецкие стволы работали против танков и других рот, наступавших в лоб. Но вскоре досталось и нам.

Один из красноармейцев моего взвода заметно отставал. Звонарев пытался его подгонять, но боец жаловался на усталость и боль в груди. Остальные красноармейцы держались вместе. Наверное, на свете и правда есть судьба. 80-миллиметровка рванула именно рядом с ним. Когда я подбежал, двое санитаров стащили шинель, разрезали гимнастерку, белье. Боец (фамилии-имени не запомнил) бился, пытаясь подняться. Крупный осколок

разбил ключицу и верхушку плечевых костей. Кровь парила на морозе и выталкивалась неровными толчками.

Санитары затыкали рану, разрывая индивидуальные пакеты один за другим. Я достал из планшета свой пакет и протянул санитарам.

– Не надо, товарищ лейтенант, – отстранили меня. – Доходит парень.

Вокруг уже столпилась половина взвода, бежал капитан Гладков. Еще две-три мины рванули неподалеку. Красноармеец схватился за ухо и по-детски заойкал. Я приказал Пинчуку возглавить взвод:

– Никита, быстрее! Перебьют ведь.

Старший сержант торопливо уводил взвод. Я подошел ко второму раненому красноармейцу. Осколок наполовину оторвал наушник шапки и полоснул по щеке. Что-то вроде глубокого бритвенного пореза. Я поднял его за шиворот.

– Бегом. У тебя царапина.

Ротный Гладков с полминуты рассматривал смертельно раненного бойца. Дал команду санитару немного побыть возле него, а затем бегом догнать взвод. Санитар, один из дядек, ограниченно годных к военной службе, растерянно глянул на меня, затем на ротного.

– Не телись здесь. Ни к чему, – надевая варежки, сказал капитан. – Там ты нужнее будешь. Буканов, бегом!

Я догонял взвод, а в голове билась мысль: «Мы бросили раненого!» Санитару ясно намекнули: посидеть немного с обреченным человеком и тоже бежать вперед. Этот парень, действительно, умирает. Крови вытекло столько, что попади он на операционный стол прямо сейчас, вряд ли бы хирурги сумели что-то сделать.

Теперь рота бежала по открытому полю. На буграх снег сдуло, и в некоторых местах люди проваливались по пояс. Мины стали падать гуще, потом издалека застучал пулемет. День был пасмурный, и трассеры виднелись отчетливо. Пока расстояние рассеивало пули, но метров через двести огонь уже стал прицельным.

Люди падали один за другим. Многие прятались, зная, что впереди смерть. Звук немецкого пулемета был рычащим. «Машингевер» словно захлебывался от собственной скорострельности, но не захлебнулся. Это был знаменитый МГ-42, выпускавший двенадцать пуль в секунду. Очереди, идущие кучно, находили новые жертвы. Атака замедлилась. Офицеры и сержанты поднимали мелкие группы, но те, пробежав с десяток метров, снова падали в снег.

Деревня, где шел основной бой, находилась от нас по-прежнему далеко. Мы уткнулись в снег возле выселок: каменный, наполовину разваленный дом, две сгоревшие хаты, срубы колодцев, кирпичные печи. Мест, где фрицы могли укрыться, вполне хватало. Гладков приказал открыть огонь из обоих «максимов», стараясь в первую очередь погасить огонь немецкого пулемета из каменных развалин.

Дружный треск «максимов» помог роте продвинуться еще на сотню метров, а затем бойцы намертво застряли среди кочек и глубокой, пробитой еще осенью дорожной колеи. Миной перевернуло и отбросило один из наших станкачей. Расчет слишком увлекся и вовремя не сменил позицию. Мина ударила с недолетом, изорвала кожух, погнула ствол и контузила расчет. Но этим ребятам еще повезло. Поднявшийся по команде сержант и двое бойцов угодили под очередь, и свалились все трое.

Один кое-как уполз в колею, а двое ворочались в окрашенном кровью сугробе. Немцы добивали их торопливо, с непонятной мне яростью. Из пулеметов, винтовок, автоматов, вырывая пулями клочья тел и одежды. Словно хотели показать остальным – то же самое будет со всеми вами. Расчет второго «максима» прятался за пригорком, стреляя длинными очередями невесть куда. Ручные «Дегтяревы» действовали более четко, но расстояние для них было великовато. Все же пули, крошившие камень полуразрушенного дома, заставили немецкий расчет перебраться в другое место.

Меня позвал Гладков. Когда я плюхнулся рядом с ним, там лежал его ординарец Мишка, парень лет семнадцати. Оба курили командирские папиросы. Угостили меня. Со стороны деревни в нашу сторону взлетела красная ракета.

– Наверное, пятая или шестая по счету, – сказал Гладков. – Торопят.

К нам присоединился взводный Иванцов. Возбужденный, тоже курил и обругал пулеметчиков:

– Глянь, Алексеич, что творят! Куда попадя шпарят, – он высунулся из снежной ямы и крикнул: – Эй, «максимы», кончай пальбу по воронам.

Меня не удивило, что младший лейтенант Иванцов, несмотря на большую разницу в званиях и возрасте, даже не будучи заместителем ротного командира, обращается к нему на «ты» и самовольно дал приказ расчету «максима» прекратить стрельбу. Капитан просто не обратил внимания на эти мелочи, морща лоб и рассматривая в бинокль местность впереди. Позвал Антона Чепелева.

– Торопят, мать их, – повторил командир роты. – Надо подниматься, належались. Перебежками, не останавливаясь. Все «Дегтяревы» в цепь, и вести непрерывный огонь. Ты, Буканов, вроде инструктором был?

– Так точно.

– Из «максима» стрелять умеешь?

– Умею.

– Заткнешь этот МГ-42. Знаешь такую штуку?

– Еще нет.

– Узнаешь. Будь осторожнее. Скорострельность тысяча двести выстрелов в минуту плюс оптика.

– Кто взвод поведет?

– Найдем, – влез Иванцов. – А ты покажешь, чем в Ташкенте полтора года занимался. Урюк с пловом жрал или чему-то учился.

Чувствуя, что вспыхнет ссора, Гладков резко оборвал Иванцова и отправил в свой взвод. Я пополз к «максиму», который парил горячим кожухом. Расчет набивал ленты. Сержант с темно-рыжими кудрями доложил, что в наличии имеется восемь лент, частично набитых, и семьсот патронов в запасе.

– Вода есть? – спросил я.

Опытные пулеметчики таскают с собой запас в бачке или большой фляге. Этот расчет опытным не был. Вода имелась лишь в солдатских фляжках. Я откинул крышку.

Так и есть, вода наполовину выкипела, а на ощупь была почти кипяток. Торопливо заталкивали комки снега, благо пулемет был выпуска сорок первого года, с широкой крышкой. Фамилия рыжего сержанта была Гоголев. Я приказал ему занять место второго номера, а двум другим номерам набивать побыстрее ленты.
Рыжий, поморгав, осторожно спросил, кто дал такой приказ отстранить его от пулемета. Видимо, он уже успел почувствовать себя командиром подразделения, не последней личностью в роте и подчинялся лично Гладкову. Я проверил затвор пулемета, прицел. Рыжий замолк и вопросов больше не задавал.
Сильная штука пулемет «максим»! Хоть и громоздкий, но с хорошей прицельной дальностью, а тяжелый вес помогал ее держать. Рота двинулась вперед мелкими перебежками, кое-где ползком. Сразу заработал МГ-42, перебравшийся из развалин за расколотую пополам огромную русскую печь. Я нащупывал цель короткими очередями, потом всадил несколько штук длинных. Печь окуталась красной кирпичной пылью.

«Машингевер» замолк, а рота побежала резвее. Закричали даже «ура». Автоматный огонь и винтовочные выстрелы были не так страшны, как смертоносные трассы МГ-42. Я добил ленту по вспышкам, а пока заряжал следующую, в нашу сторону ударили сразу два пулемета. Знакомый МГ-42 и чешский ручник «зброевка» с магазином сверху.

Рота залегла, а я нащупывал МГ, опять переместившийся в развалины каменного дома. Впервые за долгое время я почувствовал себя действительно нужным.

Стрельбой и в Ростовском училище, а особенно в Ташкенте приходилось заниматься много. Куда-то ушли нервозность и страх перед чужими пулями. Я занимался делом, которому выучил несколько поколений курсантов.

Очереди шли ровно, по 8—10 патронов. Кажется, я снова достал МГ-42, и расчет замолчал. Теперь надо менять свою позицию. Быстрее! Когда я подал эту запоздавшую в горячке команду, третий номер мотнул головой, словно раскланивался, и повалился на спину. Легкий пулемет «зброевка», изготовленный в Чехии братьями-славянами, нашел свою цель.

Красноармеец был убит наповал. Пуля пробила шапку вместе с головой. Мы торопливо уползали прочь, оставив тело в яме-окопе. Пока перебирались на новое место, чертова «зброевка» продолжала вести огонь. На новой позиции с трудом отдышались и перезарядили «максим».
Расчет чешского пулемета прятался за срубом колодца с торчащими бревнами и заваленной колодезной рамой. Толстые бревна неплохо защищали фрицев, но я знал, что «максим» все равно достанет их. Я выпустил целиком ленту, рыжий помощник умело вставил новую.
Огонь с расстояния трехсот метров откалывал уже не щепки, а целые куски бревен. Кое-где образовались дыры, сруб колодца завалился еще сильнее. Главное, оба фрицевских пулемета молчали, а рота обстреляла вражеские позиции с флангов.

Из-за сруба поднялись оба пулеметчика и побежали прочь. Я дал еще очередь, но стрелять мешали наступающие бойцы. Я выпустил остаток ленты по уходящему легкому вездеходу и нескольким фигурам в серо-голубых шинелях, мелькавших уже далеко.

Покатили «максим» вслед за ротой. Там еще хлопали отдельные выстрелы, но бой, кажется, закончился. Хотелось убедиться в точности своей стрельбы. За расколотой печью среди груды стреляных гильз обнаружили труп немецкого пулеметчика, убитого двумя пулями в лицо. В училище я неплохо изучил знаки различия германских сухопутных войск. По характерным погонам с серебристой окантовкой и такому же блестящему квадрату угадал, что это унтер-офицер, видимо, командир пулеметного расчета.

– Офицер? – спрашивали меня.

– Нет, унтер. Бывалый, гад. Вон медаль за зимнюю кампанию. С сорок первого воюет.

Еще два трупа и разбитый пулемет МГ-42 нашли в развалинах дома. Судя по пулевым ранениям, это была наша работа. Кто-то из славян сгоряча швырнул гранату, добивая расчет, и разворотил пулемет, который я хотел захватить в качестве трофея.

Сруб колодца был раскрошен и издырявлен насквозь, утоптанный снег пропитался кровью, но «зброевку» успели подобрать до нашего прихода бойцы, которые вбежали на позиции первыми. В роте появились немецкие автоматы, кожаные сапоги, немного короче наших. Их снимали от жадности. Впереди еще холодные зимние ночи, а такие сапоги хороши для весны и осени. Лучше валенок обуви не найдешь. Мы ведь в отличие от немцев часто ночевали зимой прямо в окопах.

Рыжий сержант, обшаривая уже вывернутые карманы, ругался вовсю. Кроме металлической расчески в футляре и ополовиненной пачки сигарет, ничего не нашел. Он хотел непременно заиметь часы, но разве поспеешь за пехотой с нашим тяжелым «максимом»! Свое раздражение решил выместить на мне:

– Хорошо стреляли, товарищ лейтенант. Четыре ленты, тысяча штук патронов и три трупа.

Может, прозвучит хвастливо, но я был доволен своей стрельбой. За количеством не гнался. Главное, заставил умолкнуть немецкие пулеметы и дал возможность атаковать нашим ребятам. Но подковырка рыжего сержанта меня задела:

– Гоголев, значит, фамилия? Громкая… если увижу еще раз, как в канаве прячешься и в небо палишь, рядовым ко мне во взвод пойдешь.

– Извините, но я лично командиру роты подчиняюсь и прикомандирован к вам временно.

Его пихнул в бок третий номер:

– Не дури, Петька! Товарищ лейтенант два пулеметных расчета выбил, а ты дохлых фрицев считать взялся!

– Не мы одни стреляли, – бурчал Гоголев, – один пулемет вообще гранатой взорвали.

В общем, подпортил мне рыжий настроение.
Рота собиралась вместе. Перевязывали раненых, обсуждали бой. Капитан Гладков похвалил меня за меткую стрельбу и попросил (или приказал) побыть до вечера во главе расчета «максима». Я вяло ответил «есть» и приказал Гоголеву срочно почистить пулемет, а третьему номеру раздобыть воды.
Деревня, где еще продолжался бой, находилась от нас дальше, чем я рассчитывал. Оставалось еще около километра. Значит, снова наступать. Помкомвзвода Никита Пинчук принес мне консервов, хлеба, трофейного рома в плоской пол-литровой фляжке. Сообщил, что во взводе погибли двое, а человек девять ранены. Готовятся к эвакуации.

Усталый, словно побитый, я спохватился, что забыл про взвод. Пошел, дожевывая кусок хлеба. Яша Звонарев, хвативший рома как следует, обнял меня, пожаловался, что убили земляка. Обошел раненых, настроение испортилось еще сильнее. По крайней мере, трое из девяти были ранены смертельно. У одного разворотило бок разрывной пулей, два человека получили по нескольку пуль в живот и ноги.

– Вот так, – подошел ко мне Антон Чепелев. – А у меня погибших семь человек, не считая раненых.

Выпили с ним еще. Антоха рассказал мне случай, на который я не знал, как и реагировать. Дрянной случай. Двое немцев с ручным пулеметом «зброевка» убегали от колодца. Их кинулись преследовать несколько человек, но лейтенант Иванцов, отогнав остальных, побежал вслед сам. Один из пулеметчиков выстрелил в него из пистолета, но промахнулся. Тогда Иванцов дал длинную очередь. Немец с пистолетом упал, а второй, бросив пулемет, поднял руки.

Лейтенант подобрал «зброевку», что-то проговорил и очередью из пулемета в упор прикончил обоих немцев. Подошли бойцы из его взвода, столпились вокруг убитых.

– Чего уставились? – спокойно спросил Иванцов. – Заберите пулемет, а патроны у колодца лежат. Трофей нужный.

То, что в бою пленных не берут, я быстро понял. Не до того. Не успеешь вовремя курок нажать, тебя прикончат.

Даже тех, кто в горячке руки поднимал, когда еще драка шла, тоже не щадили. Впрочем, немцы в плен редко сдавались. Верили своей пропаганде, что русские всех убивают. Значит, такие, как Иванцов, на эту пропаганду работают. И что хуже всего, сделал это на глазах молодых ребят. Небрежно, словно пулемет опробовал.

– Говно, – сказал Антон. – Бывают же такие люди…

Я с ним согласился. Бой фактически закончился, Иванцов стрелял во фрица, который стоял с поднятыми руками. Позже и я стану более жестким в поступках, постигая безжалостную школу войны. Но Иванцова я осуждал и тогда, и после.
Странно отреагировал ротный Гладков. Вроде рассудительный хороший мужик. Но возмутившемуся парторгу посоветовал: «Не бери в голову! Шлепнул, и черт с ними! Лучше посчитай, сколько наших погибло».
Я считал, что бой уже кончается, но рота по дороге в деревню нарвалась на засаду. Из замаскированного дзота открыли пулеметный огонь. В запасной траншее заняли оборону остатки выбитых нами немцев. Рота снова залегла. Гладков приказал мне погасить дзот, но ничего не получилось.

Возможно, мои пули попадали в амбразуру, но дзот продолжал вести огонь. Немцы хорошо пристрелялись. Несколько пуль разорвали кожух, одна пробила щит насквозь, «максим» вышел из строя. Дзот стали обходить с флангов, но двое бойцов попали на противопехотные мины. У одного ногу до колена словно протянули через барабан молотилки, сплющило так, что торчали осколки костей. Второму «повезло», оторвало кусок пятки вместе с каблуком. Идти вперед больше никто не решался.

С час лежали под пулями, затем ротный приказал Иванцову сделать круг и обойти дзот с тыла. Лейтенант повел свой поредевший взвод, а мы ждали. Курили, пытались прицельными выстрелами попасть в амбразуру. Ничего не получалось. Мишка, семнадцатилетний ординарец Гладкова, суетился, без конца высовывался. Его приметили и достали очередью через метровый снежный бруствер.

Пули попали в верхнюю часть груди, порвали легкие. Мальчишка умирал тяжело, хрипел, захлебываясь розовой пеной. Гладков, у которого сын был такого же возраста, вытирал слезы с лица. Стал вызывать добровольцев, чтобы забросали дзот гранатами. Все отмалчивались. Ротный глянул на дергающуюся в агонии ногу мальчишки, обутую в трофейный подкованный сапог, потом посмотрел на меня:

– Жалеете фашистов! Правильно их Иванцов застрелил. Ну, чего уставился? Бери гранаты и ползи.

Со мной впервые говорили таким тоном. Как лошадью понукали! Ну, дал бы нормальную команду, я бы ее выполнил, если бы раньше не убили. Обиду проглотил молча, сунул в карманы еще две «феньки», отложил автомат, снял полевую сумку (они мешали ползти). Капитан Гладков был не в себе, забыл, что уже послал взвод Иванцова зайти с тыла. А я вряд ли проползу и четверть расстояния. Отчетливая мишень на снегу. Но приказ, каким бы он ни был бессмысленным, обязывал меня его выполнять. Почему я? Просто подвернулся под руку в ненужный момент.

А ведь день начинался неплохо, и стрелял я точно в цель. Гладков стал что-то объяснять, каким путем лучше ползти, но я глянул на него с такой ненавистью, что он замолчал. Я прополз метра три, когда кто-то потянул меня за сапог. Это был Антоха Чепелев.

– Алексеич, взвод уже с фланга наступает. Чего Славка один сделает? – удерживая меня за сапог, убеждал ротного Чепелев.

Я уважал и буду уважать нашего рассудительного и решительного в бою капитана Гладкова, но до последних дней пребывания в роте не смогу простить ему этой слезливой слабости и той легкости, с которой он, не задумываясь, посылал меня на бессмысленную смерть. Чепелев бы меня не удержал, но Гладков, приходя в себя, пробормотал: «Отставить, Буканов». Старшина подсунул ему фляжку, и капитан, булькая, шумно отпил несколько глотков водки.

А дзот и траншею с засевшим немецким отделением раздолбал наш Т-34. Он вылетел на скорости из села, выстрелил раз-другой. Затем остановился и прицельным выстрелом ударил в основание дзота. Груда земли и бревен осела. Из траншеи выскочили с десяток немцев, но танкисты из своих пулеметов расстреляли почти всех. Двое или трое успели нырнуть в камыш.

Так закончился мой первый бой. Ночь провели среди разваленных домов, набились в землянки, выкопанные местными жителями. Полевые кухни приехали с запозданием. Пока их ждали, хлебнули, как следует, трофейного спирта. Пили почти без закуски. Я опьянел. Лейтенант Чепелев и оба наших помкомвзвода шумно обсуждали бой, повторяли, что я метко стрелял.
– Я не пулеметчик, – с трудом ворочая языком, отозвался я, – а командир взвода. Но завтра опять поползу гранаты кидать. В танк или колодец… как сверху прикажут. И вообще, идите вы все в жопу!
Дней восемь-десять мы вели наступательные бои. Наш полк повернули на северо-запад. Из населенных пунктов, которые мы освобождали, запомнилась Репьевка и крошечный хуторок Панино. Возле Репьевки наш батальон едва не подавили немецкие танки.

Спасло то, что успели укрепиться в старых траншеях. Из артиллерии у нас имелись две легкие полковые пушки, две «сорокапятки» и взвод противотанковых ружей. Еще привезли с вечера бутылки с горючей смесью (КС) и противотанковые гранаты.

От бутылок с КС бойцы шарахались, как от черта, хотя на ближнем расстоянии это было эффективное оружие. Зато все знали, что разлитую и вспыхнувшую жидкость ничем не погасишь. Жар в тысячу градусов сжигал железо, а от человека, по слухам, оставались головешки. Противотанковые гранаты РПГ-41, весом полтора килограмма, может, и были хороши в условиях городских боев, но из траншеи даже тренированный боец мог бросить ее метров на десять.

Гладков приказал выделить по пять-шесть подготовленных гранатометчиков в каждом взводе. Требовались бойцы не только физически сильные, но и с крепкими нервами. Со скрипом набрали группу, усилив ее командирами отделений. Я уже хорошо знал всех бойцов своего взвода.

Выделялся ефрейтор Завада, широченный в плечах парняга из Донбасса. Взвешивая в руке РПГ-41, слишком широкую в корпусе, он пообещал, что закатит «цею мандулину» прямиком в танк, и спросил, правда ли, что за подбитый немецкий танк дают орден. Во всей роте ни у кого не было ни одного ордена, лишь медаль у Гладкова и еще одна у кого-то из бойцов. Я пообещал сразу представить Заваду к ордену Красной Звезды, если удачно попадет. Но боец не был настолько наивным. Знал, что орденами рядовых награждают очень редко.

– Да ладно, чего там. Попаду и без ордена.
Господи, какие хорошие ребята были во взводе! У сержанта Яши Звонарева пропали без вести два старших брата, а скоро должны были призвать в армию младшего. Он переживал за него больше, чем за себя, прикидывал, закончится ли война через полгода или хотя бы через год. И с грустью поразмышляв, сообщал свое мнение, что через год война никак не кончится. Слишком далеко зашли фашисты.
С немецкими танками мы столкнулись. Но в тот период (как я позже пойму) фрицы только готовились к главным ударам. Пока же наступали мы, хоть и с остановками. На наши позиции с ходу пошли штук двенадцать танков и несколько бронетранспортеров. Вряд ли бы мы выдержали такой удар, но за ночь подбросили батарею ЗИС-З, сильных противотанковых орудий конструктора Грабина.

Бой фактически шел между артиллерией и танками. Мы сидели в траншее и вертели головами, слушая, как летят снаряды. Особенно противно и нервозно выли противотанковые болванки, хотя для нас они были менее опасны и шли в сторону наступающих панцеров.

По нашим орудиям били осколочно-фугасными снарядами и 80-миллиметровыми минами. Тяжело пришлось батарее ЗИС-З. Если для приземистых «сорокапяток» и полковых трехдюймовок успели отрыть орудийные окопы, то массивные ЗИС-З стояли практически на открытом месте. Вырыли ямки с полметра, и вся защита.

Они нанесли немцам наибольший урон, но вскоре три из четырех пушек были разбиты. Творилось что-то невообразимое. Немцы набросали дымовых шашек и тащили в тыл под прикрытием серо-желтых клубов подбитые танки. Один танк взорвался, языки пламени виднелись сквозь дымовую завесу.

Взвод «сорокапяток», стоявший у нас за спинами, действовал как-то странно. Пушки сделали по нескольку выстрелов с близкого расстояния (по-моему, никого не подбили), и расчеты исчезли в норах. Возможно, в этом был смысл, потому что приблизившиеся два немецких Т-3 с усиленной броней открыли по орудийным окопам огонь из своих 7 5-миллиметровых пушек. Окопы и пушки, укрытые в них, за считаные минуты превратились в рыхлое месиво земли, торчавших железяк, сплющенных гильз.

Мой помкомвзвода Никита Пинчук не мог сидеть сложа руки и стрелял из противотанкового ружья. Толку от его стрельбы не было, но, спасибо саперам, накидали с вечера в снег тяжелых противотанковых «тарелок». Передний Т-3 наехал на мину. Ахнуло так, что заложило уши. Когда осела завеса снега и крошево земли, мы увидели, что у панцера оторвало левое ведущее колесо, измочалило гусеницу, а два листа брони выгнуло под прямым углом.

В подбитый танк летели пули из всех стволов. Второй Т-3 попятился и, вращая башней, повел беглый огонь по траншее из пушки и двух пулеметов. Он сумел загнать нас на дно траншей и собирался подцепить подбитый танк на буксир. Появился колесно-гусеничный транспортер и тоже добавил огня из пулеметов. Бежала немецкая пехота, и отсиживаться внизу становилось равносильно смерти.

Никита попал зажигательной пулей в узкий, похожий на свиное рыло, двигатель бронетранспортера. Пыхнул огонек, безобидный на вид, но немецкие механики сразу дали задний ход. Когда бронетранспортер исчезал в защитном дыму, огонь уже выбивался из-под радиатора.

Главную опасность для нас представляли оба танка. Подбитый и тот, который пытался его вытащить. Оба вели сильный огонь. Мы могли противопоставить им лишь два противотанковых ружья. Одно вскоре накрыло снарядом вместе с бронебойщиком. Кусок человеческого тела шлепнулся в трех метрах от меня.

Будь это в другой обстановке, я бы, наверное, ошарашенно уставился на оторванную человеческую голову вместе с плечом и рукой. Но в бою мозг работает по-другому. Танки были слишком близко от траншеи – в «мертвой зоне». Панцер, который пытался вытащить подбитого собрата, не доставал нас снарядами, они пролетали выше. Зато поврежденный Т-3 лупил по траншее довольно точно. Ходовая часть от взрыва опустилась, и пушка могла стрелять под отрицательным углом.

– Заткнуть ее! Спалить вместе с блядским экипажем! – Может, я это выкрикивал, а может, мысли просто проносились в голове.

Я приказал Никите отбежать в сторону и ударить из ПТР в борт недобитого Т-3. Посылать людей с гранатами на танки было бесполезно, их смели бы пулеметным огнем.

– Бутылки! Кидай гранаты и бутылки! – орал я.

Кто-то сгоряча метнул одну-другую противотанковые

гранаты. Они взорвались, не пролетев и четверти нужного расстояния. Я бросил бутылку с КС. Она разбилась, но лужица огня разгоралась метрах в пятнадцати от танка. Швыряли бутылки, «лимонки», бесполезные в данной ситуации РГ-42. Все это взрывалось и горело, усиливая дымовую завесу. Завада, стащив с себя телогрейку, метался, выбирая место попросторнее.

Рядом с ним свалился боец, раненный пулей в голову.

Завада метнул две бутылки с зажигательной смесью. Они тоже не долетели, но разлившаяся лужа огня подбиралась к подбитому танку. Взрывы «лимонок», очереди ручных пулеметов мешали подцепить Т-3 на буксир. Все же, потеряв двух ремонтников, немцы закрепили трос и уволокли машину прочь, и пока она не исчезла в дыму, маленький украинец посылал в танк пулю за пулей из противотанкового ружья.

Бой закончился. Немцы утащили свой недобитый Т-3, но перед позициями батальона остались догорать еще три танка и бронетранспортер, лежали трупы пехотинцев и танкистов в черных комбинезонах. Большие потери понесли и мы. Этот бой был самым тяжелым в первоначальный период моего пребывания на фронте.

Позже я получу назначение командовать взводом в штрафной роте, а там взводы насчитывали и 80, и 100 бойцов. Не уверен, справился бы я, не пройдя эти ожесточенные бои сорок третьего года. Я окончил полный курс военного училища, полтора года преподавал. Однако настоящую школу я прошел вместе со своим 1-м взводом, наступая и отбивая вражеские атаки. Все было совсем не так, как в учебниках. Постичь военную науку можно только в бою.
Эпицентр войны! Так иногда именовали этот период. Ох, и несладкое было времечко!

Глава 4

Полк с короткими передышками вел наступательные бои примерно числа до десятого февраля. Нам хорошо помогали танки, прорывая оборону, прикрывая наступающие части. 25 января 1943 года был освобожден Воронеж, 16 февраля – Харьков. Но самым главным успехом, пусть и не нашего Воронежского фронта, было завершение битвы под Сталинградом.

Наверняка все оставшиеся в живых ветераны помнят праздничную атмосферу, царившую после разгрома немцев под Сталинградом. В плен попало 90 тысяч немцев (венгров, итальянцев, румын), в том числе 24 генерала во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Трехдневный траур, объявленный в Германии, сообщения во всех газетах, торжественные сводки Информбюро с пробирающим до дрожи голосом Левитана.

Наш полк и дивизия не дошли до Харькова и остановились для пополнения и формировки недалеко от города Короча. В роте остались в строю примерно 40 человек, у меня во взводе 12 или 13, то есть одна треть.

Погибших офицеров в нашей роте не было (в соседних были убиты четыре командира взвода), но Иванцов и я получили ранения. Осколок мины размером с двухкопеечную монету попал мне в шею за ухом. В санбате осколок вытащили, а меня оставили на лечение.

Иванцов поймал несколько мелких осколков, а один, от танкового снаряда, словно ножом располосовал предплечье. Рана была довольно глубокая, но младший лейтенант пролежал в санбате всего ночь, а на следующий день отправился в роту. Даже поругался с врачом:

– Во взводах людей не осталось, а я вылеживаться буду. Если что, приду еще на перевязку. А вместо себя, вон, грамотея из Ташкента оставляю. Ему-то обязательно отдохнуть надо, аж целый месяц воевал.

Сказано было с таким пренебрежением, что я от злости не нашелся, что сразу ответить. Сгоряча попросил, чтобы отпустили и меня.

– Буду на перевязки приходить, – обещал я.

– Лейтенант, ты хоть не дури! – раздраженно ответил капитан-хирург. – В героев играют. Ты в башку железо поймал, и неизвестно, чем еще все кончится. Ты из Ташкента родом?

– Нет, из Заволжья. А в Ташкентском училище курсантов обучал.

– Тогда сам должен понимать. Отсыпайся как следует и на процедуры вовремя приходи.

Я и без хирурга знал, что раны в лицо или голову – штуки поганые. Случаются частые осложнения, даже заражение крови. А если мозг задело, выживешь или нет, только богу известно. Мой осколок вроде до мозга не достал, но чувствовал я себя неважно. Усилилась боль в ухе, она пульсировала, отдаваясь во всей голове.

Я решил, что Иванцов все же гадостный парень. Чего он из санбата убежал? В бой рвался? Так полк все равно в тылу стоит. Покажет Гладкову и подчиненным, что плевать ему на раны, и завалится в землянку спирт хлебать. Толку от него с поврежденной рукой все равно никакого. А у меня к ночи поднялась температура, раздуло лицо. Делали уколы, но они не помогали. Я не мог спать, и мне дважды вводили морфий. Собрались было переводить в госпиталь, так как требовалась операция. Потом операцию сделали на месте.

Оказалось, что вторая часть осколка влезла куда-то глубоко. Образовался гнойный мешочек, который разрезали и вычистили. Дня два я лежал мокрый от слабости и пота, которым обливался несмотря на холод в палате. Снова завели разговор о госпитале, но решили еще повременить.

Меня пришли навестить Антоха Чепелев, Никита Пинчук и силач Завада. Кормили в санбате хорошо (впрочем, я тогда ничего не ел), но ребята принесли копченой колбасы, американского паштета и выпивки. Пить я опасался, да и не слишком был привычен к алкоголю. Но все же два раза по полстакана принял. Появился аппетит, и я впервые дней за пять съел кусок колбасы, бутерброд с паштетом, что-то сладкое.

Ребята рассказывали ротные новости. Иванцов, хитрован, сбежал из санбата потому, что имел свой расчет. Ходили упорные слухи, капитана Гладкова назначат комбатом, а Иванцов мылился на его место.

– Не поставили?

– Нет, – покачали головами ребята. – Оно и к лучшему, что Гладкова оставили. Поставь ротным такого, как Иванцов, он за звездочки и ордена людей, как дрова, класть будет.

В полку, а тем более в батальоне трудно что-либо скрыть. Однажды, еще до меня, на каком-то празднике подвыпивший капитан Гладков обронил фразу о том, что знает каждого бойца в роте, все, как родные, – тяжело видеть, как они в бою гибнут. В принципе, нормально сказал. Ивану Алексеевичу Гладкову было под сорок лет, он и взводом долго командовал, и ротой, аж с сорокового года. Сослуживцы батальоны возглавляли, кто-то и в полковниках ходил. Хороший командир, но карьера у Гладкова не слишком складывалась.

А тут после Сталинграда и Харькова, пока я лежал в санбате, вручали награды, присваивали очередные звания. Начштаба полка предложил кандидатуру Гладкова на должность выбывшего комбата. Опытный, грамотный командир, воевавший с осени сорок первого, Гладков с новой должностью вполне бы справился. Но командиру полка попала вожжа под хвост. Мол, ему комбаты-орлы нужны, которые, не колеблясь, в бой роты посылают, а Иван Гладков над погибшими панихиду разводит. Рота ему родной стала! С таким настроем много не навоюешь.

Лизоблюды поддакнули. Кто-то вспомнил, как Иван Алексеевич слезу пустил, когда умирал его ординарец, ну и решили оставить Гладкова ротным. А ведь ротный наш не из мягкотелых был, решения принимал верные, и рота дралась не хуже других.

– Переживал Иван Алексеевич, – рассказывал Антон. – Комбата он заслужил. А Иванцов уж как на его место рвался.

Награды вручили немногим. Капитану Гладкову – орден Красной Звезды, первый орден за полтора года войны. Иванцов, Завада и кто-то из бойцов получили медали. Спасибо и за это. Раньше вообще наградами не баловали.

Хорошо с ребятами посидели. И выпили, и откровенно все новости обсудили. Хотя скажу откровенно, я ведь тоже на медаль рассчитывал. Две пулеметные точки подавил и дал возможность роте успешно атаковать. Ладно, обойдусь.

В санбате пролежал недели две. Снова принял взвод. Много новых лиц. И что меня удивило, некоторые еще ходили в гражданской одежде. Старые шинели или телогрейки всем нашли, но под ними носили домашние свитера и брюки самых разных цветов, не говоря про обувь.

Сразу включили в учебу – никак не забывали мое преподавательство в Ташкентском училище. Кроме своих новобранцев, дали человек по пять из 1-го и 3-го взводов. Если Чепелев и Иванцов обучали тактике, то боевую подготовку повесили на меня. С оружием было туго.

Получили по ленд-лизу партию американских винтовок «спрингфилд». С ней проблем не возникало. Простая хорошая винтовка на десяток сантиметров короче трехлинейки, и удлиненное до самой мушки ложе. Прицел был в ярдах (0,9 метра), но к этому легко привыкали. В роте «американками» вооружили примерно треть бойцов. На пристрелку выделили всего по двадцать патронов.

Но проблемы нештатного и трофейного оружия я уже испытал. После первых же боев начнется нехватка патронов. Винтовки погрузят в обоз и начнут заменять трехлинейками, оставшимися от выбывших из строя бойцов. Во взводе имелись поначалу с пяток румынских винтовок «манлихер», но вскоре кончились патроны дефицитного калибра 6,5 мм, и «румынки» потихоньку выбросили.

В полк поступили также несколько десятков американских автоматов «томпсон» необычно крупного для нас калибра 11,43 мм. Автоматов ППШ тогда было мало, и «томпсоны» расхватали, кто успел. Нашему взводу не досталось, но я особенно не жалел. Знал, что патроны к этим автоматам исчезнут очень быстро.

Старые гранаты РГД-33 полностью заменили на простые и легкие РГ-42, стало больше противотанковых ружей. Зато получили другой «сюрприз». Часть винтовочных патронов оказались с металлическими гильзами, а не с латунными, как обычно. В сырости они быстро ржавели, и, кроме того, ими нежелательно было заряжать диски ручных пулеметов. Но шла война, и воевать приходилось тем, что имеем. Приказал, чтобы металлические патроны постоянно протирали масляной ветошью.

Пришли несколько опытных бойцов, выписавшихся из госпиталей. Хорошо запомнился младший сержант Зиновий Марков. Широкоплечий, кудрявый, он был симпатичен, на него заглядывались женщины. Говорил он, слегка заикаясь. Прошел срочную службу еще до войны. Едва вернулся, женился, и снова призвали. Я поставил его командиром отделения и не жалел о своем выборе.

Вновь прибывшие запоминались и хорошим, и плохим. Худого невзрачного парня со шрамом на лице и вставными железными зубами все называли Рюха. Он был опытным пулеметчиком. Зато достал меня своими болячками красноармеец, переведенный из обоза. Он находился там после ранения и со страхом ждал, когда нас направят на передовую.
Однажды я застал его сидящим в леске с босыми ногами, опущенными в снег. Я пообещал написать рапорт, что фактически означало трибунал. Обозник уговорил меня промолчать об этом случае. Обещание я выполнил, но, как в дальнейшем я убедился, натура его такой же и осталась.
В двадцатых числах февраля пошли слухи о контрнаступлении немцев. В газетах писали об отражении «беспорядочных атак» противника, стремившегося отыграться за Сталинград. Общий тон газет и сообщений Информбюро был довольно бодрый. Передавались бесконечные информации о потерях немецких войск, отбитых атаках, наших мощных авиационных налетах. Пестрили цифры: 30… 50… 90 уничтоженных танков, две-пять тысяч убитых немцев. Немецкие самолеты, судя по газетам, тоже сбивались пачками, хотя, скажу откровенно, весной сорок третьего года я наших самолетов в небе не видел, а ни одной зенитки в полку у нас не было. Возможно, самолеты эти сбивали в других местах, но как они падали, я тоже не видел.

Полк подняли по тревоге в первых числах марта. Длинная колонна людей, повозок, артиллерийских упряжек двинулась на юго-запад. Полк был усилен противотанковой артиллерией: знаменитыми ЗИС-З и батареями 45-миллиметровок. Основным вооружением пехоты по-прежнему оставалась винтовка. Кроме нескольких автоматов, во взводе у меня были теперь три ручных «Дегтярева».

Шли ночью, но так как сильно спешили, то прихватывали и светлое время. За двое суток марша три раза попали под бомбежку. Если первые две закончились так-сяк, мы успевали рассредоточиться, то третья, на рассвете, когда мы только вытянулись в походную колонну, оказалась для полка и других частей трагической.

На пробитую в снегу дорогу обрушились штук 20–25 пикирующих бомбардировщиков «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Грузовых машин у нас было немного, может, десятка полтора на полк, но их и артиллерию немцы старались уничтожить в первую очередь. Мы бежали в лес, который был здесь довольно редкий. Упряжки с легкими орудиями и обоз тоже спешно пробивались через кустарник и глубокий снег.

Грузовики ЗИС-5 (полуторки) попали в ловушку. Тяжело загруженные боеприпасами и продовольствием, они практически все сгорели там же, на дороге. Может, пара машин благодаря опытным водителям успели нырнуть в лес, а остального автопарка мы лишились. Грузовой ЗИС-5 со снарядами или минами рванул так, что раскололо пополам огромную ветлу метра два толщиной. От высоченного дерева остался торчать заостренный толстый кол, а дорогу вокруг по грудь завалило ломаными ветвями.

Ну, техника – это полбеды. Главное – люди. Потери были большие. У нас в роте погибли человек семь, и почти два десятка отправили в медсанбат. Здесь впервые столкнулся я со случаем самострела. Парень из взвода Чепелева прострелил себе руку. Не знаю, как он умудрился сделать это из винтовки (через тряпки, котелок), рассчитывая, что в такой бомбежке не догадаются.

Самострела бывалые командиры вычислили сразу. И пробитый котелок в снегу нашли, и крапинки сгоревшего пороха на шинели. Возиться с ним было некогда. Майор Онищенко, наш комбат, приказал бойцу пошевелить рукой. Коротко сказал:

– Если в санбат, то оттуда наверняка под трибунал пойдешь. Или штрафная рота, или сразу шлепнут. Ладно, оставайся в батальоне. В бою вину искупишь.

Парень был совсем молодой, хлюпал носом, просил прощения. В общем, оставили его. Повозки после налета «юнкерсов» набили под завязку ранеными. Сколько их было, сказать не могу. Убитых похоронили, пока днем прятались в лесу. Каждый час-два налетала пара или четверка истребителей, сбрасывали мелкие бомбы и строчили изо всех стволов. Такая активность немцев была связана с их наступлением.

В ночь снова двинулись вперед, а через день рыли укрепления у дороги. Нас с ходу пытался сбить небольшой бронированный отряд, штук семь танков, бронетранспортеры, грузовики. Хоть и артиллерия наша была ополовинена, мы сумели дать отпор. Немцы отступили.

Вечером привезли обед-ужин, махорку и водку на весь полк. Бойцам напиваться не давали, хотя получили по двойной порции. Наелись от души перловки с мясом, скрутили цигарки, настроение улучшилось. А тут еще снаряды сгружают, значит, артиллерия молчать не будет.

Но среди ночи нас неожиданно подняли, и снова начался марш. Шли на юго-восток. Вскоре узнали, что немецкие войска прорвались к Харькову и мы идем на подмогу. Не успели. 14 марта Харьков снова был взят немцами, а 18 марта армейский корпус «Раус» овладел Белгородом. Горьким и тяжелым стал для нас март сорок третьего.

Из многих исторических учебников этот месяц вообще вычеркнут. Мы же весь февраль трубили о разгроме армии Паулюса под Сталинградом. «От Сталинграда только на запад! Сталинград – это перелом в войне и начало нашего неотвратимого пути к Берлину». Вот и доболтались!

Пусть я еще не слишком набрался практического опыта, но теоретически был подкован достаточно. Два года меня учили, и полтора года сам преподавал. Да и на фронте с января много чего насмотрелся. Сталинград и наступательный бросок на 200–300 километров на юго-западном направлении был для нашего фронта большим успехом, но далеко не переломным моментом, как, не уставая, твердили в газетах.

И вот теперь, через месяц с небольшим, мы снова отступали, несмотря на грозный приказ «Ни шагу назад!». Отступление это не было похоже на беспорядочный отход лета сорок второго года. Сейчас мы цеплялись за каждый рубеж, наносили контрудары. Глубокий танковый прорыв с далеко идущими планами снова дойти до Волги у Гудериана не получился.
Хотя он очень старался. Но мы оставляли очередной рубеж, только израсходовав все боеприпасы. А через 10–20 километров снова рыли укрепления. Мартовские и апрельские бои сорок третьего года, начиная с той бомбежки, были для нашего полка на редкость тяжелыми. Под городом Краснополье я потерял сразу несколько близких друзей.
Деревня называлась Полунино. Совсем небольшая, опоясанная узкой речушкой. Удивительно, что почти все дома сохранились. Война эти глухие места обходила стороной, но встречные и обходные удары и атаки смешали огромное пространство вокруг Днепропетровска, Харькова, Белгорода в «слоеный пирог».

Шел апрель, хотя было еще по-зимнему холодно. Только днем в тихие дни вовсю пригревало солнце и капал с деревьев таявший снег. Ночами подмораживало хорошо. Плохое время для войны, если вообще на войне есть хорошее время. За день оттаем, а к вечеру схватывает мороз шинели, как панцирь. Не повернуться в окопе. Зато замерзала вода, накидаешь сосновых веток, и можно стоять на сухом.

Трудно придумать обувь для такой погоды. Днем хоть валенки, хоть ботинки промокали насквозь, ночью холод схватывал ноги так, что люди от боли начинали скулить. Спасались и хитрили, как могли. За пазухой отогревали запасные портянки, тряпки. Переобувались и снова сушили мокрое на себе. Вшей развелось столько, что вели с ними настоящие бои. Едва не горстями бросали в костерок, а они трещали там, словно стрельба шла.

Село Полунино было километрах в двух за спиной. Хорошо в избах ночевать, но избы не для солдат. Там располагались штабы, начальство со своими ППЖ, писаря и всякая тыловая братия. И беженцев много было. В некоторые дома тыловое начальство не пустили. Дети и женщины впритык набились.

Ребята в роте молодцы, вырыли 3–4 землянки, смастерили печки и стали на новом месте обживаться. На нашем участке установилось временное затишье. Хотя то справа, то слева светилось небо от далеких зарниц и доносился приглушенный гром разрывов. Война ведь ни на день не прекращалась.

Бомбежками нас сильно не донимали. Хотя истребители появлялись.

Вроде тишина, а затем на бреющем полете со стороны солнца выныривала пара «мессершмиттов». Подбирались на малом газу. Затем, увеличив скорость, сбрасывали с десяток мелких бомб, делали второй заход и обстреливали траншеи. Две автоматические пушки и два пулемета выстилали целую борозду, доставали ребят прямо на дне траншеи.
Вести с ними поединки было бесполезно. Скорость – шестьсот километров, грохот пушек над головой. И вообще я в эти истории про сбитые из «дегтярей» и винтовок самолеты верю мало. При мне ни разу не сбивали. От этой напасти нас могли спасти только родные «соколы», которых практически мы не видели. Выставляли специальных наблюдателей, и это помогало вовремя нырнуть в укрытие. Кстати, село они не бомбили. Вроде берегли избы для себя, рассчитывали на успех наступления.
По вечерам собирались небольшой компанией: лейтенант Антоха Чепелев, мой помкомвзвода Пинчук Никита, сержанты Завада и Зиновий Марков. Ужинали вместе, пили самогон, если удавалось достать. Кормили нас по тыловой норме: в основном варево из капусты и перловки, заправленное жиром неизвестного происхождения. Про хлеб лучше не упоминать: вязкий, с шелухой.

А ведь солдату много чего полагалось. Но тема питания и в кино, и в книгах чаще всего уходила на задний план. Ничего, переживем, главное – фрица одолеть! Я запрещал солдатам есть павшую конину, но на маленьких костерках упорно варили вонючее мясо. С голодухи его порой наедались так, что люди целыми днями не вылезали из кустов. Мы такие штуки скрывали. Не хватало, чтобы наложили карантин. От недостатка витаминов у некоторых началась куриная слепота, в сумерках ничего не видели.

Никита Пинчук проявил инициативу. Собрал несколько бойцов, принесли откуда-то квашеной капусты, мелкой сморщенной редьки, свеклы, делали отвар из хвои. Это ли, что другое помогло, куриная слепота прошла.

Жизнь продолжалась, несмотря на все неурядицы. Главное – живы, пока в тылу, в атаку ходить не надо, а к голодухе мы все привыкшие были. Один случай из того времени мне запомнился. Тимарь послал меня за какой-то бумажкой в штаб. Попал в обеденное время, никого не найду. Дернул посильнее ручку двери, где писаря заседали. Стал объяснять, что мне нужно. Глянул на стол и осекся.

Давно я такой еды не видел: огромная дымящаяся сковорода с жареной картошкой, крупно нарезанное сало, банка с американской колбасой, и бутылка стоит. Писарьки, помоложе, растерялись, а старший сержант, как ни в чем не бывало, оттеснил меня к двери. Вежливо объяснил, что начальника строевой части на месте нет, а если мне начштаба нужен, то он в соседнем доме.

– Жрете? – только и нашелся я, что сказать. – Ну-ну… нормально устроились.

– Как смогли, – развел руками старший сержант с медалью «За боевые заслуги». Крепко прижился ушлый мужик при штабе. Мы, «ваньки взводные», для него никем были. Столько их гибло, что писаря только похоронки успевали заполнять да новых взводных оформлять.

– Если есть хотите, товарищ лейтенант, присоединяйтесь к нам.

Приглашали меня с отменно вежливым нахальством. Да пусть я неделю крошки во рту бы не держал, и тогда бы не сел за один стол с упитанной писарской братией. Молчание затягивалось, кто-то звякнул кружкой, другой хихикнул. Я понял, если молча уйду, долго будут мне в спину смеяться.

– Вас сколько тут, четверо? Из комендантского взвода я двоих подобрал, еще одного из строевой части обещали.

Писаря насторожились. Их частенько подковыривали насчет перевода в полевые роты, они к этому привыкли. Но старший хорошо знал мой послужной список и то, что я долго преподавал в училище.

– Для чего мы-то понадобились? Своих дел хватает.

– Топографы в ротах вводятся, – брякнул я первое пришедшее на ум. – Схемы там разные чертить. Грамотных людей не хватает.

– Какие из нас топографы? – улыбаясь, развел руками старший сержант. – Да вы присаживайтесь, товарищ лейтенант. Сто граммов с мороза не помешают.

Я ничего не ответил, еще раз оглядел насторожившуюся компанию и захлопнул дверь. Когда шел назад, думал со злорадством. Ну, хоть на день-другой я вам настроение испортил. Будете канаться, кому в окопы перебираться. Там ворованными тушенкой и салом не слишком разживешься.

Вернулся к себе, а Зиновий и Завада, несмотря на запрет, вываривают в чугунке конину. Обругал их, оба стали божиться, что мясцо свежее.

– Свежее! – буркнул я, но вмешиваться не стал. Голодают ребята.

А от «свежего мясца» воняло если не тухлятиной, то близко к этому. Чтобы сварить жилы да кости без грамма жира, требовалось часа три-четыре. Не выдержав вони, выскочил из землянки.
В тот день пришла почта, все жадно кинулись читать письма. Я получил сразу два письма. Мама и старшая сестра передавали многочисленные приветы от родни, а новостей мы и ждать не хотели. Потому что хороших новостей не было. Перечислила мама несколько имен моих дружков и соседей, на кого похоронки получили. Каждого хорошо знал. Не представлял, кто же из мужиков в селе после войны останется?
Относительно спокойная жизнь длилась недолго. Полк срочно подняли, и мы двинулись пешим маршем на передовую. Хотя окопы рыть не пришлось (сменили другую часть) и заняли свои места тихо, немцы наше появление, конечно, заметили. С утра открыли минометный обстрел. Боеприпасы имелись, и мы хорошо ответили.

Минометы заткнулись, но прилетели штук восемь «юнкерсов» в сопровождении истребителей. Перед этим в небе долго крутилась «рама», немецкий наблюдатель «Фокке-Вульф-189». Цели он присмотрел заранее, и больше всего досталось нашей артиллерии. Получила свое и пехота.

Вечером закопали в братской могиле тридцать погибших бойцов. В санбат отправили своим ходом и на повозках еще человек семьдесят. Вот так, за сутки, роту как корова языком слизнула. Обиднее всего, что не видно было наших ястребков. Говорили, что аэродромы далеко, распутица.

А затем события стали сыпаться одно за другим. Километрах в четырех от нас вдруг обнаружили новую немецкую часть, уже зарывшуюся в траншеи. И, как докладывала разведка, тарахтела землеройная машина, удлиняя траншеи, а саперы ставили мины. Сверху стали решать, что делать. Дня два согласовывали, наблюдали, решили нанести удар.

Бой запомнился мне мерзкой погодой. С полночи лил дождь, затем похолодало, и пошел снег. Немцы подтянули гаубицы и, когда мы двинулись в наступление, открыли огонь издалека. Наши орудия били тоже неплохо, а мы шлепали по воде и мокрому снегу. Видимость была никудышная. Роту обогнали штук пять «тридцатьчетверок». Десант на броне превратился в сплошной снежный комок.

Метров за четыреста до вражеских траншей нас вынудили залечь. Возможно, танки где-то прорвались и ушли дальше, а на участке нашего батальона сильный пулеметный огонь не давал поднять головы. Потом посыпались мины. Пришлось отползать и отсиживаться в низине, наполненной снежной кашей. От холода трясло так, что некоторые стали подниматься, прыгать, толкать друг друга, чтобы согреться. Если бы мне кто-то сказал, что мы проведем здесь ночь, я не поверил. До того все окоченели, что не обращали внимания на пули, свистевшие над головами.

Наступление завязло. Когда стемнело, на гребне, где поменьше влаги, долбили окопы. Принесли ужин и водки. Мне старшина налил граммов сто пятьдесят. Чтобы согреться, я хватил всю порцию разом. Лучше бы этого не делал. Вначале тепло, весело (если может существовать веселье среди ледяной хляби!), а затем потянуло на сон – целый день на ногах. Не заметил, как заснул. Сквозь сон чувствовал, кто-то толкает меня, пихает в окоп ветки. Сбились в кучу сразу несколько человек, вроде стало теплее.

Но вскоре от холода проснулся и, чтобы не окоченеть, стал бегать, проверять посты, которые от холода тоже не спали. Еще до рассвета рота двинулась вперед. Куда – мне было безразлично. Слабаком себя не считал, но если человека подержать сутки в воде при нулевой температуре, какой из него боец?

Оглядев свое мокрое, едва бредущее воинство, взял себя в руки, растолкал сержантов, те принялись тормошить бойцов. На ходу немного пришли в себя. Оказалось, роте предстояло наносить удар с фланга. Фланг оказался очень отдаленный. Чуть не с тыла заходили.

Мой взвод двигался впереди. Едва не налетели в темноте на немецкий грузовик-вездеход. В полумраке фрицы нас не заметили. Машина отчаянно буксовала и уползла с оглушительным ревом. Вскоре пришлось остановиться, благо, что можно было укрыться в кустарнике.

На вершине невысокого холма торчал угловатый бронеавтомобиль.

Снова пришлось шагать в обход. Не знаю, сколько бы топали еще, но справа послышалась стрельба, и бронеавтомобиль покатил, увязая в раскисшей земле. А мы, вскарабкавшись на гребень, увидели неподалеку закругленную траншею. Огонь справа усиливался, тянуть дальше было некуда, и Гладков дал команду спокойно идти вперед. Может, фрицы не сразу разберутся, кто там движется.

План частично сработал, и мы прошли метров двести. Затем кинулись в атаку. Край траншеи взяли с ходу, хотя и оставили на мокром снегу не меньше двух десятков убитых и тяжелораненых. Нас хорошо подгонял холод, который пронизывал тело, казалось, до самого нутра. На всех сухой нитки уже много часов не оставалось.

Может, поэтому дрались крепко. Я автоматной очередью свалил фрица в плаще-балахоне. Никита Пинчук, верный дружок и помощник, бежал рядом. Тоже стрелял, а когда свернул за поворот траншеи, вдруг вскрикнул и шарахнулся назад. Без автомата, прижимая ладони к животу.

Высунув ствол, я выпустил остаток диска, а рядом шлепнулась граната-колотушка. Легко и смело перехватывают киношные герои брошенные гранаты и, как жонглеры, посылают их обратно. Только смертельно рискованная это игра. Мало кто решается жонглировать смертью. Мы, двое-трое, успели отпрыгнуть и упасть, а зазевавшийся боец угодил под разрыв вместе с раненым Никитой.

Смотреть на изорванные тела было некогда. Лихорадочно выдергивали кольца, бросали гранаты за поворот. Там стоял сплошной треск. Рюха – пулеметчик, встав на бруствер, бил из «Дегтярева» вдоль траншеи, догоняя тех, кто сумел увернуться от наших гранат. Я наклонился над Никитой Пинчуком. Пули в упор смертельно ранили его, а граната добила, прекратив мучения. Второй боец был тяжело ранен, и его торопливо перевязывали.

Бежали дальше. Тело убитого немца продавилось под сапогом с екающим мертвым выдохом. Вжавшись в глубину пулеметного гнезда, ефрейтор в куртке с треугольной эмблемой на рукаве разворачивал на громоздких салазках-треноге старый кайзеровский пулемет МГ-08. Успел бы развернуть – конец нам! Но Завада застрелил его из винтовки.
Немцев из траншеи выбили. Стреляли вслед из всех стволов, но открыли огонь легкие пушки на запасной линии обороны, и мы попрятались за бруствер. Выручили наши ЗИС-З, более мощные, не жалевшие снарядов. Под их прикрытием взяли и вторую линию траншей, но здесь застопорились.
Период с мая по июль оказался сравнительно тихий. Запомнились лишь одна-две бомбежки мелкими группами «юнкерсов», минометные обстрелы… и вши. Избавиться от этой гадости было просто невозможно, несмотря на прожарку одежды и более-менее регулярные бани.

В июле началась Курская битва. Мы стояли во втором эшелоне и начали наступление в двадцатых числах июля. То, что это не просто тактическая операция, мы убедились уже в первые дни. Шли через траншеи, перепаханные тяжелыми снарядами и авиабомбами.

Порой видишь, лежат с десяток немцев, вроде без пулевых или осколочных ран. Тронешь тело, а оно – как мешок с костями. Подобное бывает, когда человек с большой высоты упадет. Такой сильной взрывная волна от наших тяжелых снарядов была, что отбивала все внутренности.

Проходили мимо сгоревших танков, немецких и наших. Видел знаменитые «тигры». Ничего не скажешь, машина мощная, но было их немного. Больше разговоров. Наши часто принимали за «тигры» новые модифицированные Т-4, с длинноствольной пушкой. У этих танков и бронирование до 100 миллиметров доходило, и размеры были немногим меньше. «Тигры» выделялись шириной (почти 4 метра) и пятиметровой 88-миллиметровой пушкой.

Над степью и перелесками висела сплошная гарь.

Подбитые и сгоревшие танки стояли порой кучами по 20–30 штук. И вокруг бьющий в нос тошнотворный запах быстро разлагающихся тел. Тогда было не до похорон, лежали и наши, и немецкие танкисты. Некоторых еще опознать можно было, а от других одни головешки остались.

Мы наступали на левом фланге Воронежского фронта. Сильный бой завязался возле города Гадяч. В тот период мы шли совместно с танковым батальоном. Поддерживали нас штурмовики Ил-2. Немцы хорошо понимали, что мы вышли напрямую. Впереди Днепр. Нас старались измотать встречными боями.

Здесь под городком Гадяч погиб мой друг Антоха Чепелев. Получилось так. Первая атака не удалась. Горели наши танки, а закопанные в землю немецкие самоходки добивали поврежденные машины и обстреливали пехоту. Комбат Онищенко получил к тому времени майора и имел на груди два ордена. У нас с Антохой, кроме нашивок за ранения и разбитых вдрызг сапог, ничего не было. Командиры взводов – кто нас когда баловал? Спасибо хоть в живых еще оставались. Я давно заметил, что когда люди много звезд получают (на грудь, на плечи), не делаются они от этого лучше. Онищенко себя уже командиром полка видел, сам командующий ему орден вручал и призывал, не щадя жизни, гнать врага до Днепра без остановки.

Ну, Онищенко и не щадил. Только не свою жизнь, а наши. Во время второй атаки у меня целое отделение пулеметным огнем смело. Бежали, как положено: «Ура, вперед!» Сзади хлопали минометы и легкие пушки, поддерживая нас, но под слишком плотным огнем мы залегли.

Я с Зиновием Марковым и еще двумя бойцами нырнули за подбитый танк. Этих танков стояли и догорали штук пять. За теми, которые остыли, удобно было прятаться, хотя и шибал в нос запах жженого мяса. Курили и молча глядели на украинское небо с редкими облаками. Хороший летний денек, везде мы наступаем, а на душе от этого не легче.
Куда ни глянешь, лежат светло-серые бугорки с вещмешками за спиной. Три роты с утра в атаку бросили. Думали, на дурака да на «ура» выбьем фрицев. Не получилось. Некоторые тела еще шевелились. По ним сразу открывали огонь немецкие пулеметчики. Ближний к нам боец долго терпел, потом пополз, волоча перебитую ногу. Очередь немного выше прошла. Полетели лохмотья от вещмешка, звякнула пробитая кружка, а следующая трасса простегнула тело.

Антон шагах в двадцати от меня лежал. Тоже за сгоревшим танком. Мы с ним иногда словами перебрасывались. На наши голоса немцы внимания не обращали, знали и так, где прячемся. Зиновий Марков набивал пулеметный диск и рассуждал, сумеем ли мы отсюда выбраться. Пустой разговор. Назад пути не было, а преодолеть последние полтораста метров нам могло помочь только чудо.

И чудо произошло. Подогнали «катюши». Машин я не видел, но вдруг завыло, загрохотало, и понеслись над головами огненные стрелы.

Рвались они на большой площади, сухая трава горела вовсю. Уже от дыма и неба не видать, а следом еще и еще залпы. Рвались ракеты так дружно и жутко, что по сигналу кинулись мы вперед и рубеж захватили.

Немцев не так и много там было. Они всегда больше техникой брали. Обнаружили два закопченных бронеколпака, пулеметные гнезда, перекрытые бетонными плитами, и несколько минометных окопов. Бойцы, как всегда, собирали трофеи, а я вместе с санитарами бродил по полю, искал Антона Чепелева. Его и свои ребята из взвода искали, но нигде не могли обнаружить.

Наконец нашли. Судя по останкам, мина попала в Антона, когда он лежал раненый или привстал для атаки. Ничего не осталось от головы и обеих рук. Смяло тело, напрочь сорвав гимнастерку. По исковерканной нижней половине, сохранившемуся письму из дома догадались мы, что это лейтенант Антон Карпович Чепелев из города Куйбышев.

Комбат Онищенко на джипе мимо проезжал. Глянул, как мы останки собираем. Спросил, кого убило. Ответили. Водитель пилотку снял, а следом, помедлив, стянул свою командирскую фуражку Онищенко. Снял, снова надел и поторопил меня. Затем машина укатила. Завернули мы останки друга в плащ-палатку (голову так и не нашли) и похоронили возле приметного вяза на берегу реки Псел.

И вот после этого стал ждать смерти и я. Может, нервы уже никуда не годились. А может, наоборот, трезво осознавал, что прошел положенный статистикой рядовому «ваньке взводному» путь. Без всяких колебаний написал на листочке свое имя-фамилию, адрес родителей и вложил в пустой пластмассовый пенальчик, который полагалось носить в брючном кармашке.

Но смерть щадила меня. Тяжело ранили комвзвода-3 Иванцова, с которым мы так и не сумели близко подружиться. Лишь когда грузили его на повозку, всего обмотанного бинтами, обнял я лейтенанта и пожелал обязательно выжить.

– Вы-жи-ву, – тяжело, в три приема, выдохнул Иванцов.

Ездовой, пожилой мужик, мельком глянул на него с выражением: «Отходил ты свое, парень». Возчик насмотрелся на раненых и, наверное, точно определял, кто выживет, а кто нет. Хотелось обругать мужика, но я смолчал. Чего ради лаяться? За то, что не так поглядел?

А меня накрыло уже в сентябре, когда форсировали Днепр. Такой дури, бездумной торопливости и таких потерь я нигде до этого не встречал. Целые полки бросали в воду: «Плывите, на чем хотите!» А с правого обрывистого берега километровой реки лупили стволы всех калибров, начиная от пулеметов и кончая дальнобойными орудиями.

Я в два захода переправлялся. Вначале на обычном плоту, который развалило, на мое счастье, прямо на отмели. Спустя сутки погрузился с остатками взвода на просмоленный паром, где вместе с нами находился расчет «сорокапятки» и две лошади.

Посмотрел я, как разлетались от прямых попаданий плоты, опрокидывались понтоны, плыли по течению пучки хвороста, на которых пытались преодолеть Днепр солдаты в одиночку или парами. Промчалась мимо американская амфибия с тяжелым пулеметом. С хорошей скоростью везла она за броневой защитой каких-то командиров, рангом меня гораздо выше.

Обогнала нас. Хорошо шла амфибия, уворачиваясь от разрывов. Только и немцы знали, что в таких чудо-машинах только начальство переправляют. Сосредоточили огонь нескольких скорострельных пушек, и исчезла она среди взрывов-фонтанов. А наше корыто ударило под корму спустя пяток минут.

Лошади поплыли вперед, а меня, уцепившегося за обломки, вынесло на песчаную отмель правого берега. Со мной был Зиновий Марков. Он меня и спас, когда оба попали под пулеметную очередь. Мне пробило насквозь грудь под левой ключицей и вывернуло ребро. Зиновию прострелило ногу.

На отмели пролежали двое суток, а потом нас подобрали с бронекатера. В госпитале я пробыл три месяца, Зиновия выписали раньше. Спасибо ротному Гладкову, представил обоих к медалям. Там же в госпитале и получил я свою первую награду, медаль «За боевые заслуги».

Когда выписался, долечивать меня отправили в штаб дивизии офицером по особым поручениям. Должность звучала громко, а занимался в основном всякой мелочью. Маршевые роты сопровождал, документы возил, охраной штаба дивизии занимался. Даже привыкать стал к такой жизни. Только длилось это недолго.

В один из холодных февральских деньков вызвали меня в штаб армии. Куда, зачем – не сказали. А когда явился и откозырял дежурному, тот с непонятной ухмылкой сообщил, что меня ждут в особом отделе, в кабинете номер такой-то. Ухмылка дежурного капитана мне не понравилась.

– Чего радуешься, крыса? Оружие сдавать или как?

Капитан надулся и выкрикнул что-то насчет оскорбления, которое он не потерпит, а я за оскорбление отвечу.

– Отвечу, – согласился я, – только нечего, как крыса, ухмыляться, когда фронтовик в неприятность попал.

Я ведь не сомневался, что вызывают меня не чай пить, а где-то я прокололся. И, видать по всему, крупно. Если со мной ни в дивизии, ни в корпусе разбираться не стали, а прямиком вызвали в штаб армии.

Но я ошибался. Вызвали меня особисты с предложением, которое буквально ошеломило.

Глава 5

Майор и старший лейтенант носили общевойсковые погоны. Майор назвал свою должность, фамилию, которые сразу вылетели у меня из головы. Информация в особом отделе на мою личность имелась, и долгих окольных разговоров не последовало.

Сообщили, что я нахожусь на хорошем счету, проявил себя в боях решительным командиром, и потому мне оказано большое доверие. В голове невольно мелькнула мысль, что последует предложение насчет работы в особом отделе, или СМЕРШ, как его тогда называли. Я уже обдумывал, что ответить, но майор, улыбаясь, завел речь совсем про другое:

– Вячеслав Пантелеевич, насчет штрафных рот вы, конечно, слыхали? Принято решение направить вас на командирскую должность в штрафную роту нашей армии.

– За что? – вырвалось у меня.

Вопрос был наивный, если не сказать глупый. Но дело в том, что мы, армейские офицеры, имели весьма смутное представление о штрафных подразделениях. Общая атмосфера закрытости информации отучила совать нос в дела, которые нас не касались.

Секрета из штрафных батальонов и рот не делали. Изредка нам сообщали, что рядом с нами будут действовать штрафники. Их бросали на прорыв наиболее трудных участков, но и мы не отсиживались в стороне. Общение со штрафниками не то что запрещали, но не приветствовали.

Да и сами штрафники держались обособленно. За все время я лишь однажды обсуждал вместе с лейтенантом из штрафбата какой-то вопрос совместных действий.

Перекинулись десятком фраз, покурили и разошлись. Но одно мнение единогласно держалось в солдатской, да и офицерской среде, что эти люди, по существу, смертники. Вопрос вертелся у меня на языке, пока майор вкратце изложил мне основные положения о штрафных частях.

Помню, он сообщил, что на должности командного состава выдвигают наиболее достойных офицеров, которым полностью доверяют. На мой вопрос о «смертниках» он коротко предложил припомнить потери, которые несут пехотные роты. Чего припоминать? На своей шкуре все испытал. Как бы то ни было, а предложение было, по существу, приказом, и я ответил: «Есть».

Майор еще больше подобрел, сообщил, что месяц службы в штрафной роте засчитывается за шесть, а должность командира взвода капитанская.

– Ты год на фронте лейтенантом проходил. Только ранение и медаль заработал, – кивнул он на мою гимнастерку. – А в роте через месяц-два старшего лейтенанта получишь, да и орденами командиров не обделяют. Сам увидишь.

С тем я и отбыл. Отдохнул пару месяцев в штабе, и будя. Все равно не сегодня завтра бросят на передовую. В армии службу не выбирают. Куда послали, туда и пойдешь. Да и очередное звание, обещанные ордена тоже играли не последнюю роль. Что же мне до конца войны лейтенантом ходить с медалью «ЗБС» («За боевые заслуги»). Ими даже всех писарей уже наградили и телефонисток в штабе. За всякие заслуги, но только не боевые.

Сто двадцать первая отдельная штрафная рота располагалась недалеко от станции Костополь и занимала двухэтажный кирпичный дом, крепко побитый во время недавних наступательных боев. Часть окон просто забили досками, остальные были составлены из больших и малых кусков стекла. К моему удивлению, внутри было довольно чисто, и это напоминало мне всегда вычищенную довоенную казарму Ростовского пехотного училища.

Постовой, в шинели, с винтовкой, проверил мои документы и вызвал щуплого младшего лейтенанта с белорусским выговором. Тот документы смотреть не стал, а сразу спросил:

– Взводным к нам направили?

– Направили, – неопределенно отозвался я.

– Тогда сразу можно знакомиться. Левченко Василь, заместитель командира 2-го взвода.

– Буканов Вячеслав.

– Ничего, что я без званий, на «ты»?

– Нормально.

Несмотря на разговор с особистами и долгую обстоятельную беседу в отделе кадров, что штрафная рота – это такое же воинское подразделение Красной Армии (со своими особенностями), я имел собственное мнение насчет этих «воинских подразделений».

Я нисколько не удивился, если бы увидел расхристанную шатающуюся толпу с татуированными руками, кучки картежников. И еще я крепко вдолбил в голову, что должен сразу поставить на место любого, кто решит проверить, что я из себя представляю.

В карты никто не играл. По казарме без дела тоже не шатались. Трое бойцов у окна занимались столярной работой. Печкой, как и повсюду, служила бочка из-под горючего. Только сделана она была умело: с плотно закрепленной трубой, дверцей, а пол вокруг был оббит жестью и обложен для тепла камнями. На печке стояли два больших чайника, и, кажется, пахло настоящим чаем.

Командир роты капитан Тимарь Николай Егорович, здоровенный широколицый дядька с двумя орденами Красной Звезды, произвел на меня двойственное впечатление. С одной стороны, встретил приветливо, а с другой – настораживала его улыбка и вопросы, в которых я угадывал подковырки (или мне это казалось). Рассказал, кто я и откуда, где воевал.

– Значит, по фрицам пострелял?

– Пострелял, – сдержанно ответил я.

– В атаки тоже ходил?

– Ходил. Меня в штабе посыльным пару месяцев после тяжелого ранения держали, а остальное время пехотным взводом командовал.

– Это хорошо, что опыт имеешь.

В комнате ротного также находились и другие офицеры, с которыми меня познакомили. Замполит роты Зенович, высокий, чернявый. Командир взвода Фалин Петр Петрович. Я не совсем понимал, кем является младший лейтенант Василь Левченко. Заместителей у командиров взводов штатным расписанием не предусмотрено, а помощник (он же командир отделения) носит сержантское звание. Кадровик много чего наговорил о структуре штрафной роты, но разговор больше касался всяческих преимуществ, будущих званий, орденов и великого доверия, которое мне оказано.

– Товарищ капитан, мне что, кроме помкомвзвода еще и заместитель положен? – спросил я.

– Всем взводным положены. Офицеров только не хватает. Так что цени, зам у тебя боевой, обстрелянный, людей хорошо знает.

Я воспринял это по-другому. Если заместителя дали именно мне, то, наверное, потому, что не слишком доверяют. Обижаться нечего. В любом подразделении вначале смотрят, что за человек пришел, изучают его и лишь затем принимают в свой круг.

В данном случае я ошибся. В коллектив меня приняли сразу. Вечером отметили мое назначение: граммов по двести разбавленного спирта, каша с тушенкой, вареная картошка и крупно нарезанное сало с красным перцем и чесноком. Хохлацкое сало мне понравилось, и я его перебрал. Жгло желудок от перца. Замполит Илья Аркадьевич Зенович принес кружку молока. Помогло. Выпивший больше других капитан Тимарь, навалившись локтями на стол, внушал мне:

– Ты, Слава, не думай, что тебя в самое пекло посылают. Вот скажи, взводный в обычном батальоне долго держится?

– По-разному. Если в наступлении, то бывает, через неделю ни одного взводного не остается. Кого – убили, кого – ранили.

– И у нас по-разному. Василь Левченко семь месяцев воюет. Две медали заслужил. Суют нас, конечно, в самые горячие места. А кому на войне прохладно? – Он захохотал и хлопнул широкой ладонью по плечу замполита. – Ну, скажи по своему еврейскому разумению?

– Штабникам да писарям. Кто научился начальству жопу лизать.

– Во! – поднял палец Тимарь. – Аркадьич всегда в точку бьет. А он с замполита стрелковой роты начинал, батальонными делами заправлял. Под Бердичевом вместе со стрелковым батальоном бок о бок дрались. Что, у нас потерь больше было?

Замполит промолчал, из чего я понял, штрафникам пришлось очень не сладко. Но Василь Левченко весело поддержал командира роты:

– Конечно, меньше. Мы же не возились, как жуки в навозе, а сразу ударили. Медлительность в бою – самая хреновая штука.

Это я знал и без него. Испытал на себе. Только и лобовые атаки не лучше. Много о чем поговорили в тот вечер. Но тема войны как-то быстро иссякла. Вспоминали семьи, показывали фотокарточки. Василь Левченко работал на железной дороге, Петр Фалин – в колхозе и, кроме того, разводил пчел. Иногда за спиной его называли Пчеловодом, но лейтенант сразу обижался.

– Да нормально все, Петр Петрович, – смеялся Тимарь. – Ты у нас лучший лейтенант, и орден у тебя самый блестящий. Второй, наверное, мечтаешь получить?

– А кто против? – солидно отозвался Фалин.

– Ну, тогда беги еще за бутылкой, – скомандовал Тимарь. – У тебя всегда запас есть.

Бывший пчеловод принес через пяток минут бутылку самогона. Вздохнув, сообщил:

– Все, последняя. Больше нет.
– Ну, за орден завтра еще найдешь, – засмеялся Тимарь, разливая мутноватую жидкость по кружкам.
На следующий день с утра я знакомился со своим 3-м взводом. Четыре отделения по двадцать с лишним человек. Таким большим подразделением я никогда не командовал. Оглядывая лица стоявших передо мной людей, я невольно искал в них что-то иное, отличающее от бойцов пехотных взводов, которыми я командовал на фронте. Те же изучающие любопытные взгляды и возраст разный, от 20 до 40 лет. Форма обычная, красноармейская. Бойцы переменного состава. Так они официально назывались. Погоны обычные, общевойсковые. Командиры отделений тоже были штрафники, но имели сержантские лычки. Тимарь, представив меня, сразу ушел, а Левченко доложил расклад личного состава. Как и вчера, перед ротным, я коротко повторил, откуда родом и где воевал.

– Вы из Ташкента, товарищ лейтенант? – спросил чей-то голос.

– Нет. Был направлен туда для обучения курсантов пехотного училища.

– Повезло вам, – притворно вздохнул тот же голос. – Тепло и фруктов полно.

– Тепло, – подтвердил я. – Но повоевать успел. А ты?

Вопрос задан был резко. Любопытному бойцу ничего не оставалось, как сделать шаг вперед. Высокий худой красноармеец в обтерханной шинели и небрежно закрученных обмотках.

– Я тоже, маненько… пока вот сюда не попал, – ответил тот. – Хвамилию назвать? Легостаев.

– Приведи шинель в порядок.

Пресекая ненужную процедуру пустой болтовни, которая часто происходит при знакомстве, я приказал командирам отделений развести людей на занятия и хозработы согласно плану. Первые дни были заполнены суетой. Такое всегда бывает, когда получаешь новое подразделение. В то же время я старался быстрее познакомиться с людьми, с кем предстояло воевать вместе. Здесь мне очень помогал Василь Левченко и помкомвзвода старший сержант Матвей Осин. Почему-то сразу зашел разговор о долговязом бойце Легостаеве:

– Под дурачка валяет. Пропил какое-то шмутье и получил два месяца штрафной роты.

– Строго с ним обошлись.

– У него это как болезнь. Ловили, прощали, а затем влупили как следует.

– Вояка из него, похоже, не очень…
– Воспитываем, – коротко отозвался плотный, с крепкими кистями рук старший сержант. Перехватив мой взгляд, заверил: – Да не кулаками. Пока словесно.
Левченко и Осин рассказали о тех бойцах, которые требовали наибольшего внимания или, проще говоря, не вызывали доверия.

– Те, что в самоволки бегают, ерунда. Знают, что скоро в бой. Торопятся надышаться. А вот на эти рожи следует обратить внимание.

Хорошо запомнился Борис Пикалов, кличка Пика. Был за что-то судим, попал на фронт, где неплохо воевал и был награжден орденом Красной Звезды. В компании с двумя приятелями изнасиловали женщину. Вырвавшись от них, она убегала босиком по снегу, а пьяный Пикалов и его приятели стреляли ей вслед. Женщина умерла, получив несколько ранений. Двоих насильников приговорили к расстрелу. Пикалова, возможно, спас недавно полученный орден. Он получил десять лет лишения свободы с заменой на три месяца штрафной роты.

– Сволочь, – коротко отозвался о нем Василь. – Сразу влез в блатную компанию, хотя заслуг воровских не имеет. Рвется изо всех сил выжить. Говорят, за ним и раньше водились делишки.

Другой достопримечательностью взвода был тридцатилетний боец Терентьев, отсидевшийся в тылу и служивший полицаем. Ходили слухи, что он принимал участие в расстрелах, но доказать вину не смогли. Зато Терентьев предъявил справку от партизан, что помогал им. В справку верили мало. Перед приходом наших войск такой «липой» обзаводились многие полицаи, не сумевшие по каким-то причинам удрать с немцами.

В особом отделе ему выбили с полдесятка зубов и продержали месяц в подвале. На прием к особистам приходила жена Терентьева с детьми, приводили односельчан, которые подтвердили, что он «мужик не вредный и людей не обижал». Терентьев тоже получил десять лет с заменой на три месяца штрафной роты. Максимальный срок. Во взводе ему не верили. В первую же ночь сильно избили, а кличка «полицай» висела на нем вместе с пьяными обещаниями шлепнуть в первой же атаке.

Имелся во взводе и разжалованный майор Зеленко, служивший на высокой хозяйственной должности при штабе дивизии. Жил в свое удовольствие, приворовывал, наел сытую морду, менял кладовщиц и телефонисток, пока не сменили комдива. Новый командир дивизии, из фронтовиков, оглядел ордена и медали упитанного тылового майора, добротный мундир из первосортного сукна и назначил ревизию. Накопали много чего.

Майора разжаловали, отобрали ордена и отправили на два месяца в штрафную роту. Здесь ему, согласно Уставу, заменили суконный мундир и хромачи на поношенную солдатскую одежку и погоны рядового бойца. Зеленко притих и ничем не выделялся. Но Левченко относился к нему настороженно, подозревая, что тот будет искупать свою вину не в бою, а постукивая в особый отдел на сослуживцев.

– Ты с этим боровом осторожнее, – советовал он. – Не зря тишком в штаб бегает. От одного наступления сумел отвертеться, в санчасть с приступом залег. Ждет, пока шестьдесят дней пройдут. Только хрен ему! Искупать свое паскудство все равно заставим.

– Он уже на борова не похож, – засмеялся я. – Похудел на наших харчах.

– С перепугу он похудел. Я его каждую неделю штык чистить заставляю. Он штыковой атаки как огня боится, – сказал Левченко и спросил меня: – Слава, этот майор, наверное, к тебе уже приходил? В каптеры рвется.

– Приходил не приходил – какая разница. Будет воевать, как все.
Я, действительно, имел долгий и неприятный разговор с разжалованным майором. Унизительно и подобострастно вел себя Зеленко. Обещал всякую поддержку, когда искупит вину и вернется на свою прежнюю должность. Позже я пойму психологию таких людей, привыкших и научившихся ценить хорошую благоустроенную жизнь со всеми ее удовольствиями. Ему было что терять, и он, действительно, уговаривал меня назначить его каптером. Я с трудом выставил Зеленко из своего маленького кабинета. Осталась брезгливость. Разве можно так унижаться в сорок лет перед мальчишкой-лейтенантом.
Несмотря на то что рота уже насчитывала три с лишним сотни бойцов, запас оружия был невелик. В опечатанном ружейном парке хранились десятка три винтовок, несколько автоматов и небольшой запас патронов. Пистолеты и наганы носили офицеры, часть сержантов, а винтовки выдавали постовым. Левченко заверил, что проблем с оружием не будет. На передовой получим винтовки, пулеметы, гранаты, даже противотанковые ружья, если начальство расщедрится.

Что еще запомнилось в первые дни?

Познакомился получше со своими помощниками. Матвей Осин был штрафником, хотя и занимал должность помкомвзвода и командира отделения. В других взводах тоже большинством отделений командовали штрафники, конечно, не бывшие полицаи или уголовники.

Матвей был родом с Алтая. Высокий, широкий в плечах, несколько медлительный, он рассуждал неторопливо и к любому вопросу подходил по-крестьянски обстоятельно. От него я получил немало дельных советов. Причем сам он с советами не лез, но охотно делился своим опытом, когда я задавал вопросы.

Я не спрашивал, как он попал в штрафную роту. Глядя на его добродушное лицо, зная, что Матвей семейный человек, имеет троих детей, хотелось думать, что сержант где-то случайно оступился. В принципе, так оно и случилось.

Матвей Осин после гибели офицеров исполнял обязанности командира стрелковой роты. Получил приказ, несмотря на потери, удерживать позиции. От роты осталось всего ничего, боеприпасы кончались, а приданные роте полковые пушки куда-то исчезли. Чтобы спасти раненых, остатки роты (и себя тоже), старший сержант Осин дал приказ на отход.

По дороге встретили посыльного офицера на мотоцикле, который, угрожая автоматом, пытался повернуть бойцов назад. Осин объяснил ему ситуацию, но офицер, не вылезая из коляски, чтобы не испачкать сапоги, дал очередь под ноги. Одна из пуль рикошетом задела и без того уже раненого бойца.

По существу, остатки роты взбунтовались. Перевернули мотоцикл, избили офицера, вываляли его в грязи и, отобрав автомат (пистолет оставили), прогнали прочь. Начали митинговать, что делать дальше, но Матвей сумел взять бойцов в руки. Объяснил, что любое массовое выступление карается жестоко. Могут просто расстрелять всех на месте. Пришлют комендантский взвод и перебьют из пулеметов.

Осин проявил крестьянскую хитрость. Оставшимися бинтами и разорванными нательными рубашками перемотали все раны, даже царапины. Посыпали повязки пылью, чтобы не выделялись, и Матвей повел людей снова к траншеям.

Через час, действительно, приехал комендантский взвод. Особисты, политработники привезли с собой кое-как очищенного от грязи лейтенанта, стали разбираться. Не миновать бы Осину, как старшему в роте, расстрела. Но он вел раненых, перевязанных тряпьем бойцов не в тыл, а на передовую, воевать.

Все упорно отрицали, что били лейтенанта, а перевернулся он сам. И, утопив в грязи автомат, куда-то убежал. Старший из особистов ситуацию сразу уяснил. Отведя лейтенанта в сторону, шепотом спросил:

– Тебя, орел, кто уполномочивал расстрел устраивать? Мне что, по твоей милости в особый отдел армии докладывать, как бойцы офицеру пинков надавали? Прославимся на весь фронт.

В общем, дело насчет бунта (такого в Красной Армии быть не может!) замяли, а Осину дали верхний предел за отступление без приказа – три месяца штрафной роты. Хотя эти три месяца считались максимальным сроком, на практике получалось зачастую больше. Не засчитывали время следствия, формирование команды и отправку к месту формирования. Согласно приказу, штрафника можно было освободить не обязательно по ранению, а учитывая смелость, проявленную в бою. На практике большинство представлений возвращались. Сложилась система, что для полной реабилитации и освобождения требовалось получить ранение – «искупить вину кровью».

Впрочем, к моему немалому удивлению, Матвей Осин в свою часть возвращаться не собирался. За три месяца он прижился в штрафниках. Со дня на день ждал приказа, однако заявил, что намерен остаться помкомвзвода, если я, конечно, не возражаю. Я не возражал, а Матвей рассказывал мне:

– Ну, попаду в свою дивизию, может, полк. Там все уже новые. Здесь меня знают, товарищ Тимарь уважение оказывает. А там кто я? Бывший штрафник. Отправят во взвод, где «шестимесячный» лейтенант командует. Дадут отделение. Сунут в лобовую, и кончился Матвей.

– Будто штрафная рота в лобовую атаку не ходит, – возразил я.
– Ходит. Только здесь я возможности для маневра имею. К моему мнению прислушиваются, как бычка, на убой не гонят.
Пока имелось время, капитан Тимарь приказал взводными делами заниматься Левченко, а мне проводить учебу с необстрелянными бойцами. За время службы я не раз сталкивался со странным (скорее, неумным) подходом некоторых руководителей насчет подготовки вновь прибывших новобранцев. Особенно когда их своевременно вооружали и снабжали боеприпасами. Оглядывая строй вчерашних мальчишек-колхозников, какой-нибудь майор или подполковник с наигранной лихостью вещал:

– О, три пулемета! Гранаты, патроны. Воевать можно?

– Так точно, товарищ майор! – вразнобой выкрикивала шеренга.

– Ну, и бейте гадов, чтобы шерсть летела!

Не скажу особой мудрости, но необученные бойцы погибали первыми. Это они начинали метаться под бомбежкой или убегать от пулеметного огня, когда до вражеских траншей оставался один рывок. Они не знали десятки мелких и больших хитростей, которые необходимы в бою. Враг их освоил, а многим из моих подчиненных приходилось постигать на ходу.

Помню, в первые дни мы осваивали атаку перебежками, ползание по-пластунски. Несмотря на холод, все были мокрые от пота и снега. Как мог, я подбадривал ребят. Ползание по-пластунски превратилось в комедию. Вначале бойцы старательно вжимались в утоптанный снег, затем стали выдыхаться и хитрить. Передвигались на локтях, задирая зад. За некоторыми волочились развязавшиеся обмотки.

Командир третьего отделения Бакиев Султан, в отличие от спокойного и рассудительного Матвея Осина, не выдерживая, пихал ногой кого-то в зад или подталкивал прикладом. Султан, бывший командир роты, был опытным командиром и хорошим спортсменом. Но его манера обращения со штрафниками беспокоила меня. Если попавший за дезертирство или пьяную драку юнец воспринимал такое обращение как должное и даже смеялся, то с другими штрафниками дело могло кончиться плохо.

Когда, несмотря на мои замечания, Бакиев в очередной раз пихнул бывшего майора Зеленко, тот вскочил и начал кричать, что это не занятия, а издевательство. Он такого не потерпит! Бориса Зеленко я включил в группу подготовки, потому что за годы хозяйственной деятельности, сытой жизни и хорошей выпивки он полностью растерял былые навыки и представлял собой ходячую мишень. Была и другая причина. Тимарю звонили из дивизии, намекали, чтобы мы пригрели майора на теплой должности и сильно не гоняли. В общем, берегли. Однако штрафная рота подчинялась напрямую штабу армии, и дивизионное начальство к нам никакого отношения не имело. Николай Егорович заявил, что хозчасти у нас нет, и после нескольких звонков насчет майора бывшие приятели о нем забыли.

Ну а насчет меня? За свою военную жизнь я достаточно похлебал пустой каши, особенно в запасных полках. И нагляделся, как устроили свою жизнь такие майоры, списывая на убывших людей продукты, обмундирование. Кому война – кому мать родная! Я хорошо усвоил эту истину и очень хотел, чтобы проворовавшийся толстяк понюхал, чем пахнет война.

Зеленко во взводе недолюбливали, но на сей раз взяли его сторону. Сегодня этот татарин прикладом толкает, а завтра штыком подгонять будет? Я отчитал сержанта Бакиева и, чтобы разрядить обстановку, объявил перекур. Поговорили о том о сем. Выгораживая Бакиева, я заявил, что сержант хоть и грубоват, но предъявляет правильные требования.

– Какая рана самая тяжелая? – спросил я.

Ответили, что в голову или живот.

– Все правильно. Только когда вы ползете, голову и живот к земле прижимаете. А задницу, как на выставке, держите. Что такое пуля в тазовую часть тела, знаете?

Кое-кто из ребят слово «таз» воспринимал как банную посуду. Пришлось объяснить, какие тяжелые раны оставляет пуля, попавшая в поясницу или тазобедренную часть: раздробленные кости, пробитый мочевой пузырь и почки, наконец, простреленная мошонка. Рассказал, что с такими ранами ребята лежат и мучаются в госпиталях месяцами. Некоторые после выписки к женам не возвращаются – не с чем. Короткая лекция имела успех, дело пошло веселее.

Разжалованный майор Зеленко, на правах обиженного, держался поближе ко мне и по-прежнему уклонялся от ползания по-пластунски. Не выдержав, я поставил его по стойке «смирно» и спокойно растолковал требования устава. Обращался к бывшему майору на «вы».

– Убьют же вас, товарищ рядовой. Вам всего тридцать восемь лет, а вы о физической форме совсем не заботитесь.

– Готовая мишень, – поддержал меня Осин. – Оброс жиром, через сто шагов задыхается.

Блатных (или уголовников) во взводе насчитывалось человек восемь. Вроде немного, если учесть, что численность взвода перевалила за сто человек. Но сплоченность бывших воров, их непонятный язык и наигранная бесшабашность (нам на все наплевать!) рождали у многих бойцов, особенно сельских, робость перед уголовниками.

Старшим, или «бугром», в их компании был узкоплечий, морщинистый, не производивший большого впечатления вор по кличке Тихий (фамилия его была Тиханов). Словно подтверждая свою кличку и фамилию, он вел себя спокойно, ничем не выделяясь. И голос у него был тихий. Приказам подчинялся и не вступал в пререкания.

Единственное, от чего он уклонялся, была уборка помещений и вынос мусора. Это являлось для него нарушением каких-то воровских законов, и он обычно незаметно исчезал, ссылаясь на боль в суставах. На самом деле этот морщинистый, сутулый мужик был физически крепок и вынослив.

Ходили слухи, что Тихий отсидел лет десять за грабежи и кражи. Свою компанию, хотя мы ее раскидали по разным отделениям, держал в кулаке. Его помощником был крепкий широкоплечий парень по кличке Дега, весь татуированный, всячески показывающий свою силу и авторитет. Имелось несколько «шестерок», среди которых я запомнил крикливого вора по кличке Буленок.

Скажу откровенно, с уголовниками я вел себя настороженно. Считал, что именно от них могу получить пулю в спину, когда буду поднимать людей в слишком опасную атаку. Неудачное слово «слишком». Любая атака – смертельно опасна. Я поделился своими мыслями с Левченко.
Он разъяснил коротко и ясно, что от выстрела в спину не застрахован никто. Даже в обычной пехотной роте, будь она трижды гвардейская. Но в их штрафной роте явных случаев не было.

– Ну и, кроме того… – Левченко усмехнулся, раздумывая, говорить мне или нет. – У нас с местными авторитетами вроде негласный договор заключен. Если кто из офицеров или сержантов получит пулю сзади, то с Тихим, Дегой и еще кое с кем из компании заканчиваем сразу. Пристрелим без всяких разбирательств.

Учения продолжались, правда, без боевых стрельб. Почти каждый день приходило пополнение. По одному-два человека во взвод. За полторы недели численность моего третьего взвода достигла ста пятнадцати человек.

Я бегло просмотрел большинство дел, но для нормальной беседы с каждым вновь прибывшим времени не хватало. Много было осужденных, признанных судом дезертирами. Но немалая часть из них не пыталась бежать из армии. Удрав в самоволку, загуливали, забывая про время, а затем не могли найти свое подразделение. По пьянке нередко теряли оружие.

К весне сорок четвертого года Красная Армия освободила большую часть оккупированной территории страны. К нам поступали люди, прожившие в оккупации с сорок первого – сорок второго годов. Некоторые как жили до войны с семьями, так и продолжали жить при немцах. Окруженцы из числа бойцов и командиров, не сумевшие перейти линию фронта и оказавшиеся в глубоком тылу, находили одиноких женщин и тоже налаживали свою жизнь. Все они работали на каких-то предприятиях.

Работа на врага считалась предательством. В основном к нам попадали люди с предприятий, ремонтировавших мелкую военную технику, обмундирование или обувь для врага. Получали они крепко – месяца по два-три штрафной роты.

Однажды я заговорил с бывшим капитаном: почему он не ушел в партизаны, не принимал участия в подпольной работе? Капитан посмотрел на меня, как на малого ребенка:

– Какие партизаны? Лесов вокруг нет, про партизан и не слышали. А подпольщики? У нас в райцентре все дела свои местные, из управы, и полицаи вершили. Знали, кто чем дышит. Подпольщиков в первые недели похватали.

– Значит, все на фрицев работали и под юбками отсиживались?

Чувствуя, что я завожусь, бывший капитан стал рассказывать, что, уйди он в партизаны, полицаи расправились бы с семьей.

– Никого бы не пощадили, – убеждал он меня. – Даже детей.

В то время я не понимал таких людей. Я жил войной, фронтом, победой. Я не представлял в полной мере всю трагедию оккупации, зато нагляделся на погибших друзей, которые полегли, чтобы освободить нашу землю. Я презирал капитана. Будь он рядовой или сержант, относился бы по-другому. А здесь капитан (хоть и бывший), командир батареи…

– Ладно, иди, – прервал затянувшееся молчание Левченко. – В боях свою вину искупишь.

Я не запомнил ни имени, ни фамилии того капитана. Помню только, что он был артиллеристом, и назову его коротко – Пушкарь. Позже он доказал, что умеет воевать. Зато история другого штрафника, бывшего старшего лейтенанта Велихова, врезалась в память крепко, как пример человеческой подлости.

С ним получилось вот что. Велихову поручили возглавить разведгруппу и выяснить обстановку на подходах к какому-то городку. Дивизионная разведка рангом повыше, чем полковая. Выехали на легком трофейном вездеходе с пулеметом и на мотоцикле. На развилке дорог разделились: пять-шесть человек на вездеходе во главе с Велиховым поехали по одной дороге, а трое мотоциклистов – по другой.

Всех деталей происшествия я не знал. Но, судя по всему, мотоциклисты попали в засаду, вездеход тоже был обстрелян. По приказу Велихова основная группа развернулась назад и помчалась, ничего не выяснив. Разведчики даже своих погибших редко оставляют, не говоря о раненых. Ребята рассказывали, что долго слышали перестрелку, взрывы гранат, уговаривали старлея вернуться на помощь.

Но Велихов рассудил для себя верно, что трое его разведчиков обречены, и рисковать не захотел. Его судили за невыполнение приказа, разжаловали и дали два месяца штрафной роты. Подтянутый, спортивно сложенный

Велихов в беседе со мной утверждал, что задание он выполнил. Выяснил, что дорога перекрыта противником, и рисковать полученными сведениями не стал. Я никогда не читал нотации своим штрафникам, считая, что все точки поставил трибунал. Но откровенная трусость офицера возмутила меня:

– Что ты там выполнил? Наши по стрельбе и так догадались, что впереди фрицы. Ребят тебе не жалко было? Которых добивали, а ты шкуру свою спасал.

– Может, с точки зрения морали я был не совсем прав, – вежливо и грамотно объяснил свое поведение старший лейтенант. – Но задание я выполнил и сохранил остальную группу.

– Во, б ля, – вмешался Левченко. – Я таких уродов еще не видел.

Другой бы за «урода» разозлился и ответил бы матом. Но Велихов хорошо понимал, что его жизнь зависит от нас. Вытянувшись, четко ответил:

– Свою вину искуплю в первом же бою.

– Искупишь, а куда ты денешься. Или раненым уйдешь, или в землю закопают.

– Я постараюсь. Не думайте, что я трус. Так получилось.

В его голосе не было ни капли искренности. Помолчав, он вежливо спросил:

– Я полторы недели под арестом просидел. Это ведь входит в срок наказания?

– У тебя срок пойдет с первой атаки, – обрезал я. – В которую ты с примкнутым штыком побежишь.

В начале сорок четвертого штыковые атаки практически ушли в прошлое. Но в штрафных ротах штыки, ножи, саперные лопатки в неизбежном ближнем бою использовались широко. И вообще штыковой бой – жуткая штука. Испытал на себе. Стрелять издалека легче, чем бежать на острие вражеского штыка. Я хотел, чтобы старлей, предавший своих подчиненных, прошел через рукопашный бой. А там как бог решит. Или убьют, или, раненный, будет свой грех до конца дней носить.

Глава 6

В конце февраля полностью укомплектованную роту в количестве З60 человек перебросили ближе к переднему краю, где всех полностью вооружили. В основном винтовками, но имелись и автоматы, которые выдали офицерам и сержантам.

Николай Егорович Тимарь, старый вояка, имевший многочисленные связи, сумел обеспечить роту всем необходимым. Всегда много проблем возникало с обувью. Некоторые продолжали упорно носить валенки, так как по ночам сильно подмораживало. Но днем снег подтаивал, и требовались сапоги или ботинки.

Николай Егорович Тимарь был хорошим хозяином. Хозвзвод в роте не полагался (да мало ли нам чего не полагалось!), однако такой взвод был создан. Вернее, группа из 7–8 специалистов. Нормальной обувью нас снабдили лишь частично, зато великодушно выделили гору поношенных башмаков и сапог с отставшими подошвами, рваных по швам. Их быстро восстанавливали, и вскоре рота была обеспечена вполне приличной обувкой.

Мой взвод насчитывал 115 бойцов. Выделили по два ручных пулемета на каждый взвод. Кроме того, в распоряжении ротного имелись три станковых «максима», вроде как командирский резерв. Не так и плохо. Во всяком случае, лучше, чем я ожидал.

Хотя ножи нам не выдавали, многие уже носили самодельные финки и даже трофейные штыки. Не знаю, как в других штрафных ротах, но в нашей это было что-то вроде традиции. Раз ножи – то ребята лихие, готовые в рукопашку.

Одновременно нарастало напряжение. Люди ходили возбужденные, писали письма родным. Порой возбуждение переходило в ссоры и стычки. В 3-м взводе ранили ножом одного из бойцов. Лечили своими средствами, и происшествие за пределы роты не вышло. Зато другой случай вызвал большой шум. Из 2-го взвода сбежал боец, направленный в штрафную роту за дезертирство.

Петра Фалина вызывали в особый отдел, опрашивали соседей бежавшего. Человек исчез с концами. Он был из здешних мест и сумел спрятаться. Участились выпивки. За самогоном бегали в деревню ночью за шесть километров, рискуя получить пулю от часового. Но даже сержанты в самовольщиков не стреляли. Предстояли бои, а там всякое может случиться. Тимарь раздраженно обронил:

– Скорее бы, что ли!

На нашем участке фронта в те дни начиналась Уманско-Ботошанская операция. Главный удар наносился из района Звенигородки в направлении на Умань. На рассвете 5 марта после мощной артподготовки началось общее наступление.

Месяц назад закончилось знаменитое Корсунь-Шевченковское сражение, в котором участвовали силы 1 – го и 2-го Украинских фронтов. Потери немецких войск составили более 50 тысяч убитыми и ранеными, 18 тысяч попало в плен. Несмотря на то что значительная часть немецких войск прорвалась через кольцо окружения, первая крупная удача 1944 года широко пропагандировалась. Это сражение даже сравнивали со Сталинградской битвой.
Я видел фронтовую кинохронику и снимки в газетах, а много позже картину знаменитого художника Кривоногова П. А. «Корсунь-Шевченковское побоище». Может, художник и переборщил, свалив на огромном поле кучи трупов и разбитой техники, но и фотоснимки показывали, что фрицам врезали крепко. Размолоченные, сгоревшие танки, грузовики, смятые орудия говорили, что бить немцев мы научились. О наших потерях, как всегда, сообщалось неопределенно.
Бои местного значения, носившие отвлекающий характер, уничтожение нежелательных выступов и захват плацдармов не прекращались весь февраль. Роту подняли по тревоге 28 или 29 февраля, накормили, выдали по 50–70 патронов, и мы всю ночь шли по замерзшему снегу.

День провели в лесу. К моему удивлению, дважды подвозили горячую еду. Наваристую кашу-размазню с волокнами мяса, хлеб, махорку. Солнце светило в затишке совсем по-весеннему, и я неплохо выспался на хвойной подстилке.

На передовую прибыли под утро, отшагав еще ночь. Потеснившийся пехотный полк выделил нам участок в обжитых траншеях. Здесь и состоялось мое крещение в составе 121-й отдельной штрафной роты. Как я понял, торопились до начала общего наступления форсировать некоторые мелкие речки. Весна была ранняя, днем солнце припекало, хотя ночью подмораживало до 5—10 градусов. Но морозы слабели, а когда начнется ледоход, даже небольшие речки превратятся в труднопреодолимое препятствие.
Талица была одной из таких речек, петляющих между холмами, перелесками, ивняком и кустами тальника. Наш левый берег был открытый, если не считать редких сваленных деревьев, кустарника и камыша. Шириной речка была метров тридцать. В некоторых местах зимние оттепели заливали низины, затем вода снова замерзала, и трудно было понять, где берег, а где русло. Активных боевых действий здесь не велось, но лед был расковырян снарядами среднего калибра и минами.
Наш взвод занял правый фланг. Перед нами находилась отмель, а на другом берегу, немного отступая от речки, высился обрыв метров восемь – десять. В основном крутой, почти отвесный. В некоторых местах глина и песок осыпались, образовав отлогие склоны, по которым можно было взобраться наверх. Только оптимизма это не внушало. Такие места, обычно не жалея, утыканы минами.

Я заранее присмотрел на своем участке пару подходящих откосов. Немецкие траншеи находились поодаль от кромки обрыва, на расстоянии метров восьмидесяти. Не совсем удачное расположение для фрицев. С такого расстояния правый берег оказывался вне зоны обстрела. Фрицам было бы выгоднее вырыть окопы по кромке обрыва.

– Выгодно, – согласился со мной лейтенант, артиллерийский наблюдатель. – Раньше они так везде и делали.

– А что изменилось? – спросил я, хотя о причинах догадывался.

– Полгода назад гаубичный дивизион мог в сутки всего пяток снарядов выпустить. Да и то за каждый отчитывались. Зимой снарядов подвезли с запасом. Ну, мы под Новый год подарок германцам и устроили. Шестидюймовыми фугасами весь берег перепахали. Вот они и отошли за пределы видимости.

Зная, какая атака предстоит, нас все старались поддержать. Но пока лишь словами. Артиллерист хвалился своими новыми тяжелыми гаубицами, но будут ли они задействованы при артподготовке, отмалчивался. Полковые разведчики сообщили, что немцев не так и много.

– Чего ж тогда сами речку не перемахнули? Штрафников ждали?

Разведчики объяснять не стали, да этого и не требовалось. В таком удобном месте большого количества обороняющихся не надо. Отмель на левом берегу и речка – как на ладони. Все простреливается насквозь. А на откосах достаточно врыть в снег по десятку прыгающих мин. Взрывались они на высоте человеческого роста, а мощный заряд тротила скашивал осколками наступающих в радиусе полусотни метров.

– Заминировано? – спросил я у разведчика-сержанта.

– Конечно! Фрицы спокойно спать хотят.

– А берег перед обрывом? – кивнул я на узкую полосу правого берега.

– Черт его знает. Кажись, нет.

– Кажись… герой-разведчик! Думаешь отсидеться, когда мы пойдем?

– Вам положено, – усмехнулся сержант. – Вину за свои грехи отмывать.

– Ау тебя их нет?

– Все мы грешники. А мины на берегу мы им не давали ставить. Пытались немецкие саперы ковыряться, но мы их пару раз хорошо шуганули. Они своих убитых на веревках потом наверх втаскивали. Ну, кое-где, может, и успели воткнуть штук несколько. Там снег просел, их хорошо видно.

– Пулеметов много?

– Хватает. Они же всю силу не показывают. Бьют из одного-двух, а остальные в укрытиях. Думаю, что на этом участке штук шесть имеется.

«Этот» участок предстоит брать 2-му и 3-му взводам. Получается, один ствол на сорок-пятьдесят метров. Хватит, чтобы положить половину людей, пока будем ползти или бежать через отмель и речку. Сержант, сообразив, что я не штрафник и все же лейтенант, угостил нас табачком. Посидели вместе с Левченко, Осиным и Султаном Бакиевым.

Заглянул к нам и командир 2-го взвода Петя Фалин. Обсуждать и выдумывать всякие хитрости желания не было. Все очень просто. Фланговых охватов не будет, да они и невозможны в данной ситуации.

– Хоть бы отмель и речку без шума проползти, – выразил общую мысль Фалин.

А Левченко, гася окурок о снег, мрачно предрек, что если не помогут минометы и артиллерия, ни хрена толку не получится. Разведчику надоело слушать наши разговоры. Что надо, он передал. Повесил на плечо автомат и, пожелав удачи, пошел к себе.

Раздали гранаты. В основном РГ-42, легкие, удобные в наступлении. «Лимонок» досталось немного, но они и не нужны в атаке. Хотя эффект от них большой. Притащили ящики со старыми гранатами РГД-33, которые я не любил из-за сложности. Бывалые бойцы с ними управлялись легко, а новички побаивались. Если случайно встряхнуть поставленную на боевой взвод РГД-33, то она могла взорваться через четыре секунды прямо в руках.

В действиях штрафной роты очень многое зависит от командира подразделения, которому мы приданы во время наступления (бывает, и обороны). Левченко рассказывал, попадались такие, кто потирал руки, встречая три-четыре сотни штрафников, которыми можно расчистить путь, а по их трупам вырваться вперед. Порой бросали в бой без всякой подготовки на матюках и угрозах: «Трибунал! Расстрел! Попробуйте только залечь!»

Подобная практика к хорошему не приводила. У капитана Тимаря характер крепкий, на нем не поездишь. Но и он вынужден был иногда подчиняться дуракам в полковничьих погонах. Большие звезды не желали понять, что прислали на подмогу не смертников и не пушечное мясо, а обычных бойцов, допустивших те или иные прегрешения. Если при неумелом руководстве погибнут штрафники, то атаковать и наступать все равно придется солдатам стрелкового полка.

На этот раз командир полка попался нормальный. Подполковник в длинной кавалерийской шинели поставил общую задачу, указал Тимарю на сильные и слабые места в обороне противника. Нам была обещана огневая поддержка батареи полковых «трехдюймовок», 82-миллиметровых минометов и взвода станковых пулеметов «максим». Время выбирать не приходилось – только под утро, когда лед еще крепкий.

Вечерняя атака была бы для нас более удобной. В случае неудачи, если застрянем на нейтралке, – впереди целая ночь. Но к вечеру ледяная поверхность речки покрывалась талой водой от разрывов снарядов и мин, которыми в течение дня разбивали лед.

Командир полка, оставив нам начальника штаба, пошел по своим делам, а Тимарь упрямо допытывался, почему нельзя помочь нам тяжелыми 120-миллиметровыми минометами. Начштаба полка, молодой майор, помялся, может, хотел соврать про недостаток боеприпасов. Не выдержав взгляда Тимаря, пробормотал, что не разрешено применять крупные калибры по приказу начальника артиллерии корпуса. Возможно, это было связано с предстоящим наступлением фронта. Николай Егорович, по званию ниже начштаба, но обладавший правами командира отдельного полка, попросил:

– Не получится без сильного удара. Хотя бы полсотни мин «стодвадцаток» и три-четыре залпа из гаубиц. Грохотом фрицев на десяток минут оглушить, а через десять минут мы уже на том берегу будем.

Начштаба промолчал.

– Понимаешь, майор, – жестко давил наш ротный, – мы пойдем все равно, у нас выхода нет, дашь ты свою сраную артподдержку или нет. Пойми одно. Нас уже заранее с учетов поснимали. Завтра к полудню, дай бог, если четвертушка от роты останется. Но ведь следом вы пойдете. Ладно, оставим пустой разговор. Не жалей хотя бы мин к батальонным минометам.

– Дам, что смогу, – заверил майор. – Гранат еще подброшу. Батя разрешил вам трофейные автоматы передать. Штук двенадцать.
– Ладно, спасибо и на том.
Ну, вот она и атака! Закончившаяся, едва начавшись. Сорок с небольшим бойцов и сержантов моего взвода, оставшиеся в живых, лежали, зарывшись в снег под обрывом. Не меньше сорока человек лежали мертвые на откосе и наверху, когда до вражеской траншеи оставалось всего ничего. Мы крепко там схватились, но нас смахнули пулеметным огнем.

Те, кто совсем потеряли головы и побежали назад через речку, остались на льду – еще два десятка тел, раскиданных между полыньями от мин и снарядов. До отмели на левый берег добрались и спрятались среди поваленных деревьев и в кустарнике очень немногие. Может, десяток бойцов, а может, и меньше. Вот и весь мой взвод.

Из немецких траншей старательно сыпали мины, пытаясь добить оставшихся в живых. Нас защищал отвесный, подмытый снизу обрыв и наметенный снеговой откос метра два высоты. Поставленные на вертикальную наводку 80-миллиметровые минометы давали при стрельбе большой разброс, а чтобы достать вжавшихся в глинистую стену людей, требовалось бросать мины с большой точностью.

Целиться и вести огонь мешали немцам с левого берега (не обманул подполковник!) наши батальонные минометы. Угодили пару раз удачно. Наверху с такой силой рванул немецкий боезапас, что мы ощутили толчок сквозь многие метры земли. Немецкие минометы замолчали. Установилась временная тишина. Только стонали и матерились раненые, а немцы прикидывали, сколько штрафников осталось в живых и чего от нас ждать.

После передышки попытались достать гранатами. Противопехотная граната М-24 с деревянной рукояткой длиной тридцать сантиметров, удобная штука для дальних бросков. Мне приходилось видеть, как крепкий тренированный боец швырял ее метров на семьдесят. Для большинства такое расстояние слишком велико. Из траншеи мало кто зашвырнет «колотушку» дальше, чем на полсотни метров.

«Колотушка» звучит в моих словах без тени пренебрежения. Сейчас эти удобные немецкие гранаты смертельно опасны. Они падают на смерзшийся снег, катятся и взрываются, не достигнув обрыва метров десяти. Осколки сыплются сверху, не причиняя вреда. Но если найдется ариец посмелее и подползет ближе, гранаты станут взрываться у нас на головах.

Подползти им не дает пулеметный огонь «максимов» и винтовочные выстрелы. Нас поддерживает полк и оставшиеся в живых штрафники. Я уверен, что пока жив Николай Егорович Тимарь, на произвол судьбы остатки взвода не бросят. Только и фрицы все равно найдут способ сократить нас до нуля.

Подсчитали личный состав. Нас сорок четыре человека. Из командиров со мной Левченко, Матвей Осин и Султан Бакиев. Командир отделения Крючков погиб наверху, четвертый сержант лежит на льду, рядом валяется автомат. Он один из первых, кого срезали пулеметной очередью в начале атаки. Тяжелораненых у нас двое. Это те, кто не могут двигаться и, наверное, долго не протянут.

Еще человек восемь имеют легкие ранения, я включаю их в список тех, кто сможет воевать дальше. А воевать нам придется очень скоро. Курим, вяло переговариваясь:

– Попали в дыру, епть!

– Да, отсюда без подмоги не вылезешь.

– Где она, твоя подмога? Вон на льду лежит. Вороны уже клюют.

Вороны, действительно, не обращая внимания на стрельбу, подбираются к мертвым. Одна уже расклевывает пробитое пулей лицо. С левого берега стучит выстрел. Ворона с карканьем тяжело взвивается вверх. Боец рядом со мной старательно выдалбливает лопаткой нору в обрыве. Его примеру следуют остальные. Я тоже извлекаю из чехла лопатку и разгребаю льдистый снег с вмерзшей травой.

Одинокая мина, словно натягивая струну, набирает высоту. Застыв на самой верхней точке траектории, трехкилограммовая стальная тушка с воем летит вниз. Я замираю, чутьем угадывая, что она летит в нашу живую цепочку. Грохот, столб снега и отчаянный крик. Все замирают.

– Нашшупали! – выдыхает рядом со мной долговязый Легостаев.

Раненый продолжает кричать. Несколько мин взрываются с перелетом, одна обваливает пласт земли с края обрыва. Еще две мины рушат кромку льда у берега. Взлетают фонтаны ледяного крошева, воды, пучки водорослей. Со льда неожиданно вскакивает один из «убитых» и бежит к нам. Проваливается по колено в воду, с необыкновенной резвостью выбирается из полыньи и, пригибаясь, несется к обрыву.

Запоздало рассыпается пулеметная очередь, но боец уже достиг мертвой зоны и, тяжело дыша, брякается возле нас. Это Иван Рябков – из моего взвода.

– Ну, ты даешь, Ванюха! – хлопает его по плечу Матвей. – Как же у тебя выдержки хватило под пулями на льду отдыхать?

– Тебе бы такого отдыха!

– А чего тогда через речку удирал? Совсем башку с перепуга потерял. Кто убегал, все на льду и остались.

– Умный ты, Матвей, – клацает зубами и трясется от холода насквозь мокрый боец. – Жаль, тебя тогда рядом не было. Присоветовал бы что-нибудь толковое.

– Ну, ничего, здесь не слаще. Мы же под фрицами лежим. Гранатами по нам развлекаются.

Иван Рябков – добродушный, веселый парень, откуда-то с Чувашии. Во взводе к нему относятся хорошо, подсмеиваются над его наивностью. Сейчас все рады, что Ванька живой, хоть и мокрый до нитки. Я тоже одобрительно хлопаю его по плечу и ползу к парню, который попал под мину. Наш главный санитар Федор Запорожец, по прозвищу Бульба, даже не тратит на него бинтов. Объясняет, что раны смертельные. Впрочем, я и сам это вижу. Разорван бок, из-под фуфайки выползают бурым комком внутренности. Санитар передает мне удостоверение «бойца переменного состава». Этот тоже свою вину искупил.

С посиневшим от холода Ванюхой Рябковым ребята делятся сухим бельем, тряпками на портянки. Матвей Осин грозно спрашивает, куда делась винтовка.

– Утопла. И я чуть не утоп, – под смех окружающих начинает оправдываться Рябков. – Зато подсумки с патронами на месте. И вот, гранаты.

Хотя стрельба не прекращается, немцы слышат смех. Это их злит, и по нам снова отрабатывает миномет. Но мины немцы экономят. Не они, а мы наступаем, боеприпасы надо беречь. Ваня Рябков, жестикулируя, рассказывает, чего натерпелся, пока лежал на льду.

– Когда нас с откоса сбросили, все назад побежали. Я – тоже. Сашка Мякотин впереди, я – за ним. Очередь как пошла, я сразу на лед брякнулся, а Сашка, бестолочь, все бежал. Ему поясницу очередью пробило. Начал шевелиться, кричать, а фрицы давай добавлять. Да никак не попадут. То из ватника пулей клок вырвет, то возле ног лед кусками разлетается. Добили бедолагу. В каждого, кто на льду лежал, пули всаживали. Кто-то, как я, отлежаться хотел. Ему снайпер башку насквозь вместе с шапкой пробил. Поднялся, считай, уже мертвый. Шаг вперед, шаг назад – видать, мозги вышибло. Упал и больше не шевелился.

– Ванька, а ведь у тебя макушка белая, – сказал Пушкарь. – Была такая или седой сделалась, пока там лежал?

Рябков пошарил по коротко стриженной голове, отмахнулся: хрен с ней, с макушкой. Главное – башка цела.
– Там не то что седым, а обосраться три раза можно было. То из пулемета пройдутся, то снайпер-сука по шапкам шмалять начинает. Хлоп, и клочья по льду разлетаются. Вот, наверное, и волосы побелели, пока своей очереди ждал. Мина в промоину метрах в трех шарахнула, парень на краю лежал. Булькнул в воду, как и не было. Меня от осколков наши мертвые спасали. Несколько мелких и я словил…
Пошел снег. Крупный, влажный, пока редкий. Чтобы занять бойцов, приказал долбить норы поглубже. Только много ли надолбишь в промерзшей глине? Это она сверху раскисла, а глубже как камень. Собравшись тесной кучкой, обсуждали положение. Сошлись на том, что времени у нас час-два, может, чуть побольше. Фрицы-уроды все равно что-то придумают. Пушкарь с запекшейся резаной раной на щеке и порванной губой рассуждал, как опытный артиллерист:

– Минометов у них немного, да и наши с левого берега не дают разгуляться. Если притащат 50-миллиметровые «подносы», быстро нас прикончат. Они хоть и слабые, но точность на близкое расстояние хорошая. И укрывать их легко. Прямо из траншеи будут лупить.

Еще Пушкарь начинает рассказывать про шрапнель и бризантные снаряды. От них обрыв и наши смешные норы не спасут. Снаряды этого типа взрываются в воздухе и выкашивают сверху все подчистую. Грамотные рассуждения бывшего капитана прибавляют уныния:

– Во, вляпались… отсюда уже не выбраться. Только вперед ногами.

– А куда выбираться? Хоть взад, хоть вперед – везде смерть. В яму закапывать потащат, скажут: «Молодцы, искупили вину».

Чтобы прекратить ненужную болтовню, приказываю всем почистить оружие. Кроме моих бойцов на льду, в стороне лежат и штрафники 2-го взвода. Не могли же они все погибнуть? Наверняка кто-то, как и мы, укрылись под обрывом.

– Матвей, пройди осторожно на левый фланг. Может, кого из второго взвода найдешь. Пусть к нам присоединяются.

Осин молча кивает и уходит, держа под мышкой автомат. Мы чистим оружие, а Федор Бульба занимается с ранеными.

Султан Бакиев, умело и быстро набивая диск патронами, рассказывает мне свою биографию. Отношения между нами установились с первого дня чисто официальные. А тут он решил исповедоваться. Я не против. Закуриваем из одного кисета. Бывший старлей, не забывая протирать каждый патрон, продолжает набивать диск.

– Мне, Вячеслав, тоже досталось. Сам знаешь, командиры взводов больше месяца-двух на передовой не держатся. Я это в первой атаке понял. Из трех взводных в роте один я остался. Двое других – наповал. Наверное, и по фрицам стрельнуть не успели. Через неделю меня ранило. Веришь, фриц в упор целую очередь всадил. Полевую сумку в клочья, приклад автомата раскололо. Две пули в бок поймал, одну – в шею. Так я его голыми руками задушил, до того жить хотелось.

Я знал по документам, что Султан Бакиев после окончания пехотного училища в Казани участвовал в боях под Орлом, прошел до Днепра, освобождал Киев. Менее чем за год получил два ордена и вырос от младшего лейтенанта до командира роты. В штрафники попал за то, что в его роте сбежали сразу четверо вновь призванных новобранцев.

Начали проверку, нашли, как водится, всякие недостатки в идейно-политическом воспитании, а так как замполит был новый, все свалили на командира роты. Бакиев получил, на мой взгляд, слишком суровое наказание: пять лет лагерей с заменой на два месяца штрафной роты. Я недолюбливал самоуверенного, строптивого татарина, но то, что он командир умелый, не сомневался. Сержант звонким щелчком закрыл крышку заряженного диска и подмигнул мне.

От резкого звука вздрагивает мой ординарец Савельев, парнишка лет восемнадцати. Обхожу, проваливаясь в глубокий снег, участок под обрывом, куда не залетают пули. Наше жизненное пространство – метров сто без малого. Дальше откос, на который мы все же сумели вскарабкаться на рассвете. Не видя большого толка от уголовников, я включил почти всю их компанию в передовую группу. Если будут мины, лучше лишиться их, чем ребят способных и желающих воевать.

Здесь рванули, как минимум, две мощные мины-«лягушки» и несколько обычных противопехотных. Застывшие трупы бойцов раскиданы по всему склону. Но большинство уголовников сумели схитрить. Из их компании лежит лишь неудачливый вокзальный вор Буленок. Ему размочалило миной ногу, превратив до колена в месиво. Лужа крови и разбитая винтовка. Иван Рябков показывает торчащую металлическую крышку:

– Осторожно, Пантелеич! Вон еще мина.

– Вижу.

Склонившись над убитым бойцом, Иван достает документы и вынимает из подсумков гранаты. Две штуки подает мне. Снова противный вой мины и разрыв на льду речки. Пережидаем, сидя у откоса, короткий обстрел. До извилистых позиций полка метров триста. В некоторых местах – ближе. Я вижу высовывающиеся головы в шапках и касках, кто-то машет нам рукой. Это называется моральная поддержка. Спасибо хоть за нее.

Когда возвращаемся, с удивлением вижу командира второго взвода Фалина. Обнимаемся, как родные. Вот кого не ожидал встретить. Второй взвод, бежавший в центре, выкашивали, как на стрельбище. Но Петр Петрович Фалин добежал. Ладонь и шея перемотаны бинтами, телогрейку словно изодрали когтями – попал под осколки. Вместе с лейтенантом два десятка бойцов. Ого, нас уже шестьдесят с лишним человек!

Фалин, то ругаясь, то возбужденно хлопая меня по спине, рассказывает, в какой переплет они попали. Взвод заметили, когда люди вступили на лед речки. Многих скосили прямо на льду, часть повернула назад, а остальные упорно бежали к обрыву. Дважды пытались взобраться вверх по откосу и дважды откатывались. Почти все сержанты погибли. Те, кто пытался спастись, убегая на левый берег, тоже остались на льду.

– Вот такие дела, – морщась, рассказывал Петр Петрович.

Бульба, размотав бинты, выдернул из ладони крепкими желтыми ногтями острый, как ученическое перо, осколок. Шею тоже зацепило. Вырвало клок мяса под нижней челюстью. Перевязав лейтенанта, Бульба сообщил, что Петру крепко «свезло». Если бы осколок пониже угодил, пробил бы горло.

– Свезло, – шмыгнул носом бывший пчеловод. – А особенно взводу. Вы хоть с фрицами успели подраться, а у меня половина людей на льду осталась. А самые героические личности на левый берег успели смыться.

– Ладно, хватит. Сейчас впору о себе подумать.

– Хватит, – как эхо, повторил Петр Петрович и осмотрел отвесный обрыв, кучи льда и снега внизу. – У тебя тут можно часок-другой отсидеться. А нам укрытие хреновое досталось. Полчаса назад вложили мину, одного – наповал, второй кровью истек.

Снова курим и совещаемся. Если просто сидеть – с ума сойдешь! Бакиев куда-то исчезает, вскоре возвращается, вывалянный в глине, с расцарапанным лицом.

– Пойдемте, глянем, товарищ лейтенант.
Идем втроем, вместе с Петей Фалиным и сержантом Бакиевым. Неугомонный татарин отыскал в снегу расщелину, промытую талой водой. Она совсем узкая, но тянется метров на тридцать. Будь расщелина пошире, по ней можно было провести часть людей и броситься в атаку с близкого расстояния. Но подходы сверху наверняка заминированы.

Султан Бакиев из Казани ордена и звания получал не зря. Ситуацию оценивает сразу, говорит коротко, деловито, помаргивая раскосыми глазами. До темноты нам не продержаться (я это знаю и без него), снег усиливается, и немцы скоро начнут действовать более активно.

Дождутся, пока подсыплет еще снежку, и выроют подходы. Из-за плохой видимости огонь с левого берега становится не такой эффективный, и фрицы поползут выкуривать нас гранатами и взрывчаткой. А может, подвезут огнеметы, тогда совсем весело станет. В любом случае терпеть у себя под носом уцелевших штрафников, которые, по их мнению, способны на все, фрицы долго не будут. Здесь они абсолютно правы. Загнанные в ловушку люди способны на многое.

Пока идет густой снег, мы снова бросимся в атаку по единственному, подходящему для быстрого наступления откосу. Там уже лежат сорок наших убитых товарищей. Мы ничего не смогли сделать, когда нас было более сотни, но если хотим жить, придется действовать, не считая количество.

– Главное – ввязаться в драку, а там видно будет, – изрекает Василь Левченко.

– Это ты сам придумал?

– Не… кто-то из старых полководцев.

– Наполеон вроде так говорил, – сообщает Петро Фалин.

Лихорадочно обсуждаем один, другой, третий варианты. Все сходится на том, что придется толпой, не глядя на потери, прорываться к траншее. Снова умную мысль подает бывший командир роты Бакиев.

– Фрицы нас ждут. Надо их опередить. Предложение такое. Я с напарником протискиваюсь в расщелину. Там можно пролезть. До траншей останется метров пятьдесят. Я на тренировках РГ-42 на шестьдесят метров кидал. «Лимонки» мощнее, но они тяжелые, не доброшу. А «эргешки» всего четыреста граммов весят. Буду кидать с задержкой, чтобы в воздухе рвались. Конечно, это не мины, но фейерверк обещаю.

– Когда атакуем? – спрашивает Левченко.

– Когда Бакиев сигнал подаст. И еще, вон там уступы на обрыве имеются. Пушкарь, возьмешь «Дегтярева», все диски и карабкайся наверх. Голову не высовывай, а огонь откроешь после первого взрыва. Стреляй, не жалея патронов, лишь бы шума побольше.

Все приходит в движение. Подготовка идет лихорадочно и нервозно. Мы знаем, что большинство не выживет. Точнее – погибнет. От этого слова веет запахом холодной глины в братской могиле. Но другого выхода нет.

Помощи нам ждать не от кого. В лучшем случае поддержат с левого берега минометным огнем, который в быстротечной атаке ничего не решает. Суету прерывает взрыв. Внезапный, без шелеста и звука летящей мины.

Просто взрыв, который обреченный человек не слышит. И сразу, вслед за ним, короткий крик. Мы забыли про осторожность, готовясь к атаке. Кто-то из бойцов встал в рост, подтягивая потуже ремень. Он катается по снегу, зажимая ладонями лицо, и отбивается ногами от людей, которые пытаются ему помочь.

Бульба и двое добровольных помощников вжимают раненого в снег. Я его узнаю. Это один из окруженцев, мужик лет тридцати. Он прожил в оккупации полтора года, работал на мельнице или мукомольне и получил два месяца штрафной роты «за пособничество врагу». Боец бился, мычал, пытался встать.

– На бок! – крикнул мудрый Бульба. – Он сейчас кровью захлебнется. Вот так… так.

Лицо пригнули вниз, а старый фельдшер, уже достав плоскогубцы, разжимал рот. Одуревший от боли и страха боец хватнул его остатками зубов. Бульба с руганью выдернул пальцы.

– О, б ля! Ему жисть спасаешь, а он руки калечит. Пантелеич, дай шомпол.

Я протянул Бульбе шомпол от пистолета ТТ. Санитар вдавил шомпол между челюстями, заставив раненого раскрыть рот. Из верхнего неба торчало острие осколка.

– Дергай, – торопил его Левченко.

– За хрен себя дерни, – огрызнулся Бульба. – Нельзя осколок трогать. Рана будет большая, кровью захлебнется в момент.

Запорожец кусками бинта промокнул раненому рот, сполоснул спиртом, хлебнул сам и втолковывал мычащему от боли парню:

– Кирюха, если жить хочешь, лежи лицом вниз. Осколок тебе рану закрыл, кровь почти не идет. Сплевывай потихоньку и терпи. В санбате вытащат и дыру заткнут. А у меня тампонов нет.

Быстро формировали группы и отделения. Шестьдесят человек разделить не хитро. Судьба 1-го взвода, которым командовал лейтенант Малышкин, была нам неизвестна. Он наступал за поворотом речки. С нашей позиции виднелись несколько засыпанных снегом тел на отмели левого берега. Там шла на рассвете особенно сильная стрельба. Петро Фалин, наступавший ближе к ним, предполагал, что им не дали даже перебраться через речку.

– Когда атака? – раздавались нетерпеливые голоса.

– Скоро там?

А у меня невольно билось в голове: «Как побежим, так и ляжем». Снег сыпал густо. Траншеи полка, которому мы пробивали путь на правый обрывистый берег, уже скрылись за белой завесой. Догадайтесь, ребята, поддержите нашу безнадежную атаку. А не догадаетесь, черт с вами! Завтра мимо наших тел сами пойдете этот чертов плацдарм брать.

Я приготовил свое оружие. Трофейный автомат МП-40, знакомый каждому. Его почему-то будут упорно называть «шмайссером». Хотя немецкий конструктор Хуго Шмайссер отношения к нему не имел. Его автомат с деревянным прикладом выпускали малыми сериями, и широкого распространения он не получил.

В запасе у меня три с половиной магазина к автомату, то есть сто с небольшим патронов. Хватит на четверть часа боя. А дольше он и не продлится. Потертый ТТ, выданный еще в Ростовском училище. Надежный друг! В госпитале я его в подштанники и под матрац прятал, чтобы не заменили при выписке. За поясом и в карманах штук пять гранат: «лимонки» и РГ-42.
В последний момент появилось пополнение. Трое ребят из взвода Фалина. Или отсидеться хотели, или никак не могли выбраться с обстреливаемого пятачка. Три активных штыка в нашем положении – неплохая подмога. Тем более обозленные от непрерывного напряжения, промокшие бойцы рвутся в бой с нетерпением. Ну, вот, теперь можно начинать. Двинулись!

Глава 7

Старший лейтенант Султан Бакиев успел бросить семь или восемь гранат. Они не долетели до вражеской траншеи – кидать из расщелины было несподручно. Но разжалованный старший лейтенант бросал гранаты умело, давая запалу отработать секунду, и лишь затем швырял их. РГ-42 взрывались в воздухе, раскидывая веер осколков, которые заставляли часть фрицев нырять за брустверы, а другую часть беспокойно оглядываться по сторонам.

Он не успел израсходовать весь запас, в него стреляли сразу несколько человек. Пуля попала старшему лейтенанту в лицо, он исчез в расщелине, подминая и спасая своим мертвым телом напарника, подававшего гранаты. Немцы тоже успели забросить в расщелину две-три «колотушки», которые изорвали старлея и ранили напарника.

Пушкарь, бывший командир артиллерийской батареи, а теперь рядовой пулеметчик, гнездясь на уступе, бил длинными очередями по брустверам траншей. Я слышал этот непрерывный треск и разрывы гранат, когда шестьдесят штрафников, оставшихся в живых, бежали вместе со мной вверх по откосу.

То, что две трети из нас добрались до траншеи, – спасибо Бакиеву и Пушкарю. Бежали без «ура» и выкриков, с каким-то утробным воем. Люди падали один за другим, но некоторые были лишь ранены и снова поднимались. Ненависть и желание вцепиться в глотку врагу гнали нас мимо окоченевших тел наших товарищей, погибших на рассвете.

Получилось так, что безысходность и отчаяние (это любят иногда громко называть героизмом) перевесили чашу весов. Немецкие пулеметчики стреляли до последнего. Успели изрешетить часть бежавших на них русских «Иванов».

Но все происходило слишком стремительно. Пули, пробивая одно тело, застревали в другом. А вперед вырывался уже следующий русский, в телогрейке, испачканной кровью или глиной. И тонкий, острый, как жало, штык легко пропарывал добротную серую куртку с многочисленными карманами, яркими петлицами, распластанным орлом над верхним карманом.

В этой красивой куртке, перепоясанной кожаным ремнем с вещей надписью «С нами Бог», было легко и удобно маршировать, бегать, ползать, но она не могла защитить от трехгранного штыка или выстрела в упор.

Второй пулеметчик, державший в руках металлическую ленту, успел только отшатнуться и сделать движение, чтобы перехватить рукоятку пулемета. Сержант Осин выпустил очередь ему в голову, и ослепительная вспышка была последним, что немец успел увидеть. Жилистый, легкий в движениях белорус Левченко стрелял частыми очередями. Пуля разодрала телогрейку, полоснула по телу, но он этого даже не почувствовал.

Уголовника Пикалова гнала, тащила толпа, сгрудившаяся в траншее возле пулемета. Он не мог выдернуть винтовку, за что-то зацепившуюся ремнем. Молодой, почти мальчишка, немецкий солдат, в белом маскировочном костюме и каске, тоже дергал свою винтовку, и ствол ее неумолимо приближался к груди Пикалова. Из-за спины, над самым ухом звонко грохнул выстрел, и немец застыл. Не дожидаясь продолжения, Пикалов проворно упал на покрытое досками дно траншеи.

Мальчишка в маскировочном костюме свалился рядом с ним. Попытался подняться, но удар прикладом пришелся в ухо, пониже края каски, и кровь брызнула на лицо Пикалова. Он закрыл глаза и обмяк. Неизвестно, кого ударят следом. Лучше отлежаться.

Иван Рябков и бывший вор Дега едва увернулись от автоматной очереди в упор. Рябков выстрелил с колена и ранил немца. Дега прыжком одолел расстояние до автоматчика и задушил его огромными татуированными руками. Унтер-офицер, в белой каске, прошил очередью бывшего уголовника в упор. Следующая очередь едва не досталась Ване Рябкову, чудом уцелевшему на льду и сумевшему нырнуть под ноги унтеру.

На унтерских курсах тоже учили неплохо. Фриц хоть и потерял равновесие, но и, лежа на боку, продолжал стрелять. Пули откалывали щепки от жердей, крепивших стены траншеи. Веер пуль приближался к нам с Левченко, но мы опередили немца, выстрелив одновременно.

Нас обогнали сразу несколько человек, а я наклонился над Ваней Рябковым. Фуфайка была в крови. Иван попал в штрафную роту за пустячное дело, в двадцать лет имел жену, ребенка, и я очень хотел, чтобы он выжил. Пули миновали его, просто парень сильно ударился. Я рывком помог ему подняться.

Впереди шла драка. Или рукопашный бой. Это когда бьют друг друга чем попало: штыком, ножом, прикладом. Велихов, дивизионный разведчик, разжалованный за трусость, дрался отчаянно. Сломал приклад винтовки, получил удар ножом в лицо, но, извернувшись, вогнал немцу винтовочный ствол между ключиц.

Крепкий щекастый солдат умело, как на плацу, попытался достать меня штыком. Я надавил на спуск, хлопнул одиночный выстрел. Лихорадочно выдернул из-за голенища запасной магазин. Подраненный щекастый ариец уже не лез со штыком, но так же проворно передергивал затвор винтовки, загоняя патрон в ствол.

Он успел бы выстрелить первым, потому что ранил я его легко. Оставалось лишь нажать на спуск. Секунда! Хрен тебе! От отчаяния и злости я отбросил автомат и заученным за долгие месяцы тренировок движением попытался вывернуть винтовку. Ведь я учил этому других! Немец весил килограммов девяносто, а мощные руки отбросили меня прочь. Боров, откормленный и натренированный, чтобы убивать, изо всех сил пытался достать меня пулей или штыком.

– Не выйдет, сука!

Я орал, зацепив ногами, как крючком, сапоги здоровяка. Он свалился, Василь Левченко, оказавшийся вовремя, не жалея, всадил в него остаток диска. Я поднялся, подобрал свой автомат. Живых немцев поблизости не было. Впереди и слева поднимались столбы минометных разрывов. Неужели нас решили поддержать? Я бежал по траншее вместе с Левченко. Это было неправильно. Два командира не должны находиться рядом. Попадем под одну гранату или очередь, и взвод (вернее, остатки) будет обезглавлен.

Я выскочил на бруствер. Из гнезда неподалеку разворачивали станковый пулемет. Неприцельная очередь ударила бойца, который бежал впереди, в ногу. Брызнули клочья крови и обмоточной ткани. Левченко, я и мой ординарец Савельев успели упасть. Боец ворочался и, что-то выкрикивая, пытался встать. Почти напрочь оторванная нога болталась отдельно. На снегу темнели пятна крови.

– Лежи, не двигайся! – крикнул я, но тяжело раненный боец, наверное, уже ничего не понимал.

Еще одна очередь свалила его на снег, а немец, не жалея патронов, бил в нашу сторону. Нас защищал двойной бруствер запасного пулеметного окопа. Пули сносили верхушку, куски мерзлой земли, и бруствер разваливался на глазах. Надо бросать гранаты! Но почему я тогда медлю, и медлит Левченко? Пули шли так густо, что невольно вжимали всех троих в землю. Боец впереди нас, простегнутый полсотней пуль, превратился в бесформенный комок.

Я наконец нащупал гранату. Это была «лимонка», опасная и для нас большим разбросом осколков. Но искать другую не оставалось времени. Разогнул усики и, выдернув чеку, неловко бросил ее, загребая рукавом снег. Поднимать выше руку не рискнул. Граната взорвалась с недолетом, и вместе с пулями над головой засвистели осколки. Но пулемет замолчал.

Мелькнула мысль, что немцы убежали. Но я ошибался. Это были не немцы, и они не собирались убегать. Солдаты в кубанках, из казачьего полка «СС», поднимали пулемет на руках, зная, что следующие гранаты влетят к ним. Пулемет МГ-42 был на станке, и чтобы приподнять тяжелую треногу, требовалось несколько секунд. Этих секунд у них уже не оставалось.

Мы стреляли все трое. Один из пулеметчиков упал, второй, пригнувшись, убегал по траншее. Мы бежали следом. Ординарец Савельев старался обогнать нас. Позади слышался топот и тяжелое дыхание еще нескольких бойцов. Снова закончился магазин. Я вставил в гнездо последний.

– Ложись!

Это крикнул Левченко. И снова мы успели упасть, опережая пули, летящие навстречу. Под них попал замешкавшийся боец. Четверо или пятеро в немецких касках и казачьих кубанках перемахивали через бруствер, прикрывая друг друга огнем. Мы торопливо бросали вслед гранаты. Траншею заволокло дымом. Из облака копоти вылетела трассирующая очередь, разрывные пули трещали, разбрасывая куски глины.

Мы стреляли наугад, потом вылезли на бруствер. Неподалеку лежал труп казака в кубанке, остальные отбежали уже далеко. Магазины автоматов и казенники винтовок были пусты – мы опустошили их в быстротечном бою. Левченко громко свистел вслед убегавшим и матерился. Савельев, отыскав запасную обойму, лихорадочно выпускал пулю за пулей, но ни разу не попал.

На левом фланге наступал первый взвод. Большинство уже достигли траншей и тоже вели огонь по отступающим. По льду катили на руках «сорокапятки», тащили противотанковые ружья. По нашим следам шли пехотные роты. Их легко можно было отличить по каскам и шинелям. Штрафники в основном были в телогрейках, а каски не носил никто. «На чужом горбу! – бормотал я. – Легко на чужом горбу!» В этот момент я забыл, что вел штрафников, которым было предписано любой ценой зацепиться за правый берег. Рота получила задачу, которую требовалось выполнить, а судьба людей никого не интересовала. Но мы ведь тоже имеем право на жизнь!

Немцы и казачья часть отступили и заняли вторую линию траншей, метрах в семистах от нас. Им не дали там закрепиться. С левого берега равномерно и глухо били гаубицы и тяжелые минометы. Легкие пушки, их переправили не меньше десятка, вели непрерывный огонь. Под этим сильным прикрытием пехотный полк выбил противника из второй линии. Нас оставили в покое.

Никто не командовал, не отдавал приказы. А кем командовать? Вокруг лежали сплошные трупы, ворочались раненые, которых перевязывали мы сами, потому что санитаров не хватало. А командование полка, наверняка забывшее про нас, докладывало, что полоса обороны прорвана, плацдарм взят, ведется наступление.

Впрочем, по чьему-то приказу из санитарной повозки нам вытряхнули мешок индивидуальных пакетов и завернутую в пергамент стопку дощечек для накладывания шин на перебитые руки и ноги. Николай Егорович Тимарь обнимал меня. Славка, жив? Жив! Капитан был в такой же извалянной фуфайке со вспоротым рукавом, виднелась пропитанная кровью повязка.

– И Пчеловод наш жив! – он расцеловал Петра. – А где Левченко?

Левченко он обнимать не стал, хлопнул по плечу и грустно сообщил:

– Малышкина-то убили! Вот как…

Я знал, что командир первого взвода и, по существу, заместитель Тимаря старший лейтенант Малышкин воевал вместе с капитаном уже давно. Они были близкими друзьями. Малышкина убили в начале атаки, ранили помкомвзвода, и атака под сильным огнем захлебнулась. Тимарь и замполит Зенович тщетно пытались поднять людей, но крупнокалиберный пулемет из дота с легкостью доставал свои жертвы через речку.

Накануне хорошо замаскированный дот разглядеть не удалось. Тимарь рассказывал, как пытались попасть в амбразуру. Никак не удавалось. Тогда выкатили на прямую наводку трехдюймовую полковушку. Она успела сделать лишь несколько выстрелов. Тяжелые пули за считаные минуты выбили расчет.

Послали еще артиллеристов, но стрельбу им вести не дали, кого – убили, кого – ранили. А пушку расклевали бронебойными пулями, повредили откатник. Так она и стояла на пригорке, а вокруг – погибшие и тяжелораненые артиллеристы.
Дот разбили во время нашей второй атаки. Командир полка, в нарушение инструкций, разрешил пустить в ход шестидюймовые гаубицы. Понадобилось два десятка тяжелых снарядов, чтобы расколоть железобетон. Так что не нам одним тяжко пришлось. Спрятанный в доте 15-миллиметровый пулемет валил людей намертво.
Собирали живых и раненых, подсчитывали потери. Из расщелины в обрыве кое-как вытащили тело старшего лейтенанта Бакиева. После смерти он автоматически восстанавливался в прежнем звании, хотя мне еще предстояло писать представление. Султан Бакиев был убит пулей в лицо, а потом расщелину забросали гранатами. Он не стал надевать телогрейку, чтобы легче двигаться, и лежал в изодранной в клочья гимнастерке, изрешеченный осколками, с оторванной кистью руки. Возможно, последняя граната, которую он хотел бросить, взорвалась у него в руке.

Мы были многим обязаны этому упрямому офицеру, плохо сходящемуся с людьми. Его напарник выжил, почти все осколки принял на себя старший лейтенант. Пушкарю повезло. Он сумел со ступеньки обрыва выпустить три диска, а затем участвовал в атаке, получив лишь легкое ранение.

Потери были тяжелые. Капитан Тимарь заранее позаботился о подводах, на которых срочно увозили тяжелораненых. Из полка выделили две полуторки. Оказав первую помощь, отправили своим ходом в санбат раненых полегче. Не обошлось без самострелов. Парень лет двадцати трех топтался возле Запорожца и санитаров, но Бульба не обращал на него внимания.

– Самострел? – спросил Тимарь.

Бульба отмолчался. Парень, всхлипывая, глядел на бугор, куда сносили погибших. Снег уже прекратился, и, как часто бывает в марте, вовсю светило солнце. Снег на южных склонах съеживался и оседал. Тела убитых оставались скорченными и застывшими. Взрывы мин и гранат исковеркали многих бойцов до неузнаваемости. Их распознавали приятели, собравшись кучками. Кто-то уже выпил трофейного рома, слышались возбужденные голоса.

– Отведите его. Чего он здесь шатается? – сказал Тимарь, отворачиваясь от умоляющего взгляда самострела.

– Куда? – спросил сержант.

– Ну, к речке, что ли… не с погибшими же вместе хоронить!

Парень побледнел, хотел что-то сказать, но сержант прикрыл ему ладонью рот. Через пару минут внизу, возле проруби, отстучала очередь, затем вторая. Сержант с помощником ногами спихнули мертвое тело в прорубь.

Привезли полевую кухню. Гречневая каша с мясом, сало, хлеб, водка. Поминальный ужин? Помню, что разговоров в тот вечер было немного. Все до такой степени вымотались, что, едва стемнело, полезли в блиндажи спать. Остатки 2-го и 3-го взводов Тимарь приказал не трогать, а посты выставить из бойцов 1-го взвода.
– Вы, того, – хорошо выпивший капитан погрозил неизвестно кому пальцем, – обоссались сегодня. Малышкин геройски погиб. А вы караул обеспечивайте. И кашу доедайте. Ее много привезли, только есть некому.
Подсчитали потери. Точные цифры я уже не помню, но в моем взводе остались в строю двадцать четыре человека, а в роте – примерно сто тридцать. Погибло около ста пятидесяти человек. Их похоронили сразу после боя. Пришлось повозиться. Земля глубже, чем на полметра, была твердой, как камень.

Нашли воронку от авиабомбы и долго жгли там всякий хлам. Потом, подровняв оттаявшую землю, аккуратно уложили в нее тела. Немного не рассчитали. Верхний слой был на глубине меньше метра. Политрук Зенович приказал насыпать холм побольше. Соорудили деревянную пирамиду с надписью, что здесь похоронены воины 40-й армии, погибшие в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Фамилии погибших хранились в отдельной папке с указанием места нахождения могилы и ориентиров по местности.

Здесь лежали не штрафники, а бойцы Красной Армии, которых похоронили под винтовочные залпы.

Тем временем вдалеке слышался гул мощной артиллерийской канонады. Войска фронта шли в наступление. Так уж нужна была стоившая немалых жертв атака четырехсот человек почти без всякой поддержки? Нам говорили, что надо спешить, потому что вот-вот начнется половодье. Но лед по-прежнему держался крепко. Могу сказать только одно – я уверен, что за счет нас хорошо сэкономили технику и снаряды для орудий. Штрафники должны были смыть свою вину кровью, и они ее смыли.

Но непонятный горький осадок на душе остался, и я, не выдержав, высказал его капитану Тимарю. Он объяснил довольно просто, и в его словах звучала доля истины:

– Чтобы пробить плацдарм, мы по числу людей, считай, стрелковый батальон положили. Треть полка. А остальные еще бы дня три очухивались. А тут простой выход. Сунули штрафную роту, ну, и остались от нее лохмотья. Так она в штатах армии, считай, не существует. А полк пошел вперед без остановки.

Нас временно оставили на прежних позициях. Можно сказать – отдохнуть. Писали представления на погибших, раненых и особо отличившихся. Для снятия судимости, возвращения звания и наград. Позже эти документы утвердят в штабе армии.

Я закопался в писанину. Появились разные вопросы. По сложности задания, понесенным потерям на снятие судимости и реабилитацию могли рассчитывать не только погибшие, раненые, но и другие бойцы, участвовавшие в бою. Тимарь мне указаний никаких не давал, посмеивался:

– Решай сам. Ты же из боя не выходил, видел, кто как воюет.

Если бы это было так! Для меня эти две атаки, отсиживание под обрывом, рукопашный бой в траншеях слились во что-то непонятное. Запомнилось, что хорошо действовали командиры отделений, капитан Пушкарь, Иван Рябков, мой ординарец Савельев. Кого-то в бою я просто не видел, но они сражались. Иначе мы бы не взяли эту чертову траншею.

Ко мне в землянку пришел качать права бывший вор Тиханов. В атаку он бежал неподалеку от меня, но, как оказалось, в бою участия не принимал. Отсиделся где-то в укромном месте. Тем не менее он привел двух свидетелей, которые видели, как Тихий дрался с фрицами и двоих лично уничтожил. Солдаты явно врали. Один был из уголовников, с ним все ясно. Второй был обычный боец, попавший в роту за пьянку и утерю оружия. Его наверняка заставили врать.

– Тиханов, ранения вы не получили, а насчет действий в бою поговорим позже. А пока идите на свое место, продолжайте службу.

При всей моей неприязни к бывшему разведчику Велихову, трусливо бросившему своих товарищей, я подготовил представление на снятие с него судимости. В атаку он бежал в первых рядах, дрался умело, уничтожил двух фашистов. И хотя ранен не был, я все же написал: «В бою проявил храбрость и инициативу. Достоин снятия судимости».

Никто не заставил бы написать такие строки про бывшего полицая Терентьева, который вроде воевал неплохо и сумел выжить, не получив ранения. Тебе искупать свою вину до смерти или тяжелого ранения! Терентьев это понимал и ко мне ни с какими просьбами не подходил.

Кстати, в штабе армии начальство подошло жестко к вопросу реабилитации штрафников, проявивших в бою смелость и отвагу. Освобождали практически только тех, кто получил ранения. Капитан Тимарь ходил разбираться. Ему сообщили, что в политотдел назначен новый начальник. К штрафникам относится с явным предубеждением. Лично проверяет дела и освобождает очень немногих. Спорить с таким отношением было бесполезно.

Остатки роты продолжали занимать хорошо оборудованные немецкие позиции на случай контратак и попыток выхода из окружения немецких войск. Наши части ушли вперед, мы находились в тылу, но за время войны командование уже научилось предвидеть возможные осложнения.

Немецкие траншеи находились на возвышении, имелся хороший обзор, несколько блиндажей и дзотов. В качестве трофеев нам досталась исправная 50-миллиметровая пушка (вторую немцы успели взорвать) и два пулемета. Осталось также большое количество боеприпасов. Командование решило, что нет смысла оставлять здесь пехотную роту или батарею, и «доверило» прикрытие отвоеванных позиций штрафникам.

На каждый взвод приходилось метров по пятьсот-шестьсот линии траншеи. Левченко у меня забрали и назначили командиром 1-го взвода. Мне приходилось постоянно проверять посты, заниматься писаниной, а тут привязался Тиханов, упорно не отстававший от меня. Когда троица (он и два свидетеля) снова пришли ко мне, я поставил всех троих по стойке «смирно» и заявил, что если они покинут еще раз позицию без разрешения, то будут арестованы и отправлены в особый отдел.

Я знал, что Тиханов испытывает меня на прочность. Освободим его, потянутся остальные уголовники. А насчет особого отдела упомянул зря. Тиханов сразу уцепился за мои слова.

– Снова, значит, за решетку? За то, что мы кровь проливали и этот берег, считай, голыми руками взяли!

Не дослушав его, я повторил приказ возвращаться на свое место. Осин мрачно оглядел уголовника. Тот, буркнув под нос, что «мы еще посмотрим», зашагал по траншее.

Хотя наступление шло далеко, нас никто не трогал, и отдыхать можно было в теплых блиндажах, общее праздничное настроение, царившее среди оставшихся в живых штрафников, доставляло нам немало беспокойства. Логичнее всего нас следовало отвести в пункт дислокации и начинать комплектование нового состава роты. Посидим здесь еще дней пяток, и на нас сразу свалится масса нового переменного состава.

Самым опасным в данной ситуации была зарождающаяся расхлябанность. Большинство оставшихся в живых штрафников считали, что они подлежат освобождению. Многие ходили под хмельком, а на замечания отвечали, что чудом выжили, выполнили свое задание и могут себе позволить расслабиться.

Как я и ожидал, явился майор Зеленко. В атаку он бежал позади всех. Сомневаюсь, видел ли хоть одного живого немца. Но, пораскинув мозгами, ушлый тыловик пришел ко мне с измученным лицом и перевязанной ладонью. Заявил, что ранен осколками, рука воспалилась, его надо срочно отправлять в санбат, так как может начаться заражение. Я приказал Бульбе осмотреть раны майора. Оказалось, что тыловик (специально или случайно) разодрал себе костяшки пальцев.

У большинства руки после пребывания в снегу и воде, карабканья по откосу (не говоря о рукопашной схватке) были исцарапаны и распухли.

– Ну, что там, Бульба, осколками рядового Зеленко посекло? – спросил я.

– Никак нет, товарищ лейтенант, – официально отозвался фельдшер, соблюдая субординацию. – Товарищ бывший майор упали и кожу разодрали.

Зеленко едва не подпрыгнул от злости. Бульба, желая проявить уважение, назвал его «майором», хоть и бывшим. Зеленко считал, что вину свою искупил, и упорно добивался героической характеристики с упоминанием о боевом ранении.

– Вы побрызгайте на царапины, – посоветовал Бульба. – А я вам новый бинт дам.

– Как побрызгать? Меня осколками фашистской гранаты ранило, а вы тут из себя начальство строите. Когда еще старшина над майором может поиздеваться!
– Никто не издевается, – разозлился Бульба. – Поссыте на свои царапины, и дело с концом. У меня йода мало осталось.
На следующий день с утра неожиданно поднялась стрельба. Откуда-то вылетел немецкий бронетранспортер. То ли заблудился, то ли проводил разведку. В километре от нас, на левом берегу, стоял передвижной ремонтный пункт дивизии, машины-заправщики, небольшой склад с продовольствием. Немцы поняли, что влетели не туда, стали разворачиваться. Видимо, хотели исчезнуть, не поднимая шума.

Тыловики выскочили на дорогу, разглядывая буксующую, заляпанную грязью машину. Не сразу сообразили, что это немцы. Когда поняли, решили отличиться. Благо трофейного оружия имелось в достатке. Однако пользоваться им толком не умели. Пулемет МГ-42, из которого пытались подбить бронетранспортер, заклинило после первой же очереди. Стрельба из автоматов и карабинов оказалась бестолковой.

Забуксовавший броневик ответил из крупнокалиберного пулемета, поджег автоцистерну, кого-то убил, ранил и, дымя сцеплением, все же вырвался из грязи и унесся прочь. Цистерна-трехтонка горела весь день. Тыловики с опозданием рыли укрытия, а мы усилили наблюдение.

Наблюдение вели, но погреться в блиндаже и потрепать языками тоже хотелось. Пушкарь рассказывал о том, что у него не ладятся дела в семье. Жена красивая и, по слухам, гуляет. Хотя пишет письма регулярно, и все на словах хорошо. Передал по кругу семейную довоенную фотографию. Пушкарь на ней совсем молодой лейтенант, двое маленьких детей и красивая женщина с уложенными венцом косами.

– Она на год меня старше, – зачем-то сообщил Пушкарь.

– Да какая разница. Дети твои?

– Мои.

– А вообще на красивых жениться – морока одна, – высказал свое мнение Осин. – Но ты слухам всяким меньше верь.

Фельдшер Запорожец, он же Бульба, тоже поведал свою невеселую историю. Служил заместителем начальника лазарета отдельного саперного батальона. То, что саперам приходится тяжко, мы хорошо знали. Подвыпивший Бульба рассказал про свою саперно-лазаретную жизнь.

– Мы в основном переправы наводили и мосты восстанавливали. Когда наступление, ребята сутками из воды не вылезали. Быстрее! Бегом! Чего шевелитесь, как неживые! Комбат вечно пьяный, орет, торопит, а вода со льдом. Кто сказку выдумал, что солдаты не болеют? Попробуй час-другой в мартовской воде повозиться – мошонка в грецкий орех сворачивается. А люди и пять, и десять часов не вылезают, когда переправу срочно наводят. Через неделю-другую мальчишки приходят: «Товарищ старшина, у меня кровь течет». Схожу с ним в сторонку, а струйка из писюльки бурая. Ну, все, почки сели.

– Умирают от этого? – спросил ковырявшийся в печке мой ординарец Савельев.
– Бывает, и умирают, если в санбат вовремя не отправить. Чего там почки! Бойцы от ледяной воды загибаются, а фрицы обстрел ведут прямой наводкой. Шарахнет мина, глядишь, сразу двое в воду бульк, и поволокло их течением. На их месте уже другие колотушками сваю заколачивают. А мины продолжают лететь, и начальству на них наплевать. Роты большие, по двести человек, новых людей пригонят. Я тебе точно скажу, не знаю, как в других батальонах, но мы, считай, те же штрафники были.

– Бульба, ты ближе к своей истории, – напомнил Осин. – Так что у тебя получилось?

– Ну, ребята наши от такой сладкой жизни начинают косить, как могут. В сорок втором сбегали многие, а в прошлом году самострелов хватало. Под шумок запустят пулю через хлебную буханку или каску с тряпьем, думают, не угадают хитрость. Я-то почти всегда угадывал, но это не мое дело. Мы простуженных лечили да перевязки делали, ну, контуженые еще в нашем лазарете отлеживались. А остальных положено в санбат отправлять. Ну, вот, затеяли раз проверку из сануправления. Лазарет, как обычно, забит. Давай их проверять-осматривать. Нашли двух самострелов, и человек десять больных симулянтами объявили. Начальника лазарета с капитана до лейтенанта в звании понизили и куда-то перевели. А меня крайним объявили. За пособничество, сокрытие и все остальное влупили три месяца штрафной роты.

– Чего ж капитан, такая сволочь, на себя вину не взял?

– Он не сволочь. Мужик неплохой, только половину спирта выпивал. Со мной в компании, – толстяк Бульба повздыхал и пожаловался: – Все бы ничего, но старший сын и зять без вести пропали.

– Может, найдутся.

– Куда там… Оба летом в сорок втором сгинули. Ни письма, ни привета. Почти два года прошло.

Мы сочувствовали Бульбе. Хороший, душевный мужик. В свой батальон возвращаться не захотел (обида!), да и где он сейчас? Федор Запорожец и Матвей Осин считаются реабилитированными, но оба остались в штрафной роте на постоянных должностях.

Бульба еще при царе Горохе закончил медицинские курсы, и Тимарь своими правами назначил его фельдшером, восстановив в звании «старшина». Полагался ли роте фельдшер, никто толком не знал, так как штаты сочиняли и перекраивали постоянно. Зато все убедились, что хохол с историческим прозвищем Бульба умеет грамотно оказать помощь раненым, и охотно приняли его в штат роты. Кроме того, Бульба был представлен к медали.

– Если не передумают и до конца войны доживу, будет чем похвастаться, – рассуждал старшина. – Наш комбат за любую сраную переправу орден себе вешал, а мне за полтора года хоть бы медальку какую!

– А начмеда твоего награждали, которого после разжаловали? – спросил я.

– Обязательно. Отволокет спирту литров пять, глядишь, медаль повесят. За десять литров – орден. Он взводным в санроту со своими цацками пошел. А это почти передний край. Пропал уже, наверное.

Помощником командира взвода назначили ко мне временно капитана Пушкаря. Пока документы утверждают. Артиллерист, парень безотказный, согласился.

Спустя день-другой сразу три ЧП подряд. Исчез штрафник из местных. Дезертирство. Отчаянный мужик, если рискнул из штрафной роты дезертировать. Тут исход один – пуля в затылок, даже разбираться не будут. Двое ребят тайком сбегали в самоволку. Зависли на сутки у подружек, а на обратном пути, с грузом самогона и харчей, нарвались на патруль.

Терять самогон было до того жалко, что бойцы открыли пальбу в воздух и хотели удрать. Не получилось, а один из них словил пулю в ногу. Патрульные, молодцы, не сволочи оказались. Свои братки – фронтовики. Самогон, конечно, реквизировали, но шум поднимать не стали, притащили нарушителей в роту.

Оба парня неплохо показали себя в бою. Полученная рана оказалась пустяковой, Бульба ее обработал. Николай Егорович сделал страшные глаза, накричал на нарушителей, пообещал прибавить им по месяцу срока и приказал запереть в землянке.

Начальника патруля, старшего лейтенанта, угостил трофейным ромом, подарил «вальтер». Подвыпивший старлей уговаривал Тимаря не добавлять срок штрафникам. Капитан дал себя уговорить, выпили еще, и самовольщиков простили. Ранение посчитали как шальной выстрел отступавших немцев. И такое на войне бывает.
А вскоре свалилось третье ЧП. Которое так просто не прикроешь.
Обстановка складывалась напряженная. Доносились отзвуки стрельбы, пролетали группы наших и немецких самолетов. Хотя это происходило в стороне от нас, весь личный состав ночью дежурил. Днем на постах стояли по очереди.

Запил уголовник Тиханов. Ушел с поста, никого не поставив в известность. Пили в дальней землянке вместе с Пикаловым и еще с кем-то из блатных. Вновь назначенный сержант, командир отделения, не рискнул портить отношения с урками и мне не доложил. Через пару дней сержант, за неимением людей, приказал Тиханову готовиться на пост. Сержант настаивал, так как утром соврал мне, что Тихий приболел, но уже выздоравливает. Слабость, проявленная командиром отделения, сыграла с ним злую шутку. Пьяный Тиханов послал сержанта подальше, а затем приказал Пикалову:

– Разберись с ним… Чего тут всякие козлы отдыхать после боя мешают.

Пикалов не зря носил кличку Пика. Не раздумывая, выдернул из-за голенища трофейный кинжал и воткнул в ногу сержанту. Рана оказалась серьезная, потекла кровь. Сержант с трудом заковылял вдоль траншеи, затем свалился без сил. Задумываясь над этим случаем, я не мог понять, на что рассчитывал Пика? Что все пройдет безнаказанным, как проходили такие случаи в лагерях? «Заложить» авторитета там означало верную смерть.

Видимо, Пика и Тихий еще не до конца поняли, что лагерь остался далеко позади. Когда пришел Тимарь и замполит Зенович, уголовники уже сидели под конвоем в окопе. Коротко выслушав мой доклад, командир роты спросил старшину Бульбу:

– Сильно ногу пропорол?

– Сантиметров на пятнадцать в ляжку кинжал загнал. Рана глубокая, надо срочно в санбат, операцию делать.

– Сопроводи лично.

– Есть, – козырнул Бульба.

Старшина ушел, а капитан сделал знак, чтобы Тихий и Пика встали. Мельком глянул на них и приказал мне:

– Прогуляешься с нами.

– Есть! – механически повторил я, понимая, что означает слово «прогуляться».

– Автомат оставь. Слишком много чести для уродов. Обойдемся пистолетами.

Кстати, он даже не притронулся к кобуре. Я тоже шагал, не проверив свой ТТ. Вначале все молчали. Когда спустились к речке, Пика, еще не протрезвевший, стал торопливо рассказывать, что все произошло случайно. Нервы после боя ни к черту, решили расслабиться, а тут этот вертухай.

«Вертухай» по-лагерному – охранник. Сержант не был охранником или надзирателем и в звании был восстановлен командиром роты после смелых действий в бою, еще до оформления официальных бумаг. Лицо капитана передернулось от злости. Сержант сумел уцелеть в атаке, в рукопашной схватке, а сейчас мог умереть от потери крови или заражения.

– Вертухай, говоришь? – У Тимаря дергалась щека. – А ты, значит, герой?

– Но воевал ведь. В атаку бежал.

– В траншее оба весь бой просидели. Сейчас гляну, как подыхать будете.

– Ну, хотя бы в трибунал отправьте. Пусть там решают.

– Какой вам трибунал? Идут боевые действия, вы пытались убить командира Красной Армии. Вот вам весь приговор. Все решается на месте. Писанину разводить – времени нет.

– Нельзя… нельзя, – бормотал Пикалов. Кажется, у него перемкнуло в башке.

Когда ступили на лед, где еще проступали пятна крови от погибших в той атаке штрафников, к нам обернулся Тихий:

– Товарищ капитан, пьяная драка. Не убийство ведь. Искупим. Не надо кровь проливать.

Оказалось так, что мы стояли лицом к лицу, и в глазах обоих уголовников металось смятение, страх и что-то еще. Наверное, мысли о том: может, попробовать схватиться, выбить оружие. Я расстегнул кобуру и достал свой потертый ТТ. Предохранитель снялся легким щелчком. Тимарь тоже вынул из кобуры пистолет. У него был трофейный «парабеллум».

– Вон к той полынье, – показал он стволом.

Это был уже приговор. Пика, не выдержав, метнулся прочь. Я сбил его ударом в голень, а Тимарь снова показал стволом на полынью. Пика упорно не хотел вставать. Может, думал, что стрелять в лежачего не будут. Тихий стоял молча. Мы все были красные от холодного ветра и долгой морозной зимы. А от лица рядового переменного состава Тиханова уже отлила кровь. Он был бледный, весь какой-то серый. Я поднял пистолет, но Тимарь покачал ГОЛОВОЙ:

– Моя вина. Распустил…

Он выстрелил дважды в Пикалова. Попал точно в середину груди, коротко приказал Тихому:

– Сбрось в воду, – и спустя минуту, когда тело, закрученное течением, ушло под лед, долго смотрел на рядового Тиханова, стоявшего на краю полыньи. Все ожидали новых выстрелов. И я, и Тиханов, и редкая цепочка бойцов на обрыве. Тихий снял шапку и перекрестился.

– Чего крестишься? – вдруг выругался Тимарь. – Тебе что бог, что черт – все равно. Шагай на пост…
Я видел, как шел Тихий. Его шатало. Возможно, от пережитого отказывали ноги. Потому что знал, если упадет, второй раз капитан его не пощадит. Командир отдельной штрафной роты Тимарь не захотел нарушать устав. Он расстрелял Пикалова, имея на это полное право. Тот кинулся с оружием на командира Красной Армии. С Тихановым было сложнее. Но капитан его сломал. Я почему-то был уверен в этом.
А спустя сутки мы похоронили капитана Пушкаря. Он имел легкое ранение и формально имел право уйти в санбат. Его попросил остаться Тимарь, потому что имелась трофейная 50-миллиметровка и большой запас снарядов к ней. Пушкарь был единственным человеком, кто разбирался в прицелах, наводке и какого цвета осколочные, бронебойные, кумулятивные снаряды.

Нас оставили на берегу не зря. Кто-то из командования угадал, что здесь, в сумятице большого наступления, контратак и отступления, тоже могут появиться немцы. И они появились. Пешая и конная колонна, человек пятьсот или семьсот, в сопровождении двух бронетранспортеров. Они уходили параллельно речке, в полутора километрах от нас.

Вначале никто не стрелял. Связываться с массой немцев, превосходящих остатки роты в несколько раз, было бы неразумно.

Наверное, не связались бы, не похоронив в братской могиле полтораста человек (а сколько еще умерло в санбате?). И Тимарь приказал открыть огонь из трофейной 50-миллиметровки и двух станковых пулеметов.

Вначале колонна лишь ускорила шаг. Наши пулеметы не слишком ее доставали. Но двухкилограммовые снаряды скорострельной пушки находили цель. Пушкарь не жалел боеприпасов. Трое его добровольных помощников едва успевали вскрывать новые ящики и отбрасывать в стороны золотистые гильзы, мешавшие под ногами.

Основная масса немцев продолжала движение на юго-запад. Видимо, это был единственный путь из окружения, но мы отжимали беглым огнем колонну севернее, там, где уже находились наши войска. Торопливо уходящая колонна, теряя ценное время, вынуждена была вступить с нами в бой. Стучали ответные очереди, начали пристрелку два миномета. Мины сыпались, нащупывая наше трофейное орудие. Ближе… еще ближе… теперь перелет. Вилка!

– Пушкарь, беги! – кричали ему.

Капитан и сам уже понял ситуацию. Бежал, уводя свою команду в сторону. Мина взорвалась рядом с ним. Тело подбросило метра на два, а на снег упал уже укороченный бесформенный обрубок. Еще штук восемь мин взорвались вокруг «пятидесятки», оторвали колесо, вывернули откатник. Орудие уткнулось стволом в землю.

Когда я подбежал к Пушкарю, капитан был мертв. Ему оторвало обе ноги до колен и правую руку. Помощники отделались легкими ранениями. Неожиданная гибель товарища потрясла меня. Он уцелел в двух лобовых атаках, его ждала молодая жена и двое сыновей. Еще утром мы пили вместе чай с сухарями. И вот она, смерть…

Мы похоронили капитана, сколотив из досок от снарядных ящиков неуклюжий гроб. Пушкарь был хорошим человеком и смелым командиром. Он и сейчас стоит у меня перед глазами, кудрявый, крепкий. И еще запомнилась фотография его жены и детей.

Я не хочу расписывать его последний бой как подвиг. Наверное, капитан не слишком рвался к орудию, понимая, что легкая 50-миллиметровка не сделает погоды и не разгонит колонну. Он просто получил приказ, а дальше действовал как умелый и азартный артиллерист. Не зря же осталось в памяти его прозвище – Пушкарь.

Он успел выпустить штук сорок снарядов. Мы сходили и посмотрели, куда он стрелял. Нам было это важно. Среди воронок лежали шесть трупов и разбитый догорающий мотоцикл. Мы прихватили кое-какие мелкие трофеи, два автомата, оба без патронов, и вернулись к себе. Мой ординарец Савельев рассуждал:

– Да еще раненых десяток было, не меньше. Нормально стрелял товарищ капитан. А офицеров убитых могли с собой унести.
– И генералов тоже, – буркнул Матвей Осин.

Глава 8

Вторая половина апреля. В разгаре теплая весна, днем можно загорать. Мы размещаемся в прибрежном лесу возле реки Серет, западнее румынского города Ботошаны. Палатки, землянки, кухня под навесом. Отдельно штабной блиндаж, где размещаются капитан Тимарь и замполит Зенович.

Рота обновилась практически полностью. Вокруг новые лица, идет учеба. За плацдарм на Талице, а в основном учитывая успехи фронта, почти все офицеры и сержанты из постоянного состава получили награды. Николай Егорович Тимарь и мой дружок Василь Левченко – новенькие блестящие ордена Отечественной войны 2-й степени. Кроме того, Левченко присвоили звание «лейтенант».

Замполит Зенович и командир первого взвода Малышкин получили ордена Красной Звезды. Малышкин – посмертно. Фельдшер Бульба, двое сержантов и я получили медали «За боевые заслуги». Мне также присвоили звание «старший лейтенант».

Я рад и званию, и награде. Три года после окончания училища в лейтенантах ходил. Некоторые из выпускников Ростовского училища за эти три года стали капитанами и даже майорами. Но большинство погибли или пропали без вести в сорок первом – сорок втором.

Старший сержант Матвей Осин, несмотря на представление, награды не получил. Бывших штрафников награждают редко. Зато он зачислен в штаты штрафной роты. Вспоминаю старую восточную пословицу из Ходжи Насреддина: «Лучше долбить камни с умным, чем есть халву с дураком». Осин, как и Бульба, оставшись после отбытия наказания в штрафной роте, верил капитану Тимарю, Зеновичу, нам, командирам взводов, и не захотел уходить из коллектива.

Тимарь направлял наградные листы на погибших штрафников Пушкаря и Бакиева. В штабе ответили, что все погибшие в ходе боевых действий рядовые переменного состава реабилитированы, им возвращены прежние звания, награды, а семьям будет начислена пенсия в установленном законом порядке. Оснований для дополнительных наград не усматривается.

Не усматривается! Мы дружно возмущаемся. Если бы Султан Бакиев и Пушкарь не поддержали атаку гранатами и пулеметным огнем, неизвестно, чем бы все кончилось. Ладно, чего зря попусту языком молотить! Погибли ребята, земля им пухом. Горе для семей, а ордена, медали – это так… знак нашего уважения.

Не все складывается, как бы этого хотели. Бывшего полицая Терентьева реабилитировали как получившего ранение. Рана пустяковая, но здесь важен принцип – «искупил вину кровью». Левченко откровенно жалел, что не влепил Терентьеву очередь в спину.

Неприятная история получилась с моим ординарцем Женей Савельевым. Он учился в Саратовском военном училище, был исключен за разговоры о сильной немецкой технике и больших потерях наших войск. Мальчишка! Ему всего семнадцать лет тогда было.

Попав на фронт, неплохо воевал, но его снова подвел длинный язык. Ляпнул что-то не то и за «паникерство» получил аж три месяца штрафной роты. Политработники за ним следили, возможно, спровоцировали. Повезло, что политическую статью не повесили. С такими статьями на фронте не оставляли. Отправляли прямиком лет на десять за Урал, лес валить. Десять лет мало кто выдерживал.

После боев на Талице нашу роту каким-то чудом нашел отец Женьки. Подполковник, командир тяжелого артиллерийского дивизиона. Меня удивило, что отец, несмотря на возраст, большой опыт (воевал еще в Первой мировой), занимал скромную должность командира дивизиона. Вместе с Тимарем, Зеновичем и со мной выпили, поговорили. Отец просил освободить сына и хотел забрать к себе в дивизион.

Бумаги мы оформили за час, но дальше пошла волокита. Оказалось, что Савельев-старший служил в войсках Врангеля, а затем перешел на службу в Красную Армию. В тридцатых годах был уволен, но в сорок первом году вновь призван, как специалист по тяжелой артиллерии. Карьеру с такой биографией он не сделал, хотя получил подполковника и два ордена.

Капитана Зеновича вызвали в штаб и отчитали за политическую близорукость. Отец и сынок – одного поля ягоды, и не зря Савельев-младший получил три месяца штрафной роты. Срок не кончился? Не ранен? Ну и пусть отбывает три месяца, как положено, до следующего боя.

Отец Женьки уезжал, с трудом скрывая слезы. Просил, чтобы я последил за мальчишкой – единственный сын в семье. Не выдержав, расплакался и Женька. Я пообещал держать его при себе и сберечь. И подполковник, и я хорошо знали цену человеческой жизни на войне. Трудно уберечь человека в штрафной роте, даже если очень хочешь. У нас офицеры в каждом бою гибнут, а чего уж говорить про рядовых!

Роту частично укомплектовали еще на Украине. Потом перебросили в Румынию, возможно, для какой-то срочной операции. Но людей не хватало, и формировку продолжили.

Каждую неделю приходят под конвоем 10–20 осужденных. Конвоируют строго, потому что здесь уже заграница. Мы расписываемся в нескольких приказах о правилах поведения среди местного населения. За украденную курицу, согласно приказу, можно угодить под трибунал.

– А если у кого уже максимальный срок – три месяца, – рассуждает Осин, – значит, расстрел за курицу?

Все смеются. Километрах в трех от нас располагается небольшое румынское село. Я ходил туда вместе с замполитом Зеновичем. Беднота жуткая. В некоторых домах земляной пол, детишки бегают сплошь босиком, на мужиках штаны из мешковины и куртки из такой же дерюги. Впрочем, те, кто помоложе, щеголяют в перешитых румынских пехотных куртках. Сапоги – редкость. Самодельные чуни, грубые башмаки и наши русские ботинки.

Кстати, при переходе границы большинству советских солдат обменяли ботинки с обмотками на новые кирзачи. Офицеры, пошустрее, умудрились обзавестись даже юфтевыми сапогами. Ну, а лишняя обувь, как и положено, списывалась, а потом менялась на вино и румынский самогон.

Женщины-румынки, чернявые, похожие на цыганок, закутаны в бесформенные платья-балахоны. При нашем появлении встают и уходят. Румыны хоть и слабые вояки, но союзники немцев и прославились грабежами. Но в отличие от других фашистских союзников в карательных акциях почти не участвовали. Особой злости мы к ним не испытываем. Мужчины при встрече улыбаются, снимают шляпы и, кланяясь, вежливо здороваются.

Но кроме пистолета я нес на плече новый легкий автомат Судаева. Чужая земля, где нас не очень-то ждут, боятся, а может, и ненавидят. Две недели назад на Западной Украине погиб наш боец Легостаев. Шли вдвоем с земляком по какому-то хозяйственному делу, а из-за дерева вышел мужчина в шапочке с трезубцем.

Навскидку выстрелил в бойца, пробив ему грудь, но заторопился, передергивая затвор. Патрон застрял, а напарник Легостаева вместо того, чтобы стрелять, застыл на месте и закричал:

– Стой, убью!

Дядька подергал затвор, увидел, что русский снимает с плеча винтовку, и бросился в кусты. Неожиданная смерть в полста шагах от крайнего дома хутора. Напарник кричал и никак не мог докричаться помощи. Хутор словно вымер. Кое-как перевязал дружка и потащил на себе. Пока нес, долговязый Легостаев захлебнулся кровью из пробитого легкого.

В румынской деревне вряд ли кто станет в нас стрелять. Они уже навоевались и понесли большие потери, начиная от Сталинграда и до Одессы. Шли переговоры о перемирии, но правительство Антонеску крепко держалось за Гитлера. Да и прямо скажу, что весной сорок четвертого года немцы не чувствовали себя побежденными и наносили довольно крепкие контрудары. К тому же в Румынию мы только вступили, отбив территорию километров сто глубиной.

Воевать нам предстояло в горных районах, изрезанных реками, да еще на самых трудных участках. Настроение это не поднимало. Трое пожилых румын, сидящих на лавочке, встали при нашем приближении, поклонились.

– Как настроение, товарищи? – спросил Зенович.

– Хорошее.

Опять три вежливых поклона.

– Красная Армия пришла, чтобы освободить Румынию от фашизма, – заговорил замполит. – Вам нечего бояться.

Один из дедов покосился на мой автомат, гранату у пояса. В отличие от интеллигентного капитана я не забывал, что до линии фронта километров сорок, а гул артиллерии почти не прекращается. Автомат и «лимонку» я взял не для красоты и запасной магазин в голенище сапога имел. Так что фраза насчет «не бояться» при виде моего полного вооружения не срабатывала.

Старики много чего повидали за жизнь и хорошо знали, что победители ведут себя, как хотят. Могут устроить обыск, увести в кусты приглянувшуюся девушку, забрать запасы еды или угнать скотину. А автомат мог в любой момент выстрелить. В ответ за художества их сыновей и зятьев в России.

Илья Аркадьевич, вдохновившись, продолжал объяснять политику партии и даже подозвал еще двоих любопытных дядек, проходивших мимо. У меня вся эта полит-болтовня сидела в печенках. Столько я наслушался за два года в училище и после на фронте, что, не выдержав, перебил говорливого политрука:

– Илья Аркадьевич, жарко! Пойдемте, посидим где-нибудь в тени. Может, корчма тут имеется.

Насчет корчмы меня сразу поняли. Вынесли запотевший кувшин вина, кружки и закуску на глиняном блюде: изюм и лепешки.

– Ну, что вы, товарищи! – смутился капитан. – Этого не надо. Мы ведь на службе.

Какая к черту служба! Тимарь прогуляться нас отпустил, глянуть, как здешний народ живет, ну и винцом затариться. Наши подчиненные за водкой и вином среди дня не бегают. У них время – после отбоя, когда от патруля спрятаться можно. Кстати, и патруль степенно прошагал мимо: лейтенант и два рядовых. Козырнули нам и пошли дальше. Зенович тоже заторопился, но я уже принимал кружку светлого, играющего пузырьками вина.

– На здраве, товарищ Сталин!

– На здраве!

Хорошо в жаркий день опрокинуть кружку кисловато-сладкого вина. Умеют его румыны делать. Закусил кистью изюма. Глядя на меня, выпил и Зенович. После второй кружки проснулся аппетит. Я взял лепешку. Она была кукурузная, крошилась в пальцах и показалась мне совершенно безвкусной.

Почуяв, что лепешки русскому офицеру не понравились, румыны принесли белого ноздреватого сыра. Выпили еще. После солдатской каши соленый сыр с вином шел очень хорошо. Но сидеть долго не рискнули. Начальство не одобряло неофициальные посиделки с местными жителями. Опрокинули по кружке на «посошок». Румыны предложили взять вина с собой. Мы купили кувшин и аккуратно запаковали его в вещмешок. Туда же сунули головку сыра, а я наполнил вином свою фляжку. Гостеприимным старикам оставили три банкноты по пять червонцев. Насчет цен нас просветили, румын мы не обидели.

Раскланялись и пошли дальше. Откровенно говоря, меня тянуло познакомиться с какой-нибудь девушкой. Но хутор оказался совсем маленьким. Мы потоптались у крайнего дома и решили пройтись вдоль речки. В роту оба не торопились и, отойдя за деревню, присели на траву. Вино оказалось крепким, а сидя у речки, добавили еще из фляжки.

Наш замполит мне нравился. Он был порядочный человек, к нему можно было обращаться с любым вопросом. Но вот так вдвоем, да еще попивая вино, мы оказались с капитаном впервые. Не слишком привыкший к алкоголю Зенович заметно опьянел. Рассказывал мне о семье, каких-то проблемах, потом поделился мыслями, которые не давали ему покоя:

– Ну, не участвовал я в атаке, а орден получил. Мне Николай Егорович приказал отстающих подгонять и обеспечивать эвакуацию раненых. Недавно слышу за спиной: «Евреи, они такие! Как в бой, так не спешат, а за наградами – первые в очереди». Я понимаю, тебе, Вячеслав, тоже обидно. Из такой заварухи выбрался, атаку с Петей Фалиным организовали, а тебя всего лишь медалью наградили.

Я пытался его перебить, но у Зеновича накипело. Он рассказывал, махая руками, что участвовал в боях за Киев, наступал в одной цепи с бойцами и расстрелял по немцам все свои автоматные диски. Его контузило, он все равно остался в строю, но не получил даже благодарности. Не буду лицемерить, у меня тоже сложилось свое отношение к евреям. Они довольно часто занимали хозяйственные должности подальше от передовой.

Но речь шла о конкретном человеке. Замполит не был трусом. Тимарь приказом оставил его на левом берегу. И все равно, Зенович самовольно перебрался через речку и принимал участие в бою. Пусть на завершающем этапе, но стрелял и находился среди нас. Что тогда говорить о «бравом казаке» Зеленко, который очень берег себя, а затем совал всем подряд свои ободранные ладони, утверждая, что ранен.

А насчет моей медали? Какие могут быть обиды, если, будучи два раза ранен, я почти три года проходил «лейтенантом», правда, заслужил медаль «За боевые заслуги». А в штрафной роте после первого же боя получил «старшего лейтенанта» и еще к тому же медаль.

– Брось, Илья Аркадьевич! – набирая в опустевшую фляжку холодную речную воду, успокаивал я замполита. – Ребята тебя уважают, считают боевым мужиком. Хлебни водички. Посидим, покурим и двинем потихоньку в роту. Там Егорыч уже заждался.

И еще одна маленькая деталь насчет Зеновича. Когда в очередной раз тусовали штаты и названия должностей руководящего состава штрафной роты, вместо замполита ввели должность «агитатора». Агитаторов и в нормальных частях всерьез не принимали, а что тогда говорить о штрафной роте? Узнав об этом, Илья Аркадьевич пообещал подать рапорт о переводе на должность командира взвода, если в его личном деле будет стоять слово «агитатор».

– Такая война идет, – возмущался он. – Нацисты сотни тысяч евреев расстреляли, а я в агитаторах числиться буду. Лекции бойцам читать, стенгазеты выпускать! Ну, скажут, еще один еврей языком мелет вместо того, чтобы воевать.

И добился своего. В ворохе бумажной неразберихи оставили прежнюю должность, и капитана Зеновича, как и раньше, именовали «комиссар», чем он гордился не меньше, чем орденом.

Хотя на нашем участке фронта наблюдалось затишье, рота активно пополнялась личным составом. Затишье – понятие относительное. Бои местного значения, разведки боем, захват небольших плацдармов – все это продолжалось. В то же время новое пополнение вызывало у командования роты серьезное беспокойство. Такое случается. Ангелы в штрафные роты не поступают. Прошлое пополнение было, в общем, нормальное. Было много солдат (да и офицеров), попавших под трибунал из-за собственной глупости: по пьянке, за драки, дезертирство. Поступали осужденные за работу в оккупации на немецких предприятиях. На этот раз дело обстояло сложнее.

Во-первых, пришло довольно много жителей Западной Украины. С некоторыми получилась такая картина. Их по мере освобождения областей призывали в армию, но, отсидев почти всю войну в тылу, они и дальше пытались прятаться по хуторам. И хотя особые отделы и военкоматы отсеивали неблагонадежных, у нас оказалась группа «западников», на которых положиться было трудно. Советская власть, при которой они пожили два года, с 1939-го по 1941-й, была для них как кость в горле.

С ними мы справлялись. Любили или не любили Советскую власть, но понимали, что возможность выжить и вернуться к своим семьям зависит от них самих, то есть придется воевать. Особых хлопот они пока не доставляли.

Однако судьба (а точнее, начальство) преподнесла нам неожиданный сюрприз. Прибыли сразу два вагона уголовников, человек семьдесят, которые выразили в лагерях и следственных тюрьмах горячее желание «освобождать родную землю и бить фашистских оккупантов». Они принесли нам немало хлопот, и я более подробно остановлюсь на этом пополнении.

Почему-то во многих фильмах и книгах сложился образ бывшего вора, грабителя, который немало натворил, а парень-то он, по существу, хороший. Позади безотцовщина, трудное детство, дружки-уголовники, вот он и оступился.

Прибыв на фронт, эта публика, по замыслу авторов, продолжает выкидывать разные коленца, бегает в самоволку, демонстративно кривляется в строю, выводя из себя туповатых сержантов и мало что понимающих в жизни офицеров. Но когда наступает время проверки, то бишь начинаются атаки, бои, уголовники (на 90 процентов!) чудесным образом перевоплощаются в смелых, отчаянных бойцов, которых чуть не силой приходится удерживать от геройских порывов.

К сожалению, это не так. Не рассуждая о проблеме в целом, остановлюсь на этих семидесяти этапниках, прибывших к нам. Кто они были? Совершенно разные люди. Отброшу в сторону молодых воров, колхозников или рабочих, укравших что-то на своих предприятиях. Это были случайные люди, но и их крепко подмяла под себя сбитая уголовная среда.

Пришли «искупать вину» такие личности, что я просто не представлял, как их пропустила комиссия. Три-пять-семь судимостей, крупные ограбления складов и магазинов, ножевые ранения, изнасилования. В общем, целый букет. Некоторые умудрялись воровать всю войну, а попавшись, писали заявления с просьбой направить на фронт. Да еще как писали! Любой прокурор расплачется. Здесь и долг перед Родиной, и любовь к старушке-матери, и ненависть к проклятым фашистам. Многие из них ни дня в жизни не работали. Мне приходилось слышать, с каким цинизмом они обсуждали способы, как выжить, обмануть вертухаев (то бишь нас, командиров).

Стало сразу ясно, что такое пополнение сделает все возможное, чтобы спрятаться в любой щели. Тем более они сумели подчинить себе большую часть осужденных и если пойдут в атаку, то за спинами простых мужиков.

Мы расстреляли Пикалова, ударившего ножом сержанта. Пикалов оказался просто пьяным придурком, а ведь пришли к нам подчиненные куда хитрее и опаснее Пикалова. Старший из прибывших носил кличку Алдан (река Алдан – приток Лены на магаданских приисках). Одетый в аккуратную красноармейскую форму, крепкий мужик, лет сорока. Специальность – железнодорожный вор. Сколько имел судимостей, не помню, но не меньше четырех – пяти.

В своих краях Алдан считался авторитетным вором и возглавлял крепко спаянную шайку. Грабили пакгаузы, вагоны на запасных путях. И охранники убитые числились за бандой, но Алдан чаще всего выходил сухим из воды, подставляя «шестерок» и отделываясь мелкими сроками. Все же оперативники сумели взять его с поличным, и после суда, отвесившего ему десять лет, Алдан решил «пролить кровь за Родину».

Он сразу дал нам понять, что открыто на рожон не полезет и отбудет положенные три месяца штрафной роты. В то же время намекнул, что лучше его не трогать, так как за ним стоит весь этап. Кстати, Алдан сразу сошелся с Тихим и двумя-тремя ворами, уцелевшими после боя за плацдарм на Талице.
Я не верил, что убийства охранников проходили без участия Алдана. Но вину брали на себя «шестерки». Такого же мнения были и остальные командиры в нашей роте. Ничего хорошего не ждали мы от его помощника, долговязого, губастого парня, очень крепкого физически, по кличке Хунхуз. Один взгляд чего стоил! Вроде равнодушный, почти сонный, но читалось в нем такое, что хотелось побыстрее пройти мимо. По слухам, Хунхуз расправлялся с неугодными Алдану людьми.

Мало я верил кучке воров, сбившихся вокруг Алдана, Хунхуза и Тихого. Мы их в первые же дни поставили на место, когда они начали качать права, избили несколько человек, не желавших подчиняться, попытались взять контроль над кухней. В тот момент и надо было прижимать уголовную верхушку, но неожиданно мы столкнулись с полным отказом людей давать показания. Официально Тимарь ничего Алдану предъявить не мог, лишь шуганул. Уголовники притихли, но мы ждали в любой момент какой-нибудь гадости.

Мы сделали попытку отделить от воровской верхушки парней и мужиков, попавших в лагеря за мелкие преступления. Вначале получалось. Ребята старательно постигали военную науку, добросовестно стояли на постах. Но Алдан и Хунхуз предприняли свои действия, и эти парни, вчера еще нормальные, начали дурить.

Воровская верхушка нервы нам портила крепко, хотя командный состав в роте был далеко не слабый. Урки, разваливая дисциплину, четко знали грань, за которую переходить нельзя. Старательно козыряли офицерам и сержантам, шли на занятия или на пост, а затем начинали валять дурака.

Занятия по тактике превращали в клоунскую игру. Некоторые ни в какую не желали постичь устройство винтовки. Вернее, винтовку они знали неплохо, но дурили и тянули время. Самым излюбленным способом было «косить под больных». И это они умели, хотя старшину Бульбу провести было трудно. Что для зэка нагнать температуру на градуснике до 38–39 градусов? Пара пустяков! И вот шатаются по территории или дуются где-нибудь в укромном уголке в карты сразу десяток бездельников.

Заметно падала дисциплина и среди других штрафников. Кому охота, глядя на них, делать марш-броски по три километра или заниматься хозяйственными делами? Начались самоволки в соседние деревни за самогоном, некоторые приходили только под утро, значит, нашли подруг. Сажали нарушителей в землянку под замок. Помогало не слишком. Сержанты предлагали свой вариант: набить морду двум-трем особенно наглым и держать их закрытыми в землянке до отправки на передовую. Но Тимарь хорошо понимал, чем это может кончиться в бою.

Пулей в спину. Уголовникам мы смогли противопоставить жесткие требования дисциплины и постоянный контроль. В противовес уркам мы сумели сплотить нормальных ребят, понимавших, что единственный выход для них – служить, как положено.

Люди продолжали прибывать, рота уже насчитывала три с лишним сотни человек. И, как зараза, распространялась на вновь прибывших блатная накипь. Например, в связи с непогодой несколько дней нерегулярно подвозили продукты. Наши повара делали, что могли, но из топора щи не сваришь.

Ели болтушку из серой муки, заправленную последними крохами жира. Каша тоже по принципу – крупинка за крупинкой гоняется. Хлеб заплесневевший, да и то половинная норма. Может, и хозяйственники были виноваты, а может, и правда дороги непроезжие.

Дождь лил дня три подряд. Приходилось чинить старые землянки и рыть новые, для пополнения. Привозить песок и гальку, чтобы не тонуть в грязи. Вот в эти трудные дни Алдан решил показать, кто в роте хозяин. Видимо, он дал команду, и началась повальная «болезнь». Запугивали новых бойцов – переменников, кое-кто ходил с синяками. Работа практически прекратилась. Жаловались на температуру и на головокружение от голода, натирали какой-то гадостью руки и ноги, появлялись язвы.

Шел тихий, хорошо продуманный саботаж. Хоть точные сроки отбытия наказания (от 1 до 3 месяцев) не всегда придерживались, но проваляв дурака и прикинувшись больными, можно было отсидеться подальше от фронта. Даже лишняя пара недель значила много. Ситуация осложнялась тем, что не хватало надежного сержантского состава. Все командиры отделений были штрафники, и приказы их зачастую игнорировались.

По долгу службы замполит Зенович был обязан регулярно направлять донесения в политотдел армии о состоянии морального климата и дисциплины в роте. Я хорошо знал, что за счет таких донесений (противное слово – почти донос!) некоторые политработники делали карьеру. Их «объективность и политическую грамотность» ценили, выдвигали на вышестоящие должности.

Хотя важнее было вместе с командиром принять меры по нормализации положения, чем старательно перечислять нарушения и разные происшествия в роте. Ну, приедут проверяющие, настрочат телегу, однако реально они не помогали. Все равно наводить порядок в роте придется нам.

Помню, Николай Егорович и замполит собрали нас в очередной раз. Присутствовали командиры и помощники командиров взводов, начальники отделений, на кого мы могли рассчитывать. Решали, каким способом положить конец уголовщине, которая мешала превратить роту в боевую единицу. Поводом для совещания стал несчастный случай с одним из вновь назначенных командиров отделений из числа штрафников.

Поздно вечером его столкнули с мостика через ручей. В обычное время ручеек был воробью по колено. После прошедших дождей вода перехлестывала через шаткий настил и закипала водоворотами возле камней. Мы уже провели свое небольшое расследование. Сержант был принципиальный, требовательный парень из фронтовиков. Разжалованный за отступление без приказа младший лейтенант.

Мы знали, что он попал к нам случайно, и Тимарь сразу назначил его командиром отделения и присвоил звание сержанта. У нового командира в первый же день возник конфликт с уголовниками. Одного из них он поймал, когда тот пытался вынести украденные ботинки (за них в деревне можно было выменять литр-полтора самогона). Сержанту пригрозили, а через пару дней кто-то с силой толкнул его «в нужном месте», там, где было больше камней.

Парень разбил голову и вывихнул руку. Запорожец вправил руку и сказал, что произошло сотрясение мозга. Сержанту, как минимум, придется неделю отлеживаться в нашем лазарете. В санбат решили его не отправлять, возникли бы вопросы, направили комиссию для проверки. А что такое комиссия, мы хорошо знали. Начнутся расспросы людей, проверка имущества, документов. Толком нам не помогут, только потаскают по начальству и влепят по выговору.

– Ребята, – коротко и зло говорил Тимарь, – я такого блядства за полгода, пока в роте нахожусь, не видел. Кто сержанта покалечил, мы не найдем. Ноги растут из верхушки. Алдан, этот долбаный Хунхуз, Тихий…

– Пристрелить бы их к чертовой матери, как Пикалова, – сказал Петя Фалин.

– Не та ситуация. Пикалов был расстрелян во время боевых действий, а здесь за самоуправство под трибунал можно угодить.

– Так и будем терпеть? Воспитывать?

– Нет, их уже словами не воспитаешь.

Николай Егорович рассказал, что неделю назад его вызывали в штаб армии. Разговор о возможной переброске на передовую закончился тем, что Тимарь сумел убедить командование, что рота еще не полностью сформирована, но сегодня утром состоялась повторная беседа.

– Мужики, неделю на подготовку нам бы дали еще, – проговорил Николай Егорович. – Но я отказался. Складывается ситуация, что не сегодня завтра придется отдать пять-шесть самых распоясавшихся уголовников под трибунал. Для них – это расстрел. Сами представляете, с каким настроем остальные пойдут на передовую. Оставшиеся урки на нас волками бы смотрели. Поэтому я принял решение не продлевать срок учебы, а готовиться к маршу. Иначе роту мы погубим.
Откровенно говоря, никто из нас не торопился слишком на фронт, но мы были согласны с нашим командиром. Он выразил то, о чем мы сами уже подумывали. Семьдесят уголовников на роту оказалось явным перебором. И чем быстрее они очутятся на передовой, тем будет лучше.
Северо-западнее нас первая механизированная и части 1-й танковой немецкой армии группы «Северная Украина» предприняли ряд контрударов. И хотя это была территория действий соседней армии, нашей роте предстояло участвовать в боевых действиях. Все сомнения в боевой готовности роты уже не имели значения. Через сутки нас погрузили на автомашины, и 340 человек двинулись на северо-запад. Кто больной, а кто нет – не разбирали. Как невесело посмеивались бойцы: «Немецкая пуля любого вылечит».

Поручив мне с самого начала вопросы боевой и стрелковой подготовки, Николай Егорович не скрывал, что никогда не отбывает на передовую с такой неспокойной душой. Мы прижали уголовников, объявив, что рота официально вступает в боевые действия. Начинают действовать жесткие и безоговорочные правила, когда даже за самовольную отлучку можно угодить под расстрел.

И Тимаря, и других беспокоило то, что многие бойцы недостаточно подготовлены. Часть лиц, осужденных трибуналами за содействие оккупантам, практически не владела оружием. Что говорить об автоматах, метании боевых гранат, если даже перезарядка винтовки являлась для некоторых серьезной проблемой. У меня на глазах парень бестолково выдернул затвор и не знал, как его вставить на место.

Проводя учебные стрельбы, я видел, что новобранцы зажмуривали глаза, стреляли как попало, а перезарядка длилась долго и неумело. О результатах говорить не приходилось. Случалось, что пули зарывались в землю, метрах в сорока от стрелка, или с воем уходили в небо. Зря не скажу, учились ребята быстро, и думаю, что через пару недель освоили бы навыки владения оружием. Хотя бы ползать научились. Но обстановка в роте складывалась такая, что уголовники всячески тормозили обучение, и тянуть дальше было нельзя.

Переброска роты на передний край решала все неувязки. Кроме того, по просьбе Тимаря нам выделили в числе штрафников несколько бывших сержантов и разжалованных офицеров, имевших боевой опыт. Их срочно ставили на должности командиров отделений, присваивали звание «сержант».
– Те, кто захочет, научатся, – заявил Тимарь. – А всякая тварь… будет на поле боя военную науку постигать.

Глава 9

Мой взвод насчитывал около 110 человек. После двух суток марша остановились на окраине небольшого городка. Здесь получили основную часть оружия. Как и в прошлый раз, большинство бойцов вооружили винтовками. На взвод выделили три ручных пулемета и штук восемь автоматов. Боеприпасов и гранат – сколько унесете. Затем повели на позиции.

Глянув на объект, который нам предстояло атаковать, я лишь вздохнул. В штрафной роте мне явно «везло». Первый раз наступали по открытой отмели и подтаявшему льду под огнем пулеметов с обрыва. Теперь перед нами торчали ломаными зубцами остатки кирпичного забора. За ними виднелись полуразрушенные корпуса. Закопченные, серые от въевшегося цемента. На железнодорожных путях – металлические платформы, вагоны для перевозки цемента.

Это был завод бетонных изделий. Вернее, развалины завода. Немцы превратили его в сильный опорный пункт. Части, наступавшие на флангах, уже продвинулись вперед. Но скопище разбитых корпусов, груды балок, остатки забора и подъездные пути с металлическими вагонами позволяли немцам без особых усилий оборудовать бетонные норы для пулеметов, легких орудий и минометов.

Завод был под носом. Мы располагались метрах в трехстах и ближе к остаткам забора, где находилась передовая линия немецкой обороны: доты, узкие норы, траншеи, перекрытые плитами. Прямо перед нами виднелась открытая бетонированная площадь, несколько сгоревших танков Т-34 и трупы советских солдат, вздувшиеся под горячим майским солнцем и влажной жары после недавних дождей.

Жутковатое было зрелище. Разбухшая плоть туго растягивала, а кое-где рвала сопревшие гимнастерки и шаровары. Запах мертвечины висел в неподвижном воздухе. Жужжание скопища мух было слышно даже отсюда.

Я наблюдал за немецкими траншеями из КП лейтенанта, командира стрелковой роты. В роте у него оставалось не больше двадцати человек, а выглядел он каким-то снулым или контуженым. Но рассуждал толково, неторопливо, объясняя обстановку.

– Сколько же здесь людей положили! – вырвалось у меня.

– Новичок, что ли? Первый раз видишь?

– Пошел к черту! Поставят новичка взводом штрафников командовать.

– За какие же тебя грехи в смертники определили? – вяло усмехнулся лейтенант.

– Доверие оказали.

– Ну-ну… мне тоже. Неделю взводом командовал, а затем в одной атаке сразу два взводных и командир роты накрылись. Нацепили вторую звездочку и ротным определили. Не успеешь оглянуться, комбатом стану. Если не подохну раньше… Здесь уже целый полк уложили. Теперь нас доколачивают. Спасибо, штрафбат прислали.

– Мы не штрафбат, а рота, – поправил я лейтенанта.

– Значит, у вас во взводе по сто человек? Воевать можно.

– Можно. Только если в лоб бросят, через день и от нас ничего не останется.

Лейтенант обвел рукой позиции и пояснил:

– Куда ни сунься, везде лоб. В этом месте хоть вплотную удалось подойти, а справа, где остатки растворных узлов, пулеметы ближе чем на семьсот шагов не подпускают.

Завод вяло обстреливали. Из-за спины вылетели несколько мин и взорвались где-то в корпусах. Еще один, другой залп, и минометы замолчали. Наверное, боеприпасы, выделенные для этого объекта, давно израсходовали. Так же, как и лишились танковой поддержки. «Тридцатьчетверки», видимо, пытались ворваться в широкий пролом в заборе и выломанные ворота. Но их подбили и сожгли на полпути. На таком расстоянии броню легко возьмут даже 50-миллиметровки с их подкалиберными и кумулятивными снарядами.

– Зачем танки вообще на укрепления пускали? – вырвалось у меня. – Им здесь гибель.

– Хотели на полном ходу прорваться. Неслись будь здоров, а их и пушками, и реактивными ружьями начали долбить. Пару штук поврежденных за дымовой завесой вытащили, а эти четыре сгорели напрочь.

Мы закурили, и лейтенант тоскливо заметил:

– Все бы отдал, чтобы хоть на денек в деревню свою вернуться. Мать, братишек младших глянуть. Наверное, не суждено. Все в этих развалинах останемся.

Я заметил на гимнастерке лейтенанта три нашивки за ранения. Наград не было ни одной. В тот период их не так и много до передовой доходило. Больше в штабах оседало. Я невольно вспомнил писарей своего штаба, жравших жареную картошку с салом. У меня оставалась банка тушенки от НЗ, и я предложил лейтенанту перекусить.

– От этой вони да тоски ничего в рот не лезет. Лучше б водкой угостил.

– Нет у меня водки.

Лейтенант вызывал раздражение своим унынием. Но я промолчал. Судя по всему, он повоевал достаточно, а от такой безнадежной обстановки поневоле взвоешь. Надо ли класть столько людей, чтобы взять эти развалины?

Николай Егорович Тимарь после разговора с командиром полка объяснил ситуацию. Развалины завода торчат, как бородавка. И хотя наступление на этом участке в целом завершилось, срезать бородавку придется любой ценой. Слишком выгодное место, откуда простреливаются и фланги, и тылы наших войск.

Никто не ждал, что три сотни штрафников возьмут завод, возле которого уже безуспешно топтался на месте второй по счету полк с артиллерией, минометами, даже имевший танковую поддержку.

– Наша задача, – объяснял Николай Егорович, – обычная. Вы ее знаете. Прорвать участок обороны, закрепиться, а следом пойдет пехота. Весь полк.

Мы сами были, по сути, пехотной частью, но никогда не называли себя пехотой. Штрафные роты или батальоны именовали иногда «штурмовыми». Так оно и было. Топтаться здесь нам не дадут. Хорошо, если с марша через час в атаку не бросят, а дадут передышку. Случалось, и час на передышку не давали. Нальют по двойной порции водки – и вперед.

– В полку людей по двадцать человек в роте осталось, – сказал я. – Половина контуженых, оглохших. Крепко они ударят.

Зачем ляпнул, сам не знаю. Все равно придется атаковать. Наверное, мне передалось настроение лейтенанта. Если полк нас не поддержит, то вся рота останется среди развалин. Капитан внимательно глянул на меня, знал, что об этом думают и остальные офицеры.

– Полк получил подкрепление. Не слишком большое, но роты усилят. И вот еще что… – Тимарь почесал гладко выбритый подбородок с осколочным шрамом у нижней губы. – Левченко, Буканов, Фалин, слышите меня? На рожон в первых рядах не лезть. Ваше дело – не дать атаке захлебнуться, чтобы люди не вздумали залечь.

– Понятно, не в первый раз, – вразнобой ответили мы.

– Такая ситуация, может, и в первый. Триста метров открытого пространства. Один выход – нестись вперед без оглядки. Вести огонь на ходу, патронов не жалеть.

– А я? – растерянно спросил замполит Зенович.

Вопрос был задан с такой обидой, что мы невольно засмеялись. Хотя Зеновичу оставили прежнюю должность замполита, за спиной, перемигиваясь, мы именовали его агитатором. Очень уж он любил рассуждать на всякие темы. Илья Аркадьевич это знал и без конца обижался.

– Для тебя специальное задание будет. А вы, ребята, уже поняли, что с таким составом мы впервые воюем. Блатные вас и сержантов вперед постараются вытолкнуть, а когда командный состав выбьют, их не сдвинешь. Держаться в арьергарде.

– В заднице, значит, – засмеялся Левченко.

– Да, в заднице! И ни секунды задержки. Бегом. Только бегом. Остановимся – конец всей роте.

Принесли ящики с гранатами, в том числе несколько ящиков со старыми РГД-33, снятыми с вооружения из-за сложностей в обращении. Их раздали в первую очередь сержантам и красноармейцам, имеющим опыт. Четырехсотграммовые удобные РГ-42 распределили штук по пять на брата.

Это была не совсем обычная атака. Зная, что уголовники во главе с Алданом наверняка будут укрываться за чужими спинами, Тимарь перетасовал их по разным взводам и отделениям. Всем им приказано было бежать в первых рядах атакующих. Капитан инструктировал коротко, зло, пресекая любые возражения:

– Бежать, не останавливаясь и не оглядываясь на потери. Потеряем темп, начнем метаться – погибнем. Сами видите, площадь голая, пулеметы ее как метлой подметают. Один паникер может погубить целый взвод. Таких расстреливать сразу.

Уголовники заметно растерялись. Они понимали, что вырваться из бегущей цепи не выйдет. Свои же приколют штыками. Некоторые пытались найти Алдана, чтобы посоветоваться. Но из отделений и взводов никого не выпускали. Рота, как сжатая пружина, готовилась к броску.

Когда поступит сигнал – не знали. Планировали с вечера, но пока никаких команд не поступало. Потом сообщили, что атака начнется на рассвете. Илья Аркадьевич Зенович поступил для поддержки моего взвода. Мы вместе изучали наш участок.

Триста метров до разрушенного забора – расстояние небольшое. Чтобы преодолеть его, требуется меньше минуты. Это теоретически. Но немецкий пулемет МГ-42 выпускает ленту за 12–15 секунд. Плюс автоматы, винтовки. А мины? Они будут взрываться на бетонной площадке, раскидывая осколки сплошным веером. Пяток удачных попаданий выбьет взвод наполовину.

Укрытия можно пересчитать по пальцам. Сгоревшая «тридцатьчетверка», сваленный бетонный столб, две глубокие воронки от авиабомб… и все. Если не считать трупы, за которые тоже иногда прячемся. Но пули немецких пулеметов пробивают их насквозь. Да и вообще, ситуация складывалась похуже, чем на Талице. Это даже не атака, а бросок на пулеметы.

Зенович внешне держится спокойно. Он в своей аккуратной гимнастерке, с кобурой, автоматом, запасными дисками. Через плечо – полевая сумка-планшет. Хорошая, кожаная, чем-то набитая.

– Илюха, ты чем планшет набил? – спросил я.

– Разное… документы, письма, патроны. Пакет индивидуальный.

– Сумку оставляй, она под ногами только путаться будет. Гранат сколько?

– Четыре штуки.

– Иди к старшине, оставь ему планшет и возьми еще штук пять РГ-42. Старые «тридцать третьи» не бери. Пока запал взведешь да встряхивать будешь, взорвешься к чертовой матери.

Замполит выше меня по должности, но сейчас не до чинов. В боевом отношении я опытнее Зеновича. Он это понимает, но все же бурчит:

– Чего ты меня за мальчишку считаешь? Как-нибудь справлюсь. Бросал я «тридцать третьи».

По глазам вижу, что замполит обманывает. Может, на полигоне и приходилось тренироваться раз-другой, а в бою вряд ли. Пришел Петя Фалин, от него попахивало водочкой. Может, поэтому Пчеловод выглядел веселее, чем мы. Сообщил, что бежать хоть и недалеко, но по открытому месту.

– А мы и не заметили, – ехидно ответил я. – Лучше бы водкой угостил.

– У меня спирт.

– Ну, пей тогда сам.

Пьем мы и самогон, и технический спирт, воняющий резиной. Фалин просто дурачится и с готовностью отстегивает флягу. Есть и закуска: банка рыбных консервов и луковица. Зенович деликатно отказывается, но я советую ему:

– Хлебни. Спать лучше будешь. Лучше утром перед атакой не пить.

Слегка разбавленный вонючий спирт пьем по очереди из одной кружки: Зенович, Фалин, Осин, новый командир отделения, разжалованный лейтенант, Федосеев Николай. Потом также по очереди съедаем по кусочку лука и мелкую рыбешку в томате. В ожидании кухни обсуждаем завтрашнюю атаку.

Хотя чего ее обсуждать? На рассвете выползаем и сколько сможем ползем на брюхе. Учитывая, что осветительных ракет у фрицев всегда хватает, вряд ли проползем больше, чем полста метров. Остальное расстояние преодолевать только бегом.

– Комполка тварь еще та! – ругается Матвей. – Пожалел пару орудий для поддержки.

Все соглашаются, но Фалин, оказывается, пришел не только со спиртом, но и с деловым предложением. Он принес от саперов полную противогазную сумку с дымовыми шашками. Захваченный своим хитрым замыслом, он предлагает вызвать по два-три добровольца из каждого взвода, доползти ночью до укрытий (сгоревших танков, воронок) и за пяток минут перед атакой зажечь шашки.

– Ветра нет, – замечаю я. – Чтобы всю полосу наступления задымить, надо не меньше полусотни шашек. А у тебя всего штук двенадцать. Да и где ты столько добровольцев найдешь, если даже Егорыч разрешит?

Слово «добровольцы» произношу с намеком, что таковые вряд ли найдутся. Можно, конечно, приказать. Но пускать вперед целое отделение просто нереально. Их заметят, осветят ракетами и перестреляют, а нас будут ждать с удвоенной готовностью.

Пока мы спорим, привозят ужин, а я иду к Тимарю посоветоваться насчет дымовых шашек. Оказывается, капитан уже про это думал, но без ветра толку не будет. Приказывает приготовить ручные пулеметы для поддержки атаки. Я принимаюсь ругать командира полка, но Тимарь отмахивается:

– Брось! Чего он со своей малой артиллерией сделает? Спасибо, хоть гранатами обеспечил. И за урками поглядывай. Не давай в щели прятаться.

Вроде неплохая идея насчет дымовых шашек откладывается из-за тихой погоды. Тимарь еще раз напоминает мне и Фалину не лезть на рожон. Мы возвращаемся к себе. Несмотря на усталость, долго не могу заснуть. За полночь небо заволакивает пеленой облаков, исчезает половинка луны. Темнота, не видно даже сгоревшего танка перед нами.

Немцы начинают проявлять признаки тревоги, и каждую минуту-две запускают на нашем участке осветительные ракеты. Настроения это не поднимает, а тут еще приползает Алдан и спрашивает, когда подвезут водку. Автоматов рядовым штрафникам не выдавали, но у Алдана за плечами ППШ, на поясе трофейный эсэсовский нож-кинжал. Пахан держит марку.

– Как привезут, так и получите, – отвечаю я. – И запомни, ситуация такая. Ввиду особой важности задания трусов и паникеров приказано расстреливать на месте.

– Ты меня не пугай, старшой, пуганый. Я к тебе пришел, может, напоследок, как с человеком поговорить. Вижу, не веришь ты мне.

– Не верю, – подтвердил я. – Мне тоже до первого боя не слишком верили.

– Может, и правильно, – соглашается Алдан и достает папиросы. Закуриваем, осторожно пряча огоньки.

Папиросы у Алдана получше, чем у офицеров роты. Впрочем, у меня папиросы давно кончились, пользуюсь махоркой. У Алдана хорошо просушенный «Казбек» в твердой пачке. Я понимаю, что авторитетному вору страшно, как и любому человеку. Ночь подходит к концу, скоро атака.

– У тебя семья-то есть? – спрашиваю я.

– На хрен семья? Ты, старлей, не понимаешь, что ли – у меня жизнь совсем другая. У тебя приказы-указы, а я человек вольный. Только зарулил, кажись, не туда.

– Не туда, – соглашаюсь я. – Сидел бы на нарах, а полез под пули. Теперь обратного хода нет.

– Есть, нет… еще посмотрим. Я выживу. Не за этим из лагерного дерьма выбрался.

Алдан подбирает с бруствера автомат и молча уходит. Поговорили, как меду напились. Конечно, пахан выживет, я не сомневаюсь. Подставит всю свою шайку, чужие спины, но сам под пули не полезет.

– Тьфу! – со злостью отплевываюсь я.

Рядом сопит мой ординарец Савельев. Ему всего восемнадцать, и сон у него по-мальчишески крепкий. Попал ко мне из связистов. Рассказывал, как посылали одного за другим бойцов восстанавливать под огнем телефонную связь. Увидел своего земляка, разорванного на части снарядом, и перемкнуло в голове от страха. Дня три по лесу шатался. Потерял шинель, винтовку и совершенно не помнил, где ночевал, что ел. Получил два месяца штрафной роты. Это его второй бой. Освободить после первого не получилось. Если выживу, напишу представление. Мальчишка неплохой.

Утром, еще в темноте, разливали по кружкам водку. По сто граммов не отмеряли. Старшина черпал из термоса граммов по двести и щедро оделял выстроившуюся очередь. Некоторые подходили по второму разу, тоже получали добавку. Запивали водой из фляжек, грызли кусочки сухарей, курили в рукав. Перед атакой завтрак не давали, чтобы кишки пустые были. Бойцы оживленно переговаривались, хорошо подогретые водкой.

– Возьмем на штык блядей!

– Главное, не тормозить. Фрицы рукопашку не любят.

Некоторые обнимались, прощались друг с другом, напоминали свои адреса. Все, как обычно, перед атакой.

Мы сумели проползти не пятьдесят, а целых семьдесят метров. Так мне показалось. Немцы что-то чуяли, но стрельба шла в основном левее, там, где наступали первый и второй взводы. Потом взялись за нас. Взвились ракеты, и бойцы, неохотно поднимаясь, побежали вперед. Понимая, насколько опасно сейчас промедление, сержанты торопили отстающих:

– Быстрее, чего телитесь!

– Вперед, побьют всех!

Думаю, мы не одолели бы оставшиеся двести с лишним метров, но командир пехотного полка дал через наши головы пять-шесть минометных залпов. Штук сорок мин калибра 82 миллиметра – мелочь, но позиции были пристреляны, и мины легли довольно точно. Пусть и не нанесли большого урона, но сорок взрывов подряд оглушили немецких стрелков и внесли какое-то смятение.

– А-а-а!

Когда быстро бежишь, легче выть, чем выкрикивать «Ура!» и «За Родину!». Жуткий, тоскливый и одновременно злобный вой, подхваченный множеством глоток. Никто почему-то не стрелял, хотя нам всегда твердили, что в атаке надо стрелять непрерывно.

Наверное, это случилось потому, что я не стрелял, а, глядя на командира взвода, не торопились открывать огонь и остальные. Главное – добежать! Зону немецких минометных разрывов проскочили с ходу, но прямо в лицо неслись пулеметные и автоматные трассы. Грохот, шум, я отчетливо слышал шлепки пуль о человеческие тела. Даже крики раненых, как мне казалось, звучали не так громко и жутко, как эти смертельные шлепки.

Люди валились один за другим. Просвистела одна, другая очередь, высекая сноп искр из бетонированной поверхности. Темная глыба танка, все еще воняющая горелым. Свернуть и броситься под защиту брони. Двое бросились. Остальные продолжали бег. Я вышиб пинком спрятавшегося солдата. Второй выскочил сам. Нажал на спуск, и сразу, как по команде, застучали винтовочные выстрелы и очереди немногих автоматов.

Бежавший впереди боец упал, я споткнулся об него. Ударился сильно коленом, и это меня спасло. Трасса прошла чуть выше, свалила еще одного бойца. Кто-то крутнулся, то ли собираясь бежать назад, то ли получив рану, и тоже упал. Я выбирался из образовавшейся кучки ворочавшихся, стонавших от боли людей.

Впереди уже взрывались гранаты. Неужели добрались? На этот раз я бежал позади, рядом со мной тоже хромал низкорослый боец с винтовкой. Я сменил диск, а боец старательно выпустил три пули подряд.

– Беги! Чего топчешься! – крикнул ему.

Передышку на несколько минут сделали в яме-укрытии, возле сплющенного железнодорожного вагона. Еще недавно из ямы стрелял станковый пулемет, но мы не жалели гранат. МГ-42 вырвало из креплений и отбросило в сторону. Станок-треножник перекосило, рядом лежал расчет: двое немцев в касках и изорванных осколками маскировочных куртках. Матвей Осин туго перетягивал окровавленную ладонь. Ему пытались помочь, он отталкивал бойцов:

– Сам справлюсь. Самокрутку лучше сверните.

Повсюду шла стрельба. Уже заметно рассвело. Хорошо просматривался двор завода, сплошь заваленный бетонным крошевом. Сильный огонь шел из снесенного наполовину двухэтажного здания.

– Где урки? – спросил я у сержанта Велихова, оставленного в роте после первого боя. Велихову не подписали освобождение, посчитав, что он «не искупил кровью». Мы опять воюем вместе.

– Вон, под вагоном лежат. Отдыхают.

– Нашли время валяться. Поднимай их сейчас же!

Их было человек двенадцать во главе с Алданом. Умудрились уцелеть под таким огнем. Схитрили. И Хунхуз с Тихим тоже здесь. Снова сбились в кучу. Но отсиживаться этой вшивоте я не дам.

– Всем встать! Обойти дом с правого фланга. Я – с левого.

– Мы все тут раненые, – тянул ко мне перемотанную грязным бинтом руку Хунхуз.

– Мужики, вы порядки знаете, – сказал я. – Всех раненых через комиссию пропускать будут. Кто случайно себе в руку или ногу пулю закатил, не надейтесь отмазаться. Там даже трибунал устраивать не будут, на месте шлепнут.

– Я виноват, что в упор немец стрелял?

– Закрой поддувало, Хунхуз. Устал я от тебя. Шагай в санбат.

Не обращая на него внимания, разъяснял задачу остальным штрафникам. Некоторые урки перешептывались, явно не зная, что делать. Кое-кто готовил оружие для боя. Хунхуз заявил:

– Я за Советскую власть и покалеченный в бой пойду.

В этот момент у меня не выдержали нервы. Почти безнадежная атака, в которой мне повезло, но это только начало. Мы не прорвали немецкую оборону, и главный бой еще впереди, в лабиринте развалин. Пока завод не очистим, штрафникам обратного хода нет. И тут еще этот самострел и остальная, жмущаяся к земле гопота.

– Убирайся! Ранили – шагай в санбат.

Получилось так, что я менял круглый диск к ПШ на более надежный, рожковый. Загнав магазин, отвел затвор. Щелчок заставил Хунхуза отшатнуться. Он был уверен, что за самострел я его расстреляю на месте. Такое право в бою у меня имелось, и уголовник это хорошо знал.

Но я лишь проверял затвор. Стрелять в своих, пусть даже таких, как Хунхуз, я не собирался. Хорошо знал, с кем придется идти в бой. Не сдержишься раз-другой, а в третий – получишь пулю в спину. Не обращая внимания на уголовников, я отдавал команды оставшимся в живых бойцам и сержантам.

– Вячеслав Пантелеич, – посоветовал мне Осин. – Прежде чем двухэтажку брать, надо фрицев из растворного узла выбить. У них там два пулемета и обзор сверху на все стороны.
Матвей был прав. Бетонный узел, раздолбанный снарядами, возвышался над остальными развалинами. Это была башня высотой метров пятнадцать, с толстыми стенами. Узкие окна, металлическая лестница и транспортер – резиновая лента в деревянной коробке-туннеле, идущая под углом градусов тридцать к башне.

Пока не выбьем немцев из растворного узла, толку не будет. Это я понял сразу. И единственный путь к пулеметам и снайперам наверху пролегал через коробку транспортера. Получилось так, что все три взвода вели бой каждый на своем участке. Это была моя территория, рассчитывать не на кого.

Я собрал группу из десяти-двенадцати человек. Остальному взводу приказал вести огонь, отвлекая от нас внимание. Самое простое было бы взорвать чертов узел, но для этого понадобилось бы слишком много взрывчатки. Где ее возьмешь в такой суматохе?

Ползли по деревянному туннелю шириной метра полтора с брезентовой крышей и выбитыми окошками. Под ногами толстая резиновая лента транспортера, а вокруг бесчисленные пробоины от осколков и пуль. Не хотелось думать, что я сам загоняю себя и людей в ловушку. Ну, а если и так? Другого выхода не оставалось.

Бетонный узел, как крепостная башня, обстреливал ползавода. Где-то впереди непрерывно стучали два пулемета и хлопали редкие винтовочные выстрелы снайперов. Передо мной на корточках пробирался Матвей, за ним – я, следом остальная команда. Переползли через развороченную пробоину. Сюда угодил снаряд трехдюймовки, вырвал куски толстых досок, перебил резиновую ленту.

Туннель перекосило, но упасть не дали бетонные подпорки. Деревянные вряд ли бы выдержали. Внизу, в стороне от башни, двое немцев пристраивали легкий пулемет «дрейзе» с характерным магазином сбоку. Видимо, в ожидании атаки фрицы усиливали фланги.

Если бы пулеметчики услышали нас или догадались поднять головы, эти метры стали бы для группы последними. Но вокруг шла сильная стрельба, расчету некогда было задирать головы. Они углубляли нору и раскладывали запасные магазины.

Стрельба слышалась уже совсем рядом. Я дал знак Матвею пропустить меня вперед и прополз еще немного. Снова пробоина, правда, поменьше, наверное, от «сорокапятки». Осколок стекла впился в колено. Я едва не вскрикнул. Послышались голоса. Буквально в нескольких метрах гулко замолотил в узком бетонном пространстве скорострельный МГ-42.

Возле разбитой двухэтажки тоже шла сильная стрельба. Пули летели во всех направлениях, в том числе в сторону нашего туннеля. Одни застревали среди катков и в толстой резине. Другие с затихающим свистом уходили в небо. И все же стрельба снизу, несмотря на риск получить свою родную пулю, мешала немцам вести наблюдение и прислушиваться к каким-то шорохам в туннеле.

Был ли я таким отчаянным и смелым, что лез в заведомую ловушку? Заглянул бы сюда случайно любой немец, и пришел бы конец всем нам за считаные минуты. Не в смелости было дело. Безвыходность. Завод, как опорный пункт, предстояло отбивать, несмотря ни на какие потери. А не уничтожив фрицев, стрелявших из железобетонной тумбы, мы не могли продвинуться вперед.

Я мог лишь догадываться, как располагаются помещения внутри узла, где находятся пулеметные расчеты и стрелковые точки. Взвод солдат немцы сюда не потащат. Не так много у них людей. Но человек пятнадцать с двумя-тремя пулеметами там находились наверняка. Их предстояло выбивать гранатами. И как можно быстрее. Минутная передышка в стрельбе – и нас обязательно услышат. Или почувствуют. Есть такая штука в бою, когда противника не видишь, не слышишь, а чувствуешь.

Быстро решили, что гранаты будем бросать по очереди – я и Матвей Осин. Остальные будут передавать нам свои запасы. Я осторожно выдернул кольцо «лимонки» и вдруг увидел немецкого солдата. Он шел, держа винтовку с оптическим прицелом. Щелкнула отпущенная скоба гранаты, зажигая пороховой запал. Через четыре секунды будет взрыв. Я сжимал гранату в руке, мы со снайпером оцепенело смотрели друг на друга.

Будь на месте снайпера обычный автоматчик, он бы успел развернуть свой короткий МП и врезать очередь. С трех метров не промахнешься. Но снайперская винтовка, способная уложить свою жертву на километр, не лучшее оружие в тесном коридоре.

Я наконец бросил «лимонку», а снайпер развернул ствол в мою сторону. Успел он выстрелить или нет, не знаю. Граната, рванувшая совсем рядом, оглушила меня. Но пальцы заученными движениями уже выдергивали кольцо РГ-42. Я бросил подряд три или четыре гранаты, задохнулся дымом и откатился в сторону.

Пока откашливался, как сквозь вату, доносились приглушенные взрывы «эргэшек», которые размеренно кидал Матвей Осин. Внутри что-то горело, все было заполнено дымом. Бойцы прыгали с метрового уступа друг за другом. Теперь была их очередь. Внутри рванули еще две-три гранаты, потом послышались крики, отстучала и захлебнулась автоматная очередь, ударили несколько винтовочных выстрелов.

Мы с Матвеем тоже спрыгнули вниз. Снайпер лежал бесформенной грудой, изорванный осколками нескольких гранат. МГ-42 стоял на покосившейся треноге, рядом пытался подняться тяжелораненый пулеметчик. Матвей ударил его сапогом. Один из наших бойцов сидел, привалившись к стене, зажимая ладонями живот, изо рта текла кровь.

В помещении, где размещался пульт и рубильники, бойцы прикладами дрались с тремя или четырьмя немцами. Стрелять было нельзя, могли попасть в своего. Я кинулся дальше, где тоже слышался шум. Мелкий боец по прозвищу Стрючок, по-деревенски жилистый, сумел сбить немца с ног и молотил его по каске и лицу гранатой.

– Взорвешься!

Стрючок обернулся, а немец, окровавленный, с расплющенным носом, вдруг цепко схватил его за горло. Я выстрелил в каску. Немецкая каска добротная, не чета нашей жестянке, но автоматные пули пробивали ее насквозь, вместе с головой. Стрючок, обожженный струей пламени, бившей из отверстий кожуха, вскрикнув, отпрыгнул в сторону.

– Выжгли! Глазоньки выжгли…

Да, так он и кричал: «Глазоньки!» Я быстро оглядел его и убедился, что обожжены только ухо и щека.

– Вставай, Стрючок. Ничего страшного, до свадьбы доживешь. Ну, быстрее!

Перешагнул через мертвое тело одного из бойцов, лежавшего с обломком винтовки. За поворотом стоял на сошках еще один пулемет. Трое бойцов, лихорадочно передергивая затворы, добивали сбившихся в кучку оглушенных, окровавленных немцев.

Фрицы что-то кричали. Слышал я еще плохо, но картина закрывающихся ладонями от пуль израненных немцев врезалась в память надолго. Жалость? Может, она и мелькала через много лет после войны, но тогда, в бою, этого слова никто не знал. Нас безжалостно расстреливали из пулеметов, уложив половину на площади перед заводом. Немцы сопротивлялись и здесь, а сейчас говорить о пощаде было поздно.

Рядом стрелял из своего автомата Осин. Через полминуты все было кончено. Я вспомнил про двоих пулеметчиков внизу, под туннелем, и заглянул через щель в полу. Оба лежали, успев пробежать десяток шагов. Кто-то из штрафников уже возился с пулеметом.

– Матвей, ты живой?

– Жив…

Помещение растворного узла напоминало бойню. Трупы, лужи и брызги крови на полу и на стенах. Я наступил на оторванную кисть руки и едва не упал. Меня шатало, а из правого уха текло что-то теплое. Кровь.

Мы потеряли двух бойцов убитыми, почти все остальные были ранены. Большинство – легко. Но вскоре умер получивший очередь в упор молодой парень-хохол. Мы отнесли его к двоим мертвым.

Капитан Тимарь вместе с комбатом пехотного полка поднялись ко мне. Убедились, что позиция очень выгодная. Матвей Осин стрелял из уцелевшего МГ. Вели огонь из автоматов трое-четверо бойцов, оттесняя немцев к западной части завода. Но держались фрицы крепко, цепляясь за каждое укрытие. Атаки наших штрафников и пехотинцев были пока безрезультатными. Комбат из молодых-ранних приказал поднять на площадку два станковых «максима».

– Отсюда мы им врежем!

Врезали. Пулеметчики открыли огонь, не жалея патронов. На немецких позициях началось шевеление, в нашу сторону полетели пули и снаряды зенитной 37-миллиметровки. Зенитку вскоре разбили минометами, да и мелкие ее снаряды стены не брали.

Началась немецкая атака вдоль железнодорожной линии. Тимарь приказал мне собрать уцелевших бойцов и отбить прорывающихся фрицев. На бетонном узле хозяйничал лейтенант, командир пулеметного взвода. Он втащил наверх еще один «максим», и немцев непрерывным огнем зажали в бетонные норы.

Но что-то мне подсказывало, что комбат слишком увлекся обстрелом. Не такое уж мощное это сооружение, да и торчит, как столб. С нашей стороны взять его было трудновато, мешали остатки зданий. Немцам будет легче. Три пулемета, бьющих сверху, они не оставят в покое. Прикатит самоходка с калибром 88 миллиметров и раздолбает узел.

Но моего мнения никто не спрашивал. Я собрал уцелевших из группы людей, прихватили трофейный МГ и спустились вниз. Остатки моего и второго взводов уже выбили немцев из двухэтажки и ждали нас. Обнялись с Петей Фалиным. Замполит Зенович, избегавший всяких вольностей, просто пожал руку и сказал, что я молодец.

Как быстро тают в атаке люди! Сколько нас осталось из двухсот с лишним человек во 2-м и 3-м взводах? Человек семьдесят, вряд ли больше. Многие бойцы сменили винтовки на трофейные автоматы, запаслись гранатами. Почти все хлебнули трофейного рома и настроены были воинственно. Не успели поговорить, обменяться мнениями, как посыпались мины со стороны немецких позиций.

Потом началась контратака. Пулеметы у нас были только ручные, но хорошо помогли «максимы» из бетонного узла. Мы отбили одну и вторую контратаку. Патроны к автоматам кончились быстро, люди собирали трехлинейки и остатки патронов к ним. Не густо! У меня оставался неполный магазин к ППШ и пистолет с запасной обоймой.

Замполит Зенович, возбужденный, улыбающийся (таким я его видел редко – чему улыбаться?), сбегал и притащил с двумя бойцами ящик патронов и ящик гранат. Подмигнув, сказал, что Тимарь обещал прислать обед и еще боеприпасов.

Взвод Фалина остался в двухэтажке, а мы с Зеновичем и остатками нашего взвода закрепились за насыпью и среди перевернутых платформ. Сверху нас прикрывали «максимы» пехотного полка, но с оружием и боеприпасами было не густо. Имелся трофейный МГ-42 и наш «Дегтярев», гранат тоже оставалось в обрез.

Настроение поднял сержант Коля Федосеев. Он привел свое отделение (человек двенадцать), которое я считал погибшим. Теперь взвод насчитывал сорок с лишним бойцов. Бывший лейтенант по дороге нашел небольшой склад, принес патронов для трофейного оружия, консервов и спирта. Спирт я приказал придержать. Во взводе и так было достаточно выпивших.

Снова собирали разбросанные автоматы и магазины к ним. В ближнем бою среди лабиринтов развалин они были более эффективны, чем винтовки. Федосеев рассказал, что везде лежит много погибших. И наших из роты, и бойцов из стрелкового полка. Явился старшина с двумя помощниками, нагруженные, как ишаки, боеприпасами и бачками с едой.

Настроение было хорошее. Пшенка с мясом, сало, селедка, трофейные консервы. Хунхуз, выпивший больше других, расхваливал себя и убеждал, что рану получил в бою. Я кивал, соглашался с ним. Пришел фельдшер Бульба, перевязал раненых.

У Матвея Осина опухла правая ладонь, пробитая насквозь еще в начале боя. Я приказал ему шагать в санбат. Замполит Зенович, с которым я забывал советоваться, согласно кивнул головой. Я попросил фельдшера посмотреть рану Хунхуза. Размотав бинты и сменив повязку, коротко подвел итог:

– Самострел. И вон, парнишка сам себе руку подпортил.

Хунхуз, понимая, что пока не получит настоящую боевую рану, находится под угрозой расстрела, хлебнул тайком и уполз спать. Парнишка из взвода Фалина топтался возле меня. Руку он подпортил крепко, кровь сочилась несмотря на толстую повязку. Он был весь бледный, по лицу катились капли пота.

– Иди в свой взвод, – приказал я.

– Не смогу. Голова кружится.

– Хочешь жить – дойдешь. А мне ты здесь не нужен.

Парень сам себя загнал в безвыходное положение. У него, как и у Хунхуза, оставался единственный выход: воевать дальше, а там как бог рассудит.

Установилась временная тишина. Стрельба понемногу продолжалась, но обе стороны отдыхали. Мы будем наступать дальше, это ясно. А вот чего ждать от фрицев? Мы заняли три четверти территории завода и держали под обстрелом оставшийся пятачок. В таких случаях, опасаясь окружения, они потихоньку отступали. Наверное, выводят уцелевших солдат под прикрытием пулеметов. Поделился своими мыслями с Зеновичем. Замполит со мной согласился.

– А куда им деваться? Смываются потихоньку.

Но мы ошибались.

Сначала в нашу сторону открыли огонь минометы. Мы заползли кто куда. После нескольких залпов началась атака. Зенович лежал в нескольких шагах от меня и стрелял длинными очередями. Немцы мелькали быстрыми серо-голубыми пятнами, и поймать их на прицел было трудно. Я хотел посоветовать замполиту не тратить попусту патроны и сменить позицию. Когда стреляешь с одного места, тебя обязательно засекут.

По перевернутой металлической платформе забарабанили тяжелые пули. Стреляли из крупнокалиберного пулемета. Капитан Зенович так и не успел получить от меня дельный совет. Вскрикнул и обхватил ладонями лицо. Потом поднялся на колени и качнулся вперед-назад, словно молясь.

Я опрокинул его на бок, но никак не мог разжать пальцы. Кровь густо сочилась, затекая мне в рукав гимнастерки. По металлическому дну платформы снова заухало-загремело, пуля отколола кусок щепы от шпалы, еще одна звонко брякнула о рельс.

Наш замполит был мертв. Крупнокалиберная пуля ударила его под глаз, который выскочил из орбиты и повис мутным комком, из черепа за ухом выбило кусок кости. Кровь уже почти вся вытекла, остатки толчками выбивало ему на гимнастерку, погоны, новенький орден.

Познакомившись с капитаном Зеновичем, я долго не мог представить этого вежливого, всегда аккуратно одетого офицера в роли наставника штрафников. О них во время войны и после говорили разное. Изображая и разухабистой, готовой на смерть братией и глубоко осознавшими свою вину людьми, отважно дравшимися, чтобы искупить ее.

Главное я знал точно. Шансов погибнуть у штрафников было гораздо больше, чем в обычных частях. Я уже успел в этом убедиться. Привычная в обычных частях политработа: нравоучительные беседы, лозунги, сочиненные в газетах примеры чьего-то героизма и сказочные подвиги здесь не срабатывали.

И все же Илья Аркадьевич Зенович нашел общий язык со штрафниками. Он был с ними вместе в бою, и его оценили по-своему, по-солдатски.

– Гля, замполит – еврей, а за спинами не прячется.

И это не было подковыркой в адрес его лично или нации, которую он представлял. Капитан был просто один из наших и погиб, как и большинство, в бою.

Мы даже не успели перевязать его изуродованную голову и похоронить тело. Слишком быстро развивались события. Немцы, собрав кулак, наступали превосходящими силами. Цепь, не меньше двух взводов, бежала, ведя непрерывный огонь.

Из-за платформы высунулся солдат в каске, обтянутой маскировочной сеткой. Дал очередь и снова спрятался. Стрючок тоже ответил ему очередью, но едва уклонился от веера пуль с другой стороны.

Я держал палец на спусковом крючке, готовый открыть огонь, но атакующие не торопились подставлять себя. В нашу сторону полетели гранаты. Меня и Стрючка спасла воронка, куда мы нырнули одновременно. Рослый штрафник из моего взвода кинулся вслед за нами. Взрыв подбросил его, и он упал на нас, уже смертельно раненный. Зная, что вслед за гранатами выскочат атакующие, я лихорадочно выдергивал зацепившийся за что-то ППШ.

Рывком вырвал скобу, на которой крепился ремень, и открыл огонь не целясь. Две фигуры, в голубых куртках, шарахнулись прочь. Попал или нет – не знаю, выпустил весь магазин на 35 зарядов. Алдан, бормоча под нос ругательства, бросил две гранаты и тоже взялся за автомат. Он дал возможность нам со Стрючком столкнуть мертвое тело и перезарядить автоматы.

Кучка атакующих немцев бежала, прячась за вторым рядом смятых железнодорожных вагонов. Мы сумели их отбить и заставить залечь наступающую цепь. Сами вряд ли бы сумели – нам не давали высунуться. Снова помогли «максимы» с растворного узла.

Единственным помощником у меня оставался сержант Федосеев. Он пристроился с трофейным пулеметом среди груды шпал, скрученных рельсов. Ему помогал самострел, паренек, не сумевший добраться до своего взвода.

– Откуда их столько взялось? – прокричал бывший лейтенант.

Ответа он и не ждал. Откуда бы ни собрались немцы, но выбивали они нас с занятой территории настойчиво. Все мы знали, что уйти с завода нам не позволят. Пригибаясь, подбежали несколько пехотинцев со знакомым мне уже лейтенантом. Заняли укрытия рядом с нами, приготовившись к отражению атаки. Мы успели перекинуться парой слов, потом раздался сильный взрыв.

Угодили в бетонную тумбу растворного узла. Полетели куски, оторванные доски. Следующий снаряд угодил в коридор, откуда вели огонь «максимы». Из дверей и окон с пятиметровой высоты спрыгивали уцелевшие пулеметчики. Кто-то успел скатиться по металлической лестнице. Они бежали к нам. Среди уцелевших я увидел лейтенанта, командира пулеметного взвода.

Снаряды равномерно долбили бетонный узел. Третий, четвертый, пятый… После очередного снаряда обвалился поддон и рухнул на площадку. Из месива бетонных глыб торчали ноги погибших, сплющенные стволы «максимов», еще что-то розовое бесформенное.

– Самоходки, – сказал задыхающийся от бега и напряжения лейтенант.

– Как они прошли? Здесь же сплошные развалины.

– Они из-за ограды бьют.

Оживились и наступающие. Снова полетели мины.

Немцы упрямо вклинивались в нашу оборону группами по 10–20 человек. Огнеметная струя ударила в кирпичный проем неподалеку от меня. С криком выскочили двое бойцов, горевшие с ног до головы. Они падали, катались по земле, снова пытались куда-то бежать. Зрелище было страшное.

Мы отступали, оставляя с таким трудом занятые позиции. Пуля попала Хунхузу в плечо. Он устоял и, поглядев на меня, проговорил:

– Все, начальник. Искупил…

Договорить не успел. Очередь из пулемета свалила бывшего уголовника. Мы снова оказались за перевернутым железнодорожным вагоном. Рассыпавшись цепочкой, стреляли, прячась за железяки. Ранили Женьку Савельева, моего ординарца. Висела перебитая в кисти рука. Парень от шока ничего не соображал и кричал, что у него кончились патроны.

Патроны у Савельева в автомате оставались плюс полный запасной диск на поясе, но стрелять он уже не мог. Кровь тянулась клейкой густой нитью. Перетянули жгутом руку, и я показал направление:

– Женька, уходи. На карачках, на локтях. Только не поднимайся. Постой, секунду…

Вытащил из подсумка диск, который Савельеву был уже ни к чему. Стрючок и бывший полицай Терентьев стреляли из винтовок. Стрючок торопливо, почти не целясь. Терентьев плотно прижимал приклад к плечу и тщательно целился. Передергивая затвор, сползал вниз и, меняя позицию, снова выпускал пулю. Он попадал в цель чаще других и, по крайней мере, не давал немцам делать открытые перебежки.

У Терентьева трое детей. Как и у Матвея Осина. Они совершенно разные люди, но оба хотят выжить. Это читалось в сжатых, побелевших от напряжения губах бывшего полицая Терентьева. Он воевал умело и осторожно. Но сейчас, в горячке, когда по нам вели плотный огонь, не уберегся. Пуля разбила ему правую ключицу, из лопатки брызнули клочья.

– Стрючок, помоги!

Маленький боец не знал, как подступиться, неловко стал расстегивать гимнастерку. Его оттолкнул Бульба, быстро раздел Терентьева до пояса. Он был весь в крови.

– Помирать, Федор? – раздельно, по слогам, тяжело прошептал бывший полицай и теперь уже бывший штрафник.

– Нет, не спеши. Кажись, легкое не порвало. Выживешь…

Бульба умело перевязал оба пулевых ранения. Приспособил на сломанной ключице дощечку, примотал ее и руку, соорудив подобие каркаса.

– Сам дойдешь? – спросил я.

– Дойду… или доползу. Не волнуйся, лейтенант. Не поминай лихом.

Стрючок полез помочь приятелю, но высунулся слишком высоко. Очередь хлестнула по брустверу, ударила маленького солдата в лицо. Он упал, потащив следом Терентьева.

– Пусти, – раненый с трудом оторвал от себя мертвого помощника.

Терентьев приподнялся и, оглядев Стрючка, сообщил:

– Убили Стрючка… наповал.

Я это видел и сам. После двух пуль в лицо редко кто выживает. Вспомнил имя Терентьева. Кажется, Прокофий.

– Прокофий, уползай, пока жив.

Терентьев кивнул, шатаясь, сделал один, другой шаг и скрылся за платформой. Дойдет… а если дойдет, война для него кончилась.

Последние минуты отложились в памяти плохо. Я послал на левый фланг Матвея Осина. Федосеев с остатками своего отделения и Алдан остались со мной. Стреляли короткими очередями. Патроны к автоматам кончались, подбирали винтовки и разбросанные патроны к ним. Я добивал последний диск одиночными выстрелами. Граната разорвалась рядом с Алданом. Он матерился и тоже стрелял.

– Живой? – окликнул его.

– Стараюсь…

Горели шпалы и солярка. Из-за густого черного дыма ничего видно не было. Где немцы? Встал, чтобы перебежать на другое место, и увидел гранату, лежавшую на бетонной площадке.

Она просто лежала, но я чутьем уловил неслышное в треске выстрелов шипение взрывателя. Успел шарахнуться прочь. Меня стегануло, как обрывком колючей проволоки. Уши забил грохот, выбило из рук автомат. Потом все поплыло, и я потерял сознание. Это меня спасло, потому что пробегавшие рядом немцы не стали тратить на меня патроны. Я был весь в крови.

А ночью вместе с Алданом куда-то долго ползли. Алдан, с перевязанным лицом, поблескивал уцелевшим глазом и толкал меня в бок:

– Шевелись, старшой…
Я шевелился и, собрав силы, проползал очередной десяток метров. Хотелось жить…

Глава 10

Немецкая граната М-24, с длинной деревянной ручкой, она же на солдатском жаргоне «колотушка», уделала меня крепко. В санбате вытащили штук двенадцать осколков самой различной формы: смятые лепестки жести и металла, половинку крепежного кольца. Даже деревянная рукоятка не осталась без дела и, ударив в бок, сломала два ребра.

Рентгена в санбате не было, и некоторые осколки нащупывали обычной спицей. От сильной боли я потерял сознание. Врачи, опасаясь, что не выдержит сердце, отправили меня в госпиталь. Там просветили тело рентгеном и извлекли еще с десяток германских железячек, уже не вслепую.

Раны, хоть и не слишком глубокие, но многочисленные, да еще располосованные скальпелем, воспалялись, гноились. Их чистили, и вместе со всякой красно-бурой гадостью вытаскивали серые обрывки ниток от белья и гимнастерки. Так как ран было много, они сливались в крупные бугорчатые опухоли.

От обилия всевозможных лекарств я с неделю пробыл в состоянии полубреда. Есть ничего не хотелось, меня чем-то поили с ложечки и вводили глюкозу. Потом я стал различать лицо молодой хорошенькой медсестры. Мозги работали слабо, но я чувствовал, что прихожу в себя, а значит, буду жить. От обилия внезапно нахлынувших чувств погладил сестру. Куда тянул руку, не различал. Получилось, что погладил ее по заднице. Хорошенькая сестра отскочила и возмущенно крикнула:

– Вы чего себе позволяете?

– Позволяю, – бестолково повторил я.

– Руки не распускай! Лежат, как валенки, а потом под халат лезут.

Возмущенная медсестра повернулась и ушла, а раненые в палате захохотали:

– И правда, штрафник ожил!

– Если руку куда надо тянет, жить точно будет!

– А Людка дура, – рассудительно пробубнил чей-то голос, – не соображает, что человек с того света вернулся. Еще начальнику отделения пожалуется, что ее лапают.

– Лапают, – я снова пошевелил языком, радуясь, что он хоть и плохо, но слушается меня.

– Старлей, может, съешь чего? – доносилось, как сквозь вату. – Сальцо имеется.

– Какое к хренам сальцо! – возразил другой голос. – У него за неделю кишки усохли. Молоко или кашу жидкую надо.

Я шевельнул языком, но сил произнести еще что-то не хватило. Я снова заснул.

Окончательно пришел в себя дня через три. Ныли раны, но особенно донимал кишечник. Что такое запор, я до этого не знал. Жаловаться красивой и высокомерной Людмиле не хотелось. Вторая медсестра, совсем молоденькая девочка Света, тоже смущала меня. Рассказал при очередном обходе о своей беде майору-хирургу, который обругал помощника-капитана, а заодно и молоденькую Свету:

– Вы что, совсем за ранеными не следите? Буканов без сознания неделю лежал. Можно было догадаться, что у него кишечник не работал?

– Давали слабительное, – сказал капитан и перечислил по латыни названия лекарств.

Света стояла красная от смущения, я чувствовал себя не лучше. Лучше бы не заводил этот дурацкий разговор. Перетерпел бы. В общем, проблему решили. Дали еще каких-то лекарств, и все наладилось.

Вначале я лежал в палате для тяжелораненых. Пять-шесть человек. Потом выздоровление пошло лучше, и меня перевели в общую палату офицерского состава человек на двадцать. Насмотрелся всякого. Через койку от меня лежал молодой капитан без обеих ног. Меня поразили волосы капитана. Русые, они были сплошь испятнаны сединой.

Хотя раны уже заживали, капитан не мог прийти в себя. На наше психологическое состояние не слишком обращали внимание. Слишком много раненых – не до того. Главное, чтобы человек выжил, ну и по возможности вернулся в строй. Капитан так и не смог прийти в себя от шока. Не раз приходилось слышать, как он стонет утром:

– Ой, нога разболелась. Сделайте укол!

Когда сестры спрашивали, где болит, он показывал на ступни. А их у него не было. Ампутацию провели под самые колени. Приходил специалист, измерял, прикидывал, как будут держаться протезы. При этом балагурил, подбадривая капитана, что ему повезло. Протезы будут сгибаться, и со временем он научится ходить, как нормальный человек.

Но закончилось все плохо. Однажды утром капитан потребовал одежду, сапоги, собрал кое-какие вещички и заявил, что хватит ему лежать. Все приняли это за шутку. Но капитан, повышая голос, ерзал на кровати, упал и пополз к двери. Лопнули швы, вслед тянулись кровяные полосы. Прибежали медсестры, врачи, но капитан оказался крепким. Раскидал всех и упрямо пробивался к двери. Вызвали мужиков-санитаров, сделали инвалиду укол, а вечером перевели в другое отделение.

В целом настроение в палате было нормальное. Про капитана говорили, что его давно надо было перевести. Кроме ранений в ноги, у него была тяжелая контузия, требовалось лечить голову. Но перед этим старались привести в порядок исковерканные взрывом ноги.

Госпиталь располагался на окраине города Сторожанец. Большой дом и несколько флигелей в живописном парке. Хорошее место. Как всегда бывает, сложилась тесная компания. Командир пехотной роты Костя Журин, капитан-связист Данила Колышкин, командир взвода младший лейтенант Леха (фамилии не запомнил). Душой компании был Костя Журин, белобрысый, губастый, острый на язык.

Имелось у нас любимое местечко, поляна на берегу пруда, где мы собирались поболтать, позагорать на траве. У Кости имелась подруга из медсестер, полная, симпатичная женщина. Журин за глаза над ней подсмеивался, называл «самоходкой», а она привязалась к Косте и, видимо, рассчитывала на серьезные отношения.

Приносила нам булочки, котлеты, иногда спирт. Костя, не стесняясь нас, обнимал ее, тискал. Порой вечером уходил подальше в кусты. Там раздавались шуршание, стоны. Медсестра каждый раз возвращалась смущенная, а Костя отпускал соленые шутки, от которых краснел самый молодой в компании командир пехотного взвода.

Данила как-то спросил Костю:

– Ты правда ей жениться обещал?

Журин со смехом ответил, что женщин вокруг много. Как ни старайся, на всех не женишься. Здоровья не хватит.

– Женятся не на всех, а на одной, – возразил Данила.

Он был старше и серьезней нас. У Данилы еще в начале войны пропал без вести брат, вскоре погиб другой. Семья уже год не получала писем от младшей сестры. Она работала на телеграфе, ее призвали в воздушно-десантные войска и, судя по всему, забросили, как радиста, вместе с разведгруппой, в немецкий тыл.

– Ой, дурочка! Маше всего девятнадцать было.

– Почему было? Брось ты ее заранее хоронить, – сказал я. – Из немецкого тыла писем не пришлешь.

– А ты думаешь, в тылу у немцев можно полгода или год воевать? Сам я дурак, техникум связи окончил, и Машка по моим стопам пошла. Лучше бы ей дурак вроде Кости на курсах попался. Родился бы ребенок, и списали домой.

– Почему я дурак? – обижался Журин.

Костя был отходчивым, добродушным парнем. Однажды, получив посылку, устроил небольшой праздник. Наплел, что у него день рождения, мы сбегали на рынок, купили самогону, фруктов и собрались после отбоя в комнате медсестер. Пришла и молоденькая Света, которая сразу «запала» на розовощекого лейтенанта Леху, своего ровесника. Думаю, что ничего серьезного у них не было – оба слишком молодые. А мне не повезло.

Третья медсестра отдала предпочтение Даниле Колышкину. Не сказать, что он был очень уж видный парень, но понравился ей больше, чем я. Данила, изголодавшийся по женщинам, отбросил свою серьезность и вскоре сидел, тесно прижавшись к соседке. Всем было не до меня, я выпил еще полстакана самогона и потихоньку исчез.

Дежурила красивая и зловредная Люда.

– Если проверка будет, я вас покрывать не собираюсь. Взяли моду по ночам шататься! Ой, да вы еще выпивший.

– Ну и что? – просто ответил я и хотел в шутку ее обнять. – Скоро на фронт. Почему бы ребятам не отдохнуть.

– Уберите руку, нечего меня лапать. Залежались вы здесь без дела. А по ночам шляетесь. Пора Родину защищать.

Я знал, что Люда числится походно-полевой женой у кого-то из начальства госпиталя. Поэтому и вела себя грубо. После всего того, что я насмотрелся на передовой и трех ранений, мне было наплевать на высокомерие медсестры:

– А ты иди, настучи своему другу-приятелю. Мол, старший лейтенант Буканов под симулянта косит. Родину защищать! Не тебе такие слова говорить.

– Уголовник, штрафник, – задохнулась от злости Люда.

– А иди ты…

Куда идти, я не сказал, а молча завернулся в одеяло и попытался заснуть. Речи о моей выписке пока не шло. Многочисленные раны от осколков гноились, заживали плохо. Сосед по койке, придвинувшись ко мне, шепнул:

– Зря ты эту гадюку дразнишь! Шепнет своему любовнику (он употребил более грубое слово), устроят всем комиссию. Война к концу движется, не хочется снова под пули лезть.
– Все нормально, – пробормотал я.
Люда до времени никому жаловаться не стала. Связываться с ранеными опасно. Есть ребята, которым палец в рот не клади. Так подставят за фискальство, что никакой друг не поможет.

А я ведь понемногу забывал про свою штрафную роту. Она казалась чем-то ушедшим в прошлое. За месяц, кроме писем из дома, я не получил ни одной весточки от ребят. Не могли же всех убить? Значит, не нужен я там. Ну и черт с вами! Я знал, что после госпиталя не то что в роту, айв свою дивизию большинство не попадет.

Госпиталь фронтового значения. Здесь не разбираются, где раньше воевал. Сунут взводным, а может, ротным в стрелковый полк, и шагай, лейтенант, пока не придет твой черед. Бог троицу любит. Три ранения я получил, а четвертое, значит, будет последним. Уделают, как замполита Зеновича, в лоб, и прощай, мама!

Но я ошибался. В один из июньских дней медсестра Света, улыбаясь, сообщила, что внизу меня ждут. Приехали Василь Левченко и Матвей Осин. Обнялись, хлопали друг друга по плечам, сообщили, что я стал худой, как глист, и это дело надо исправлять.

Потом сидели на нашей полянке у озера. Ребята привезли в двух вещмешках харчей, водки, трофейного коньяка. Выпили и, закусывая всем подряд, рассказывали новости. В бою за бетонный завод, который так и не сумели взять, рота понесла такие большие потери, какие редко бывали раньше. После двух дней боев отступать было уже почти некому.

– Петя Фалин жив? – нетерпеливо спросил я.

– Жив. Легкое пробили. Тоже в госпитале лежит, недалеко отсюда. Мы у него были. Желтый, худой, как ты, но бодрый. В роту собирается возвращаться.

Выпили за погибших, за живых. Получилось, что из офицерского состава погиб замполит Зенович, два взводных тяжело ранены и командовать некому. Николай Егорович Тимарь передает мне привет и ждет, когда мы с Петром выпишемся.

– А чего ждать? – пожал я плечами, рассеянно прожевывая кусочек сала. – Недели две, может, и больше, лежать придется.

Меня задело, что полтора месяца обо мне не вспоминали. На груди Василя Левченко блестел второй орден Отечественной войны, а у Матвея Осина – медаль «За отвагу». Это почему-то раздражало. Может, зависть? А может, попрощался я с 121-й отдельной штрафной ротой. Отлеживал бока, никуда не торопился. От передовой все равно не уйду, а куда направят – какая разница?

– Тимарь, наверное, уже майор?

– Майор, – подтвердил Левченко.

– Передайте ему поздравления.

За это выпили еще. Ребята уловили перемену в моем настроении, пытались неуклюже шутить, наливали еще.

– Ты, Слава, к нам возвращаться не хочешь? – напрямую спросил Осин.

– При чем тут хочу не хочу! Куда направят, туда и пойду.

– А в роту, значит, желания нет? – допытывался Матвей.

– Ладно, засиделись мы здесь, – я сделал попытку подняться, но Левченко и Осин дружно усадили меня на траву.

– Славка, ты заболел, что ли? Про тебя ребята вспоминают, ждут. И Николай Егорович, и Петька Фалин, и Бульба. А то, что мы долго не приезжали, знаешь, какая она, жизнь. Мы же после этого еще в одной операции участвовали. А за тот долбаный завод ни одного человека не наградили.

– Точно, – подтвердил Левченко. – Сказали, что задание не выполнили, нет вам никаких наград.

– Алдана в госпитале видели, где Петька Фалин лежит, – сообщил Матвей. – Морду ему осколками хорошо разукрасило. Он там, как петух в курятнике, зубы вставили, с санитарками дружит.

– А майор наш бывший, Зеленко? Ничего не известно?

– Убили снарядом, – без особого сожаления сообщил Осин. – Только по часам и опознали. Их сплющило, поэтому никто не позарился. Ну, так что Егорычу передать?

– Если направят, то вернусь. Куда ж я без вас?

– Направят, – заверил Левченко.

Оказывается, он привез письмо за подписью каких-то чинов из штаба армии, где просят начальника госпиталя направить старшего лейтенанта Буканова к прежнему месту службы в отдельную штрафную роту. Обычно такие просьбы удовлетворяли.

Я постепенно отошел. Почему-то хотелось заплакать. Шмыгнув носом, смахнул влагу со щеки. Просидели до вечера. Остатки харчей и спирта сложили в мешок, угостить ребят из палаты. Осин достал из кармана деньги.

– Харчи зараз сметут. А червонцы тебе пригодятся, когда в самоволку двинешь. Городок зеленый, чистый, девок полно. Подружился с кем-нибудь?

– Нет. Не получилось.

– Ну, время еще есть. Подцепишь кого-нибудь.

Как прощался с Левченко и Осиным, помню плохо. Они отвели меня в палату, я развязал вещмешок и оделил соседей остатками харчей и спирта. Утром болела голова, но настроение было приподнятое. Рассказал приятелям, что намерен вернуться в штрафную роту. Отреагировали по-разному. Данила Колышкин, пожав плечами, сказал:

– Коллектив, видать, там дружный. За сто верст приехали, не забыли. Лучше к своим вернуться, чем ждать, пока в какую-нибудь дыру засунут.

Костя Журин, который последнее время жаловался на недомогание, вяло посоветовал:
– Не торопись никуда. Я вот думал, что легче стало, а раны опять воспалились. Температура, на сон тянет.
Не выдержав, сходил в самоволку. Те, кто давно находился в госпитале, знали, что к чему. Спросили:

– С девкой хочешь познакомиться?

– Хочу. Только не с девкой, а с нормальной женщиной.

– Какая разница. Тебе же не жениться. Иди вечерком в парк железнодорожников, там клуб, танцы. Когда договоришься, в парке горилки купить можно, харчей. Нынче кавалеров без подарков не принимают.

– Пошли на хрен! – огрызнулся я. – Я что, к проституткам иду? Просто познакомиться.

– А если просто, дрыхни в палате, – не менее категорично ответили мне.

Вместе с ребятами сходил в парк. Познакомился с женщиной. Недели две встречались. Зоей ее звали. Наполовину молдаванка, наполовину – хохлушка. Посмотрел я, как люди в тылу живут, и понял фразу про «женихов с подарками». Фрукты, овощи в тех краях водились, а с хлебом, крупой, не говоря про мясо, сахар, было туго.

Стесняясь бедноты, Зоя выставляла тарелочку с вареной свеклой, лепешки из ржаной муки пополам с кукурузой. Свекла заменяла сахар, который пили с морковным чаем, а лепешки разваливались в руках. Мяса, как такового, не водилось. Зоя получала или покупала какие-то обрезки, которые вымачивала в соленой воде, а затем, порезав на крошечные кусочки, долго варила. Получался суп с непонятным запахом.

Видя все это, я старался принести что-нибудь вкусное. У Зои был сын, лет пяти. Вечером он меня всегда ждал. Знал, что с пустыми руками не приду. Но цены на рынке были сумасшедшие. По совету ребят сходил к хозяйственникам. Как и везде, они подворовывали, но купить яичного порошка, сахара или банку американской колбасы было у них дешевле, чем на рынке. Однажды, доедая бутерброд с колбасой, мальчик спросил:

– Дядя Слава, ты теперь у нас жить будешь?

Я покраснел, а Зоя засуетилась, сунула ему печенье и сказала, чтобы дурацких вопросов не задавал. А у меня все любовное настроение в тот вечер испарилось. Полежали, пообнимались, и отправился ночью опять в госпиталь.

Через несколько дней на обходе меня осматривали особенно долго. Майор, завотделением, трогал заживающие раны.

– Залежался, наверное? – улыбаясь, спросил он. – Будем выписываться?

– Выписывайте.

Он нажал пальцами на один из шрамов-бугорков. Выступили светлая жидкость и кровь. Глядя майору в глаза, я проговорил:

– Распорядитесь насчет вещей. Гимнастерку подштопаю, то-се… после обеда буду готов.

С нашим братом не церемонились. Уходили из госпиталя и хромые, и с кое-как затянувшимися ранами. На врачей нажимали сверху, фронт нуждался в людях. Считали как? Пока в запасном полку прокантуешься и до места службы доберешься, будешь совсем здоровым. Но майор явно смутился. На открывшуюся ранку смотрел хирург, еще какой-то врач, медсестры.

– Обработайте, гляньте остальные раны. Надо еще подлечить.

И, не теряя авторитета, решительно вышел из палаты. А все поняли, что моя досрочная отправка чуть не получилась из-за вмешательства зловредной медсестры Люды.

Перед обедом, когда она раздавала лекарства, раненный в руки и голову артиллерист отчетливо проговорил:

– Сучка…

Люда вскинулась, едва не уронив поднос с порошками и таблетками, но артиллерист, глядя в окно, повторил:

– Сучка, вон, в саду бегает… Неплохо им тут живется.

Дней через пять я прошел комиссию и вместе с младшим лейтенантом Лехой был признан годным к дальнейшей службе. К тому времени у него с молоденькой медсестрой Светой крепкая любовь сложилась. Света ходила с красными глазами и все свободное время проводила с Лехой. Смотрел я на них, и тоска брала. Леха совсем мальчишка, недавно шестимесячные курсы лейтенантов окончил и после первого боя в госпиталь угодил. Наивный, честный парень. Такие чаще всего гибнут.

А Костя Журин вывернулся. Не зря жаловался на температуру и плохое самочувствие. Оказалось, он пообещал жениться на медсестре Зине, а та, будучи старшей в отделении, сумела продлить ему лечение. Журин, глядя, как мы собираемся, вздыхал, жалел, что ему еще в госпитале торчать, а мы врага бить пойдем. Данила Колышкин, которого переводили в команду выздоравливающих, съязвил:

– Брось, молодожен хренов! До зимы возле бабы прокантуешься. А зимой, глядишь, войне конец.

Когда прощались, Журина в компанию не пригласили. Собрались в последний раз на нашей полянке с Данилой Колышкиным, Лехой, медсестрой Светой, взяли за компанию еще кого-то из ребят. Немного выпили. Света принесла нам сладких булочек, которых не скоро снова попробуем. Крепилась, а потом, немного выпив, повисла на шее у Лехи:

– Убьют тебя, Лешечка! Я с тобой на фронт сбегу.
Кое-как успокоили девчонку. Обнялись напоследок, и прощай, госпиталь. С Зоей увидеться не сумел. Она работала, а у меня времени ждать не было.

Глава 11

Рота располагалась в землянках и брезентовых палатках, замаскированных в лесу, южнее румынского городка Рэдэуцы. До линии фронта, который стоял на этом участке неподвижно несколько месяцев, было километров тридцать.

Приняли меня как родного. Николай Егорович Тимарь устроил в своем блиндаже торжественный ужин: жареная баранина, картошка, сыр, разные овощи и крупные дымчатые сливы. Напитков тоже хватало, так что посидели хорошо.

В роте произошли кадровые изменения, появились новые люди. Василь Левченко не сообщил мне тогда, в госпитале, что его назначили заместителем командира роты по строевой части. Обогнал меня бывший помощник, три звездочки уже на погонах носил и два ордена Отечественной войны на груди. Вместо замполита у нас появился по штату агитатор, капитан Бутов Борис Семенович. Упитанный, видный из себя мужчина, лет тридцати. Пришли два новых командира взводов, чем-то похожие друг на друга, молодые, крепкие, у каждого по медали.

Мне объявили, что я теперь командую 1-м взводом (тоже, считай, повышение). Матвей Осин, после недолгого спора, был переведен ко мне помощником. Федор Бульба, еще более растолстевший, ткнулся в щеку усами и расцеловал:

– Жив, Славка! Значит, и дальше будем жить.

Посидели хорошо. Борис Семенович, наш новый политруководитель, мне не понравился. Почему, сам не пойму. Может, форма его выделялась вычурностью. Блестящие хромовые сапоги (не слишком практичная вещь на передовой), обшитые серебряной нитью погоны, Красная Звезда на целлулоидной подкладке, вырезанной по форме ордена. Трофейная кобура с «парабеллумом».

В принципе, ничего необычного. Но пахло пижонством. И не полевая форма, и не парадная. В такой на танцы ходить. И еще «парабеллум». Майор Тимарь тоже носил этот немецкий пистолет, но то был его законный трофей, так же как массивный «вальтер» у Матвея Осина. А Бутов, я слышал, в боях еще не участвовал.

– Много, наверное, работы, товарищ капитан? – не выдержав, поддел я агитатора. – Публика у нас своеобразная.

– Меня этим не испугаешь, – важно ответил Бутов, разгрызая баранью кость. – Политработа легкой не бывает. В госпитале как у раненых настроение? Кругом наступают, Белоруссию освободили, наверное, в бой все рвутся?

Язык нередко подводил меня в жизни. И сейчас, при первой встрече, я сумел ляпнуть, что думал:

– Куда раненым рваться? Они уже свое получили. У кого легкие продырявлены, кого осколками нашпиговали (я чуть не добавил, «как меня»). Без рук, без ног лежат. Этим вообще непонятно, куда рваться.

Прозвучало, конечно, грубо. Просто меня разозлила наигранная легкость вопроса. У капитана-агитатора не было ни одной нашивки о ранениях. А у большинства собравшихся по две-три, а то и по четыре. Тимарь многозначительно кашлянул и предложил налить еще по одной. Но Бутов морщил лоб, словно решая важную проблему, потом сказал:

– Значит, по мнению старшего лейтенанта Буканова, наши бойцы и командиры воевать не хотят?

– Знаешь, Борис, не надо политические проблемы за бутылкой решать, – вмешался Василь Левченко. – У человека под ногами граната взорвалась, едва выжил. А ты к нему привязываешься.

– А, ну если так, – многозначительно протянул капитан. – От контузии не отошел, значит…

– У Славки, кроме контузии, два десятка осколков вытащили, – пробурчал Бульба. – Чего его воспитывать? Вместе воевали.

Так, немного скомканно, закончился первый день пребывания в своей роте.

Петр Петрович Фалин, старый мой дружок, командир второго взвода, выписался из госпиталя за неделю до меня. За столом, пока компания, откровенно не поговоришь. Поболтали и обсудили дела на следующий день. Плоховато выглядел бывший пчеловод и старожил роты, получив пулю в правое легкое. Сильно похудел, сделался каким-то желтым. И в голосе его звучали обреченные нотки.

– Знаешь, ведь легкие не заживают, – не жалуясь, а просто констатируя факт, говорил он. – Воспаление постоянно идет. У меня температура ниже, чем тридцать семь и пять, никогда не опускается. И сейчас вот…

Он сплюнул розовую слюну. По привычке полез за кисетом, потом невесело засмеялся:

– Цигарку с двенадцати лет изо рта не выпускал, среди пчел все время. А теперь врачи настрого запретили. Хочешь жить – никакого курева.

– Рано тебя выписали.

– Как и всех. Ну, полежал бы еще неделю-две, что изменилось? Да и тошно выклянчивать лишние дни. На свежем воздухе отойду помаленьку. Или фриц точку поставит.

– Брось, Петька! Война уже заканчивается.

– Это ты сейчас придумал? Война еще столько людей сожрет, ого-го!

Я рассказал Фалину про Зою, высказал, что мне не глянулся новый агитатор. Петя рассеянно кивал и, кажется, не слышал меня.

– Ну, я пойду, – вдруг поднялся он. – Устал чегой-то. Прилягу.

Раньше бы я обиделся. А теперь глядел на Петра, и поневоле приходили на ум невеселые мысли. Много чего на войне нагляделся. Кто с таким настроением воюет, долго не живут. Впрочем, нам не завтра в бой. Отойдет Петька, откормится. Медку бы ему достать…

Было начало августа. Успешно шла операция «Багратион», в ходе которой уже освободили почти всю Белоруссию. Разгром противника в районе Минска, Витебска и Бобруйска образовал в центре германского фронта огромную 400-километровую брешь, заполнить которую до конца немецкое командование не могло. Число убитых, раненых и пленных немецких солдат и офицеров достигло 500 тысяч человек.

По оценке историков, это была одна из наиболее подготовленных и умело проведенных наших операций в ходе войны, где активно применялись фланговые удары, осуществлялось наступление танковых корпусов в условиях болотистой местности, наносились удары по немецким позициям в самых неожиданных местах. Солдатская молва передавала слухи о талантливом и решительном полководце маршале Рокоссовском К. К.

Серьезные успехи были достигнуты на других участках фронта, в том числе под Ленинградом. В июне – июле советские войска освободили территорию Карело-Финской ССР, нанесли поражение финской армии. Вскоре Финляндия будет вынуждена выйти из войны. На нашем участке фронта было пока тихо. Шла подготовка к крупной операции на территории Молдавии, выводу Румынии из войны и дальнейшему наступлению на запад.
Но это были стратегические задачи. Наша 121-я штрафная рота получала людей и также готовилась к боям.
Снова принимаю взвод. Пока малочисленный. Ну, это и к лучшему. Будет время лучше изучить и подготовить бойцов. Из старых знакомых во взводе лишь один человек, старший сержант Матвей Осин. Еще два сержанта, командиры отделений, назначены до моего прибытия, из числа штрафников. У Тимаря взгляд наметанный, оба сержанта кажутся мне вполне надежными ребятами.

Ивану Фадеевичу Шестакову, как и Осину, под сорок лет. Высокого роста, с узловатыми крепкими руками, светлые усы «под Чапаева». Воюет полтора года, был помощником командира взвода, но влетел, как и многие из наших подопечных, по пьянке. Пошли с дружком на хутор менять казенные ботинки и запасное белье на самогон, попались и получили по два месяца штрафной роты.

Второй сержант, Егор Луза, из бывших лейтенантов-минометчиков. Напутали с маршрутом движения. Минометная рота попала под обстрел. Погиб командир, два взводных и потеряли половину минометов. Выпустив остатки боезапаса, отступили. При переправе утопили оставшиеся «самовары» и предстали перед начальством с винтовками и уцелевшими лошадьми.

Сомневаюсь, что в неудаче был так уж виноват лейтенант, закончивший полгода назад ускоренный курс училища. Но как единственный оставшийся в живых офицер он пошел с легкой руки трибунала за стрелочника. Ему вменили и отступление без приказа, и утерю боевой техники, что-то еще, и приговорили к 10 годам лагерей, которые заменили на три месяца штрафной роты.

– Меня сначала к расстрелу присудили, – знакомясь со мной, рассказывал лейтенант. – Представляете?

Прозвучало слишком уж по-граждански. Представляете, меня свои же убить хотели! Все я представлял и понимал. За полкилометра оставленных без приказа позиций к стенке ставили. А лейтенант еще чему-то удивлялся.

– Потом заменили на штрафную роту. Медаль «За отвагу» жалко.

– Вернут тебе медаль. Главное, голову сохрани.

– Это уж как выйдет, – вздыхал Егор Луза. – Но я вас не подведу.

Матвей Осин вместе с командирами отделений ознакомил меня с личным составом взвода. Все, как обычно: самострелы, растратчики, дезертиры и всяких других по мелочи. Воевать будут!

– Не все, – возразил Матвей и вызвал двух штрафников.

Упоминать о национальности бойцов – неблагодарное дело. Считается, что если ты коснулся этой темы да еще плохо о ком-то отозвался, то от тебя пахнет национализмом. Считайте, как хотите, но право на свое мнение я имею. Хоть убейте, никогда не полюблю вечных торгашей-кавказцев с откормленными ряшками, цыган, занимающихся чем угодно, но только не работой.

Впрочем, такое же отвращение испытываю к молодым бездельникам русским, умудряющимся жить и не работать с начала 90-х годов. Власть постановила, что, заставляя кого-то трудиться, мы нарушаем права человека. Лучше позволить оболтусу тащить пенсию у родителей, подворовывать, снимать медные провода на столбах или таблички на кладбищенских могилах. Ведь ему жрать надо. И не абы что. На щи и кашу он не согласится, надо чего-нибудь повкуснее. Плюс пойло (водка – пиво) да сигареты. Впрочем, я слишком далеко ушел от лета сорок четвертого года и проблем своего взвода.

Сержант Шестаков привел двух таджиков, лет по 25–27. Оба получили по два месяца штрафной роты за «неоднократно проявленную трусость в бою». За «неоднократную трусость» обычно расстреливали, но этим ребятам, видимо, сделали скидку с учетом интернационального воспитания.

Побеседовали. И довольно обстоятельно, если учесть, что один из них совсем не говорил по-русски, а второй очень старался, чтобы мы друг друга не поняли. Пренебрегая правилами, что в штрафной роте рукоприкладством не занимаются, Осин (отец троих детей) влепил одному из них затрещину.

Умар (или Омар) сразу вспомнил много русских слов. Рассказал, что жили с приятелем в маленьком кишлаке в горах, пасли скот, потом приехали «аскеры» и забрали молодежь в Красную Армию. Месяцев десять учились, а затем стали воевать. Омар и его приятель тоже воевали, но их закрыли в подвал, а потом судили. Я поинтересовался, почему их призвали лишь в сорок третьем году, через два года после начала войны.

– Кишлак далеко. Про войну не слыхали. Надо овец пасти.

– Военкому десяток овец пригнали и сидели под юбками два года, – подсказал Осин. – Так, что ли?

– Вуенком-капитан, болшой начальник, – сообщил Омар.

Вначале я решил, что оба таджика просто дуркуют. Но дело обстояло сложнее. Оба смутно разбирались в происходящих событиях. Конечно, их учили на курсах подготовки и русскому языку, и объясняли, что идет страшная война и немцы хотят поработить все народы, без жалости убивая сотни тысяч. Надо спасать страну, иначе Гитлер дойдет до их гор и всем будет плохо.

Но для двух неграмотных парней (как и сотен их соотечественников) слова о патриотизме оставались пустым звуком. Россия была далеко, Гитлер – плохой человек, но до гор ему не добраться. Ради чего погибать? Когда мы выдохлись от бесполезного разговора, я сказал просто и ясно, отпуская обоих:

– Струсите в бою, вас расстреляют.

Таджики кивнули и, неумело ткнув растопыренными пальцами в пилотки, ушли. Шаровары и гимнастерки блестели от грязи, как кожаные.

– Матвей, почему командиры отделений не следят за чистотой? Вода есть, организуй завтра же помывку и стирку.
– Заставишь их…
А через день или два Матвей Осин получил письмо из дома. Погиб его старший и единственный сын (девчонкам было лет по пятнадцать). Все происходило на моих глазах. Лучше такого не видеть. Лицо старшего сержанта стало серым, словно цемент. Он прочитал только первые строчки и, оглядев нас пустыми глазами, пошел, качаясь, как пьяный.

– Что случилось? – догнал его фельдшер Бульба.

– Сын… Васька. Его же только в апреле забрали.

Федор Бульба совал Матвею какие-то таблетки и объяснял нам:

– Давление скакнуло. Как бы сердце не того…

– Не надо таблеток. Дай спирту.

Бульба помялся, вопросительно глянул на Тимаря.

– Налей сто граммов, – сказал майор. – Хуже не будет. Оттянет кровь от сердца.
Два дня Матвей Осин пил в своей комнатушке. К стене была пришпилена семейная фотография, сделанная еще до войны. Матвей в вязаном свитере, жена, широкоскулая некрасивая женщина, двое девчонок-малявок и похожий на отца паренек в форме ученика ФЗУ. На третий день я пошел к своему помощнику:

– Приходи в себя. Тебя утром Николай Егорович спрашивал. Пополнение получаем, работать некому…

– Приду, – вяло согласился Матвей. – Вот еще сто граммов приму…

– Брейся, умывайся, и через час я тебя жду. Это – приказ.

– Приказ… ни хрена ты, Слава, не понимаешь. Такая же сопля, как мой Васька. Он ведь танкистом был. Осталась от него кучка углей. Могилы даже, наверное, нет…

– Направим запрос, где похоронен. Все, очухивайся, Матвей. У тебя жена, две дочери остались.

Матвей Поликарпович Осин приходил в себя тяжело. Наверное, мне трудно было его понять. Я не терял сына. Мне это еще предстояло через много лет на другой войне.

Люди поступали быстро. Под конвоем, почти каждый день. Пока входил в форму помкомвзвода, мне хорошо помогал Иван Шестаков. Он крепко закрутил дисциплину, его отделение отличалось слаженностью и внешним видом. Второй командир отделения Егор Луза был помягче характером, но тоже добросовестным сержантом. Фамилия его иногда становилась предметом шуток за спиной:

– Давеча шли, луза мелкая, а грязь зыдкая.

Егору пытались приклеить кличку Лужа, но она не прижилась. Сержант имел орден и нашивку за тяжелое ранение, успел повоевать. Хорошо разбирался в оружии, и в нашем, и в трофейном. Когда у кого-то из офицеров заедал довольно сложный затвор «парабеллума», шли к сержанту Лузе.

– Пулеметы у немца гожие, – передразнивали иногда бойцы Егора. – Так ведь, товарищ сержант?

Хвалить при всех вражеское оружие не полагалось. Можно было нарваться на неприятность со стороны бдительного агитатора Бутова, который, впрочем, сам щеголял с трофейным «парабеллумом».

– Гожие, – соглашался бывший минометчик. Он не любил кривить душой и признавал, что МГ-42 – пулемет серьезный. – Но и у нас станковый «горюнов» не хуже. Скорострельность почти 800 пуль в минуту и вес на 20 килограммов легче, чем у «максима», а лента металлическая.

«Горюновых» в войсках еще было мало, однако Егор отлично знал этот пулемет. Подробно рассказывал о его особенностях. Потом переходил к «Дегтяреву», которых обычно поступало по 2–3 штуки во взвод. Я сам неплохо разбирался в оружии (преподавал в училище), но знания бывшего лейтенанта вызывали уважение. Занятия в его отделении проходили с огоньком.

Как водится, поступили люди, требующие особого подхода. В роте появились уголовники, правда, на этот раз гораздо меньше. У меня во взводе выделялись двое: Пекарь и Щербатый. У Пекаря была плоская красная физиономия, пухлые мощные плечи (сумел разожраться во время войны!). Он всячески подчеркивал, когда меня не было поблизости, свою физическую силу, сыпал блатными словечками.

Щербатый держался скромнее. И еще, его прозвище напоминало мне нашего сельского кузнеца, не побоявшегося схватиться в 1933 году прямо на улице с бешеным волком. Он тогда одолел опасную животину, а в 1941 году сгинул на фронте без вести. Наверное, погиб.

Я разговорился со Щербатым. Он рассказал, что рано потерял родителей, его подобрали воры и научили своему ремеслу.

– К ним попадешь, так просто не вырвешься. Ну и пошел по этапам да тюрьмам. Вину в бою искуплю, судимость снимут, считаю, на любое предприятие после войны возьмут. Как думаете, товарищ старший лейтенант?

– Конечно, – соглашался я.

– Женюсь, хватит с блядешками баловаться. Я ведь детей люблю.

Своей показной душевностью и умением влезть в душу Щербатый меня словно загипнотизировал. Он был вором-карманником, берег свои руки с чуткими, как у музыканта, пальцами. Уклонялся от тяжелой работы, жалуясь, что у него повреждено «нутро». Осин, несмотря на свое горе, разглядел его лучше и однажды жестко предостерег меня:

– Меньше ты верь этим уркам. У Щербатого на роже вся дальнейшая судьба написана. Как бы войну пережить да прежней профессией заняться. Не зря пальцы бережет.

Я спорил и говорил, что не надо ставить в один ряд оступившихся людей. Многие воры становятся нормальными гражданами.

– Оступившиеся! – фыркал Матвей. – У меня Васька в семнадцать лет в училище пошел и танком командовал, еще восемнадцати не исполнилось. Погиб, даже с девками, наверное, не целовался. А эти уроды всю войну на нарах провалялись. А сейчас оставшийся срок за чужими спинами хотят списать. Твоему Щербатому еще лет пять сидеть. Наскучило. Решил «искупить». Эх, молодой ты еще, Слава. Людей не всегда видишь.

Каждый остался при своем мнении. Я верил Щербатому, хотя тот имел три или четыре судимости. А вот с Пекарем стычка все же случилась. Достал он меня, когда начал подминать под себя молодых, кому-то поставил синяк, отобрал гимнастерку получше. Конечно, это была не «дедовщина» в современном понимании. Пекарь утверждал свое превосходство, и его явно побаивались.

На занятиях по штыковому бою (деревянные винтовки без штыков) я лично провел два-три учебных боя, объяснил бойцам, как правильно действовать. Пекарь демонстративно на меня не глядел, даже свернул самокрутку, хотя курить разрешалось только на перерывах. Я сделал ему замечание, на что тот вполне резонно ответил:

– Чего мы этими деревяшками махаемся? Лучше бы в цель постреляли.

Но боевых стрельб со штрафниками не проводилось. Во избежание чрезвычайных происшествий начальство их запретило, делая упор на теорию.

– Боитесь патроны нам выдавать? – наседал на меня Пекарь.

– Получишь перед боем, – коротко отозвался я. – А сейчас бери учебную винтовку, посмотрим, как ты ею владеешь.

– Учебную! – фыркнул Пекарь. – Деревяшку, что ли?

– Ее самую… Не телись. Быстрее.

Физически крепкий парень, с мощными плечами, как игрушку, перехватил деревянную винтовку и пошел на меня. Конечно, он знал, что я опытнее, владею различными приемами, и выбрал наиболее простую тактику. Он работал деревяшкой, как тяжелой палкой, быстро вращая ее одной рукой.

– Не по уставу! – выкрикнул начальник отделения Егор Луза.

Я на долю секунды отвлекся, и мощный удар едва не выбил винтовку из рук. Силен бродяга!

– Немец не выбирает уставы! – выкрикивал Пекарь, примериваясь, как лучше нанести очередной удар.

Все могло закончиться для меня позорно. Вместо штыкового боя, с выпадами и ударами, у меня перед глазами, как пропеллер, вращалась деревянная палка. Еще один такой удар, и Пекарь просто выбьет винтовку у меня из рук. Потом раза два врежет, чтобы остались приличные синяки, и даже извинится за горячность. Это читалось в заплывших глазах уголовника.

Я пока уворачивался, выжидая момент. У здоровяка затекла кисть руки, и он сменил угол вращения, раскручивая винтовку над головой. Я отклонился назад и, сделав ложный выпад, заставил Пекаря обрушиться на меня справа. Потом, перехватив винтовку за ствол и ложе, подставил ее под удар «пропеллера».

Крепко! Моя винтовка треснула, а у Пекаря сломалось ложе. Удар едва не отсушил руки. Но теперь я мог пользоваться приемами рукопашного боя, не опасаясь дубины. Ударил ступней в массивную голень. Такой удар по кости сгибает человека от боли, заставляя кататься по земле. На войне как на войне! Так? Навалившись сверху, вывернул руку в локте. Наигрались?

– Пусти, – рычал Пекарь.

Я дал ему остыть и, отряхивая траву, сказал:

– Сейчас ты дурь свою показывал. Пока винтовкой размахивать будешь, тебя три раза пристрелить успеют.

– Еще посмотрим, кто кого, – буркнул уголовник.
Пустяковый случай. Проверка на вшивость. Но для Пекаря он стал уроком. Доказать превосходство над собой я ему не дал.
Западники. То есть штрафники из Западной Украины. Их во взводе около десятка. Все осуждены за одно и то же. Дезертирство. Кое-кому приплюсовали утерю оружия. Сроки соответственные – два или три месяца штрафной роты.

Настроение свое не показывают. Я и без того знаю – враждебное. Удрать бы снова, но ведь не пощадят. Расстреляют без всяких судов. Хоть и кривятся, но воевать будут. Это их последний шанс вернуться к семьям. Если повезет.

Занимаются они старательно. Устройство винтовки (да и другого оружия) они знают неплохо. Война, прокатившаяся в здешних краях, оставила много оружия. Крестьяне его старательно подбирали, впрочем, как и все остальное: одежду, ботинки, обмотки, даже белье погибших красноармейцев.

С западниками любит побеседовать наш агитатор капитан Бутов. Прямо на занятиях, в поле. Великодушно объявляет перекур и пускается в «задушевные» разговоры с крестьянами. Этакий все понимающий в жизни комиссар.

Его послушать, хоть прыгай от радости. Такая привольная жизнь впереди. Все крестьяне землю получат. Советская власть с лошадьми поможет, дети в школу пойдут, ох, как весело все заживут!

– В колхозы загонять будут? – следовали непременные вопросы.

– Сами решите. А работать вместе веселее. Как говорится, гуртом и батьку хорошо бить.

Так ли или по-другому звучит украинская пословица, но «насчет батьки» разговор западники не поддерживают. Еще те мужики! Упорно, без шуток, снова толкуют о земле. Осторожно, чтобы под антисоветскую статью не попасть, но бьют в точку. Бутов, связанный по рукам и ногам директивами, тоже боится ляпнуть лишнее.

Среди западников выделяется независимым характером Максим Мережко, крепкий парень лет двадцати пяти.

– Чего веселого, поле с утра до ночи вспахивать? Не пробовали, товарищ капитан? – Не дожидаясь ответа, рассуждает: – Мы не дети, чего нас прибаутками кормить. Лучше прямо скажите, землю отбирать в колхозы будете?

– Как сами решите, – жизнерадостно повторяет Бутов. У него имеется прямое указание не дразнить «отсталых» крестьян насчет земли.

– Чего мне решать? Нам с отцом и братьями еще от деда сорок шесть десятин досталось. Он ее со своим отцом от камней очищал да деревья корчевал. Полста лет на этой земле кормимся, зачем мне ее кому-то отдавать? И чужой земли нашей семье не надо.

– Отец-то где сейчас?

– На хозяйстве. Семья – одиннадцать душ: брат, две сестры да детей четверо.

– А брат где?

– Чего вам мой брат сдался? Я в вашей роте числюсь, меня и спрашивайте.

– Слушай, Мережко, а ты воевал? – допытывается Бутов.

– Воевал. Трех фрицев из винтаря уделал, а одного – ножом.

– Вот, – агитатор поднимает палец вверх. – В оуновском отряде воевал, а призвали в Красную Армию, сразу дезертировал.

– На сенокос ушел, – не желая продолжать беседу, Мережко поднимается и отходит в сторону.
У меня тоже нет полного доверия к западникам. И тем не менее Мережко мне нравится. Своей прямотой, боевым опытом, злостью к немцам.
По штату мне положен заместитель и ординарец. Заместитель – офицерская должность, а офицеров в роте, как всегда, не хватает. Зато ординарец Ваня Назаров у меня замечательный. Мастер на все руки. Хотя ему всего девятнадцать, умеет и печь соорудить, и отремонтировать мотоцикл. Еще он славится тем, что мастерски делает всякие штучки: ножи, зажигалки, портсигары. Через что и погорел.

Однажды он подвернулся начальнику политотдела дивизии. Сидя возле подбитого истребителя Як-7, Назаров выпиливал куски плексигласа для всяких поделок.

Полковник приказал остановить джип и сурово спросил красноармейца, что он делает. Ваня простодушно ответил, что собирает заготовки для рукояток ножей. Заказал товарищ командир роты и кто-то из батальона.

– А где вся рота?

– На занятиях.

– А ты, значит, курочишь советскую технику?

Полковник не добавил слово «разбитую», зато минут

пять поливал матом Ваню Назарова и командира роты. Затем отвез его в особый отдел, где особисты очень удивились. Чего страшного натворил солдат? Но дело закрутили, и Назаров загремел под трибунал, где ему отвесили два месяца штрафной роты.

Он попал ко мне во взвод. Я сразу взял его ординарцем. Был он добросовестным, исполнительным бойцом и никак не мог понять, за что его судили.
– Брось, Иван Иваныч, голову ломать, – сказал я, – а то заболит. Везде жить можно.
Командир 3-го взвода, Леня Святкин, почти мой земляк. Из города Ахтубинска, что километров двести от нас. Старательный, розовощекий мальчишка. Его хотели взять на место заболевшего делопроизводителя (была у нас такая должность), но тот, испугавшись, что угодит на передовую, сразу выздоровел.

Святкин уже участвовал в боях и, несмотря на молодой возраст, считался бывалым командиром. Со Святкиным мы дружим, но молодого лейтенанта сильно опекает Бутов, и нам это не нравится.

– Чему он его научит? – пожимает плечами Петя Фалин. – Языком молотить?

Время на формировке идет быстро. Во взводе у меня уже 95–97 человек. Немного до сотни не хватает. По слухам, вот-вот начнется наступление. На склад привозят оружие. Как и раньше, большинство – винтовки, немного автоматов, ручные пулеметы. Знаменитых скорострельных «горюновых» с воздушным охлаждением и металлической лентой нам, конечно, не дадут. Обещают давно знакомые «максимы».

Двадцатого августа 1944 года началось совместное наступление 2-го и 3-го Украинских фронтов. Сводки Информбюро передавали, что наши войска уже в первые дни прорвали оборону на глубину до 70–80 километров. Перечислялись названия взятых городов, потери немецких и румынских войск.

Рота, получив дополнительные боеприпасы, станковые пулеметы, находилась в ожидании приказа. Дня через три нас посадили на грузовики, и мы двинулись в путь. На коротких остановках, разговаривая с другими бойцами, узнали, что южный фланг наших армий натолкнулся на сильную оборону. На северном направлении уже 24 августа был взят Кишинев, форсирована река Прут, за день до этого пало фашистское правительство Антонеску.

Мы продвигались по гористой местности. Это был район Восточных Карпат, далее начиналась Трансильвания. Ехали почти без остановок. Здесь оборонялись немецкие, венгерские и отдельные румынские части.

О характере напряженных боев свидетельствовали сгоревшие танки, самоходки (в основном наши), много трупов. Затем перемахнули через проломленную линию обороны. Среди перепаханной земли торчали сплющенные вражеские орудия, взорванные доты, а трупы в основном были вражеские. Выделялись своими касками со штампованными гербами румынские солдаты. Куртки цвета хаки, странные башмаки с отворотами-голенищами, валялось брошенное оружие.

Впрочем, румын среди убитых было относительно немного. Большинство из них уже разбежались или сдались в плен. Зато ожесточенное сопротивление оказывали венгры, самые верные союзники Гитлера, воевавшие с нами с июня 1941 года. Мы часто недооценивали их. Но, глядя на траншеи, где рослые артиллеристы застыли возле разбитых орудий, было ясно, что венгры дрались отчаянно. Они не хотели пускать наши войска в свою страну, а немцы часто оставляли венгерские батальоны и батареи для прикрытия своего отхода.

Самолеты шли в основном наши. Высоко в небе звеньями медленно плыли бомбардировщики в сопровождении истребителей. Над головой отдельными группами на бреющем полете с ревом проносились знаменитые штурмовики Ил-2. Мы вставали, махали пилотками, приветствуя летчиков. Даем фрицам жару! Но не следует забывать, что Румыния являлась в то время главным поставщиком горючего для вермахта. Поэтому и сопротивление было сильное. У меня на глазах на шестерку «илов» свалилась сверху пара «Фокке-Вульфов-190». Эти истребители имели сильное вооружение: четыре пушки и пулеметы. Все происходило недалеко от нас, и я отчетливо видел происходившее.

Огненные трассы прошили два штурмовика. Один Ил-2 сразу пошел в пике (наверное, погиб пилот) и врезался в камни. Огненный шар и столб дыма поднялись метров на сто, второй штурмовик хотя и дымил, но протянул еще немного. В отчаянной попытке спасти экипаж летчик стал набирать высоту, видимо надеясь воспользоваться парашютами. Стрелок, откинув колпак, уже карабкался из кабины, но тяжелый Ил-2 сорвался в штопор и тоже взорвался.

Как мы кричали и орали! А «фокке-вульфы» попытались повторить успех. Их встретили огнем крупнокалиберных пулеметов стрелки штурмовиков, и атака немцам не удалась. Оба истребителя взмыли вверх и исчезли. Это был первый воздушный бой, который я видел своими глазами. Сразу возникал вопрос: «Почему неуклюжие Ил-2 шли без прикрытия?»

Пустой вопрос. А почему вся наша колонна идет без защиты? Вместе с нами двигались не меньше двух десятков грузовиков с солдатами, везли орудия на прицепах. Единственной защитой от немецких самолетов были «Дегтяревы», установленные на кабинах. Но немцам, наверное, было не до нас. Бомбежек мы избежали и вскоре выгрузились в лесу, на склоне огромной горы.

От тряски и бессонной ночи люди вымотались и сразу заснули. Охраняли спящих офицеры и сержанты, время от времени меняясь. Линии фронта, траншей видно не было. Рядом с нами располагался стрелковый батальон с батареей орудий ЗИС-З.

Где немцы, где наши – непонятно! Стрельба доносилась и спереди, и с флангов, но довольно далеко. Да и какой здесь фронт? Извилистая каменистая дорога, горы, скалы и уходящие вглубь ущелья. Полевые кухни приготовили макароны с тушенкой. Повара будили бойцов:

– Вставайте, макароны слипнутся!

Люди вставали с трудом, руганью:

– В заднице у тебя слипнется!

Кто-то узнавал, дадут ли водку. Оказалось, что нет. Опять бурчание, но, с другой стороны, не предвидится атаки. Перед атакой водку давали всегда. Уселись завтракать. Как на курорте. Воздух свежий, чистый, запах хвои, вода из родника ледяная, прозрачная. Никто нас пока не тревожил, если не считать того, что приказали почистить оружие, запылившееся в дороге.

Прошли танки и самоходки с десантом на броне. Машин было много, не меньше полусотни. Мотоциклы разведки, бронетранспортеры. Видимо, двигалась целая бригада. Федор Бульба, пристроившись поспать, пробурчал вслед:
– Вот и воюйте. Броня, пушки. Не все время нас подставлять.
Тимарь приказал из лесу носа не показывать и ждать дальнейших распоряжений. Я тоже поспал часа три, затем почистил свой автомат. Разбудил ординарца, и пошли вместе умыться и простирнуть гимнастерки в ручье.

Ординарец у меня был новый. Такой же молодой парень, как и Савельев, которому в бою за бетонный завод оторвало кисть руки. Жалко парнишку, но можно считать, ему повезло. Из тех развалин мало кто выполз. Меня осколками нашпиговало, Пете Фалину пробило навылет легкое. Перед нынешним наступлением Тимарь, глядя на худого желтого лейтенанта, снова попытался настоять насчет отправки в санбат.

– Егорыч, – с досадой отозвался Петя. – Ну, был уже разговор, хватит. Какой у меня авторитет будет, если после госпиталя снова лечиться уйду? Да еще перед боем. Здесь воздух хороший, горный. Вылечусь!

Своего нового ординарца я часто в шутку называл Иван Иваныч. Парень обижался:

– Ну, хватит вам смеяться, товарищ старший лейтенант! Ни к чему меня по имени-отчеству величать. А то загоржусь.

Не помню, из каких мест его призвали, где работал или учился. Просто остался в памяти одним из бесконечного ряда простых русских ребят, с кем вместе шли через войну. Искупались, постирали кое-что из одежды, что быстрее сохнет, растянулись на солнышке.

– Отец где сейчас? – спросил я ординарца.

– Он у меня хромой. От службы освобожден, в колхозе конюхом работает.

– В финскую войну ногу покалечило?

– Нет, – засмеялся ординарец. – Еще молодой, спьяну с лошади свалился. А вы много фашистов побили, товарищ старший лейтенант?

– Может, двадцать, может, побольше.

– Ух ты, целый взвод.

– А ты девчонок целовал? – свернул я разговор на мирную тему.

– Конечно. И за грудь трогал. Это у нас в селе позволяют, а что другое – ни в какую. После свадьбы простыню напоказ вывешивают. Родители строго следят.

– А постоянная подружка есть?

– Целых две. Обе письма пишут, надеются, что женюсь. А мне другая нравится. Правда, она кочевряжится, но после войны, когда в форме да с медалями приду, куда она денется!

– А чего ж ты тем двоим головы морочишь?

– Так она же мне не пишет. А у солдата обязательно девчонка должна быть. Вот я им и шлю ответы. Жениться-то не обещаю.

Когда вещи подсохли, вернулись в роту. Полевые кухни торопились накормить бойцов впрок. Мы тоже взялись за ячневую кашу с тушенкой. Масло, полученное мною на офицерский дополнительный паек, я разложил по котелкам ординарцу, Матвею Осину, бойцам, которые сидели поближе.

– Такую кашу с маслом есть можно, – облизывая ложку, сказал Иван.

Потом рота чистила оружие, я проверил, как набивают диски к ручным пулеметам. Потом раздались шум, крик, я пошел к обрыву. Бойцы, топтавшиеся на краю, сообщили, что свалился мотоциклист. Торопился, стал делать обгон и полетел вниз.

– Метров сто падал, – добавил комвзвода Леня Святкин. – Вдребезги расшибся. Уже послали документы искать. Он порученцем при штабе был. Вдруг что-то секретное вез.

Немного попозже пришел Василь Левченко. Обычно жизнерадостный белорус, на этот раз был подавлен, от него попахивало водкой. Мы отошли в сторону, и Василь, прикуривая очередную цигарку, поделился со мной печальными НОВОСТЯМИ:

– Земляка встретил. Он из соседнего района. В Беларуси страшные вещи творятся. Немцы в конце весны нагнали всякой вшивоты из Прибалтики, украинцев, казаков, власовцев. Поголовная облава на партизан шла. Что творилось – жуть. Никого не щадили, ни старых, ни малых. Все деревни в округе спалили, а людей постреляли. Живьем в амбарах жгли.

Я слышал о зверствах немцев в Белоруссии, но это было где-то далеко. А рядом со мной сидел мой друг, докуривая вторую самокрутку, и с тоской рассуждал, что вряд ли кто из родни остался в живых.

– Младшим братьям – семнадцать и пятнадцать. Наверняка с партизанами связаны были, а может, и воевали в отрядах. Сестренка у меня красивая, если попалась на глаза карателям – все, конец! Ну, сволочи, дождутся они от меня пощады. Мне теперь наплевать: немцы, венгры, румыны…

Когда возвращались, мимо вели группу пленных. Я невольно придержал Василя за плечо. Опасался, что он сдернет автомат и начнет стрелять.

– Не бойся, – усмехнулся он. – Я свое успею наверстать.

Снова шли, затем ночевали в лесу. Продрогли от холодной сырости. Разрешили разжечь небольшие костры, отогревались и пили кипяток. Тимарь объявил задание. На этот раз атаки не будет. Все напряженно молчали, зная, если не атака, то предстоит что-нибудь похлеще.

Майор объяснял на карте и чертил прутиком на земле суть задания. Передовые части на нашем горном участке уткнулись в глухую оборону немцев и венгров. Дорога на плоскогорье узкая, сильный обстрел, войска несут большие потери. Нам предстояло совершить обход с флангов и ударить, если получится, с тыла. Планировалось, что 2-й и 3-й взводы пойдут слева. Мой 1-й взвод, в сопровождении трех саперов, двинется по ущелью вдоль русла речки. Если считать по прямой, до места боя километров пять, но ущелье извилистое, так что точное расстояние неизвестно.

– Оно проходимое, это ущелье? – спросил Матвей Осин. – А то упремся в обрыв, и что хочешь делай.

Тимарь ответил, что пробираться будет тяжело, но, по сведениям разведки, пройти можно.

– Они там ходили, эти разведчики?

– Ходили. Правда, не до конца.

Судя по всему, Тимарь и сам не слишком доверял разведчикам. Показал мне на пастушью хижину в километре по склону и приказал:

– Слава, сходи с ординарцем, может, пастухи что скажут. Фрицев они не слишком любят.

Хижина нас удивила. Сложена из глыб известняка, сверху жерди, обтянутые овечьими шкурами. Двери нет, полог из тех же шкур. Заглянули внутрь. Темно, низко, в рост не встанешь. Хозяева – два пастуха, в бараньих шапках. Один постарше, другой – совсем мальчишка.

Сняли шапки, пригласили присесть. В каменном очаге стоял закопченный котел, откуда вкусно пахло вареной бараниной. Пастухи налили в глиняное блюдо наваристой шурпы (мясо, бульон и зелень). Хотя недавно пообедали, но с аппетитом жевали жирное, пахучее мясо, запивая бульоном. Спросили про немцев. Пастухи по-русски говорили плохо, но объяснили, что немцы ушли и появляются только самолеты.

– Вон то ущелье с речкой, – показывал я. – Можно его пройти?

– Плохо… там не ходят.

– А если надо?

– Надо? – румыны непонимающе переглянулись.

Расспросил, как сумел, сможем ли все же преодолеть ущелье.

– Пройдете, – посоветовавшись, объявили они. – Идти плохо, но идти можно.

– Может, кто из вас проводит? – предложил я. – Денег дадим.

– Овец бросать нельзя. Хозяин накажет.

– Винтовку с патронами получите, – продолжал уговаривать я. – Новые сапоги, спирту.

Уговорить упрямых пастухов не удалось. Они твердили, что стадо надо караулить, а один человек это сделать не сможет. Я пригрозил, но пастухи сразу заняли другую позицию. В ущелье они не были, слышали про него от людей, а сами дорогу не знают. Вернувшись к Тимарю, доложил обстановку. Тот размышлял недолго.

– Слева ложбина пошире. По ней двинутся 2-й и 3-й взводы. А ты, Вячеслав, пойдешь через ущелье. Главное – осторожность. Когда дойдете до места боя, ваша задача внезапно ударить с фланга.

– Как наверх взбираться будем, если там крутой обрыв?

– Веревки захватите из обоза, парашютные стропы. Вспомни, как Суворов через Альпы шел. А ты, Буканов, советский офицер. Для тебя ничего невозможного нет.

У нас в роте со временем скопился небольшой обоз, и агитатор Бутов, наверное, собирался остаться там, готовить стенгазету. Не получилось. Тимарь объявил:

– Борис Семенович, Суворову тяжко в Альпах пришлось. Буканову тоже не просто будет. Пойдешь с ним.

Бутов от удивления замолчал, а я спросил с вызовом:

– Кто старший будет?
– Командир взвода. То есть ты. Если что случится, тебя заменит капитан Бутов.

Глава 12

Рота осторожно втягивалась в ущелье. Впереди – разведка и трое саперов во главе с сержантом. Я вспоминал наставления краткого курса, который нам преподавали четыре года назад, – «Ведение боевых действий в условиях горной местности». Здесь имелись свои хитрости, которые приходилось схватывать на ходу.

Вначале ущелье было довольно широким. Обычная лесистая низина, быстрая речка и склоны. Но вскоре путь стал узким, а обрывы стиснули нас с обеих сторон. Речка уже не бежала, а билась, клокотала среди камней. Возле небольших водопадов висела пелена брызг, камни были скользкие.

Но все же имелась какая-то тропа, по которой мы шли, растянувшись длинной цепочкой. Тропа то и дело терялась среди замшелых валунов. Задирая голову, я размышлял, что лучшего места для засады не найти. Хоть стреляй сверху, хоть гранаты или камни швыряй – не промахнешься. Впрочем, вверху были наши части. До линии немецкой обороны мы еще не дошли.

Пока опасались только мин. Не могли фрицы такое удобное место для прорыва минами не утыкать. Но саперы уверенно, хоть и неторопливо, шли впереди. Я ускорил шаг, меня сразу стал догонять Бутов.

– Ты куда, Вячеслав?

– С саперами поговорить.

– Ну-ну. Осторожней там.

– Вы тоже осторожней, товарищ капитан, – отозвался я. – Противопехотка – она такая вредная штука. Рванет – ноги как не бывало, а что хуже всего, осколки в промежность летят. Евнухом за секунду сделаться можно.

Бутов застыл на месте, хотя перед нами прошли саперы и отделение разведки. Я догнал сержанта-сапера. Его небольшая группа, хоть и несла с собой миноискатель, но пользовалась металлическими прутьями.

– На помощь пришел, старшой?

– Точно. Ну, как, минами не пахнет?

Сержант усмехнулся:

– А они не пахнут. Сразу взрываются, если рот разинешь. Пока нормально, кроме козьих копыт, других следов не видно. Возможно, здесь и людей давно не бывало.

Ущелье постепенно сжималось, а высоту обрыва я мог определить лишь приблизительно. Метров сто, может, больше. За одними уступами возникали другие, некоторые торчали, перекрывая едва не половину ущелья. Заложат фрицы взрывчатку, ахнут, и конец нам. Наверное, такие мысли возникли не только у меня. Иван Иваныч, мой щуплый ординарец, жался ближе ко мне, а Матвей Осин, сплюнув, заявил:

– Вот чего не люблю, так это всякие скалы и камни. Козы да нечистая сила водятся.

Впереди ахали приглушенные орудийные взрывы, раздавалась пулеметная трескотня. Глядя, что многие бойцы держат пальцы на спусковых крючках, приказал командирам отделений проследить, чтобы все оружие поставили на предохранители и не трогали спусковые крючки. Если и был смысл в нашем походе по глухому ущелью, то рассчитан он был на внезапность.

Правый берег, по которому мы шли, стал совсем узким, речка билась у самых ног. Пришел один из разведчиков и доложил, что надо перебираться на левый берег, справа поток несется вплотную к обрыву. Начали переправу. Вот когда я понял, чем горнострелковые части отличаются от нас, штрафников-пехоты. Благополучно перебрались трое разведчиков во главе с ловким и поворотливым сержантом Фадеем Шестаковым. Четвертый боец застрял посреди речки, взмахнул руками и крикнул:

– Тону!

– Быстрее вперед, здесь глубина по пояс, – пока я успел это проговорить, боец погрузился еще глубже и орал, не переставая:

– Тянеть! Камни вниз тянуть… Спасите!

Я понял, у ног замешкавшегося бойца поток стремительно вымывает мелкие камни, и он погружается в образовавшуюся яму. Приказал быстро обвязать его веревкой, но ничего не получалось, хотя тянули сразу двое. Шестаков снова полез в воду, рванул застрявшего бойца. Сержант выдернул разведчика из каменной воронки. Но тот не удержал равновесия и, вцепившись в Фадея, пытался встать. Не получилось. Поток подхватил обоих.

Двое ребят, тянувшие веревку, не решались ее выпустить из рук. Их тоже сбило с ног и потащило быстрым течением. Одного сразу ударило о камень, и он исчез в пенистой струе. Чертов ручей имел ширину метров шесть, но подступиться к попавшим в беду ребятам было невозможно.

Матвей Осин бежал вниз по течению, крича:

– Хватайте их! Быстрее!

Помочь бойцам могли люди, шедшие следом. Большинство не сообразили, что делать. Да и не были мы готовы к подобной ситуации. Километровый Днепр форсировали, а здесь какой-то ручей. Не какой-то, а горный!

Шестаков, молодец, все же вытащил своего разведчика. Двоих бойцов утащило потоком. По всей видимости, тела разбило о камни, и они утонули. Еще один боец, споткнувшись, сломал три пальца на руке, второй разбил голову. Вернулись ребята, пытавшиеся найти тела. Развели руками.

– Расколошматило…

– Разве найдешь!

– Может, на берег выбросило? Покалечило…

– Нет, из такой стремнины живым не выберешься.

Бульба перевязал обоих пострадавших, сказал, что у разведчика сотрясение мозга. Пусть отлежится часок, а затем вместе с «беспалым» добирается к нашим. Капитан Бутов стал расспрашивать у фельдшера, могли выжить двое пропавших бойцов или нет.

– Я не господь бог, – пробурчал старшина. – Откуда мне знать? Потонули ребята, не видите, что ли.

– Оружие утерянное есть?

Этот вопрос был адресован мне. Я не считал, сколько стволов утопили, да и какая разница. Ответил Фадей Шестаков:

– Автомат и две винтовки утопили.

Он стоял голый и с помощью бойцов выжимал одежду.

– Ну, как же так неосторожно? – причитал Бутов. – Не успели выйти, а уже двое без вести пропавших и двое покалеченных, потерянное оружие. И патроны потеряли?

– Так точно, – ответил Шестаков, разглядывая синяки на белой, покрытой от холода пупырышками коже. —

Триста двенадцать штук. Пантелеич, налей сто граммов. Вода как лед.

Налили Шестакову и остальным искупавшимся. Бутов что-то записывал в свой блокнот. Обеспокоенный пропажей без вести двух бойцов, он даже не заметил издевки, когда Шестаков отвечал ему про патроны. Кто их считал? Триста или пятьсот…

– Слушай, Буканов, ты этих двоих как запишешь? – озабоченно спросил капитан. – Погибшими или без вести пропавшими?

Меня неприятно задели пренебрежительные слова «этих двоих». Они были не «эти», а мои бойцы, подчиненные, с которыми вместе шел в бой.

– Вы сначала доживите до подачи донесения, товарищ капитан, – едко заметил я. – Очень возможно, что списки погибших не вы и не я подавать будем.

– А кто? – удивился агитатор.

Кем он прокантовался всю войну, если задает такие дурацкие вопросы? Кажется, в политотделе дивизии, где занимался всем подряд – от художественной самодеятельности до организации застолий. Его не обижали. Бутов, наверное, закончил бы войну подполковником или кем повыше. Но в верноподданническом пылу капитан, поднимая тост за Верховного, долго желал ему здоровья, говорил, что без него мы ничто, должны все его беречь, и если, не дай бог, что-то случится…

Этого «не дай бог» Бутову не простили, и капитан загремел с уютной штабной должности на передовую. И не куда-нибудь, а в штрафную роту… на укрепление кадров.

Глядя на него, я не мог избавиться от мысли, что, проведя всю войну вдали от передовой, ночуя постоянно в тепле, на койке с одеялом и обедая в настоящей столовой, он превратился из офицера в заурядного чиновника.

И мозги у капитана Бутова повернулись в непонятную сторону, учитывая немереное количество водки, которое употребил Борис Семенович, даже сейчас потихоньку отхлебывая из фляжки. Дурь он гнал изрядную. Например, про утерянные патроны, когда погибли двое бойцов, а двое покалечились.

Вместе с командирами отделений мы переправляли взвод на другой берег. Как ни осторожно действовали, но еще один боец сильно ударился коленом и выбыл из строя. Я подозревал, что он поскользнулся нарочно, но разбираться времени не было.

Двинулись дальше.

Мне и позже доведется воевать в горах, но этот переход через мрачное узкое ущелье запомнится надолго. Мы двигались по узкой каменистой полосе. Зевнешь, шагнешь вправо – и вот она речка, ставшая совсем узкой и стремительной, как струя из огромной трубы.

У командира пулеметного расчета вывернулся из-под ног камень. Тяжелый ствол на плече шатнул тело, и сержант полетел вниз. Мы не носили каски, и отчетливо услышали треск пробитого о валун черепа. Тело мгновенно скрылось в воде. На верхушке валуна несколько секунд темнело кровяное пятно, затем вода слизнула его. Кто-то ахнул, лезли смотреть, но Осин и Шестаков подгоняли людей.

– Жалко парня, – сказал Матвей и спросил меня: – Может, станок и щит выбросим? Чего лишнюю тяжесть тащить. Еще кто-нибудь грохнется.

– Бросай, – согласился я. – А пулеметные ленты ребятам раздай.

Сейчас я беспокоился лишь за то, чтобы не уткнуться в отвесную стену. Могло быть и так: стены ущелья сомкнутся, а речка будет нестись из каменной расщелины. Возвращаться нельзя – приравняют к уклонению от боя. Ладно, что будет, то будет.

Тропа постепенно поднималась вверх. Взрывы и выстрелы раздавались неподалеку. Эхо гнало и множило звуки вниз по ущелью. Я шел вместе с отделением Шестакова и саперами. Попались первые мины. Легкие противопехотки, обложенные каменной крошкой. Земли здесь не было вообще, даже кусты торчали прямо из расщелин в камнях.

Миномет хлопнул едва ли не под носом. За ним второй, третий, четвертый. Четыре «самовара» равномерно выпускали в сторону дороги мины. Я приказал передовой группе остановиться. Теперь мы двигались втроем: Шестаков, сапер и я. Бинокль имелся лишь у сержанта-сапера. Он первый и высмотрел венгров-пулеметчиков возле старого, кайзеровских времен, пулемета МГ-08 с толстым кожухом водяного охлаждения и раструбом на конце ствола.

Пулемет (тот же «максим») хоть и старый, но с хорошей прицельностью. Тропу, ведущую вверх, он перекрыл наглухо. Если мы кинемся в атаку, взвод выкосят за минуту. Ползти тоже не было возможности, нас бы увидели сразу. Спрятавшись за камни, обсуждали ситуацию. По-прежнему равномерно били четыре миномета, а ближе к дороге хлопали противотанковые 7 5-миллиметровки. Один из снарядов, выпущенных советским орудием, взорвался на краю обрыва, сбросив вниз лавину мелких и крупных камней.

Я послал сапера за Матвеем Осиным. Он неохотно оставил мне бинокль и отправился выполнять приказ. Груда камней, за которой оставались мы с Шестаковым, была в трехстах метрах от пулеметного гнезда. Дальше шло открытое пространство, тропа и кое-где торчавшие камни размером не более полуметра. Некоторые были раскрошены. Возможно, венгры специально взрывали крупные валуны, чтобы расчистить сектор обстрела.

Взвод сосредоточился метрах в двухстах позади, за поворотом ущелья. Нас бы давно услышали (сотня человек не может двигаться бесшумно), но внизу клокотала речка, а вверху взрывались снаряды, мины, вели огонь орудия.

Сколько раз мы материли командиров, посылающих нас в лобовые атаки, и вот я сам оказался в положении такого командира. До условленного срока оставалось менее двадцати минут, мы должны были ударить одновременно со 2-м и 3-м взводами. Но выхода я пока не видел.

Пулеметчиков было трое. Я хорошо разглядел их лица. Двое рядовых и унтер-офицер с треугольной нашивкой на левом рукаве. Все в немецких касках, обтянутых маскировочной сеткой. Конечно, три человека слишком мало, чтобы перекрыть ущелье, по которому русские могли двинуть целый батальон с минометами. Но я не сомневался, что тропа перед пулеметными гнездами утыкана минами и, кроме того, неподалеку находились другие укрепления. Если мы хотим добиться успеха, прежде чем к венграм придет подмога, то пробиться к их укреплениям надо за 8—10 минут.

– Есть там мины? – спросил я сапера.

– Я не щупал… наверняка воткнули штук несколько.

Ясно. Советоваться было некогда. Я послал Шестакова и сапера с приказом срочно прислать двух пулеметчиков, Матвея Осина и двух хороших стрелков с винтовками.

Время тянулось медленно. Мы явно запаздывали. Возможно, 2-й и 3-й взводы начнут атаку, не дожидаясь нас. Наконец вдоль стены обрыва появилась цепочка людей. К своему удивлению, я увидел там капитана Бутова. Вот уж кто был мне не нужен!

Я торопливо рассказал людям свой план. Два пулеметчика и я со стрелками будем вести огонь по пулеметному гнезду. Получится или нет заткнуть им пасть? В любом случае после первых выстрелов я даю зеленые ракеты, и взвод бросается в атаку. О возможных минах я ничего не сказал, но Матвей понял меня. Он так же хорошо понимал, что если мы не заглушим пулемет, людей будут выбивать, как в тире. Нет другого выхода!

– Товарищ капитан, – обратился я к Бутову. – Вместе с Осиным и Шестаковым вперед не лезть. Ваша задача – обеспечить прорыв. Не давайте людям останавливаться. Заляжет один, второй, начнется мясорубка.

– Понял, – закивал Бутов, наверняка довольный, что его не посылают «как комиссара» в первых рядах. – А ты, Вячеслав, здесь останешься?

– Здесь, – и уже обращаясь к Матвею, попросил: – Попробуй подвести группу вдоль стены поближе. Хотя бы человек двадцать пять. Без суеты, потихоньку. Они пойдут в атаку первые, следом сразу же остальные.

А дальше все происходило следующим образом. Мы пристроились в камнях впятером. Два ручных пулеметчика, двое хороших стрелков с винтовками и я. Одним из пулеметчиков был Шлемас, на которого я особенно надеялся.

– Шлемас, уделаешь гадов?

Бывший сержант улыбнулся, показывая ровные белые зубы.

– Уделаю, командир!

Нашу возню венгры, кажется, заметили и дали очередь. Сразу ударили оба «Дегтярева» и застучали винтовочные выстрелы. Я выпустил две зеленые ракеты. Наше укрытие было так себе, а венгры оборудовали гнездо умело, да и пулемет у них был со щитком. Ручной пулеметчик, лежавший повыше меня, вдруг засучил ногами и стал сползать. Пули насквозь пробили голову, из затылка торчала кость, и на шею текла бурая масса.

Все происходило, как в стремительно мелькающих кадрах кино. Пулеметчик опрокинулся лицом вверх, и теплая кровь брызнула на меня. По-мордовски и русски орал что-то Шлемас, посылая длинные очереди. С криком, который усиливало эхо, бежали десятка три бойцов. Бывший младший лейтенант Егор Луза вырвался вперед. Венгерский пулемет замолчал, стрелял лишь автомат, который не мог остановить ревущую толпу.

Дали людям водки или нет? Я забыл распорядиться, но каптер свое дело знал и наверняка налил положенную перед атакой порцию: граммов двести, а кому и больше. Я подхватил «Дегтярев» и тоже открыл огонь. Атака начиналась нормально. Дай бог…

Не дал! Под ногами одного из бойцов рвануло, тело подбросило вверх и тяжело шмякнуло на каменную тропу. Еще один взрыв. За ним третий, и снова замолотил станковый пулемет. Часть людей продолжала бежать, другие метались, падали, часть залегла на тропе, пытаясь спрятаться за плоскими камнями.

Егор Луза и кто-то из сержантов пинали и поднимали бойцов. Грохнул еще один взрыв, и обрубок тела отлетел на несколько метров.

– Мины! – кричали люди. – Мины!.. Куда нас загнали? Братцы…

Крик оборвался, а мы сумели снова заставить замолчать немецкий МГ-08. На площадке перед пулеметным гнездом творилось что-то невообразимое. В лужах крови расползались люди, с перебитыми ногами или вообще без ног. Пулеметчики успели свалить не меньше десятка атакующих. Раненный в живот боец, согнувшись, прислонился к стене. Другой скакал прочь на раненой ступне.

Я сменил диск, но стрелять было не в кого. Основная масса бойцов уже перехлестнула через каменную стенку. Я побежал вслед. Шлемас не отставал от меня.

Один из сержантов, командир отделения, ворочался в луже крови, зажимая обрубок ноги. Помогите ему! Санитары! Сам я остановиться не мог. Надо было срочно выводить взвод из каменного мешка. Меня догнал ординарец Ваня Назаров, что-то кричал, но я искал Матвея Осина. Сунул ординарцу мешавший мне «Дегтярев».

– Умеешь?

– Смогу!

Мы вырвались наверх. Короткий встречный бой с группой венгров, посланных на подмогу. Сволочи, на них и форма немецкая, только петлицы свои, а у офицера – пилотка с желтой кокардой. Оружие – винтовки Манлихера с примкнутыми ножевыми штыками и автоматы системы «кирали». Серьезная штука с магазином на 40 усиленных «маузеровских» патронов калибра 9,0 миллиметра. Пробивает тело насквозь. Но очереди автоматов и треск выстрелов быстро захлебываются.

Венгры – крепкие тренированные солдаты, однако их группу сметают огнем, ударами прикладов и ножей. Рядом с венграми лежат несколько тел штрафников. Легкой победы от врага мы не ждем.

– Минометы, вон там!

Их у венгров осталось два. Окоп, откуда торчат стволы, расстреливают в упор. Пытается выскочить один из минометчиков, но застывает на бруствере и медленно сползает вниз.

Закопанную в землю 7 5-миллиметровку берем с ходу. Кто-то из расчета поднимает руки. Поздно. Стреляют сразу несколько человек. Артиллерист валится на груду снарядных гильз.

Это фланговое орудие, установленное отдельно. Остальная часть батареи, четыре пушки (пятая разбита) сдаваться не собираются. Одно из орудий торопятся развернуть в нашу сторону, а артиллеристы хватаются за карабины. Кроме того, неподалеку имеется 15-миллиметровая зенитная установка, которая ведет по нам огонь.

– А-а-ах!..

Только и успел выдохнуть один из пробитых насквозь бойцов. Пули такого калибра валят замертво, отрывают конечности. Крупнокалиберные трассы и ружейный огонь заставили нас залечь. Промедление могло обойтись дорого. До орудий оставалось метров сто пятьдесят. Две пушки продолжали стрелять по наступающим танкам, а две разворачивали в нашу сторону.

Эти легкие 7 5-миллиметровки, со скорострельностью полтора десятка выстрелов в минуту, могли смахнуть веером осколочных снарядов весь наш оставшийся взвод, смешать с камнями и землей. Прицельно стреляли и не давали венграм разворачивать орудия лишь несколько бойцов, в том числе пулеметчик Шлемас, лежавший рядом со мной. Остальных прижимал к земле, заставлял отползать тяжелый пулемет.

– Эй, лейтенант, у меня всего один диск! – крикнул Шлемас.

Мой ординарец Ваня Назаров очень старался, но автоматные очереди уходили в небо. Крупнокалиберные пули пробивали легкие укрытия из щебенки и земли, взрывались мелкими трескучими вспышками, рассеивая крошево осколков. Кто-то пополз назад, пуля снесла верхушку черепа. Смертельно раненный, по существу, убитый боец поднялся на колени, разбрызгивая кровь и серое вещество мозга.

– Мама… ма…

Это зрелище заставило несколько человек застыть в ложбинах и камнях. Через пяток минут развернутся пушки и тогда… лучше не думать, что будет тогда.

– Целься лучше, – одернул я ординарца. – Шлемас, на тебя вся надежда! Матвей, заставь людей вести огонь.

Поднимать бойцов в атаку я даже не пытался. Слишком плотным был огонь зенитного пулемета, автоматные очереди и дружный огонь из карабинов, который вели пехотинцы и часть орудийных расчетов. Мимо, сопя, прополз Пекарь и перевалился всей тушей в минометный окоп. Я позвал Лузу.

– Здесь я… Че надо?

– Бери помощников и открывай огонь из трофейных минометов.

– Щас…

Хоть и немного медлительный, бывший командир минометного взвода действовал умело. Я тоже скатился в окоп. Очередь вслед ударила по запасному магазину, обожгла бедро.

– Куда стрелять? – кричал Луза.

– По орудию.

– Ясно.

Бывший лейтенант умело наводил прицел, а помощники уже опускали в ствол мину. Взрыв ахнул с перелетом. Ближе, еще ближе. Мины вылетали одна за другой. Одна накрыла уже развернувшуюся пушку, вышибла колеса, завалив ствол набок. Мин хватало. Несколько десятков плетеных корзин стояли в защитном ровике. Я высунулся и крикнул Осину:

– Матвей, организуй огонь по артиллеристам, а Шестаков пусть берет два отделения, и вперед!

Скажу откровенно, я пожалел своего старого верного помощника. Хотя атаку он, может быть, организовал бы лучше. Но бывший помкомвзвода Шестаков тоже знал свое дело и шустро поднимал людей. Зенитный пулемет замолчал. Может, всего на минуту. Расчет менял короб с патронной лентой. Шлемас воспользовался паузой, добежал до окопа и стрелял в упор из своего «дегтяря».

Луза посылал мины во второе орудие.

– Стой, бля! – заревел он и махнул рукой, чтобы все замерли.

В спешке неумелые помощники забросили в ствол сразу две мины. Попятились, ожидая двойного взрыва, который в узком окопе размолотит людей всмятку. Привстав на носки, Егор осторожно тянул ствол вниз. Я видел его лицо, покрытое крупными бисеринками пота. Одна мина вывалилась из ствола, ее подхватили. Вторая – застряла.

– Отстрелялись, мать вашу, вылезаем! Мина на бойке сидит, – лихорадочно объяснял он. – Быстрее! Взрыватель от удара на боевом взводе стоит, может рвануть от любого толчка.

Бойцы, один за другим, вылезали из окопа. Стрельба шла вовсю, но зенитный пулемет молчал. Осин и Шестаков со своими отделениями дрались на позиции венгров. Нам тоже следовало спешить. Егор, отойдя от края окопа, бросил туда две гранаты. Рванули мины, полетели обломки труб, куски тел убитых венгров, лохмотья корзин для боеприпасов.

В этом бою я еще раз убедился, насколько сложные отношения возникают между штрафниками. Когда мы бежали, уже вел бой не только наш взвод, но и вся рота. Вдоль дороги наступал пехотный полк и двигались танки. Грохот взрывов, рев моторов сливались в сплошной гул.

Я случайно обернулся. Щуплый молодой парень, с перевязанной шеей, не видя меня, навел ствол трофейного автомата на одного из уголовников и дал короткую очередь. На секунду наши глаза встретились. В этот момент неподалеку рванул снаряд. Я бросился на землю, спасаясь от осколков и возможной очереди в себя. Когда поднялся, парень с повязкой на шее исчез, а тяжелое тело уголовника ворочалось неподалеку.

Две пули попали ему в бок. Он тянул руки, пытался что-то сказать, изо рта текла кровь. Все произошло так быстро, что могло показаться – мне лишь привиделось, а уголовника могли срезать осколки. Подойдя ближе, убедился, что отверстия пулевые. Пробиты печень, живот. Раны были смертельные. Позже я узнал, что уголовник еще в эшелоне издевался над парнем, по слухам, изнасиловал – и вот получил свое.
Бой заканчивался. Хлопали одиночные выстрелы, но мимо противотанковых пушек, развороченных или застывших, с уничтоженными расчетами, уже шли с десантом «тридцатьчетверки», грузовики, мотоциклы. Передовые части корпуса вклинивались в пробитую брешь, продолжали наступление.
Погиб командир взвода Петр Петрович Фалин, мой верный друг. Пуля угодила ему в грудь повыше прошлой, еще не зажившей раны. Наверное, задело верхний край легкого, и этого оказалось достаточно. Лейтенант, захлебнувшись кровью, умер, когда его грузили вместе с другими тяжелоранеными.

Перебило руку сержанту Шестакову, мы обнялись и простились с ним. Вместе с Матвеем Осиным они сумели поднять людей в атаку, забросали гранатами орудия, выбили венгров из траншей. Шлемас лишился мочки уха, кровь уже подсохла, и он спрашивал меня:

– Это же считается ранением, товарищ старший лейтенант?

– Считается, – ответил я. – Целый сантиметр уха оторвало. Не шутки!

– Смеетесь, товарищ старший лейтенант?

– Нет, не смеюсь. Кстати, сходи к Бульбе, пусть обработает. Я со своим ухом, когда в него осколок попал, знаешь, как намучился?

Смуглый, крепко сложенный мордвин сообщил, что промыл ухо и кишки спиртом. Широко улыбаясь, добавил, что зенитный пулемет уничтожил лично. Я знал, что серьезный, лишенный юмора сержант хвалиться зря не станет. Вместе с ним и Матвеем осмотрели исклеванную пулями зенитную установку.

Оказалось, Шлемас сумел разжиться патронами, подполз поближе, перебил расчет и вывел из строя установку. Отчаянный парень! Лезть со своим «Дегтяревым» под ствол скорострельной зенитки!

– Да че там, – отмахнулся Шлемас и заглянул мне в глаза. – Вину я свою искупил?

– Искупил, – заверил я.

Уже позже, получая документы, Шлемас ответил на мой вопрос, почему он, такой крепкий и красивый мужик, был осужден за изнасилование женщины. По моему мнению, с женским полом у него проблем быть не должно.

– Меня женщины любят, – согласился Шлемас. – Но тогда история как в анекдоте получилась.

Оказалось, Шлемас случайно встретил за селом молодую румынку с тяжелой корзиной и кувшином с вином. Шлемас предложил помочь и, не зная языка, сумел уболтать бабенку. Пошли в кусты, где сержант дорвался до нее, как с голодухи.

– Довольная была… смеялась. А когда дальше пошли, ее две старухи заметили, ругаться стали. Родителям обещали рассказать.

Румынка, недолго думая, подняла крик, расцарапала лицо ногтями и заявила, что сержант ее изнасиловал. Это подтвердили старухи. Шлемас пытался оправдаться, но оправдания лишь усугубили дело. Председатель трибунала влепил ему два месяца штрафной роты, объяснив:

– Месяц за бабу, что не сумел по-тихому уговорить, а месяц за то, что трибуналу врешь.

Шлемас был хорошим веселым парнем. Хочется верить, что он дожил до конца войны.

Несколько слов о других штрафниках. Пекаря, несмотря на отсутствие ранения, я представил к реабилитации. Воевал он нормально. Одного таджика тоже представили к освобождению. Второй (который не говорил по-русски) отсиживался, как и Щербатый, весь бой в какой-то норе, что приравнивалось к дезертирству.

Его вместе со Щербатым забрали особисты, погрузили в машину. Я знал, что их расстреляют, но Омар (или Умар) этого не знал и лез в кузов вслед за земляком. Бойцы его отогнали.

– Вместе ехать хочу! Другая часть, да? – кричал он.

– Не лезь, дурак, – посмеивались выпившие штрафники. – Он на конечную станцию едет. А ты хлебни сто граммов за упокой души земляка.
Не забуду просящие, как у собаки, глаза Щербатого. Помочь я ему бы ничем не смог. Более того, я был обязан расстрелять его еще в бою, но потерял из виду. Мне это выговорили два лейтенанта-особиста.
В этом бою мы не понесли таких больших потерь, как в предыдущих. Но погиб мой друг Петя Фалин. Был тяжело ранен осколком в грудь майор Тимарь Николай Егорович. Погибли немало бойцов, хотя эти потери было не сравнить с предыдущими.

Но так как свою задачу мы выполнили, а части 40-й армии и всего фронта достигли значительных успехов, наградили нас, как никогда, щедро. Получил свой первый орден и я. Мы обмывали его вместе с Василем Левченко, Федором Бульбой, Матвеем Осиным и остальными ребятами, кто еще оставался в роте.

А моя дальнейшая история сложилась так. В конце сентября я был тяжело ранен под городком Карей, возле границы с Венгрией. Пуля перебила кость на ноге, немного выше щиколотки. Паршивая рана. Как будто на войне бывают хорошие раны! Я пролежал в госпитале три с лишним месяца. Василь Левченко погиб, так и не узнав о судьбе своей семьи. Матвей Осин тоже получил ранение, лежал со мной в одном госпитале и выписался раньше.

– В штрафную я не вернусь, – заявил он. – Наигрался со смертью!

Осину незадолго до этого присвоили младшего лейтенанта. Мы простились со старым другом, и он ушел. Меня выписали в январе сорок пятого. Где служить? Никто об этом не спрашивал. Направили в штаб одного из полков, а затем командиром роты. В конце войны получил капитана и второй орден Красной Звезды.

Осенью сорок пятого года был демобилизован как ограниченно годный к военной службе. В своем селе пробыл недолго, поехал в Куйбышев, где окончил авиационный институт, и работал в разных концах страны авиаинженером, штурманом-испытателем. Женат, имею сына (второй погиб в Афганистане), двоих внуков.

Мой бывший командир роты Тимарь Николай Егорович из армии тоже уволился, пошел по административной линии и стал большим человеком. Я случайно наткнулся на его портрет в газете и написал письмо. Получил радостный (с матюками) ответ. Все собирались увидеться, но как-то не получилось. Потом я узнал, что в конце восьмидесятых Николай Егорович умер (не иначе, помогла старая тяжелая рана).

Ну и встретились мы с бывшим штрафником Пекарем, еще более растолстевшим. Как я понял, он занимался бизнесом. Потащил меня в ресторан. Несмотря на возраст, крепко подзагуляли, у кого-то ночевали. Он звал пожить в своем загородном доме и гордо показывал орден Отечественной войны.
– Ну, куда ты торопишься? – не хотел отпускать меня бывший однополчанин. – Ведь нас, штрафников, по всей стране раз да два осталось. Могил даже не сыщешь!

Эпилог

Мой однополчанин был прав насчет братских могил штрафников. Конечно, мертвым все равно, но для нас лучше было хоронить своих товарищей вместе с погибшими воинами того или иного полка или дивизии. Мы знали, что этот обелиск будет сохраняться местными властями, никуда не исчезнут фамилии павших в бою.

Чаще получалось по-другому. На Талице мы хоронили своих ребят отдельно. Не было поблизости других частей, а ближайшее село находилось километрах в шести. Одна, вторая весна – и от нашего холма ничего не осталось. Вряд ли кто специально заботился о безымянной могиле. Тем более слово «штрафник» долгое время употреблялось только в специальной отчетности.

Мы, штрафники, вроде и реально существовали, дрались с немцами, а с другой стороны – нас как бы не было. Сомневаюсь, что какой-то след остался от нашей роты на разрушенном до основания бетонном заводе, где погибло большинство личного состава.

Но не в обелисках и крестах дело! Мои однополчане-штрафники выполнили свой долг. И я рад, что в последнее время о них заговорили. Штрафные роты и батальоны появились снова из небытия. Это важно и для них, погибших, и для нас, ныне живущих.

Content

Першанин Владимир Николаевич «Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Владимир Николаевич Першанин «Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота

Командир штрафной роты

Предисловие

Часть первая Снайпер

Часть вторая Командир обреченного взвода

Часть третья Штрафная рота

Эпилог

У штрафников не бывает могил

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог