Владимир Андреевич Добряков

Вредитель Витька Черенок

Вредитель Витька Черенок

Ужасное дежурство

Вы слышали выражение: «Сгорать со стыда»? Наверное, слышали. Так часто говорят.

И вот, если бы по этой самой причине люди действительно могли загораться, то в четверг, незадолго до первомайских праздников, дежурная по классу Саша Полякова еще на первом уроке запылала бы жарким пламенем. А уж на третьем… На третьем уроке, когда началась математика, Саша, мне кажется, просто взорвалась бы, испепелилась.

Впрочем, все по порядку.

В тот день Саша пришла в школу раньше обычного. Иначе нельзя — дежурная. Тем более, что надеяться на помощь соседа по парте Юры Хохлова она не могла. Юра заболел ангиной и вторую неделю не появлялся в классе.

Саша распахнула форточку, задержалась у окна. Деревья стояли пока голые, но почки на ветках сильно набухли. «Сегодня еще больше сделались, — радостно подумала Саша. — Теперь уж скоро, совсем скоро распустятся. Весна…»

Солнце, будто теплой ладонью, касалось ее лица. Сквозь подрагивающие ресницы Саша видела ослепительный свет. Ей сделалось необыкновенно хорошо. Однако неожиданная печаль тут же притушила радость. Недолго осталось ей смотреть на эти деревья, школьный двор, где она знает каждый уголок, где ей все так дорого.

Да, скоро они переезжают на новую квартиру, и ей придется ходить уже в другую, незнакомую школу.

«Ладно, — вздохнула Саша, — ничего не поделаешь. Хоть от Черенка зато избавлюсь».

Вспомнив про Витьку Черенка, Саша машинально взглянула на его парту — в третьем ряду у окна. На крышке парты вырезаны крупные, с Витькин кулак, буквы — «В. Ч.».

Буквы Витька вырезал еще в первой четверти. Из-за этих букв Черенка вызывали к самому директору. Конечно, там здорово влетело ему, но вернулся он из директорского кабинета как ни в чем не бывало, можно сказать, даже героем вернулся. Во всяком случае, так хвастал ребятам:

— Директор — ничего дядечка. Покалякали по душам. Похвалил меня. Молодец, говорит, Виктор Черенков. Правильные буквы вырезал — «В. Ч.». Великий Человек, значит. Только, говорит, чернилами замажь, чтобы вид не так портили. Что ж, закрасить недолго. Закрашу. Буквы же все равно останутся — Великий Человек.

Ребята сразу поняли, что Черенок бессовестно врет насчет директорской похвалы, но все равно они смотрели на Витьку такими глазами, что скажи он: «Прыгайте из окна», — сиганули бы.

Когда Саша услышала про «великого человека», то чуть не выпалила Витьке в лицо: не великий, мол, ты человек, а самый что ни на есть вреднейший человек!

Но… не выпалила. Промолчала. Скажи ему такое — беды не оберешься. Это он у доски тихий, а по кулакам — первый отличник. И все ребята перед ним — на цыпочках. Что Витька захочет, то и сделают. Никакого покоя от него. Всех замучил: и учителей и ребят в классе.

Но больше других, пожалуй, достается Саше. Чем не угодила ему, в чем она провинилась? Только уж мимо не пройдет, чтобы не задеть ее. То плечом толкнет, то страшное лицо сделает. В общем, «особое внимание оказывает». Ох, скорей бы переехать, что ли, и не видеть этого Черенка…

По одному, по двое к школьным воротам уже подходили первые ученики. Саша спохватилась, принялась за работу. Полила из графина цветы в горшках, сходила в умывальник и там, промыв седую от мела тряпку, выжала ее — плохо, если тряпка слишком мокрая. Вернувшись в класс, она чисто, до самого последнего уголка, вытерла доску. О меле заботиться было не нужно: от первой смены остался. Кусочек приличный, похож на палочку пастилы, от которой лишь чуть-чуть откусили. На все четыре урока хватит.

Хватит? Если бы Саша знала…

На первом уроке она вышла к учительскому столу и голосом четким, чистым, как у самой Светланы Жильцовой, что ведет по телевидению передачи КВН, доложила о том, что в классе присутствуют тридцать семь учеников, нет одного — Юры Хохлова, который продолжает болеть.

— Хорошо, можешь сесть, — кивнув, разрешила Надежда Ивановна и сделала в журнале отметку насчет Юры.

После этого учительница повернулась к доске, поискала глазами мел и с недоумением посмотрела на дежурную:

— Полякова, я не вижу мела. Саша испуганно привстала с парты.

— Он только что был на месте.

— Куда же мог деваться? — учительница заглянула под стол. — Странно…

Краска стала заливать Саше щеки, шею.

— Я очень хорошо помню, Надежда Ивановна… Большой кусок…

— Возможно. Но его нет. Надо быть более внимательной, Полякова. Ты — дежурная.

В эту минуту жаркое пламя и должно было бы охватить Сашу. Бедная! Даже руки у нее стали красные. Ослепительно белые накрахмаленные манжетики и красные руки. На нее жалко было смотреть.

— Я… сбегаю в учительскую… — дрожащими губами выговорила она.

— Не надо. У меня, кажется, был в портфеле… — Надежда Ивановна расстегнула свой портфель и достала кусок мела. — Быстренько начали урок. И так времени столько потеряли…

И опять эти слова учительницы будто хлестнули Сашу. Это из-за нее, нерадивой дежурной, потеряно дорогое время. Но действительно, куда девался мел?..

Лишь к середине урока Саша немного успокоилась и стала слушать объяснения учительницы.

После урока Надежда Ивановна сложила в портфель книги и вышла из класса. Мел свой она оставила на полочке у доски. То ли забыла взять его, то ли пожалела Сашу.

Когда все ребята наконец вывалились в коридор и Саша последняя закрыла за собой дверь, она точно видела, что кусок мела лежал на своем обычном месте, на полочке школьной доски. А перед самым уроком, когда ученики шумной стаей снова заполнили класс, произошла та же непонятная и таинственная вещь: мел исчез.

Как же это случилось? Выходит, что кто-то из ребят незаметно взял его. Вот сейчас, только что. Проходил мимо доски и взял. Но кто? Возле доски все проходили…

Что было делать? Бежать за новым куском? Вот-вот прозвучит звонок… Саша зорко, изучающе оглядела ребят. Но что узнаешь по их лицам? Вот хотя бы тот же Черенок. Схватил своего дружка Кольку Сметанина за плечи и что-то в окно ему показывает, хохочет. Нет, ничего по их лицам не определишь. Уж если нарочно утащили, то хоть убей, не признаются и виду не подадут.

«Может быть, обойдется? — подумала Саша. — Леонид Максимович почти никогда не пишет на доске…»

В самом деле, история — это не математика. Тут задачи с мелом в руке решать не нужно.

Так оно и было: молодой учитель истории, Леонид Максимович, с увлечением рассказывал о строительстве Братской электростанции, и его совершенно не интересовало, что на обычном месте не видно кусочка мела. Он просто не замечал этого. Зато Саша все время помнила и очень волновалась.

За минуту до звонка учитель перечислил страницы учебника, которые надо было прочитать к следующему уроку. В этот момент с третьей парты послышался подозрительно жалобный голос Витьки:

— Леонид Максимович, запишите, пожалуйста, на доске.

Саша впилась в Черенка глазами. «Что это? Специально? Подвох?»

Спасибо учителю.

— Не маленькие, — сказал он. — Сами запишете. — И еще раз повторил страницы.

В переменку Саша помчалась в учительскую и, на всякий случай, попросила два куска мела.

Конечно, стоило дежурному отлучиться, в классе дым коромыслом. Полно народу. Бегают, кричат. Тряпка по всему классу летает. На доске чертики намалеваны, круги… Стой! Доска же чистая была!

Саша подскочила к доске и закричала, словно ее укололи булавкой:

— Кто чертиков нарисовал? Отвечайте!

— Сами сюда прискакали! — хихикнул Колька Сметанин.

— Это Черенок намалюкал, — сказала беленькая и маленькая, как первоклашка, Люся Синичкина.

— А ты видела, видела? — заорал Витька и двинулся на Синичкину с кулаками.

Саша кинулась наперерез:

— Попробуй только ударь ее!

Черенок опешил. Такого от этой наглаженной, красивенькой девчонки он не ожидал.

— Ладно, — буркнул Витька. — Еще руки о такую марать… Только пусть не болтает, если не видела. Я этих чертей и рисовать-то не умею… Коль, скажи ей, какая у меня отметка по рисованию?

— Законная троечка, — с удовольствием доложил верный Колька Сметанин. — Ты бы, Полякова, вместо того чтобы нападать на человека, лучше помогла бы ему. Ты же отличница у нас!

Разговаривать с ними было невозможно. Только время терять. Саша махнула рукой и отошла от довольно улыбающихся дружков.

Итак, за дело! Она взяла тряпку и принялась вытирать доску. Обрадовались, намалюкали! Будто не знают, что следующий урок математика, и Лидия Гавриловна — их классная руководительница — терпеть не может беспорядка…

Тщательно протерев доску, Саша один кусок мела положила на полочку у доски, а другой — опять же на всякий случай — к себе в парту.

Как и когда исчез мел у доски, казалось непостижимым. Ну, к двери она бегала, окно закрывала, и пожалуйста — нет мела, будто испарился.

Саша беспомощно огляделась. Как ни в чем не бывало ребята смеются, гоняются друг за другом, кого-то прижали в углу. И, главное, Черенка в классе не видно. Куда-то со своими мальчишками убежал. Убежал?.. А вдруг?.. Саша поспешила к своей парте, сунула руку под крышку. Так и есть — второй кусок тоже исчез. Она быстро вытащила портфель, обшарила все уголки в парте, даже в Юрину половину заглянула. Бесполезно, нет мела.

А звонок должен прозвучать с минуты на минуту. Как ошпаренная, Саша выбежала в коридор и у самой лестницы неожиданно столкнулась с Черенком. Он что-то усердно жевал, а рядом стояли его дружки-подпевалы и с восхищением смотрели на своего предводителя.

— Это ты! — набросилась на Черенка Саша. — Ты украл мел!

Витька вытер рукавом странно белые губы и сощурил нахальные глаза.

— Осторожно, киса. За такие слова… — Он поднял круглый кулак и повертел им перед ее носом. — Чуешь? Свинцом налит и смертью пахнет.

Саша отшатнулась.

— Какой ты есть, Черенок… Бессовестный!

И, не ожидая, что ответит на это ненавистный обидчик, помчалась по лестнице вверх, в учительскую…

Если бы Саша не потеряла той минуты с Черенком, когда столкнулась с ним на лестнице, она бы, наверное, не опоздала. А из-за этого противного Витьки не успела к звонку.

Лидия Гавриловна уже вошла в класс, когда Саша, пробежав по непривычно пустынному, гулкому коридору, чуть живая от стыда и страха, постучала в дверь и тихонько приоткрыла ее.

— Разрешите?..

— Саша?! — очень удивилась учительница. — Входи. Как же так, дежурная, да еще и опаздываешь?

— Я… ходила за мелом, — пролепетала та.

— О меле надо заранее беспокоиться…

За все четыре года, что она учится в школе, Саше не сделали столько замечаний, сколько она получила в один этот злополучный день.

Дома она не выдержала и расплакалась. Мама, Нина Васильевна, гладила ее по голове и как могла утешала:

— Ну, будет, будет, моя лапушка. Успокойся. Ничего страшного не произошло.

— Это все он, он, Черенок, — всхлипывая, говорила Саша. — Он меня измучил. Я видеть его не могу!

— Да неужели так уж никакой управы нет на вашего Черенка?

— Ты скажешь, мама! Это же все знают: Черенок неисправимый. И учителя уже махнули на него рукой, и пионервожатая. Даже сам директор школы.

— Потерпи немного. Вот скоро переедем на другую квартиру. Будешь ходить в другую школу. Школа там новая, хорошая, со стадионом, теплицами.

Саша прижалась к матери.

— Так жалко уезжать…

— И Черенка жалко?

— Ты скажешь, мама! Из-за него я бы хоть сегодня переехала.

— Сегодня не получится. К Первому мая обещают вселять.

— А четвертый класс я в своей школе буду заканчивать?

— Придется, дочура, — сказала Нина Васильевна. — Осталось-то месяц всего. Выдержишь еще месяц этого ужасного вашего Черенка?

— Постараюсь, — ответила Саша и неожиданно обрадовалась: как ни неприятен ей Витька Черенок, а все-таки жаль было бы именно сейчас расставаться со своей школой. — Этот год доучусь, — сказала она, — а уж в пятый класс пойду в новую школу.

Разговор в коридоре

Если повернуть голову немного направо и скосить глаза, то вторая парта в первом ряду видна, как на экране в кино. Там сидит Саша Полякова.

Коситься на вторую парту Витька Черенок стал в этом году. В третьем классе он, бывало, и вертелся на уроке, и плохо слушал рассказ учительницы, но глаза никуда не косил. А что теперь с ним сделалось, он и сам не понимал. По правде сказать, и не задумывался над этим. Интересно смотреть ему на девчонку в первом ряду, вот и смотрит. Что здесь такого! Никому не запрещено, каждый может смотреть куда хочет. А что глаза косит, то это для маскировки. Зачем ребятам знать, на кого он смотрит. Это его дело, личное.

И потому Витька все смотрит, косится на ту парту. Если он даже закроет глаза, то все равно отчетливо видит тугую недлинную косу, перевязанную капроновым бантом. Бант белый, с голубыми горошинами. Горошин Витька насчитывал то восемь, то девять, это оттого, как бант был завязан. И видит нос ее, такой пряменький, хоть линейкой проверяй. Ресницы над блестящим выпуклым глазом тоже прямые, как маленькие выставленные вперед пики. Казалось, тронешь пальцем — уколешься. На лбу, у виска, — жилка волнистая, голубоватая, словно река на карте, вложенной в учебник географии. И впадает эта жилка-река в крапинку с чечевичное зернышко. Отчего у нее такая крапинка? У Витьки на лбу тоже красуется отметина, но это боевая отметина: прошлым летом кидались с мальчишками на пляже камнями.

А у Саши отчего? Просто невозможно и представить, что она с кем-то дерется, или разбивает себе нос, или откуда-то падает. Где ей! Пай-девочка, отличница, на уроке ее не слышно, головы не повернет. Тихоня. А впрочем… Как вчера эту малявку-то, Люську Синичкину, кинулась защищать. Будто тигрица. И на него — чуть не с кулаками. Чудеса!

Такая-то паинька да с кулаками. Даже не верится. Вот сидит она, не шелохнется — все слушает, слушает. «Так учительницу слушать — и уроков учить не надо. Это бы и я, — подумал Витька, — тоже, как грибы, пятерочки собирал…»

— Черенков! — вдруг донесся до Витьки голос Надежды Ивановны. — Повтори правило.

Витька встал, шумно вздохнул и поднял глаза вверх, к люстре, похожей на перевернутый гриб.

— Бедненький, — улыбнулась Надежда Ивановна, — там неразборчиво написано, да? — И она указала на потолок.

Каково Витьке было слышать смех ребят! Даже Колька ее удержался. Смех его не спутаешь ни с чьим, смеется, будто всхлипывает. Друг называется! Как бы не пришлось ему и в самом деле поплакать… И Саша смеется. Ишь, закатилась! Даже кружева на переднике вздрагивают. Еще бы, она-то больше всех рада!

Витька брови насупил и уже не в потолок, а в парту глядит.

— Посмеялись — хватит, — оборвала веселье Надежда Ивановна и велела Витьке садиться. — И пожалуйста, постарайся на уроках быть внимательным, — добавила она.

Витька старался быть внимательным. Да вот только плохо у него получалось. То самолет за окном пролетит, то вдруг воробьи настоящий переполох на ветках березы устроят. И не хочешь, а подумаешь: «Эх, заложить бы сейчас в рогатку камешек. Как шарахнул бы в середину, наверняка одного бы свалил». И не забыл Витька обернуться назад, — показать кулак дружку своему, Кольке Сметанину, сидевшему за пятой партой. Колька плечи поднял, скорчил рожу, не понимаю, мол.

«Сейчас поймешь!» — подумал Витька.

В переменку он вывел дружка в коридор, зашипел в лицо:

— В ухо захотел, да? Врезать, да?

— Чего, чего ты! — удивился Колька.

— Сам знаешь, чего. Веселенький. Ха-ха! Хи-хи!

— Так сказала ведь смешно: на потолке, говорит, неразборчиво…

— Заткнись! — У Черенка так и чесались руки — посчитать неверному дружку ребра. Но затевать в коридоре драку было опасно.

Может, он все-таки разок и стукнул бы Кольку, но вдруг увидел у окна девчонку, которая, в общем-то, и была во всем виновата. Прислонившись к подоконнику, Саша читала какую-то книжку. Книжка была толстая, два учебника вместе сложить — мало будет. Таких книжек Витька в жизни своей не читывал. И от этого злость его только усилилась.

Наклонив голову, Витька, словно бык на красный платок, двинулся к окну, где, ничего не подозревая, стояла Саша. Черенок прошел рядом с ней впритирочку. Книга полетела на пол.

— Ненормальный! — воскликнула Саша. — Тебе мало коридора?

— Мало! — с вызовом ответил Витька и, сделав разворот, снова двинулся на нее.

— Какой ты есть, Черенок! — подняв книгу и пряча ее за спину, с укором сказала Саша.

— Хвалеба! — покривил Витька губы. Он опять так близко прошел от девочки, что рукавом задел ее белый, наглаженный передник, а концы пионерского галстука смахнул чуть не на плечо.

— Это я — хвалеба? — поправив галстук, спросила Саша. — Интересно.

Новый поворот, и Черенок тем же курсом наступает на Сашу.

— Выставилась со своей книжкой!

Его рукав смахивает шелковый, без единой морщинки галстук Саши на другое плечо.

— Да можешь ты ходить по середине коридора! — не выдержала Саша.

— Не могу!

— Тогда стой на месте.

— Не хочу!

— Тогда уходи и не мешай.

— Мое дело. Что хочу, то и делаю. Не указывай!

— Ох, и глупый ты, Черенков. Ох, и упрямый.

— А ты — хвалебавоображалистая! Нарочно стоишь тут — смотрите все, какие я толстые книжки читаю!

— О-о, — простонала Саша, — когда уж, наконец, я избавлюсь от тебя?

— А я от тебя!

— Вот и хорошо, Черенок, — сказала Саша и ласково улыбнулась. — Значит, недолго нам с тобой осталось страдать. Отмучаемся месяц, а с первого сентября я уже в другой школе буду заниматься. Через неделю мы переезжаем на новую квартиру.

— Переезжаете?.. — переспросил Витька и замер на месте, будто остановил машину. — Ха! Мы тоже через неделю переезжаем на новую квартиру.

Большие глаза Саши округлились, а стрелки-ресницы заморгали: хлоп, хлоп.

— Тоже? — упавшим голосом спросила она.

— Врать буду! Сказал, значит, точно! А ты на какую улицу переезжаешь? — живо поинтересовался Витька.

— Нет, сначала ты скажи…

— Я — на Пирогова. Видела самый высокий дом? Двенадцать этажей! Нам на последнем этаже квартиру дают. Красотища! На сто километров река видна! Прямо из окошка буду нырять!

— Ну, давай, давай, ныряй! — с удовольствием разрешила Саша. У нее отлегло от сердца.

— А ты — на какую улицу? — снова спросил Черенок.

— К счастью, не на эту, успокойся. Нам дают квартиру совсем в другой стороне города. И дом наш обыкновенный, пять этажей. И реки оттуда не видно. Так что радуйся, Черенок!

Черенок почему-то не обрадовался. Постоял, ногтем поскреб краску на подоконнике, неожиданно попросил:

— Покажи, что читаешь.

Она вытянула из-за спины книгу.

— «Приключения Оливера Твиста». Чарльза Диккенса. Английский писатель. Не читал?

— Еще чего? — оскорбленно фыркнул Витька и отошел от нее. Хотя слово «Приключения» и заинтересовало его, но книгу в руки он так и не взял.

Сборы

И Первомайский праздник прошел, и еще целая неделя, а в новую квартиру пока не въехали.

Хуже нет: вещи увязаны, посуда в картонной коробке — Саша сама каждую чашку и блюдце в бумагу заворачивала. А самое главное, ожидать надоело. Первые дни только и разговоров было о квартире: где и какую мебель поставить и что из вещей докупить, какие поискать занавеси на окна, чтобы под цвет обоев были. А теперь и от этих разговоров устали. И Семен Ильич, отец Саши, уже не рисовал на тетрадном листке в клеточку планов их будущей трехкомнатной квартиры, удобной квадратной передней и маленькой, к сожалению, кухни, где, как не раз слышала Саша, трудно будет поставить и холодильник, и белый кухонный гарнитур. Все было десятки раз нарисовано-перерисовано и множество раз обговорено.

Теперь после работы отец почти каждый день ходил к новому дому и приносил малоутешительные новости.

— Опять комиссия не может подписать, — расстроенно сообщал он. — В седьмом подъезде труба потекла, квартиру залило. Значит, пока исправят, высушат, обои переклеят, еще дней пять пройдет…

«Интересно, — подумала Саша, — а как Витька Черенок, уже переехал?»

— Ну, — спросила она Витьку на другой день, — как поживает твой небоскреб? Хорошо на двенадцатом этаже? Не продувает? Из окна в речку еще не прыгал?

Витька сразу нахмурился, даже кулаки по привычке сжал, процедил угрожающе:

— Иди ты, знаешь! Посмеешься мне сейчас…

«Псих! — поспешно отступив, заключила Саша. — Человеку повезло, реку на сто километров видно, а он…»

Наконец в пятницу Семен Ильич пришел с работы и торжественно объявил:

— Итак, братцы-кролики, завтра — день великого переселения народов! — Он подхватил Сашу на руки и закружил по комнате. — Лапа, собирай свои книги, тетради. Машина подъедет в восемь утра. Я уже обо всем договорился.

— А как же школа? — спросила Саша.

— Не беда, пропустишь день. В общем, не теряй времени, укладывай свои вещи и пораньше ложись спать. Подъем — в шесть ноль-ноль. Приказ ясен?

— Так точно! — отсалютовала Саша.

Лечь пораньше не получилось. Столько дней готовились к переезду, а тут, в последние часы, и то оказалось не собрано, и это не увязано…

И уснуть Саша не могла долго. Все ворочалась с боку на бок. Поворочаешься! Ведь в этой квартире она прожила всю свою долгую одиннадцатилетнюю жизнь. И вот — последняя ночь. Конечно, в этих небольших двух комнатах им было тесновато. Только с прошлой осени у нее появилось свое место. Это когда брат Игорь ушел на службу в армию. А до этого уроки приходилось делать на обеденном столе. Сдвинет, бывало, тарелки в сторону и раскладывает тетради.

Честно сказать, не очень удобная квартира. И солнце лишь к вечеру краешком заглядывало в окна. И цветы плохо росли, они ведь любят солнце.

Все верно: и тесновато, и солнца мало, только почему же так хочется плакать? Стоит комок в горле и все, не проглотить. Видно, в привычке все дело. Каждая мелочь, любой пустяк — все ей дорого здесь. Вон косяк дверной в разноцветных зарубках. Красные зарубки — рост Игоря, голубые — ее, Саши. Каждый год отмечали. Интересно смотреть. Например, месяц назад ей исполнилось одиннадцать, и вот оказалось, что она на целых три сантиметра выше брата, когда он был в таком же возрасте. Ужас! Неужели и она с Игоря вырастет или даже перегонит его? Даже подумать страшно. У Игоря последняя зарубка чуть ли не у самого верха косяка — 183 сантиметра. Правда, мама говорит, что так быстро расти она будет недолго. Ой, хорошо бы уже расти помедленнее. Сейчас она почти самая высокая в классе. Витька Черенок и то ниже…

Витька… Странно, почему он так разозлился, когда она спросила о новой квартире? Может быть, тоже переживает? Хоть и реку, видно и двенадцатый этаж, а все равно грустно…

Да, не простое дело — покинуть старый дом. Это почти одно и то же, что заново начать жить. Новая квартира, новые друзья, новая школа, другие учителя. Страшно и… в тоже время интересно. Очень интересно. Как все потом будет?

Утром, как только зазвенел будильник, Саша вскочила с кровати, разыскала сантиметр и принялась измерять отметки на косяке. Она обозначила на листочке все отметки, свои и брата, и сразу как-то успокоилась. Словно зарубки, которые она в точности повторит на дверном косяке в новой квартире, внесут в ее будущую, полную таинственной неизвестности жизнь кусочек прежнего, милого и привычного ей мира.

А потом грустить и переживать было уже некогда. Приехала большая грузовая машина и с ней трое приятелей отца. Со смехом и шутками, точно играя, они стали выносить из квартиры стулья, шкафы, холодильник, чемоданы и бесконечные картонные коробки. Одних коробок с книгами было не меньше пятидесяти.

И Саша суетилась вместе со всеми. И через какой-то час-полтора квартира опустела, стала непривычно голой, будто чужой, и вдруг захотелось скорее покинуть ее, потому что эта, прежняя, жизнь уже кончилась и впереди ждала другая, новая жизнь.

Первое знакомство

Вот уж, действительно, новая жизнь! Начать хотя бы с того, что теперь у Саши своя комната.

Отец, внеся в квадратную переднюю письменный стол, открыл плечом дверь справа и сказал приятелю, помогавшему ему:

— Заносим сюда, в комнату Саши.

Так и сказал: «В комнату Саши!»

Просто не верится: у нее, у нее одной — своя отдельная комната! И какая хорошая! Веселые синенькие обои, на полу, как зеркало, блестит масляная краска. И в ее комнате будет письменный стол, может быть, даже книжный шкаф…

Только Саша подумала об этом, как снова распахнулась дверь, и отец, держа за низ полированный книжный шкаф, сказал своему приятелю:

— И шкаф — в Сашину комнату…

И, словно по волшебству, через двадцать минут в комнате Саши, вслед за столом и шкафом, появились два стула, кровать и еще один шкаф, тоже полированный, но уже не для книг, а для одежды.

— Мамочка, — с удивлением спросила Саша, — и этот шкаф сюда?

Нина Васильевна улыбнулась:

— Ты у меня уже большая. Здесь будут храниться твои вещи.

— Мамулька! — Саша кинулась матери на шею. — Посмотри, как у меня красиво!

— Обожди, — Нина Васильевна оглядела комнату, — повесим шторы, застелешь кровать, расставишь книги, еще красивее будет. Так, говоришь, нравится тебе?

— Мамулька! Я такая счастливая! Только, может быть, это сон?

— Давай проверим, — Нина Васильевна легонько ущипнула дочь за руку.

Саша ойкнула:

— И правда, не сон…

Нина Васильевна снова спустилась вниз, к машине, а Саша не вытерпела, распахнула окно.

Ой, как хорошо! Слева простирается широченный зеленеющий склон, у подножия которого петляет ручей, заросший кустами ивняка. Среди островков малюсеньких домиков с красными и синими заборами и яблонями, окутанными первым розовым цветом, высится огромный девятиэтажный дом с веселыми желтыми балкончиками. Дальше вытянули свои стрелы еще четыре подъемных крана — там тоже растут этажи домов.

А справа, на возвышении, красуется школа. Другого слова и не подберешь — красуется! Стройная, легкая, голубые ряды квадратных окон.

Саша тотчас ее узнала. Школу просто невозможно было не узнать! Рядом и стадион виден, и поблескивает на солнце стеклянная крыша парника.

Так вот как выглядит ее новая школа! Прямо дворец! На одной из стен, наверное физкультурного зала, Саша рассмотрела большое панно: мальчик и девочка в спортивных костюмах в прыжке тянутся за мячом. Сашу вдруг охватила радость, что она будет учиться в такой замечательной школе.

Да, картина из окна ее комнаты открывается чудесная. Не надо и двенадцатого Витькиного этажа с неоглядным видом на реку.

Все хорошо. И вид, и школа, и сама ее комната. А сколько здесь будет света! Саша высунула руку из окна, и пальцы ее коснулись солнечного луча. Скоро солнце заглянет в комнату и поселится здесь до самого вечера. Как здорово! Теперь она разведет много цветов. Саша закружилась по комнате и запела:

Цветов я всяких насажу

В светлой комнате моей.

Я их солнцем напою,

Чтоб росли скорей.

Она изумленно и радостно засмеялась. Стихи получились сами собой. И песенка как настоящая. Просто чудеса творятся сегодня!..

Ой, только какой она все-таки свинтус: папа и мама работают, посторонние люди помогают, таскают им вещи, а она бездельничает: комнатой своей любуется, распелась.

Саша сбежала по лестнице вниз, и как раз вовремя: Нина Васильевна в одной руке несла ведро с кухонной посудой, а в другой — пылесос.

— Мамочка! Тебе тяжело! — Саша отняла пылесос и быстро затопала вверх на четвертый этаж.

Потом она как заведенная сновала вверх и вниз: то свернутый в рулон коврик тащила, то деревянный ящик с отцовским инструментом, то гантели, с которыми Игорь занимался, пока не ушел в армию, то коробки с книгами…

А рядом с машиной, на которой привезли их вещи, стоял другой грузовик, зеленого цвета, с откинутыми бортами, и с него точно так же оживленные, раскрасневшиеся жильцы из квартиры на пятом этаже, снимали вещи, хватали как половчее и медленно тащили наверх.

И хотя Саша устала, на лбу ее блестящими бусинками выступил пот, но было в этом суетливом, безостановочном движении что-то очень радостное, веселое и почему-то совсем не хотелось отдыхать. И еще, наверное, потому она так старалась, что несколько раз то на лестнице, то у зеленой машины встречалась с худенькой, бледной девочкой, которая тоже носила на свой пятый этаж всякие вещи. Ростом девочка была чуть выше Сашиного плеча.

Сначала Саша стеснялась заговорить с ней, а потом решилась, все равно же придется знакомиться. Соседи.

Когда девочки неожиданно сошлись на лестнице и стали вместе спускаться вниз, Саша спросила:

— Тебя как звать?

— Саша.

— И меня — Саша!

Они обе засмеялись.

— Значит, Саша-большая и Саша-маленькая. А если хочешь, буду Шурой тебя звать. Чтобы не путали. Согласна?

— Как хочешь, — ответила девочка.

— Ты в каком классе учишься?

— В четвертом, — сказала Шура.

— Ну? А я думала, во втором.

— Все так думают. Это оттого, что у меня витаминов не хватает. А ты в каком классе?

— Тоже в четвертом.

— А я думала, в пятом.

— Это потому, что у меня, наверное, лишние витамины.

Шура залилась таким смехом, что, казалось, и остановиться не сможет. Но вдруг остановилась. Увидела мужчину (Саша потом узнала, что это Шурин отец) и сразу перестала смеяться.

Женя

К вечеру уже вся мебель стояла на своих местах, одежда висела в шкафах, посуда разобрана. Лишь коробки с книгами пока не трогали. Решили оставить на завтра, И то правильно: от усталости все просто валились с ног.

В этот свой первый день жизни в новой квартире Саша рано легла спать. Она лежала на кровати и слушала тишину. Как непривычно! Раньше, засыпая, она всегда слышала шум проходящих под окнами машин, звонки трамваев, а тут тишина, как в деревне. Вот даже собака где-то затявкала. Не хватает еще, чтобы петух закричал или замычала корова.

Впрочем, рогатой буренушке взяться здесь неоткуда, Как-никак это все же город, только улица далеко, гул машин сюда не доходит.

А собака, наверно, своя, здешняя, может быть, даже Белка это.

Белка! Не иначе как в насмешку назвали так. Чернушка или Уголек — вот самое для нее подходящее имя. Вся, до единого волоска, черная и глаз не видно. Не поймешь: или оттого, что глаза тоже черные, или просто волосами закрыты. Неудивительно: пудель. Лохматый, как мочалка.

С пуделем и его хозяйкой — девочкой Женей — Саша познакомилась возле мусорного ящика. Пошла под вечер выносить мусор, вдруг как налетит на нее собака. Не залаяла, не укусила, просто выскочила откуда-то, подпрыгнула и чуть не лизнула в лицо. Это было так неожиданно, что Саша в испуге выронила ведро.

— Белка! На место! — услышала Саша тоненький голосок. — Не бойся, девочка, она не кусается.

Белкина хозяйка тоже пришла сюда выбросить мусор. Была она одного роста с Сашей, только немного полнее. Но что поразило Сашу, так это ее лицо, — будто приставили к носу циркуль и обвели круг. Ну, может, не совсем круг, но почти.

Круг, — пожалуй, не самая удачная форма для лица, но эта девочка была красива. Саша сразу отметила про себя: красивая. Глаза синие, большие, а губы пухлые и яркие. И волосы замечательные. Цвета спелого льна. Густые, волнами лежат на плечах.

С Женей было легко и просто. Она тут же предложила познакомиться и рассказала, что переехала с улицы Гончарова, где у них была двухкомнатная квартира, а теперь четырехкомнатная, учится в пятом классе; если бы не русский язык, была бы хорошистка. Русский язык она не любит, зато любит историю, а еще больше — математику. Математику в их классе все любят, особенно девочки. Учитель у них молодой и очень красивый, как артист Михаил Козаков. Поселилась Женя в первом подъезде, на первом этаже, а квартира номер два. Живет она с папой (он летчик, пилотирует пассажирские самолеты), с мамой (она работала в Доме моделей, а теперь не работает, потому что родился Славик, и она пока нянчит его), и еще у них живет дедушка, мамин отец, Он добрый, хотя любит сердиться и стучать палкой. Славику через месяц исполнится год. У него уже есть четыре зуба. Он умеет говорить «мама», «папа» и «де», что значит «дедушка». И еще говорит «дай». А ее, Женино, имя совсем не выговаривает. Зато знает ее очень хорошо и радуется ей не меньше, чем Белке. А Белка очень любит смешить его. Встанет передними лапами на коляску и мотает головой.

И еще Женя сообщила, что в их новой четырехкомнатной квартире ей выделили отдельную комнату, из которой видна школа.

И Саша, конечно, сказала, что теперь у нее тоже есть отдельная комната и из нее тоже видна школа. И о своем брате Игоре не забыла упомянуть.

— Только он чуть постарше твоего Славика, — с улыбкой добавила Саша. — Через месяц ему исполнится девятнадцать, и он служит в армии.

Женя засмеялась, и Саша рассмотрела все ее ровные сахарные зубы, совсем как на плакате в зубоврачебном кабинете. Женя подала ей свою пухлую руку и сказала:

— Я тебя провожу до вашего подъезда.

Они шли, размахивая пустыми ведрами, как давнишние подруги, а угольно-черная Белка колесом вертелась вокруг них.

В подъезде они поболтали еще минутку. Расставаясь, Женя сказала:

— Ты приходи ко мне, когда захочешь. Ладно?

— Ладно, — ответила Саша и сама тут же предложила: — И ты ко мне приходи. Если даже и не очень захочешь. Ладно? Моя квартира пятьдесят пятая, на четвертом этаже. Звонить необязательно.

Женя удивленно спросила:

— А как же ты узнаешь, что я пришла?

— Очень просто: ты постучишь в дверь.

— А если я захочу позвонить? — упрямо стояла на своем Женя.

— Я тебе не открою.

Женя была окончательно сбита с толку.

— Почему не откроешь?

— Ну, откуда мне знать, что ты пришла в гости! Ведь папа еще и не думал ставить звонок.

— А-а… — Круглое лицо Жени осветилось радостной улыбкой. — Поняла. В классе ты капитан КВН. Я обязательно приду. Ты так интересно говоришь…

«Кажется, хорошие девочки, — совсем уже засыпая, подумала Саша. — Ничего, привыкну. Здесь тоже будет весело…»

Неприятный сюрприз

Что, казалось бы, могло произойти плохого в этот тихий и солнечный воскресный день? Саше и в голову не приходило, что во второй день ее жизни в новой квартире на нее вдруг свалится такое несчастье, беда, а правильнее сказать, настоящее бедствие.

А начиналось все так хорошо. Утром проснулась она — синички где-то невдалеке посвистывают, в голубом небе кудрявые облака белеют.

Саша вскочила с кровати и тут же приказала себе: «Буду делать зарядку!»

С зарядкой дела у Саши обстояли неважно. Она прекрасно это понимала, мучилась, ругала себя, а что толку? То книжкой в кровати зачитается, то вечером поздно ляжет и утром не может подняться. Бывало и так: постоит, постоит на коврике, поежится — после теплой постели в комнате прохладно кажется, — вздохнет и начинает тихонечко одеваться.

Зато иной раз, когда особенно разозлится, отругает себя хорошенько, тогда держись — все до единого упражнения переделает!

Но такие дни случались не часто. Раньше, до ухода Игоря в армию, было проще. Игорь много разговаривать не будет. Одеяло с нее стащит и командует:

— А ну, становись напротив! Живо, быстро, раз-два-три!.. Руки в стороны…

Да, с Игорем она всегда делала зарядку, а без него разленилась. И это несмотря на то, что в режиме дня, составленном по настоянию классной руководительницы, у нее во все дни недели после «подъема» неизменно значилось: «Физзарядка».

На бумаге значилось, а в действительности…

— Буду делать! Буду! — уже вслух повторила Саша и распахнула окно. Настежь распахнула.

Впрочем, ничего героического в этом не было: воздух на улице казался даже теплей, чем в комнате. Неудивительно — почти середина мая, да и солнце будто проснулось после долгого сна, жарит без стеснения. Вон как зеленеет все! Один день прошел, а деревья и трава еще зеленей стали. Неужели зеленей?.. Да, да, заметно… А что там желтенькое виднеется?.. Ну, конечно, это же цветы! «Ой, — подумала Саша, — надо побежать, нарвать. Мама и папа еще спят. Я постучу к ним в дверь и скажу: «Доброе утро! Это я — весна! Примите в подарок мои первые цветы!»

Саша от радости стала приплясывать на месте. «Сейчас оденусь и побегу!.. А зарядка? — вдруг вспомнила она и нахмурилась. — Нет, так новую жизнь начинать нельзя. Я себя уважать перестану. Ничего, все успею».

И хоть Саше очень не терпелось скорей побежать на зеленый склон, где уже высыпали желтые одуванчики, она заставила себя, не пропуская ни одного упражнения, проделать весь комплекс утренней физзарядки. А потом даже пошла в ванную комнату, открыла воду, поплескала ладошкой на шею, руки, ноги и, как учил Игорь, крепко, до красноты, растерлась полотенцем.

И ей сделалось так приятно, радостно.

Она вернулась в свою комнату, открыла дверцу шкафа с зеркалом внутри, посмотрела на свое отражение, подмигнула весело и погрозила пальцем:

— И так будешь делать каждый день! — Еще раз погрозила и добавила: — Хоть умри, а должна делать! Иначе и разговаривать с тобой не стану.

Как счастливо начался этот день! Ничто не предвещала плохого.

Она и в самом деле помчалась на склон. Вблизи склон оказался не таким зеленым, и все-таки она не ошиблась: среди еще не вошедших в силу кустиков травы там и сям желтели шубки будущих пушистых одуванчиков. Цветы были нежные, еще маленькие, и Саше жалко было их рвать. Она собрала небольшой букетик и побежала домой.

Она все сказала так, как хотела. Правда, родители уже встали, и ей не пришлось стучать в дверь их комнаты. Но все равно эффект от ее торжественной речи и преподнесенных цветов был грандиозным.

Нина Васильевна расцеловала дочь в румяные щеки, подбородок, даже носу досталось, а отец, приняв цветы, с чувством сказал:

— Спасибо, Сашенька! Спасибо, веснянка! — Он поставил цветы в стакан с водой и добавил, любуясь букетом: — И когда ты успела?

— И не только это успела, — со значением сказала Саша.

— Неужели?

— Представь себе, папочка, не только это…

— Понимаю: успела хорошо выспаться.

— Какой ты есть, папа! К твоему сведению, я сделала зарядку и даже водные процедуры.

— Не может быть!

— А вот и может! И теперь каждое утро буду так делать. А если не буду, называй меня тряпкой, размазней, обманщицей, надувалой, хвалюшкой. Как угодно называй. Даже за человека можешь не считать.

— Сашенька, Саша! — замахал руками отец. — Не надо сжигать за собой все мосты…

— Как? Ты мне не веришь? — Саша посмотрела на отца с сожалением. — Напрасно. Я ведь, папа, могу быть упрямой. Очень упрямой. Вот увидишь, я докажу!

— Да нет, я верю, Сашенька. Верю. Ведь ты у нас… как бы это выразиться…

— Опять подсмеиваешься! — строго сказала Саша. — Ну, хорошо. Вот сейчас мне очень хочется пойти гулять во двор. Да, очень. Но не пойду. Буду разбирать книги. И пока не разберу их, пока не разберу их все-все до единой, никуда не пойду!

И чтобы прекратить дальнейшие бесполезные разговоры, Саша схватила первую попавшуюся картонную коробку с книгами…

Свой книжный шкаф она заполнила довольно быстро, а вот с длинными полированными полками-ящиками, занявшими три четверти стены зала большой комнаты с балконом, пришлось повозиться часа три, не меньше. И то, спасибо, мама помогала. Вернее, Саша ей помогала. Ведь книги — это прежде всего мамино хозяйство. Она должна точно помнить место каждой книги. Любая из них может вдруг понадобиться, потому что Нина Васильевна читает в педагогическом институте курс зарубежной литературы, и ей приходится ежедневно готовиться к лекциям.

Ладно, пусть Саша всего лишь помогала маме. Это не имеет значения. Главное, что она сдержала слово: сначала — работа!

Саша отошла к противоположной стене комнаты и с удовольствием оглядела многоэтажные ряды пестрых книжных корешков.

— Любуешься? — спросила Нина Васильевна.

— А ведь правда мы хорошо поработали! — сказала Саша.

— Вы у меня молодцы — ударники! — появляясь в дверях, проговорил Семен Ильич…

Саша взглянула на него и прыснула со смеху. На отце был надет мамин кухонный передник с оборочками, на голове — бумажный колпак, а в руках он держал большой нож и поварешку. Настоящий бравый повар!

— И по-моему, — продолжал отец, — вы вполне заслужили райский завтрак. Прошу, сударыни, откушать. И оценить мое искусство.

Нет, воскресный день этот и начался и продолжался просто замечательно!

После «райского» папиного завтрака, состоявшего из жареной картошки с сардельками и черного кофе, Саша так и не успела выйти погулять во дворе. В дверь тихонько постучали. Это была Женя.

— Я решила постучать, звонить не стала. — Женя прижмурила один глаз, а другой смотрел на Сашу хитровато и выжидательно.

Саша приняла игру Жени и в тон ей ответила:

— И правильно сделала. Звонка я могла бы и не услышать.

Довольные друг другом, девочки расхохотались.

Женя оказалась очень любопытной. В Сашиной комнате она пересмотрела почти все корешки книг, говоря при этом:

— Скучная… Эту не читала… Эта для маленьких… Стихи не люблю… — И вдруг спросила, переходя на шепот: — А ты про любовь книжки читала?

Саша даже растерялась.

— А я читала, — таинственно сообщила Женя и небрежно добавила: — А тебе еще рано. Ты маленькая.

Тут Саша вполне могла бы обидеться, подумаешь, разница — один год, но не стала обижаться. Вообще этот странный разговор не нравился ей. И не очень понравилось, когда Женя раскрыла ее шкаф для одежды и, перебирая висевшие на плечиках платья, затараторила:

— Это очень миленькое… А у этого цвет — фи! К твоим каштановым волосам совершенно не подходит… Ах, какая на этом чудесная оборочка!.. Твои платья короче моих. Тебе можно короткие носить. А мне, — Женя сокрушенно повела глазами, — мама не советует. Говорит, что при моей полноте это не совсем прилично…

Саше надоела ее болтовня и, закрыв шкаф, она спросила:

— Что тебе еще показать?.. Может быть, хочешь посмотреть мои тетрадки, дневник?

— Покажи, — без особого интереса согласилась Женя.

Однако дневник поверг Женю в смятение. Она еще раз, страницу за страницей, с сентября до последней майской недели, перелистала его и убитым голосом проговорила:

— С ума сойти, хоть бы одна четверочка! Даже скучно. А в третьем классе, — спросила она, — были четверки?

— Не было, — ответила Саша и тихонько вздохнула, будто в самом деле жалела, что в третьем классе учительница не ставила ей четверок.

— И во втором — одни пятерки? — совершенно растерявшись, спросила Женя.

— Да, — подтвердила Саша.

— И в первом?

— И в первом.

— Ну хоть одна-то разъединственная была? — Женя с отчаянной надеждой уставила свои голубые глаза на Сашу.

— Не было, — едва сдерживая смех, ответила Саша.

И тогда в уголках красивых губ Жени притаилась радостная, насмешливая догадка.

— Значит, ты самая, самая настоящая зубрилка! Ну конечно, как я сразу не догадалась! Ты как Боря-зуб в нашем классе. Он даже гулять не ходит, он плавать не умеет, на лыжах с самой маленькой горки съехать не может. Ему же некогда ходить на лыжах. Только зубрит и зубрит. Мы его так и прозвали — Боря-зуб. Но все равно, даже у нашего Бори-зуба четверки бывают. Значит, ты еще больше зубришь!.. Ты, наверно, хочешь, чтобы и тебя прозвали — Саша-зуб!..

Женя в радостном волнении так спешила все это высказать, что захлебывалась словами.

Саша не знала, что делать: сердиться или хохотать. И лишь когда Женя в заключение своей горячей речи пообещала к ее имени великолепную добавку в виде «зуба», Саша не выдержала, расхохоталась.

В дверь просунулась голова Семена Ильича:

— И мне расскажите. Мне тоже хочется посмеяться.

— Папочка, — Саша вытерла кулаком глаза, — прости, это детский юмор.

— Понятно: устарел. Ладно, продолжайте. Меня не было.

Саша покрепче прикрыла за отцом дверь и обернулась к Жене:

— Ты сколько времени готовишь домашние уроки?

— Часа два. Бывает, что и больше. Нам в пятом классе много задают.

— И я — часа два, — сказала Саша. — Бывает, что и меньше. Хотя нам в четвертом классе тоже прилично задают.

— А я тебе не верю! — с вызовом сказала Женя.

— Можешь, конечно, не верить. Как хочешь. Но я вовсе не собираюсь тебя обманывать. В классе, это правда, я стараюсь слушать очень внимательно. Что еще? Опять не поверишь: я люблю повторять старый материал. Ага, слово чести! Вот возьму учебник и как самую обыкновенную книжку прочитаю все, что проходили раньше. Недавно даже учебник русского языка за третий класс прочитала.

Женя фыркнула:

— Вот уж никогда бы не стала этим заниматься!

— А мне так интересно показалось. И времени всего чуть-чуть потратила. А сказать еще один секрет?

— Представляю: таблицу умножения повторяешь или алфавит!

Саша опять засмеялась:

— Ладно, признаюсь. В этом году я два раза пропустила школу…

— Удивила! Я месяц не ходила. Грипп с осложнением…

— Но ты из-за болезни. А я потому, что уроки не приготовила. Один раз сочинение не успела написать, а в другой — не решила задачку. Тебе, может, и смешно, а я спать не могу, если чего-то не сделаю или не понимаю. Надежда Ивановна меня спрашивает на другой день, почему я в школу не приходила. Мне стыдно было признаться, и я наврала, что сильно голова болела.

— И то хорошо, — чему-то вдруг обрадовалась Женя.

Саша не поняла:

— Что хорошо?

— Что соврать можешь, Я уж подумала, что ты совсем-совсем идеальная. А ты, выходит, не совсем. Значит, и гулять, наверное, ходишь?

— Еще бы! Могу и тебя перегулять.

— И плавать умеешь?

— Стилем «брасс», немного «кролем»…

— А на лыжах?

— Жаль, снег растаял… Хочешь, покажу свои лыжи? С металлическими креплениями. В кладовке стоят. И коньки покажу. Фигурные. У нас во дворе два года подряд каток заливали. Я немножко научилась. Скольжение по кругу, коньки врозь. Скольжение ласточкой, на одном коньке…

Ласточка на одном коньке, похоже, вконец убедила Женю, что Саша никакая не Саша-зуб, скучная и пожелтевшая от занятий, а самая обыкновенная веселая девочка.

— У тебя скакалочки есть? — спросила Саша. — А то могу подарить. У меня две скакалки.

— Спасибо, у меня тоже есть, — сказала Женя. — Но я уже не прыгаю…

— А еще в классики я люблю играть. — Вспомнив что-то, Саша засмеялась. — Мама в прошлом году купила мне сандали. Смотрит, через неделю правый прохудился. «Вот, — говорит мама, — какую плохую подошву поставили. Одна еще целая, на другой дыра». Я сначала тоже подумала, что подошва виновата, а потом догадалась: мы же в классики целые дни играли, вот и протерла правую… Идем, Женя, во двор? Поиграем…

— Идем, — согласилась Женя. — Только, знаешь, что я хотела? Постоим сначала у тебя на балконе, ладно? У нас все хорошо в этой квартире, одно плохо — нет балкона. Первый этаж. Я хочу посмотреть сверху на наш двор. Папа сказал, что скоро во дворе сделают детскую площадку и посадят деревья.

— Тогда и каток, наверное, будут заливать, — обрадовалась Саша.

Девочки прошли на балкон и стали рассматривать двор. Выглядел он сейчас, прямо сказать, неважно. Бугры красного битого кирпича, грязные пятна раствора. Посреди высилась целая гора выкорчеванных яблонь, слив и кустов сирени, еще недавно росших здесь вокруг маленьких домишек, от которых теперь и следа не осталось. Лишь кое-где виднелись желтоватые неровные камни фундаментов. Не радовали глаз и две глубокие канавы, будто ножом распоровшие двор. Рядом навалены трубы и какие-то бетонные коробки.

Весь этот беспорядок, оказывается, был из-за того, что напротив их дома строился точно такой же длинный, в восемь подъездов, дом. Вот когда его закончат строить, тогда и придет пора за двор взяться: деревья сажать, детскую площадку оборудовать, дорожки разбивать. Хорошо, что хоть возле их дома дорожку заасфальтировали. Ровненькая, чистая, сухая. И в классики можно играть, и через веревку прыгать или просто гулять.

И шоферам удобно. Не надо грязь месить. Вон сколько машин с вещами стоит. Раз, два, три. Это все новые и новые жильцы подъезжают.

— Смотри, — сказала Женя, — еще одна девочка. Видишь, у шестого подъезда? Нам подружка… А волосы как пострижены! Не поймешь, девочка или мальчик.

— Конечно, девочка, — сказала Саша. — Она же в платье… А взгляни, какой странный мальчик. Будто на ватных ногах идет… И голова, мне кажется, у него слишком большая.

— Ничего особенного, — заметила Женя. — Просто больной ребенок. Я была с мамой в Евпатории, там столько всяких больных детей приезжают лечиться…

— Все-таки жалко, — вздохнула Саша.

— А вон еще новоселы, — сказала Женя. — Интересно, в который подъезд…

Действительно, из-за угла дома, медленно поворачивая, показалась новая машина, груженная домашними вещами. Над вещами, словно радиолокатор, возвышалось велосипедное колесо. Видно, втискивали-втискивали велосипед и решили поставить стоймя. Тут же, на вещах, пристроился и мальчишка в кепке. Одной рукой он держался за руль, а другой крутил колесо. Да так лихо, что, наверное, воображал, будто не машина его везет, а он сам мчит все эти вещи вместе с грузовиком.

Что-то в мальчишке Саше показалось знакомым, Когда машина еще немного подъехала и мальчишка поднял голову, у Саши вдруг подкосились ноги.

— Что с тобой? — с удивлением посмотрела на нее Женя.

Саша вцепилась в балконные перила. Снова заставила себя взглянуть вниз. Машина остановилась как раз напротив четвертого подъезда. Их подъезда.

— Я погибла, — выдавила Саша побелевшими губами.

— Да что такое, объясни? — не на шутку испугалась Женя.

— Это Черенков… — совсем обессилев и прислонясь к стене, выговорила Саша. — Из нашего класса…

— Ну и что из этого?

— Ты не знаешь, — мотая головой, произнесла Саша. — Ты ничего не знаешь… Черенок — самый первый мой враг. Мучитель.

Женя с любопытством посмотрела вниз.

— А он, по-моему… ничего. Плечистый… Ловкий. Во как с машины спрыгнул. Другой бы побоялся…

И тут Саша услышала голос Витьки Черенка:

— Папань! Борты открывать?..

Противный, грубый, невыносимый голос.

— Что же теперь будет… — прошептала Саша.

А жизнь продолжается

Ни классики, ни скакалки — ничто, казалось, уже не интересовало Сашу. Во двор в тот день она так и не вышла.

Поникшая и безмолвная, помогала маме, гладила электрическим утюгом свою школьную форму, подавала отцу, стоявшему на столе, то молоток, то круглые деревянные пробки — Семен Ильич в стене, над окном, пробивал отверстия для карнизов.

Нина Васильевна, не привыкшая видеть дочь такой кислятиной, уже не раз принималась стыдить ее:

— Ну, зачем ты из этого делаешь трагедию? Что, скажи, случилось тут страшного? В тот дом, где обещали квартиру, их по какой-то причине не поселили. Сколько угодно бывает. И вот мальчик из вашего класса переехал в дом, куда и ты переехала. Только и всего.

— Мальчик! — кусая губы, горько усмехалась Саша. — Разве это мальчик! Это же — Черенок!

— В конце концов, удивляюсь твоему малодушию, просто не узнаю…

— Мама, он же мой враг. Я так мечтала, что больше никогда не увижу его. И вдруг… В один и тот же дом. В один и тот же подъезд. На одной лестничной площадке! Даже балкон его рядом с нашим! Нет, ты не представляешь! Ах, ты ничего, мама, не представляешь! — И, едва сдерживая слезы, Саша уходила к себе.

Солнце, в полдень заглянувшее в ее окно, теперь заполняло всю комнату. Оно играло в графине на письменном столе, отражалось в блестящей дверце шкафа, и все веселые завитушки на синеньких обоях словно улыбались ей. А Сашу это не радовало.

Еще вчера, еще несколько часов назад она была такая счастливая. Теперь все иначе.

Саша пробовала читать. Только и книга не шла в голову…

Семен Ильич решил сокрушить крепость надежным, испытанным методом. Натянул на голову высокую папаху, надел портупею с пустой кобурой, а вместо боевой сабли засунул под ремень веник. Из ваты скатал шикарные запорожские усы, прикрепил их кусочками хлебного мякиша и предстал в таком виде перед дочкой.

Лихо козырнув, он выпучил глаза и отчеканил:

— Так что разрешите отправляться, товарищ генерал!

Саша слабо улыбнулась и машинально спросила:

— Куда, папочка?

— Известно, куда! — Отец развернул трубку ватманской бумаги с чертежом и, будто читая, продолжал: — Так что вручу, товарищ генерал, официальную ноту протеста по случаю возмутительного вселения в пятьдесят седьмую квартиру страшного врага всего человечества Витьки Черенкова. Разрешите отправляться?

На Витьку Черенкова эта нота наверняка бы произвела громадное впечатление, а на Сашу — никакого. Сказала с укором:

— Эх, папа, тебе все шуточки! А я этого Черенка видеть не могу. Не хочу!

— Ладно, нота протеста отменяется, — вздохнул отец и отлепил шикарные ватные усы. — Тогда будешь помогать мне пришпиливать шторы…

И ночью ей снилось что-то нехорошее, тревожное. Но что именно — она не помнила, потому что как только проснулась, первой мыслью было: где-то рядом, в нескольких шагах, — Черенок. И эта мысль заглушила все.

Даже вставать не хотелось. Но вставать надо было. Начинался новый день. Надо приготовить уроки, потом идти в школу. Вернее, не идти, а ехать. Ехать через весь город, на автобусе. Да, чуть не забыла: физзарядка. Папа ее предупреждал: «Не сжигай мосты». А она сожгла. Безжалостно… А может быть, напрасно сожгла и лучше было бы послушать папу?..

«Неужели я действительно тряпка, хвалюшка, обманщица?» — Сашу будто хлыстом стегнули — мигом спрыгнула с кровати.

И странно: с каждым новым упражнением, которые она повторяла по нескольку раз с каким-то особым, упрямым старанием, у нее крепло убеждение: мама все же была права, незачем из этого делать ужасную трагедию.

Или Сашу слишком измучили ее переживания, или боль эта постепенно перегорела в ней, но только о Витьке она думала уже без всякого ужаса.

Отец, заглянувший в ее комнату, одобрительно хмыкнул:

— Смотри-ка, а я думал: забыла про зарядку. Молодчага!.. Глубже вдох! Жизнь продолжается.

А когда Саша крепко вытерлась мохнатым полотенцем и ощутила приятную теплоту в теле, то почти совсем спокойно подумала о Витьке:

«Может, это и не такая уж беда, что живет рядом. Пусть попробует обидеть! Разве папа не защитит меня? А то можно даже пойти к его отцу, — Саша улыбнулась, — с нотой протеста. А что снова в одной школе будем учиться, как-нибудь переживу. Ведь теперь в разных классах можем оказаться. Правильно, надо так и сделать. Узнаю, в какой класс его записали, и попрошусь в другой. Школа большая. Пятых классов будет много».

Сашу настолько успокоили эти доводы, что захотелось тотчас увидеть Витьку. «Вот удивится, — подумала Саша. — Не меньше, чем я вчера».

Надев платье, она заплела косы и взяла учебник истории. Саша вынесла на балкон стул, хотела сесть, но так и не села. И учебник не раскрыла.

Что творится во дворе! Какой шум, суета! Вчера было тихо, никто не работал, а сегодня все в движении. Натужно рыча, ползет красный бульдозер. Длинный нож бульдозера толкает перед собой вал земли, щебенки, обломков кирпичей. Возле канавы с рыжими высокими навалами глины по сторонам обосновался гусеничный подъемный кран. Вот подхватил на тросе бетонную коробку, перенес ее к широкой канаве. А там суетятся двое рабочих, командуют, как ловчей опустить груз. Часть канавы уже устлана такими коробками. И когда успели? Только начало рабочего дня, еще девяти часов нет.

В самом углу двора над треногой с теодолитом склонилась худенькая девушка в зеленой косынке. Не отрываясь от прибора, подняла руку, кому-то помахала. Саша сначала и не поняла, кому машет, только потом в дальнем конце двора разглядела вихрастого парня в куртке нараспашку. Он держал высокую полосатую рейку и смотрел на девушку с прибором. Оказывается, это она ему команду подавала: сдвинуть рейку направо, подойти ближе…

А вон в черном баке смолу варят. Костер разложили под баком; дым густой стелется, дядька зашел со стороны ветра, палкой смолу перемешивает.

Да, кипит работа! Двор будет что надо! И по всему видно: ждать придется недолго.

Саша не заметила, когда на соседнем балконе появился Витька Черенок. Может, минуту уже стоял там, может, только что вышел.

Увидев Витьку, она едва удержалась, чтобы не расхохотаться. Вид у Черенка был такой, словно его секундой раньше треснули по голове палкой. Рот раскрыт, глаза вытаращены — более глупого вида трудно представить.

И Саша, в свою очередь, уставилась на него. Потом подняла брови и вдруг, сама того не ожидая, показала Витьке язык. Вот, мол, тебе! Тряхнув косами, она с независимым видом покинула балкон.

Оборона, наступление…

Уже третий день отец только тем и занимался, что стучал, прибивал, отодвигал, снова придвигал, измерял, отпиливал, тянул провода… На работе он даже взял недельный отпуск.

— Квартира у нас будет сиять, как игрушка! — заявил он дома.

Отец вообще все делал основательно, красиво, с любовью. Наверное, и Саше это передалось. Она и стирать научилась не хуже мамы, и платье могла выгладить так, что хоть неси на выставку. И обед при случае умела приготовить. Во всяком случае, борщи, которые она ужа не раз варила, с морковкой, свеклой, да еще заправленные сметаной, приводили Семена Ильича в истинный восторг.

— Одного, Сашенька, боюсь, — говорил он, — вместе с твоим борщом проглочу ложку или откушу палец!

И сегодня утром, пока отец возился в кладовке, приспосабливая дополнительные полки, Саша решила блеснуть своим кулинарным умением. Поджарила на сковородке нарезанные ломтики батона, а потом залила их болтушкой из яиц. И еще открыла банку яблочного компота.

Выйдя к отцу, сделала книксен и, подражая вчерашней его интонации, сказала:

— Милорд, а теперь прошу оценить мой завтрак.

Семен Ильич с удовольствием подумал: «Она, кажется, совсем успокоилась».

Увидев на кухне исходившую жаром яичницу с румяными островками поджаренной булки, отец закрыл глаза:

— Сашенька, скорей привязывай вилку!..

Допив компот, Семен Ильич будто бы между прочим спросил:

— Ну, еще не установила дипломатических отношений? — И он кивнул в сторону квартиры соседей.

— Я показала ему язык, — улыбнулась Саша.

— Язык?.. А впрочем, в этом что-то есть… Для начала весьма плодотворный шаг. Во всяком случае, ты продемонстрировала свою независимость и, я бы сказал, превосходство в силе. Правильная политика! И дальше так держи. Помни: лучшая оборона — наступление.

Папино одобрение ее «политического курса» вдохновило Сашу на новые решительные действия. Вымыв под краном чашки, она вновь вышла на балкон. Так и есть: Черенок торчит на месте, будто и не уходил никуда с той самой минуты, как она показала ему язык.

— Ну, — достаточно громко, чтобы ее можно было услышать за шумом бульдозера, спросила Саша, — так и будешь любоваться со своего двенадцатого этажа? Ты уроки думаешь делать?

Напоминание о заданных уроках вернуло Черенка к жестокой действительности. Нахмурился, недовольно буркнул:

— Успею!

— Можешь и не успеть, — наставительно заметила Саша. — Две задачи, примеры. По русскому трудное упражнение. История…

— Да тебе-то какое дело! — взорвался Витька. — За собой следи!

«Ничего, — возвращаясь в свою комнату, удовлетворенно подумала Саша, — кто сердится, тот слаб. Правильно папа сказал: «Лучшая оборона — наступление. Так и буду продолжать»

С задачами и примерами по математике Саша разделалась за несколько минут. Захлопнув учебник, она вспомнила о Витьке: интересно, сел этот бездельник за уроки или все еще прохлаждается?

Только она вышла на балкон, как в шею больно шмякнулось что-то липкое, мокрое…

«Началось!»

Приставив ко рту стеклянную трубку, Черенок вновь целился в нее.

Саша закрыла лицо ладонью:

— Перестань! Сейчас же перестань! Вот попробуй только еще раз выстрелить!

Это она кому, Витьке, самому Витьке угрожает! Второй хлебный шарик тотчас угодил Саше в руку. Еще один со звоном шлепнулся о стекло балконной двери. Саше ничего не оставалось, как отступить.

Несколько минут она ходила по комнате и старалась успокоить себя: «Ну, не всегда же он, как идиотик, будет сидеть, словно в засаде, на балконе и плевать в меня из своей дурацкой трубки?.. Конечно, не всегда, — без радости отвечала сама себе Саша. — Только ведь он и без трубки найдет сколько угодно способов навредить. Такой уж человек. Невозможный, неисправимый. Надо же было ему поселиться здесь!

Да, начали сбываться самые худшие ее предположения. Вот тебе и оборона — наступление… Разве этого Черенка чем-нибудь проймешь!

Покрутила Саша головой, развела руками и снова принялась за уроки.

Почетное поручение

Не напрасно Саша предупреждала Витьку, чтобы садился за математику да русский, а то не успеет, — так и вышло. На первом же уроке все и обнаружилось.

Одну за другой Лидия Гавриловна обходила парты, где лежали раскрытые тетрадки с домашними заданиями.

Дошла она до парты Витьки Черенкова в третьем ряду и удивленно спросила:

— Где же твое задание, Черенков?

Поднялся Витька, смотрит в крышку парты, где буквы когда-то ножом вырезал, «В. Ч.».

— Ну, «Великий человек», — усмехнулась Лидия Гавриловна, — опять тетрадку дома забыл?

— Не забыл, — со вздохом ответил Витька. — Только мы на новую квартиру переезжали. Тут до уроков разве. Вещи таскал… Вот спросите Полякову, она знает. Тоже переехала в этот дом.

— Однако у нее все примеры и задачи решены. Полякова, — обратилась Лидия Гавриловна к Саше, — поделись с нами, как ты успела и в новую квартиру переехать и все уроки приготовить?

У Саши мелькнуло на секунду: вот случай отомстить Черенку, рассказать всем, как он полдня бездельничал на балконе, но поняла, что этого делать не нужно.

— Мы, Лидия Гавриловна, в субботу переехали, — сказала она, — а Черенков вчера, в воскресенье.

— Так, так, — проговорила классная руководительница. — Значит, вы теперь в одном доме живете?

— Даже в одном подъезде, — невесело уточнила Саша.

— Я вот о чем думаю, Полякова. У Вити Черенкова дела обстоят неважно. Ты бы, Саша, помогла ему. Проверить, проконтролировать, может быть, что-то объяснить… Как, Ёлкин, — Лидия Гавриловна взглянула на председателя совета отряда Митю Ёлкина, — дадим Саше такое боевое пионерское поручение? Тем более, рядом живут.

Митя встал из-за парты, кашлянул для солидности.

— Дадим, Лидия Гавриловна. — И уверенно добавил: — Полякова с Черенком может справиться.

— Что ж, так и решим, — подытожила учительница. — Считай, Саша, это очень ответственным своим поручением. До конца учебного года больше двух недель. Кое-что можно еще поправить… Слышишь, Черенков, — Лидия Гавриловна положила руку на Витькино плечо, — тебя будет контролировать Саша. Воспользуйся помощью. Очень советую. Дела твои, ой, какие неважные!..

Когда дают пионерское поручение, да еще почетное, отказываться не принято. А Саша с великим удовольствием отказалась бы. Никак не ожидала она такого поворота событий. И что вообще за напасть такая на нее свалилась: что ни день, то все теснее и теснее жизнь связывает ее с мальчишкой, на которого и глаза бы не глядели.

На переменке Митя Ёлкин вместе с дежурными выгнал из класса ребят, усадил Сашу за парту и принялся развивать свою стратегию:

— Его, понимаешь, в тиски надо зажать. Иначе — чихал он на тебя с десятого этажа…

— С четвертого, — мрачно поправила Саша.

— К отцу его пойди, к матери. — Эта мысль председателю совета отряда показалась очень дельной. Он сел верхом на парту и выставил вперед кулаки. — Приди сегодня вечером и так прямо скажи: «У меня пионерское задание: тащить на буксире вашего сына, который двойками оброс…»

— Как репьями пес, — вставила Саша и через силу улыбнулась. У нее было совсем не такое настроение, чтобы шутить, да так уж, само собой выскочило забавное слово.

— Во-во, как пес репьями! — подхватил Митя. — Его, понимаешь, обязательно спасать надо. Как бы на второй год не загремел…

— Ёлкин, — устало перебила Саша, — ты для чего мне это все рассказываешь? Лучше Черенку скажи.

— А что, это правильно, — согласился Ёлкин. — И ему скажу. Думаешь, боюсь?..

Митя скрылся за дверью и через минуту втащил в класс Витьку Черенкова. Теперь, когда у председателя были такие союзники, как Лидия Гавриловна и Саша, он выглядел даже чересчур воинственным.

— Ну, слышал, — строго начал Митя, — что учительница тебе сказала?

Но Витьку на испуг трудно было взять. Он сунул руки в карманы штанов, зажмурил один глаз.

— А чего она сказала?

— Ах, посмотрите, он не знает! — Митя всплеснул руками.

— Насчет ее, что ли? — Черенок небрежно кивнул в сторону Саши. — Слышал. Не глухой.

— Так вот, Черенок, ты должен взяться за учебу как следует…

— Ай, не тарахти над ухом! — Витька сморщился, будто хлеба с горчицей откусил.

— А разве он не прав? — не поднимаясь с парты, вступилась за Ёлкина Саша. — Получишь за четверть двойки, и все. Спета твоя песня. Четверть — последняя. И годовые могут выставить двойки. По математике, например. Да и по русскому — неизвестно… Останешься на второй год.

Безрадостная эта картина подействовала на Витьку удручающе.

Он, правда, махнул рукой: «Ничего, переведут как-нибудь», но ни Сашу, ни Ёлкина это не могло обмануть.

— Пусть даже переэкзаменовка на осень, — сказала Саша. — Разве приятно?

— Это уж точно, — подкинул огонька председатель. — И лето будет не лето. В нашем доме Толик прошлым летом переэкзаменовку имел. Стал, как йог, худой, смотреть страшно…

Они все-таки доконали Черенка. Прикусил редкими зубами губу, задумался.

— А знаешь, — вдруг быстро взглянул он на Сашу, — я у себя на балконе колокольчик на веревке приделаю, а конец веревки к твоему балкону привяжем. Подергаешь за веревку — колокольчик зазвенит: значит, пора делать уроки.

— Но я могу просто в дверь тебе постучать.

— В дверь — неинтересно. Колокольчик лучше. Согласна? За веревку будешь дергать.

— Пожалуйста. Буду дергать, если хочешь… Только вот, Черенок, у меня такое условие: станешь плевать из своей дурацкой трубки — я… я не знаю, что с тобой сделаю! Слышишь?

— Ладно, в тебя не буду, — пообещал Витька.

— И вообще не стреляй!

— Вообще! Может, я по врагам буду стрелять. Что, врагов щадить, да?

— Ну, пусть, — уступила Саша. — По врагам — твое дело. Уничтожай. А в меня не смей! Из резинки на пальцах тоже не смей!

— Ну, что пристала! Ведь сказал, не буду.

— Во! — радостно изумился Витя Ёлкин. — Полное разоружение!

Витька делает уроки

Первые два дня Витька охотно, даже слишком охотно, откликался на ее звонки. Только Саша дернет за шнурок и колокольчик зазвенит, Витька тут как тут. Сияет, будто эмалированный чайник.

— Ну скажи: плохо я придумал?

А то ладонь к уху рупором приложит:

— А звук! Слышишь, музыка! Ты мне чаще звони.

— Да что толку! Ты уроки начинай делать.

— Сейчас, сейчас, — обещал Витька. — Только передачу досмотрю. Ты разве не смотришь «Музыкальный киоск»?

— Я сочинение пишу.

— Еще сочинение… — Витька огорченно дергал свой соломенный чуб. — Я и забыл… Ладно, сейчас накатаю!

Как бы там ни было, первые два дня звонок помогал — домашние задания в его тетрадках были выполнены.

А на третий день она и раз дернула за веревочку, и другой — на балконе соседей никого.

Еще раз звякнула. Настойчивей, погромче.

— Чего, чего трезвонишь! — В балконной двери выставилась взъерошенная Витькина голова.

— Я думала, «доброе утро» скажешь или хотя бы «здравствуй».

— Обойдешься! Принцесса!

— Ты отчего такой злой?

— Будешь злой. Это тебе на все начихать. Только о пятерках своих думаешь. А то, что наши вчера шотландцам проиграли, это тебе до лампочки! А я вот болел до половины первого да целый час заснуть потом не мог. Обидно. Отборочный матч…

Саша хотела было чуточку надуться — это она-то лишь о пятерках думает! — но в эту минуту Витька выглядел таким несчастным, просто убитым, что обижаться она не стала. Сказала, сочувственно вздохнув:

— Правда, обидно. Почему бы им не перенести матч на другой день…

Витька с недоумением посмотрел на нее.

— Ну как же: на сегодня уроков столько задали, а ты не выспался.

— Знаешь, катись ты со своими уроками!

Витька ушел с балкона. Но все же она успела крикнуть ему: «Через час опять позвоню!»

И в самом деле — позвонила. Ровно через час. И снова за веревку ей пришлось дергать долго и настойчиво. «Все равно не отступлю», — решила про себя.

Как туча, вышел Черенок на балкон.

— Больше делать тебе нечего?

— Нет, еще устные остались. А письменные закончила. А ты?

— Я тоже, — И Черенок удалился. И дверь за собой сильно захлопнул.

Саша пожала плечами: «Характер показывает. Только врет ведь. Еще и не брался, наверно».

Из первого подъезда пулей выскочила Белка. Следом показалась и Женя. Вместе с матерью она выносила коляску с маленьким Славиком.

На Жене было надето нарядное сиреневое платье с белым кружевным воротником. «Красивое, — невольно отметила Саша и подумала: — Не праздник ли сегодня какой?.. Вроде бы нет…»

Женя увидела на балконе Сашу и помахала рукой. Все круглое лицо ее расцвело.

— Выходи гулять… Выйдешь?

Кто бы не хотел погулять в такую погоду — солнце, тепло. Уроки на часок можно отложить. Осталось-то пустяки. Но как быть с Черенком?.. Саша взглянула на медный колокольчик, висевший на Витькином балконе, и отрицательно покачала головой:

— Сейчас не могу. Уроки не сделала…

Саше не много потребовалось времени, чтобы закончить уроки и с чистой совестью сказать себе: «Все, все! Теперь — гулять… Ах, только этот противный Черенок… Как у него там дела?»

Саша вбежала в большую комнату, отмахнула длинную тюлевую занавесь, преграждавшую вход на балкон, и застыла, крайне удивленная, С Витькиного балкона свисал шнурок от колокольчика. Неужели Витька оборвал? Конечно! Теперь звонок ему стал мешать! Э, нет, такой номер не пройдет!

Саша вышла на лестничную площадку и громко постучала в дверь пятьдесят седьмой квартиры. Щелкнул замок, и показалось озабоченное Витькино лицо.

— Это ты? — сказал он. — А я думал…

— Милиционер?.. Нет, это я.

— Ну, а чего тебе надо? — Витька продолжал стоять в дверях и, похоже, совсем не собирался пустить ее в переднюю.

— У вас собака там живет? — сказала Саша, кивнув на полутемную переднюю.

— Какая еще собака?

— Очень злая. Ты боишься, чтобы она не покусала меня, да? Потому и не пускаешь, да?

Под таким напором Витька окончательно стушевался. Посторонившись, он пропустил ее в дверь.

— Так, — проговорила Саша и пристально посмотрела на Черенкова. — Значит, колокольчик тебе стал мешать? Оборвал!

— Я? Оборвал? — Витька плохо разыграл удивление.

— Нет, я! Взяла и сама оборвала. Так, по-твоему? Черенок! Ты хочешь, чтобы на совете отряда я рассказала о всех твоих проделках? Или не хочешь?

Витька хмуро молчал.

— Скажи спасибо, что я в тот раз промолчала. Послушали бы ребята и Лидия Гавриловна, как ты, вместо того чтобы делать уроки, плевался в меня хлебом!..

— Витюнь! — неожиданно послышался из комнаты старческий, как скрип немазаной двери, голос. — Этктой-т к нам пришел?.. Витюнь!

Черенок сунул голову в дверную щель и закричал:

— Ко мне это! Ко мне! — Потом взял Сашу за руку и потянул в другую комнату. — Идем скорей, а то привяжется.

Однако маневр его не удался. Не успела Саша оглядеть комнату, куда затащил ее Черенок, как вошла — Саше показалось, не вошла, а вползла — совсем старая, почти пополам согнутая старуха. Лицо ее было изрыто глубокими морщинами, а вот глаза смотрели удивительно живо и как-то даже молодо.

— Ай! Да этоткель ты взялася такая? — скрипуче заговорила старуха и затрясла головой. — Да какая пригожая. Ну, чистая красавица писаная! И глазыньки у тебя ясные. И волосенки, что куделька чесаная! Да откель ты така, девонька?

— Я рядом, бабушка, живу, — покраснев от таких неожиданных и никогда не слыханных похвал, ответила Саша.

— Громче надо, — сказал Витька. — Глухая. — И он закричал ей почти в самое ухо: — Это соседка наша, Саша. В одном классе учимся. Пришла уроки делать. Ты, баб, иди к себе. Не мешай нам!

— И ладно, и ладно. Пойду, — не без сожаления согласилась старушка. И в дверях добавила, вновь удивляя Сашу молодой живостью глаз: — Наука, знамо! Не шутейное дело!

— Ей сколько же лет? — спросила Саша. — Сто?

— Ты скажешь! Девяносто четыре. Скучает. Года три уже не выходит на улицу. Кого нового увидит — радуется. А конфеты любит!..

Саша и сама бы охотно поговорила о старушке, но вдруг увидела велосипед на полу. Одно колесо было снято, и рядом валялась камера.

— Это так ты уроки делаешь? — нахмурив пушистые брови, спросила она.

— Починить-то надо. — Витька пнул ногой колесо. — Была хорошая камера. Все лето катался. Никто не протыкал ее. А теперь сам не пойму, воздух почему-то не держит… Вот заклеить надо…

Саша ничего не хотела слушать.

— Ты про камеру мне не рассказывай. Лучше убирай поскорее свое хозяйство и садись за уроки. Уверена: ведь ничегошеньки еще не делал.

— Так посмотри, какая погода. Сейчас на велике погонять — самая красота!

— Черенок! — возмутилась Саша. — Я сама до смерти хочу гулять. Но не пойду. Принципиально. Сяду вот на этот стул и буду сидеть. А ты будешь делать уроки!.. О, мамочки! И надо же было им взвалить на меня такое поручение! Но я выговор за тебя получать не хочу! Заставлю! Будешь делать сейчас же уроки…

И пришлось Саше чуть ли не до самого ухода в школу проторчать возле Черенка. Разве до гулянья тут было!

И Витька от нее вспотел. То, оказывается, цифры пишет не точно одну под другой, то вопрос к задачке неправильно ставит, то ей не нравится, как он читает. С выражением, видишь ли, надо! Про осадки заставила два раза прочитать. А чего тут читать! Дураку ясно: когда снег идет, когда дождь…

Захлопнул наконец Витька учебник, и Саша с облегчением вздохнула. Будто на крутую гору взобралась.

— Просиживать каждый день твои стулья у меня нет никакого желания, — сказала она. — Иди на балкон и снова привяжи колокольчик. Сделай, как было. Ведь сам предложил. Не я. И между прочим, хорошо придумал. Удобно. Так что иди и привязывай.

Бульдозерист

Вчера Митя Ёлкин спросил: «Ну, как дела идут? Была у его отца с матерью?» Саша ответила, что к родителям не ходила, а дела понемногу идут. И Лидию Гавриловну обнадежила: хоть и трудно, мол, с Черенковым, но все-таки постепенно привыкает он, сдается…

Сдается! Привыкает! Сегодня с утра Саша чуть сама веревку не оборвала. Не выходит Витька, и все! Сколько раз принималась звонить — никакого ответа.

Просто неудобно уже: посторонние обращают внимание. А женщины с марлевыми повязками на лицах — они закутывали розовой стеклянной ватой трубы, уложенные в канаве по дну бетонного тоннеля, — так те даже смеяться стали, когда Саша в последний раз дергала за веревку.

— Это что за колокол у тебя? — сдвинув повязку (ее надевают, чтобы стеклянная пыль не могла попасть в рот), прокричала снизу девушка в синей спецовке. — На обед, что ли, нам звонишь? Рано еще. — И толкнула подружку в бок: — А может, кавалера вызывает?

И хотя самая старшая прикрикнула на них: «Будет, девки, зубы-то скалить! Чего к дитю пристали!», все равно Саша до самых плеч покраснела и поспешила уйти с балкона.

Витьку Саша увидела только в школе. И не то чтобы разговаривать с ним, но даже и смотреть в его сторону она не хотела. Прошла мимо него с таким видом, словно то был вовсе не Витька, ее одноклассник, подшефный, сосед по квартире, а просто ничто, пустое место.

В другой раз Витька, может, и начихал бы на такое невнимание девчонки. Подумаешь, принцесса, цаца! Однако в этот день все было иначе.

Иначе… Он только переступил порог класса, только прошел к своей парте, а уже все увидел, все понял: Саша на него очень сердита, обижена. И от этого ему вдруг стало как-то не по себе, стало нехорошо и тревожно.

Ощущение это было непривычное, оно тяготило Витьку. Он попробовал независимо усмехнуться, но нет, не помогло.

На уроке, скосив глаза, он смотрел на Сашин белый бант с голубыми горошинами и все ждал: может быть, обернется, взглянет на него… Куда там! Она и всегда-то сидит, не шелохнется, а тут и подавно, обиделась.

Обиделась! Событие какое! Витька сердито отвернулся к окну. Там, в молодой зелени деревьев, мельтешила шумливая воробьиная стая. Штук сто воробьев, не меньше. Ишь, разгалделись… Эх, надо было перед школой все-таки постараться увидеть ее и поговорить. Ведь он же не собирался столько времени торчать у ребят. На часок всего поехал, главное, хотел убедиться, что камера воздух держит. Они с отцом вчера нашли прокол, заклеили камеру. Вот и поехал к ребятам со старого двора. На часок всего поехал, помнил, что уроки не сделаны. А от ребят разве скоро вырвешься! Обрадовались, окружили, расспрашивают. Потом к своему приятелю Димке зашел. Тоже, думал, ненадолго. Может, и правда, недолго бы у него просидел, да только бой они устроили. Дуэль, как выразился Димка. Начитался «Трех мушкетеров» да «Графа Монте-Кристо» и помешался на дуэлях. Шпаг понаделал деревянных. Вообще, странная была у них дуэль. Видно, неспроста Димка бросил перчатку. Витьке это сразу немного подозрительным показалось. Стал он рассказывать о своем житье на новой квартире, ну и о Саше Поляковой пару слов кинул. Не очень, конечно, приятных слов. Не станет же расхваливать ее Димке! Сказал, что надоела ему до чертиков, что пристала, как банный лист, со своими уроками… Стоп! После чего Димка перчатку-то кинул?.. Ага, точно. Это после того, как Витька обозвал ее «придурочной».

Конечно, зря назвал. Просто вырвалось такое слово, а назад-то его не воротишь. Вот после этого Димка и бросил перчатку. Нашел в кладовке отцову брезентовую рукавицу с одним пальцем, кинул ее Витьке под ноги и высокопарно проговорил:

— Милорд! Я не думаю, что в ваших жилах течет кровь трусливого зайца. Бросаю вам перчатку!

Витька сначала не сообразил, что это Димка предлагает ему сражаться на дуэли, но когда тот снял со стены две шпаги, висевшие крест-накрест над письменным столом, и спросил, не возражает ли Черенок против такого вида оружия, то Витька наконец понял, что его ожидает. Витька принял вызов без колебаний. Сражаться так сражаться! Тонкая, прямая шпага, с гнутым проволочным эфесом, была надежно зажата в руке.

Димка достал из ящика стола защитные маски. Противники нацепили маски на лица и, встав друг перед другом в боевую позу, по команде кинулись в атаку. Димка в последнее время, видимо, здорово тренировался. Витька с трудом отбивал его быстрые и точные выпады. Если быть честным, то два Димкиных укола были «смертельными», и Витьке по правилам надо было упасть на пол и признать свое поражение. Но падать ему не хотелось, а Димка великодушно прощал его и все наскакивал, коротко взмахивал шпагой и сотрясал воздух воинственным кличем: «Умрешь, презренный!» Однако не Витьке пришлось «умереть». Димка нерасчетливо ринулся на противника, и конец Витькиной шпаги царапнул Димку по шее. Сильно царапнул. Даже кровь показалась. Димка снял маску, подошел к зеркалу, стер капельку крови и несколько секунд каким-то неподвижным, скорбным взглядом рассматривал свое отображение. И вдруг Димкины губы разошлись в улыбке.

— Хорошо, — выдохнул он.

— Чего хорошо-то? Йодом надо смазать. Вон, опять — кровь.

— Это ничего, — сказал Димка. — Пролил кровь…

И когда Витька возвращался на велосипеде домой, и когда ехал автобусом в школу, он не один раз вспоминал эту дуэль. Но вот только сейчас, в классе, глядя на Сашу Полякову, сидевшую на второй парте, Витька до конца понял смысл Димкиных слов: «Пролил кровь». Димка не досказал фразы. А прозвучать она должна была так: «Пролил кровь из-за дамы». Все ясно: это из-за Саши он дрался на дуэли, из-за нее пролил свою кровь и был этим доволен. Точно. Ведь недаром иной раз в переменку Димка спускался с третьего этажа, где занимался их пятый класс, сюда, на второй этаж. Приходил будто бы проведать Витьку, а сам все время пялил глаза на Полякову. Бывало, Витька перехватывал его взгляд. Догадывался. Но виду не подавал.

Конечно, Саша — девчонка что надо. Витька пересчитал голубые горошины на ее банте, вновь вздохнул: хоть бы обернулась, посмотрела на него. Нет. Не шелохнется Саша. Слушает, слушает. Обиделась. Это ясно. Витька утром слышал, как она звонила в колокольчик, но лишь усмехнулся про себя: «Звони, звони, учителка! А я поехал. У меня свои дела».

И уехал… Эх, это не он Димку должен был ранить, а, Димка — пронзить шпагой его насквозь…

Черенок не заметил, как пролетел урок. На переменке он выждал, когда Полякова одна шла по коридору, догнал ее и, волнуясь, заговорил:

— Злишься, да?.. Не злись. Получилось так…

Шагая с ней рядом и заглядывая в лицо, он рассказал Саше, как накануне заклеил с отцом велосипедную камеру, как решил проверить ее, как ребята на старой квартире долго не отпускали его. О дуэли с Димкой он ничего не сказал.

— Но уроки я делал, честное слово, — клятвенно заверил Витька. — Хочешь, покажу, если не веришь? Два примера всего не успел. И устные не прочитал…

Саша думала, что злости ее надолго хватит, однако ошиблась. Села за парту, а Юра Хохлов (он наконец одолел свою ангину) вдруг спрашивает:

— Чего это ты улыбаешься?

— Я? — удивилась Саша. — Да нет… ничего.

Она оглянулась к окну, на третий ряд, — Черенок с озабоченным видом доставал из портфеля тетрадки.

«А все-таки он сдается», — обрадованно подумала Саша.

Но как трудно было Черенку сдаваться!

Из школы они ехали в автобусе вместе. И Витька, глядя в окно на мелькавшие машины, которые неслись им навстречу, сказал задумчиво:

— Может, мне вечером уроки сделать?.. Что сегодня по телику, не помнишь?

— Кажется, футбол. — И Саша испытующе покосилась на Витьку.

— Это я знаю. «Спартак» — «Карпаты». В 20.30 начало. Второй тайм будут показывать. Жалко им всю игру показать!.. А до футбола, не помнишь?

— А до футбола пусть твой телик отдыхает.

— И правда! Возьму и сделаю вечером уроки. Ну, хоть не все… Ты утром позвякай мне!

— Витя, — потупившись, сказала Саша, — я звонить не буду. Сделаешь уроки и сам позвонишь. Или если что-то непонятное встретится, тоже позвонишь…

Да, намерения у Витьки Черенкова были прекрасные. А что вышло на деле?

Часов в десять Саша от Витьки сигнала еще не ждала. А чем ближе стрелка на часах подходила к одиннадцати, тем чаще она стала прислушиваться. Даже все двери специально открыла (уроки она делала в своей комнате).

В одиннадцать часов Саша выглянула на балкон. Колокольчик висел недвижимый.

Вчерашних девушек-насмешниц во дворе уже не было. Они свое дело сделали. Трубы аккуратно были упакованы в розовую вату и, похоже, эта розовая, красивая упаковка среди беспорядочных нагромождений земли, бетонных плит и всяких остатков строительного мусора недолго будет радовать глаз.

Подъемный кран легко вознес своей могучей железной рукой прямоугольную серую плиту из бетона и стал осторожно опускать ее на ребра тоннеля. Ниже, ниже — вот и скрылся кусочек розовой упаковки. День-два поработает так кран, потом бульдозер завалит канаву, сровняет, проутюжит, и мало кто будет помнить, что на этом месте, под землей, пролегает тоннель с толстыми трубами, упакованными веселыми озорными девчонками в нарядную розовую вату.

Саша вновь взглянула на пустой соседний балкон, «Неужели и сегодня на велике укатил?» Едва успела она это подумать, как в противоположной стороне, у одного из подъездов строящегося дома, затарахтел мотор, и знакомый Саше красный бульдозер лихо покатил к середине двора. И вдруг из окна кабины высунулась светловолосая голова. Саша пригляделась и ахнула: Черенок! Не поверив себе, она побежала в комнату отца и взяла бинокль. Это был очень сильный военный бинокль. Саша навела резкость и отчетливо, будто в пяти шагах, увидела Витьку Черенка. Даже зубы его широкие разглядела и глаза — такие радостные, словно уроки он сделал не только сегодняшние, но и на целую неделю вперед.

«А может, и правда сделал?..» — продолжая разглядывать в бинокль счастливое Витькино лицо, подумала Саша. Она хотела позвонить в колокольчик, но тут же поняла, что это бесполезно. В таком шуме Витька, пожалуй, и настоящего колокола не услышит.

Саша надела туфли и быстро сбежала по лестнице вниз. Перебираясь по буграм и ямам, она пошла к натужно рычавшему бульдозеру, который силился сдвинуть целую гору земли.

Черенок увидел Сашу, когда она была в десятке шагов от машины. И по тому, как с лица его точно ветром сдуло улыбку, Саша заключила: об уроках своих Витька и на этот раз не вспомнил.

Но растерянность на его лице была недолгой. Бульдозер зашел немного со стороны и все-таки одолел улежавшийся глинистый бугор. И Витька вновь в восторге распахнул свои глаза, будто это не стальное сердце многосильной машины, а он сам сдвинул землю.

Минуту Саша стояла, смотрела на Витьку, на ревущий бульдозер. И еще минуту. Но сколько можно! Она стала махать Витьке рукой.

Бульдозерист — широкоскулый, молодой, гладко выбритый парень — приглушил мотор, высунулся из кабины:

— Тебе чего?

— Я за Витькой, — ответила Саша. — Хочу спросить его.

— За тобой, — обернувшись к Черенку, сказал парень. — Иди. Когда зовет дама, надо спешить.

— Да ну! — отмахнулся Витька. — Поехали дальше.

— Невежливо. Ты поговори, а я покурю. — Парень достал пачку сигарет.

Видя, что Черенок не спешит вылезать из кабины, Саша сама подошла.

— Витя, ты уроки сделал? — спросила она.

— Ну, чего тебе надо? — покривился Черенок. — Сделал! Сделал!

Саша пристально, словно изучая, смотрела на него.

— Витя, не обманывай. Ведь я по лицу вижу: не сделал. А уже одиннадцать часов.

— Девять минут двенадцатого, — посмотрев на часы, уточнил парень. Он с любопытством прислушивался к разговору.

— Видишь! До школы совсем немного осталось. Ты же вчера обещал!

— Мало ли что обещал! — Витька надулся, как мышь, — Обещал!..

Парень вдохнул горький дым и с неодобрением покосился на мальчишку, которого час назад впустил в кабину, разговаривал с ним, как с равным.

— Нехорошо отвечаешь, — сказал он и выплюнул недокуренную сигарету. — Ты, девочка, кто ему будешь? Сестра?

— Ну, что вы, — чуть с обидой возразила Саша. — Просто мы одноклассники. Мне поручили помогать ему в учебе. Он… — Саша замялась. — Ну, отстает немного. А знаете, скоро конец учебного года…

На жесткой промасленной подушке Витька сидел как на горячей сковородке. Он проклинал себя, что сразу не вышел из кабины, как только эта надоедливая девчонка появилась возле машины. Теперь она все разболтает. А как хорошо было без нее! Так здорово разговаривали с бульдозеристом. Он даже разрешил подержаться ему за рычаги! А сейчас вон как смотрит…

— Сколько двоек? — в упор спросил парень.

— В журнале, да? — Витька не смел поднять глаз. — Или в тетрадках?

— Давай в журнале.

— В журнале — три…

— Фью! — присвистнул бульдозерист. — Это перед самым-то концом года! Ты о чем, парень, думаешь? Ну и ну! А я-то за порядочного тебя посчитал. Вот, думаю, парнишка дельный. Расспрашивает, интересуется… Нет, раз такое дело — выходи! Освобождай кабину!

Подобного позора Витька, может, никогда и не испытывал. Трясущейся рукой никак не мог открыть дверцу. Открыл наконец. Тяжело вывалился из кабины, спрыгнул на землю и, не разбирая дороги, по ямам, буграм, поплелся прочь. Саша даже обиделась на бульдозериста. Витьку ей жалко было до слез.

Видно, и парень понял, что пересолил.

— Вить! — крикнул он вдогонку. — Витя! Черенок обернулся.

— Вернись-ка на минутку. Вернись.

Черенок стоял в нерешительности. Несчастный, жалкий, голова втиснута в плечи.

— Да иди же, не бойся, — уже совсем миролюбивым голосом позвал парень.

Витька несмелым шагом пошел обратно.

Бульдозерист соскочил с машины, обтер тряпкой руки, поискал глазами, где сесть. Поднял обломок доски, стряхнул с нее землю, приспособил доску на бугорок.

— Вот и скамейка… Садись, — сказал он Витьке. — И ты, девочка, присядь. Звать-то как?

— Саша.

— Ну, давайте посидим минутку. Разговору у меня немного. И вам некогда, и у меня время, как говорится, — деньги. Ты, Витек, на меня не серчай. Я отчего погорячился, знаешь? Не знаешь. А все потому, что сам, веришь мне, такой был. Отец у меня… — парень сморщился, почесал за ухом. — В общем, задурил отец, ушел от нас с матерью. Я чуть постарше тебя был. В шестой ходил. И вот разбаловался, ну, никакого сладу. Закончил седьмой класс — не хочу больше учиться! Как мама ни уговаривала — не послушал. Ладно… Что делать? Протолкался год. А сколько можно! Пошел на стройку. Мама кое-как уговорила начальника. Взяли. Учеником, конечно. Кирпич разгрузить, раствор подать. Работа, прямо сказать, черная. И с заработком негусто. А меня к механизмам тянуло. Вот как тебя. Заикнулся было, да не тут-то было. Образование не то. И зачесал я тогда в затылке. Думал-думал — нет другого выхода. Записался в вечернюю школу. До армии еще два класса закончил, всего девять, значит. А уж на службе в армии окончательно раскусил, в чем соль. Вернулся на гражданку — сразу опять в школу. Аттестат получил. Теперь в технологическом институте на вечернем занимаюсь. Первый курс заканчиваю. Тяжело. А что делать? Надо. Видишь, какая вышла со мной история. Так что смекай! — И парень совсем по-приятельски похлопал Витьку по спине. — А ко мне ты приходи. Не прогоню. Мы тут у вас недели три еще поковыряемся.

Бульдозерист поднялся с доски. Он занес ногу на стальную, блестевшую гусеницу машины, но вдруг обернулся и подмигнул Витьке.

— А ее, — кивнул на Сашу, — слушайся. Правильный человек. Тебе, можно сказать, повезло, что она интересуется твоими делами.

Парень скрылся в кабине, громче заурчал мотор, а Витька и Саша пошли к дому. Шли молча. Лишь когда поднимались по лестнице, Черенок со вздохом сказал:

— Осрамила меня.

— Я?! — Саша, шагавшая впереди, остановилась и, будто пистолет, приставила к Витькиной груди палец. — Ты сам, сам себя осрамил. Неужели до сих пор не понял?

— Ладно, — отводя нацеленный на него палец, проговорил Витька, — чего теперь кулаками махать… Уроки-то успею сделать, как думаешь?

— Да уж идем, буду помогать тебе, — сказала Саша.

Медаль

И наступил этот удивительный день. Последний день занятий в школе. Ждали его, ждали, а пришел он, и немножко грустно стало. На целых три месяца расставаться.

Но все равно здорово! Завтра каникулы. Долгие, летние каникулы. Заслуженные каникулы. Хорошо поработали ребята.

И для Витьки Черенкова учебный год закончился благополучно. На классном собрании, когда раздавали дневники с оценками за год и короткой, но такой приятной записью: «Переведен в 5-й класс», Лидия Гавриловна так сказала о Черенкове:

— Очень, Витя, боялась за тебя. И вот вдвойне приятно сообщить: двоек у тебя за год нет. Переведен в следующий класс.

Что бы там ни было, а Черенка в классе любили. После таких слов Лидки Гавриловны о Витьке все заулыбались, а Митя Ёлкин, сидевший впереди Черенка, обернулся и протянул сияющему Витьке руку:

— Держи! Поздравляю!

И Саша смотрела на Витьку. Она-то, конечно, больше всех была довольна. Заставила все-таки заниматься его. Много он крови из нее попил, да что уж теперь вспоминать! Зато сидит он сейчас и, может, нет на свете человека счастливей его.

А Лидия Гавриловна подождала, пока ребята насмотрятся на Витьку, и снова заговорила:

— А теперь, мои дорогие пятиклассники, посмотрите вот на эту парту, где сидит вот эта скромная девочка. — И учительница подошла к Саше. — В том, что сегодня Витю Черенкова поздравляем, как именинника, — немалая заслуга и Саши. С пионерским поручением она справилась, по-моему, отлично. Как ты считаешь, Митя?

Митя Ёлкин загадочно как-то улыбнулся и полез в свой портфель.

— Я тут одну штуку с ребятами придумал… — Митя достал небольшой сверточек. — Хотим Поляковой вручить… Можно?

— Отчего ж, конечно. — Лидия Гавриловна развела руками. — Только не лучше ли после собрания?

— Нет, как раз лучше на собрании, — упрямо стоял на своем Митя.

— Ну, пожалуйста.

Председатель совета отряда подошел к Саше, которая почти с испугом смотрела на него, развернул бумагу и накинул ей на шею красную шелковую ленту. На конце ленты висел серебристый картонный кружок размером с юбилейный рубль.

— Это наша медаль. На ней здесь написано: «За терпение и труд»… Вот награждаем, то есть вручаем, значит… — Митя сам смутился не меньше вконец растерявшейся Саши, неловко схватил ее руку, пожал и сел на место.

Ребята оглушительно захлопали в ладоши.

— Что ж, — растроганно сказала Лидия Гавриловна, — и я присоединяюсь к вашим аплодисментам. Тем более, что за отличные успехи постановлением педагогического совета Полякова награждается похвальной грамотой… Да, жалко, ребята, что Саша уходит от нас в другую школу. Но ничего не поделаешь. Я уверена: Саша и там будет одна из лучших в учебе и в отношении к своему пионерскому долгу. Кстати, Витя Черенков тоже будет учиться в той школе, и Саша, видимо, еще не раз поможет ему…

После собрания все ребята подходили к Саше и с уважением щупали медаль, словно это был не самодельный кружок картона, обклеенный серебряной конфетной бумажкой с неровными буквами, выведенными шариковой ручкой, а медаль настоящая, которой награждают чемпионов на Олимпийских играх.

— Это все Ёлкин! — с одобрением говорили ребята. — Во придумал! Голова!

Лишь Колька Сметанин пощелкал по медали ногтем и усмехнулся:

— Картонка! — И еще хотел что-то добавить, но неожиданно встретился взглядом с Черенком и сразу осекся.

Ему не понравился Витькин взгляд. «Эх, Черенок, — подумал про себя Колька, — был ты человек, а теперь девчонке под каблук попал!»

Возможно, и еще кто-нибудь из ребят так же думал о Витьке Черенкове. Возможно. Но сам Витька был о себе совершенно другого мнения. Ну, правильно, Полякова двойки помогла ему исправить. За уроками пришлось из-за нее попыхтеть. Это точно, пришлось! А что здесь плохого? Даже и представить страшно, как бы он себя чувствовал теперь, если бы вдруг и в самом деле на второй год его оставили.

Так что заслуг Саши Витька не отрицал. И когда Митя повесил ей медаль, то и Черенок вместе со всеми хлопал. И если сказать по секрету, то громче других хлопал. Даже ладоши потом болели. Но вот насчет какого-то девчоночьего каблука — извините! Про такое Витьке и в голову не могло прийти, потому что ничего такого и не было.

А вообще, Витька считал, что все идет хорошо, просто отлично! Отец вечером придет с работы и спросит, сегодня-то уж обязательно опросит: «Ну, сын, подавай самые главные новости!» А он без всякой утайки дневник на стол выложит: «Читай, папаня: переведен в пятый класс!» И тогда отец, может быть, вспомнит о своем обещании. О том самом обещании. Это еще зимой было. Он тогда пришел из школы после родительского собрания. Расстроенный пришел, поругал, конечно, Витьку, а потом сказал: «Если перейдешь без хлопот в пятый, жди от меня подарок».

В последние месяцы Витька и думать как-то не думал о том обещании отца. А вот сейчас, когда они с Сашей снова ехали из школы в автобусе, вспомнил.

Мимо них, освещенная солнцем, промелькнула широкая витрина магазина «Спорттовары». Витька успел заметить в витрине байдарку с веслами, развешенные веером спиннинги, штангу с блестящими кругами, мячи, боксерские перчатки…

— Мне отец подарок обещал, — улыбаясь своим мыслям сказал Витька. — Тебе-то уж наверняка приготовили.

— Почему ты так решил?

— Ну, еще бы! На пятерки все кончила, похвальную грамоту получила. Даже вот медаль Ёлкин тебе повесил.

— Не знаю. После окончания учебного года мне еще никогда ничего не дарили. И разве за учебу надо дарить?

— Вроде все-таки событие, — неуверенно произнес Витька. — Мне отец обещал… Может, забыл только…

— И что же тебе подарят? — спросила Саша.

— Откуда мне знать?

— Футбольный мяч?

— Мяч у меня есть…

— Тогда коробку конфет.

Черенок сощурил глаза, хитро глянул на Сашу и вдруг сказал:

— Если конфеты подарят, угадай, что сделаю?

— Съешь.

— И нет. На три части разделю. Себе — одну, бабке — одну и тебе. Это по-честному будет. Так и сделаю. Правда!.. Только конфеты отец все равно не подарит. А что-нибудь такое…

— Футбольное, — шутя, подсказала Саша.

— А что! Вдруг бутсы подарит?.. Во сила!

— И ты с восьми утра до восьми вечера гонял бы по полю мяч.

— Почему до восьми? На речку схожу.

— А еще?

— На велике погоняю.

— А дальше?

— Телик посмотрю.

— И все?

— А что еще?

— Можно, например, в театре выступать. Хочешь?

— В каком театре?

Саша взяла портфель, разделявший их на автобусном сиденье, и переложила к себе на колени. Повернулась к Витьке.

— Сказать, что я задумала?.. Сказать?

— Ну… — Витька смотрел на ее остренькие прямые ресницы, и ему казалось, что они уколют его сейчас. До его слуха слова Саши доходили как-то приглушенно, будто через вату: «Я задумала организовать дворовый детский театр. Мы бы ставили маленькие пьесы… Ты слышишь меня?..»

— Что? — словно очнувшись, спросил Витька.

— Все о футболе своем мечтаешь? — с обидой сказала Саша. — Я говорю, могли бы ставить пьески. С Женей — такая круглолицая, красивая, знаешь? — я уже говорила. Она согласна. И другие девочки согласятся. А мальчишек, я знаю, как трудно уговорить. Во дворе, где я раньше жила, мы ставили одну детскую пьеску. Там роли мальчишек девочки играли. Вот если бы ты согласился участвовать в нашем театре, то и других мальчишек легче было бы уговорить… Ну, что ты молчишь?..

А Витьке снова чудилось, что ресницы ее вот-вот уколют его. В самый глаз уколют. Он отодвинулся к окну.

— Значит, не согласен? — огорченная его молчанием, спросила Саша. — Эх, ты!

— Почему? — машинально возразил Витька. — Может, и согласен…

— Ой, правда! — обрадовалась Саша. — Ну, смотри, только потом не отказывайся…

Автобус их сделал круг и остановился. Конечная остановка. Здесь им выходить.

Саша первая соскочила с подножки и сказала:

— Представляешь, какой театр можно организовать — чудо! В одном нашем доме сколько детей. А когда напротив дом заселят — ого-го! И артистов хватит, и зрителей будет — целый воз и маленькая тележка, как говорит мой папа!

Саша засмеялась и, размахивая портфелем, предложила Витьке:

— Побежим?..

Подарки

Черенок как в воду глядел. Вечером за праздничным столом — с тортом, конфетами и другими вкусными вещами — Семен Ильич, сияющий, нарядный, в белой нейлоновой рубашке, с почтением прочитал похвальную грамоту дочери, посмотрел дневник, а медаль положил на ладонь и поднял перед собой, словно взвешивая.

— Картонная, — сказал он многозначительно, — но довольно весомая. Я бы, например, такой наградой весьма гордился.

— Знаешь, папа, — не выдержав, оживилась Саша, — когда Митя повесил мне на шею эту медаль, я чуть не заплакала. Так было приятно. Может, еще оттого, что я совсем не ожидала…

— А такого ты тоже не ожидала? — Семен Ильич положил перед Сашей коробочку с часами.

Нина Васильевна с удивлением посмотрела на мужа. Тот перехватил ее взгляд и поспешил внести ясность:

— Ниночка, я не педагог. Однако я слышал, что в ваших кругах не поощряются подобные подарки детям. Возможно. Но все дело в том, что это никакой не подарок. Это самая обыкновенная и совершенно необходимая для каждого современного человека вещь. В конце концов, эти часы так и называются «Юность». И предназначены для молодежи, школьников. И стоят всего шестнадцать рублей. Итак, после всего сказанного, я надеюсь, что у строгой педагогики, а главное, у моих дорогих женщин никаких серьезных претензий ко мне не будет.

Нина Васильевна — кандидат филологических наук — лишь покачала головой:

— Ловкач ты, однако, у нас, папочка, и дипломат к тому же. — Она надела очки, взяла часы в руки. — Даже с секундной стрелкой… Что ж, носи, дочь. В общем-то, в педагогической науке на этот счет пока нет единого мнения.

Саша совсем не собиралась мучиться сомнениями педагогической науки, она поцеловала отца в щеку и тут же стала примерять часы на руку.

Ложась спать, она завела часы и положила их под подушку. Несколько минут, улыбаясь, она прислушивалась к частому, едва доносившемуся до слуха тиканью и думала об отце, матери — какие они у нее хорошие, добрые, как любят ее…

С тем же ощущением счастья и проснулась она. Вспомнила о часах и тотчас вновь услышала их четкий ритмичный звук, будто в них под тонкой металлической крышкой билось маленькое неутомимое сердце.

Саша достала часы — без двадцати минут восемь… А если точнее — без двадцати одной. М-м, да за эту минуту можно заправить постель. И пока секундная стрелка, подрагивая, обегала круг, Саша действительно успела вскочить с кровати, поправила простыню, застелила одеяло.

И уложилась в минуту. Даже быстрей, в пятьдесят семь секунд!

И эта, казалось бы, пустячная победа в состязании с тонюсенькой как иголка секундной стрелкой вызвала у Саши такую радость, что она прямо босиком отплясала самый буйный танец, на который была способна.

Вдруг Саша остановилась, пораженная новой мыслью: сегодня же первый день каникул! Первый час. Вернее, первая минута! А сколько впереди еще таких минут!

Она присела к письменному столу и, шевеля губами, принялась на листке бумаги перемножать цифры.

129 000! Саша не поверила. Еще раз перемножила. Все правильно. Именно столько минут пройдет до того дня, когда она встанет утром с постели и скажет: «Здравствуй, первый школьный день!» Правда, часть времени уйдет на сон, еду… Пусть даже половина уйдет. И все равно останется еще великое множество минут. И в каждую из них можно сделать, в общем, не так уж мало. Ведь успела же за пятьдесят семь секунд заправить кровать! Только надо не терять их.

Что ж, за работу!

И Саше было приятно, что любое дело, за которое бралась, она заканчивала сегодня намного скорее, чем раньше, Ей и зарядку хотелось сделать быстрей, но удержала себя: «А вот на зарядке-то экономить время как раз и не надо!»

Зато на поливку цветов у нее ушло всего полторы минуты, вытереть пыль успела за шесть минут. А ведь вытирала во всех комнатах…

К девяти часам позавтракала, вымыла посуду и сходила в магазин, где, по маминой записке, купила хлеба, молока, десяток яиц и пять круглых баночек вкусного сыра «Янтарь».

У нее и походка стала более быстрая. К дому от магазина шла ровно четыре минуты.

«Молодец, папа, что купил часы, — входя в подъезд, подумала Саша. — И верно: полезная вещь. — Она улыбнулась, вспомнив высокопарную фразу отца: «Крайне необходимая для каждого современного человека!..»

Наверху стукнула дверь, потом еще что-то скрипнуло, звякнуло. Послышалось тяжелое сопение…

Ну, точно — он, Черенок! Железного своего коня спускает по лестнице.

— Здравствуй! — бодро сказала Саша. — Ты бы внизу его оставлял.

— Ага, чтобы стащили!

— А ты на цепочку, как собаку, привязывай. Мама с папой в Италии были, так рассказывали: подъезжает человек на мотороллере к столбу, накидывает на столб цепь, ключиком — щелк и спокойно уходит. Папа даже такой снимок сделал, в Палермо.

— Ничего, потаскаю, — сказал Витька и уже хотел было спускаться дальше, но вдруг увидел на руке у Саши часы. — Покажи. Идут?

Саша показала часы.

— Классные! А стрелка-то скачет… Чьи? Отца?

Саша засмеялась:

— Представь, вчера ты все угадал, как волшебник. Подарок.

— Ну вот. А говорила!.. Здоровские часики!

— Вещь полезная, — сказала Саша. — Особенно для тебя. Опять, наверное, в кругосветное путешествие отправился. До вечера будешь гонять.

— Не, в магазин еду. Тоже за подарком. Смотреть пока… Ух, вчера здорово получилось! Посмотрел отец дневник и говорит: «Молодец, Витюха! Не подкачал. Придется, видно, слово свое держать». — «Какое, спрашиваю, слово?» — Будто не догадываюсь. «Подарок, говорит, обещал? Обещал. Только не знаю, что купить». — «Папань, говорю я, ты завтра не покупай, а я посмотрю в магазине и скажу тебе». Вот и хочу сейчас махнуть в тот магазин, мимо которого мы вчера ехали, — «Спорттовары».

— Бутсы, наверно, снились? — спросила Саша.

— Это само собой. И еще… — Витька загадочно помолчал. — И еще одна вещь.

— Тайна, да?

— Болтать не буду. Сама увидишь, если получится… Поехал. — И, пятясь, Черенок покатил прыгающий по ступенькам велосипед.

Спор

Саша сама себе удивлялась: в этот день ею владела такая жажда деятельности, что к полудню просто не осталось уже ничего, к чему бы можно было еще приложить руки.

Кухня сверкала чистотой. Раковина вымыта. В помойном ведре — ни соринки. Почистила папины ботинки и поставила в прихожей. Свои туфли обмахнула бархоткой. Она могла бы сварить еще борщ. Но в холодильнике, подернутая желтоватым слоем жира, стояла целая кастрюля борща. Мама вечером сварила. На два дня хватит.

И у себя в игрушках навела порядок. А рыжеволосой красавице кукле Кате даже вымыла лицо мылом, потому что на курносеньком носу ее откуда-то появилось чернильное пятно, словно и она тоже вчера еще ходила в школу. Вытерла Саша Катину мордашку полотенцем, поставила за стекло в книжный шкаф. Сказала, подняв палец:

— Отдыхай. И у тебя каникулы начались. Поняла?

Саше смешно стало: разговаривает, как маленькая.

Давно уж она так не разговаривала и с куклами почти не играет. Хотя любит их, наверное, по-прежнему. Просто взрослей стала. Не тянет к куклам…

Так что же еще сделать?.. Ах, вот что! Мерки с зарубок на косяке она тогда сняла, когда переезжали, а здесь, на новой квартире, не отметила. Саша разыскала листок с мерками, и ровно через восемнадцать минут все они уже пестрели на дверном косяке в ее комнате. Красные — Игоря, голубые — Саши.

— А вот и еще дело! — вслух сказала Саша и уселась за письменный стол.

Надо же! Ищет себе занятия, а о письме своему единственному и любимому брату забыла! Новостей-то — целый воз.

Наконец и письмо готово. Саша заклеила его в конверт, написала адрес полевой почты и, взглянув на часы, побежала к автобусной остановке, где висел почтовый ящик.

Опустив письмо, она увидела только что подошедший автобус и вспомнила, как ехала вчера с Витькой из школы. Вот если бы он и в самом деле согласился играть в пьесе. Можно было бы разучить пьесу про слоненка, который идет в школу. Витька слоненка мог бы играть, а Женя — слониху. Да там ролей хватит… Но согласится ли Витька? Разве променяет свой футбол! Опять что-то задумал… И главное, не сказал. Тайна!

Только Саша вошла во двор, увидела Белку. Как всегда, та носилась словно угорелая. Ясно: раз Белка во дворе, где-то рядом должна и Женя быть. Так и есть. Вон сидит на лавочке, как раз у ее, Сашиного, четвертого подъезда.

И Женя увидела Сашу. Пошла ей навстречу, красивая и чему-то улыбающаяся. Волосы у Жени были перевязаны золотистой лентой, а платье коричневое и тоже с золотистыми пуговицами. Но самое удивительное, что поразило Сашу, это золотые часики, казавшиеся очень маленькими на полной Жениной руке.

Женя тоже заметила у Саши часы, и по губам ее скользнула усмешка.

— О-о! — протянула Женя. — И у тебя — часы!.. А я как раз ходила к тебе, показать. — И она подняла руку. — Нравятся?

Руку она держала в таком положении не меньше минуты, и Саша хорошо рассмотрела и малюсенькие стрелочки, и точки вместо цифр, и сам горевший золотом ободок величиной чуть больше копеечной монеты.

— «Чайка». Правда, изящные?.. Золотые.

— Настоящее золото? — не поверила Саша.

— Нет, конечно. Позолоченные. Но разве отличишь от золотых!.. А у тебя что за марка?

— «Юность».

— Никелированные. Дешевые.

— Зато очень удобные, — поспешила сказать Саша. — Центральная секундная стрелка. Смотри, как прыгает. Раз, два, три…

— Ну и что! — небрежно заметила Женя. — Зачем тебе нужна центральная стрелка?

— Да как же! Например, нужно будет провести соревнования по бегу…

— Я бегом не увлекаюсь. — Женя опять подняла руку, чуть повернула ее, чуть отставила. — Ничего не скажешь, изящные!

Саша упрямо нахмурила брови и сказала:

— А я считаю, они не очень удобные. Стрелок почти не видно. Сразу и не разберешь, который час показывают.

— Но это же дамские часы! Как ты не поймешь!

— А ты для чего их, вообще, надела?

Своими голубыми глазами Женя смотрела на Сашу с насмешкой.

— Разве тебе непонятно? Они красивые. Ведь не сравнить же с твоими. Даже смешно сравнивать.

— И мне смешно! — совсем уже упрямо сказала Саша. — Такие часы, как у тебя, я бы просто не надела.

— Ты еще маленькая, — снисходительно сказала Женя. — Не понимаешь.

— Нет, я понимаю! — с вызовом сказала Саша. — Мои часы, если хочешь знать, в десять раз лучше твоих!

— Я тебя перекричать не могу, — с невозмутимым спокойствием улыбнулась Женя. — Наш спор может решить кто-нибудь посторонний… Вон Шура идет. Спросим у нее, и она скажет.

Шура несла большую клеенчатую сумку, из которой выглядывали перышки зеленого лука.

«Неужели ее одну на базар посылают?» — успела подумать Саша.

Белка подбежала к Шуре, запрыгала вокруг сумки, видно, хотела понюхать лук.

— Белка! — Женя топнула ногой. — Уходи!.. Шурочка, ты можешь рассудить нас?

— Как рассудить? — брови на худеньком лице Шуры непонимающе поднялись.

— Мы заспорили, — стала объяснять Женя. — Вот Саше купили часы и мне купили. Посмотри, пожалуйста, и скажи, какие тебе больше нравятся… Только честно…

Шура стояла и долго смотрела то на одни часы, то на другие. Сумку она забыла поставить на тротуар, и Саша увидела, что рука у Шуры совсем тоненькая, жилки на ней напряглись, потому что сумка, наверное, была тяжелая. Саша хотела взять у нее сумку, чтобы помочь нести, но в ту самую секунду Шура, так ничего и не сказав, вдруг повернулась и быстро-быстро пошла к подъезду.

— Ну, что же ты! — сказала ей вдогонку Женя.

Но Шура не обернулась. Поднялась по ступенькам подъезда, и фигурка ее скрылась в дверях.

— Чудная, — сказала Женя. — Идем еще кого-нибудь спросим…

А Саше отчего-то стало тоскливо и нехорошо, и как-то стыдно. Она кинулась в подъезд и, прыгая через две ступеньки, на третьем этаже догнала Шуру.

— Шура, — сказала они и осторожно взялась за ручку ее сумки.

— Отдай! — со злостью рванула та сумку.

— Ты чего такая? — не отпуская плетеных ремешков ручки, настойчиво спросила Саша. — Что с тобой?

Шура смотрела на синюю панель стенки, и губы ее были плотно сжаты. Потом дрогнули, запрыгали, так что она уже не могла справиться с ними. А из глаз выкатились две крупные слезы и побежали по щекам.

— Дай сумку, — тихо сказала Шура и пошла наверх, на свой пятый этаж.

Арест

Котлета на сковородке фырчала, с шумом пузырилось масло, и звона колокольчика Саша просто не слышала. Если бы она случайно не увидела в окно, как дрожит веревка, то и знать бы не знала, что Витька в эту минуту вызывает ее.

Саша выбежала на балкон.

Черенок стоял в голубой майке и трусах.

— Физкульт-привет! — Витька своим лицом будто хотел восполнить недостающий свет солнца, вдруг спрятавшегося за тучку.

— Ну, привет, — подозрительно ответила Саша. — Ты что, мировой рекорд поставил?

— Пока… еще нет… — загадочно протянул Витька. — Одну вещь хочу показать… Так показать?

— Ну, чего же тянешь? Показывай! У меня котлета сгорит.

— Ты можешь зайти ко мне через две минуты?

Саша посмотрела на часы.

— Через пять с половиной. Позавтракаю и приду.

— Давай, — кивнул Черенок. — Буду ждать…

В дверь квартиры соседей Саше и стучать не пришлось: дверь была чуточку приоткрыта.

— Можно? — на всякий случай спросила Саша.

— Входи.

Едва она переступила порог, как на нее обрушился град ударов. То есть самих ударов не было, лишь перед глазами мелькало что-то черное и блестящее. Саша в страхе отпрянула. Витька стоял перед ней в той же голубой майке, трусах, а на руках у него красовались новенькие черные, круглые, как шары, боксерские перчатки.

— Пощупай!

Саша потрогала перчатку — твердая, упругая.

— Смотри! — Витька встал в боксерскую стойку, и град ударов обрушился на дверь. Уже настоящих ударов. Дверь загудела, задрожала.

— Выломаешь! — не на шутку испугалась Саша.

— Видала класс! — Черенок шумно выдохнул через нос. — Целый вечер папаню уговаривал. Сдался.

— Да-а, — задумчиво протянула Саша, — боюсь я, Черенок.

— Не бойся. Тебя не трону.

— Я не за себя боюсь. За тебя.

— Чего это?

— Наживешь ты неприятностей с этими перчатками…

Недаром Саша предсказывала неприятности. В тот же день и приключились они.

Хотя отец и предупреждал Витьку, чтобы на улицу в перчатках тот не смел выходить, но не утерпел Черенок и побежал во двор похвастаться перед ребятами своими необыкновенными боксерскими доспехами.

Конечно, сразу вокруг Черенка собрались ребятишки. Ахают, охают, щупают скрипучую кожу.

А Витьку распирало от гордости. И еще ему хотелось продемонстрировать силу удара не на двери, не на столбе, которые ни сказать ничего не могут, ни восхититься, а на ком-нибудь из ребят. И охотники нашлись. Сначала Сережка из третьего подъезда, вытянув вперед руку, стойко вынес длинную серию ударов по ладони.

Дунув на покрасневшую ладонь, сказал с уважением:

— Сила! Аж горит!

Потом толстый Ленька из первого подъезда расхрабрился, боязливо прищурив глаза, тоже протянул руку.

— Как подушечка! — пошутил Витька и точным сильным ударом прилепил кожаную перчатку к пухлой Ленькиной ладони.

— Ой! Ой! — И лицо Леньки исказила такая гримаса, будто руку у него оторвало снарядом или, по крайней мере, она попала под трамвайное колесо. — Дурак! — завопил он что было голосу. — Ненормальный! Приехал тут! Чокнутый! Рыжий!..

К подобным оскорблениям Черенок не привык. Он знал себе цену. И вообще из-за чего крик!

— Тише ты! — прошипел он. — Расслюнявился! Мокрица!

— Сам мокрица! Силу показывает! Боксер!..

Витька сам не знал, как это произошло. Он не размахивался, просто нанес прямой в голову. Кажется, и не очень сильно. Только неуклюжий Ленька на ногах почему-то не удержался. А вдобавок, падая, еще и о скамейку носом приложился. Неудачно приложился. Схватился рукой за нос, а из-под пальцев кровь сочится. Увидал Ленька на руке кровь, глаза вытаращил и со страшным воплем помчался в свой подъезд…

Днем два раза прибегала мать Леньки, но родителей Витькиных дома не было, и дверь он не открыл.

А вечером в четвертый подъезд вместе с сыном вошел отец Леньки. Леньку, у которого то ли от слез, то ли от удара сильно опухло лицо, он вел за руку. Вел, как вещественное доказательство безобразного, хулиганского поведения мальчишки из пятьдесят седьмой квартиры…

Некоторые дальнейшие подробности этой шумной истории Саша узнала на другой день от самого Витьки…

Оказывается, терпеливо выслушав жалобы, крики и угрозы пришедших, Витькин отец для начала снял ремень и хорошенько всыпал сыну.

Черенок об этом рассказывал очень скупо и неохотно. Однако все же рассказал, он подозревал, что Саша, стоя на балконе, могла даже слышать, как свистел ремень и как он, Черенок, не выдержав, два раза вскрикнул от боли.

Боксерские перчатки отец запер в сундук и сказал, что посмотрит на дальнейшее поведение сына, может, и совсем уже не отдаст этих перчаток.

— А я теперь арестованный. — Витька тяжело вздохнул и потрогал пальцем привязанный колокольчик (они переговаривались, стоя на балконах).

— И долго тебе быть под арестом? — явно сочувствуя Витьке, спросила Саша.

— Сказал: неделю сидеть.

— Может быть, раньше отпустит?

— Нет, раз сказал — точка!

— И выйти ты не можешь?

— Как выйдешь? Дверь он на большой ключ запер. Бабушка ведь все равно не выходит.

— Да-а, — вздохнула в свою очередь и Саша. — Строгий у тебя отец.

— Ничего, скоро он в командировку уедет. Какую-то коксовую батарею монтировать. Месяца два дома не будет. Тогда уж нагуляюсь вволю.

— Ну, а сейчас-то чем будешь заниматься? — поинтересовалась Саша.

— А ничем. Отдыхать буду.

— Как отдыхать?

— Да так, лягу на балконе, и пусть солнышко меня жарит. И без речки загорю.

— Но скучно ведь так — жариться. Хочешь, книжку дам?

— Дай, — вдруг согласился Витька. — Ту, которую в школе тогда читала, про какие-то приключения. Помнишь?

В одну минуту Саша отыскала толстый том Диккенса. А как передать, если дверь закрыта? Бросить на балкон?.. Придется. Она перевязала книгу тесемкой и снова вышла на балкон.

— Лови. Бросать буду.

— А докинешь?

— Постараюсь.

Плохо она постаралась. Книга ударилась о железные прутья балкона и упала на выступающий далеко вперед бетонный козырек подъезда.

— Э-эх! — протянул Витька. — Силенок не хватило… Что вот теперь делать? Туда и не залезешь… Не так надо было. Пошла бы к Шурке. А с ее балкона спустить на веревочке — пара пустяков…

— Где же раньше была твоя голова? — сердясь, сказала Саша. Ей было досадно, что так все получилось. Вдруг дождь пойдет и намочит книгу.

— Обожди, обожди… — Витька подергал себя за ухо. — Шевелится, шевелится мыслишка… О, готово! Я сейчас на крючок ее изловлю. Как плотвичку.

Он скрылся за дверью и через минуту появился с бамбуковым удилищем. Разматывая леску, Витька стал опускать крючок с грузилом вниз. Когда белевший конец капроновой жилки достиг уровня второго этажа, Витька обеими руками взялся за удилище и принялся подводить крючок к лежавшей книге.

Эта операция большой ловкости от Витьки не потребовала, а вот подцепить книгу крючком, лучше бы, конечно, за шнурок подцепить, оказалось делом очень даже не простым.

Вроде и не тяжелое удилище, а руки у Витьки через пять минут затекли.

— Крючка, главное, не видно, — пожаловался он.

— Сейчас будет видно! — сообразила Саша и побежала за биноклем отца.

«Ловить» вдвоем было интересно.

— Правей! — держа бинокль у глаз, командовала Саша. — Так… Опускай… еще… Давай! Тащи!

Витька «давал», «тащил», а книга, рядом с окурком, продолжала спокойно лежать на пыльной бетонной площадке.

Необычная «рыбная» ловля сразу же привлекла внимание ребят, игравших на тротуаре. Сбежались отовсюду, глазеют, смеются и тоже советуют: «Ниже! Выше! Тащи!»

А что снизу видно? Тащи! Витька только злился от их советов. И так руки будто отваливаются…

Сережка, привязавший ремень к рулю трехколесного велосипеда и возивший свою плаксивую сестренку Лельку, крикнул:

— Без червяка дело не пойдет!

А Вера, та, что с короткой стрижкой, добавила, давясь от смеха:

— На хлеб попробуй. Обязательно клюнет!

Даже Вадик, мальчик с большой головой, толковый совет подал:

— Лестницу надо…

Потом Женя со своей черной Белкой появилась. Крикнула Саше снизу:

— Можно, я к тебе приду?

Саша кивнула. Вообще-то, после того спора из-за часов, Саше не очень хотелось разговаривать с Женей, но и запретить ей прийти она тоже не могла.

Теперь смотреть, как Витька Черенок ловит своей бамбуковой удочкой книжку на крыше подъезда, стало еще интересней. Женя, взяв у Саши бинокль, просто засыпала Витьку советами, командами, поправками:

— Осторожней. Плавно… Ниже… Ну, еще ниже. Цепляй! Да не дергай, пожалуйста!.. Давай левей… Теперь правей… Ну, Витя…

А под ногами крутилась Белка, мешала и тявкала на ребят, которые стояли внизу и, задрав головы, весело смеялись.

— Ну, Витенька, ну что же ты!.. — продолжала стонать Женя. — Сбоку подводи…

По дороге, в белом фартуке, к ребятам быстро шла дворничиха тетя Паша.

— Это что за цирк тут устроили! — прикрикнула она.

— Это не цирк, — со смехом сказала Вера с короткими волосами. — Это книжная ловля!

— А ну, кончайте ловлю! — распорядилась тетя Паша. — Кш-ш! Разбегайтесь! — И погрозила Витьке пальцем. — Опять это ты безобразия устраиваешь!..

Но Черенку было не до тети Паши. Все! Кажется, клюнуло. Заглотал. И Женя тотчас подтвердила:

— Зацепил, Витенька! За самую веревочку!

Лишь бы только не сорвалась… Подтянув тонкий конец удилища к себе, Витька взял в руки капроновую леску и осторожно потащил вверх. Ух, и тяжесть! Будто сомище! Как бы крючок не сломался… Нет, держится… Ага, поехала! Вот уже висит в воздухе.

— Ура! — заорали ребята, наконец-то увидевшие предмет, так долго скрытый от их взоров.

— Ну и мудрецы! Ишь, изловчились! — сказала тетя Паша, и непонятно было, то ли сердится она, то ли сама довольна, что удалось все-таки изловить «рыбину».

А книжка поднималась все выше и выше. И не смолкал смех, шутки, хлопки в ладоши. Кто-то подбрасывал от восторга вверх кепку.

И сверху хлопали. Саша подняла глаза и увидела на балконе Шуру. Худенькая Шура от радости чуточку даже подпрыгивала на месте. Но вот она заметила Сашу, которая с улыбкой смотрела на нее. Шура сразу перестала подпрыгивать, нахмурилась и ушла с балкона.

«Ну, что я ей плохого сделала? — с недоумением подумала Саша. — Чего она злится?»

Школа

Играть в школу придумала Женя. И не просто играть, а по-настоящему учить детей, которые не умеют ни читать, ни писать.

Учеников и учителей искать долго не пришлось. Многие захотели играть в «настоящую» школу. И погода началась будто специально для школы. Небо стало хмуриться, иногда накрапывал дождь, и гулять на зеленый склон, позади дома, никто уже не ходил.

Школа помещалась в первом подъезде, между широкой половинкой двери и глухой стенкой рядом с лестницей. Женя подобрала два больших фанерных ящика, брошенных жильцами девятой квартиры, только что переселившихся в дом. Ящики были партами. А это, как понятно каждому, самое необходимое имущество, без чего и школа не школа.

И еще была в школе доска. Ее тоже принесла Женя, из дома. Доска когда-то служила задней стенкой буфета. Хорошая доска. Голубая, покрашенная масляной краской. Мелом на ней писать было одно удовольствие.

Саша удивилась и обрадовалась, когда узнала, что о школьном имуществе больше всех беспокоилась Женя.

Правда, Женя сразу же объявила себя директором в новой школе, но против этого никто и не собирался возражать. Женя и старше их, в шестой класс уже будет ходить, и все имущество принесла сама, и размещается школа не где-нибудь, а здесь, в ее подъезде, ну, и вид у Жени, как у настоящей директорши. Даже золотые часы на руке.

— Еще я буду преподавать математику, — сказала Женя.

И против этого не возражали. Ведь кроме преподавателя математики нужны были учителя по письму, чтению, физкультуре. И петь даже кто-то должен учить малышей.

Хотя насчет пения быстрее всего договорились. Вера ходила в музыкальную школу, три класса уже закончила.

Оглядев будущих своих учениц, Вера стряхнула со лба короткие волосы и пообещала:

— Вы у меня так запоете, что по телевидению будем выступать!

Саша взялась вести чистописание.

С ее урока и начался первый учебный день в новой школе.

Четыре малышки сидели за фанерными ящиками-партами и буквально поедали глазами свою учительницу. Все разглядывали на ней: и платье, и красные туфли, и часы, и в косах два белых банта с голубыми горошинами. А Саша, подражая интонациям Лидии Гавриловны, объясняла, как надо правильно держать карандаш, где должна лежать тетрадка.

Потом девочки старательно выводили на строчках палочки, крючки и очень радовались, когда учительница, глядя в их тетради, говорила: «Молодец, красиво пишешь!.. И у тебя хорошо получается».

Через пятнадцать минут вошла директор и, посмотрев на свои крохотные часики, объявила, что урок окончен и девочки могут пойти погулять. Второй урок у них начнется через двадцать минут, а здесь сейчас будет заниматься вторая группа.

…Работы учителям хватало. К директору подходили все новые и новые ученики и просили принять их в школу. Даже четырехлетняя плаксушка Леля хотела учиться. Женя объяснила ей, что таких маленьких в школу не принимают. Леля захныкала, побежала домой и скоро притащила за руку своего старшего брата Сережу, чтобы он упросил эту директоршу с часами, которая не хочет пускать ее в настоящую школу.

— Ну пусти, пожалуйста! — взмолился Сережка. — Ревет как резаная. Я стул ее маленький принесу. Пусть хоть сидит, она не помешает…

Да, нелегко быть директором! Как отказать в такой просьбе?

— Но если будет мешать, — предупредила Женя, — удалю без всяких разговоров!

Жене нравилось говорить таким строгим голосом. Нравилось, что все кругом слушаются ее. Что там Сережка! Даже тетя Эмма пришла просить принять в школу ее сына Вадика, мальчика с большой головой.

— А он… — Женя не договорила.

Но тетя Эмма сразу поняла ее и сказала, что Вадик очень смышленый мальчик и, чтобы быстрее справиться со своей болезнью, ему надо больше быть среди детей, двигаться, играть во все игры.

— Пусть привыкает к ребятам, — добавила тетя Эмма.

…До обеда Саша дала четыре урока. Она прибежала домой, разогрела суп, макароны с котлетой, поела наспех и уселась делать школьный журнал. Женя поручила эту работу ей. Не простое дело! В журнале надо все разлиновать, продумать, написать фамилии учеников, и это по каждому предмету. Знала директор, на кого свалить работу. Сама делать не стала. Однако Саша вовсе не сердилась на Женю. Наоборот, с удовольствием линовала, писала и снова линовала…

Вечером Саша рассказала про школу матери и показала свой журнал. Нина Васильевна все внимательно рассмотрела, похвалила дочь, но тем не менее заметила, что списки учеников лучше было бы написать не чернилами, а карандашом, чтобы можно было в любую минуту стереть. Все равно кто-то уйдет, кого-то примут нового.

С этими доводами трудно было не согласиться, и Саша, подумав и взглянув на часы, вздохнула, села за свой стол и принялась переделывать журнал.

Семен Ильич, постояв за спиной у Саши, вернулся в комнату, где Нина Васильевна, уставшая после хлопотливого институтского дня, сидела в кресле перед телевизором.

— И характерец у нашей Александры! — садясь рядом, проговорил Семен Ильич. — Все заново пишет.

— Хороший характер, — сказала Нина Васильевна. — Волевой.

— А не напортят они со своей школой? В вашей ученой педагогике есть, по-моему, мудрая истина: переучивать трудней, чем научить. Не испортят они этих первоклашек?

— Не успеют, — заметила Нина Васильевна. — Эта их школа — на неделю, от силы — на полторы. Потом надоест …

А Саша, прикусив от усердия кончик языка, трудилась тем временем над своим журналом и совсем не думала, сколько дней или недель будет жить их школа.

Впрочем, сказать, на сколько времени хватило бы ребячьего увлечения школой, обосновавшейся в первом подъезде у лестницы, никто бы не смог ни сейчас, ни позже. Свое существование школа прекратила неожиданно и при довольно загадочных обстоятельствах. Но об этом речь дальше.

Два письма

Витька перелистнул страницу, прочитал сверху три строки и вдруг услышал какой-то посторонний звук в передней. Замок, что ли, открывают? Нет, больше ничего не слышно. Да и кому открывать? Отец и мать на работе… Что же там такое? Бабушка на кровати у себя лежит, нездоровится что-то ей…

Положив книжку на стол, Витька тихонечко, на цыпочках, прошел в переднюю. Никого. Дверь к бабушке закрыта… А что это на полу?.. Он поднял странный предмет. Будто папироса. Завернуто в серебряную бумагу… Не железка. Легкая…

Витька вернулся в комнату и осторожно, словно это была маленькая бомба, принялся разворачивать серебряную фольгу. Листок бумаги трубочкой скручен. Развернул Витька бумагу, стал читать, и уши у него запылали, как два флажка. А потом и лицо залила краска.

«Здравствуй, дорогой Витя!

Леньку мне нисколько не жаль. А ты настоящий герой! Сидишь в заточении. Витя, знай: ты самый лучший, самый смелый и самый красивый мальчик в нашем дворе. Твоя поклонница».

Раз пять перечитал Витька письмо. И лицо его краснело сильней и сильней. Кто написал это, кто сунул в замочную скважину?.. Он хотел выскочить на балкон, но испугался. Сам не понял, чего испугался.

Постепенно к нему начала возвращаться способность рассуждать. Конечно, прежде всего Витьку интересовало, кто мог написать ему такое письмо. Думал, сравнивал, вспоминал и все больше приходил к убеждению: Саша. Он и в первую минуту подумал о ней, но сначала это предположение выглядело почти невероятным. Вспомнить, например, с какой ненавистью она смотрела на него тогда, в школе, у лестницы, когда он подсунул ей под нос кулак! Но это в школе, давно… А потом стало как-то иначе. Помогала учить уроки. Правда, это было пионерское поручение ей, но все-таки… В автобусе вместе ездили. Вот книгу сама предложила…

«Она!» — уже наверняка подумал Витька. Однако снова взяло сомнение: написано как-то чудно. «Дорогой Витя!..» Подумать даже смешно, чтобы она так его назвала. Наоборот, всегда подсмеивается. Или это: «красивый мальчик». Нашла красавца! Вот Юра Хохлов, с которым она сидела за партой, это да! Витька всегда немножко завидовал Юрке, что он такой красивый и что сидит рядом с Сашей… Но ведь Юрке она не писала таких писем… А если писала?.. Да нет, непохоже вроде. Видно было бы.

«А может, и в самом деле я красивый?» — с усмешкой подумал Витька. Он взял отцово круглое зеркало — отец всегда вспоминает о нем рано утром, когда включает электробритву, — и принялся со вниманием разглядывать свое увеличенное отражение… Ну, лицо как лицо. Вроде и ничего. Вот уши торчат зачем-то. Скулы широкие. Зубы — по лопате. Шрам на лбу. Да-а, красавчик!

Витька открыл дверь в комнату бабушки. Она лежала на кровати лицом кверху, слышно дышала.

— Баб, я красивый?

— Нету сну, нету, — вздохнула бабушка.

— Баб, я — красивый?

— Чевой-т?

— Говорю: красивый я? — крикнул Витька.

— А ничо! Справный. Девки мимо не обегуть. Гарный ты у нас, Витюнь, в деда. Ить помру — споминать-то будешь?

— Ты, баба, не помирай. Живи еще столько.

Витька вернулся в комнату, опять прочитал письмо. Вздохнул. Не верилось все же. С чего бы это Саша вдруг стала писать?.. Эх, почерк бы посмотреть ее. Буква «з» какая-то смешная. Будто рога у барана завитые. Передача «В мире животных» недавно была, барана здоровущего показывали, как раз такие рога завитые. Витька закрыл глаза, силясь представить классную доску, у которой стоит Саша Полякова и что-то пишет. Сашу он представил. И очень хорошо, как живую. А вот написанное ею, словно в тумане было, расплывалось. Хотя такую верченую «з» он бы, наверное, запомнил.

На других девчонок Черенок решительно не мог подумать, что они могли бы написать подобное письмо. Верка? Хорошая девчонка, боевая. Но нет, не напишет. Женя? Красавица писаная! Смешно! Она только себя и видит. Шура?.. Ее балкон как раз над их балконом… Шура какая-то странная. Не поймешь…

И еще про нескольких девчонок, живущих в этом новом большом доме, вспомнил Витька, но никого заподозрить не мог.

А вдруг это вообще чья-то шутка? Или вовсе не девчонка писала, а мальчишка?..

Витька вышел на балкон. Дождя не было, но тучи, словно серой промокательной бумагой, закрыли небо. И ребят — никого. И на балконе Саши — никого. Может, позвонить? И снова робость охватила Витьку. Ох, это письмо, письмо! Лучше б и не было его.

До самого вечера невольно прислушивался Витька к голосам и шорохам на улице, на соседнем балконе, но никто не позвал его, и голоса Саши он не слышал.

Утром Витька еще лежал в кровати, не мигая, смотрел в белый, без единой трещинки потолок и все думал о вчерашнем письме. Он бы и еще, может, лежал так час (а куда спешить? Отец, уходя на работу, снова запер его на ключ: арест продолжался), но вдруг за балконной прикрытой дверью затренькал колокольчик.

Как ошпаренный вскочил Витька. Даже сам устыдился: «Чего это я? Спокойней». Натянул штаны. Но ни на что другое терпения уже не хватило.

— Ох и соня! На голове — мочалка. Гребешок кинуть?..

Витька во все глаза смотрел на задорную, смеющуюся Сашу. Ничего не мог определить по ней. Вот артистка! Недаром и его агитирует в артисты…

— Ты что? — удивилась Саша. — Уже и разговаривать в своей тюрьме разучился?.. Ну, твое дело, можешь молчать, а я очень спешу. Дай мне, пожалуйста, этот колокольчик. Он не пропадет, не волнуйся.

— Зачем он тебе? — Витька все же нарушил молчание. Действительно, не сказать ни слова — это уже становилось глупо.

— Ой, долго рассказывать!

И все-таки Саша рассказала: о школе, кто у них учителя, директор, по сколько минут уроки.

— Плохо только, нет звонка. Куда это годится, входит директор и объявляет: «Урок окончен!» А твой колокольчик вместо звонка будет. Все как в настоящей школе. Не был бы ты арестованный, сам бы посмотрел, какая школа у нас!.. Ну, отвяжешь колокольчик?

— Могу. Не жалко, — сказал Витька и стал отвязывать от перил колокольчик. А сам в это время думал: сказать о письме или не сказать?.. Решил, что не надо. Вдруг она тут ни при чем…

Витька наконец развязал узел.

— Бросай! Я поймаю.

А он бросать не спешил.

— Саш, — сказал как-то робко и просительно. — Напиши мне письмо…

— Что?! — Саша так наклонилась, что, казалось, вывалится с балкона.

— Ну, хоть маленькое.

— Да зачем?

— Так просто… Хоть маленькое совсем. Ну, две строчки. Можешь?

— Глупости какие-то выдумал!

— Тогда звонок не брошу.

— О чем же тебе написать?

— О чем хочешь… Напишешь?

— Кидай колокольчик!

— А напишешь? Дай слово.

— Честное пионерское, что напишу несчастному узнику Витьке Черенкову письмо. Бросай!

— Только сейчас напиши. И просунь в замочную скважину.

— О боже! Все сделаю… Бросай! Через шесть минут урок начинается.

Витька размахнулся и бросил. У него это получилось классно. Не то что у Саши. Точно в самые руки ее полетел колокольчик.

Не надевая рубашки, Витька пробежал в переднюю и, стоя у входной двери, стал ждать.

И одной минуты не прошло, как рядом, на лестничной площадке, щелкнул замок и хлопнула дверь.

«Обманула», — подумал Витька. Но нет, смотрит: из отверстия замка лезет бумажная трубочка. Схватил он ее и — скорей в комнату. Развернул… Конечно, совсем не тот почерк! Все не то. Все не так.

«Эх, балда ты, Витька! Сидишь из-за своей глупости под арестом. А в школе у нас интересно!.. Так интересно!.. Ладно, я помчалась!»

Высунулся Витька на балкон. Точно, уже и след простыл. Умчалась в свою школу… А может, все-таки она то письмо написала? Только почерк изменила. Хитрые эти девчонки. Эх, если бы в самом деле Саша написала! Он бы тоже с кем хочешь стал из-за нее на дуэли драться.

Бешеный

Вот уж никак Саша не предполагала, что будет столько забот со школой. Почти все время уходило на нее. То сами уроки, то подготовка к урокам, то какие-то другие дела. Правда, многое из того, что она делала, можно было бы и не делать. Но Саша тем не менее делала. Иначе поступать она просто не хотела и не могла. Такой уж характер у нее — добросовестный.

Кто, например, заставлял ее план урока составлять? Никто. А ока составляла. Потому что и мама всегда составляет план своих лекций. И вообще, Саша знает: все учителя составляют планы уроков.

И еще для каждого ученика придумала сделать дневничок. Чтобы отметки туда ставить. Два вечера трудилась она. Зато какая была радость, сколько было восторгов, когда Саша раздала эти маленькие дневнички! На обложке каждого из них стояла фамилия ученика, написанная красными чернилами, и имя, выведенное зелеными чернилами.

С этими школьными хлопотами и об узнике из соседней квартиры почти забыла. Когда Женя, потряся колокольчиком, давала последний звонок, Саша вдруг вспомнила о Витьке, даже улыбнулась: «Интересно, как ему понравилось письмо, где я балдой его назвала?». А потом снова как-то забыла. Все дела, дела! И на балкон в тот день не заглядывала.

А утром, сделав зарядку и позавтракав, снова хлопнула дверью и поспешила в первый подъезд.

И, конечно, не видела Саша, как стоит на своем балконе Витька Черенок и хмуро, обиженно смотрит ей вслед.

Скверное было у Черенка настроение. Повалялся на тахте, сердито оттолкнул, словно она в чем-то виновата, лежавшую на столе книгу о несчастной жизни Оливера Твиста. «Сиди вот тут, как в тюрьме!» — подумал он и глянул в окно. Погода разгуливалась. Дальняя часть города, видневшегося сбоку от строящегося дома, была залита солнцем. На велике бы сейчас погонять! Эх, что за жизнь, хоть по веревке с балкона спускайся… Еще два дня заключения…

А вдруг где-нибудь все же спрятан ключ? Ведь три ключа, кажется, было… Может, бабушка знает?..

Похоже, бабушка что-то знала. Один глаз она прищурила, а другой, сидевший глубоко, в дряблой впадине лица, смотрел на Витьку хитро и в то же время сочувственно.

— Ключ-то? — переспросила она. — Што, замаялся?.. О-хо-хо! Ноне пытала отца: «Дите-т не жалко?» — «Жалко, — говорит. — Просить будет — пусти». Вот он, ключ-от. — Бабушка приподняла подушку и достала ключ. — Бери.

— Он все время был здесь? — удивленно спросил Витька.

— Был.

— И ты раньше не дала?

— Отцу перечить не смею. И вина ж на тебе. Мальчонков забижать не след…

— Ладно, баб, побегу! — И, не дослушав ее наставлений, Витька выскочил из комнаты. В передней стукнул кулаком по тугому седлу своего велика. — Держись! Сейчас рванем в кругосветное путешествие!

Но путешествие началось неудачно.

С трудом сдерживая велосипед, Витька уже миновал второй этаж, как вдруг нога у него подвернулась и он коленкой ударился о лестницу. А тут еще и велосипед, потерявший руку хозяина, как безумный кинулся со ступенек, врезался в стену и со страшным грохотом свалился на площадку.

На этажах захлопали двери.

— Этак, парень, и дом развалишь! — покачал головой жилец в пижаме.

А Витька и слова не мог вымолвить. От боли чуть слезы на глазах не выступили. Постоял так с минуту, потер коленку и, проклиная своего железного друга, снова поковылял с ним вниз.

И уж если не везет, так не везет! Ехать не может — нога болит. Что делать? На толстого Леньку смотреть, как он ухмыляется и вертолет на резинке запускает? Еще чего не хватало! Потом Саша с какими-то бумажками в руке пробежала мимо. Пробежала и внимания не обратила. Будто и не стоит он здесь, на виду, в подъезде! Со своей школой все хлопочет. Точно: в первый подъезд завернула. Там же и малышня крутится.

«Посмотреть, что ли, какая такая школа у них?.. Хоть мимо проеду…»

Витька потрогал коленку. Вроде потише болит. С опаской взгромоздился на седло, оттолкнулся здоровой ногой. Ничего, потихоньку ехать можно… У крайнего подъезда он притормозил.

— Ой! — вдруг выскочила оттуда Саша. — Освободили! Идем, посмотришь школу! Как раз перемена…

Витька слез с машины, прислонил ее к железным перилам.

Ну и школа! Было бы о чем столько шуметь! Два ящика, доска. Лист приколот: 1+2=3, 2+2=4. Смехота! Директорша стоит, улыбается. Часики свои показывает.

— Нравится школа? — спросила Саша.

Витька неопределенно пожал плечами.

— Здравствуй, — пристально глядя на Витьку, сказала Женя. — Ты хочешь работать в нашей школе?

— Чего? — изумился Витька. — Работать? У вас?

— Нам нужен хороший преподаватель физкультуры…

— Физкультуры! Ха-ха! Вон Леньку берите. Этот вам подойдет… для такой прекрасной школы!

Саша очень сердито посмотрела на Витьку.

— Какой ты есть, Черенок! Издеваешься? А ведь сам ходишь в школу. И вообще, не нравится — уходи, не мешай. Сейчас начнется урок… Ну, что ты стоишь? Уходи!

— А я, может, на лестнице хочу стоять, — усмехаясь, сказал Витька. — Лестница не ваша.

— Ох, и вредина ты!.. Ну и стой! — Саша скрылась за дверью и крикнула: — Ребята, не разбегайтесь. Сейчас начнется урок математики…

Женя сняла с гвоздика колокольчик и, покосившись на Витьку, стоявшего на лестнице, принялась звонить.

В дверь вбежали четыре малышки, уселись за парты.

— Дети, — томным голосом сказала Женя, — сейчас вы будете решать задачу номер шесть.

Женя взяла кусочек мела и, слегка оттопырив мизинец, стала выводить на доске: «Задача № 6».

Витька смотрел на доску, и пальцы его все сильнее сжимали перила.

Вдруг он сбежал по ступенькам, сорвал с гвоздя колокольчик и с треском распахнул дверь.

Саша сидела с девочками у входа.

— Ты что! — испуганно расширила она глаза. А увидев у него в руке колокольчик, совсем растерялась: — Зачем ты взял его?!

Но Витька будто никого не видел и не слышал. Вскочил на свой велосипед и с места набрал скорость. Ломило ушибленную ногу, а он все жал и жал на педали, пока не проскочил последний, восьмой, подъезд и не скрылся за углом дома.

Все стояли молча, не понимая, что произошло, и смотрели в ту сторону, куда умчался Черенок.

Женя чуть покусывала полные красивые губы.

— Бешеный! — сказала она и бросила кусочек мела. — Пусть кто-нибудь другой проведет урок. У меня болит голова.

Женя ушла домой, а девочки посидели, повздыхали. И Саша приуныла. Что стряслось с Витькой? И правда как бешеный. Выскочил, ничего не видит. И звонок забрал. Вот жадина!.. «А может, на меня обиделся? — подумала Саша. — Но что я ему такого обидного сказала? Чтобы уходил, если неинтересно…»

Пришла Вера. Узнав, в чем дело, сказала:

— Велика важность — колокольчик! Я вам будильник принесу!.. Девочки, сейчас наш урок. Будем петь!

И словно разбудила всех Вера. Через пять минут из первого подъезда уже разносились нестройные, но бодрые голоса первоклашек:

Только нам, ребята,

Сердцем не стареть,

Песню, что придумали,

До конца пропеть…

И первоклашки вместе с веселой Верой хоть до вечера готовы были петь, да вдруг явилась тетя Паша.

— О господи! — сокрушенно закачала она головой. — Да когда ж кончится эта ваша школа! Жизни мне от нее не стало! Глядите, сколько натоптали кругом! Мне и дня не хватит убрать за вами.

— Тетя Паша, мы сами уберем, — пообещала Саша.

— Сами, сами! И жильцам покоя от вас нету. Жаловались. Вот погодите, кончится мое терпение, поломаю всю вашу школу! Попомните мое слово, все поломаю. На помойку выкину…

Разгром

Как только Саша вбежала в подъезд и увидела все это, она сразу же вспомнила слова тети Паши. Кричала тогда дворничиха, грозила, что все поломает, и вот: доска валяется на полу, плакат с арифметическими примерами разорван, а парты-ящики вообще исчезли неизвестно куда.

О разгроме школы сообщила Женя. Пришла утром к Саше и повела в свой подъезд.

— Как тебе нравится? — Женя печально обвела глазами бывший класс. Она подняла половинку разорванного листа, прочитала начало примера: 2+2=…

— Равняется тому, что в школу мы, кажется, отыгрались, — сказала Саша и вздохнула. — Тетя Паша постаралась… И ящики куда-то унесла… А вообще, — подумав оживилась Саша, — если попросить тетю Пашу, чтоб отдала ящики, то в школу можно играть и на улице. Я видела индийский фильм, там ученики вместе с учителем сидят прямо во дворе… И погода сейчас хорошая. Вон как светит солнце!

Женя, подняв глаза, посмотрела в открытую дверь, — белые перышки облаков, плывшие далеко в стороне от солнца, нисколько не мешали ему лить свой теплый свет на город, на их двор.

Однако ни голубое небо, ни вид большого, пустого двора, залитого солнцем, не вызвали у Жени каких-либо чувств. Поправив узенький поясок платья, она сказала:

— А у меня как-то и настроения нет все начинать заново. Тем более, нам и не разрешают…

Если недавнего директора разгром школы, как видно, не очень огорчил, то ученики были расстроены чуть не до слез. А плаксушка Лелька подняла такой рев, что Сережка поспешил утащить сестренку домой.

Тетя Эмма, пришедшая с Вадиком, осмотрела подъезд, откуда исчезли ящики, подняла и прислонила к стене голубую школьную доску со вчерашними каракулями первоклашек, тряпкой смела в уголок крошки растоптанного мела. Потом спросила Сашу:

— И ты слышала, как дворничиха грозила поломать школу?

— Слышала. Еще она сказала, что все выбросит на помойку, что кто-то из жильцов жаловался ей, будто от нас теперь нет покоя и много мусора. Но мы же сами убираем.

В разговор вмешалась Вера:

— А я, тетя Эмма, думаю, что совсем не дворничиха это виновата. Если бы тетя Паша сломала школу, то и доску бы выбросила, и бумаги подмела бы. Ящики, наверно, воры утащили. Понадобились им ящики, они и украли их.

Все это Вера проговорила так уверенно, словно сама видела, как воры тащили их фанерные ящики-парты. И еще она весело добавила:

— А если хотите, то этих воров мы сейчас моментально разыщем!

Все удивленно уставились на Веру. А она, усмехаясь, тряхнула волосами:

— Разыщем! Женя, веди свою Белку! Да-да, — точно кому-то возражая, хотя никто еще не успел сказать ни слова, продолжала Вера, — Белка — породистая собака. Пудель. Она возьмет след и приведет нас к ворам. И увидите: там и стоят наши ящички!

— Смешная, — сказала Женя, — как же Белка возьмет след, если здесь уже сто человек топталось? Даже специальная ищейка теперь ничего не сделает.

— А ты приведи.

— Все равно приведи.

— Ну, пожалуйста! — на разные голоса стали просить кругом. Всем вдруг очень захотелось посмотреть, как Белка будет разыскивать воров.

Едва Женя повернула в замке ключ, как послышался нетерпеливый визг, и через секунду черная Белка уже волчком крутилась среди ребятишек.

— Уходите все! — распорядилась Вера.

Но уходить никто не хотел. Каждому было интересно, как Белка станет брать след.

Кое-как вытолкав любопытных (теперь они толпились у распахнутой двери), Вера присела перед Белкой и строго погрозила ей пальцем.

— Внимание! Слушать! Вот здесь, — Вера похлопала рукой по полу, где только вчера стояли ящики, — здесь был вор… Слышишь, Белка, вор!

Белка, конечно, все слышала, но вот понять, чего от нее хотят эта девчонка с короткими волосами и сама хозяйка, она никак не могла. Женя и морду ее пригибала к самому полу и просила нюхать след — все было напрасно.

Ребятишки, глядя из двери, сначала рты разинули, а потом стали смеяться, прямо за животы хватались. Это после того, как Белка, не слушая приказаний сыщиков, начала вилять хвостиком и подпрыгивать, норовя лизнуть Женю в лицо.

— Глупая, — с сожалением сказала Вера.

— Не глупая, а молодая, — потрепав свою любимицу за голову, вступилась Женя.

— Ничего вы не знаете! — сказал толстый Ленька с черным пластмассовым автоматом на груди. — Чтобы собаке взять след, ей надо дать понюхать какую-нибудь вещь преступника…

В общем, поимка неизвестного преступника не состоялась.

— А кто хочет участвовать в конкурсе? — неожиданно спросила тетя Эмма. — Поднимите руку.

Никто не знал, о каком конкурсе она говорит, но руки подняли все.

— Конкурс на лучший рисунок, — объяснила тетя Эмма. — Рисовать будем прямо на асфальте. Победители получат премии… Вадик, — обратилась она к сыну, — сбегай домой, принеси коробку с мелками.

— Сейчас, мамочка!

Вадик побежал, если только можно было назвать это бегом. Четырехлетняя Леля на своем неуклюжем трехколесном велосипеде с желтыми шинами захотела бы, тотчас догнала бы его. Но Леля не хотела догонять. Молча она смотрела на Вадика. Мальчик неестественно размахивал руками, и ноги его, казалось, вот-вот заплетутся одна за другую и он упадет. Никто не засмеялся, глядя на него.

Тетя Эмма настороженным взглядом проводила сына до самого подъезда и, когда он скрылся в дверях, сказала:

— Рисовать можно все, что захотите. Людей, солнце, дома, деревья, собаку…

— И войну можно? — спросил Ленька и нажал спусковой крючок автомата, в стволе которого слабо замигала лампочка.

— Пожалуйста, — разрешила тетя Эмма.

Мелки, принесенные Вадиком, были разного цвета: красные, синие, зеленые, белые. Ребятишки едва не поссорились из-за них. Хорошо, что тетя Эмма помирила. Она так сказала: пусть мелки лежат в коробке. Кому нужно дерево нарисовать, пусть берет зеленый мел, кому солнце — пусть берет красный…

Скоро закипела работа. На асфальте стали появляться самые диковинные картины. Рисовали все. Даже Леля, бросив свой велосипед, пыхтела над пузатым домом, из косой трубы которого длинной стружкой вился дым почему-то зеленого цвета.

Ленька рисовал танк с красной звездой и красным пламенем, вылетавшим из дула пушки. Женя решила поразить всех невиданной красавицей в длинном платье с синей и красной отделкой. Волосы у красавицы были распущены.

А Саша нарисовала бегущего человека с громадным ящиком на спине. Человек получился смешным: несся так, будто за ним гналась целая свора собак.

Вера посмотрела на Сашин рисунок и засмеялась:

— Это он наши парты украл!

Подошла тетя Эмма и тоже улыбнулась. И сверху кто-то засмеялся. Саша подняла голову и увидела на балконе Шуру. Саша помахала ей рукой, выходи, мол, во двор. Шура не ответила. Тогда Саша подумала и крупными буквами написала: «Шура, иди рисовать!» Еще подумала и в слове «Шура» исправила «а» на «о» и дописала три буквы — «чка». Получилось «Шурочка».

Но Шура не вышла. Продолжала стоять на балконе и улыбаться.

Саша снова принялась за свой рисунок. Подправила ящик на спине бегущего и вдруг поняла, что не хватает собаки, которая гонится за преступником. Над собакой она долго трудилась. И был бы несущийся пес точно похож на Белку, если бы закрасить его в черный цвет.

Саша еще не закончила рисовать, когда на своем велосипеде появился Витька Черенок. Он ехал на самой малой скорости и с презрительной усмешкой разглядывал рисунки ребят.

— Ты не мог бы выбрать другую дорогу? — спросила у него тетя Эмма.

— А почему тут нельзя ездить? — не слезая с седла, возразил Черенок.

— Ты детям мешаешь.

Возле Саши Витька затормозил. Нахмурясь, долго глядел на ее рисунок.

— Сколько раз тебя можно просить? — снова сказала тетя Эмма. — Проезжай. Ты мешаешь.

— Может, вы сами тут мешаете мне! — грубо ответил Черенок и поехал дальше. У крайнего подъезда он развернулся и покатил обратно. Потом снова развернулся…

Тетя Эмма недовольно покосилась на него.

Через несколько минут она громко захлопала в ладоши.

— Внимание, ребята! Рисунки свои вы закончили. Теперь будем оценивать, чей лучше…

Целой толпой ребятишки переходили от одного рисунка к другому, тихонько переговаривались и все поглядывали на тетю Эмму, стараясь по ее лицу угадать, какой рисунок ей больше понравился.

Просмотрели они все рисунки, и тетя Эмма озадаченно сказала:

— Просто не знаю, ребятки, что и делать. Разные рисунки. И хорошие, и очень хорошие. Но ведь и художники вы разные. Женя вот в шестой класс перешла, а Леле только четыре года исполнилось. Зато трудились вы все с большим усердием. И потому каждый из вас заслужил награду.

Мать Вадика расстегнула сумку и всем по очереди вручила по шоколадной конфете в красивой золотистой обертке.

— А мне? — нахальным голосом спросил Черенок.

— А тебе — в другой раз! — смеясь и разворачивая конфету, сказала Саша.

Потом тетя Эмма предложила пойти на луг.

— Ура! На луг! На луг! — с такой радостью завопили ребятишки, будто на лугу росла не трава, а шоколадные конфеты.

Витька на луг не поехал. Опять постоял возле Сашиного рисунка, покривил губы. Неожиданно он вскочил в седло и помчался в конец дороги. И странное дело: не свернул на сухую тропку, а поехал напрямик, через лужу. Развернул круто, снова пересек лужу и, оставляя за собой мокрый след, понесся по асфальтовой дороге, вдоль дома. Влажный ребристый след от колес словно перечеркнул все разноцветные рисунки, над которыми только что с таким старанием трудились ребятишки.

А Черенку, как видно, этого было мало. Новый бросок к луже, и новая полоса пересекла рисунки. И казалось, особое удовольствие он испытывал в ту секунду, когда колеса наезжали на рисунок человека, убегавшего с большим ящиком на спине. Витька в этом месте немного притормаживал, будто хотел посильнее измазать рисунок.

— Ты зачем вредишь? — крикнула с пятого этажа Шура. Сердито крикнула, даже ногой топнула.

Витька задрал голову, погрозил кулаком:

— Сиди там, кура-ряба! Не твое дело…

История запутывается

Полторы недели во дворе не смолкал густой шум моторов.

Сначала, с восьми утра до вечера, натужно ревели и рычали два бульдозера. Выравнивая двор, они окончательно засыпали все ямы и канавы. Но при этом оказалось столько лишней земли, что гора, которую бульдозеры навалили на кучу высохших деревьев и кустов, стояла выше второго этажа. Потом на эту гору взобрался гусеничный экскаватор, и тогда шуму стало еще больше. Один за другим подъезжали к горе самосвалы, получали свою порцию земли, смешанной с битым кирпичом, сломанными ветками, корнями, и, фырча, испуская вонючий дым, тяжело и медленно уползали за угол дома.

Гору растащили за два дня. И тогда приехали другие самосвалы — с желтой щебенкой — и принялись кучами высыпать ее на ровной поверхности двора. И опять загудел бульдозер — теперь уже маленький, юркий, с ковшом, разинутым, словно пасть рыбы. Он храбро наскакивал на кучи щебня, отступал, снова наскакивал и в конце концов укладывал щебень ровными лентами. А следом приезжали новые самосвалы. Они вываливали на щебенку горячий асфальт, который рабочие без промедления разбрасывали лопатами. Асфальт еще дымился, а его уже гладко утюжил степенный и важный тихоход с тяжелыми стальными катками вместо колес.

И когда пестрый двор, иссеченный гладкими стрелами асфальтовых дорожек и широкой площадкой в центре, казалось, замер наконец и утих, то началось новое наступление. Опять сплошной вереницей потянулись машины. Они были гружены чистым, маслянистым черноземом.

На рыжеватой глинистой поверхности двора кучи привезенного грунта лежали нарядные, праздничные и до того черные, что и свежий асфальт по сравнению с ними выглядел серым.

Кучи такого же чернозема свалили и под самыми окнами первого этажа — для газонов.

Многие жильцы с удовольствием наблюдали с балконов за этим шумным, безостановочным наступлением самосвалов, доверху груженных сочным черноземом.

— На такой-то земельке как на дрожжах будет все расти! — радостно переговаривались они между собой.

И Саша стояла на балконе, захваченная необычным зрелищем. Вдруг она увидела внизу Шуру. Та присела возле кучи земли и, набирая ее совком, принялась наполнять большую кастрюлю.

«Я ведь тоже хотела цветы сажать», — вспомнила Саша. Она схватила полиэтиленовое ведерко, свою детскую лопатку и поскакала по лестнице вниз.

— Это ты для цветов? — присаживаясь рядом с Шурой, спросила она.

— Да, — не взглянув на нее, сказала Шура.

— А у тебя какие цветы есть? — не смущаясь ее сдержанным ответом, продолжала расспрашивать Саша.

— Всякие.

— Ну, а все-таки. Можешь назвать?

— Могу. Традесканция, бегония, примула, фикус, ежиковый кактус, кактус огурцом.

— Ого-го! — удивилась Саша. — Целый ботанический сад. А цветы с длинными лиловыми листьями у тебя есть? Могу дать отросток. Еще фонарики могу дать. Они так красиво цветут, будто настоящие красные фонарики.

— Я знаю. Красивые.

— Приходи сейчас ко мне, — сказала Саша. — Сразу и возьмешь, какие понравятся.

— А тебя не заругают? — настороженно спросила Шура.

— За что?

— За цветы.

— Ой, да что ты! И слова даже не скажут… Обожди меня. Насыплю еще немного земли и помогу тебе нести.

По лестнице они поднимались медленно. Одну ручку кастрюли держала Саша, другую — Шура. Тяжелое ведерко с землей Саша поставила у своей двери, на площадке четвертого этажа, и пошла с Шурой дальше.

— Я сама, — попыталась было возразить та, но Саша и слушать не захотела. Когда поднялись на пятый этаж, она сказала:

— Я здесь тебя подожду. Выходи.

Ничего не ответила Шура. Отперла ключом замок, вошла в переднюю, а дверь за собой притворила.

Наверное, с минуту простояла Саша у закрытой двери. Взглянула на часы. Может быть, Шура не слышала, как она сказала, что будет ждать ее? Однако напомнить о себе и постучать в дверь Саша не решилась.

Она уже собралась уходить, когда щелкнул замок и показалась Шура.

— А кто у тебя дома? — спросила она.

— Никого. Я одна, — сказала Саша.

В передней Шура сняла тапочки и осталась босиком.

— Надень мои шлепанцы, — предложила Саша.

— Не надо.

— Надень все-таки, простудишься.

— Мне не холодно.

Тогда и Саша, из солидарности, стащила свои носки и тоже осталась босиком. Пол действительно был нехолодный.

— Ладно, можно и так, — рассмеялась она. — Ну, что ты хочешь посмотреть, цветы?

Войдя в большую комнату, где у стены длинными рядами, до самого верху, теснились корешки книг, Шура замерла, широко раскрыла глаза.

— Как в библиотеке, — прошептала она.

— А у вас дома много книг? — спросила Саша. И пожалела, что спросила. На узеньком, бледном лице Шуры снова появилось какое-то замкнутое, недоброе, почти враждебное выражение. Саше даже показалось, что Шура хочет уйти. Но нет, постояла Шура, помолчала, глядя в одну точку, и неожиданно со злостью проговорила:

— Нет у нас дома книг!

— Совсем нет? — скорее машинально, чем удивленно, спросила Саша.

— Да, совсем нет. Совсем! — Шура сердито уставилась на Сашу. — Что еще хочешь узнать?

Саша растерялась.

— Не надо, Шура, не говори. Я ни о чем не хочу спрашивать. Тебе это неприятно. Я вижу… Вот посмотри лучше, какие фонарики. На той квартире они почти не цвели. А здесь, на солнышке, скоро, наверное, зацветут. Как ты считаешь?

Шура тронула пальцами круглый зеленый листочек с тонюсенькими прожилками и тихим, печальным голосом проговорила:

— Отец никогда не покупает книг. — Помолчала и добавила: — Книг! Даже ни одной игрушки не купил мне… Ни разу не купил…

Саша подумала: «Наверное, отец не родной ей». Но спрашивать об этом не стала. А Шура, начав говорить, вдруг почувствовала, что ей хочется все-все рассказать этой доброй и ласковой девочке.

— Помнишь, я плакала на лестнице, когда вы с Женей про часы меня спросили?.. Мне так обидно стало. Вам часы подарили, а у меня дома никто и не вспомнил, что учебный год кончился и я перешла в пятый класс. Я нарочно дневник на стол положила. Думала, посмотрят. А отец пришел пьяный, клеенку со стола сбросил и ботинком на дневник наступил. Обертку даже порвал…

И снова Саша ничего не сказала, не спросила. Лишь, затаив дыхание, смотрела и смотрела на Шуру.

— Счастливая Тома, моя сестра, — продолжала Шура. — Закончила восемь классов и уехала в Курск. В профтехучилище поступила. Могла бы и здесь учиться, но специально уехала. Подальше от дома, от отца. Я тоже уеду. Скорей бы только восемь классов кончить… Я боюсь отца… В прошлое воскресенье напился и сказал, чтобы все убирались из дому. Потом замахнулся на маму, и я заплакала. А он закричал маме: «Зажми щенку глотку, пока не задушил…» И мама его боится. У нас еще тетя моя жила. Тоже уехала. Измучилась… Я с Леной Сажиной за одной партой сидела. У нее неродной отец, а как ей живется! Одевают хорошо, никогда не обижают, отец зимой на лыжах с ней ходил. А у меня и родной, да какая жизнь с ним… Ох, сколько еще времени, пока восьмой класс закончу…

Выговорилась Шура, и, видно, легче ей стало. Не многим доверяла она свою тайну. Только самым близким подругам, каким очень верила. В школе, где до этого училась, лишь две девочки знали о ее жизни. И вот теперь — Саша.

— Только никому-никому не рассказывай про это, — предупредила Шура.

— Хорошо, никому не скажу, — пообещала Саша.

— А фонарик уже скоро распустится. — Шура принялась разглядывать цветок. — Вот бутончик уже зреет…

Саша отщипнула тонкий стебелек фонарика, потом отрезала ножницами сочный стебель цветка с лиловыми листьями. Осторожно завернула все это в газету.

— А я традесканцию тебе принесу, — сказала Шура. — Листочки у нее серебристые-серебристые и будто из бархата.

Шура взяла газетный сверток, собралась уходить, но, увидев на Сашином письменном столе маленькие дневнички, вдруг вспомнила что-то, остановилась.

— Я ваши парты видела, — сказала она.

— Где? — живо обернулась Саша.

— В овраге. Мама послала нарвать щавелю, и я увидела их.

— Давно это было?

— Неделю назад. Нет, больше… Только ящики поломаны были. Для парт уже не годятся.

— Может, это были другие ящики? — недоверчиво спросила Саша.

— Нет, те самые. Я же видела. Там и карандашом было написано: 1+2=3…

Шура ушла. Вернувшись в свою комнату, Саша еще долго сидела у письменного стола. Думала о Шуре, о нелегкой ее жизни. Листала дневнички, не нужные теперь никому и забытые. Кто же все-таки разорил их школу? Дворничиха? Ох, и вредная! Так уж будто и мешали мы! И ящики со зла разломала…

Кучи на асфальте

Двор, по сравнению с тем, каким он был две недели назад, сейчас и не узнать. Бесчисленные кучи чернозема бульдозер растащил по всей площади двора, будто нарядным черным ковром накрыл землю. И газоны лежали у дома ровными длинными прямоугольниками.

«Как доска в классе, когда ее чисто вытрешь мокрой тряпкой, — подумала Саша и некстати вспомнила свое позорное дежурство. — А мел воровал тогда Черенок. Его работа…»

Да, много с тех пор случилось всяких событий. Иногда Саше казалось, что Витька стал уже другим, а иногда… Вот будто все хорошо, хорошо, и вдруг опять сорвался. Что с ним творится? Не понять… Звонок зачем-то отнял. С письмом тоже. Для чего ему потребовалось, чтобы Саша срочно писала письмо?

Сплошные загадки…

«А, буду еще голову ломать!» — Саша махнула рукой и снова принялась рассматривать двор. Итак, что же осталось? Ну, конечно, осталось самое главное: посадить деревья, кусты. Вон сколько ямок бульдозер накопал. Для деревьев, наверное. И цветочные клумбы можно сделать. А на газонах лучше всего посеять траву, чтобы густая была, ровная. Очень красиво будет… Только вот землю с асфальта убрали бы. Зачем тут земля? Ее на газон надо было точнее сваливать. Правда, и шоферов винить трудно: на узкой асфальтовой дороге машинам развернуться было негде, и потому часть земли на газон не попала.

Солнце за три дня подсушило лежавшие на асфальте земляные бугры, они уже не чернели сочными кучками. Вот удивительное дело: пока не обращала на них внимания, то, казалось, так и должно быть. Лежат себе земляные навалы и лежат.

А сейчас они просто глаза ей мозолили. До чего же, в самом деле, некрасиво. И сколько их! Саша вытянула шею, посчитала: четырнадцать куч. Весь двор уродуют. Неужели тетя Паша не видит? Да разве одна только тетя Паша! Все жильцы мимо ходят, и будто никого это не касается, будто никому они не мешают. А ведь мешают. Вон Леля наехала своим трехколесным велосипедом на кучу. На таком бугорке ее неуклюжему тихоходу и перевернуться ничего не стоит. Тогда уж на весь двор будет реву! И Сережка не видит, что его проказница творит. Сидит на лавочке, бумажку стеклом прожигает. Тоже занятие!

— Сережа! — крикнула сверху Саша. — Гляди: свалится твоя сестричка.

— Да ну ее! — отмахнулся Сережка.

Не успел он круглым увеличительным стеклом вновь собрать солнышко в яркую точку, послышался звонкий плач Лели. Свалилась все-таки неосторожная наездница. Лежит, раскинув руки, и заливается.

Подбежавший Сережка сначала успокаивал сестренку, потом, рассердившись, шлепнул ее и снова отправился на лавочку — прожигать бумажку. На Лелю, продолжавшую плакать, уже не обращал внимания.

«Брат заботливый! — Саша ругнула про себя Сережку. — Чем колотить сестренку, взял бы лопату и поработал…»

Но ждать от Сережки такого подвига было бесполезно. От бумажки, которую он жег стеклом, уже вился сизый дымок.

Саша отыскала в кладовке лопату, надела туфли на толстой подошве и отправилась на улицу.

Если бы сразу перекидать землю на газон, как только ее привезли и свалили здесь, то это бы и труда никакого не составило. А теперь земля подсохла, немало ног прошлось по ней, и потому лопата никак не желала входить в твердый грунт. Изо всех сил помогая ногой, Саша кое-как отковырнула первый крохотный комок чернозема и бросила его на газон. Затем дело пошло лучше. Через минуту ямка углубилась, расширилась — сделалась маленькой ямой.

— И я хочу.

Рядом с Сашей стояла Леля. Слезы на глазах ее уже высохли.

— Иди домой, — сказала Саша, — и возьми лопатку. У тебя есть маленькая лопатка?

— Есть маленькая лопатка.

Леля со всех ног кинулась к своему подъезду.

…Саша не могла надивиться: это просто какое-то чудо! Иначе не назовешь. Столько дней у всех на виду лежали эти кучи земли, под ногами мешались, и никто, решительно никто не обращал на них внимания. А сейчас чуть не дерутся из-за лопат. Все хотят работать. Сережка уже давно забыл о своем стекле и долбит ломом кучи — то у Саши, то у Веры. Помогает. Чтобы землю им было легче на лопаты подхватывать. Невдалеке и Женя трудится. Она не сразу принялась за работу. Сначала все смотрела, раздумывала. И лишь потом, когда тетя Эмма с улыбкой сказала ей: «Бери, бери лопату, не стесняйся, тебе особенно полезно поработать», Женя взялась за дело. А Саше тетя Эмма подмигнула веселым карим глазом и шепнула:

— Умница! Такое хорошее дело придумала!

И Вадик работал. Лопатка у него была детская, жестяная, но трудился он на совесть. Даже бусинки пота выступили на высоком лбу.

Шура тоже спустилась во двор. Подошла к Саше:

— Дай я покопаю. Отдохни.

Саша с удовольствием отдала ей лопату. Она и в самом деле устала, и приятно было, что Шура, кажется, совсем перестала чуждаться ее. И не только ее. Раньше и к ребятам не подходила, словно боялась их. Все стороной старалась прошмыгнуть да побыстрей.

Работа двигалась. Только и слышно было, как звенят и шаркают по асфальту лопаты. С пяток куч уже окончательно переселились на газоны, а другие так похудели, что и кучами их назвать было смешно.

И как раз в это время появился на своем пропыленном велосипеде Витька Черенок.

— Привет, хлопцы! Вот это поработали! — проезжая мимо ребят, похвалил он. Руль Черенок молодецки держал одной рукой, а другой приветственно помахивал в воздухе. — Хорошую расчистили мне дорогу!

— Ты, путешественник, лучше слезай поскорей, — заметила Саша, — да бери лопату. А то на твою долю ничего не останется.

— Думаешь, плакать буду! — Черенок, показав редкие зубы, рассмеялся. — Как-нибудь переживу. Верно, Сереж?

Сережка воткнул лом в землю, вытер рукавом мокрые волосы.

— Будет тебе, хватит, — не слезая с машины, посочувствовал Витька. — Вон как пропотел. Идем ко мне.

— А он не пойдет с тобой! — с вызовом сказала Вера. — Он мне помогает!

— Сиди уж! — покривился Витька. — Помогает! Раба себе нашла!.. Идем, Сереж, вещь одну покажу.

И тогда Саша, будто огнем, резанула Витьку взглядом:

— Черенок! Если сам не хочешь работать, зачем других сбиваешь?

Витька на секунду осекся. Но лишь на секунду. Обняв свободной рукой Сережку за плечи, крутнул педаль.

— Да ну их… эксплуататоров! Идем, Серега, не пожалеешь.

И Сережка подчинился. Зашагал рядом. У подъезда Витька лихо соскочил с велосипеда, толкнул его вверх по ступенькам, и ребята скрылись в темном провале двери.

— Вредный Витька, — сказала Шура. — Вы когда убежали на луг, то он все ваши рисунки нарочно портил. Проедет по луже и черкает, черкает. А больше всех твой, Саша, рисунок портил, где ты человека с ящиком нарисовала и собаку.

Стертые буквы

В тот день, когда ребята убрали с дороги землю, все делалось словно по заказу. Не успели они налюбоваться чистой асфальтовой дорогой (по такому случаю даже подмели ее), явились две работницы с мешком и граблями. Мешок, хотя и большим выглядел, но был не тяжелый. Женщина без труда несла его на плече, будто две подушки в мешке лежали. Только это были никакие не подушки, а семена, из которых трава должна потом вырасти.

Одна работница горстями рассыпала семена по газону, а вторая тут же водила по земле железными граблями, чтоб семена поглубже ушли в землю, где им прорастать легче, потому что влаги там больше.

Это тетя Эмма так объяснила. Но Саша и сама бы, наверное, про все догадалась. Ясно ведь: если семечко будет лежать сверху, то оно сухим останется. И дождь его намочит, так все равно ветерком обдует, и оно опять сухое. А без воды сколько бы семечко ни лежало, никогда не прорастет.

— Теперь бы хорошего дождичка, — поглядев на небо, сказала тетя Эмма. — Бюро прогнозов обещало кратковременные осадки.

Когда тетя Эмма глядела на небо, оно совсем чистое было. А ближе к вечеру, как и предсказывали синоптики, стали собираться тучи, и еще немного погодя на асфальт шлепнулись первые крупные капли. Через минуту вся дорога блестела, как река. Дождь припустил такой сильный, что по стеклу лили сплошные струи, и дом на противоположной стороне двора весь колебался, как живой, как изображение на экране плохо отрегулированного телевизора.

Саша открыла балконную дверь и поразилась: земля во дворе, утратившая было свою яркость, снова лежала внизу черная, как уголь.

«Вот семена-то как сейчас радуются!» — счастливо подумала Саша.

Дождь шел весь вечер. Под шум дождя Саша и заснула.

А утром открыла она глаза — во все окно синело небо. Зеленый склон, далекие домишки, по крыши утопающие в яблоневых садах, высокие кубики заметно подросших домов, школа — все было залито солнцем. Уж не сон ли вчерашний буйный вечерний дождь?

Саша побежала в большую комнату — посмотреть на двор. Нет, не сон. Черная, влажная земля будто говорила: «Я напилась. Я хорошо напилась!»

Все радовало и волновало Сашу. Она вышла во двор, не поленилась откопать семечко, вчера только брошенное в землю. Ну, конечно, не напрасно лил дождь: набухло семечко, потяжелело. Скоро тонким червячком вылезет из него росток.

Саша нагнулась, положила семечко на место, завалила влажным комочком земли.

— Расти, маленькое, — прошептала она.

Днем Саша несколько раз выходила на балкон. Ей доставляло удовольствие смотреть на черный прямоугольник газона, в котором (она словно чувствовала это) в тысячах пробудившихся семечек начинает шевелиться и жить будущее зеленое море. Неожиданно она заметила на газоне окурок, и Саше сделалось обидно, что у кого-то не дрогнула рука бросить окурок на такой нарядный, красивый, свежий газон. Она успокоилась лишь после того, как сошла вниз и палкой, чтобы не наступать на землю, достала окурок.

Но вечером на том же месте уже валялось два новых окурка. И тут Саша заметила жильца из третьего подъезда. Он стоял на балконе второго этажа и, опершись о перила, курил папиросу.

«Неужели это он? Неужели бросит?» — Саша смотрела на курившего с такой неприязнью, что если бы тот поднял голову и увидел сердитое лицо девочки, то, наверное, очень удивился бы. Но жилец на Сашу не посмотрел. Он докурил папиросу и преспокойно, словно в урну, бросил на газон окурок.

Саше хотелось крикнуть ему: зачем так делаете? Но не могла же она и в самом деле крикнуть.

Однако и смириться она не могла. Тем более, что и Семен Ильич подзадоривал:

— Зачем шарик на плечах носишь? Только уроки учить да пятерки получать? Думай, мысли, соображай.

Когда достаточно стемнело, Саша взяла кусок мела и очень крупными печатными буквами — с любого этажа читай — вывела на асфальте: «НЕ БРОСАЙТЕ НА ГАЗОНЫ!»

Семен Ильич наблюдал за дочкой с балкона. Открыв Саше дверь, он с одобрением сказал:

— Теперь вижу: шарик у тебя работает правильно.

— Ты думаешь, поможет?

— Такие крупные буквы. Так красиво написано. А главное, строго и категорично. Очень хорошее сочинение…

Неизвестно, видел ли жилец со второго этажа Сашино «сочинение», может быть, он просто в командировку уехал или накануне вообще твердо решил бросить курить, во всяком случае, к трем старым окуркам за весь день не прибавилось ни одного. Саша торжествовала. На следующее утро, едва проснувшись, она помчалась на балкон. Взглянула вниз и… опешила. Нет, на газоне валялись все те же знакомые три окурка, а вот слова, белевшие на асфальте, призывали совсем к другому: «БРОСАЙТЕ НА ГАЗОНЫ!!!»

Только после этого Саша увидела на балконе Витьку. Он стоял в майке, согнув руки (так лучше были заметны, мускулы), и широко улыбался.

— Юмор! — хохотнул Витька. — Во дают! Бросайте на газоны!

Это довольное, хитровато-радостное выражение на Витькином лице и выдало его.

— Твоя работа? — спросила Саша.

Наверное, Витька понимал, что отпираться бесполезно, а может, ему хотелось похвастать своей изобретательностью, как бы там ни было, он сказал, хлопнув себя по лбу:

— Во голова! Две буквы стер, и все наоборот!

Саше захотелось сказать самые обидные слова, какие могла бы придумать.

— Удивляюсь, — покривив губы, сказала она, — ведь посмотришь на тебя и не подумаешь, что ты… просто-напросто набитый дурак.

Как реагировал Черенок на эти слова, Саша не стала интересоваться, ушла с балкона.

Признание

В тот же день Витька Черенок подстерег Сашу возле молочного магазина. А заметил ее, когда она в магазин шла. Привалившись плечом к забору и держа ноги на педалях, стал ждать.

Саша вышла из магазина с бидоном в руке.

«Налечу на нее, вышибу бидон, пусть знает!» — мстительно решил Витька. Он набрал скорость и помчался прямо на Сашу. Она увидела его, когда он был совсем рядом, и в последнюю секунду успела отскочить в сторону. Круглыми от испуга и недоумения глазами смотрела в его согнутую удаляющуюся спину.

А Витька и сам с испугом переживал случившееся. «Хорошо вышло, что успела отскочить. Ведь мог и покалечить». Он вдруг представил, как Саша могла бы сейчас лежать на дороге, в луже крови, со сломанной рукой или ногой. Даже сердце у Витьки оборвалось. Он круто повернул руль. Жива, здорова, вон, идет себе и, конечно, ругает его вовсю. А напугал он ее все-таки здорово! В другой раз потише будет. А то раскудахталась: «набитый дурак!».

Обернувшись, Саша увидела Черенка. Хоть он и не мчался, как минуту назад, а ехал к ней тихо, спокойно, на всякий случай она встала за дерево. Так не сумеет наехать.

— Не дрожи, — усмехнулся Витька. — Очень ты мне нужна!

— Дрожать! — оскорбилась Саша. — Не собираюсь. Если хочешь знать, я ни капли тебя не боюсь. Потому что ты сам трус.

— Это я — трус?! — От изумления Витька зачем-то резко затормозил и едва не выскочил из седла.

— Трус и вредитель, — подтвердила Саша.

Витька решил, что подобные обвинения звучат по меньшей мере смехотворно. Вредитель — ладно, но что он трус… Юмор!

— Просто наследственность у меня такая, как говорит папаня. В деда я. Он жуть до чего буйный был. Самый первый драчун в деревне. И сильней никого не было, чем дед. Медные пятаки пальцами гнул…

— И все же трус ты, — повторила Саша. — Все исподтишка делаешь. И нападаешь, как трус, потихоньку, из засады.

— Почему это потихоньку? Я навстречу тебе ехал. Ты видела меня. Потому и отскочить успела. И что буквы вчера вечером стер — тоже ведь не отказался.

— А про звонок ты хотел признаться? — подколола Саша. — Помнишь, который сам оборвал.

— Подумаешь, звонок! Мелочь.

— А зачем отнял его?.. А! Боишься сказать! Ну, говори.

Витька, глядя под колесо, нахмурился.

— Это не твое дело… А зато все другое… — Но тут он неожиданно осекся и замолчал.

— Что другое? — насторожилась Саша. — Снова молчишь!.. Эх, трус ты! Недоговорщик!

— Ладно, — решившись, проговорил Витька и шумно вздохнул. — Школу вашу я поломал.

Все-таки суждено было прийти сегодня Саше без молока. Бидон выскользнул у нее из пальцев, и два литра молока белой лужей растеклись по земле.

Однако и пролитое молоко не так уж сильно огорчило ее. Подняла бидон, вытерла откатившуюся крышку.

— Зачем же ты это сделал? — пристально взглянув на Витьку, спросила она.

Он потупился, чувствуя себя кругом виноватым. И молоко из-за него пролила. Но отвечать что-то надо. Снова вот повторила: «Ну, зачем же ты это сделал?» А что ответить?

— Низачем. Так просто.

Саша накрыла пустой бидон крышкой.

— Говорила я, что ты вредитель, так вот — вредитель ты и есть. Самый настоящий вредитель. И не вали на деда. Дед твой совсем тут ни при чем. Таблицу разорвал, ящики утащил в овраг, переломал. Ну, кто ты, как не вредитель? Если бы я могла, отлупцевала бы тебя ремнем, как твой отец. Даже сильней еще! И на месяц бы посадила под арест!..

О других страшных карах Черенок уже не хотел слушать. Привстав с седла, он всей тяжестью навалился на педаль, другую и стремглав помчался в сторону улицы.

Воскресный день

Саша и раньше несколько раз видела Шуриного отца. Но как-то особенно не приглядывалась. А тут встретилась с ним на лестнице (он спускался вниз) и даже остановилась. Смотрела на него так внимательно, в упор, что он, пройдя мимо, оглянулся на площадке.

Она отвернулась и быстро побежала вверх. Действительно неприятное лицо: у рта — жесткие складки, под глазами — мешки, а сами глаза красные, воспаленные. «Бедная, — подумала она о Шуре. — Достается ей… Интересно, что она делает?..»

Миновав четвертый этаж, Саша поднялась выше и тихонько постучала в дверь Шуриной квартиры.

Открыла ей сама Шура. Обрадовалась, увидев Сашу, Но обрадовалась нешумно, сдержанно. Вышла на лестничную площадку, прикрыла дверь.

— Ты за цветком пришла?

— Нет, — ответила Саша, — не за цветком. Просто соскучилась. За тобой пришла.

— За мной? — Шура слабо улыбнулась.

— Идем ко мне! Поиграем, книги посмотришь. Или порисуем… Идем?

— Я маму спрошу, — сказала Шура.

Через минуту она снова появилась и, довольная, сообщила:

— Разрешила.

…Оказалось, что Шура очень любит читать. Книги она брала в школьной библиотеке. Девочки вспоминали, кто из них какие книги читал, какие мечтают прочитать.

Они сидели в Сашиной комнате, у распахнутого окна, Солнце, отработав полную дневную смену, уже подумывало о заслуженном отдыхе — начало спускаться с высоты, и длинные лучи его теперь освещали левую сторону комнаты, где стоял книжный шкаф.

В передней щелкнул замок. Кто-то пришел. Саша выскочила, распахнула дверь.

— Папа! Где ты так долго пропадал? Сегодня же суббота.

— В шашки хочешь сразиться?

— Все равно не отыграешься. Общий счет 19:11 в мою пользу… Папа, познакомься. Это тоже Саша. Но я зову ее Шурой.

— Мне кажется, мы, в общем-то, знакомы, — подавая Шуре руку, сказал Семен Ильич. — Ты живешь на пятом этаже?

— Ты молодец, папа! — обрадовалась Саша. — Все знаешь.

— Ну, какие мировые проблемы вы тут решаете? — оглядывая комнату, спросил Семен Ильич. — Или все бумагами шуршите? Ай-яй-яй, это в такую-то погоду!

— Папочка! — Саша положила руки отцу на плечи. — Идем завтра на пляж? Вода, говорят, такая теплая! Папочка, завтра же ты свободен…

— А что! Это, пожалуй, — отец придавил Саше нос, — талантливая идея!

— И Шуру возьмем!

— Шуру? — Семен Ильич оглядел сверху потупившуюся девочку, сказал с сожалением: — Эх, какая ты еще беляночка! Загорать-то думаешь?

За все время шумного этого разговора Шура и слова не промолвила. Для нее все было так необычно, диковинно.

— Значит, идем! — Саша захлопала в ладоши. — Папа, в девять не поздно?

— Как раз.

— Шура, я жду тебя в девять, не опаздывай. Задержишься на минуту — сама прибегу!

Саша даже не спросила Шуру, позволят ей идти на реку или не позволят. В самом деле, скоро месяц каникул, а у нее руки как молоко…

Утром, без пяти минут девять, Шура чуть слышно постучала в Сашину дверь, и Саша, открывшая ей, оживленная, радостная, не заметила на лице Шуры только что вытертых слез. А Шура не стала жаловаться, как трудно было уговорить мать отпустить ее. Чуть не целый час, шепотом, на кухне, чтобы не разбудить отца, она упрашивала мать, плакала и снова упрашивала. Хорошо хоть отец, крепко спавший после вечерней попойки, не проснулся. Что бы сказал отец — неизвестно. Мог бы сказать: «Сгинь с глаз!», а мог бы и стукнуть кулаком по столу: «Сиди дома!» И тогда уж слезы не помогут, еще хуже будет.

К реке ехали автобусом. Народу было много, и девочки, тесно прижавшись друг к другу, сидели на одном узком диванчике. Чтобы Шуре было удобнее сидеть, Саша обняла ее рукой за плечо и время от времени спрашивала:

— Хорошо сидишь? Не упадешь?..

Боком она чувствовала остренькое плечо Шуры и думала о том, как было б замечательно, если бы Шура приходилась ей сестрой, они жили бы вместе и у них был бы один, общий папа. Сашин папа. Он никогда бы не обижал Шуру, и ей незачем было бы плакать и хмуриться. А то на лбу у нее уже две морщиночки видны. Как задумается, так и видны, будто ниточки.

А Семен Ильич, словно угадав ее чувства, сказал, когда они вылезли из автобуса:

— Народу-то! Девочки, возьмитесь за руки, не потеряйтесь.

И обе Саши до самого пляжа шли рядом, держась за руки. Чем не сестрички — маленькая и большая.

По деревянному настилу, лежавшему на толстенных металлических понтонах, они прошли через реку на зеленый остров, где и трава стояла высокая, и росли кусты, и тихая вода чуть накатывала на белый песчаный берег.

Плавать Шура не умела, и пока девочки с визгом, и смехом барахтались на мелководье, Семен Ильич, с удовольствием подставив спину горячим лучам, стоял, будто часовой, на берегу и смотрел на расшалившихся подружек. Он вдоволь позволил накупаться им (вода и в самом деле была теплая). Однако, едва они выскочили на берег, Семен Ильич тут же сграбастал своими ручищами Шуру, накрыл полотенцем и, сколько ни пищала она, не отпустил до тех пор, пока спина ее не сделалась розовая. Потом и Саше пришлось постонать в его могучих руках.

— Теперь, — скомандовал Семен Ильич, — бегать, скакать, валяться, кувыркаться через голову, все разрешаю!

Отдав такое великолепное распоряжение, он коротко разбежался и, словно торпеда, врезался в воду.

У Шуры и рот и глаза округлились. И радостного смеха больше не сдерживала:

— Смешной он какой!

Потом все трое валялись они на песке. Семен Ильич показывал «зоопарк». Скрестит как-то пальцы — и тень от них то на живого зайца похожа, то на гуся, то будто собака бежит по песку. После «зоопарка» задавали примеры: кто быстрей сосчитает. Двенадцать умножить на двенадцать. Сорок умножить на полтора… Саша специально медлила с ответом. Но Шура все-таки считала хорошо.

— А кому на крейсере кататься? — вдруг спросил Семен Ильич и достал из сумки надувной матрас. — Сашок, считай!

Саша вскочила на коленки, ткнула себя в грудь:

— Спутник по небу летит и на землю нам кричит: не губите меня, поверните меня! Я на солнце улечу, весь до капельки сгорю… Ой, сама и вышла. Нет, папа, ты сначала Шуру покатай.

— Шуру так Шуру, — сказал отец и принялся надувать матрас.

Скоро ребра зеленого матраса распрямились, стали твердыми, щелкнуть пальцем — звенят. Семен Ильич приладил пластмассовую пробочку и, словно пушинку, поднял матрас и положил его на воду.

— Крейсер к отплытию готов. Шурочка, предъявляй билет и занимай место.

Саша сорвала с куста листок и подала Шуре.

— Пассажир, вот ваш билет! — И шепнула: — Ложись на матрас, не бойся.

Но Шура боялась. Стояла по колени в воде рядом с матрасом, а лечь не решалась.

— Ну, что же ты! Папа знаешь какой пловец! Папа, ведь ты правда был чемпионом?

— Не очень большим чемпионом, — скромно ответил Семен Ильич, — всего лишь чемпионом нашего института, но… пожалуй, и сейчас на стометровке в третий разряд уложусь. Так что располагайся, Шурочка, спокойно, отправляемся в путешествие…

Может, всего одну минутку и было боязно Шуре. Кругом вода, под животом — легкий, зыбкий матрас, до берега далеко. Вцепилась ногтями в тугой валик, зубы сжала… А схлынул испуг, и так хорошо сразу стало! Матрас чуть покачивается, вода серебряными зайчиками переливается и рядом — рукой может достать — Сашин папа. Волосы на лбу мокрые, улыбается ей:

— Как, пассажир, освоилась?

— Освоилась, — ответила Шура и ладошкой по звонкому матрасу похлопала…

А Саша лежала на теплом, почти горячем песке и смотрела на свою новую подружку. И ей было очень радостно оттого, что Шуре так весело и хорошо с ними. Но к этому чувству радости как-то неожиданно, само собой примешалось тревожное чувство боли: ну зачем бывает так? Родной отец, а от него только горе. Почему Шура должна страдать? Мечтает скорее подрасти и уехать. Лишь бы не видеть отца. Не любит она его. Потому что и отец ее не любит. Но почему не любит?.. И вообще, почему он такой? Может, с детства злой был? Непослушный был, скрытный, вредный, от которого одни неприятности людям…

И Саша вдруг поняла, что думает о Витьке Черенкове. Витька. Неужели и Витька, когда вырастет, может стать таким, как отец Шуры?.. Разломал школу! Да как он посмел?.. Но ведь посмел, разломал…

— Капитан! — Саша услышала бодрый голос отца. — Крейсер возвратился в гавань. Теперь ваша очередь.

— Потом, папа, — проговорила Саша. — Сейчас не хочется.

— Не возражаю. — Семен Ильич вышел на берег и бросил матрас на песок. — Тем более, по корабельному распорядку, сейчас вроде бы самое время заправиться.

Он расстелил газету и стал выкладывать всякую снедь. Красные головки редиса, сыр в баночках, бутерброды с маслом. И литровая бутылка компота была у него в запасе.

И Шура достала из своей тощей сумочки кусок хлеба, яичко.

— Нет, так не годится, — сказал Семен Ильич. — Клади свои припасы в общую кучу. А когда будешь брать, закрой глаза. Повезет — яичко достанется, не повезет — скорлупку пожуешь.

— Ты, папа, скажешь такое! — Саша погрозила отцу пальцем. — Скорлупку! Ешь, Шура, все, что нравится.

Ела Шура неважно. Головку редиски сгрызла, кусочек хлеба взяла. От сыра стала отказываться.

Тут Семен Ильич снова взял командование в свои руки:

— На полное уничтожение продуктов даю ровно пять минут! Саша, где твои часы? Засекай время. Предупреждаю: кто не доест, того буду кормить насильно. Вот так, Шурочка, не смотри на меня умоляющими глазами. Слышала, как раньше гусей к праздникам откармливали? Подвесят гуся и заталкивают пищу в рот. Хочет не хочет, а глотает. Глядь, к празднику и раздуется, что поросенок. Вот и тебя буду так кормить. Подвешу и буду сыр да редиску заталкивать. До тех пор, пока Сашу не догонишь.

Семен Ильич взял самый большой бутерброд.

— Ну, открывай рот.

Шура заморгала и… в самом деле открыла рот.

Саша чуть не подавилась со смеху. И Шура вслед за ней рассмеялась.

Насильно кормить никого не пришлось. Хоть в пять минут и не уложились, но съели все. Шура даже по животу себя похлопала:

— Тоже как поросенок буду.

— Папа, — вытерев губы, спросила Саша, — а вот мальчиком каким ты был?

— Маленьким.

— Нет, ты, папа, не шути. Скажи: ты когда-нибудь дрался? С мальчишками.

Семен Ильич закрыл один глаз, смешно вытянул губы.

— Представь себе, такой грех за мной водился. На боевом счету у меня штук пять разбитых носов, не меньше.

— Ого-го! — удивилась Саша. — А ты когда-нибудь вредничал?

— Сашок, все мы в свое время были немножко вредными.

— Почему же ты сейчас невредный? А совсем наоборот, добрый? И не дерешься.

— Ты такие трудные вопросы задаешь, что сразу и не ответишь. — Семен Ильич лег, взял в горсть песок. Смотрел, как он тонкими струйками течет между пальцев. Проговорил задумчиво: — Время идет, человек меняется. В поступках своих начинает разбираться. Другие ему помогают в этом. Особенно если это добрые люди. Тогда хорошо помогают. Знаешь, доброта — это очень большая сила. Куда сильней, чем зло или, скажем, ненависть… Моя мама была очень добрая. Вот этим, наверно, она прежде всего и вылечила меня от всяких болезней… Ух, какую философию развел я вам! Давайте лучше поговорим, например о дельфинах… Э-э, девочки! — вдруг спохватился Семен Ильич. — Да вы же у меня подгореть успели. Ну-ка, живо надевайте платья!

Зеленая роща

Как спала она, в трусах и майке, так сейчас и стояла на балконе. Да еще босиком, и косы были растрепаны. Стояла и все смотрела, смотрела вниз, на черный газон. Черный-то черный, да не совсем. Что-то изменилось в нем… Неужели?.. Хотела кинуться во двор, но застеснялась своего вида. Тогда схватила бинокль. Так и есть, показались! В круглых окулярах бинокля были ясно заметны проклюнувшиеся из земли тонюсенькие травинки. Ой, да сколько их! По всему газону торчат, как иголочки крохотные.

Но не долго Саша любовалась этим только что народившимся чудом. Взглянула случайно на Витькин балкон и… забыла о травинках. Точно на прежнем месте, привязанный к перилам, висел знакомый медный колокольчик. Он будто ждал — вот дернет она за веревочку, и зальется колокольчик призывным звоном.

«Дожидайся! — сердито подумала Саша. — Теперь начинаешь подлизываться. Вредитель! А я не буду звонить! Не хочу! Ишь, какой разоритель, школу разломал! Я этого, Черенок, никогда тебе не прощу! И вообще, надоел ты мне хуже горькой редьки! Возьму вот и обрежу сейчас веревку…»

Саша и ножницы в кухонном столе уже разыскала, но… подержала их, пощелкала перед носом блестящими острыми концами и раздумала резать. Пусть висит, не мешает. И про отца почему-то вспомнила: тоже ведь не паинькой когда-то был…

А незадолго до обеда началось во дворе такое, что все, кто был в этот час дома, высыпали на балконы.

На тяжелом грузовике с большим прицепом приехал целый отряд работниц. Со звоном и стуком они в несколько секунд посбрасывали на землю лопаты, грабли, ломы. Затем тут же, без промедления, и сами, будто горох, высыпали из машины.

И вот на машине и прицепе уже откинуты борта. А там, словно два высоких зеленых стога, прижатые друг к другу, стояли деревья.

И началось! Две работницы подтаскивали к самому краю прицепа очередное дерево с тяжелым комом земли, закутанным в тряпку. Тряпку подхватывали сразу десяток рук, и дерево, будто ребенка, несли к яме. Не ошиблась тогда Саша, полагая, что ямы для деревьев выкопаны.

Сгрузили пяток деревьев — машина дальше поехала. Опять сгружают. И встают одно за другим деревья. И вдоль дороги стоят, и дальше в глубине двора. Правда, сначала по-всякому встали они: и прямо, и косо, иные вообще вот-вот лягут. Но такой беспорядок — лишь на несколько минут. Подхватит «пьяное» деревце работница, выровняет, а другие тотчас со всех сторон засыпают яму. Землю вокруг ствола притопчут, а потом еще и «тарелку» сделают.

Саше ничего не стоило догадаться, зачем нужна эта «тарелка». Чтобы вода широко не растекалась, когда будут поливать дерево. И, словно в подтверждение ее догадки, из-за угла дома показалась приземистая машина, на пузатом боку которой была нарисована голова слона с поднятым хоботом.

Машина остановилась возле крайних деревьев, теперь уже стоявших в своих «тарелочках» ровно, как свечки. Работница вытянула откуда-то конец длинного шланга, подтащила его к дереву. Секунда, и серебряная струя воды полилась в «тарелку».

Во второй половине дня грузовик с прицепом привез новую партию деревьев. И весь следующий день продолжалась эта веселая и горячая работа. И когда все наконец было закончено, то людям, особенно тем, кто пришел вечером с работы, показалось это настоящим чудом. Будто по какому-то чудесному колдовству вдруг поднялась и ласково зашумела в их дворе настоящая зеленая роща. И кустов сколько! Стоят сплошными живыми барьерами.

Два раза Саша принималась считать деревья и оба раза сбивалась со счета. В общем, если и нет двухсот, то чуть-чуть не хватает, может, всего какого-то десятка. Вдоль косой дорожки через весь двор тянулась аллея березок. В центральной части посадили много лип, а ближе к их дому стояли тонкие рябины. На них уже желтели кисти ягод.

Деревья выглядели такими свеженькими, зелеными, нарядными, что каждое из них Саше хотелось погладить. Но рябинка, росшая как раз напротив ее балкона, почему-то особенно была мила ей. В полуметре от земли стволик у нее раздваивался и дальше, вверх, ветви тянулись рядом, как две сестрички. Одна ветвь потолще, другая тоньше.

Саша улыбнулась: «Все равно, как я и Шура».

Она взглянула на балкон пятого этажа. Интересно, спросить бы Шуру: какое дерево больше всего нравится ей? Может, и она указала бы на эту рябинку… Но Шуры на балконе не было. И Витьки Черенка не видно. Вчера тоже он на балконе не показывался. Странный какой-то. Безразличный. Словно ничто не волнует его. Посадили деревья, и пусть. Не посадили — не надо. Опять, наверно, уехал на своем велике. Обрадовался, что отец в командировке. Полная ему свобода. Мать на работе, на бабушку внимания не обращает.

«Позвонить, что ли? Вдруг дома…» Но Саша вспомнила, как три дня назад не хотела звонить Витьке, даже веревку собиралась отрезать. Она еще тогда уверяла себя, что никогда не простит Витьке разгромленной школы. Не простит… А хорошо — не прощать? Станет от этого Витька лучше?..

Опершись локтями на крашеное перильце балкона, Саша стояла в задумчивости, трогала пальцем вмятинку у виска. Она еще никогда не задумывалась над такими вещами: хорошо это или плохо — не прощать чужую вину? А вот сейчас ей хотелось понять это… Отец о доброте тогда говорил. Что доброта — очень большая сила. Наверное, так. Вспомнить, с Черенком как было. Если к нему по-доброму, он скорее слушался. Да, слушался. А стоит им поругаться, сразу начинает вредничать. Сколько раз так было. Что же, значит, выходит? Прощать?

Теперь Саша теребила пальцами конец косы. Как трудно это понять. Все, конечно, прощать нельзя. Есть вещи, которые невозможно простить. Например, если изменил Родине… Но то совсем другое… А в малом, наверное, лучше прощать. Ведь кто не прощает? Злые. «А я какая? — спросила себя Саша. Она посмотрела на рябинку с двумя стволиками и улыбнулась. — Нет, нет, только не злая. Не хочу быть злой».

Она протянула руку и подергала за веревочку. «Звонит! — подумала радостно. — Только бесполезно, его же нет дома». Но, к ее удивлению, балконная дверь открылась и показался Витька. И он немножко с удивлением, немножко с радостью смотрел на нее:

— Это ты позвонила или…

От его непривычной робости ей сделалось смешно.

— Или воробышек сел на веревку, ты хочешь спросить? Нет, я позвонила, не воробышек. Ну, — она показала на двор, — как тебе нравится такая картина?

— Ничего, — поглядев на деревья, ответил Витька. — Снаряды хорошие.

— Какие снаряды? — не поняла Саша.

— А на рябине. Для трубки…

— Только посмей!

— Не сейчас. Когда созреют. Тяжелые снарядики. Как плюнешь, на другой конец улетит.

Саша почти до самых ушей подняла плечи. Невозможный! Неисправимый! Но все-таки сдержалась. Не стала кипятиться и спорить.

— Ну, а чем сейчас занимаешься?

— Камеру чиню. Опять спускает.

— И не надоело тебе, гоняешь как бешеный.

— А чего делать? Книжку твою прочитал. Отдать? — Витька скрылся на секунду и появился с книгой.

— Тоже бросать будешь? Лучше не надо. У меня удочки нет.

Саша вышла на лестницу, и Витька, открыв свою дверь, отдал ей книгу.

— Ты чего вообще такой?.. — спросила Саша. — Кислый?

— Почему? Обыкновенный. — Витька вздохнул и добавил: — Бабушка болеет.

— А что с ней?

— Кто знает. Старая. Лежит… Ну, я пошел. Клей засохнет.

Ребячий комиссар

Каждый день по два-три раза приезжала во двор пузатая машина с нарисованным на боку слоном. Напоит несколько десятков деревьев и кустов и снова спешит к реке за водой.

Саша, возможно, не сразу бы додумалась сама, зачем так обильно нужно поить их деревья. Ведь под обычные деревья, которые везде растут, не льют воду. Но они растут себе преспокойно.

А тетя Эмма все подробно объяснила. У обычных деревьев корни на много метров под землей расстелились и в стороны, и в глубину. Они воду себе везде отыщут. А у этих деревьев, которые во дворе посадили, длинные корешки подрублены, и если не давать сейчас деревьям много воды, они могут погибнуть.

Рассказывала тетя Эмма, а ребятишки слушали, открыв рты, и очень радовались, когда из-за дома, пофыркивая, вновь появлялась огромная поливайка с резиновой трубой, похожей на длинную живую змею.

А в субботу машина не приехала. Воскресенье наступило — снова не видно ее. И как нарочно, день выдался такой жаркий, что не только деревьям, но и ребятишкам все время хотелось пить. То и дело бегали они в свои подъезды, чтобы приложиться губами к стакану с прозрачной вкусной водой.

Ребятишкам что, сбегали и напились! А деревьям: липам, рябинкам, березкам — что делать? Был бы голос, попросили бы пить. Но нет у них голоса. И ног нет. А самое главное, длинные корешки еще не выросли. Вот и стоят, бедняжки, страдают молча.

Хоть ребятишки и добрый народ, но вряд ли догадались бы о мучениях молодых деревьев. У ребятишек свои дела важные, игры интересные. Да только беспокойная тетя Эмма, которую во дворе уже многие называли «ребячьим комиссаром», снова тут как тут. Оказывается, она уже звонила по телефону в трест зеленых насаждений и выяснила, почему второй день не приезжает поливальная машина. Тете Эмме так ответили: «У рабочих треста выходные дни. А вообще есть распоряжение машину к вам больше не посылать. Вы у нас не одни. Деревья вам посадили, дальше ухаживайте своими силами».

Яснее этого и не скажешь. Тетя Эмма с дворничихой переговорила, с домкомом, а потом к девочкам подошла. Они в классики играли.

— Ну, пионеры, что будем делать?

— А что, тетя Эмма, делать? — живо откликнулась Вера.

— А то, что день-два, и начнут наши зеленые друзья сохнуть. Видите, листочки стали никнуть… — И тетя Эмма рассказала о своем телефонном разговоре с трестом зеленых насаждений.

Через час с небольшим, после шумного совещания на квартире «ребячьего комиссара», был составлен план помощи зеленым друзьям. За каждым пионером, который добровольно вызывается ухаживать за насаждениями, закрепляется по нескольку деревьев или кустов. Эти деревья и кусты он должен поливать, особенно в жаркие дни. Работа добровольная. Кто не хочет, пусть не поливает. И еще было решено, что пока не каждому можно доверить такое ответственное дело. Леньке, например, Вера сказала:

— Сразу деревья тебе не дадим. Видно, какой ты работник. Если докажешь делом, тогда дадим. Еще и табличку на твоих деревьях повесим: «Шеф — Леня…» Как твоя фамилия?

— Шариков, — уныло сказал Ленька.

— Значит, так и будет написано: «Шеф — Леня Шариков».

— Ты не обижайся, Шариков, — сказала Женя. — Это справедливо. Если тебе выделим дерево, а ты не станешь его поливать, оно погибнет. А сейчас, пожалуйста, поливай любое. Возражать не будем. Еще и спасибо скажем.

— А сама-то поливать будешь? — усмехнулся Ленька. — Ведро тяжелое, а ручки у тебя вон какие, белые.

— За меня не волнуйся, — ответила Женя и посмотрела на свои белые, нежные пальцы. — И необязательно носить полные ведра…

— Итак, ребятки, — подвела итог тетя Эмма, — за дело мы взялись нелегкое. Но, думаю, не осрамимся. Главное, начать. Почин, говорят, дороже денег. А кому начинать, как не пионерам. Верно? А когда жильцы увидят, что мы работаем, то и сами станут помогать. Непременно станут. Ведь всем хочется видеть свой двор красивым и зеленым. Так что нам только вначале будет трудно. Тут предложили вешать на деревья таблички с фамилиями пионеров. По-моему, это интересно. Что-нибудь еще придумаем. Сделаем… Есть вопросы?

— Вопросов нет, — сказала Саша. — Идемте распределять деревья…

Саша не искала себе «выгодных» деревьев. Вызвалась поливать почти самые дальние четыре березки. Но ей очень хотелось ухаживать и за той рябинкой, что росла напротив ее балкона. И она, даже покраснев от волнения, сказала об этом тете Эмме.

— Пожалуйста, — ответила та. — Но смотри, не будет ли тяжело? Пять деревьев…

— Что вы! — совсем зарделась Саша. — Я сильная. Каждое утро делаю зарядку.

Таблички на деревья, как известно, предложила Вера. Такие таблички она видела в каком-то поселке, куда ездила прошлым летом отдыхать. Там у каждого дерева был свой пионерский шеф, и об этом сообщалось на кусочке фанеры. Здорово, конечно. Ведь любому стыдно будет, если висит на дереве табличка с его фамилией, а само дерево засохло или кора на нем содрана.

Ждать, пока тетя Эмма что-то придумает с табличками, Саше не хотелось. Ладно, березки ее, так и быть, подождут немного, а вот для рябинки она должна сделать такую табличку, не откладывая, сегодня же.

И действительно, вечером табличка была готова. Причем самой Саше и делать почти ничего не пришлось. И упрашивать не пришлось. Только рассказала отцу о собрании у тети Эммы, он тут же выдвинул ящик с инструментом, взял пилку с острыми зубчиками и от широкого листа фанеры, стоявшего за шкафом, отпилил ровную маленькую дощечку. В один момент пробуравил две дырочки, а потом еще и наждачной шкуркой края протер. Дощечка получилась такая гладенькая, беленькая, что из рук не хотелось выпускать.

Красной шариковой ручкой Саша аккуратно вывела на фанерке: «Шеф — Саша Полякова». Продела в дырочку белый шелковый шнурок, завязала крепко и выскочила на лестницу. Конечно, бирку можно было бы сейчас и не привязывать: во дворе уже стемнело и вряд ли кто увидит ее, но Саша не могла ждать. Обкрутив веточку дерева шнурком, она и второй конец завязала крепким узлом.

— Теперь я ваша полная хозяйка, — погладив гладкие стволики, тихо сказала Саша. — Живите мирно, не ссорьтесь. Водички вам обоим хватит.

Хватит! А вчера и сегодня осталась неполитая. Саша пощупала землю. Под твердой корочкой земля была сухая.

— Бедненькая, пить хочешь, — снова тихонько сказала Саша.

Неожиданно у шестого подъезда (там горела электрическая лампочка) она увидела знакомую фигурку. Вера! С ведром! Саша побежала туда. В дверях схватила Веру за руку:

— Ты деревья поливаешь?

— А чего ждать? — Вера позвякала пустым ведром. — Ведь решили! У меня — четыре дерева. Две березы уже полила.

Саша хотела похвастать табличкой, но вдруг устыдилась. Таблички вешает, гладит, в любви объясняется, а Вера в это время носит воду и поливает свои деревья…

Дома Саша поставила в ванну ведро и до отказа открутила кран.

— Что за пожарная команда? — приоткрыв дверь, спросил Семен Ильич.

Узнав, в чем дело, он почесал за ухом:

— Поздновато, конечно… Хорошие дети уже в кроватях лежат, а те, которые еще лучше, могут немного и поработать. — Довольный своей шуткой, Семен Ильич вытащил из ванной наполненное ведро. — А ты, Сашок, возьми свое полиэтиленовое. Носить воду в большом ведре я тебе запрещаю. Категорически запрещаю!.. Ну, поехали. Тоже хочу быть сознательным гражданином.

«Никогда не прощу!»

«Ребячий комиссар» тетя Эмма оказалась права: лишь первые два-три дня были для ребят трудными. Потом стало куда легче. Принесет кто-то из них воду для своей липки или березки, а деревце уже полито — взрослые постарались. Папы и мамы. Многие из них перед уходом на работу не ленились напоить стройных зеленых красавчиков. Заодно и дочке своей или сыночку помочь.

А вскоре помощников еще прибавилось чуть ли не вдвое. Стодвадцатиквартирный большущий дом, стоявший напротив, строители наконец сдали, и, как на тесной муравьиной тропе, к дому одна за другой покатили машины, груженные домашним скарбом. Правда, новые жильцы не кинулись в первый же день поливать деревья.

— Им сейчас не до этого, — сказала тетя Эмма. — Разберутся с вещами, осмотрятся, тогда и почувствуют себя полными хозяевами. И дома, и во дворе.

И опять она не ошиблась. Через день-другой добровольцы с ведрами появились и в новом доме.

Травка к этому времени подросла, и Саша теперь прекрасно обходилась без бинокля, когда выходила на балкон и любовалась зеленоватыми бархатистыми коврами газонов.

В двух местах, у пятого и шестого подъездов, эти ковры были особенно густыми и зелеными. Сначала Саша не могла понять, отчего это. Семена посеяны в один день, земля одинаковая. Разгадка оказалась очень простой. Верин отец и еще один жилец со второго этажа каждый день рано утром поливают газоны из шлангов. Вера сама рассказала об этом Саше. И шланг показала. Обыкновенная резиновая трубка, метров шести длиной. Один конец надевается на водопроводный кран, а другим прямо из окна кухни или балкона можно великолепно поливать газон.

Дома Саша перерыла в кладовке все ящики с разной всячиной, но ничего подходящего не нашла. Тогда позвонила Витьке. Тот сказал, что у него шланга нет, а вот у приятеля Димки со старой квартиры — есть. Точно знает. Белая такая трубка.

— Мы еще с Димкой на спор тогда дули, — сказал Витька. — Он дул в один конец, я — в другой. Кто кого передует…

— Ну, хорошо, — нетерпеливо перебила Саша, — ты мог бы одолжить у него этот шланг?

— Почему одолжить? И так мне даст. У него этого шланга, — Витька развел руками, — вот такой моток!.. Съездить, что ли?

— Ой, Витя, пожалуйста! Когда ты поедешь?

— Сейчас и поеду, — сказал Витька. — Камеру будь здоров заклеил! Лучше новой.

Вернулся он часа через два. Без шланга.

— Дома никого у них нет… Завтра с утра пораньше махну…

Однако на другой день случилось такое событие, что если бы Черенок даже и привез шланг, то Саша, наверное, не раздумывая, изо всей силы отхлестала бы Витьку этим самым шлангом…

Глянула утром Саша в окно и, как говорится, чуть «не упала в обморок». Тонкий стволик ее любимой рябинки, которую она каждый день поливала, был кем-то безжалостно сломан, а верхушка его с зелеными листьями и красными кистями ягод лежала на земле. Саша стремглав вылетела во двор. Подняла с земли стволик. Смотрела на него, больно закусив губу. В последний год она плакала уже редко, а тут не могла сдержать слез. Да она и не сдерживала их, просто не думала о слезах. Они собирались в уголках глаз, скатывались по мокрым дорожкам щек и падали на землю.

— А вот плакать-то ни к чему. — Это к Саше подошла мать Лели и Сережки. Участливо похлопала ее по спине. — Что уж теперь делать, сломали. — И тут же сама покачала головой, сказала сокрушенно: — Ах, варвары! Ну что за варвары!..

Выправить стволик и укрепить в прежнем положении было невозможно. Лишь тоненький ремешок коры соединял его с деревом.

Опустила Саша обломанный стволик снова на землю и пошла к подъезду.

«Кто это мог сделать? Кто? — поднимаясь по лестнице, повторяла про себя Саша. — А что, если опять Черенок навредил?.. Нет, нет! — отогнала эту мысль Саша. — Он не мог…» И вдруг на предпоследней ступеньке третьего этажа она увидела две красноватые ягоды. Рябина?!

Саша разглядывала на своей ладони эти две прикрепленные к одному стебельку ягоды с таким удивлением, словно это были не ягоды обыкновенной рябины, а какие-то драгоценные, неизвестным образом попавшие сюда камни. Впрочем, камням она, видимо, поразилась бы меньше. Значит, тот, кто сломал дерево, живет в их подъезде?

Она поднялась на несколько ступенек выше и снова увидела одну ягодку. Всего — три! А больше ягод нигде не было видно. Витька! Это он! Он!

Саша остановилась против Витькиной двери. Ей хотелось изо всей силы застучать в нее кулаком. Ах, негодяй!

Кулаком загрохать она все-таки постеснялась, но резкий стук ее заставил Витьку тотчас подбежать к двери.

— Чего так бухаешь! — недовольно сказал он. — За трубкой еще не ездил.

— Ты можешь зайти ко мне? — пристально глядя Витьке в глаза, спросила Саша.

— А зачем? — насторожился Витька.

— Можешь, говорю, зайти?

Витька пощупал в кармане ключ и вышел на лестничную площадку.

— Ну, что дальше?

Она открыла свою дверь и кивнула:

— Заходи!

— Зашел! — сказал Витька и повторил: — Что дальше?

— А дальше, — не в силах больше сдерживаться, чуть не крикнула Саша, — дальше ты — негодяй! Вредитель! Вот ты кто! Говори, зачем сломал мое дерево? Рябинку. Ну?..

— Какое дерево? — сердито уставился на нее Витька.

— Ах, не знаешь, какое! — Саша схватила его за рубаху и потащила в кухню. — Смотри на свою работу!

Витька глянул в окно.

— Ого! Наповал! Только на меня-то чего взъелась? Я его не ломал.

— Не ломал? — выдохнула Саша. — А это что? — И показала две сросшиеся ягоды рябины. — А это что? — И показала третью ягоду. — Я их на лестнице нашла. На третьем этаже и на четвертом.

— Ну и что? — хмуро спросил Витька.

— Ах, снова не понимаешь? Ты их нарвал, чтобы стрелять из своей идиотской трубки!

— Ничего я не рвал!

— Так я и поверила! Ты и школу нашу не ломал!

— Я сказал про школу.

— Сказал! Когда две недели прошло. Ты все время нам вредишь. Стер на тротуаре «не»? Стер. Еще рисунки наши черкал. А когда землю убирали, кто над Сережкой смеялся? «Раб, эксплуататоры!» Ты смеялся. Леньку избил. Меня чуть велосипедом не сшиб. Молоко пролила тоже из-за тебя… Но я, Черенок, все тебе простила. Даже школу простила. А тебе все мало. Теперь рябинку мою сломал!..

— Говорю, не ломал! — вскипел Витька.

— Нет, сломал! — Саша прихлопнула по столу ладонью. — Не отказывайся! Больше некому. Тебе вообще наплевать на деревья. Все поливают, а ты на велике своем разъезжаешь. Но хватит, Черенок! Рябинку я тебе не прощу! Никогда не прощу! Я теперь… я теперь просто ненавижу тебя!

— Ненавидишь?! — Витька раздул ноздри. Глаза его потемнели. Саше даже страшно сделалось. — А я тоже тебя ненавижу! И деревья твои все поломаю! И кусты выдерну!

Витька метнулся из кухни, и дверь за ним так грохнула, что в раковину со стеклянной полочки свалилась мыльница.

Гроздь рябины

Ну и день начался! И часа не прошло, а столько неприятностей. И дерево сломано, и с Черенком поссорилась. Вон как дверью трахнул! Теперь уж ссора — надолго. Может, навсегда. Ишь, какой — все деревья он поломает, кусты выдернет! Пусть только попробует! И в милицию можно заявить. А пока надо предупредить тетю Эмму. Вдруг он и правда еще что-нибудь поломает. Сумасшедший какой-то.

Тетя Эмма, выслушав рассказ Саши, расстроилась. И не столько, казалось, из-за сломанной рябины, сколько из-за Сашиной ссоры с Витькой.

— Даже мыльница, говоришь, упала? — переспросила она, будто это было самое главное в их ссоре.

Саша кивнула.

— Да-а, сильно, выходит, рассердился, — задумчиво проговорила тетя Эмма и, помолчав, добавила: — Ну, а почему ты так уверена, что именно он сломал?

— Тетя Эмма, — потупившись сказала Саша, — я вам не хотела про это говорить, да теперь уж все равно. Знаете, ведь и школу нашу поломал тоже он, Витька.

— Вот как! — очень удивилась тетя Эмма. — Он что же, сам тебе признался?

— Сам. Недавно. Случайно это вырвалось у него. А для чего сломал, не хочет говорить.

— Мм… тогда другое дело. — Тетя Эмма вздохнула. — Трудный он мальчишка.

— Еще какой трудный! — охотно подтвердила Саша. — Знаете, как учителя в школе с ним мучились!..

Сломанный стволик рябины пришлось отрезать, а саму ранку тетя Эмма закрасила краской и завязала тряпочкой.

Теперь деревце стояло худенькое, забинтованное, как молоденький солдат, побывавший в бою. И странно: такое общипанное, перевязанное, оно почему-то стало еще дороже Саше. Может быть, потому, что она очень жалела рябинку. Березам она принесла по одному ведерку воды, а раненую рябинку напоила двумя.

Когда отец пришел с работы, Саша рассказала ему о беде, которая случилась с деревцем.

— Ну и разбойник этот твой Черенок! — садясь за чертежную доску, проговорил отец.

— Мой! Ты скажешь, папа! Мы так поругались, что теперь уж никогда не помиримся.

Саша поудобней уселась на диване, взяла книгу «Три мушкетера» и только раскрыла ее на 421-й странице, где отважный д’Артаньян получает сразу два таинственных письма, как в дверь негромко, но быстро и тревожно постучали.

«Шура!» — сразу подумала Саша.

Саша соскочила с дивана и открыла дверь. Не ошиблась, Шура. И тотчас по ее лицу поняла: что-то случилось. Глаза расширены, губы дрожат. Шура вошла в Сашину комнату и крепко притворила за собой дверь. Несколько минут смотрела Саше в лицо.

— Что с тобой? — прошептала Саша. — Говори.

Шура разжала кулак. На узкой ладошке лежала кисточка ягод рябины.

— У отца в кармане нашла.

— Ну? — Саше передалось волнение Шуры.

— Я еще днем нашла в комнате ягоду. Во дворе Витьку за дерево ругают, а я хожу и все думаю: откуда у нас ягода? Сейчас отец пришел с работы, пиджак на стул повесил. Я смотрю, а из кармана виднеются вот эти, красные. — Шура показала на кисточку ягод в своей руке. — Я на кухне маме сказала, что дерево сегодня сломали и Витьку ругают, а у отца в кармане — ягоды. Мама сначала не хотела спрашивать, а потом достала у него из кармана ягоды и говорит: «Откуда, Вась, у тебя рябина?» Отец смотрел, смотрел и вспомнил: «Вчера, говорит, вечером, рябину рвал»… Теперь понимаешь, кто сломал дерево? Он же вчера пьяный пришел… Что же теперь будем делать?

— Ой, не знаю… — Саша закрыла лицо руками.

— Я пойду, — подождав немного, сказала Шура. В дверях настороженно обернулась. — Отец чтобы только не знал. Прибьет.

Саша вошла в комнату, где за чертежной доской работал отец. Она снова опустилась на диван и молча смотрела в одну точку. Рядом сиротливо лежала раскрытая на 421-й странице книга.

— Видимо, тайны совершенно секретные? — не поднимая головы, спросил отец. — Или все-таки поделишься?

— Папа, ты можешь посоветовать, что мне делать?

Голос у дочери был такой, что Семен Ильич тотчас повернулся в ее сторону. Сказал без своего обычного шутливого тона:

— Я слушаю.

Когда Саша рассказала ему все и опять закрыла лицо руками, повторяя: «Что же мне делать? Что теперь делать?..», Семен Ильич подошел к ней, отнял ее руки от лица и сказал:

— Я не совсем понимаю твои терзания. Все совершенно ясно: надо пойти к Вите и попросить у него прощения.

— Прощения! — Саша подскочила на диване. — Да ты что?

— А ты что? — жестко сказал отец и отошел к своему столу. — Стыдно, да? А не стыдно было обвинять его? Вредителем обзывать? Эх, ты! Не узнала как следует, не проверила и — в колокола бухать! Иди к нему, извинись. И советую не откладывать. Если мне не доверяешь, обожди, мама сейчас придет, Но я знаю: она потребует того же самого.

Саша сидела согнувшись, будто придавленная тяжестью. Ее придавило не то, что она должна идти и просить у Витьки прощения, ее больно задел тон, каким говорил отец. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь раньше так разговаривал с ней.

Семен Ильич почувствовал ее состояние. Присел рядом, положил руку ей на голову:

— Не обижайся, Саша. Ты поступила плохо. И теперь должна набраться мужества исправить ошибку. Все могут ошибаться. Только не у всех хватает сил и души эти ошибки исправлять. Я хочу, чтобы у тебя хватило силы. Иди, дочка.

Саша вытирала платком слезы, а они все набегали и набегали. Отец снова сидел за чертежной доской, работал. Саша высморкалась, вздохнула и поднялась с дивана.

В дверь соседей она постучала едва слышно. Обождала немного и опять постучала. Щелкнул замок. Из щели чуть растворенной двери Витька смотрел на нее выжидательно и хмуро.

— Выйди, пожалуйста, сюда, — проглотив комок, сказала Саша. — Всего на одну минуту.

— Снова «выйди», — проговорил Витька. Но уже без злобы проговорил, скорее с любопытством.

— Я очень виновата перед тобой, — не глядя на него, быстро заговорила Саша. — Я очень прошу простить меня. Рябину не ты сломал. Совсем другой человек. Все, что я говорила тогда, ты, пожалуйста, забудь. Хорошо? Я очень тебя прошу. Слышишь, очень. Ну, прощаешь?.. Скажи…

Витька хотел сказать. Он так хотел сказать! Но он молчал. Стоял, словно обалдевший. Стоял счастливый. А у Саши снова брызнули слезы.

— Ну! — Она сжала кулаки. — Говори же!

Витька целый вечер потом мучительно размышлял: заметила она в полутьме лестницы или не заметила, как у него тоже совершенно непрошеные вдруг накатились на глаза слезы? Наверное, все-таки не заметила, потому что он сразу наклонил голову и, кое-как справившись с волнением, выдавил:

— Зачем ты спрашиваешь… Я не сержусь. Совсем не сержусь… Честное слово. — И, не зная, что еще сказать, добавил: — Ты не плачь, не надо. — И ушел. Он не мог не уйти. Иначе она обязательно увидела бы, что и он плачет…

Семен Ильич, подняв от доски голову, внимательно посмотрел на вошедшую дочь.

— Я попросила прощения, — сказала она тихо.

Отец улыбнулся, но хвалить Сашу не стал. Мурлыча что-то себе под нос, поработал несколько минут, а потом, словно бы невзначай, спросил:

— Скажи, пожалуйста, какой номер квартиры у Эммы Кирилловны?

— А кто это? — оторвавшись от книги, взглянула на отца Саша.

— Вот тебе и раз! Самый главный ваш заводила, «ребячий комиссар».

— Я не знала, что она — Кирилловна. Мы ее тетя Эмма зовем… Квартира восемьдесят первая.

— Спасибо, — сказал Семен Ильич и, застегнув верхнюю пуговицу рубахи, надел галстук.

— Папа, ты куда?

— Ох, и любопытная ты у меня! В гости пошел.

— К тете Эмме?

— Допустим.

— А зачем?

— А вот и не скажу! Что, съела?

— Папа, можно и я с тобой?

— Нет, Сашок, нельзя. Пойду один.

Рыжий апельсин

Витька потрогал на заднем колесе шину и поморщился. Перехвалил он камеру. Сказал тогда Саше, что воздух камера теперь держит лучше, чем новая. Вот тебе и держит! Вчера только накачивал, твердая была, как камень. А ночь постояла — уже не то, пальцем продавить можно. Если бы это переднее колесо было, не беда. Но колесо-то заднее. Главное колесо.

«Поменять, что ли, местами камеры? — Витька стоял возле велосипеда и в задумчивости ворошил свой рыжеватый чуб. — Сколько можно мучиться!» Однако, представив, какая это длинная канитель: отвинтить оба колеса, снять шины, поменять камеры да снова привинчивать колеса, — махнул рукой. «В следующий раз. А сейчас подкачаю насосом и — к Димке. А то опять умчится куда-нибудь на целый день. Он такой, бродяга… Трубку обязательно сегодня надо привезти. Саша так рада будет!..»

Саша. При воспоминании о ней губы у Витьки растянулись в улыбке. Улыбка получилась жалкая, словно у больного. Плакала. Просила прощения. У него просила. Да если по-настоящему, то отлупить его надо! Ведь только и делал, что вредил. А она — прощения просила…

В дверь тихонько стукнули. И сердце у Витьки стукнуло. Саша?..

Но это оказалась не Саша. На площадке, таинственно улыбаясь, стояла Вера и держала в руке письмо.

— Здравствуй! Это тебе, — сказала она и запрыгала вниз по ступенькам.

В жизни не получал Витька писем, запечатанных в конверт. Отец, уезжая в командировки, всегда адресовал письма матери. А тут на конверте черным по белому написано: «Кв. 57. Виктору Черенкову».

Конверт был заклеен. Неужто и Вера написала про что-нибудь эдакое… как в том письме, где он и самый лучший, и смелый, и красивый?

Витька взял ножницы и осторожно обрезал тоненькую кромку конверта. На листке было всего две строчки: «Виктор! Пожалуйста, зайди ко мне в 81-ю квартиру. Если можешь, то побыстрей. Тетя Эмма».

Когда просят «пожалуйста», «побыстрей» да еще не Витька, а «Виктор» — все бросишь и побежишь.

Тетя Эмма, впустив Витьку, сказала: «Доброе утро!» и предложила сесть к столу. И сама опустилась напротив. Тут же сидел и Вадик. Тонкими пальчиками, словно это было очень трудно, срывал с апельсина корку.

— Что гостя не угощаешь? — сказала тетя Эмма Вадику.

Тот сразу же взял из вазы самый крупный апельсин и протянул Витьке.

— Спасибо, — смутился Витька.

— Вчера тут разговоры нехорошие про тебя ходили, — быстро и с досадой сказала тетя Эмма. — Ты, пожалуйста, извини ребят. Они просто не знали. Теперь все выяснилось. Ты ни в чем не виноват. Так что забудем об этом… Я вот о чем хотела с тобой посоветоваться: как лучше уберечь нам деревья и кусты во дворе? Дерево сломали, кое-где ребятишки кусты уже потоптали. Это — сейчас. А что дальше будет? Останутся от нашего парка рожки да ножки. Как ты считаешь?

Как он считает? Да никак. Откуда он знает, что останется? Витька пальцем катал по столу апельсин.

— Часовых поставить, — сказал Вадик, очистив наконец кожуру. — С автоматами.

— Так уж прямо и часовых! — удивилась тетя Эмма. — И с автоматами!.. Нет, часовых нам не нужно, — снова глядя на Витьку, сказала она. — А вот пионерский зеленый патруль, я думаю, нам очень нужен. И хочу, Виктор, предложить эту работу тебе.

Витька перестал катать апельсин.

— Да, — продолжала «ребячий комиссар», — я всех ребят во дворе перебрала и считаю, что ты самый подходящий человек. Возьми в помощь себе еще двух-трех ребят и, пожалуйста, наводи порядок.

— Как же его наводить? — с недоумением спросил Витька.

— Сумеешь! — уверенно ответила тетя Эмма. — Скорее меня не послушают, а ты скажешь по-своему, и все мальчишки поймут, что по кустам бегать нельзя, траву вытаптывать необязательно, а ветки на дереве лучше оставить в покое. Ты же вон какой — и плечи, и голос! Авторитетный парень. Повязки зеленые выдадим. Согласен?

Витька придавил апельсин ладонью, пожевал губами, в окно посмотрел, на верхушки деревьев.

— А помощники кто будут?

— Подумай. Сам подбери.

— Ладно, — солидно сказал Витька. — Подберу. Сережку взять можно?

— Сам, Витя, думай. Когда подберешь, скажешь мне… Но это не все. — Тетя Эмма скрылась в другой комнате и вынесла оттуда лист фанеры. — Ты не смог бы напилить ножовкой таблички? На деревья вешать. У каждого дерева будет свой шеф. Тут, видишь, одна уже отпилена. Такой величины и делать.

— А когда надо сделать? — Витька хозяйски оглядел лист фанеры. Даже ногтем пощелкал по нему. — Сегодня надо?

— Ну, разве за день можно успеть?

— А чего тут такого! Сейчас разлинуем с Сережкой и — жик-жик, все попилим.

— Ножовка у тебя найдется?

Витька снисходительно заметил:

— У отца два ящика всякого инструмента!.. Значит, можно взять фанеру?

— Конечно. И апельсин в карман сунь. Забудешь.

— В карман не помещается, — сказал Витька, попытавшись запихнуть рыжего великана в карман штанов. Однако он тут же нашелся: опустил апельсин под майку. Потом Витька половчей ухватил лист фанеры и пошел к двери.

Женя получает заказ

Саша собралась идти в магазин. Когда она, держа в руке прозрачную сетку, спустилась во двор, то у песочного ящика увидела тетю Эмму с Вадиком. Саша так покраснела, что тетя Эмма подошла к ней, привлекла к себе и шепнула:

— Ничего, ничего, Сашенька, всякое бывает. Ведь не ошибается знаешь кто? Только тот, кто ничего не делает. А ты у нас — самый актив. Лучше скажи, кто из девочек хорошо умеет шить?

— Я умею немного, — сказала Саша. — Но лучше всех Женя шьет. Мама у нее в ателье мод работает и научила Женю. У них машина такая чудесная есть, все операции делает. Можно и вышивать, и обметывать петли…

— Ты сходи, пожалуйста, к Жене, позови сюда.

Счастливая Саша, подпрыгивая на бегу, помчалась к первому подъезду.

Вместе с Женей прибежала и Белка. Заюлила вокруг «комиссара».

— Напрасно возле меня тратишь время, — сказала тетя Эмма Белке. — Лучше к Вадику подлизывайся. У него в кармане конфета есть… Женечка, говорят, ты умеешь хорошо шить?

— Могу, — скромно опустив глаза, ответила Женя.

— Выполнишь срочный заказ? Сшить нарукавные повязки для зеленого патруля.

— А кто у нас патруль? — сразу спросила Саша.

— Витя Черенков! — будто удивляясь, что девочки еще не знают этого, ответила тетя Эмма. — И у него три помощника.

И Женя, и Саша раскрыли рты.

— Но ведь вчера говорили, что он… — начала было Женя.

— Не он! — строго перебила «комиссар». — Дерево сломал другой человек. Не из нашего двора. Мы уже все выяснили и, я думаю, найдем способ воздействовать на него.

— Ой! Я так рада! Так рада! — сказала Женя. — Значит, Витя — командир зеленого патруля. Чудесно! Я обязательно сошью, тетя Эмма. У нас и зеленый материал найдется. И можно будет вышить буквы «ЗП» — зеленый патруль. Шелковыми нитками вышить. Желтого цвета. Очень красивое сочетание — желтое на зеленом.

— Ну-у, — только и развела руками тетя Эмма, — ты лучше меня все знаешь. Четыре повязки нужно… Девочки, после обеда идем на экскурсию. Дальше, вниз по оврагу, можно наблюдать характерные выходы пластов земли. Собирайте ребят, сходим туда… Вадик, ты угостил Белку?

Тетя Эмма отошла, и Саша, глядя на нее, сказала:

— Как хорошо, что у нас есть тетя Эмма. Правда?

— Ее же нашим комиссаром зовут, слышала? — заметила Женя. — Нам просто повезло. Во дворе, где я раньше жила, на детей никто не обращал внимания. Только гнали отовсюду: там не ходите, тут не играйте…

Девочки еще немного постояли. О Витьке поговорили и о том, что в доме, который в эти дни заселили, должна открыться осенью пионерская комната. Тогда можно будет попробовать устроить детский театр.

— Вернешься из магазина, приходи помогать шить повязки, — сказала Женя и кликнула Белку.

И когда в магазин шла, и когда возвращалась оттуда, Саша все думала о Витьке, о тете Эмме, об отце. Как интересно получилось! Ведь только вчера ей казалось: все кончено, поссорились навек, что Витька самый последний человек, вредитель. И вдруг — командир зеленого патруля!

А подойдя к своему подъезду, Саша еще больше удивилась. На скамейке лежал большой лист фанеры, расчерченный карандашом на ровные полосы. С одной стороны лист прижимал к скамейке Сережка, с другой — поддерживал Вадик. А Витька, согнувшись дугой, ширял ножовкой. Да так ловко у него получалось, что белые брызги летели из-под фанеры.

Не успела Саша надивиться такой картине — новое открытие. Лист фанеры, оказывается, тот самый, который у отца за шкафом стоял. Вон и уголок он тогда отпилил, на табличку для ее рябины.

«Ну и папа! — с радостью подумала Саша. — Ну и хитренький же ты у меня! Вот, значит, для чего ходил к тете Эмме в гости!»

К морю

На другое утро Витька все же подкачал заднее колесо. Хоть Саша больше и не вспоминала о шланге, но сам Витька помнил. Вчера съездить не удалось. Закрутился дальше некуда. Брякнул тете Эмме, что за день сделать таблички ему ничего не стоит, вот и пришлось попыхтеть. Одних лишь полос надо было напилить двадцать штук. А каждая больше метра. Это только вначале лихо шло дело, а потом и спину ломить стало, и пальцы деревенели, и ножовка не слушалась. Сережка даже водянку натер на ладони. Когда лист фанеры наконец превратился в стопку длинных полос, работа пошла легче. Невелик труд отпилить от полосы кусочек, но все равно до вечера провозились. Ведь кусочков таких требовалось почти двести штук. А еще дырки прокручивать. По две штуки в каждой.

Короче, за день не управились. И девчонки к тому же помешали. Повязки принесли. Ну, принесли — спасибо. Так нет, им обязательно надо, чтобы надели, завязали, да еще показывали всем! Вообще посмотреть есть на что. Повязки шелковые, зеленая материя блестит. И буквы желтые блестят. Крупные, как золотые, — «ЗП». Витька сначала и не поверил, что девчонки сами сшили. Здорово! Ну, точно, как из магазина повязочки.

Надев на его загорелую руку повязку, Женя хотела было завязать тесемочки, но Витька покраснел и попытался сам справиться с этим. Только одной же рукой неудобно.

— Ах, смешной какой! — сверкнув жемчужными зубами, сказала Женя и в два счета завязала тесемки бантиком.

А Сережке Вера завязала. Сережка не сопротивлялся.

Вера отступила на шаг и подняла вверх большой палец.

— Высший класс! Вот ей в ножки кланяйтесь! — И она показала на Женю.

— А что, ведь правда красиво смотрится! — с удовольствием сказала Женя.

Витька поглядел на свою повязку, на Сережкину и, нарочно сделав свирепое лицо, обвел взглядом стоявших кругом мальчишек и девчонок.

— Попробуйте сорвите хоть один листочек!

— Ой, ой! — прижав к груди руки, взмолилась Вера. — Я не буду рвать. Честное пионерское, не буду!

И пошутить Витьке было приятно, и радостно оттого, что ребята с таким уважением смотрят на него, и повязка на своей руке ему нравилась, одно плохо: времени много потеряли.

А утром рано Витька подкачал камеру заднего колеса велосипеда и принес своему помощнику оставшиеся непродырявленные дощечки и еще отцовский бурав с гладкой деревянной ручкой.

— Ты давай поработай, — сказал он Сережке, — а я скоренько к Димке смотаюсь. Может, и тебе кусок шланга достанется…

На этот раз поездка на старую квартиру, к закадычному приятелю Димке, оказалась успешной.

Немало людей в то утро с удивлением оглядывались на загорелого, широкоплечего мальчишку с зеленой нарукавной повязкой, который мчался на своем запыленном велосипеде с такой скоростью, что иные грузовики и перегнать его не могли.

А регулировщик с полосатым жезлом, стоявший на перекрестке, проводил его долгим взглядом, готовый в любую секунду дать пронзительный милицейский свисток, но так и не поднес свисток к губам. Правил мальчишка не нарушает, а быстро едет, что ж, значит, спешит человек, какие-то дела у него важные.

Еще какие важные!

Хоть Димка никогда не был жмотом, но все же Черенок опасался: вдруг он не захочет отрезать такой длинный кусок шланга? Или вообще куда-нибудь сплавил его. Мало ли что могло случиться.

Однако страхи Витькины были напрасными. На радостях, что видит приятеля, Димка, не раздумывая, отвалил ему чуть ли не половину мотка. А если бы Витька еще сказал, что шланг нужен Саше Поляковой, то Димка, может, и весь бы моток отдал. Но Витька промолчал о Саше. Шланга и так хватит. И Сережке хватит, и Саше. Вот она обрадуется!

И Витьке было радостно. Шланг, завернутый в газету и прижатый к багажнику крепкой пружиной, придавал Витьке сил, словно это был не шланг, а мотор, укрепленный на его бывалом велике. Потому и летел сейчас Витька по городу, едва не обгоняя машины…

Своего отца Саша и обнять могла, и поцеловать, а Витьку, который вручил ей увесистый моток шланга, она только взглядом одарила.

Но зато каким взглядом! От ее взгляда Витьке враз захотелось по всей комнате на руках пройтись. Жаль, еще не научился…

Молодые зеленые травинки, росшие на газонах, уже хорошо, конечно, усвоили такую нехитрую истину: когда над ними голубое небо и светит жаркое солнце, то живительной влаги не жди. Так было во все дни еще недолгой их жизни. И вдруг что-то нарушилось в этом, казалось, незыблемом порядке. В небе — синь, печет и печет солнце, а сверху почему-то падают крупные, прохладные, вкусные капли воды.

«И мне! И мне!» — словно шепчут и молят травинки. А капли падают и падают. Всем хватит!

Сожмет Саша пальцы покрепче, и серебряная змейка воды, вылетающая из шланга, вытягивается, прямеет, а где-то у второго этажа все равно рассыпается на отдельные капли. Жадно глотает эти капли сухая земля. Проглотит десяток-другой — и сразу в том месте почернеет.

Постепенно темнел газон и под Витькиным балконом. Витька даже не подозревал, что поливать будет так интересно. Чуть подергивая рукой, он то веером рассеивал сверкающие брызги, то устремлял живые струи вверх, и они сочным дождем слышно шлепались на землю.

Не только травинки радовались нежданному дождю. На теплом асфальте, под балконами, визжа и смеясь, толпилась босоногая мелкота.

Прицелится Витька, высыпет на них град дождинок — взвизгнут голопузые, бросятся врассыпную и тут же несутся назад, снова умоляюще смотрят вверх и кричат: «Еще! Еще!»

Незаметно бежало время. Давно ли, кажется, начали поливать, а солнце уже коснулось козырька крыши. А вот и спряталось вовсе. И погас свет в рассыпаемых каплях. И куда-то умчались ребятишки.

— Хватит, — сказал Витька. — Моя трава напилась.

— И моя напилась, — сказала Саша. — На каждую травинку по десять капелек попало.

— А у меня — по пятнадцать!

— А у меня — по двадцать!

— А у меня — по тридцать!

— А у меня… — Саша засмеялась. — Ладно, через неделю посмотрим, чья трава будет гуще.

Однако узнать, на чьем газоне трава стоит гуще и зеленей, Саше через неделю так и не довелось.

Вечером того же дня, когда она впервые полила газон, Нина Васильевна пришла из института, положила на стол туго набитый портфель и опустилась в кресло. Вытянув ноги и закрыв глаза, несколько минут сидела неподвижно.

Саша, заглянувшая в комнату, жалостливым голосом спросила:

— Мамусь, устала?

Нина Васильевна приоткрыла веки, улыбнулась:

— Дочура, иди ко мне. — Обняв Сашу, она сказала: — Совсем забросила моего зайчонка… Но теперь уже все, с завтрашнего дня — отпуск. И весь июль будет наш. Послезавтра едем к морю, в Мисхор. Курсовку в санаторий уже получила, билеты заказаны.

Разговоры о том, что после окончания летней сессии в институте Нина Васильевна должна полечиться в санатории, Саша и раньше слышала, но что это будет так скоро и что поедут они вместе, было для нее неожиданным. Неожиданным и радостным. У моря Саша была лишь однажды, еще до школы, возле Мариуполя. Больше всего ей запомнилась сверкающая на солнце голубая вода и то, как, взявшись с мамой за руки, они идут по этой бесконечной голубой воде, которая все никак не поднимается выше колен.

И вот — снова к морю. Не к Азовскому, а к Черному, настоящему, где и глубина бездонная, и штормы бывают как штормы. Недаром на дне его нашло вечный приют множество всевозможных кораблей, начиная от галер древних греков.

Про затонувшие корабли Саша на другой день не стала рассказывать Витьке. Может, и на море он никогда не бывал, а она бы расхвасталась! И вообще ей нелегко было объявить, что завтра едет с мамой к морю, в Крым. Саша не притворялась. Она даже немножко чувствовала себя тем солдатом, который в трудную минуту покидает поле боя; но солдат покидает поле боя, когда ранен, а она здоровая. Что же, выходит — дезертир? Глупости! Разве она бросила бы ребят, свои березки, раненую рябинку? Никогда бы сама не бросила.

О поездке она сказала Витьке не сразу. Утром к нему было и не подступиться. Вынес ящик с фанерными бирками — подходи, кто всерьез собирается помогать зеленым друзьям. По Вериному совету, завели строгую бухгалтерию. На каждой бирке Сережка увеличительным стеклом выжигал (чтобы не размыло дождем) номер. А дальше Вера всю канцелярию уже вела сама.

Берется, к примеру, Эрик Курочкин из 102-й квартиры поливать два дерева — прекрасно! Вера этого самого Курочкина аккуратненько записывает в тетрадку, отмечает номера его деревьев, а потом протягивает взволнованному этой торжественной церемонией Эрику шариковую ручку с красным наконечником:

— Распишись!

Витька сначала было воспротивился против этой, как он выразился, «писанины», думал, что она только отпугнет ребят, а вышло наоборот, расписывались в тетрадке с таким удовольствием, будто эта подпись обязывала их не тяжелые ведра носить с водой, а каждый день ходить в кино, да еще на самые интересные, приключенческие фильмы.

Саша напоила березку, спустилась с полным ведерком во второй раз, тут и окликнул ее командир «Зеленого патруля».

Она подошла, поставила ведерко. Витька взял из ящика две фанерки и протянул помощнику:

— Жги. «74» и «75».

А Вера четкими круглыми буквами вывела в тетрадке: «Кв. 55. Полякова Саша, № 74, 75».

— У меня же четыре березки, — удивилась Саша.

— Было, да сплыло! — Сережка сдул с дощечки пыль. — Скажи спасибо, что эти оставили. У тебя еще рябина.

— Не хватает всем, — пояснил Витька. — С ребятами из нового дома разговаривал, тоже хотят поливать.

— Распишись, — сказала Вера.

Саша взяла ручку, нерешительно посмотрела на красный наконечник.

— Но я… завтра уезжаю.

Вера подняла на Сашу черные глаза, Сережка продолжал выжигать семерку, а Витька вздрогнул. Саша смотрела на красный наконечник с обломанным язычком, но видела, как вздрогнул Витька.

— Почти целый месяц меня не будет, — добавила Саша.

— Расписывайся, — сказал Витька.

Теперь свои черные глаза Вера уставила на Витьку. И Сережка, закончив хвостик семерки, взглянул на него.

— Ну, чего тут непонятного? — горячась, сказал Витька. — Деревья пусть за ней числятся. И пусть не волнуется, не пропадут они. Подумаешь, работа! Полить три дерева! Да я сам полью. Дело какое! Расписывайся!

Саша поставила свою подпись и, будто извиняясь, проговорила:

— Все так неожиданно вышло. Я ничего не знала, а мама уже купила билеты… — Саша замолчала.

— Куда едешь? — спросила Вера. — В Сочи? Я была в Сочи.

— Нет, мы в Крым, в Мисхор, — Саша облегченно улыбнулась.

Витька поднял ее ведерко и сказал:

— Покажи, где твои березы?

Посмотреть, где растет дерево, и вылить под него ведерко воды, — за это время секундная стрелка на Сашиных часах и одного оборота не успела бы сделать. Только, видно, не спешили мальчишка и девчонка. Стрелка и раз обежала круг, и два, и пять, а они будто пристыли у березки.

— Ну, что же тебе привезти с моря? — спросила Саша. — Морского ежа, медузу, камней?

— Во, камней! — обрадовался Витька.

— Пожалуйста! Будут тебе камни. Такого добра хоть мешок привезу!

— Мешок не надо, — серьезно сказал Витька, словно через месяц Саша и в самом деле могла бы высыпать перед ним целый мешок камней. — Главное, чтоб красивые были. У одного пацана видел морские камешки. Колоссальные! Глаз не оторвешь!

— Нет, таких не хочу привозить.

— Почему?

— Двойками обрастешь. Все на камни будешь смотреть.

Витька оценил шутку. От смеха начал было даже икать. Сережка, отставив стекло, удивленно посмотрел на командира и хотел что-то крикнуть, но Вера хлопнула его по руке:

— Работай! Одна цифра осталась…

— Договорились, — сказала Саша, — ты ожидаешь от меня не очень красивые камни и письмо.

— Какое письмо?

— Обыкновенное. Помнишь, как недавно просил меня написать тебе письмо?

— Опять с «балдой» напишешь? — подозрительно спросил Витька.

— Как получится.

— Как получится… — грустно произнес Витька. — А ты можешь хорошее прислать письмо? Ну… приятное…

— От погоды будет зависеть…

— Все смеешься… А скажи, — вдруг встрепенулся он, — ты знаешь, кто вот так пишет эту букву? — Витька прихлопал землю рукой и вывел букву «з». Кончики буквы закрутил, как рога старого барана.

— Что-то знакомое… — Саша прищурилась. — Обожди! Ведь это Женя так пишет. Из первого подъезда… Да, Женя… Ну и что? — Саша вопросительно уставилась на Витьку. — Что ты хочешь сказать?

— А ничего. — Витька равнодушно наморщил лоб и отвернулся.

— Ммм… — протянула Саша.

И пока она тянула это долгое, многозначительное «ммм…» Витька и покраснеть успел, и ущипнуть себя за нос. Дернуло его спросить про эту букву! Теперь она обо всем может догадаться, еще и разговаривать не захочет. Но Саша, если и догадалась кое о чем, то не считала, что из-за этого надо ссориться. Она покрутила ведерко и тихо сказала:

— Не знаю, может, мое письмо тебе и не понравится, но я напишу от души… А ты мне напишешь?

— Я же адреса не знаю.

— Адрес сообщу.

— Не писал я никогда писем…

— Вот и хорошо, это будет твое первое письмо. Напишешь?

— Посмотрю, будет ли время. И бабушка все болеет.

— Я принесу ей сегодня конфет, — сказала Саша. — Можно?

— Не берет она. Я предлагал. «Съешь, — говорю, — бабушк, конфету». А она головой мотает…

Письмо

Уже на другой день после приезда в Мисхор у Саши было достаточно впечатлений, чтобы написать Витьке письмо. И ей хотелось написать. Но удержала себя. Как-то неудобно получается: два дня назад, уезжая на вокзал, помахала ему рукой, а на третий день скорей строчит письмо. Соскучилась! И почему обязательно писать Витьке? Разве Шуре нельзя написать или Вере? И Жене можно, и тете Эмме.

Тем не менее первое Сашино письмо отправилось по Витькиному адресу. Ведь обещала ему написать? Обещала. А слово надо держать. Впрочем, если честно сказать, то никаких извинительных доводов она не искала. Просто на четвертый день своей крымской жизни вернулась она из экскурсии на Ай-Петри и тут же села за письмо. Три с половиной страницы накатала, больше, чем домашнее сочинение. Про море написала, какое оно соленое, теплое и прозрачное. Про мисхорский парк — им бы во двор такие сосны, дубы, каштаны! Про одинокую русалку, о которую день и ночь бьются пенные волны, словно злятся, что не могут унести ее с собой. И, конечно, про овеянную легендами горную вершину Ай-Петри. Саша не пожалела самых восторженных слов, описывая, какой вид открывается с этой суровой, почти голой вершины, царящей и над горами, подступающими к ней, и над широким плато, и неоглядным, совсем не черным, а синим-синим морем.

В конце своего длинного письма она не забыла поинтересоваться, как чувствуют себя ее березки и рябинка и как вообще поживает дворовый парк. Не сохнут ли деревья? В газетах пишут, что в их местах стоит жаркая, сухая погода.

Бросила Саша письмо в ящик и стала ждать ответа. Неделя минула, вторая началась — молчит Витька.

Ответ пришел на десятый день. Письмо Саша увидела в почтовом ящике, когда, взяв полотенце и резиновые шапочки, отправилась с матерью на пляж.

— Мама! — Схватив письмо, Саша запрыгала на одной ножке. — От Витьки! Представляешь!

— От какого такого Витьки? — Нина Васильевна сделала вид, словно не понимает, о ком идет речь.

— От Витьки. Нашего соседа.

— Ах, от Витьки Черенка, — протянула Нина Васильевна. — От самого злейшего врага твоего…

Саша изумленно взглянула на мать:

— Правда, интересно как получилось. Еще недавно был моим врагом, а теперь… он совсем другой человек.

— А если и был таким? Может, просто не разглядели вы его?

— Да что ты, мама, все смотрели. И учителя, и директор, и пионервожатая.

— Бывает, — сказала Нина Васильевна. — Потому что сердитыми глазами смотрели. А взглянуть по-доброму не догадались. Ну, какие же новости сообщает тебе этот «совсем другой человек»?

— Ишь хитренькая! Мне самой страшно интересно. — Саша свернула на тропку, круто сбегающую к морю. — Придем на пляж, там и почитаю.

«Почему же он так долго не отвечал? — спускаясь по тропке, гадала Саша. — Некогда было? Наверно. Замучились там ребята».

Каждый день смотрела Саша в газете сводку погоды. Утешительного мало: в их Центральном районе России — жара, осадков нет и нет.

«Вдруг все деревья уже посохли? И рябинка моя… Расхваливаю его, хороший, совсем другой стал, а может, он давно и на деревья наплевал, и повязку свою патрульную забросил… Хотя вряд ли написал бы тогда письмо…»

У Саши едва хватило терпения добраться до лежака и сбросить свой голубенький сарафанчик. Даже на море не обратила внимания. То, приходя на пляж, прежде всего глядела на море, какое оно: тихое или, густо шурша галькой, одна за другой катят на берег волны. Когда волны, купаться нельзя. А если море тихое, лучшего наслаждения не придумать — лежать, чуть покачиваясь, на упругой воде, сверху солнце, а внизу, будто живые, колеблются на дне камни, обрывки зеленых водорослей, выплывет откуда-то полупрозрачный зонтик медузы.

Всем интересно, какое море. И Саше интересно. Только в этот раз для нее было еще интереснее узнать, что написано в письме.

— Вслух читать? — надрывая конверт, спросила она. Нина Васильевна, накрыв лежак простыней, улыбнулась.

— А если там какие-нибудь секреты?

— Ты, мама, скажешь! — Саша фыркнула и решительно вытащила из конверта перегнутый несколько раз двойной тетрадный листок. — Слушай! «Здравствуй, Саша! — прочитала она. — Дома у нас случилось горе. В понедельник, ночью, умерла бабушка. Тихо умерла, никто и не слышал. На похороны приехал отец. Почти два дня побыл. Посидели мы с отцом, погоревали. Он любил бабушку. Даже плакал на кладбище. Я и не знал, что он умеет плакать. Ну, и я тоже плакал. Врать не буду. Утром папаня уехал, а я в тот же день с Левкой из 96-й квартиры подрался. Из-за бабушки. Левка сказал, что ей уже пора было помирать, и так, говорит, зажилась на этом свете. Я разозлился и сказал, что никому не пора умирать. А он говорит: «Много ты понимаешь! И отец мой так сказал, что она зажилась на свете». — «Тогда, — сказал я, — дурак твой отец и ты вместе с ним». Левка толкнул меня, а я съездил его по уху. Он заорал, а тут твой отец идет. «Что, — говорит, — за шум великий?»

Левка стал ябедничать на меня. А я сказал, из-за чего треснул его. Твой отец посмотрел на Левку и здорово сказал: «Утри слезы. Ты свое правильно получил».

А когда мы пошли вместе по лестнице, он сказал мне: «Ты человек, по всему видать, справедливый, только по уху все-таки бить не надо».

Хороший у тебя отец. Сказал, что есть у него свободное время вечером и, если я хочу, то он с удовольствием сыграет со мной в шашки. Я не отказался. Он сказал, что даст мне знать, позвонит в колокольчик. Я ведь колокольчик так и не отвязывал на балконе. Я сидел и ждал, думал, не позвонит, а он позвонил. Мы два раза в шашки сыграли. И четыре раза в уголки. В шашки я проиграл, а в уголки — ничья.

Деревья во дворе растут. Пока все зеленые. Каждый день поливаем, потому что жара прямо несусветная. И газоны поливаем. Вчера твой отец два раза поливал газон. В патрульную команду я подобрал еще двух ребят из другого дома. Ребята что надо. Только делать нам по охране нечего. Никто ничего не ломает. Даже обидно.

Почти каждый день езжу на речку. Купаюсь. Ты хвастала в письме, что за четыре дня успела загореть. Приедешь и меня не узнаешь. На речке у нас тоже хорошо. Как на море. Вода, правда, не соленая и Ай-Петри нет. Ничего, обойдемся! Камера на заднем колесе теперь не спускает. Новую купил. Папаня пять рублей мне оставил. И еще открыл сундук, арестованные перчатки достал. Хорошо, что с Левкой я подрался, когда он уехал. Во двор перчатки не выношу. Дома тренируюсь. Насыпал в мешок песка и подвесил на косяк. Ох, и достается мешку!

Саш, я тебе про все тогда признался, а про мел не признался. Это я таскал мел, когда ты дежурила в классе. Поспорил с ребятами, что все куски у тебя потаскаю и съем. Ребята не верили, а я съел. Чуть не вырвало, а все равно до последней крошки съел. Ты на меня не очень сердись. Больше не буду. Этого мела я теперь на всю жизнь наелся.

Да, еще новость. Шуру с пятого этажа помнишь? Маленькая такая, кура-ряба. Так вот чудеса! Спускаюсь вчера по лестнице, она — навстречу мне, и рот у нее до ушей. А я глаза вылупил: платье на Шурке, как у королевы. Зеленое и будто все из кружев. Нашей Жене-фифе такое и не снилось. «Ух ты, — говорю, — у самой королевы одолжила?»

Она прошла мимо меня важно так, а наверху обернулась. «Не одолжила. Это мое платье».

Я Веру потом спросил, что с Шуркой сделалось, и она по секрету рассказала мне. Отца-то Шуркиного, оказывается, судом на работе судили товарищеским. Грозили в тюрьму отправить, если не перестанет пить и безобразничать дома. Он, говорят, даже плакал на суде. Обещал, что пить больше не будет. Моя мама говорит: они все обещают, а потом снова за свое. А я думаю, может быть, все-таки и перестанет он пить. Ведь купил же Шурке такое дорогое платье. А она теперь его специально носит, всем показывает. Ей же приятно. Когда мне отец боксерки подарил, я тоже радовался.

На этом писать кончаю. Бумага вся. Командир зеленого патруля Виктор Черенков».

Саша опустила на колени письмо и посмотрела на мать:

— Вот сколько новостей сразу… За Шуру я так рада… Ну, а что ты скажешь о самом Черенке?

— А что, Сашок, тут скажешь. Хороший, сердечный и надежный человек — этот Витька Черенок.

— Бабушку его жалко. Так и не успела угостить ее конфетами. Она очень любила конфеты.

Вздохнула Саша, задумалась. А потом что-то вспомнила забавное, усмешкой заискрились глаза.

— Про мел признался. Смешной! Я об этом давным-давно догадывалась. Только не знала, что ему пришлось съесть такой вкусный обед. А если бы еще кусков пять принесла?.. Мама! — вдруг воскликнула Саша. — Посмотри, какое сегодня море! Не море, а прелесть! Бежим купаться!

Забыв натянуть на голову шапочку, Саша схватила Нину Васильевну за руку — тащить к воде.

— Сумасшедшая! — отбивалась мать. — У меня же туфли на ногах, часы надо снять…

Саша ждать не могла. Поднимая фонтаны брызг, она кинула свое бронзовое тело в воду и поплыла.

Эх, был бы здесь Витька, посмотрел бы, как умеет она плавать! На все посмотрел бы. На горы, кипарисы и самое главное — на море.

— Саша! — услышала она голос матери. — Достаточно. Назад!

Нина Васильевна в желтой резиновой шапочке плыла сзади.

— Мама, — устремляясь ей навстречу, спросила Саша, — а когда ты пойдешь записывать меня в новую школу?

— Как домой вернемся, сразу и пойду, — ответила Нина Васильевна и, выпустив ртом фонтанчик воды, поинтересовалась: — Что это о школе вспомнила? Соскучилась?

— Нет, нисколечко! — Саша засмеялась и быстро поплыла вдоль берега. — Догоняй!

О школе Саша и правда нисколечко не соскучилась, время еще не пришло, А вот вспомнила о школе не случайно. Надо сделать так, чтобы и ее, и Витьку Черенкова записали в один класс. «Обязательно чтобы в один класс!» — подумала Саша и обернулась:

— Мама! Ну что же ты, догоняй!

Тайна желтой бутылки

Девчонка на велосипеде

Блестящие рельсы убегали вдаль. Там, далеко-далеко, они сливались в одну точку. И вдруг эта точка дрогнула, стала расти, темнеть. На перроне задвигались пассажиры.

Поднялся с лавочки и высокий мужчина с кудрявой бородкой и коричневым портфелем. Двое мальчиков, сидевших рядом с ним, тоже встали. Один из них был очень похож на человека с портфелем. Такой же смуглый и худощавый, с такими же быстрыми черными глазами. Лишь бородки ему не хватало. Еще бы! Откуда было взяться бородке, ведь мальчишке только тринадцать. Звали смуглого — Эдик. А другого мальчишку — Костя. Зато о Косте никак не подумаешь, что он в каком-то родстве с тем человеком с бородкой. Ничего похожего — коренастый, степенный, а волосы будто соломенные.

Костя дождался, когда на станционных часах минутная стрелка чуть подпрыгнула вверх, и с уважением отметил про себя: «Восемь сорок две. Через минуту как раз и подойдет. Точно, как в аптеке».

А Эдик, увидев приближающуюся электричку, снова вспомнил о спиннинге. «Неужели отец не купит?.. Может и не купить — сердится… Еще хорошо, — подумал Эдик, — что не про все знает. Про соседского кота, например… Как привязали ему к хвосту консервную банку… Он и понесся. Чуть не сбесился. Вот смеху было! И про Данку не знает. Как решили проучить ее. И про то, как лазили к хозяевам на чердак… Хорошо, что отец ничего этого не знает. Иначе о спиннинге и не мечтай…»

А электричка уже рядом. Вот мимо них, снижая скорость, пронесся головной вагон, за ним потише — второй и совсем медленно — третий…

Сейчас отец уедет. Почти на целую неделю, до следующей субботы.

— Пап… — Эдик тронул отца за рукав. — Ну, а если не дорогой спиннинг?.. Самый дешевый, понимаешь…

— Дело, Эдуард, не в цене, — с досадой сказал Николай Петрович. — Огорчаешь ты меня. — Николай Петрович перевел взгляд на Костю. — Хоть ты, Константин, сдерживай его. Ты же серьезный человек.

Костя нахмурился, отчего брови его, белые и широкие, словно зубные щетки, забавно нависли над коротким, забрызганным веснушками носом. Он тряхнул соломенным чубом и баском сказал:

— Мы, дядя Коля… Значит, это… В общем, не беспокойтесь, все будет в порядке.

— Ну-ну, надеюсь, — чуть приметно усмехнулся Николай Петрович и шагнул на площадку вагона. В дверях он обернулся и помахал ребятам рукой.

Поезд тронулся.

— Пап! — крикнул Эдик. — Самый дешевый посмотри… Посмотришь?

Отец погрозил ему пальцем, но тут же улыбнулся и опять помахал рукой.

— Купит, — убежденно проговорил Эдик. — Он всегда так: посердится, поругает, а потом купит. Он добрый.

— А ты и пользуешься, — хмуро заметил Костя. — Фонарик получил, а теперь еще спиннинг подавай.

От удивления Эдик захлопал длинными и загнутыми, как у девчонки, ресницами.

— У-у, провокатор! — Он размахнулся и пнул ногой стаканчик от мороженого. — А кто тогда сказал на речке: «Вот бы спиннинг нам! Вот бы рыбы половили!» Ну, кто это сказал?.. Молчишь!

Косте и в самом деле нечего было ответить: верно, говорил он тогда про спиннинг. Только разве он мог знать, что они потом столько всего натворят! Правильно дядя Коля отругал их.

Электричка уже скрылась из виду. Эдик, а за ним Костя прошли в конец длинного пустого перрона. Там Эдик молча, ничем не обнаруживая страха, спрыгнул с высокой платформы на железнодорожное полотно. Пришлось и Косте прыгать. Можно бы, конечно, и по ступенькам спуститься — они были рядом. Но Эдик-то спрыгнул…

Косте не повезло: неудачно приземлился — на пятку. Больно, точно палкой по ноге треснули.

«Вот всегда так, — сердито подумал Костя. — Он начинает, а я за ним. Как собачонка на поводке».

— Зря мы тогда в сад полезли, — помолчав, ворчливо сказал он. — И толку-то — яблоки по наперстку, а живот целый день крутило!

— Зато, как партизаны, пробирались, по-пластунски! — Эдик разбежался и лихо перемахнул через рельсы.

— Все равно зря, — заупрямился Костя. — И на сосну незачем было взбираться. Только майки перепачкали. — Костя не торопясь перешагнул через один рельс, затем — через другой.

— Майку пожалел! — скривил Эдик губы и принялся насвистывать: «А ведь недаром говорят: солдат — всегда солдат!..»

Костя обиделся про себя: «И пожалел! Да! Тебе-то что — отец научный работник, денег вон сколько получает. Дачу на все лето сняли. Захотел Эдька, чтобы я вместе с ними поехал на дачу — Николай Петрович и слова не сказал против. Что им лишний рот!» О том, что у него, Кости, отца нет, а только мать, которая работает санитаркой и должна экономить каждый рубль, он подумать не успел, потому что Эдик внезапно оборвал свист и воскликнул:

— Смотри, кто едет!

Прямо через луг к станции по тропинке, петлявшей между кочек и кустов шиповника, катила на велосипеде Данка. Ее тонкие загорелые ноги в красных босоножках уверенно крутили педали. На руле мотался пустой бидон.

— За квасом. Окрошку, наверно, будут делать, — вслух подумал Костя.

Возле станционного здания виднелась автоцистерна с квасом. Там уже стояла небольшая очередь — день, как и накануне, обещал быть жарким.

— Эх, окрошечка! — продолжал Костя. — Холодная. С луком! Мы с матерью прошлое лето часто делали…

Эдик, казалось, не слушал его. Прищурив глаза, он наблюдал за Данкой, как она подъехала к цистерне, соскочила с велосипеда и встала в очередь.

— Бежим! — вдруг дернул он Костю за руку.

— Куда? Зачем?

— Узнаешь. Бежим!

Рассуждать было некогда: Эдик, энергично работая локтями, уже несся в направлении первых дачных построек. Ничего не понимая, Костя потопал за ним.

Завернув за угол дачи, Эдик повернул направо. Костя, шумно дыша, старался не отставать. В таком спринтерском темпе они прошли еще не меньше трех стометровок и наконец очутились на противоположной стороне широкого луга, примыкавшего к железной дороге. Шиповник здесь рос часто: не то что цистерны с квасом, но и самой станции за кустами не разглядишь.

Дойдя до тропинки, Эдик опустился на колени и с видом детектива из фильма про шпионов принялся изучать узкую полоску голой земли, выбитую в траве множеством ног дачников и местных жителей.

— Что, двадцать копеек потерял? — засмеялся Костя.

Эдик на его слова — никакого внимания. Через минуту он радостно воскликнул:

— Вот, смотри, — след шины!

«Ну и открытие! — усмехаясь, подумал Костя. — Куда же деваться следу, если только что Данка здесь проехала! Вот Шерлок Холмс!»

— Здесь и встретим противника, — оглядываясь кругом, объявил Эдик.

— Какого противника? — не понял Костя.

— Данку! Кого же еще! Обратно тоже, наверно, этой дорогой поедет. А вот как раз и кусты подходящие. Такую засаду устроим — с двух шагов не заметит… Вообще-то, по правилам, надо было бы завал сделать — дорогу противнику перегородить… Стой! Придумал! — Эдик сунул руку в карман и вытащил спутанный кусок бечевки. — А я, дурак, еще хотел выбросить!.. И крепкая! Не порвешь… Поперек дороги натянем.

— Так и ушибиться может, — засомневался Костя.

— И пусть! Жалко, что ли! Костя нахмурился.

— А что сейчас твоему отцу обещали?

— Во-первых, — пожал плечами Эдик, — я лично не обещал. А во-вторых, решили мы проучить ее или не решили? То-то! Значит, все! Приговор приводим в исполнение.

Костя еще сильнее нахмурился. Пожевал губами. Очень не хотелось ему ввязываться в это дело.

— Нажалуется. Опять шум будет… Знаешь, Эдька, давай плюнем на это. Ну ее!

Эдик засопел от возмущения.

— Наплевать? Да ты что! Такого не прощают, далее женщинам.

— Ну, хоть без веревки, — сдался Костя. — Просто выскочим и закричим. Все равно испугается. Правда, Эдь, давай так. А то знаешь, какой шум может быть…

— Ладно, — в знак согласия холодно кивнул Эдик и стал сматывать бечевку. — Но кричи как следует! Вот здесь занимай позицию. А я спрячусь по другую сторону. Смотри на меня: как третий раз махну рукой — выскакивай и ори во всю мочь… Боевое задание понятно?

— Понятно, — вздохнул Костя и присел за кустом.

Прошло несколько минут, но впереди, на тропе, никто не показывался.

«Может быть, другой дорогой поехала, — с облегчением подумал Костя. — Ей же на велосипеде лишние полкилометра — чепуха! Зато дорога там широкая, прямая. Не то что эта тропинка. Тут с полным бидоном не очень-то наездишься».

Насчет Данки у Кости было свое мнение. Собственное. Тайное. Эдику о нем ничего не было известно… В общем, тут были замешаны Данкины глаза. Ну и глаза у нее! Большущие и карие, словно два коричневых каштана, только что выскочивших из ёжистой скорлупы. Кто видел такие каштаны, знает, какие они чистые и блестящие. И вот что еще поражало в ее глазах: выражение их все время менялось. В самый первый раз Костя увидел их удивленными…

А дело было так. На второй день после приезда на дачу они с Эдиком смастерили луки и устроили состязание — кто выше запустит стрелу. Вначале Эдику не везло. Стрелу он выстругал наспех, и она не долетала даже до верхушек сосен.

Тогда он разозлился и сказал, что все равно побьет Костины рекорды. И верно, здорово Эдик постарался. Стрелу выточил длинную, тонкую и прямую. Да еще стеклышком отшлифовал — гладкая получилась, как проволока.

Тетиву Эдик натянул изо всей силы.

— На старте «Комета-1»! Включаю вторую космическую скорость!

Стрела молнией взмыла вверх, да так высоко, что едва не скрылась из глаз. Но лучше бы она не залетала туда, На высоте дул ветер. «Комету-1» отнесло в сторону. Все же ребята успели заметить: стрела упала возле качелей, на территории противоположной дачи с небольшим голубеньким домом и круглой беседкой у крыльца.

Они помчались через дорогу. На калитке зеленой краской был выведен номер «16».

Прежде чем попытаться открыть калитку или перемахнуть через ограду, Эдик с опаской посмотрел во двор — знакомство с чужими собаками не всегда хорошо кончается. Собаки вроде не видно. И вообще — никого. Хотя нет, в беседке, за тонкими змейками хмеля, он увидел девчонку. На коленях у нее лежала книга. Эдик громко кашлянул и просунул руку между досками, чтобы повернуть медную ручку, торчавшую с другой стороны калитки.

Девочка подняла голову, В глазах ее застыло удивление. Какие-то незнакомые мальчишки собираются отпереть калитку? Что им надо?

Вот тут-то Костя и был поражен ее большущими каштановыми глазами. Да и Эдик отчего-то вдруг выдернул руку и, сделав безразличное лицо, сказал Косте:

— Вон там где-то упала.

Он двинулся вдоль ограды, поближе к качелям, а Костя все стоял и смотрел на девочку. На ней был красный, в мелких цветочках сарафан, открывавший длинную шею и узкие загорелые плечи. Кончик темной косы девочка все еще рассеянно накручивала на палец.

— Ага! — неожиданно воскликнул Эдик. — Вон она торчит. У самых качелей! — Потом он покосился на девчонку и почему-то сердитым голосом позвал: — Эй, королева Марго! Подай стрелу!

Костя заметил, что глаза девочки в один миг стали прищуренными и насмешливыми.

— Очень остроумно! — презрительно фыркнула она и отвернулась. И опять склонилась над книгой.

Эдик покусал губы, с досадой посмотрел на белевшую в траве стрелу. А девчонка как ни в чем не бывало продолжала сидеть, повернувшись к ним спиной. Ясно, она и не думает никуда идти.

— Не слышишь, что ли? — крикнул Эдик, — Расселась!

Отбросив книгу, девчонка вскочила — худенькая, прямая, кулаки сжаты.

— Очень вежливо!

— Ладно, тащи стрелу, Принцесса!

Глаза ее сверкнули. Костя думал, что это только в книгах так пишут о глазах, но у нее, было похоже, они и в самом деле сверкнули. Девочка подбежала к качелям, выдернула из земли стрелу и… переломила ее о колено.

— Ты что наделала! Дура! — в отчаянии завопил Эдик.

Она подошла к калитке и бросила через ограду обломки стрелы.

— В другой раз будешь вежливей. — Мотнув косой, девчонка спокойным шагом направилась к беседке.

Зеленея от злости, Эдик крикнул вслед:

— Да мы тебе за это!.. Ведьма!

Она не удостоила его взглядом. Опять уселась в беседке, взяла книгу…

В тот же день они узнали — девчонку зовут Данка. И полное имя странное — Данута. Так мать ее назвала, когда они проходили по улице. Потом они видели Данку не один раз. То она ехала на велосипеде, то играла у своей беседки в мяч, то просто встречалась им на улице. Казалось, она их совсем не замечает. У Эдика при виде ее на скулах натягивалась кожа и сжимались кулаки. А у Кости всякий раз отчего-то тревожно замирало сердце. В этом, наверно, были виноваты Данкины глаза, ее густые ресницы и темная, будто литая, коса.

Эдик о Костиных чувствах ничего не знал. Эдик считал, что и его друг мечтает о той минуте, когда наконец представится случай хорошенько проучить эту нахалку и задаваку.

А Костя так не считал. Вот и сейчас, прячась за кустом шиповника, он втайне радовался, что Данка, как видно, поехала другой дорогой, где ее не подстерегают никакие опасности.

Однако ошибся Костя, Когда он уже собирался выйти из-за укрытия и сказать, что это, мол, глупо — целый час без толку сидеть в кустах, он вдруг увидел: Эдик предостерегающе поднял руку.

— Едет… — прошептал Эдик. — Смотри на меня. Когда третий раз махну — выскакивай.

До чего же Косте не хотелось пугать Данку! Ну к чему эти глупости!

А время идет. Вот Эдик уже махнул рукой, потом махнул второй раз и опять поднял руку… И уже слышно, как поскрипывает седло, шуршат неподалеку шины… Может, не выскакивать? Пересидеть? А что скажет Эдик? Скажет: трус, слюнтяй! Нет, надо…

И все же Костя замешкался, опоздал. Зато Эдик рассчитал точно. Как только велосипед Данки поравнялся с засадой, он с пронзительным воплем и вытянутыми руками выскочил из-за куста. Нападение было таким неожиданным, что девочка не успела ни затормозить, ни даже испугаться. Только инстинктивно рванула руль в сторону, налетела на куст и вместе с машиной грохнулась на тропу. Бидон с квасом, висевший на руле, отлетел, перевернулся.

Узнав Эдика и Костю, Данка вскочила на ноги, с гневом смотрела своими глазищами на обидчиков.

— Вы… Вы… — Но так и не смогла придумать, как их назвать. Губы ее мелко вздрагивали. — Двое… из-за угла… — Она подобрала пустой бидон, закрыла его крышкой и не удержалась — всхлипнула. Кулаком смахнула со щеки слезу.

Костя чувствовал: и у него в горле что-то щекочет. Ну вот еще, не хватало заплакать! Он сурово нахмурился и, неловко нагнувшись, поднял с земли велосипед.

Данка молча отряхнула перепачканный в пыли сарафан, повесила на руль бидон и почему-то не села на велосипед, а повела его рядом с собою по тропинке. Она шла и не оборачивалась.

Эдик крикнул ей вдогонку:

— Это тебе за стрелу! Воображала! Задавака!

Она не обернулась.

Ультиматум

К своей даче подходили с опаской: наябедничала Данка или нет? Наверно, все-таки наябедничала. Ведь квас из-за них пролила. «Если два литра было, то двадцать четыре копейки утекло», — сосчитал Костя. Ну, и ударилась здорово. А вдруг — и восьмерка на колесе?.. Да-а. Неважнецкие их дела — рассказала, конечно. А чего ей щадить их?

— Ладно, переживем, — сказал Эдик и принялся высвистывать: «А ведь недаром, говорят: солдат — всегда солдат!..»

«Тебе-то что, переживешь, — подумал Костя, — Обыкновенное дело: нашкодил — мать отругала, и все. А вот мне…»

И верно, Костино положение было сложней. Хотя мать Эдика, Нина Васильевна, и не будет ругать его, но все равно Косте от этого легче не станет. Ведь как получается? Они его взяли с собой на дачу — заботятся, поят, кормят, а жалобы, значит, и на него тоже. Конечно, Эдька во всем виноват, но этого же не станешь объяснять.

Открывая калитку, Костя украдкой оглянулся через улицу на голубенький дом, где Данка и ее мать снимали комнату. Там, за оградой, виднелся прислоненный к беседке велосипед. Значит, уже приехала. Однако кругом все было тихо и спокойно. Нина Васильевна стирала у веранды белье.

— Проводили? — не вынимая из корыта облепленных пеной рук, спросила она.

По ее тону ребята догадались: Данки здесь еще не было.

— Проводили, тетя Нина. Все в порядке! Поезд точно в восемь сорок три пришел, — охотно ответил Костя и тут же предложил: — Тетя Нина, вам еще воды принести?

— Что ж, сходите. — Нина Васильевна распрямила спину и улыбнулась. Ей было приятно, что и Эдик без лишних разговоров схватил пустое ведро. «Всегда бы так, — подумала она. — А то и не допросишься».

В колонке они набрали воды и пошли обратно.

— Давай много-много наносим воды, — сказал Костя. — И вообще, давай целый день помогать твоей матери. Тогда и не будет очень сердиться, если Данка придет жаловаться.

— Не придет.

— Почему? — усомнился Костя.

— Да потому, что не дура она! Сварила своим котелком: если наябедничает, то ей же хуже будет. Я такое устрою!

Костя недоверчиво посмотрел на друга.

— А что, любоваться на нее! Подумаешь, красавица! Глаза по блюдцу! Пусть только попробует наябедничать! Но будь спокоен — не придет. Поняла, с кем имеет дело.

«Может, и правда так», — с облегчением подумал Костя. Пройдя с десяток шагов, он сказал:

— А воды все-таки наносим. Ладно?

Эдик взял ведро в другую руку. Проволочная дужка больно резала пальцы.

— Отдохнем сначала…

На веранде было хорошо — не душно, чуть продувал ветерок. В открытое окно заглядывали ветки сирени.

Сначала ребята хотели поиграть с новым фонариком, который отец Эдика привез накануне. Но какой от него прок днем! Включаешь, а света почти не видно. Еще бы, кругом такое солнце, что глаза ломит. То ли дело, когда темно. Луч фонарика — яркий, острый. Вчера вечером светили — красота! Далеко бьет. Данкина дача метрах в сорока — запросто достает.

А Пузырька напугали! Умора! Это Митюшку так зовут, с девятой дачи. Смешной малец. Толстый, как пузырек. Когда бежит, на груди жир трясется. Он вечером проходил мимо, и Эдик крикнул ему:

— Пузырек! Иди сюда! Одну вещь покажу.

Эдик не зажигал фонарик, пока Пузырек не подошел вплотную. И вдруг в его глаза ударил яркий свет. Пузырек даже ойкнул от страха. Потом, правда, Эдик дал ему немного посветить фонариком и рассказал, что это не простой фонарик, а особенный — аккумуляторный, от электросети заряжается…

Конечно, и сейчас можно было бы поиграть фонариком. Надо только снова открыть гвоздем замок и залезть на чердак. И хозяйка как раз в магазин ушла. Эдик уже хотел сходить в комнату за гвоздем, но, поглядев в окно, заметил на крыльце противоположного дома Данку. На ней был уже не сарафан, а голубое короткое платье. Она постояла в задумчивости и скрылась в дверях.

О гвозде Эдик забыл. Он придвинул табуретку к столу, да так, чтобы ветки сирени не мешали видеть крыльцо Данкиной дачи, сказал:

— Кость, давай лучше в шашки сыграем.

В шашки Эдик играл лучше Кости. Но на этот раз он почему-то делал зевки, и скоро Косте удалось провести в дамки сразу две шашки.

Новую партию сыграть не удалось. У калитки неожиданно появился Пузырек. В щели между досками торчал его любопытный нос, а круглый, как пуговица, глаз кого-то старательно выглядывал во дворе.

— Тебе чего, Пузырек? — высовываясь в окно, крикнул Эдик.

Вместо ответа Митюшка просунул в щель ладонь и пошевелил пухлыми пальцами. Зовет, что ли?..

Эдик и Костя вышли во двор и открыли калитку. Однако Пузырек заходить не пожелал. Не произнеся ни слова, он вытащил из-за пазухи конверт и подал его Эдику. Конверт был заклеен. На том месте, где пишется адрес, красным карандашом была нарисована рука с растопыренными пальцами.

— Это что за послание? — удивился Эдик.

— Красная рука велел передать, — коротко ответил Пузырек и сомкнул губы. Круглое лицо его с толстыми, словно надутыми, щеками оставалось непроницаемым.

Эдик нетерпеливо надорвал конверт. На листке бумаги корявыми буквами было написано:

«Пора познакомится. Приходите к 12 часам на футбольную площадку и тащите фонарек. Я его законфескую на три дня. Не принисете, вам будит плохо. Точка. Красная рука».

Поперек Эдикова лба пролегли бороздки. И Костя нахмурился. Дело серьезное. Ленька, по прозвищу Красная рука, — это не Данка, которую можно криком напугать. На третий день после приезда в дачный поселок они были свидетелями крутой Ленькиной расправы с игроком своей же команды. Тот в суматохе на штрафной площадке чуть не срезал мяч в собственные ворота. Ругаясь, Ленька подскочил к нему и ударил по лицу. И никто не посмел вступиться за мальчишку. Леньку боялись.

Эдик еще раз прочитал письмо, машинально отметил про себя грамматические ошибки и хмуро произнес:

— А если не принесем?

Пузырек будто нехотя разжал губы:

— Попадет.

— Пишет — на три дня, — хмуро сказал Костя, — а потом и совсем не отдаст, знаем таких!

Пузырек равнодушно пожал плечами: дескать, поручиться за это не могу.

Костя еще сильнее насупил брови-щеточки. Это что же получается — фонарик кучу денег стоит, и вот, пожалуйста, отдай такую вещь!

— А про фонарик ты, конечно, разболтал? — спросил Эдик.

Митюшка только плотнее сжал губы.

— У, шпион! — обругал его Эдик. — Слуга! Тресну вот по башке!

— Попробуй. — Митюшка скосил глаза на Эдика. Он не стал объяснять, какие неприятности ждут в таком случае Эдика. Он вообще считал, что разговор затянулся. Достав из кармана огрызок карандаша. Пузырек ткнул им в Ленькино послание и пробурчал:

— Распишись.

От изумления Эдик разинул рот.

— Что такое?

— Письмо читал? Вот и распишись, — невозмутимо ответил Пузырек.

— Знаешь! — рассвирепел Эдик. — Катись со своей бумажкой куда подальше! Тоже мне — министр почты и телеграфа!

Митюшка подобрал с земли конверт и листок с письмом, которые швырнул Эдик, и, не сказав больше ни слова, вразвалочку пошел прочь.

Ребята хмуро глядели ему вслед.

Бегство

К двенадцати часам даже на веранде стало душно. Листья сирени одрябли, поникли. Теперь и ветерок не продувал. Лишь верхушки сосен чуть-чуть шевелились. Но это вверху, у земли была полная неподвижность. Воздух сделался словно бы густым, давящим.

Эта жара отчасти и разрешила их сомнения. А то никак не могли придумать, что делать. Отдать Леньке фонарик было жалко. Тем более, что он и в самом деле может не вернуть. Скажет, потерял — и все. Но и не послушаться, не принести фонарик — тоже было страшно. У него своих ребят сколько хочешь, только свистнет. Да и сам отлупить не постесняется. Здоровый парень, рослый и в драках, видать, не новичок. Конечно, и Эдик с Костей не такие уж слабаки и постоять за себя могут, но все же с Красной рукой им не сравниться.

Что же делать?

Сидели на веранде, думали, думали, и тут жара вконец допекла их. Решили пойти искупаться. А там будет видно.

Дорога на речку проходила почти рядом с футбольным полем. Их разделяла лишь небольшая березовая роща.

Услышав разгоряченные голоса ребят, Эдик и Костя захотели взглянуть, кто там играет. Они осторожно пересекли рощу и притаились за кустами.

На футбольном поле с двумя воротами, сбитыми из жердей, шла игра. Предосторожность друзей оказалась не напрасной: среди кучи ребятишек бегал по полю и Ленька Красная рука. Он был выше всех ростом. С загорелыми до синего блеска плечами и шеей, ловкий, напористый, он успевал всюду. То атаковал с правого края, то с левого, то, расталкивая игроков, несся по центру. Он и кричал громче всех, требуя подавать только на него. И все подчинялись. Угодливо подтасовывали ему и даже из выгодных положений не решались бить по воротам, уступая мяч своему грозному капитану.

Смотреть на это было противно. Особенно Эдику. Он понимал толк в футболе. Забыв обо всем на свете, сам, бывало, часами носился по полю. И у него, конечно, радостно трепетало сердце, когда мяч от его сильного удара летел в девятку. Ах, как приятно забивать голы! И все же Эдик выше всего ценил в игре честность, игру по правилам.

А тут, как видно, о правилах забыли, их просто не существовало. Существовал один только нахальный, наводящий на всех страх и ужас Ленька.

Эдик сердито плюнул.

— Тоже мне Эйсебио, Пеле, Сантос! Идем отсюда! — И, не очень заботясь, что их могут увидеть с поля, Эдик зашагал напрямик через рощу к реке.

Великое дело — река! Зимой она, правда, ни к чему. Зимой без реки жить можно. Разве только любители подледного лова с этим не согласятся. Ну, еще «моржи», — это которые и в мороз не боятся лезть в воду. А все остальные в зимнюю стужу о реке и не вспоминают.

Зато летом… Тут и объяснять ничего не надо, каждому понятно. Хоть и небольшая эта речка, на берегу которой сейчас валялись Эдик и Костя, а удовольствия от нее сколько!

Накупались они вдоволь, нанырялись и — на песок. Песок горячий, сухой и мелкий-премелкий. В кулаке не удержать. Как ни сжимаешь, а он все сыплется и сыплется между пальцев, вытекает струйками.

Эдик придумал соревноваться: кто дольше удержит в кулаке песок. Вроде бы пустяковое занятие — песок держать. Оказывается, интересно. Еще как! Ведь проигравший должен будет ползком тащить на себе чемпиона до самой воды.

Однако определить чемпиона так и не удалось. Невдалеке от них, где высокий берег круто обрывался в воду, появились мальчишки.

Сначала Эдик и Костя не обратили на них внимания — так увлеклись игрой. Да и мало ли мальчишек на берегу! Но когда вдруг раздался громкий голос Леньки, они разом подняли головы.

Вспотевший, с грязными подтеками на лице, Ленька стоял среди недавних футболистов и размахивал рукой.

— Колун ты! Бегемот без шариков! Да если хочешь, я с двадцати метров прыгну! Не веришь?.. Ну, спорим?

Невысокий чубатый парнишка, нисколько не похожий на толстого бегемота, пожал плечами.

— Чего спорить! Все равно вышки нету. Не проверишь.

— То-то, что нету! Радуйся! — хохотнул Ленька. — А то бы пару по шее схлопотал! — Он подошел к краю обрыва, посмотрел вниз и крикнул: — Санчо! Снимай майку!

В следующую минуту Костины пшеничные брови поднялись кверху, а рот раскрылся так широко — хоть яблоко засовывай. Удивляться было чему. К Леньке молча подошел щуплый, узкогрудый мальчишка и, вместо того чтобы снять свою зеленую, порванную у ворота футболку, принялся стаскивать майку с Леньки. Тот лишь поднял руки, наклонил голову и, кривя рот, сердился:

— Бегемот! Куда тянешь? Разорвать хочешь?..

Стянув с потной Ленькиной спины майку, Санчо аккуратно положил ее на траву. Затем расстегнул на руке своего повелителя ремешок от часов, приложил их к уху, послушал и спрятал в карман.

А Ленька, стоя над обрывом, картинно подвигал бронзовыми плечами, поиграл мускулами и замер.

— Приготовиться! — скомандовал он сам себе и раскинул в стороны руки. — Пуск!

Тело его, описав широкую дугу, с шумом расплескало плотную синь воды и ушло в темную глубь.

Теперь и Эдик удивился. Прыжок классный! Конечно, это никакие не двадцать метров, а не больше пяти-шести, но все равно — здорово! Как ракета!.. Здорово-то здорово, да только не убраться ли им с Костей отсюда поскорей… И только Эдик подумал об этом, как понял: беды не миновать. Заметил их Ленька. Точно. Вон вышел из воды и смотрит на них, улыбается. Эх, дураки! Сразу не догадались смыться. Теперь поздно.

Неторопливо, чуть загребая мокрыми ногами песок, Ленька подошел к ним.

— Привет, мальчики!

Ничего не услышав в ответ, он провел ладонью себе по лицу и словно вместе с каплями воды стер и улыбку.

— Почему не на футбольное поле явились, а здесь валяетесь? Ультиматум мой получили?

Эдик ощутил противную дрожь в пальцах. Он сунул руку в песок и, не поднимаясь, не глядя на Леньку, тихо проговорил:

— Ну, получили…

— Хорошо. А еще там было написано, чтоб фонарик принесли к двенадцати часам. А сейчас… — Ленька повернулся к обрыву, где стояли его ребята, и крикнул: — Санчо! Сколько на моих кремлевских?

Санчо вытащил из кармана часы, посмотрел на них, поднес к уху.

— Не идут. Опять остановились…

— Я тебе дам — остановились! Бегемот! Потрясти не можешь? Который, спрашиваю, час?

— Без семи минут два.

Ленька снова повернулся к Эдику и Косте. С укором покачал головой.

— Слышали — сколько?.. Нехорошо. Там же по-русски было написано: к двенадцати часам… Ну, ладно, на первый раз прощаю. Точка. Давайте фонарик!

Костя вздохнул, насупил брови-щеточки.

— А мы не принесли, — приглушенным басом сказал он и посмотрел Леньке прямо в глаза. Чего уж тут изворачиваться, решил Костя. Будь что будет. И добавил: — Ты — хитрый. Отдай тебе на три дня, а потом и не вернешь. А фонарик почти пять рублей стоит…

Ленька стиснул кулаки.

— Значит, я трепач, да?.. — заорал он. — А ну, встань! Бегемот! Я не привык бить лежачих… Кому говорю — вставай!

Ленька толкнул Костю ногой в бок.

Тот сердито засопел. Но послушался. Не ждать же, когда тебя ногой по носу треснут. Подхватив на всякий случай одежду, Костя встал перед Ленькой. И Эдик разом с ним поднялся с земли. Смотрел на Леньку зло, вприщурку, закусив тонкие губы.

Ростом Эдик лишь чуть-чуть уступал Леньке. И грудь у него была широкая, и мускулы вполне приличные. Да и Костя на вид не слабей.

Все это Ленька понял с первого взгляда. «С двумя тяжело придется, — подумал он. — Ладно, тогда так». Сунул в рот пальцы и оглушительно засвистел:

— Санчо! Мишка! Жаба! Окружайте!

Именно этого больше всего боялся Костя. Отступая, он потянул за собой Эдика. Шепнул: «Бежим».

Эдик еще колебался. Но когда увидел, что ребята спускаются с бугра и обходят их, он забыл о всяком мужском достоинстве и вместе с Костей пустился наутек.

Сначала Ленька бежал за ними, потом остановился и крикнул вдогонку:

— Не принесете фонарик — все равно отлупцуем! Так и знайте. Точка!

Домой они возвращались злые и униженные. Вдобавок заблудились. Оттого, что не той дорогой пошли. Как только избавились от погони, сразу попали на какую-то незнакомую улицу. Шли, шли, сворачивали, вроде бы уже и своя улица должна быть, а ее все нет. Опять свернули — не та.

— Улица Андрея Репина, — вслух прочитал Костя на домовом указателе. — Художника, что ли? У кого картина такая — бурлаки тянут по Волге баржу?

У Эдика не было никакого желания вести разговор о картинах.

— Сам ты баржа! Художника Репина Илья Ефимович звали. А этого — Андрей.

Костя не обиделся.

— Кто же тогда этот Репин?

Эдик, мрачно глядя под ноги, не ответил.

— Наверно, какой-нибудь… в войну погиб. Герой, в общем, — высказал предположение Костя.

И Эдик про себя решил, что Андрей Репин — один из погибших в войну героев. Может быть, жил здесь. Герой… Уж он-то бы не испугался мальчишек. Не убежал бы, словно заяц.

Жребий

Это было хорошее место для игры в мяч. Очень хорошее. И главное, недалеко от дома. Всего четыреста восемьдесят шагов, как подсчитал Костя. Это в сторону леса, где кончались дома, за неглубоким оврагом, на дне которого журчал чистый и прохладный ручей.

Лужок, облюбованный ребятами, был невелик: если в двое ворот играть, то места не хватит. А в одни ворота — красота! Лучшей площадки не придумаешь. Левая штанга — молодая березка, правая — старая. Высокая-превысокая. И толстая. Ни Эдик, ни Костя не могли ее обхватить.

— Лет пятьдесят будет, — задрав вверх голову, с уважением сказал Костя.

— Много ты знаешь! — возразил Эдик. — Не меньше ста. — И похлопал по тусклой, изрезанной глубокими морщинами коре. — Эта бабушка крепостное право застала.

Костя согласился: пусть будет сто. Так даже лучше.

На зеленой лужайке росли одуванчики, ромашки, на тонких шеях склонили свои головки нежные колокольчики. И всюду звенели кузнечики. Их было много — то и дело выстреливали из-под ног, разлетались в разные стороны.

Замечательное место! И не только Эдику с Костей пришлось оно по душе. На лужайке они застали какого-то дядьку. Он лежал на спине, грыз травинку и смотрел в небо. Он не мешал им. Его почти не было видно в траве.

В первые минуты человек, кажется, не обращал на ребят никакого внимания. А потом их громкие голоса, похоже, вывели его из задумчивости. Подперев рукой голову, он стал наблюдать за игрой. Но время от времени снова принимался кусать травинку и тогда смотрел куда-то вдаль, мимо ребят.

А они не обращали внимания на дядьку. Лежит себе человек и лежит. Отдыхает. Чего тут особенного? Если бы Эдик и Костя знали, что будет наперед, они бы, конечно, как следует рассмотрели его, все бы приметили. Однако ребята ничего знать не могли и продолжали с увлечением забивать друг другу голы. По очереди били, по десять раз. Эдик стоит между березами — Костя бьет. Затем Костя защищает ворота, а уж Эдик изо всех сил старается — в девятку целит.

До дядьки ли было ребятам!

Всего только раз Костя более внимательно посмотрел на него. Это когда мяч случайно укатился прямо к дядьке. Костя побежал туда, а человек, привстав на колено и уже собираясь бросить мяч, неожиданно спросил:

— Тебе сколько лет?

— Четырнадцатый, — ответил Костя.

— Так, так… — задумчиво проговорил дядька и вроде бы вздохнул. — Ну, держи. — И легонько бросил мяч Косте.

А Косте и невдомек — чего это незнакомый дядька поинтересовался его годами. Все же невольно про себя Костя отметил: силен дядька. Плечищи — во, чуть рубаха не трещит, а на лбу — шрам, возле виска.

Но некогда было рассматривать. Эдик как раз крикнул:

— Тебе три удара осталось! 17:12 в мою пользу!

Костя и побежал ставить мяч на отметку. Надо догонять. Пять голов — не шутка!

Через час, уставшие и пропотевшие, ребята отправились домой. Костя так и не смог догнать своего друга. Эдик победил с запасом в девять голов. У него и удар был сильней, и в воротах он стоял лучше.

А человек остался на полянке. Все лежал на прогретой солнцем земле, среди одуванчиков и ромашек, среди бесконечного стрекота кузнечиков.

Уходя, они даже не посмотрели на него. Конечно, если бы они знали…

После такой тренировки — самое лучшее пойти окунуться. Но разве это возможно? Жара — Ленька со своей компанией наверняка торчит на речке… И друзьям ничего другого не оставалось, как лезть под железный бак. Это домашний душ. Укреплен бак над кабиной, сбитой из досок. Такие кабины на пляжах стоят. Те, на пляжах, — среди золотого песка, а эта примостилась между курятником и старой, высохшей яблоней. Доски, когда-то выкрашенные зеленой краской, облезли, потемнели от времени и дождей. Из бака, по резиновому шлангу, льется водичка. Вот и все удовольствие. Конечно, с речкой не сравнить. Ни поплавать, ни понырять. Но что поделаешь? Вчера вот тоже пришлось стоять под этим ржавым баком и смывать речной песок. Из-за проклятого Леньки даже обмыться не успели.

Вчера, сегодня… Сколько так может продолжаться? Называется, приехали на дачу! Отдыхать!

Больше Эдик сердился. Он стоял под струей и морщился:

— Будто чай, теплая. И вонючая какая-то…

Да только вдруг и такой не стало. Утончилась струйка, покапало сверху, и все. Оказывается, помылись вчера, а бак наполнить не догадались.

Пока Костя бегал к колонке, Эдик растирал на груди высохшую мыльную пену и все раздумывал — как быть с Ленькой? Отдавать фонарик уже не хотелось из принципа. А все время скрываться и бегать от его ребят — тоже обидно и глупо.

Костя принес воды. Он залез с ведром на лестницу, чтобы наполнить бак. Сверху хорошо был виден Эдик. Темные потеки из мыла и грязи на плечах друга рассмешили его.

— Весело, да? — сверкнул Эдик черными глазами.

— А что, посмеяться нельзя?

— Нечему! — отрезал Эдик. — Драться буду с Ленькой.

— Драться? — переспросил Костя, и рука его, державшая ведро, опустилась. — Да ведь отлупят.

— Ну, отлупят, — согласился Эдик. — А что делать? Другого выхода нет.

— Да-а, — пожевав губами, проговорил Костя, — фонарик отдавать нельзя. Почти пять рублей…

— Не в деньгах дело. В принципе.

— И в принципе, конечно… — Костя вздохнул и стал выливать в бак воду.

Из шланга вновь потекла струйка. Теперь уже холодная, бодрящая. Эдик смыл с плеч мыло, освежил лицо.

— Сегодня пойдем на речку. Если опять пристанет, будем драться. Ты как? — ощупывая на руке свои мускулы, спросил Эдик.

— Так пообедать сначала надо. — Костя потер нос и нерешительно добавил: — Еще собирался письмо матери написать.

— Письмо потом успеешь…

Но все же и сам Эдик, как видно, не очень спешил испробовать свои кулаки. После обеда они и в шашки поиграли, и Костя написал матери письмо. И почему-то длинное на этот раз получилось. Первое письмо и странички не заняло, а тут целых два листа исписал — четыре страницы. Даже о том сообщил, что сегодня забил Эдику столько-то голов и пропустил столько-то. Будто маму это должно очень интересовать!

А потом они пошли на станцию. Надо же отправить письмо! Правда, недалеко за углом висит синий почтовый ящик, но ведь всем известно, что с железнодорожных станций письма уходят быстрей.

На речку собрались лишь в седьмом часу. И правильно! Самая хорошая вода — именно к вечеру. Это тоже каждому известно.

Только многие купальщики почему-то забыли об этом — народу на речке оставалось совсем немного. И Леньки с его компанией нигде не было видно.

Эдик и Костя не спеша, с удовольствием искупались, даже повалялись на песке. Но долго лежать уже не хотелось. Песок остывал; большое красноватое солнце повисло над горизонтом; тени от их фигур вытянулись к самой воде, словно телеграфные столбы.

Вечерело. Берег был пустынен. Ребята оделись и отправились домой. Проходя высоким берегом, с которого вчера бесстрашно нырял Ленька, Эдик остановился и с минуту смотрел вниз, на воду. Как это Ленька нырял отсюда?..

— Что, сигануть хочешь? — засмеялся Костя.

— Если бы очень захотел — нырнул бы, — помолчав, серьезно сказал Эдик.

Костя недоверчиво взглянул на друга. Говорит так, будто и правда может прыгнуть с такой высоты. «Рисуется», — подумал Костя.

— Не свисти, Эдька, тут не меньше шести метров.

— Ну и что? Валера Кучин с десятиметровки прыгает.

— Еще бы, у него второй разряд! В секции занимается.

— Но здесь не десять, а всего каких-то шесть метров!

Костя подошел ближе к обрыву. Вода лежала внизу неподвижная, темная, страшная.

— Идем, Эдька.

Но Эдик не трогался. Лицо его было бледно.

— Так что, — глухо сказал он, — ты не веришь, что я прыгну?.. Не веришь? Тогда смотри!

Эдик решительно расстегнул пуговицу и принялся стаскивать рубаху. И вдруг он почти с ужасом подумал, что сейчас должен будет прыгнуть в эту темную и, почему-то казалось, холодную пучину. Зачем? И кому хочет доказать? Костьке? Да тот сам до смерти боится. Вон стоит, губы дрожат.

— Не надо, Эдя, — как бы в подтверждение его мыслей, жалобно попросил Костя. — Ну, слышишь, идем отсюда. Завтра прыгнешь. А то сейчас и не обсохнешь.

Эдик посмотрел на розовый закат — солнца уже не было видно. И людей — ни души. Пустынно. Только где-то играют на гармошке, да в поселке брешет собака. От воды потянуло сыростью.

— Ладно, — согласился Эдик. — Все равно потом прыгну. Увидишь!

Он снова натянул на себя рубаху, и они пошли. Молчали. Теперь и собака затихла.

«Все-таки испугался, — подумал про себя Эдик. — Ведь не прыгнул. Значит, я трус? Неужели — трус?»

— А ты бы ночью пошел в лес? — вдруг спросил он Костю.

— Один?

— Конечно.

— Не знаю.

— А я пойду. Сегодня встану ночью и пойду на то место, где играли в футбол.

— Где березы? — Костя фыркнул. — Тоже мне — лес! Это и я бы мог пойти.

— Но ведь ночью.

— И что такого? — ответил Костя. — Там же сто шагов — и дача. Если бы настоящий лес, далеко…

— Ну, хорошо, — сказал Эдик. — Тогда кинем жребий — кому идти?

— А давай вдвоем? Вдвоем веселей.

— Предложение, достойное Наполеона! Ты долго думал?

— Да хватит! — буркнул Костя. — Лучше крути монету. Не испугаюсь.

— Тогда договоримся так: кто проиграет, тот идет в два часа ночи на лужайку и прикалывает к толстой березе записку: «Я был здесь ночью и ничего не боялся». Согласен?

— Согласен, — почему-то шепотом ответил Костя. — Крути. Мой орел.

Подвел Костю «орел». Испытать в эту ночь свою смелость и силу воли по жребию выпало ему.

Ночью

Упросить Нину Васильевну постелить им на веранде удалось без труда. В самом деле, что она могла возразить, если в комнате действительно очень душно. Пожалуйста, пусть спят на веранде. Пусть даже откроют все окна. Если комаров не боятся.

Довольные ребята притащили на веранду раскладушки, поставили их, сами все постелили. Спать они улеглись рано, даже не стали дожидаться в последних известиях сообщения о розыгрыше первенства страны по футболу.

Нина Васильевна выключила на веранде свет, пожелала ребятам спокойной ночи и ушла в комнату.

Теперь оставалось самое главное: не проспать назначенного срока. Будильник, который они обследовали, помочь им не мог. У него не действовал звонок — наверно, лопнула пружина.

Оставалось одно: не спать до двух часов ночи.

— Так даже лучше, — не растерялся Эдик, — дополнительное испытание воли. Что-нибудь рассказывать будем.

Раскладушки их стояли рядом. На полу лениво постукивал будильник, за открытыми окнами трещал сверчок, откуда-то доносилось дружное кваканье лягушек. Временами все кругом заполнял отчетливо слышный вечером шум электрички или товарного поезда. Но скоро Костя перестал замечать эти звуки: Эдик, шепча в самое его ухо, понес про такие чудеса, что у Кости дух захватило. Будто они уже не мальчишки, а космонавты. И будто поручили им первыми добраться до Марса. Это держали в секрете, но шпионы все-таки узнали про полет и ухитрились подложить в ракету, в отсек с продовольствием, ядовитое вещество, которое при испарении должно отравить продукты…

Костя решил, что им уже крышка, но Эдик ловко придумал: мышь спасла их. Обыкновенная мышь, которую они взяли для проведения опытов. Мышь захотела есть, выбралась из клетки, нашла тот яд и съела его.

И вот — новое приключение: на экране локатора появилось изображение метеорного облака…

Все же к часу ночи, благополучно избежав всяческих опасностей, они подлетели к Марсу. Эдик устал. От шепота першило и болело в горле. Может, хватит? Он нащупал под матрасом фонарик. Посветил. Будильник не торопился отсчитывать время — без шести минут час.

— В общем, прилетели, — зевнув, сказал Эдик. — Выполнили задание.

Лягушки, закончив ночную перебранку, угомонились. И поездов давно не было слышно. Хотелось спать. Глаза не слушались, закрывались сами собой. Эдик поморгал ресницами, подергал себя за нос. Не помогло — сон одолевал. И Костя, кажется, начал засыпать. Задышал глубоко, ровно.

«Эх, балда! — ругал себя Эдик. — Надо бы на час назначить». Но поздно: записка написана. И договорились — на два. А уговор дороже денег.

Эдик поднялся и сел на раскладушке. Помотал головой. Хотел потрясти Костю, но раздумал. «Раз ему досталось идти в лес, то я хоть спать не буду. Не буду, и все! Чем не испытание воли!»

Чтобы отогнать сон, Эдик стал угадывать: что первое услышит… Поезд пойдет… Нет, не угадал — пискнуло что-то. Должно быть, мышь… А сейчас залает собака. И опять не то — вдалеке сипло прокричал петух. С ума сошел! Эдик снова посветил фонариком. Девять минут второго. Это, видно, спросонья он перепутал все. Так, наверное, и было. Беспокойному собрату соседские петухи не ответили… А сейчас залает собака. И точно: где-то простуженно, словно в пустую бочку, забрехал пес. Эдик обрадовался: как угадал здорово! Даже сон у него пропал…

Когда стрелки показали без пяти минут два, Эдик потряс Костю за плечо. Но тот даже не шевельнулся. А потом Эдик тряс его обеими руками, светил в глаза ярким лучом фонаря, пытался перевернуть на спину. Все было напрасно. Наконец Эдик догадался, что сделать. Он вытащил из подушки перо и принялся щекотать им Косте в носу. Костя мычал, морщился. В конце концов он чихнул и открыл глаза.

— Вставай. Третий час. Вставай!

Костя поднимался с неохотой. Зевал так, что хрустело в скулах. Эдик даже пожалел его.

— Слушай, — зашептал он. — Как только вернешься — я пойду к березе.

— Зачем? — надевая тапочки, спросил Костя.

— Ну, чтобы не обижался. Оторву половину записки и принесу. Вот увидишь!

— Как хочешь, — сказал Костя. — Мое дело приколоть. Где записка?.. Посвети…

Из окна Костя вылез бесшумно. Потом Эдик слышал его осторожные шаги, видел, как он дошел до калитки, тихо отворил ее и пропал в темноте.

«Хорошо, хоть луна немного светит», — подумал Эдик. Он снова лег на раскладушку и попытался представить, как сейчас вдоль улицы крадется Костя…

А потом он уснул. Сколько можно бороться со сном!..

Разбудил Эдика свистящий, взволнованный Костин шепот:

— Проснись, проснись! Слышишь?

— А? Чего?.. — Эдик испуганно вытаращил глаза. — Это ты? Уже пришел?.. Ну, сейчас я…

— Слушай, — перебил Костя. — Там человек. Что-то копает. Я дальше не пошел.

Сон у Эдика как рукой сняло.

— Копает? А тебе не приснилось? Чего ему ночью копать?

— Откуда я знаю… Вот твоя записка. Хватит!.. Я еще в овраг не спустился — слышу, какие-то звуки. Потом присмотрелся — человек копает. Наверно, бандит или вор. Украл и прячет.

— А может, шпион. Парашют закапывает?

— Зачем же ты ушел? Надо было спрятаться и следить.

— Ага! Одному страшно.

— Идем вместе! — Эдик торопливо поднялся. — Надо проследить, что это, за птица. Может быть, сумеем задержать. Или предупредим. Идем.

Костя недовольно засопел. Но Эдик так решительно натягивал на себя рубаху, что Костя не посмел возражать. «Так и быть, посмотрим издали».

Они шли осторожно, бесшумно. Поминутно останавливались. Слушали. Потом снова двигались вперед.

Наступающий рассвет уже спорил с блеклым светом луны. Как рано рассветает. Еще трех нет… Вот и последняя дача. Дальше — овраг. Прислушались… Что-то вроде звякнуло?.. Да, вот опять… Держась ближе к кустам, едва дыша, ребята прошли еще десяток метров. Спускаться в овраг было опасно…

Ага, если встать за теми кустами, будет видна лужайка.

— Ползи за мной, — шепнул Эдик.

Наконец они увидели человека. Он размеренно, лопата за лопатой, выкидывал из неглубокой ямы землю. Работал почти не разгибаясь. Прошло минут пять — семь. Становилось светлей. Уже не выделялась сплошной черной громадой береза на лужайке. Теперь можно было различить ветви, листья.

А человек продолжал копать. Его несуетливые движения озадачивали Эдика. На вора вроде не похож. И не закапывает, а будто ищет. Вот только что?.. И сколько еще будет копать?.. Что-то холодно стало. И сыро. Роса на траве…

Вдруг Костя потянул Эдика за рукав.

— А это не тот дядька, что вчера лежал здесь?

Эдик пожал плечами.

— Кажется, он… — Костя до боли в глазах вглядывался в человека. — Он. Точно.

Это сбивало с толку. На диверсанта или бандита вчерашний дядька похож не был… Хотя разве узнаешь…

«Что он все-таки ищет? — недоумевал Эдик. — А вдруг не ищет, а просто дерево думает посадить? Но летом не сажают. И почему ночью?..»

Ничего не могли понять ребята. Тем временем, воткнув в землю лопату, человек устало разогнул спину и огляделся. На деревья посмотрел, на дорогу, на небо. Достал папиросы. Курил он долго и все о чем-то думал. Потом снова взял лопату и принялся сгребать кучи выкопанной земли в яму. Вот тебе и раз! Копал, копал, а теперь снова все засыпает. Яма наполнилась доверху. Человек притоптал землю и укрыл ее кусками дерна. Издали совсем не было заметно, что здесь только что чернела длинная, похожая на канаву яма.

После этого человек вновь медленно огляделся кругом, будто прощаясь с чем-то, вскинул на плечо лопату и крупно зашагал вниз, через овраг, к дороге.

Ребята сидели за кустами, как мыши. Он прошел от них в нескольких шагах и скрылся за поворотом.

— Стой здесь! — Эдик сжал Костино плечо. — Я прослежу.

Незаметно следуя за неизвестным, Эдик увидел, как тот остановился возле дома № 16.

Если бы об этом рассказал Костя, Эдик, наверно, и не поверил бы. Но не поверить самому себе он не мог — человек с лопатой скрылся за калиткой Данкиной дачи!

Новая политика

В девять часов утра Нина Васильевна заглянула на веранду и удивилась: Эдик и Костя еще спали. «Вот что значит, когда открыты все окна и много воздуха, — подумала Нина Васильевна. — Ну, пусть поспят. Каникулы… В магазин пока схожу…»

Прошло полчаса, час, а ребята все спали. Еще бы! Они легли только в шестом часу. Пока Эдик бегал за Костей к оврагу да пока вернулись и залезли в окно, а потом совещались, что и как дальше делать, — время шло. Сначала вообще решили не ложиться спать: чтобы ни на минуту не прекращать наблюдения за Данкиной дачей. Но когда первое возбуждение прошло, когда увидели, что объект, взятый под наблюдение, не подает никаких признаков жизни, они как-то неожиданно почувствовали, что смертельно хотят спать. Тут Эдик кстати вспомнил вычитанное в какой-то книге, что без еды человек может прожить несколько недель, без воды — лишь несколько дней, а без сна — и того меньше. Это был серьезный довод, и друзья с чистой совестью повалились на раскладушки.

Если бы Нина Васильевна не ушла в магазин, она бы, конечно, подняла лежебок. Куда это годится: одиннадцатый час — они еще спят! Но ее дома не было, а хозяйка дачи, Софья Егоровна, — худенькая, нешумливая старушка — готова была на цыпочках ходить, только бы не разбудить этих сорванцов.

Софья Егоровна жила вдвоем с мужем: сын и дочка уже давно стали самостоятельными, уехали. Жили старики тихо, спокойно, и как-то получилось, что в прошлые годы и от квартирантов беспокойства было не так уж много. Люди попадались степенные, и дети были у них воспитанные. А нынче с этими двумя разбойниками — никакого сладу. Спасибо, в последние дни вроде бы чуть поутихли.

Софья Егоровна глянула с крыльца на веранду: «Слава тебе господи, спят еще». Она вошла в коридор и, держась за перила крутой лестницы, поднялась по скрипучим ступенькам на чердак — взять сапку. Сохнет земля, окучивать надо картошку.

Уже сойдя с лестницы, старушка вдруг вспомнила: «Господи, память стала дырявая! Еще грабли хотела взять… Ладно уж, и замок заперла. Ужо схожу…»

С улицы в двери вошла Нина Васильевна. Несла сумку с продуктами.

— Что-то орлов моих не видно? — спросила она с порога. — Убежали куда-нибудь?

— Где там! — вполголоса, словно боясь разбудить мальчиков, сказала Софья Егоровна. — Еще не вставали.

— С ума сойти! Вот я их сейчас водой!

Однако обошлось без воды. Шум распахнувшейся двери и громкий голос Нины Васильевны заставили ребят мигом проснуться.

Не слушая мать, Эдик вскочил и первым делом выставился в окно — на Данкиной даче никого не было видно.

— Ну, чего ты? — обернувшись к матери, сказал Эдик. — Ну, заспались немного… Просто вчера вечером долго разговаривали. Кость, правда, долго разговаривали?

— Ага, — глядя на сучок в полу, басом подтвердил Костя.

— Что ж, раз вместе не можете уснуть, придется расселить вас. Одного в комнату, другого на веранду. — Успокоенная таким мудрым решением, Нина Васильевна пошла на кухню — разогревать ребятам завтрак.

— Вот так храпанули! — свертывая одеяло, с беспокойством сказал Костя. — Проспали, наверно, все на свете.

— Это мы скоро выясним. — Эдик занял место у окна и в раздумье застучал пальцами по раме. — А знаешь, через минуту проговорил он, — может, дядька потому бросил искать, что просто побоялся, как бы его не увидели. Ведь светло уже было. Потому все и замаскировал. А потом снова вернется.

— Неужели клад искал?

— Все может быть, — отозвался Эдик. — Вот почему только он оказался на Данкиной даче?..

— Может быть, это ее отец?

— Но ведь раньше мы его не видели.

— Не видели, — согласился Костя. — Только ведь он мог приехать в эти дни.

— Н-да, задачка… Ладно, ты иди умывайся, а я пока подежурю…

Вскоре Эдик понял, что веранда — не самое удачное место для наблюдения. Кусты сирени, росшие под окнами, скрывали от глаз часть территории Данкиной дачи. А видеть надо все. Это обязательно. Из комнаты обзор оказался тоже не лучше. Может, выйти на улицу и затеять с Костей какую-нибудь игру, а самим следить?.. Нет, нельзя. Неизвестный может заподозрить их. Вчера, подумает, вертелись на лужайке и сегодня те же мальчишки перед домом торчат. А если на чердак залезть? Наверняка оттуда будет все хорошо видно…

С завтраком ребята справились в пять минут. Боялись, как бы чего не проглядеть: окно из кухни выходило не на улицу.

— Я все продумал, — дожевывая на ходу бутерброд, с таинственным видом объявил Эдик. — Я сейчас бегу к оврагу — обследую место, где он копал, а ты лезь на чердак. Наблюдай.

— А хозяйка? Она же на огороде. Может увидеть.

— Не увидит, — сказал Эдик. — Чего ей на чердаке делать?.. В общем, не теряй времени. Лезь. Что заметишь интересного, записывай в дневник. Возьми будильник — время будешь отмечать.

Не мешкая, Эдик тут же поднялся по лестнице наверх, отомкнул гвоздем замок и через минуту возвратился радостный и возбужденный.

— Порядок! Обзор — лучше не надо! Занимай позицию у окна и наблюдай… А я мигом слетаю… Часы не забудь и тетрадку…

Вот так «порядок»! Чтобы смотреть в узенькое, плоское окошко, придется лечь на пыльный глиняный пол. Да еще под самой крышей. А крыша железная и накалилась на солнце, как сковородка. Ну и жарища! Лопнуть можно. Костя кое-как вытер куском пакли пол, улегся возле окошка, а перед собой положил чистую тетрадь. Сначала он не хотел брать тетрадь — мало ли что Эдька выдумает! А потом решил, что с дневником и в самом деле интересней. И будильник захватил.

Что верно, то верно: Данкина дача была видна как на ладони. И дом, и беседка с прислоненным велосипедом, и качели, и крыльцо. А вот людей — ни души.

Костя терпеливо обождал минут пять — никого. Он зевнул, снял карандашом паутину в верхнем углу окошка. Проворный серый паучок стремглав метнулся вниз и тотчас пропал… Стало совсем скучно. Костя подумал и аккуратно вывел на листке: «Разведданные». А строчкой ниже написал: «11.21. Ничего подозрительного пока не замечено».

На улице показался Митюшка Пузырек. При каждом шаге жир на его толстых ногах и груди подрагивал. А ему все мало: уплетает краюху хлеба, намазанную вареньем. И Косте захотелось. Но пост есть пост, отлучаться нельзя… Куда же толстячок топает? Опять, наверно, к Леньке. Во царь-повелитель! Как зажал всех! Собственного слугу имеет. «Санчо! Снимай майку!»

Курица с выводком желтеньких цыплят, показавшаяся возле Данкиной беседки, заставила Костю улыбнуться: «Возьму и напишу: «Внимание! Приготовиться. Замечена наседка с цыплятами!»

Про курицу он, конечно, писать не стал, однако через минуту в тетрадке появилась запись, уже представлявшая интерес: «11.32. Данка закрыла окно».

Косте это показалось подозрительным. Закрыла окно… А зачем? Ветра на улице нет. И не холодно. Странно.

Теперь Костя не спускал глаз с дачи напротив. Но опять потекли минуты, а чего-нибудь стоящего он не замечал. Костя посмотрел на свои записи. Всего две строчки. Не густо. В кинофильмах про шпионов — там иначе. Разведчики и телефонные разговоры подслушивают, и засекают шпионские радиопередатчики. А фотоаппараты в пуговицах, карманные магнитофоны… Здорово! Не то что у них — лежи и цыплят считай…

Неожиданно до Кости донесся легкий скрип ступенек. Он замер. Кто это?.. Дверь тихонько отворилась. На чердак проскользнул Эдик. Он вытащил из-за пазухи завязанный носовой платок и лег рядом с Костей.

Трофеи Эдика оказались невелики: две спички, окурок сигареты и кусок засохшей земли с уголком ребристого отпечатка каблука. Но Эдик, видимо, считал свои находки очень важными. Он с большой осторожностью снова завязал в платок «вещественные доказательства».

— Здорово могут пригодиться. Этот неизвестный — птица не простая. Так все замаскировал, что с дороги никогда не заметишь. Видно, и в эту ночь будет искать. Последим.

— Думаешь, будет? — недоверчиво спросил Костя.

— Должен. Раз сегодня не нашел — значит, снова придет.

— Опять, выходит, ночь не спать?

— А ты как думал! Если трудная операция, то настоящие разведчики, может, и не один месяц выслеживают… Ну, а что у тебя? Покажи тетрадь.

Вторая запись и Эдика заинтересовала.

— Какое окно? Как она его закрывала?

Окно — второе справа, а как закрывала, Костя объяснить не смог. Закрыла, и все.

— Эх ты! — сказал Эдик. — Надо все замечать. Вот смотри: из трубы идет дымок сиреневого цвета. Значит, топят печь, варят обед? А почему не на керосинке или примусе? Видишь, это загадка!

— Вон наседка и двенадцать цыплят, — подсказал Костя.

Эдик пощурился, покусал губу, но ничего подозрительного ни в курице, ни в цыплятах не нашел. Он посмотрел на будильник и вытер со лба капли пота.

— Уф-ф! Как в Асуане. Водички бы попить…

Однако в следующую секунду они забыли и о жаре, и о том, что хочется пить. Внизу, на лестнице, послышались чьи-то неторопливые шаги, заскрипели деревянные ступени.

— Хозяйка! — шепнул Эдик. — Скорей!

Едва они спрятались за широким основанием трубы, как услышали растерянный, почти испуганный голос Софьи Егоровны:

— Господи помилуй! Замок отпертый! Ведь запирала… Или не заперла?.. Совсем памяти нету.

Костя, не шевелясь, стоял за трубой и обеими руками прижимал к животу будильник, чтоб не было слышно, как тикает.

Софья Егоровна взяла грабли и, охая, приговаривая, пошла с чердака. Скрипнула дверь, а потом щелкнул замок, и опять заскрипели ступеньки.

— Мышеловка захлопнулась. — У Эдика еще хватило самообладания пошутить. А Косте было не до шуток.

— Это все ты, ты! — зашипел он. — Лезь на чердак, лезь! Что теперь будем делать?

— Без паники. Из всякого положения должен быть выход. — Эдик хлопнул Костю по плечу. — По-моему, начинается самое интересное. У разведчиков такие препятствия — обыкновенное дело. Только нюни не распускать! Продолжаем наблюдение.

Костя сокрушенно помотал головой: пропадешь с этим фантазером! Опять в историю влипли. А Николай Петрович тогда сказал: ты, Костя, человек серьезный, надеюсь на тебя. Вот и понадеялся! Опять придется теперь краснеть. Это уж точно. Из этой мышеловки без шума и не выберешься.

А пока Косте ничего другого не оставалось, как снова ложиться у окошка и обливаться соленым потом. Его уже мало интересовали и Данкина дача, и сам таинственный незнакомец.

Зато Эдик держался молодцом. Осложнение с запертой дверью будто придало ему новые силы. Словно пистолет, сжимая в руке карандаш, он не сводил взгляда с противоположного дома. И наконец Эдик дождался.

— Внимание! В крайнем левом окне вижу мужчину… Пропал… Снова вижу… Снова пропал…

Минуту спустя он начал было записывать в тетрадь про мужчину, но вдруг Костя взволнованно выдохнул:

— Смотри!

По дорожке, от дома к калитке, шли Данка и тот самый человек, что ночью копал у оврага. На нем был серый костюм, в руке он нес желтый портфель с застежкой-молнией. А у Данки в руках ничего не было. Шла в своем красном сарафанчике, в косе — капроновая лента.

Они свернули направо и пошли вдоль улицы.

Эдик старался ничего не упускать — из окошка высунулся едва не по самую грудь. Однако ничего особенного не увидел. Шли, о чем-то разговаривали, Данка чему-то засмеялась. Вот и все. Потом они скрылись за деревьями.

Только тут Эдик по-настоящему понял, в какой ловушке они оказались. Надо же проследить, куда идут, зачем. Обязательно проследить! А они заперты. Как в мышеловке! Эдик заметался по чердаку. Вылезть на крышу, к трубе. А выдержит труба? Вряд ли — поржавела вся и костыль из кирпичей вылез… А если спуститься по веревке?.. Вон и веревка бельевая между стропил протянута. Новая, крепкая веревка. На всякий случай Эдик попробовал повиснуть на ней. Выдержала. Только стропила заскрипели.

— Эдя! — взмолился Костя. — Что ты выдумал? Хозяйка увидит.

— Не бойся. Развязывай!

Когда спешишь, все не ладится. С узлами провозились не меньше минуты. Легче бы обрезать, да чем? К тому же не своя веревка — хозяйская.

Закрепив конец веревки на балке, Эдик выглянул в окошко — вот досада! Хозяйка окучивает картошку. Вдруг увидит?.. Эх, ладно, ждать некогда. Те, наверно, метров триста уже отшагали. Эдик спустил вниз свободный конец веревки и стал осторожно, ногами вперед, вылезать из окошка. Вот уже висит на руках. Теперь спускаться… Тихонько… Перехватился. Ах, как режет кожу… Ну, еще раз. Еще… А как там хозяйка?.. Эдик взглянул через плечо, и… пальцы его чуть не разжались. Открыв рот, с поднятой в руке сапкой, старушка в ужасе смотрела прямо на него. И вдруг закричала противным, визгливым голосом:

— Ты что же, басурман, делаешь?!

Она еще что-то кричала, но Эдик уже не слышал ее. Он только чувствовал: пальцы разжимаются. Упадет? Но еще высоко… Он стиснул зубы и, не разнимая рук, чуть отпустил пальцы. Ладони обожгло, и в ту же секунду ноги его ударились о землю. Потирая ладони, сердитый и насупленный, он стоял возле куста сирени. Бежать было поздно. Размахивая сапкой, к нему спешила хозяйка, на крыльце показалась мать…

Костя все слышал: и как закричала хозяйка, и как ругала сына Нина Васильевна, и как Эдик оправдывался, неся всякую околесицу, что они, мол, играют в разведчиков; он зашел на чердак, а Софья Егоровна заперла его. А сейчас он должен бежать на речку, где его дожидается Костя.

Женщины, наверное, не скоро бы успокоились, ругая и стыдя Эдика, но он не стал слушать — убежал. А Костя, оставшийся на чердаке, еще долго со страхом прислушивался к каждому шороху, ожидая, что вот сейчас здесь снова появится хозяйка. Однако никто не приходил. Костя немного успокоился. Чтобы не так чувствовать жар раскалившейся железной крыши, он снова примостился у окошка: там чуточку продувало.

А Эдик тем временем сбегал на лужайку, побывал на речке, на станции, заходил по пути в магазины. Но ни человека с портфелем, ни Данки нигде не было… Может быть, они уже вернулись? Эдик поспешил домой. И Костю надо выручать. Совсем, наверно, запарился. Если его, конечно, не обнаружили.

Нет, не обнаружили — с чердачного окошка по-прежнему свисала веревка.

С лицом покорным и виноватым Эдик подошел к Софье Егоровне, которая все еще окучивала картошку, постоял минуту и сказал, что они с Костей могут вечером полить ей всю картошку и помидоры. А потом добавил:

— Можно, Софья Егоровна, я привяжу на чердаке веревку? Все, как было, сделаю?

— Ну-ну, сходи, — сразу подобрев, ответила хозяйка и достала из глубокого кармана ключ.

Поднимаясь на чердак, Эдик нарочно насвистывал, чтобы Костя не перепугался.

— Ну, как ты? Не сварился в этой термокамере?

— А ты дольше ходить не мог? — сердито сказал Костя и, отдуваясь, словно пьяный, полез с чердака.

В коридоре он первым делом подошел к ведру и одну за другой выпил три кружки воды.

— Совсем, думал, обалдею. А тебя нет и нет…

— Я весь поселок обегал. Данку и этого дядьку искал.

— Чего ее искать! Уж давно дома сидит.

— А дядька?

— Откуда я знаю? Одна вернулась… Ну, я пойду — освежусь под душем…

«Куда же он девался? — снова поднявшись на чердак, мучительно размышлял Эдик. — Неужели уехал?.. Тогда этой ночью мы… А если не уехал?»

Приладив на место веревку, Эдик захватил оставленный Костей будильник, тетрадь «разведданных» и свой узелок с «трофеями». В тетради он нашел еще одну пометку, сделанную Костиной рукой: «12.56. Возвращается Данка. Одна. В руке несет газету».

Эдик задумался. «Газета… А когда вышла с тем человеком из дому, никакой газеты у нее не было… Да, я хорошо помню. Значит, газету она купила. А газетный киоск только на станции. Выходит, она была на станции. А зачем — это ясно: провожала дядьку. Может быть, и правда он — ее отец? Интересно… Что же теперь делать?..»

Пока его верный друг стонал и фыркал от удовольствия под железным баком, Эдик, поглядывая через улицу на голубенькую дачу, все думал, решал. Он разрабатывал план дальнейших действий.

Когда Костя, вымытый и подобревший, с зачесанным соломенным чубом, появился на веранде, Эдик долгим взглядом посмотрел на него и, словно подводя итог своим мыслям, проговорил:

— Вот что, Константин Сомов, будем менять политику.

— Какую политику? — не понял Костя.

— А такую: Данке объявим перемирие. Временно, конечно, — поспешил добавить Эдик. — Да, надо сделать так, чтобы она считала нас своими друзьями… Ничего не поделаешь, — вздохнул Эдик, словно это ему было очень неприятно. — Иначе нам ничего не узнать. Понимаешь?

— Ага, — кивнул Костя. По его лицу не было заметно, что он огорчен неожиданным «изменением политики».

Вежливые мальчики

До чего ж въедлива эта пыль! Всего какой-то час покаталась вчера на велосипеде, а грязи на колесах — будто месяц не вытирала. Хоть бы дождик прошел. Просто дышать нечем.

Данка потерла тряпочкой обод — из-под бурого слоя пыли заблестел голубой никель. Еще потерла — каплей огня сверкнуло солнце. Данка улыбнулась. Она любила яркое и красивое…

Через несколько минут переднее колесо уже сияло, как новенькое. Она принялась за второе, когда на улице послышались удары по мячу. Рядом с забором играли в волейбол двое мальчишек, что жили напротив. Данка, вытирая спицу, лишь на секунду взглянула на них. Эти мальчишки были ей противны. Особенно высокий. С виду он, правда, интересный — смуглый, глаза черные. Но как бывает обманчива внешность! Он же наверняка эгоист, злой и высокомерный…

Но что это? Кажется, сюда залетел мяч?.. Данка посмотрела в угол двора, где высоко поднимались длинные шеи крапивы. Да, вот и мальчишки подошли к забору, смотрят в ту сторону. Данка бросила тряпку: «Ну, я им сейчас покажу королеву Марго!»

И вдруг у забора послышался тихий, жалобный голос:

— Девочка, извини, пожалуйста, мы очень просим — подай нам мяч.

Она не поверила своим ушам. Те ли это мальчишки?.. Нет, правильно — те. И смуглый, в синей рубашке, и другой — пониже, с соломенными волосами. Это он и говорил сейчас. Ну, если так вежливо просят, тогда другое дело.

— А куда упал мяч? — привстав на цыпочки и вытянув тонкую шею, спросила Данка.

— Кажется, он в крапиву укатился, — ответил смуглый. — Разреши, пожалуйста, мы сами достанем. А то ты можешь обжечься.

Она совсем растерялась. И это говорит тот нахальный, высокомерный мальчишка?! Да что с ними сделалось?

— Пожалуйста. — Она чуть наклонила голову. — Входите. Дверь не заперта.

— Спасибо, — поблагодарил Эдик, входя во двор.

А дальше произошло такое, что даже Костя, готовый, кажется, ко всему, разинул от удивления рот.

— Мяч вон там, — Эдик показал рукой в самую гущу крапивы и, не раздумывая, решительно зашагал туда. А на ногах у него — только тапочки. Короткие штаны выше колен.

— Куда ты? — испуганно закричала Данка. — Я палку принесу.

Эдик будто не слышал. Сотни мельчайших иголочек впились в его кожу, но он не отступил. А потом, держа мяч в руке, он так же спокойно вышел из крапивы.

Данка смотрела на него изумленно, с ужасом.

— Зачем ты?.. Очень больно?

— Терпимо, — чуть покривив губы, ответил Эдик.

На самом деле терпеть уже не было сил. Ноги покрылись пятнами, их пекло, как огнем. Эдик наклонился, потер обожженную кожу руками и с улыбкой проговорил:

— По крайней мере, ревматизмом не заболею.

Глаза у Данки были все еще широко открыты.

— Но все равно — из-за мяча лезть в крапиву…

Пора было переводить разговор на другое. А то получается так: мяч достали, вроде и оставаться больше незачем. Это в расчеты Эдика не входило. Не для того он старался так точно забросить мяч в крапиву.

— Какие у вас хорошие качели, — сказал Эдик. — Разреши, пожалуйста, немного покачаться?

— Пожалуйста. Только они так противно скрипят. Я совсем не качаюсь.

Действительно, пересохшие железные петли издавали неприятный, пронзительный скрип.

— Это легко поправить, — осмотрев петли, сказал Эдик. — Разреши, я сделаю?.. Минуточку, сейчас вернусь.

Выбежав за калитку, он кинулся через улицу к дому. На террасе, скрипя от боли зубами, он всласть начесал ноги, а потом обмыл их холодной водой, Стало чуть легче. На кухне Эдик зачерпнул из банки маргарина и побежал обратно.

«Вылечить» качели оказалось делом одной минуты. Смазанные жиром, петли теперь не издавали ни звука.

— Садись, — Эдик приветливо улыбался, предлагая Дакке покачаться.

— Но ты сам хотел.

— Ну… — замялся Эдик. — Я могу и потом… Ты же — девочка.

Данка опустила ресницы и, подобрав сарафан, уселась на доску.

— Не будешь возражать, если мы тебя раскачаем? — спросил Эдик.

— Не буду, — чуть кокетливо ответила она.

А Костя все не мог справиться со смущением. Он завидовал Эдику — как тот легко и непринужденно разговаривает с ней! А своим героическим поступком он, конечно, просто поразил ее. Еще бы, чуть ли не босиком отправиться в крапиву! «Сейчас я тоже скажу ей что-нибудь приятное», — думал Костя.

А Эдик, раскачивая качели, лихорадочно соображал в эту минуту, как приступить к главному, ради чего они сюда пришли. И вдруг у крыльца он увидел прислоненную к стене лопату. «Та самая лопата!» — с волнением подумал он.

— Этот столб немного расшатался, — сказал Эдик. — Можно, я возьму лопату и укреплю его?

Он не стал ожидать разрешения — поспешил к крыльцу.

Лезвие лопаты было гладким, блестящим. Да, именно этой лопатой сегодня ночью копал тот человек.

— Какая блестящая лопата, — вернувшись к качелям, проговорил Эдик. — Вы, наверно, ею огород вскапывали?

— Мы? — удивилась Данка, взлетев высоко вперед. — И не думали, — добавила она, взлетев так же высоко назад. — Ой, хватит! У меня голова закружилась.

Это Костя перестарался. Он все смотрел на ее такое раскрасневшееся сейчас и задорное лицо, на смеющиеся глаза и готов был хоть целый день раскачивать качели.

А Эдик даром времени не терял. Поцарапал полированное лезвие лопаты ногтем и хитровато подмигнул:

— Неправда, копали. Видно же.

— Да что ты! — засмеялась она. — Зачем мне обманывать?.. Возможно, наша хозяйка копала, но она уже неделю как уехала.

— Возможно, — нарочно согласился Эдик и выразительно взглянул на Костю: видишь, какое дело, — девчонка ничего не знает.

Но Костя, наверное, не понял его взгляда. «Какие у нее прямые и тонкие пальцы», — думал он.

— А скажи, пожалуйста, — Эдик продолжал гнуть свою линию, — чего это у вас окна закрыты? Такая духота, а вы закупорились. Забавно!

— Ничего не забавно! — Данка склонила набок голову. — Это потому, что мама варила варенье… Что, не понимаете?.. — Глаза ее смотрели насмешливо. — Эх, недогадливые! Очень просто: на сладкое летят пчелы. Вот мы и закрыли окна… Хотите, пенками угощу? — сказала она. — Вкусные! Клубничные. Я ела, ела — больше не могу… Сейчас принесу.

Она ловко спрыгнула с качелей и убежала в дом.

— Все атаки отбила, — мрачно произнес Эдик. — Надо что-то другое придумать… — Он уставился в одну точку и вдруг улыбнулся, воскликнул: — Колоссально! Вспоминай какого-нибудь знаменитого человека. Ну, артиста, писателя…

— Михалков, — сказал Костя.

— Не подойдет. Его все знают. Надо, чтобы не очень известного.

— Штепсель.

— Мал ростом. И тоже известный. Сто раз по телевизору выступал… Ага, порядок! Чухрай.

— А кто это?

— Ты не знаешь Чухрая? — удивился Эдик. — Хотя правильно: режиссеров плохо знают. Это не артисты…

— Мальчики! — выпорхнула из дверей Данка. В руках она держала тарелку, полную розовых пенок. — Из одной тарелки будете есть?

— Спасибо, мы не хотим, — покраснел Костя.

— Никаких спасибо! Ешьте, и все! Увидите, какие вкусные. Идемте в беседку…

«Пока все отлично, — подумал Эдик, почесывая на ходу под коленками. — Только бы ноги так не пекло… Ну, ничего, переживем. Сейчас я ее куплю…»

Эдик уселся на скамейке, взял ложку и, помявшись, сказал:

— Как-то неудобно получается. Ты вареньем нас угощаешь, а мы даже не знакомы… В общем, это мой друг Костя, я — Эдик. Ну, а тебя мы знаем, как звать, — Дана. А фамилия — Чухрай.

Данка фыркнула.

— Абсолютно все правильно, за исключением того, что моя фамилия не Чухрай, а Деревянко.

Эдик хорошо разыграл роль: на его лице было и удивление, и недоверие.

— Извини, но меня не так легко провести. Твоя фамилия — Чухрай. И пожалуйста, не отказывайся. Сегодня собственными глазами видел его с тобой. Ага, попалась! Сразу бы и говорила, что твой папа — знаменитый кинорежиссер Чухрай. Лауреат Ленинской премии. Он поставил «Балладу о солдате», «Чистое небо»… Я его сразу сегодня узнал. Совсем недавно я видел его в парке культуры, он рассказывал о своей работе.

Только тут Эдик перевел дух и замолчал. Он сказал все, что должен был сказать. Данка задумчиво шевельнула на плече косу.

— Возможно, это был и Чухрай, — сказала она. — Но он вовсе не мой папа.

— Но вы же вместе вышли из дому.

— Ну и что же! Я этого человека даже не знаю. Он приехал вчера утром к нашей хозяйке. А ее уже неделю нет дома. Она у своей дочери гостит. А сегодня он уехал. Мы вместе шли до станции.

— И ты купила там газету?

— Да. Две Газеты. Меня мама просила… А откуда ты знаешь?

— Откуда?.. — Эдик слегка смутился. — Да нет, простоя видел, как ты возвращалась с газетой, и подумал, что ты была на станции. Но это неважно… А скажи, почему он не сразу уехал, а пробыл целые сутки?

— Не знаю… Он говорил, что когда-то жил здесь. Вчера ходил купаться. Сегодня утром читал какие-то книги. А потом побрился электрической бритвой, как у моего папы, и уехал.

— И не сказал, когда вернется?

— Ничего не сказал. Оставил хозяйке письмо и уехал… Так это действительно кинорежиссер Чухрай? Я слышала о нем. Вот интересно… Может быть, он хотел какой-нибудь фильм здесь снимать?

— А он ночью никуда не ходил? — без лишних дипломатических тонкостей спросил Костя.

Эдик сердито наступил ему на ногу.

— Я спала. Не знаю… А вы видели, что он куда-то ходил?

— Да ну, скажешь тоже! — поспешил вмешаться Эдик. — Ничего мы не видели. Просто интересно узнать — может, он и ночью куда-нибудь ходил. Ведь режиссерам все надо изучать. А ночные съемки самые трудные… Значит, письмо, говоришь, он оставил?

— Оставил… А почему ты не ешь? Не нравится?

— Мм! — промычал Эдик и зачерпнул полную ложку пенок. — Пища богов!.. А письмо запечатано?

— Что ты! Я даже и не смотрела.

— А я бы посмотрел, — вздохнул Эдик. — Вдруг в этом письме он пишет, что и в самом деле собирается снимать здесь фильм, А чего бы ему приезжать сюда?.. Верно, Кость?

— Конечно, — поддержал тот.

— Тогда бы мы упросили его дать нам какие-нибудь роли. Ну хоть самые маленькие.

Хитрый был Эдик. Он посмотрел на Данку и спросил:

— Ты бы тоже не отказалась сыграть. Правда?

Она улыбнулась, а потом серьезно сказала:

— Это очень трудно. Я бы, наверно, не смогла.

Эдик небрежно облизал ложку.

— Чепуха! Хорошенько потренироваться — еще как бы сыграла! Не хуже Брижитт Бардо. Видела «Бабетта идет на войну»? Она там играет. Ты на нее похожа. Верно, Кость?

— По-моему, больше на артистку Кириенко, — тихо проговорил Костя.

— Это которая в «Сороке-воровке» играла?.. Правильно, и на нее похожа… Так посмотришь?

— Что посмотришь? — спросила она.

— Ну, я о письме говорю.

— Чужое письмо посмотреть?! — Данка, словно очнувшись, с удивлением уставилась на Эдика. Глаза большущие и, верно, как у артистки Кириенко.

Эдик понял, что дело, кажется, проиграно. Надо отступать.

— Я не спорю, примирительно сказал он, — это нехорошо — смотреть чужие письма… Но, понимаешь, если бы узнать его режиссерские планы…

— Ни за что! — Она мотнула головой, кинула за спину косу.

— И я считаю — нельзя, — искренне поддакнул Костя.

Эдик искоса взглянул на него: друг, называется! Поддержал! Он аккуратно положил на край тарелки ложку и сказал:

— Очень вкусно. Большое спасибо… Костя, нам пора. Я сегодня обещал хозяйке полить картошку и помидоры.

Косте не хотелось уходить. И вкусных пенок он бы еще поел. Но Эдик уже поднялся. И Косте пришлось подниматься. Он жалобно, будто извиняясь, посмотрел на Данку.

— Приходи к нам, — выговорил Костя. — Правда, приходи… В мяч поиграем.

— Спасибо, — сказала Данка. — И вы приходите.

Тайна

Данка стояла перед зеркалом, висевшим на стене, и рассматривала свое лицо. Рассматривала с интересом, точно никогда раньше не видела его. Улыбнувшись, она насмешливо подумала: «Благодарю за комплимент, но относительно Брижитт Бардо вы, милостивый государь, безусловно преувеличили… А вот с Кириенко… — Данка перестала улыбаться. — С ней, пожалуй, сходство какое-то есть… Может быть, глаза… Ну, еще шея. Такая же длинная… А нос? Нет, носы у нас разные… Интересно, — скосив глаза и пытаясь посмотреть на себя в профиль, подумала Данка, — смогла бы я играть? По-настоящему, как артисты в кино… Что бы такое попробовать?..»

Она тронула пальцами пухлые губы, прошлась по комнате. «Ну, вот так. Допустим, раздается стук в дверь и…»

Данка подошла к двери, поправила на шее воображаемый галстук и негромко постучала.

— Да, пожалуйста, — сказала она.

И тут же надвинула на лоб волосы, подняла брови и уже другим, словно мужским, голосом торопливо проговорила:

— Здравствуйте, милая девушка! Разрешите войти?

— Пожалуйста. — Она сделала легкий реверанс.

— Прежде всего, разрешите представиться. Я — Аркадий Райкин.

— Ой! — Данка от изумления захлопала ресницами. — И правда! Вы — Райкин! Я вас узнала.

А он быстро и внимательно взглянул и, чуть растягивая последние слова фраз, заговорил:

— Я к вам по важному делу. Очень важному. Я видел вашу игру на школьной сцене. И что вы думаете? Я поражен. Вы играли пре-вос-ходно.

— Ой, что вы! — От смущения она закрыла лицо рукой. — Я играю совсем посредственно…

— Нет-нет, милая девушка! — с жаром перебил Аркадий Райкин. — Вы заблуждаетесь! Конечно, вы еще не Кириенко и не Доронина, но у вас все впереди. А что впереди? Популярно поясню: все-на-род-ный успех. Короче говоря, предлагаю вам поступить в мой театр миниатюр.

— Ой, спасибо! Я просто не знаю…

В это время в дверях появилась Ольга Николаевна. Она с удивлением оглядела комнату.

— Кого это ты благодаришь? И с кем разговариваешь?

— Ой, мамочка! — Данка бросилась к матери на шею. — Я играла роль. И знаешь, мне кажется, выходило неплохо. Да, я совсем забыла! Ты знаешь, кто у нас сегодня ночевал?

— Кто ночевал?.. — Ольга Николаевна на секунду задумалась. — Право, не знаю… Впрочем, он же тебе представился: дядя Вася.

— Но в том-то и дело — кто этот дядя Вася? Ты ни за что не угадаешь!.. Ладно, не буду мучать. Это очень известный кинорежиссер Чухрай. Лауреат. Который поставил «Балладу о солдате», «Чистое небо»…

— Фантазерка ты моя! — рассмеялась Ольга Николаевна. — Откуда ты это взяла? Твой сегодняшний дядя Вася такой же кинорежиссер Чухрай, как, допустим, я премьер-министр Индии Индира Ганди… Да-да, моя милая, не думай возражать. Во-первых, режиссера Чухрая зовут не Василий, а Григорий. Во-вторых, он носит усы. Небольшие, правда, но вполне заметные темные усы. Да ты сама вспомни — он в «Кинопанораме» выступал по телевидению.

Не верить маме Данка не могла. Уж кто-кто, а мама знает. Она преподает в старших классах литературу, читает множество книг, а к ним домой, на городскую квартиру, приносят четыре газеты и шесть разных журналов. И мама всегда внимательно прочитывает их.

Ольга Николаевна расспросила дочь о ее новых знакомых и, собираясь уходить, сказала:

— Видимо, эти хорошие, вежливые мальчики просто ошиблись.

— Но, мамочка, Эдик сказал, что совсем недавно видел Чухрая в парке культуры. Он там рассказывал о своей работе. Как же Эдик мог спутать?

— Вот ты и узнай у него…

Как Данка ни верила своей маме, а все же, проходя мимо письменного стола, на котором под чернильницей лежал белый конверт, она всякий раз невольно взглядывала на него. Это письмо оставил для хозяйки сегодняшний таинственный гость. «А может быть, он сбрил усы? — подумала. Данка. — И Эдик видел его без усов…» Наконец она не выдержала и взяла конверт в руки. На нем ничего не было написано.

«А если взглянуть на подпись? — спросила себя Данка. — На одну только подпись. Ну что здесь такого? Это же не значит, что я прочитала чужое письмо… И конверт не заклеен… Посмотрю. Ведь это никакое не преступление». Она быстро вынула из конверта письмо и, свернув его пополам, чтобы не видеть написанного вверху, чуть сдвинула половинку листа. И внизу открылась строка: «С сердечным приветом, Василий Белов». Буквы были четкие, ровные, даже подпись читалась без всякого труда.

Вот тебе и Чухрай! Кинорежиссер! Лауреат! Данка снова засунула письмо в конверт.

Весь вечер ее не оставляло чувство какого-то смутного беспокойства. И, лежа в кровати, она продолжала думать о ребятах, о том, что, пожалуй, они вели себя все-таки странно. Вдруг сделались такими вежливыми. «Может быть, из-за кинорежиссера начали подлизываться?.. Но мог ли Эдик ошибиться?.. А если не ошибся? Что тогда? Нарочно придумал? Но зачем?.. И какие-то задавали странные вопросы о лопате, о закрытых окнах. И почему Эдик сказал, что я купила на станции газеты? Будто следил за мной. Или за Беловым следил?.. А кто в самом деле Белов? Зачем он приезжал? Спрашивал, как учусь, отдыхаю, первый ли раз снимаем здесь комнату. На станции купил мне мороженое… Вообще он, кажется, хороший. Глаза добрые, любит шутить… Неужели Эдик и Костя за ним следили? И чего они добивались от меня?..»

С этими беспокойными мыслями она и уснула.

А утром все это ей показалось не таким тревожным и таинственным, — скорее забавным.

Было около восьми часов. С улицы заглядывало солнце. Теплый лучик его упал Данке на руку, наполнил алым светом тонкие пальцы. Во дворе, за окном, нетерпеливо попискивали проголодавшиеся за ночь цыплята.

Данка сбросила с себя одеяло и включила репродуктор. Девочка и мальчик, наверное из какого-то детского сада, звонкими голосами старательно выводили:

Пусть всегда будет солнце…

И так у них получалось задорно, весело, что и Данка подтянула:

Пусть всегда будет небо…

Голос у нее был сильный и сочный. Ей самой понравился свой голос. Она допела песню и побежала на кухню — варить цыплятам кашу.

Из кухонного окна был виден дом ее новых друзей. Данка с усмешкой подумала: «Захотели перехитрить меня? Мы еще посмотрим — кто кого!»

Покормив цыплят и позавтракав, Данка села к письменному столу и взяла чистый листок бумаги. Она долго кусала кончик ручки, что-то писала, зачеркивала, потом снова задумывалась и снова торопливо макала в чернила перо. Наконец, переписав все крупным, размашистым почерком начисто, она вложила листок в конверт и побежала на улицу.

Калитка дачи напротив, где жили Костя и Эдик, оказалась открытой. Данка вошла во двор, но никого из ребят не было видно. Она постояла минутку, раздумывая, что ей делать, как вдруг в густом малиннике заметила что-то белое. Это белое шевельнулось. «Ребята! — догадалась она. — Ну, мальчики, держитесь!»

Данка, осторожно ступая, двинулась к малиннику. «Заодно и напугаю», — улыбаясь, думала она.

Шаг, еще шаг, и послышались голоса, но слов было не разобрать. А когда она оказалась в каких-нибудь пяти метрах от ребят, то ясно услышала:

— До самого рассвета будем копать.

Это сказал Эдик. А Костя, как всегда, усомнился:

— А если не найдем?

— Тогда в следующую ночь продолжим. Но почему обязательно — не найдем? Может, сразу и откопаем…

Данка замерла. Она поняла, что невольно подслушала какую-то тайну. Нехорошо, если они заметят ее. Она повернулась и, так же осторожно ступая, пошла назад.

«О чем они говорили?.. Что хотят искать ночью?..»

Минуты две она стояла по другую сторону калитки и все думала об услышанном. Но что она могла придумать? «Ладно, — решила Данка, — может быть, потом удастся узнать».

Она застучала в калитку и крикнула, не заходя во двор:

— Мальчики! Где вы там?

Из малинника вышел Эдик. За ним тотчас показался и Костя.

— Здравствуй, — без особой радости сказал Эдик. — Ты нас ищешь?

— Да. У меня очень важное дело к вам.

— Важное дело? — Эдик насторожился. — Ну, тогда иди сюда… Говори.

— Ой, мальчики, дайте сесть! — Данка опустилась возле куста малины на деревянную колоду и огляделась. — Нас никто здесь не услышит?

— Место надежное, — сказал Эдик. — Ну, что у тебя за дело? — Увидев в ее руке конверт, он совсем потерял терпение. — Ну, что, говори!.. Это его письмо? Вашего гостя?

— Да. Я не выдержала сегодня и посмотрела. Ой, мальчики! Что в нем написано! Я сначала не хотела вам говорить, а потом подумала — надо сказать…

— Но что, что там в письме? — Эдик готов был выхватить у нее конверт.

— Читайте сами. — Данка вынула листок и подала Эдику.

Тот впился в него глазами. Сзади в плечо Эдика дышал Костя. Вот что они прочитали на листке:

«Уважаемая Марья Антоновна!

Очень сожалею, что не застал Вас дома. Хотел повидать, проститься. Через несколько дней я отправляюсь в далекий полет. Куда — сообщить не могу. Но смею Вас уверить: человек туда еще не летал.

До свидания, Марья Антоновна. Пожелайте мне счастливого старта и возвращения на родную Землю. С сердечным приветом, космонавт, полковник Василий Белов».

Данке стоило большого труда не расхохотаться, глядя на обалдевшие лица ребят.

— Ух, ты! — протянул Костя. А Эдик вдруг схватил его за плечи и стал трясти.

— Да понимаешь, что это такое?! Он же на Марс полетит! На самый Марс! Американцы от зависти лопнут!

— А когда он полетит? — все еще растерянно хлопая ресницами, спросил Костя.

Эдик ткнул пальцем в письмо.

— Когда! Тут ясно написано: через несколько дней! Вчера он, значит, уехал. А сегодня, может, уже на космодроме! А завтра, может, по радио объявят на весь мир: «Внимание, внимание! Говорит Москва!..»

— Т-с-с! — Костя приложил палец к губам. — Раскричался! Это же секрет.

Эдик испуганно огляделся по сторонам.

— Верно, — прошептал он, — это секрет. Секрет большой государственной важности!

У него были такие вытаращенные глаза, что Данка уже никак не могла больше сдерживаться. Она отвернулась и прыснула в кулак.

Эдик подозрительно уставился на нее.

— Ты чего?

— Ничего, — ответила Данка и лукаво добавила: — Я тоже думаю, что полковник Белов полетит на Марс и будет снимать там фильм. Жаль только, что без нашего участия.

Румянец медленно растекался по смуглым щекам Эдика. Раздувая ноздри, он, не мигая, смотрел на девочку. С трудом выговорил:

— Значит, ты… нас надула?

Данка хитровато сощурила глаза и вдруг высунула язык.

— Это за то, чтобы больше не разыгрывали меня. К тому же твой знаменитый Чухрай носит усы. И зовут его Григорий. Вот так! И пожалуйста, поменьше ври. А то расхвастался: «Я видел его! Он выступал, рассказывал о своей работе!»

— Правда, видел. Не обманываю, — усталым и безразличным голосом сказал Эдик.

— А усов не заметил?

Эдик промолчал. Об усах он действительно как-то забыл. Эдик обиделся, отвернулся. Сидел хмурый, насупленный. Зато Костя нисколько не обижался на Данку. «Вот это девчонка! — с восхищением думал он. — Надо же такое сообразить! Самого Эдика перехитрила! Вон сидит надутый, как мышь».

— А теперь, — Данка требовательно посмотрела на ребят, — я хочу знать — для чего вы разыгрывали меня?.. Ну?

«Ого, приказывать начала!» Эдик хотел сказать, что это не ее ума дело, но вовремя остановился. «Лучше не заводиться с ней, — подумал он. — Вредная девчонка».

— И ты, Костя, не скажешь?

Костя растерялся, почесал шею.

— Сам не знаю… Ну, просто так. Пошутили.

«Ясно, — подумала Данка, — сами не скажут. Ничего не вытянешь».

— А как у тебя ноги? — помолчав, спросила она Эдика.

— Ничего. Все в порядке, — не оборачиваясь, ответил Эдик.

Костя обрадовался, что неприятный разговор окончен.

— Какое там ничего! Вчера знаешь как ему досталось! Ругали, ругали. А потом в содовой ванне заставили держать ноги.

— Может быть, в волейбол поиграем? — предложила Данка.

— Мяч у нас, понимаешь, не годится, — торопливо и будто испуганно сказал Эдик. — Футбольный. Тяжелый. Все пальцы отобьешь.

— Можно взять мой — волейбольный.

— Да и ноги у меня, — опять поспешил сказать Эдик, — все-таки болят немного… В другой раз, ладно?

— Хорошо, — покорно согласилась Данка. — До свидания.

Расстроенный Костя проводил ее взглядом до калитки.

— Ну, зачем ты так? Обиделась.

— И пусть! — ответил Эдик. — Некогда развлекать ее. Надо на место идти. Рассчитать все, продумать. И так сегодняшнюю ночь потеряли из-за этой дурацкой ванны!

Нет, дело было не в ванне. Хотя и долго с ней провозились — улеглись только к двенадцати часам ночи, но все же улизнуть на лужайку они могли бы. К счастью, Нина Васильевна слова не сдержала, и мальчики опять лежали на веранде вместе. Просто они устали, не выспались. И еще было опасение: вдруг неизвестный таинственный Белов снова явится копать? Но он не явился. Чуть свет они бегали туда — все оставалось по-прежнему. Наверно, и сегодня не приедет. А раз так — нечего больше терять времени.

Через час после ухода Данки двое друзей уже внимательно изучали место будущих раскопок.

Вот здесь неизвестный кончил копать. Видимо, отсюда и надо начинать. Глубина — сантиметров сорок… Так. А почему он копал именно в этом месте? Может, правей надо или, наоборот, левей?.. Впрочем, раз он копал тут, значит, место как-то замечено. Но как? Костя измерил расстояние до большой березы — 32 шага. Ну и что из этого? Нет, так не определишь. Где кончил копать, оттуда и надо продолжать. Это самое верное…

Осматривая загадочное место, совещаясь и споря, ребята совсем не обращали внимание на заросли кустарника, что тянулись вдоль дороги, за оврагом. А оттуда за ними неотрывно наблюдали большие каштановые, горячие от любопытства глаза девочки.

Шаги в ночи

Копать днем — одно удовольствие. Зато темной ночью… Нет, это надо самому испытать, чтобы представить, как трудно дается каждая лопата вырытой земли. Хоть бы луна посветила — и той нет. Еще позавчера узкий серпик ее висел в небе. А сегодня и не показывается, бродит бесполезно где-то по другую сторону земного шара. Ну ничего не видно, хоть глаз выколи. Изо всех сил нажимаешь ногой на лопату, а она еле-еле входит. Отворотить кусок дерна — целая проблема. Его бы подрубить со всех сторон. Да разве подрубишь! Тьма кромешная. А фонариком светить нельзя. Свет фонарика будет виден издалека.

Но если бы мешала только темнота. Каждое движение сковывал страх. Хотя у дороги и дежурил Костя, готовый в случае опасности подать условленный знак — прокуковать кукушкой, страх все равно не оставлял Эдика. Страшно было, когда лопата вдруг со стуком ударялась о камешек. Страшно было оглянуться. Казалось, кто-то крадется из кустов или оврага. Эдик замирал, прислушивался. Он убеждал себя, что кругом никого нет, бояться нечего, и все-таки боялся.

Сняв слой дерна, Эдик принялся копать вглубь. Это было легче. А главное, интересней. Каждую секунду он ожидал: вот сейчас лопата упрется во что-то твердое. Эдик представлял: это будет железный сундук — тяжелый, изъеденный ржавчиной — или просмоленный бочонок с золотыми монетами. А может быть, в нем окажутся какие-то секретные документы, оставшиеся с войны. Или оружие — пистолеты, автомат, гранаты.

Думая о таинственном кладе, Эдик даже забыл на время о страхе. Однако проходили минуты, росла и росла куча земли, лопата в уставших руках становилась тяжелей, начала ныть спина, а заветного сундука или бочонка все не было. Но ведь он где-то тут, рядом! Эдик с еще большим усердием взялся за работу. Ему стало жарко, вытер с лица пот. «А может быть, я ищу совсем не в том месте, где надо?..» Но тут же Эдик вспомнил, что и дядька со шрамом копал в этом направлении. Значит, правильно. Эдик выбросил еще несколько лопат земли. Пусто. Он разогнул затекшую спину. Прислушался к тишине. И снова вернулись страхи. Какая чернота справа… А тихо как… Что там Костя делает? Пожалуй, пора сменяться.

Эдик поцокал языком — тоже условленный знак: иди сюда.

Через минуту послышались тихие шаги.

— Нашел? — шепотом спросил Костя.

— Да нет. Ты теперь копай. Я уж мозоли натер…

Эдик оставил на всякий случай Косте фонарик и осторожно двинулся через овраг к дороге.

Но скоро он пожалел, что сменил друга. Надо бы еще покопать. Наплевать на мозоли! Зато копать интересно. А тут — тоска: холодно и так же страшно. Даже страшней. А хуже всего — неизвестность. Может, Костя уже нашел… Хотя дал бы знать… А если к нему пойти? Какой толк торчать здесь? В случае чего и оттуда услышим. «Ну, досчитаю до трехсот, — вспомнив Костину привычку всему вести счет, решил Эдик, — и пойду».

Вдали зашумел поезд. Потом секунд десять колеса звонко выстукивали по мосту через речку. А потом снова — ровный, удаляющийся шум: товарняки и поезда дальнего следования на этой небольшой дачной станции не останавливались.

На счете 227 ухо Эдика уловило посторонний звук. Это не был звук уходящего поезда. Звук послышался с другой стороны. Словно стукнул камешек. На дороге?.. Кажется, там… А вот вроде шаги… Неужели кто-то идет?.. Да, идет. Холодея от страха, Эдик торопливо приложил ко рту ладоши корзиночкой: «Ку-ку». Это чтобы Костя прекратил работу. Сам Эдик стоял за кустом. Его с дороги увидеть было нельзя, если бы даже осветили фонариком.

Шагов больше не стало слышно. «Почему же не идет? Неужели догадался, что кричала не кукушка?.. И кто это? Вдруг — тот человек со шрамом?.. Успеет Костя: убежать?.. А если ко мне подойдет?.. Нет, не двигается…»

В полной тишине прошла минута, вторая. «Может, я ослышался?» — стал сомневаться Эдик. Но тут снова донесся неясный звук, похожий на вздох. А потом кто-то невидимый тихонько, призывно кашлянул — раз и другой.

Эдика била дрожь. Вспотели ладони. Бежать? А если догонит? Или выстрелит?.. Нет-нет, стоять и не подавать признаков жизни.

— Эдик, Костя… — послышался вдруг тихий, дрожащий от испуга голос.

Этот голос Эдик не мог спутать ни с каким другим. Данка! Черт возьми, что ей здесь надо? В такое время! И почему зовет их?

Эдик неосторожно шевельнулся. Под рукой зашуршала ветка.

— Эдик, Костя… Вы слышите?

Чувствовалось, что Данка вот-вот заплачет.

«Выследила! Ух, и противная девчонка!» Эдик вышел из-за куста и зловеще прошептал:

— Чего тебе здесь надо?

— Ой, ты здесь! — с радостным вздохом сказала Данка. — А я уже хотела уходить.

— И уходи!

— А я хочу с вами. — Данка приблизилась к Эдику. — Можно?

— Что с нами?

— Искать вместе с вами. — Услышав покашливание подходившего Кости, она сказала: — Я и лопату принесла!.. Ну, что ты молчишь? И не думайте от меня ничего скрывать. Я все знаю.

— Что знаешь? — быстро спросил Эдик.

— Что вы клад ищете.

— А откуда знаешь? Он сказал?

— Кто он?

Эдик понял, что проговорился.

— Ладно, — грубовато сказал он, — отправляйся домой!

— И не подумаю! — Данка поставила на дорогу лопату и уперла в бок руку.

Этого решительного жеста девочки Эдик и Костя не могли видеть, однако тон ее не оставлял никакого сомнения: добровольно она не уйдет. Эдик рассердился:

— Гляди! Я и стукнуть могу!

— Нет, не стукнешь! А стукнешь — пожалеешь!

Не бить же в самом деле девчонку! Эдик растерялся, просто не знал, что делать. В этот момент Костя примирительно сказал:

— А может, возьмем ее в компанию? И как раз еще одна лопата. Быстрей дело пойдет…

— Говори! — потребовал Эдик. — Откуда узнала, что мы здесь?

Она призналась, что случайно услышала их разговор в малиннике, а потом видела, как днем они ходили сюда, на лужайку.

Незавидная получилась картина. Конспираторы они оказались никудышные. Девчонка вокруг пальца обвела. Придется, видно, брать в компанию. Иначе таких неприятностей можно ожидать от нее…

— Отступи на семь шагов! — тронув девочку за руку, распорядился Эдик.

Совещались они, в общем, не долго. Условия ей были поставлены жесткие и окончательные: чтоб не совала свой нос, куда не просят, не задавала лишних вопросов и никому ничего не болтала, даже маме. А потом с нее взяли клятву.

— Клянись, — прошептал Эдик, — что эта тайна умрет вместе с тобой!

— Клянусь, — взволнованно повторила Данка, — эта тайна умрет вместе со мной…

Теперь, в две лопаты, работа пошла веселей. И не было уже того противного, сковывающего страха. Как же могут они, храбрые мужчины и разведчики, трястись от страха, когда рядом девчонка! А она смелая — ночью одна не побоялась прийти. И сейчас незаметно, чтобы трусила. Видно, до смерти рада, что добилась своего, что ей доверили такую тайну.

Эдик и Костя копали, а Данка, стоя от них в нескольких шагах, вытягивала шею, прислушивалась. Но долго стоять на месте она не могла. То и дело подбегала к ним.

— Ну, как! Еще нет?

Или доверительным шепотом сообщала:

— Я через окно вылезла. Вы тоже через окно?..

Прошло минут сорок. Небо на востоке чуть посветлело. В первой утренней перекличке принялись пробовать голоса беспокойные поселковые петухи.

Кладоискатели изрядно устали. Копали молча. И Данка уже ни о чем не спрашивала. У каждого невольно закрадывалась тревожная мысль: а не напрасно ли ищут? В самом ли деле здесь что-то спрятано? Но вслух пока не решались говорить об этом.

Однако всему приходит конец. В том числе и надежде. Первым сдался Костя. Бросив лопату, он отряхнул руки.

— Светает… Кончать надо. Ничего мы тут, видно, не найдем.

Эдик и сам готов был произнести эти слова, но все же, поплевав на горевшие ладони, сказал:

— Что-то бугорок этот подозрителен.

Через пять минут они убедились, что и там, кроме рассыпчатых комьев земли, ничего нет.

— А вам не кажется, мальчики, что мы мелко копаем? Ведь со временем земля… ну, как бы утолщается, что ли. Ветер наносит пыль и песок, каждый год наслаиваются травы и листья. Потому археологи и ведут раскопки на глубине нескольких метров.

Убедительно. Но Эдик сразу нашелся, что возразить:

— Этому же кладу не тысяча лет.

— Откуда ты знаешь?.. Ну, пусть не тысяча, а сто, например, или двести.

— И ста не будет, — уверенно заключил Эдик. — Это никакой не курган, а самое обыкновенное место. Твой дядя Вася ни с того ни с сего не стал бы здесь копать. Уж он-то знал, сколько лет этому кладу и на какой глубине он зарыт. Мы хорошо видели: он не в глубину копал, а в ширину. Верно, Кость?

— Точно. Яма всего по колено была.

Все это звучало правдоподобно. Но что толку! Вон сколько выкопали в ширину! Еще и дядя Вася копал. А результат…

Небо светлело все больше. С той стороны, где должно всходить солнце, начинало розоветь. Пора было уходить. А что с ямой? Бросить все, как есть? Кому она помешает? И если уж приходить сюда, то лучше днем. Да и надо ли приходить? Это в мечтах все легко получается. Раз-два — и откопали! Попробуй откопай!..

Возвращались молча. Теперь каждый с беспокойством думал об одном: как бы благополучно добраться до кровати. И Данка волновалась. Может быть, проснулась мама и хватилась ее?..

Но, кажется, все спокойно. В окнах обеих дач света не видно. Данка помахала на прощание мальчишкам рукой и проскользнула в калитку. Не дыша, на цыпочках, она прошла к дому. Окно оставалось распахнутым — все как и было, когда в первом часу ночи она вылезала отсюда. И велосипед на месте. Теперь остается только встать на его раму, ухватиться за подоконник, и она — в комнате.

Удачно! Даже ничем не стукнула. Наконец-то Данка с облегчением вздохнула.

Сняв платье и босоножки, она быстренько забралась под одеяло и улыбнулась. Она была довольна собой. Все удалось на славу… Одно плохо: ничего они пока не нашли.

«Ничего, может, еще найдем», — закрывая глаза, подумала Данка.

Победа!

И опять Нина Васильевна не могла поднять утром ребят. Они открывали глаза, когда она входила на веранду и с удивлением восклицала: «Ну и сони-засони! А ну-ка, поднимайтесь. Живо!» Они говорили: «Сейчас», но, едва Нина Васильевна скрывалась за дверью, тотчас вновь закрывали глаза.

Ей это в конце концов надоело. Она набрала в рот воды и, словно простыню перед глажением, разом окатила их прохладной водяной пылью.

Эдик вскочил и сел на кровати. Костя тоже проснулся — испуганно моргал белесыми ресницами. Но сердиться на Нину Васильевну было невозможно. Она так весело, от души хохотала над перепуганными мальчишками, что и они заулыбались.

— Теперь вижу, проснулись! — отсмеявшись, сказала Нина Васильевна и скомандовала: — Ну-ка, марш умываться! Чистить зубы! Засони несчастные!

Наверно, и в самом деле они засони: только Эдик, потягиваясь, вышел во двор, а в калитке уже Данка стоит. И видно: поднялась не сию минуту. Лицо чистое, умытое, в косе — свежий бант.

— Эдик, — быстро помахала ему рукой Данка, — у меня к тебе важное дело.

Он испугался: неужели опять какой-нибудь подвох?

— Да мы только встали. Еще не завтракали.

— Ну, хорошо, как позавтракаете — сразу приходите ко мне. Покажу интересную вещь.

— Без розыгрыша?

— Нет, совершенно серьезно. Скорее приходите…

Данку они застали за необычным для девочки занятием. Она затачивала на камне конец железного прута, толщиной с карандаш.

— Что это ты делаешь? — спросил Эдик.

Вместо ответа Данка принялась рассказывать, как в прошлом году она гостила у бабушки во Львове. Какие там красивые дома, какой замечательный парк со всякими породами деревьев и маленьким прудом. А в пруду — белые и черные лебеди…

Эдик нетерпеливо вздохнул.

— Пока ты все это рассказываешь, из гвоздя иголку можно сделать. Давай поточу.

Она не стала возражать.

— Только, пожалуйста, очень остро не затачивай… А еще я там видела, — продолжала Данка — как рабочие ищут газ, который выходит из трубы. Это когда она почему-то прохудится… Они забивают в тротуар, между плитами, железную палку…

— Стой! — вдруг вскочил Эдик. — И мы железную палку можем забивать. Тогда и копать не надо!

Тут и Костя сообразил, что затеяла хитроумная девчонка.

— Ох, и здорово!

— Пока вы спали, — Данка радостно улыбнулась, — я проволоку разыскала и уже опыт поставила… Смотрите. — Она взяла другую, тонкую проволоку и без особого труда воткнула ее сантиметров на пятнадцать в землю.

Колоссально! И ночи не надо ждать. Колют себе и колют! Может, просто так играют. Никто и не догадается, если увидит. Вот так Данка! Изобретательница!

На этот раз и Эдик не сдержался, одобрительно подмигнул ей:

— Голова у тебя варит! Кибернетическая машина!

— Вот только не пойму, — сказал Костя, — почему пику не сделать острой? Чем острей, тем лучше входить будет.

Данка и это предусмотрела.

— А если клад в железном ящике? И ящик поржавел? Пика проколет его, мы и не услышим.

— Соображать надо! — наставительно сказал Эдик, будто это он сам так убедительно все растолковал.

Скоро пика была готова. Стали испытывать. Сантиметров на двадцать она входила в землю легко. Дальше ее надо было забивать. Но это не трудно. В общем, полметра грунта такой пикой можно прощупывать запросто. А больше и не надо.

Решили, не мешкая, отправиться на лужайку. Для отвода глаз возьмут мяч. Если кто окажется поблизости, будут играть в волейбол. А потом снова — за дело.

— Я за молотком сбегаю, — сказал Эдик. — Хороший у хозяйки молоток. Тяжелый…

Только он выскочил из калитки, как увидел Митюшку Пузырька. Тот стоял к нему спиной у забора их дачи и снова, как в первый раз, кого-то выглядывал во дворе. Эдик не сомневался, кого он выглядывает. Прятаться от Пузырька ему показалось унизительным.

— Эй ты, шпион! — подходя к Митюшке сзади, сказал Эдик. — Опять царскую грамоту принес?

— Принес, — сурово нахмурив мохнатые бровки, ответил Митюшка и полез за пазуху.

Эдика разбирала злость. Снова Ленька! Когда он отстанет? Угнетатель нахальный!

— А теперь катись! Раб и слуга! — забирая письмо, ругнулся Эдик. — Ответа не будет. Так и передай своему повелителю!

— Передам, — пообещал Митюшка.

— Давай-давай! Холуй! Слуга на побегушках!

Эдик сам удивился — как здорово отчитал Ленькиного посланца!

Однако, прочитав очередной «ультиматум» Красной руки, Эдик помрачнел. Даже грамматических ошибок не заметил.

«От меня не спрячитесь! В самый последний раз предупреждаю, принисете или нет? Точка! Красная рука».

К Эдику спешил встревоженный Костя.

— Опять от Леньки приходил? — кивнул Костя на чинно удалявшегося Пузырька.

— В последний раз предупреждает, — буркнул Эдик, засовывая листок в карман.

Ему не хотелось говорить при Данке о Леньке. Но она, подходя к ребятам, сразу заметила что-то неладное, Минуту назад были такие оживленные, а тут стоят у забора, словно побитые. Молчат. И какую-то бумагу Эдик спрятал в карман. Опять тайны?.. И Эдику в конце концов пришлось сказать — от Данки отделаться было нелегко. Потом Эдик даже и Ленькин «ультиматум» показал.

Разумеется, из его слов выходило, что на Ленькины угрозы они чихают, никакого фонарика отдавать не собираются, а с его нахальным посланием поступят вот так. И Эдик небрежно разорвал листок на мелкие части. А потом положил обрывки на ладонь и, улыбаясь, дунул на них.

Бумажки белыми бабочками разлетелись по траве.

Но трудно было обмануть Данку. Она посмотрела на рассыпанные бумажки и сочувственно сказала:

— Не переживайте. Мне кажется, он только пугает.

— Ага, — недоверчиво протянул Костя, — пугает! Знаешь, какая у него компания? Все под его дудку пляшут. Рабы…

Эдик оборвал его:

— Будет тебе страху нагонять. Паникер! Правильно, ничего он нам не сделает… Идемте лучше скорей. Время только теряем… Да. Молоток возьму…

Кроме молотка Эдик захватил и лопату. Вдруг клад найдут — надо же чем-то выкопать.

«Так уж и найдем!» — с сомнением подумал Костя. Но вслух об этом не сказал: опять Эдик паникером обругает…

Грунт на лужайке оказался даже помягче, чем во дворе у Данки. С трех-четырех ударов молотка стальная пика чуть ли не вся уходила в землю.

Эдик никому не хотел доверять этой ответственной работы. Пусть Костя с Данкой играют в мяч, а он будет искать.

Сам бы он попробовал играть в мяч, когда только и ждешь — вот сейчас пика упрется во что-то твердое! Но нет, не упиралась. Проколы в шахматном порядке следовали через каждые десять сантиметров. Костя уже насчитал их сорок, пятьдесят… Никакого толку. А затем и считать перестали.

— Может, с того боку колоть? — посоветовал Костя.

Попробовали — бесполезно.

Время приближалось к обеду. Железный прут, еще недавно бурый от ржавчины, теперь сверкал, как никелированный. Не удивительно: не одну сотню раз пришлось ему глубоко впиваться в сухую землю. Дважды прут на что-то натыкался, но радость была преждевременной: путь стальной пике преграждали обыкновенные камешки. Казалось, все проверили, во второй и третий раз прощупывали одни и те же места.

И все же надежда не покидала их. Снова и снова вбивали они тяжелым молотком отполированное стальное жало. И вот опять — преграда. Очередной камешек? Или, наконец…

Эдик вытащил из земли пику и несильными ударами стал вбивать ее рядом. Ага, есть! Прут на той же глубине вновь уперся в твердое. Это даже по звуку угадывалось — удар уже не глухой, а четкий, звонкий.

— Что? — прошептала Данка. Ее большие глаза с надеждой смотрели на Эдика.

— Кажется, то самое, — также шепотом ответил Эдик.

— Камень, наверно, — боясь поверить в удачу, выдохнул Костя. Но все же схватил лопату.

— Обожди, — Эдик настороженно огляделся по сторонам. Поблизости никого не было. Лишь к крайней даче шли женщины с ведрами, да впереди, по склону оврага, паслась белая коза, привязанная веревкой к дереву.

Эдик облизал сухие губы.

— Дай, я сам. — Он копал торопливо, не останавливаясь; по лицу стекал пот. Скоро лопата звякнула обо что-то металлическое.

— Осторожно, — молила Данка. — Не спеши.

Не спешить Эдик не мог. Припав на колени, он принялся выгребать землю руками. Костя помогал ему. Тускло блеснул кусочек зеленой эмали. Вот уже видна крышка с оббитой дужкой.

— Убери руки. Без лопаты не возьмешь…

Наконец находка — у них в руках. Это старый бидон, пролежавший в земле, видно, немало лет. Железо местами проржавело почти насквозь. Внутри что-то лежит: тяжелый! Да и крышка не зря прикручена проволокой.

Эдик скинул с себя рубаху и завернул в нее драгоценный бидон.

— Пошли!

Рабовладелец

Оттопырив губы и щурясь от солнца, Ленька Красная рука лежал на траве в ленивой блаженной позе. Босая грязная нога закинута на ногу, в руке, будто золотую чашу, он держал пустое блюдце с отколотым краем. Нестриженая голова Леньки покоилась на футбольном мяче. Обшарпанная покрышка мяча с одного боку сильно расползлась по шву. Оттуда пузырем выпирала камера.

— Ну, скоро там? — крикнул Ленька. — Пошевеливайся! Все сам, поди, жрешь!

— Ничего я не ем, — обиженно отозвался Санчо.

Все в той же порванной у ворота футболке худенький Санчо старательно ползал среди клубничных кустов. Набрав в кружку десятка два розовых ягод, он подошел к своему повелителю и высыпал ягоды в блюдце.

— Чего такие зеленые? — поморщился Ленька.

— Красные ты вчера поел.

— Ладно, давай работай! — Ленька сел на траве и подтолкнул к Санчо лопнувший мяч.

Санчо шмыгнул носом и принялся расшнуровывать покрышку. Потом он спустил камеру, вытащил ее и пошел было к дому, но Ленька остановил его:

— Куда?

— Иголку принесу и капроновую жилку.

— То-то, что жилку! Дошло! А нитку не бери. Вся работа твоя ни к черту не годится! Утром вчера зашил, а к обеду — готова! Расползлась.

— Так ведь били сильно. Ты и расколотил…

— Помолчал бы! Много понимать стал!

И Санчо молчал. Высунув от усердия кончик языка, он зашивал покрышку. А Ленька в это время, вытягивая губы и облизываясь, ел клубнику. Положив в рот последнюю ягоду, он снова развалился на траве.

— А у вас тут ничего, подходяще, — оглядывая сад, сказал Ленька. — Яблоки, сливы… А там что за дерево?

— Груша.

— Тоже подходит. Груши я люблю.

Вскинув руку, Ленька посмотрел на часы.

— Где это Пузырек пропал? Больше часа таскается! Бегемот!

Ленька повернулся на бок, собираясь вздремнуть, даже и глаза закрыл, но мешала муха, большая, зеленая. Ленька шевельнет большим пальцем ноги — она сядет на пятку. Почешет пятку о траву — снова на пальце усядется. И так щекочет — терпения нету. Ленька собрался было отогнать назойливую муху рукой, но вовремя вспомнил о Санчо.

— Иди сюда. Муху сгони. Видишь, на ноге сидит.

А у Санчо — самый ответственный момент: только нащупал изнутри иголкой дырочку…

— Слышишь, муху сгони!

Санчо вздохнул. Но совсем тихо — Ленька и не услышал. Отложив покрышку, Санчо согнал с ноги «хозяина» муху.

Выручил Санчо Митюшка Пузырек, появившийся во дворе. Ленька сразу про муху забыл.

— Какой принес ответ?

— Никакого.

— Я тебе дам, никакого! Ультиматум передал?

— Передал.

— И что?

— Ничего. — Митюшка поднял толстенькие плечи и добавил: — Он сказал, что ответа не будет. Что так и передай своему повелителю.

— Болван!

— Нет, он сказал, что я слуга и этот… как его… раб.

— Ах, вот, значит, как! — Ленька вскочил на ноги, подбежал к калитке, но остановился. — Ну, ладно! Они у меня теперь не так запоют! Руки-ноги им повыдергиваю! Точка! Кончилось мое терпение!

Рассказ старика

Чтобы освободить крышку бидона от проволоки, даже кусачек не потребовалось. Подсунули под ржавую проволоку свой прут, нажали, и готово: крышка свободна!

Что же там внутри? Эдик нетерпеливо сковырнул крышку, и все трое чуть не стукнулись головами — каждому хотелось поскорее заглянуть в бидон. Ни золотых монет, ни бриллиантов не было видно. Какая-то труха, сгнившее сено… Что за ерунда! Эдик перевернул бидон. Вместе с трухой на землю со стуком вывалилась желтая толстого стекла бутылка. Горлышко ее было густо замазано сургучом.

— Вино, — сказал Костя.

Эдик посмотрел желтую бутылку на свет.

— Что-то лежит… Не болтается… Вроде бумага.

— Ну, — разочарованно протянул Костя. — Клад, называется!

— Там же что-нибудь должно быть написано, — возразила Данка.

Эдик поддержал:

— Может, эта записка подороже любых драгоценностей… Ну что, разбивать будем? Через горлышко не достать.

— Бей, — сказала Данка. — Чего бояться!

Эдик цокнул молотком по донышку, и оно, словно отрезанное, отвалилось.

В бутылке лежал пожелтевший листок бумаги. На нем было что-то написано. Чернила от времени поблекли, но разобрать буквы можно было без труда.

Вот что они прочитали на листке, хранившемся в бутылке.

«2 мая 1939 г. — Торжественная клятва.

Мы, Константин Коробко и Василий Белов, принимаем на всю жизнь клятву:

1. Презирать трусость.

2. Не обижать маленьких, слабых и девчонок.

3. Ненавидеть вранье и зазнайство.

4. Любить Родину и людей, как любил наш друг Андрюша Репин.

Это письмо откопаем, когда нашей стране — СССР — будет полвека. Нам исполнится по 42.

Мы верим, что нам не стыдно будет снова прочитать эту клятву.

В чем и расписываемся своей кровью».

Тут же, внизу листка, чуть заметно проступали и сами подписи, выведенные кровью.

В первые минуты ребята как-то и сказать ничего не могли. Лицо у Эдика стало серьезным. Он вновь, строка за строкой, перечитал клятву.

А Костю больше заинтересовали подписи.

— Вот это да! — с уважением сказал он. — Кровью расписались!

— Теперь понятно, — произнес Эдик, — что искал дядька. Он же — Василий Белов, один из тех двоих… Только почему не было второго?

— Второй прийти не мог, — печально сказала Данка.

— Почему?

— Это сын нашей хозяйки, Марьи Антоновны Коробко. Она рассказывала, что ее мужа и сына убили на войне.

Костя снова вгляделся в чуть видимую подпись, выведенную когда-то кровью мальчика. «Константин Коробко». Костя. Тезка… Когда война началась, ему, выходит, всего шестнадцать было…»

— А кто такой Андрей Репин? — спросил Эдик. — Они тут пишут о нем… Это же улица так называется. Помнишь, Костя, ты еще с художником Репиным перепутал?

— Неужели в его честь названа? — удивился Костя. — Но он же пацан тогда был, раз они его своим другом считали.

— Да, лет тринадцать-четырнадцать. Наверно, это однофамилец. Какой-нибудь летчик или танкист.

— А я не согласна, — Данка взяла листок. — Смотрите, что о нем говорится: «Любить Родину и людей, как наш друг Андрюша Репин». Так о человеке пишут, когда он совершит что-то героическое…

— Мальчишка-то!

— Чему ты, Костя, удивляешься? А сколько в войну было пионеров-героев! Или возьми Гайдара. Ему еще пятнадцати не исполнилось, когда командовал ротой. А в семнадцать был командиром полка.

Костя слышал об этом впервые. Кому-то другому он бы не поверил. А Данке поверил — она привирать не станет.

— Так то — Гайдар! — Костя развел руками.

— Знаете, — сказала Данка, — пойдемте на ту улицу и кого-нибудь спросим, чьим названа она именем.

И верно! Чего спорить да гадать. И вообще интересно, кто такой этот Андрей Репин, чем знаменит он…

Улицу Андрея Репина искать долго не пришлось — она была в нескольких минутах ходьбы. Эта улица мало чем отличалась от других. Такая же тихая и зеленая, с синими и желтыми дачами, с неширокой мощеной частью проезжей дороги.

Кого же спросить?.. Вон женщина идет, красный зонтик над головой держит, чтоб солнце не пекло. Но женщина о названии улицы ничего не знала.

— Надо, по всей вероятности, у местных жителей спрашивать, — сказала она. — Я приезжая.

Вскоре они увидели высоченного, в синей рубахе старика с такой же густой бородой, как у Фиделя Кастро. Только была она у него не сплошь черная, а с проседью. Старик чинил забор. Это, без сомнения, был местный житель. Дачник не станет возиться с забором.

— Здравствуйте, дедушка! — задрав голову, сказала Данка.

И Эдик с Костей задрали головы. Вот так старик! Настоящий Гулливер!

Бородатый Гулливер опустил ножовку, которой собирался отпиливать доску, и с улыбкой посмотрел на них сверху.

— Здорово, пионерия! Что скажете?

— Мы, дедушка, не сказать, а спросить хотим, — проговорила Данка.

— Небось интересуетесь, сколько росту во мне? — подмигнул старик. — Два метра да два вершка. Слышали про вершок?.. Четыре сантиметра, да еще с хвостиком. Вот и смекайте — сколько выходит?

— Двести восемь сантиметров, — сосчитал Костя и улыбнулся. — С хвостиком.

— Верно. Как раз с Петра Великого. Теперь-то, понятное дело, не тот рост. Теперь книзу пошел. Годы… — Старик сокрушенно покачал головой. — Никуда от них не схоронишься.

Вот какой разговорчивый оказался старик! Еще ни о чем и не спросили, а уж столько наговорил! «Он-то знает про улицу», — подумал Эдик.

— Дедушка, а вы давно здесь живете?

Старик прищурил ястребиный глаз.

— А вот смекай — в тридцать пятом построился. Сколько выходит? Тридцать лет, да еще и с хвостиком… Бегут годы. Ровно бы недавно и строился…

— Дедушка, — продолжал Эдик, — а раньше эта улица как называлась?

— Раньше Сосновой звалась. Видите, сосна кругом. А по-новому-то улицей Андрея Репина, с тридцать девятого года назвали…

— А кто это — Андрей Репин? — не утерпев, спросил Эдик, хотя было ясно, что старик и без его вопроса не упустил бы случая рассказать, как это вышло, что улице вдруг дали новое название.

— Тут, ребятишки, такая история, что без перекура, как говорится, и не перескажешь… Если интересуетесь, идемте в тенек.

Под высокой сосной стоял врытый в землю стол с двумя скамейками по сторонам. Старик снял кепку и пригладил большой рукой волосы.

— Садитесь… Это вам даже очень полагается знать. А то ходят, живут здесь люди, детишек тыща понародилась, а спроси, отчего улица так зовется, многие и не знают… Так вот с чего история эта начинается. Жили, вон там по соседству, через три дома от меня, Репины. Сейчас-то уж никого их нет. После войны на Урал подались… А тогда большая была семья, одних детей четверо. Ну, и Андрейка — промеж них. Я, сказать по правде, не больно и помню-то его. Мальчонка как мальчонка. Белобрысый да худенький — сколько их тут всегда бегало! Это меня-то они все знали, потому как знаменитый рост имел. Подойдут, рты разинут: «Дядя Сень, а Москву видно?» Потеха! Или змея запускают — далеко уйдет, сразу и не разглядишь. Увидят меня и хвастают: «Дядь Сень, не достанешь!..» Да-а, — улыбаясь воспоминаниям, протянул дедушка Семен. — Мальчишки. Вот и Андрейка, значит, с ними. Это уж я потом узнал, что был он среди них не то чтобы какой-то особенный, не как все, а все-таки чем-то выделялся. Насчет баловства был строг. Этого за ним не водилось. Другие там по садам шастают, окурыши собирают да по закуткам сосут. Андрейка — никогда. И кто послабей его — не обижал… Вот, поди, и все его отличие. А во всем другом — мальчишка как мальчишка.

Так все и шло чередом, да случилась весной беда: угодил в полынью малец. Скатился на санках с берега и — в полынью. Растерялись ребята — не знают, что делать. Лед в том месте в трещинах, вот-вот тронется. Кто-то за доской побежал. А малец тонет, того гляди, скроется. Тут Андрейка и побежал к полынье. Никто не решился, а он побежал. Только руку протянул — мальчонку вытащить, льдина и обломилась. Вдвоем барахтаются. Андрей мальчонку на лед вытолкнул, а сам выбраться не смог. Тяжелый. Лед под ним все обламывался. Так и затянуло течением под лед… Погиб парнишка…

Дедушка Семен помолчал, вздохнул тяжко. Даже рубаха на его широкой груди поднялась.

— Вот оно какое дело, ребятишки… Тогда же и назвали улицу его именем. Чтобы всегда помнили…

— А тот, маленький? — спросил Костя.

— Да что ж с ним, ничего. Вырос, здоров, работает. Слышал, будто помощником капитана где-то плавает. В Ленинграде живет…

Возвращались той же улицей, на каждом доме которой на железных табличках было написано: «Улица Андрея Репина».

Говорить почему-то не хотелось. Лишь свернув на другую улицу, Эдик вспомнил о листке с клятвой, найденной в бутылке, и сказал:

— С письмом что будем делать?

— Действительно, что с ним делать? Можно, конечно, Белову отослать. Он же искал письмо. Но тогда надо все подробно объяснять: как нашли, почему. И удобно ли посылать? А вдруг он совсем не хочет, чтобы кто-то знал об их мальчишеской клятве? Можно, правда, еще отдать хозяйке дачи, где живет Данка. Ведь это ее погибший сын Костя писал клятву своей кровью. Ей это будет дорого. Она и понятия, наверно, не имеет о клятве.

Так ничего определенного и не решив, ребята уже подходили к своей улице, когда из-за угла неожиданно показался Ленька. Рядом с ним, держа зашитый футбольный мяч, шагал Санчо.

— А-а, субчики-голубчики! — злорадно пропел Ленька, преграждая им дорогу. — Вы-то мне и нужны… Ты, глазастая, — кивнул он Данке, — отойди в сторону. У меня с ними мужской разговор!

Данка отойти не захотела. Сказала с вызовом:

— Мне тоже интересно послушать!

А Ленька уже не обращал на нее внимания. Он вплотную подступил к Эдику и взялся двумя пальцами за пуговицу его рубашки, точно собирался оторвать ее. Проговорил; щуря глаза:

— Ты на письма, значит, отвечать не желаешь?

Ленька был выше Эдика. Сейчас, когда они стояли рядом, лицом к лицу, острый Ленькин нос сантиметра на три возвышался над носом Эдика.

— Ну, отвечай! Тебя спрашиваю!

Верхняя губа у Леньки была треснута: виднелись широкие, как лопата, зубы. Эдик с отвращением чувствовал, что боится Леньку. «А если в подбородок его садануть?.. Но он сильней меня…»

— Чего тебе от нас надо? — миролюбиво произнес Костя. — Чего ты пристаешь?

— Молчи, бегемот! — покосился на него Ленька. — В ухо захотел?.. Санчо! Дай ему в ухо!

Санчо, переминаясь с ноги на ногу, виновато шмыгнул носом, но с места не двинулся.

— Не бойся! — подбодрил Ленька. — Чего ждешь?.. Говорю — дай в ухо! Слышишь?

Санчо сделал было робкий шаг к Косте, но тут послышался взволнованный, свистящий голос:

— Не смей!

Это Данка сказала и тотчас обернулась к Леньке. Сверкнула огромными глазами.

— Ты — мелкий и трусливый вымогатель! Ты… — Она не нашла подходящих слов. — Другие подвиги совершают, жизни не жалеют. А ты… Смотреть противно! Вымогатель!

Разинув рот, Ленька уставился на девчонку. Потом отпустил пуговицу Эдика и сильно выдохнул носом.

— А ну, повтори! — хрипло бросил он. — Повтори, гадюка глазастая!

Эдика будто стегнули. Не размахиваясь, он ладонью снизу ударил Леньку в подбородок. Кажется, и не очень сильный был удар, а Ленька уже лежал на земле.

Краснея и наливаясь яростью, Ленька стиснул попавшийся под руку камень и стал подниматься на ноги. Но еще не успел подняться, как обычно медлительный Костя кинулся к забору, где валялась куча битого кирпича…

Перед Ленькой стояли двое мальчишек — решительных, злых, готовых биться до конца, у одного еще и кирпичина в руке.

Ленька посопел раздутыми ноздрями, грязно выругался и отбросил камень в сторону.

— Обождите, я посчитаюсь с вами! — уходя, пригрозил он. — Всю жизнь будете помнить Красную руку!

— Струсил, — словно не веря, проговорил Костя и посмотрел на кирпич, который все еще держал в руке.

— Ну, ты, Эдик, и молодец! — сказала Данка. — Я совсем не ожидала.

— Это специальный такой удар. Меня один парень научил. На ногах не устоишь. Даже подножку не надо ставить… Но ты ему дала жизни — это да! Он таких слов, наверно, никогда и не слышал. «Мелкий и трусливый вымогатель». Колоссально!

— Я думаю, — продолжала Данка о своем, — ты бы справился с ним. Вон у тебя какие мускулы! — И она с уважением посмотрела на его руки.

— Вряд ли, — смутившись, сказал Эдик. — Он все-таки сильней.

А потом, идя к дому, он несколько раз незаметно щупал на своих руках мускулы. Не такие уж крепкие, конечно… Но ничего. «Может, и не поддался бы», — подумал он о Леньке.

Турник

Отец Эдика приехал вечерним поездом. На даче он появился с пузатой авоськой, своим коричневым портфелем и еще чем-то длинным, завернутым в бумагу. Эдик, увидев отца с веранды, догадался, что этот длинный предмет — спиннинг. И странно: почему-то не обрадовался. Вчера бы, наверно, прыгал от радости. А сегодня — нет. Будто повзрослел за этот день. Повзрослеешь — столько узнаешь!

После приветствий и поцелуев Николай Петрович принялся выкладывать покупки.

— А это вам, обещанное! — посмотрел он на Костю и Эдика. — Надеюсь, ничего такого сверхъестественного не натворили?

— Да будто бы нет, — не совсем уверенно ответила за мальчиков Нина Васильевна.

— Тогда получайте. На полном законном основании. — И Николай Петрович протянул ребятам длинный сверток.

— Спасибо, папа. — Голос Эдика звучал как-то виновато.

— Ты не рад? — удивился Николай Петрович. — Посмотрите же, разверните!

Спиннинг был хорош: упругий, блестящий, с пробковой ручкой и большой алюминиевой катушкой.

Ребята и в руках его подержали, пробуя, удобен ли, и потрещали катушкой, но все-таки особенного интереса, как ожидал Николай Петрович, у них заметно не было.

— Не нравится?

— Почему! Хороший, — сказал Эдик и добавил: — Только мы на речку сейчас мало ходим. А рыбу, как ты уехал, еще ни разу не ловили.

— Подозреваю, — с веселым коварством в глазах сказал Николай Петрович, — чем-то другим занимались, а? Ну, признавайтесь!

— Какое там! — засмеялась Нина Васильевна. — Спали каждый день до обеда. Такие сони-засони — просто ужас!

— Неправда! — возразил Эдик. — Не каждый день. Верно, Кость?

— Только два раза, — уточнил его друг. — И не до обеда, тетя Нина. А всего до одиннадцати часов.

— Если бы мы все время спали, у нас бы мускулы одрябли… А вот на, пап, пощупай… — Эдик согнул в локте руку и что есть силы напряг ее — далее вздулись жилы на шее.

— Ай-яй-яй! — потрогав бугорок мускула, притворно изумился Николай Петрович. — Железобетон!

— При чем тут железобетон! — обиделся Эдик.

— Да правду говорю: дело мое труба. Ну, давай все-таки рискнем, поборемся? — Николай Петрович снял пиджак и встал в борцовскую позу. — Только не очень увлекайся, чтобы руки-ноги у меня целы остались. Как-никак отец я тебе.

Эдик видел: отец просто шутит и дурачится. Вот он присел, руки полусогнуты, курчавая бородка воинственно торчит. Эдик тоже присел, сделал ложное движение влево, вправо и вдруг кинулся на отца.

Со стороны казалось, что Эдик одолевает — он и наскакивал проворней, и хватал за руки, за шею, гнул к полу. А вот изловчился и крепко захватил голову отца под локоть.

— А-а!.. Не вырвешься!

И только Эдик успел это крикнуть, как ноги его описали в воздухе дугу и он очутился на диване, прижатый к нему лопатками.

Костя захохотал — до того смешно все вышло! А Нина Васильевна даже перепугалась. Но ничего страшного: Эдик был жив и здоров, только растерянно моргал.

— Конечно! — обиженно сказал он. — Приемчиком!

— А что мне остается делать? — развел руками Николай Петрович. — Раз силы не хватает, надо хитростью брать. Это раньше, в институте, кое-что умел. Гимнаст второго разряда, лыжник…

— Так ты и сейчас на лыжах ходишь — ого! Я не могу угнаться, — сказал Эдик.

— Нет, теперь уже не то, не в форме. Старею, тридцать восемь.

Костя усмехнулся про себя: «Вот так старик! Хоть бороду и отпустил, а все равно видно, что молодой. Представляется».

А Эдик просто рассердился:

— Знаешь, папка, ты такое говоришь — слушать смешно!.. А вообще мы с Костей решили турник сделать. Хочешь, вместе с нами будешь заниматься?

Насчет Кости Эдик присочинил. Никакого разговора с ним о турнике не было. Но ведь ясно, что Костя не станет возражать! Турник — замечательная вещь! За неделю мускулы нарастут!

— Это как понимать, — спросил отец, — в свою секцию записываете?

Эдик принял шутку.

— Так и быть, запишем. — И хитровато взглянул на Костю. — Только мы тебя за это поэксплуатируем. Все ямы для турника выкопаешь.

Николай Петрович щелкнул каблуками остроносых ботинок, взял под козырек.

— Когда прикажете начинать?..

К работе приступили на другой день с утра.

Муж хозяйки, такой же добрый и тихий человек, как сама Софья Егоровна, без труда разыскал в сараюшке столбы и отрезок водопроводной трубы.

Хотя Эдик и обещал «поэксплуатировать» отца, но лопаты Николай Петрович не получил. Ямы Эдик и Костя выкопали сами — в земляных работах у них был уже немалый опыт! Николай Петрович понадобился, когда вкапывали столбы. Укрепить столбы надо было надежно. А как же! На них не белье сушить. Нагрузка будет такая — только держись!

И столбы держались! Они не дрогнули даже под напором мощных махов Николая Петровича, бросавшего свои пять пудов упругого тела и вперед, и вверх, и назад.

— А ты говорил — не в форме! — завистливо вздохнул Эдик.

— Посмотрел бы на меня лет пятнадцать назад! Какое «солнце» крутил!

— Дядя Коля, — спросил Костя, — а долго надо тренироваться, чтобы научиться, как вы?

— Все зависит от желания. И через месяц можно немалого достичь. Основное — научиться управлять телом…

Николай Петрович подробно объяснил ребятам, как тренироваться, с чего начинать, как развивать брюшной пресс. Много насоветовал всякого. Он, конечно, правильно говорил, но уж очень долог путь этих тренировок.

— Пап, а через неделю можно почувствовать силу?

— Тебе зачем так спешно надо? — Николай Петрович с любопытством взглянул на сына.

Эдик, разумеется, не стал объяснять, что скоро придется ему по-настоящему столкнуться с Ленькой. Никуда, видно, от этого не уйдешь. Не простит Ленька того удара.

Посмотреть на новый турник пришла и Данка.

Как это ни удивительно, но на турнике Данка чувствовала себя уверенней, чем Эдик и Костя. Ноги она закидывала на перекладину совершенно свободно, несколько секунд могла держать их под прямым углом, а мах у нее получался просто отличный. Впрочем, удивляться нечему. Оказывается, в школе она уже два года занималась в гимнастической секции.

Последнее письмо

В этот раз Николая Петровича на станции провожали трое — Эдик, Костя и Данка. Утром Данка вышла, чтобы бросить в почтовый ящик письмо, но по дороге заглянула во двор к ребятам и увидела их вместе с Николаем Петровичем. Они собирались на станцию. Тогда и Данка пошла с ними за компанию. Да и письмо со станции уйдет быстрей. А ей очень хотелось, чтобы оно отправилось скорее. Ему предстоял немалый путь — на Камчатку.

Когда последний вагон электрички, увозившей Николая Петровича, с шумом промчался мимо ребят, они отправились домой. Пошли ближней дорогой, через луг, по которому недавно катила Данка на велосипеде за квасом.

— Неужели через неделю письмо уже будет на Камчатке? — недоверчиво спросил Костя.

— Удивился! — фыркнул Эдик. — Это же самолет! Тысяча километров в час. Соображать надо!

Данка недовольно скосила на Эдика глаза.

— Ребята, — сказала она, — не помните третий пункт?

— Какой пункт?

— А в клятве: «Ненавидеть вранье и зазнайство».

Теперь уже Эдик подозрительно покосился на нее.

— Ты это к чему?

— Как!? — изумилась Данка. — Не догадываешься?

Эдик догадывался. Закусив губу, он помрачнел, умолк.

— А что твой отец делает на Камчатке? — не обратив внимания на их перепалку, снова спросил Костя.

— Папа энергетик. Они там строят геотермальную электростанцию. Не слышал? Она должна работать на природных горячих источниках… Я так соскучилась! Скоро год, как он уехал… А знаете, мальчики… — Данка таинственно взглянула на Эдика, потом на Костю, — знаете, что я ему написала? Вот не угадаете!

Продолжать дуться на Данку Эдику сразу расхотелось.

— Догадываюсь, — еще не разрешая себе улыбнуться, сказал Эдик. — Написала, как мы искали клад.

— Что ты! Я же клятву дала! Нет, не об этом… В общем, я написала, что подружилась с двумя мальчиками. И еще написала, что… они, по-моему, ребята ничего.

— А сама критикуешь! — усмехнулся Эдик.

— Ах, бедные, несчастные! — притворно пожалела Данка.

Широкая луговина, словно бородавками усеянная кочками, как-то сразу кончилась — пошли кусты да редкие березки, осинки. Данка шагала по узкой тропинке впереди. За ней — Эдик.

И вдруг Данка резко остановилась — так что Эдик едва не наткнулся на нее — и, подняв руки, закричала. От неожиданности Эдик опешил. Но тут же, завидев ее смеющееся лицо, все понял. Да, именно где-то здесь, в кустах, неделю назад они устроили ей засаду.

— Почему вы раньше были такие вредные? — тихо спросила она, внимательно разглядывая ребят.

Что было ответить? И как объяснить? Оттого, что у нее глаза похожи на два больших, только что выпавших из скорлупы каштана? А маленький нос чуть-чуть вздернут?.. Но разве из-за этого они грубили и обижали ее? Кто его знает, может быть, как раз из-за этого…

Их молчание отчего-то смутило Данку. Она быстро повернулась и пошла дальше.

Где-то на березке свистала иволга. В траве стрекотали кузнечики. Солнечные пятна прыгали по лицам, рукам, по коротенькому платьицу Данки. Но вот веселые зайчики на ее платье замерли: Данка опять остановилась. Она задумчиво посмотрела на тонкую березку, росшую у тропинки, и сказала:

— Костя, кем ты хочешь быть?

— Не знаю… — Костя поднял плечи. — Машинистом электровоза мне нравится. На экскаваторе тоже.

— А ты, Эдик?

— Первое, — Эдик загнул палец, — космонавтом. Второе — командиром подлодки. Третье — кинорежиссером. Пока хватит.

— И я тоже всем-всем хочу быть, — доверительно засмеялась Данка. — И артисткой, и врачом, и геологом, и переводчицей, и на мотороллере ездить, и стать олимпийской чемпионкой по гимнастике…

— Ого! — Костя восторженно округлил рот. — Олимпийской!

— Ребята, — тоном заговорщика сказала Данка и оглянулась по сторонам. — Давайте тоже дадим клятву и закопаем ее. А когда станем взрослыми — выроем…

— А что в клятве будет? — спросил Костя. — Снова про честность, чтобы не врать, не трусить, да?

— Конечно, — ответила Данка. — Как же можно без этого? Но мы составим по-своему… Эдик, что скажешь?

Эдик шевельнул бровью.

— Серьезное дело. Надо подумать… Вам-то, девчонкам, что! И учитесь прилично, и не балуетесь, и вообще… А нам… Пожалуйста, с Ленькой надо драться.

— Но ведь разные бывают драки, — сказала Данка. — Слабого бить, верно, нельзя, а с таким, как Ленька, чего же не драться! Вот в нашем классе есть мальчик — Валера Зуев. Он все знает, как профессор. А такой скромный, стеснительный! Так он тоже дрался. Наша Ириночка только первый год преподает географию. Мы в нее все влюблены. А Шурка Лесницкий у нас — жуткий хам и себялюбец. Он выискивает в энциклопедии всякие вопросы и нарочно задает их на уроке. Один раз он так довел Ириночку, что она заплакала и ушла с урока. Тогда Валера сказал Лесницкому, что он дрянь и фашист. И они начали драться. Чуть не до крови дрались. Я после этого так уважать его стала! Вот парень! А вообще спокойный, ни на кого не кричит. Очень хороший человек…

Чем больше Данка расхваливала своего замечательного Валеру, тем мрачнее становился Костя.

— Хороший, хороший! — не выдержал он. — А потом — жулик, пьяница!

— Что ты, Костя! Ты неправ. Ну, совершенно неправ!

Прав ли он? Костя не думал об этом. Просто ему было неприятно слышать, что у Данки в классе есть какой-то Валера, который так нравится ей. Упрямо наклонив голову, Костя сказал:

— И с клятвой тоже. Напишем-распишем, а потом… — Он безнадежно махнул рукой. — Вот пришел этот Василий Белов. А что толку? Копнул и бросил. Может, стыдно стало.

— Ну, что ты чепуху говоришь! — возмутился Эдик. — При чем тут стыдно? Тогда бы и не приезжал. Копал, да не нашел, вот и все.

— Почему же днем не копал? — не сдавался Костя. — Потому что стыдно было. И мало ли обещаний дают мальчишки! Все и выполнять?..

— Но это никакие не обещания — клятва. Понимаешь, что такое клятва?

— Все равно. У нас сосед, дядя Гриша, — пьяница. Сколько раз клялся, что бросит. Как же, бросил! Чуть не каждый день пьяный приходит. А у Валерки из шестой квартиры отец. Такой важный ходил, с портфелем. А весной судили — проворовался на работе.

— А я верю, что Белов — хороший человек, — с вызовом сказала Данка. — Да, верю. Он мне сразу понравился.

— У тебя все хорошие, — буркнул Костя.

— Можешь спросить у нашей хозяйки, — обиделась Данка. — Она сегодня или завтра должна вернуться. А вообще ты, Костя, что-то не то говоришь. Будто ни у кого из людей нет ничего дорогого, никакой мечты…

Хозяйка дачи, где жила Данка, приехала на следующее утро. Данка нарочно не сразу показала ей письмо, оставленное Беловым. Она пошла за Эдиком и Костей, привела их и познакомила с хозяйкой.

Марья Антоновна сидела за столом и пила чай. Была она сутулая, с бледными щеками, иссеченными морщинами, и совершенно седой головой.

Письму она удивилась, сначала даже не могла понять, от кого оно. И лишь прочитав, вспомнила, печально закивала головой.

— Костюши моего дружок был, Вася. Как же, помню теперь. После войны, году в сорок шестом, заходил к нам. О Костюше расспрашивал, письма его читал… На инженера тогда собирался поступать. А теперь, видно, ученый. Пишет, в Новосибирске работает, в институте… Ученый стал… А вот Костюше не пришлось… — Губы Марьи Антоновны дрогнули. — В сорок третьем под Курском остался… Только девятнадцатый пошел. Всего три письма и успел написать… Последнее перед тем боем писал.

Марья Антоновна взяла с буфета старенькую резную шкатулку, достала вытертый на сгибах и, видимо, много раз читанный листок. Подержала его в руках, смахнула слезу.

— На-ка, дочка, почитай… Глаза застилает. — Марьи Антоновна подала Данке письмо.

— Вслух читать? — растерянно спросила Данка.

— Читай… — Старушка вытерла глаза. — Я-то на память помню.

«Дорогая мамуська! — тихо начала Данка. — Вот я и вполне обстрелянный боец! В шести боях побывал и, как видишь, жив, бодр. Вчера даже под гармошку плясали. Война. Люди гибнут. А все равно, бывает, шутим, смеемся. А то совсем бы трудно было. Никак нельзя солдату без шутки да песни.

Мамуська, я тут курить пристрастился. Ты не ругай меня. Ладно? Как Гитлера разобьем — опять брошу. Честное слово, мамуська! Ты же знаешь, что я тебя никогда не обманывал.

Кончаю писать. Снова постреливать начали. Что там батя пишет? Как воюет? Мамусь, не забудь щелкнуть по носу мою вредную Маричку-сестричку.

Обнимаю. Твой сын Костя».

Данка умолкла.

— Все, — тихо сказала она.

— Все, дочка, — подтвердила Марья Антоновна. — Не писал больше… Это последнее… Потом мне похоронку прислали. Пал смертью храбрых. Танк подбил.

— Марья Антоновна, можно посмотреть на письмо? — попросил Эдик.

Он держал на ладони ветхий листок, смотрел на торопливые, закруглявшиеся в конце строчки, и ему не хотелось верить, что этот веселый парень погиб. Что его больше нет на свете. Это же он клялся через двадцать восемь лет прийти на лужайку и откопать бутылку… И вышло так, что не пришел, не откопал…

Молчание затянулось. Данка взглянула на письмо Белова, лежавшее на столе, и сказала:

— А дядя Вася тут целый день пробыл. Ночевал. Так и не дождался вас.

— Зачем же он приезжал-то? — встрепенувшись, сказала Марья Антоновна и придвинула письмо Белова. — Вот пишет тут — хотел повидать. А зачем?

Данка вопросительно посмотрела на ребят, но промолчала.

— Скажите, Марья Антоновна, — проговорила она наконец, — Белов в этом письме сообщил вам свой новосибирский адрес?

— Да, тут есть: и улица и дом. Вот соберусь, напишу ему. Друзьями они были с Костюшей.

Подготовка к бою

Утром в среду Эдик сделал передний выжим. Еще накануне вечером сколько он ни старался — ничего не получалось. Ему уже стало казаться, что он никогда не сможет сделать этого упражнения. И вот — чудо! Подошел утром к турнику, поднял ноги и вдруг почувствовал, что руки легко подтягивают вверх тело. Еще секунда, и прямые ноги перевалились через перекладину. Ура!

Эдик влетел в комнату.

— Костя! Победа!

А вот Косте до Эдика было далеко. Он даже подтянуться мог только четыре раза, а Эдик — вдвое больше. Но и мозоли Эдика не сравнить с Костиными. У Кости лишь чуточку покраснели, а у Эдика кожа под пальцами вспухла и побелела, того гляди, прорвется. За три дня, как соорудили турник, Эдик почти не отходил от него. Вот и навертел мозоли. Зато своего добился. Скоро уже так освоил передний выжим, что Данка похвалила его:

— С такими темпами через год мастером спорта станешь.

Но лучше бы она не хвалила. Эдик загорелся: сегодня же научиться делать и задний выжим. Однако переусердствовал: под указательным пальцем лопнула водянка.

Ах, досада! Теперь, пока не подсохнет, к турнику нечего и подходить. А спортивный азарт уже целиком захватил Эдика. Бокс! Точно! Это даже нужней, чем турник. Но как тренироваться? Он не раз видел выступления боксеров по телевизору. Только одно дело сидеть у телевизора, другое — вести бой самому. Надо знать тактику, приемы. «В книжках обязательно что-нибудь найду», — подумал Эдик и тут же помчался в библиотеку.

Возвратился он часа через три. Причем с таким видом, будто имел за плечами уже десяток международных побед на ринге.

— Порядок! — бодро объявил он и, приняв боксерскую стойку, стал наносить воображаемому противнику короткие удары левой, длинные, молниеносные — правой. — Теперь я из Леньки сделаю отбивную! Знаешь, что главное для боксера? — И, не дожидаясь, пока Костя соберется с ответом, Эдик, словно таблицу умножения, выпалил: — Главное не сила, а точность, стремительность и слитность ударов. И не надо ждать выгодных моментов, надо самому создавать их, ошеломлять противника серией атакующих и встречных ударов.

Брошюрку Эдик проштудировал на совесть. Как-то получится на практике?

Но и на практике получалось. Мешок, в который Эдик насыпал песку и привесил к турнику на веревке, он колотил с такой яростью, так прыгал возле него, что, будь это не тяжелый мешок, а Ленька, — худо бы ему пришлось.

Эдик взмок. Да и кулаки болели. Дома он скинул рубаху, намотал на руки тряпки — как боксерские перчатки получились — и снова принялся вытанцовывать вокруг мешка.

Костя и Данка стояли тут же.

— Хватит! Пожалей его! — смеялась Данка. — Он уже дух испустил.

— Нет, еще нет! — словно уклоняясь от встречного удара, присел Эдик. — Еще держится… Сейчас я его… — Он, как тугая пружина, разогнулся и сильно ударил мешок снизу. — Готов! Нокаут! — И, взмахивая рукой, стал отсчитывать секунды: — Раз, два, три…

В это время Костя тихо сказал:

— Гляньте — Пузырек!

И верно, по другую сторону забора стоял и во все глаза смотрел на них Митюшка.

«Опять ультиматум?» — подумал Эдик. Но не испугался. Чего было пугаться, когда он только что поверг противника наземь! А посмотреть Пузырьку полезно.

Эдик вытер с лица «перчаткой» пот и, чуть переваливаясь, утомленный боем, подошел к забору.

— Ну, что надо? Опять письмо принес?

— Нет, — с уважением рассматривая Эдика, сказал Митюшка.

— Чего же тогда стоишь?

— Просто смотрю.

— Ну, катай отсюда! А то врежу раз!

Митюшка послушался. Но, уходя, несколько раз оглядывался на забор Эдиковой дачи, словно еще надеялся увидеть продолжение интересного зрелища.

А Эдик, удовлетворенно посмотрев ему вслед, снова подошел к турнику. Данка встретила его насмешливой улыбкой.

— Мешок — достойный противник. Но зачем ты собирался «врезать» этому толстячку, не понимаю.

— Да ну, зачем он мне нужен, — сказал Эдик. — Это я нарочно, чтобы нагнать панику на противника. Он же — Ленькин посланец. Обязательно обо всем доложит…

А после обеда Эдик ни читать не хотел, ни играть в шашки: ему не терпелось отработать «нырок под руку» да еще «нижний и боковой крюк».

Не успел Костя облизать сладкие от киселя губы, как Эдик потянул его за руку:

— Ты защищайся, а я буду атаковывать прямыми ударами левой в голову. Защищайся уклоном влево.

Так Костя и уклонялся. Да, видно, не очень проворно: кулак Эдика, обмотанный тряпкой, дважды зацепил его ухо.

— Потише ты! — сердился Костя.

— А ты не зевай!..

Тренировку закончили вымотанные и мокрые от пота. Был пятый час. Солнце еще стояло высоко. Ветерок, перебиравший листву, не приносил желанной прохлады.

— Идем купаться, — сказал Эдик и решительно добавил: — Буду с обрыва прыгать!..

Недалеко от речки, за рощицей, они услышали крики мальчишек и стук мяча. На футбольном поле шло очередное сражение. Эдика так и потянуло туда. Да и у кого из мальчишек не екнет сердце при этих волнующих звуках? Из-за проклятого Леньки совсем дикарями сделались. В футбол ни разу не сыграли. Ну, ничего, еще сыграют. Может, теперь и притихнет Ленька. Почувствовал, что не на тех нарвался. Ладно, в футбол еще успеют. А сейчас на речку. С высокого берега прыгать.

Действительно, высок был берег. Страшновато с него нырять.

Но Эдик ни одним движением не показал, что боится. Он не спеша разделся и встал над обрывом.

«Ну, что тут страшного? — сказал он сам себе. — Ведь Ленька прыгает».

Не помогло. Решимость не приходила. Тень от берега широкой полосой делила реку надвое: дальнюю — голубую и светлую и ближнюю — мрачноватую, темную, куда через минуту врежется его тело.

Высоко… Интересно, а те ребята — Белов, Костя Коробко — прыгали отсюда? Наверно, прыгали. Смелые ребята. Костя Коробко в последнем бою подбил танк. Может быть, это был громадный «тигр». Палил из всех своих пулеметов, из пушки. Как же Костя подбил его? Из противотанкового ружья? Или пополз навстречу со связкой гранат?.. А может, бросил бутылку с горючей смесью?..

Эдик отступил на два шага и понял, что сейчас будет прыгать. Он подобрался, напружинил мускулы и, торопливо шагнув вперед, оттолкнулся. Секунда, и голова его рассекла упругую воду, он ушел в прохладную глубину. Эдик открыл глаза. Почти темно. А его распирала радость. Хотелось открыть рот и кричать, смеяться. Эдик лихорадочно заработал руками — над головой посветлело. И тут же он увидел синее небо, отвесный берег и Костю, во все глаза смотревшего на него. Как приятно заполняет грудь чистый воздух, как легко вылетают из воды руки!

А затем Эдик прыгнул второй раз, третий. Тогда и Костя раззадорился. Долго примеривался, отходил, разбегался, снова примеривался. И наконец прыгнул. Правда, не вниз головой, а солдатиком, но все-таки прыгнул, не испугался высоты.

С речки возвращались счастливые и гордые. И не домой сразу пошли, а к Данке.

Как ни старался Эдик сдерживаться, все же по их лицам Данка поняла, что произошло какое-то важное событие.

— Ну, что такое? Говорите! — потребовала она. — Вижу: что-то случилось.

— На речке была? — спросил Эдик.

— Конечно. И сегодня ходила.

— Высокий берег видела?

— Да. Высокий-высокий.

— Правильно! — очень довольный, подтвердил Эдик. — А тебе известно, что, кроме Леньки, оттуда никто не ныряет?

— Так вы…

Костя счастливо засмеялся.

— Ага, сиганули!

Они ожидали, что Данка изумится, но странно — она лишь улыбнулась.

— Ты не веришь? — спросил Эдик.

— Почему не поверить, — ответила она и вроде бы смутилась отчего-то. — Ведь я тоже прыгаю. С десятиметровки. И сальто делаю.

Эдик и Костя стояли, будто пораженные громом.

Сальто

Проснувшись, Эдик побежал к Данке. Накануне они договорились, что с утра пойдут на речку. Он обязательно хотел видеть, как она делает сальто.

— Сейчас позавтракаю, — сказала Данка, — и пойдем… А ты чего так торопишься? — Она лукаво взглянула на него. — Тоже хочешь сальто попробовать?

— А может получиться? — с надеждой спросил Эдик.

— Посмотрим, какие у тебя способности, — улыбнулась Данка.

Народу на реке в этот ранний час было еще немного. На пляже загорали две девушки в одинаковых рыжих купальниках, а между кустами маячило несколько неподвижных фигур рыболовов с удочками.

— Будто настоящая вышка, — заглянув с обрыва вниз, сказала Данка. — Сальто крутить можно.

Вода была тихая, спокойная и вся голубая, словно пропитанная небом.

Данка сняла красный, на лямочках сарафан и осталась в голубом, как само небо, купальнике. На голову натянула резиновую шапочку, аккуратно упрятала под нее косу. Ловкая, тоненькая, уже успевшая хорошо загореть, она сбежала к воде.

— А сальто? — спросил сверху Эдик.

— Сразу сальто! — удивилась она. — Смешной! Иди сюда.

Эдик нехотя спустился вниз.

— А я думал, сразу.

— Что ты! Можно разбиться. Прежде попробуй на земле сделать сальто. Вот смотри.

Данка разбежалась, подпрыгнув, перевернулась в воздухе и точно приземлилась на ноги.

— Прямо как в цирке. У меня так не получится, — вздохнул Эдик.

— А ты попробуй. Приземляйся в воду. Не расшибешься. Только резче делай рывок.

Уговаривать Эдика не нужно было. Скинув штаны и рубаху, он разбежался и у самой кромки воды изо всей силы подпрыгнул. Он и оттолкнулся правильно — сразу двумя ногами, как и Данка, однако полного переворота не получилось. В воду плюхнулся спиной.

Смущенный и растерянный, готовый услышать смех Данки, Эдик поднялся на ноги. Но она не смеялась. Наоборот, сказала, что сальто он не дотянул всего чуть-чуть.

Эдик обрадовался. Значит, не так уж плохо у него вышло! Что ж, тогда он дотянет. Обязательно! И, как заведенный, он разбегался и прыгал, разбегался и прыгал.

— Руки прижимай к себе, — поправляла Данка. — Коленки больше сгибай…

И наконец вышло: приземлился на ноги, как вкопанный. Не упал.

— Может, теперь с обрыва пойдем? — нетерпеливо сказал он.

— Не побоишься?

— Попробую, — ответил Эдик. — Не разобьюсь же.

Все-таки Данка заставила его несколько раз повторить сальто на земле. И только потом они поднялись на высокий берег.

— Здесь нужно хорошо рассчитать силу толчка. Вот смотри, — Данка вытянула перед собой тонкие руки и замерла. Лицо ее было сосредоточенно, большие глаза смотрели внимательно и напряженно. Она постояла секунду и длинным, пружинистым шагом пробежав несколько метров, полетела с обрыва. С раскинутыми в стороны руками, она сделала полный оборот и метрах в трех от берега, почти без всплеска, вошла в воду.

Девушки в рыжих купальниках, лежавшие неподалеку, даже поднялись с песка. Не часто такое увидишь — девочке лет тринадцать, а прыгает, как настоящая спортсменка!

Костя от восторга, похоже, потерял дар речи. Только смотрел и смотрел на нее, как зачарованный. А Эдику и восторгаться некогда было: сейчас ему самому предстоит повторить такой прыжок. Удастся ли? Сумеет ли рассчитать толчок?..

Данка, поднявшаяся на берег, — мокрая, вся в блестящих бусинках воды, сразу прочла на лице Эдика и тревогу, и страх, и сомнение. А еще она увидела какой-то лихорадочный блеск в его черных глазах и отчаянную решимость, когда человек уже не может остановиться.

— Эдик, — тихо сказала она, — не надо пока крутить сальто. Ладно? Успокойся… На меня не смотри — ведь я тренировалась, в секцию ходила. Вот и ты потренируешься еще и прыгнешь… Слышишь, Эдик? — еще тише сказала Данка. — Не прыгай пока. Не надо… Я боюсь.

Эдик кивнул. Он был благодарен ей: эта славная, красивая и смелая девочка боится за него, переживает. Наверно, она права: сальто сложный прыжок, не надо горячиться, лучше сначала отработать хорошенько.

— Идемте полежим на песке, — предложила Данка. — Утром лучше всего загорать…

Народу на реке прибывало. Становилось шумно. На мелководье со своими резиновыми кругами, надутыми крокодилами и лебедями уже барахтались голопузые малыши. Мамаши их, прячась под разноцветными зонтиками, читали, судачили, раскладывали свертки и бутылки с морсом. Неподалеку от Данки, Эдика и Кости расположилась компания бронзовых парней и девушек. Оттуда доносились голоса, смех, свист транзистора.

А в синем небе, среди редких пятен легких облачков, черными точками скользили ласточки.

Чудесный день! И солнце, и прозрачно-голубая вода, и оживленное лицо Данки.

— Мальчики, — следя за полетом ласточек, вдруг проговорила Данка, — вчера я написала письмо. И отправила…

— И что же? — обождав, не скажет ли она еще чего, спросил Эдик. — Опять своему отцу про нас написала?

— Не отцу…

Эдик приподнялся на локте.

— Я в Новосибирск написала. Вы не сердитесь, что сама, без вас, это сделала? Просто я думала, думала, и решила написать. Совсем коротко. Что случайно нашли бутылку с клятвой. И нам хотелось бы узнать, кем он теперь работает, вспоминал ли когда-нибудь о клятве… Ну, — виноватым голосом спросила Данка, — не ругаете меня?

— За что же ругать, — сказал Эдик. — Очень правильно сделала. Я и сам хотел написать. По крайней мере, будем знать правду.

— Вот и меня мучает это и мучает… Значит, хорошо, что я написала? — Данка радостно улыбнулась и вскочила. — Бежим купаться!

А потом они снова загорали, смеялись, разговаривали. Данка рассказывала о школе, где она училась. И Эдик с Костей рассказывали о своей школе. Перебивая друг друга, вспоминали всякие забавные случаи и проделки ребят.

Они уже несколько часов пробыли на реке. Трижды купались и трижды обсыхали, валяясь на горячем песке. Время было подумать и про обед.

Однако случилось так, что про еду они вспомнили не скоро. Как и в прошлый раз, на высоком берегу неожиданно появилась вся Ленькина ватага мальчишек во главе со своим предводителем. Затем повторилась и вся церемония Ленькиного раздевания.

— Это его слуга, холуй! — с презрением сказал Эдик, показывая на безмолвного и покорного Санчо.

— Ух, я бы с удовольствием отхлестала этого колонизатора по щекам! — сказала Данка. — Угнетатель бессовестный!

А когда Ленька, с победным видом оглядев ребят и картинно поиграв мускулами, прыгнул головой вниз с обрыва, Данка схватила Эдика за руку:

— Эдик, ведь и ты можешь так! Правда?.. Ну, что он задирает нос! Хвастун! Эдик, идем туда! Прыгни. Пусть не задается!

Эдик испуганно уставился на нее. А Костя с беспокойством сказал:

— Придумала! Их там целая компания. Смываться надо поскорей, вот что.

Тем временем Ленька взобрался на берег и, словно нарочно, принялся важно расхаживать между ребятами.

— Ох, и гусь! — сердито усмехнулась Данка и снова затормошила Эдика. — Ну, идем! Пожалуйста! Ведь должен этот нахал почувствовать, что он не самый ловкий и смелый! Ну, Эдик… — Данка нахмурила брови. — Не хочешь? Я сама пойду!

Это уж слишком! А чего, в самом деле, бояться! Все равно надо когда-то драться. Эдик решительно поднялся.

— Вы не ходите. Я сам…

— Нет, я с тобой! — Данка сказала таким тоном, что спорить с ней не имело смысла…

От удивления Ленькина нижняя губа отвалилась, как калоша. Этот упрямый малый, с которым давно пора за все рассчитаться, сам идет к нему! «Уж не с повинной ли?.. И девчонка? Это же та, глазастая! Ну да! Он тогда из-за нее и драться полез. Защитник… Что же им надо? Ишь, не боятся, идут».

А Эдик, подходя к притихшим от любопытства Ленькиным ребятам, с волнением твердил про себя: «Только спокойно, только держаться!».

Поэтому на Ленькины злорадные слова: «А-а, голубчик! Привет! На поклон явился?» — он ответил не горячась, даже насмешливо:

— В семнадцатом году перестали кланяться… А иду — на тебя посмотреть. Что за герой ты — с такой верхотуры сигаешь.

— Высота — будь здоров! — глянув вниз, самодовольно сказал Ленька. — Не для слабых нервишек! — И он засмеялся Данке в лицо. — Верно, глазастая?

— И хвастун ты! — брезгливо обронила Данка.

— А чего ж не похвастать! — показав крепкие зубы, снова засмеялся Ленька. В упор разглядывая красивую девчонку, он добавил: — Так-то вот, глазастенькая!

Это его «глазастенькая» взбесило Эдика. Подойдя к краю обрыва, он небрежно сказал:

— Впрочем, какая это высота! Семечки!

Ленька перестал рассматривать Данку и обернулся к Эдику.

— Бегемот! Таблицу умножения выучи! Семечки! Ну скажи мне, кто еще может отсюда нырнуть?

Эдик почувствовал на своем локте крепкие пальцы Данки. «Пора», — словно сказала она ему.

— Давай попробую, — чуть побледнев, сказал Эдик. Отступив на несколько шагов, он вытянул вперед руки, замер. «Только бы точно рассчитать…»

В последнюю секунду Данка поняла, что он собрался делать. Она испугалась, хотела задержать Эдика, но было уже поздно. Загорелые ноги его разом оттолкнулись, пошли вкруговую и перед самой водой снова оказались наверху. Эдик исчез в глубине.

— Придирчивые судьи наверняка усмотрели бы в его прыжке недостатки. Но ребята, видевшие это смелое сальто, не были судьями. Сальто что надо! Законное!

С мокрыми волосами, налипшими на лоб, и смеющимися от счастья глазами Эдик подплыл к берегу.

Ленька, слыша восторженные ребячьи восклицания и похвалы, побелел от злости. Обернувшись, крикнул:

— Раскудахтались! Бегемоты! Думаете, я не могу?

Он разбежался, кинулся к краю обрыва, но в последний миг остановился, куснул губы. Страшно.

На пляже громко засмеялись. Ленька затравленным зверьком метнул туда взгляд, пятясь, отошел назад.

— Давай! — подбодрил невысокий чубатый парнишка.

— Что давай?! — заорал на него Ленька. — В ухо захотел? Бегемот без шариков!

Но не время было ругаться. Ленька понимал: не крика ждут от него, а сальто. Первоклассного сальто! У Леньки вспотел затылок.

Больше тянуть нельзя. Сейчас опять кто-нибудь засмеется. Собрав все мужество, Ленька скомандовал себе:

— Приготовиться… Пуск!

Но в последний момент струсил Ленька, и вместо сальто получился обыкновенный нырок. Правда, спину он немного завалил. Но лучше бы не делал этого. По звучному всплеску и фонтану брызг можно было определить, что Ленька здорово «приложился». Так оно и было. Скривившись от боли, он с трудом подплыл к берегу и, пошатываясь, вылез из воды. Эдику даже жалко его сделалось.

Ленька вскарабкался на берег, взглянул на ребят.

— Чего выставились?

Окончательно свою злость он сорвал на Санчо.

— Чего стоишь? Бегемот! — Ленька, будто футбольный мяч, шлепнул его ногой. — Забирай вещи!

И тут выскочила вперед Данка. Сжала кулаки:

— Как ты смеешь, бессовестный!.. Слушай! — подбежала она к Санчо. — Брось его вещи. Брось!

Санчо хмуро смотрел то на Леньку, то на девчонку.

— Я тебе брошу! Бегемот! — Ленькин кулак замаячил перед носом худенького Санчо. — Пошли!

Санчо торопливо подобрал с земли Ленькины ботинки и поспешил вслед за «хозяином».

Первая проба

Вот и наступил конец мучениям. Теперь они могут идти куда угодно. Страшный и, казалось, всесильный Ленька перестал быть страшным.

Прежде всего надо побывать на футбольном поле. Они придут туда открыто, как равноправные. А чем не равноправные? Даже футбольный мяч у них есть. И не какая-то обшарпанная развалина, а почти новенький кожаный мяч.

Для пущей важности Костя еще и гуталином его намазал да суконкой растер. Совсем заблестел мяч, будто только из магазина.

Одно смущало ребят. Сами, значит, пойдут играть в футбол, а Данка?

— Ничего, идите, — сказала она. — Я потом приеду. Поболею за вас.

Все-таки нехорошо получается: столько дней были вместе, делали все вместе, подружились, а теперь — порознь. И почему бы девчонкам не играть в футбол? Уж ее-то с радостью приняли бы в команду. Вчера, после того как Ленька с позором удалился с речки, Данка продемонстрировала, как надо крутить настоящее сальто. Она три раза прыгала. Столько народу собралось посмотреть! В общем, Данка сразу стала популярной среди мальчишек.

По дороге они гадали: пришел Ленька на футбольное поле или не пришел?

— А в общем, нам на это наплевать! — в конце концов заметил Эдик.

Но, еще не миновав березовой рощи, они услышали Ленькин крик:

— Бегемот! Паснуть как следует не можешь!

— Все командует. — Костя невесело усмехнулся.

Игру еще не начинали. В воротах стоял Генка, чубатый парнишка в старой, вытертой на локтях фуфайке. Ему бил по воротам сам Ленька. Несколько мальчишек паслось позади ворот — ожидали случая подать Леньке мяч.

Увидев Эдика и Костю, Ленька засопел носом, как перед дракой. Однако новенький желтый мяч в руках Эдика заставил Леньку забыть о вчерашних неприятностях.

— А ну покажь! — сказал он, забирая у Эдика мяч. Повертел его в руках, звонко пощелкал по тугой покрышке. — Законный шарик! — Подкинув мяч, Ленька с лету пробил по воротам.

Ловко у него вышло. Чубатый Генка и моргнуть не успел, как мяч влетел в верхний угол. Ленька гордо посмотрел на новеньких. Выходило, что бить по воротам — теперь очередь Эдика. «Только бы не промазать, — аккуратно устанавливая мяч на земле, с беспокойством подумал Эдик. — Лучше не сильно ударить, но поточней. В нижний угол попасть. Такие почти не берутся». Но не удержался Эдик: разбежавшись, он изо всей силы треснул по мячу. Напрасно он волновался. Отличный удар! Наверно, и самому Льву Яшину с трудом удалось бы его отпарировать.

Ленька скривился:

— Это каждый дурак может! Ты с лету забей.

— Забьем! — уверенно сказал Эдик и посмотрел на ребят, — Давайте начинать? Девять человек уже.

— Успеешь! Может, еще и не приму тебя.

— Почему?

— Мое дело! — Ленька явно не хотел разговаривать с Эдиком. Крикнул скуластому, большеротому мальчишке в клетчатой рубахе: — Жаба! Пасуй!..

Скоро подошли еще трое ребят. Теперь уж надо было начинать игру. Ленька отобрал себе четырех человек, потом, взглянув на высокого, крепкого Эдика, сказал:

— Тоже у меня будешь. В защите.

— Я в твоей команде играть не хочу, — подумав, сказал Эдик. — Я с ними. — И он отошел к другой кучке ребят, которые и ростом были пониже и на вид послабей.

Ленька нахмурился — он привык распоряжаться сам, а этот… «Черт с ним», — решил Ленька и усмехнулся:

— Не пожалей, смотри!.. — И приказал: — Веник! Тогда ты иди ко мне!

От группы Эдика отделился худой и веснушчатый Славик. Волосы на его голове росли ежиком.

Эдик с ребятами побежал к дальним воротам. На ходу он спросил у скуластого мальчишки в клетчатой рубашке:

— Тебя как звать?

— Петька, — ответил тот. — Еще Жабой Ленька прозвал.

— Кто же у нас в воротах встанет?

— Мне придется, — сказал Петька и обреченно добавил: — Все равно продуем. Ленька лучших ребят отобрал… Ты в нападение пойдешь?

— В нападение.

— А дружок твой?

— Костя в защите будет…

С центра начал Ленька. Он сразу ринулся вперед. Бег у него был отличный. Ленька прошел почти до самых ворот. В последний миг Костя как-то ухитрился выбить мяч у него из-под ног на угловой. Но легче не стало. В свалке на штрафной площадке Ленька вытолкнул Петьку из ворот и лишь случайно не забил гол.

— А вратаря зачем толкать? — угрюмо заметил Эдик.

— Очки надень! — окрысился Ленька. — Ты видел — толкал я его? Бегемот!

И никто не поддержал Эдика. Даже потерпевший Петька промолчал.

Теперь от ворот повел Эдик. Он еще был на своей половине поля, когда наперерез ему кинулся Ленька. Но отобрать у Эдика мяч не просто. Обманное движение, и Ленька проскочил мимо. Эдик отпасовал мяч быстрому Игорьку, а сам рванулся вперед. Игорек понял его маневр: длинный пас, и Эдик — один на один с чубатым Генкой.

Недаром Генка напялил фуфайку. Как тигр, бросился он на нижний угловой мяч. Только и это не помогло.

— Дырка! — подбежав к нему, заорал Ленька. — Стоять не можешь? Калека!

— Сам бы попробовал взять! — огрызнулся Генка.

«Молодец, — подумал Эдик. — Не боится Леньку».

Все же игроки Ленькиной команды минут через десять сквитали гол, а потом и второй затолкали. По правилам, второй гол нельзя было защитывать: Ленька двух игроков сбил с ног, но судьи же не было.

— Хоть игру бросай, — прихрамывая, сказал Костя.

А время шло. Все устали, взмокли, давно пора была кончать игру, но Леньку ничейный счет 3:3 не устраивал. «Ничья с этими слабаками? Хоть один еще забить».

А как забьешь? Вон этот новенький опять в атаку пошел. Одного обмотал, второго… Ленька во весь дух понесся на Эдика. И опять тот перехитрил. Мяч уже у Кости. Эх, и хорошо ему накинул! Успеет ударить?.. И Костя успел. Мяч летит в ворота. И наверняка влетел бы, да Ленька успел подставить руку.

— Рука!!! — завопили ребята. — Пеналь!

Эдик схватил мяч и побежал отсчитывать одиннадцать шагов, но Ленька с перекошенным от злобы лицом загородил дорогу.

— Какой пеналь! Бегемот! Правила сначала узнай…

— Не хуже тебя знаю!

— Не знаешь! Рука не всякая судится. Если мяч коснулся случайно…

— Если случайно! — закричал Эдик. — А ты нарочно руку подставил! Пусти! Пенальти будем бить!

Никто из Ленькиной команды не оспаривал права соперников на штрафной. Один Ленька ничего не желал признавать.

— Не дам бить!

— Как это не дашь? Сам руку подставил…

— Хватит! — рявкнул Ленька и оттолкнул Эдика. — Бегемот! Правила будешь устанавливать! Я тебе сейчас установлю правила!

Красные, взъерошенные, они стояли друг перед другом. Ребята расступились, образовали круг.

— Драться хочешь? — отрывисто спросил Эдик.

— Я с тобой, бегемот, за все рассчитаюсь! — Ленька сжал кулаки.

Рождение команды

Данка захлопнула книгу и выбежала во двор. Хозяйка дома обрывала на кустах крыжовника ягоды.

— Марья Антоновна, — крикнула Данка, — почтальон не приходила?

— Была. Принесла газету. А писем нет.

Данка выкатила на улицу велосипед, вскочила в седло и помчалась на футбольное поле.

Приехала она в самый критический момент. Еще издали увидела, что мяч ребята почему-то не гоняют — все столпились возле ворот. Почувствовав недоброе, она сильней нажала на педали и прямо через футбольное поле помчалась к ребятам.

В центре живого круга, точно петухи перед дракой, стояли Эдик и Ленька.

— Сейчас я тебе покажу! — зловещим голосом прошипел Ленька.

Но дальше этого дело почему-то не пошло. Может быть, от решительных действий Леньку удерживал пронзительный взгляд Эдика или его характерная боксерская стойка? Левый кулак — возле черного, блестящего глаза, правый — ниже, наполовину закрывает подбородок. Стоит чуть боком, плечо — вперед.

— Что это они? — соскочив с велосипеда, с испугом спросила Данка у Кости.

— Не видишь, что ли? — сказал кто-то. — Драться будут.

Эдик услышал ее голос. «Она уже здесь! Ну, что ж, пусть посмотрит, как буду драться. До конца драться!.. Главное, не забывать о защите. А что же Ленька, совсем не защищает лицо? Разиня! Вполне можно провести серию… Нет, пусть первый начинает. Не я затеял…»

Но открытое Ленькино лицо не давало Эдику покоя. Ух, как можно врезать!

— Скулу прикрой — не выдержал он. — Зубы выкрошу!

Ленька не посмел пренебречь советом. Прикрылся кулаком. С этим парнем ухо надо держать востро. Как саданул тогда! «Неужели и правда здорово боксирует? — подумал Ленька. — Вот и Пузырек рассказывал, что он тренируется во дворе…» Ленька почувствовал, как возле губы прокатилось что-то мокрое. Облизнул языком. Соленое. Пот… И солнце это жарит! Так и бьет в затылок… Сейчас бы на речку, в воду… И пить хочется.

— Санчо! — прохрипел он. — Подай воду!

Санчо подошел к воротам, посмотрел возле штанги.

— Нету, — сказал он. — Кто-то бутылку опрокинул…

— Бегемот! Поставить как следует не мог?..

И уже нельзя было понять, собирается Ленька драться или решил заняться проработкой нерасторопного слуги.

— Я что тебе говорил? — шумел он на Санчо. — Заткни бутылку пробкой и поставь в холодок. Тупица! Бегемот без шариков!..

Эдик опустил кулаки.

— Так будешь драться или нет?

— Заткнись! Боксер! — Ленька сплюнул себе под ноги. — Я сам сто приемов знаю! Радуйся, что до смерти пить хочу, во рту пересохло. Я бы тебе показал! Разукрасил бы, как бог черепаху!

Но напрасно Ленька напускал на себя важность: все догадывались, что он просто струсил.

— Больно нужен ты мне, огрызок черномазый! — продолжал хорохориться Ленька. — Руки не хочу об тебя марать!.. Лучше пойду искупаюсь.

Он утер подолом майки потное, красное лицо, посмотрел на часы и повторил:

— Лучше пойду искупаюсь.

Все молчали. Ленька подождал немного и пошел с поля. Он уже миновал выбитую в сухой траве плешивину, обозначавшую центр футбольного поля, когда Данка, тихонько засмеявшись, проговорила:

— Его величество удалился!

— Без него-то лучше будет, — сказал кто-то из ребят.

А Ленька замедлил шаг и остановился. Оглянувшись, он крикнул:

— Чего стоите? Пошли купаться.

— Успеем, — ответил за всех Эдик. — Иди, иди.

Ленька, видно, не ожидал такого. Стоят и не думают двигаться. Даже его верный слуга не пошел за ним. Ленька обождал несколько секунд и вдруг рявкнул:

— Санчо! Пошли!.. Кому говорю!

Санчо не знал, что делать. Ему не хотелось идти с Ленькой, но и ослушаться было страшно.

— Плюнь ты на него, — сказал Эдик.

А Ленька снова закричал, чтобы Санчо сейчас же шел с ним. Иначе голову ему, бегемоту, открутит!

Санчо жалобно сморщился, взял свой старый, не раз чиненный футбольный мяч, подобрал пустую бутылку и поплелся за повелителем.

Когда они скрылись за деревьями, Данка сказала, подняв плечи:

— Ничего не понимаю! Что он, в самом деле, слуга ему, раб?

— В американку Ленька у него выиграл, — объяснил чубатый Генка. — Все какую-нибудь чепуху загадывают, а Ленька сказал, чтобы Витька все каникулы был ему слугой. И прозвище придумал, как в «Дон Кихоте», — Санчо.

— Да, порядочки, — вздохнул Эдик.

— Что же мы будем делать? — растерянно спросил большеротый Петька. — Ленька ушел…

— А ты сам, без него, думать можешь? — спросил Эдик. — Ленька, Ленька! Ушел, и хорошо.

— Обойдемся и без Леньки! — заправляя в трусы свисавшую бахромой фуфайку, сказал Генка. — Орет, шумит, кулаками машет! Надоело! Не футбол, а бой быков.

— Что ж, давайте настоящую команду организуем, — предложил Эдик. — Без Леньки.

— Так он и даст! — Петька безнадежно махнул рукой.

— А мы спрашивать будем, да? — Эдика злила Петькина покорность и страх перед Ленькой. — Ничего он никому не сделает. Сами убедились — трус ваш Ленька.

А ведь верно говорит. Ребята заулыбались. Разве не струсил Ленька? Струсил. И вчера, и сегодня струсил.

— Это было бы здорово — собрать настоящую команду! — проговорил Генка.

— Ну и давайте соберем, — сказал Эдик. — У каждого будет свое место, номер. Тренироваться начнем. По бразильской системе — четыре нападающих, двое в полузащите и четыре защитника. Все европейские команды сейчас играют по этой системе.

Сразу было видно, что появился понимающий человек!

Генка весело потер нос.

— Без Леньки мы развернемся!

— Надо название придумать команде. — Это подал голос, похожий на комариный писк, юркий Игорек.

— Обязательно!

— «Динамо», — сказал кто-то.

— В каждом городе сто «Динамо». Лучше — «Отважные».

— А, ерунда! Надо так: «Медведи» или «Зубры».

— Звери мы или футболисты?.. Во, железно придумал: футбольная команда «Дружба».

Наверно, и это бы название отвергли, если бы не Данка. Она всех убедила, что лучшего названия не придумаешь.

— Ведь дружба, — сказала Данка, — главное. Будет у вас дружная команда — вы всех победите.

Капитаном выбрали Генку. Ребята его уважали. Парень он самостоятельный, даже перед Ленькой не очень-то спину гнул. И справедливый. В воротах стоит классно. В технике футбола разбирается. Капитан получится что надо!

А потом Эдик сказал, что на поле обязательно должен быть судья, и предложил выбрать Данку.

Ребята растерялись. Девчонку? Судьей?

— Гы-ы… — засмеялся кто-то, но тут же замолчал.

— А что, — сказал Генка. — Это дело! Далее футболисты есть женщины. Сам видел в киножурнале. Водят, пасуют, а по воротам как бьют!

— Чего агитируешь? Мировой судья будет. Правильно?

— Правильно! — закричали ребята. — Данку! Данку!

— Но я правил не знаю, — смутилась она. — И разве я смогу?

— Чепуха! Какие там правила! Не хватай мяч рукой, не делай подножку, не лезь в офсайд. Чепуха! Соглашайся. Самый мировой судья у нас будет!

В общем, сагитировали Данку.

— А будете меня слушаться? — спросила она.

— Пусть кто попробует не послушаться!

— И не станете кричать «судью на мыло»?

— Да что ты! Раз Леньки нет — все будет тихо.

— Я еще про майки хочу сказать, — снова пропищал Игорь. — Чтобы у всех были одинаковые, И номера пришить.

— Это само собой, — сказал капитан команды.

Вперед выступил один из мальчиков в желтой майке.

— Видите, какую мне вчера купили. В нашем магазине продаются. А цена смешная: один рубль и одна копейка.

Стадион

Когда в магазин влетает куча мальчишек, продавцы настораживаются. Не любят они мальчишек. Кричат, без толку у прилавков толкаются. И вообще посматривать надо за ними. Кто их знает, зачем пришли. Если бы это был магазин школьных принадлежностей или спорттоваров — тогда понятно. А здесь ни тетрадок, ни мячей не продают. Здесь — галантерейные и трикотажные товары.

Но эти мальчишки, похоже, явились сюда не ради праздного любопытства.

— Скажите, пожалуйста, — спросил один из них, смуглый и черноглазый, — майки есть?

— Только такие. — Молоденькая продавщица взяла с полки майку и развернула перед Эдиком.

— Ага! — радостно зашумели ребята. — Желтая! Эта.

— Рубль и одна копейка стоит? — спросил Эдик.

— Правильно.

— Костя, отсчитывай!

— Все уже посчитано, — сказал Костя и высыпал на прилавок кучу медяков и серебра. — Можете проверить: двенадцать рублей и двенадцать копеек. Нам нужно для команды двенадцать маек.

— Оптовые покупатели! — улыбнулась продавщица. — Может, и трусов столько требуется?

— Обойдемся пока, — сказал Гена. — Главное — майки…

В тот же день, после обеда, на футбольном поле появились игроки в одинаковых желтых майках. И у каждого на спине красовался большой белый номер.

Ребята не ошиблись, избрав капитаном Гену. Без шума и крика он сумел быстро расставить всех по местам. С ним как-то и спорить никто не спорил.

— Начнем тренироваться, — говорил Гена, — сразу увидим, кому на каком месте играть.

— Вот как хорошо без Леньки! — натягивая майку с номером «6», проговорил Веник. — Тихо, мирно и никто не ругается.

— Еще придет, обожди! — невесело сказал Петька. — Наведет порядок!..

Разделившись на группы по шесть человек, ребята приготовились к игре. Тем, кому по жребию достались ворота справа, пришлось снять майки.

На первых порах не обошлось без курьезов. Это строгий судья развеселил всех. Данка то и дело принималась дуть в свой судейский свисток. Свисток ей Гена принес — у старшего брата выпросил. Данка штрафовала за все. Столкнулись игроки — свисток. Упал кто-то — свисток.

Пришлось остановить встречу и объяснить ей, что не всякий толчок считается грубостью. Это не кружок бальных танцев, а футбол, игра атлетическая, без борьбы не обойдешься.

— Хорошо, — согласилась Данка. — Только все-таки поменьше толкайтесь.

— Правильно, — сказал Эдик. — Техники у нас нет. Носимся всей кучей за мячом. А надо комбинировать, пасовать, игроков на поле видеть.

Да, играли ребята неважно. Еще вчера как-то не замечали этого, а сегодня, когда на них надеты майки с номерами, когда рядом бегает судья со свистком, они поняли, что вся их бестолковая беготня и толкучка мало схожа с настоящим футболом.

Потом дело чуть-чуть наладилось. Это Генка принялся из ворот командовать:

— Сашка, не водись! Передай Игорю!

— Шурка! Куда понесся? Ты защита! Эдьку стереги…

Играли около часа. Устали здорово, но все же не как вчера. Эдик, сумевший забить Генке два гола, удовлетворенно сказал:

— Ничего, пойдет дело!

А капитан, расстроенный из-за этих пропущенных голов, пожаловался:

— Пойдет, да не очень. С такой защитой двадцать голов пропустишь. Шурка должен был тебя стеречь, а он крутится, носится без толку. Никакого порядка. У Веника рывок слабый. Пока разбежится…

— Каждый день станем тренироваться — научимся! — сказал Эдик. — Вот надо бы стометровку разметить да еще яму для прыжков. Футболист всеми видами спорта должен заниматься.

— Стометровка — это дело, — согласился капитан команды. — Завтра попрошу у брата рулетку. Надо лопат побольше принести.

— А у моего папы настоящий секундомер есть! — похвастал Игорек.

— И турник можно здесь поставить, — потрогав на ладони присохшую болячку, сказал Эдик. — Замечательная вещь — турник! Мускулы, как на дрожжах, растут!

Недаром новую команду назвали «Дружба». На другой день к девяти часам все были на месте. Лопат притащили штук десять. А Генка, как и обещал, принес рулетку. Этой штуковиной сразу же завладел Костя. Отмерить десять раз по десять метров — это Косте ничего не стоило. Да еще столько помощников было! На старте вырыли ямки, чтобы ногой было удобнее упираться. А на финише вбили два кола — ленточку натягивать. Как в Москве, на Центральном стадионе!

Затем той же рулеткой Костя промерил футбольное поле. Границы поля решили обозначить бровкой. Сразу будет видно, когда мяч на аут ушел, откуда подавать угловые.

С этой бровкой повозились немало. Еще бы, выкопать ровик в двести с лишним метров! Хорошо, что много лопат принесли.

В разгар работы на поле появился Ленька. Засунув руки в карманы и презрительно поплевывая, он с минуту смотрел на ребят, усердно ковырявших лопатами, на их желтые майки с нашитыми номерами.

«Вырядились, бегемоты!» — подумал Ленька. Его разбирала злость: что-то делают, решают, суетятся! И все без него. Похоже, команду организовали. А ему ни слова! Молчок! Будто его и нет… Ну, и черт с ними! Бегемоты! Изменники! Леньке так и хотелось кого-нибудь садануть посильней. Но, встретившись взглядом с Эдиком, он лишь оттопырил губы.

— Эй, работяги! Что делаете?

— Не видишь? — сказал Эдик. — Копаем.

— А я думал, чай пьете! — Ленька деланно засмеялся.

— Может, поработать хочешь? — спросил Эдик, заранее уверенный, что Ленька откажется.

И не ошибся.

— Пошел ты!.. Работать! — Ленька сплюнул и глубже засунул руки в карманы. — От работы кони дохнут! Слыхал?.. То-то! Привет, мальчики! — И, покачиваясь на каблуках, Ленька не спеша зашагал прочь.

— Тунеядец, — поглядев ему вслед, сказал Эдик.

Солнце было в зените, когда они закончили работу. Все поле окопали ровной бровкой, а позади ворот вырыли неглубокую яму для прыжков. Сначала думали наносить в яму песку, но Игорек сказал, что лучше засыпать мелкой стружкой. Этой стружки у него во дворе целая гора. Три машины недавно привезли с лесопилки.

Полный раскол

Три дня Ленька выдерживал характер — не показывался на футбольном поле. Он все ждал, что за ним наконец придут и станут упрашивать вернуться. Придут! Где еще такого игрока отыщут? Но так просто он не вернется. Нет! Вот его условие: капитаном команды должен стать он. И только он! А не какой-то сопливый Генка! Иначе плевал он и на ребят, и на их футбольное поле!

Но день проходил за днем, а от его бывших футболистов — ни привета, ни ответа.

Ленька мрачнел все больше и больше. Бедный Санчо боялся подходить к нему. Ленька ко всему придирался. Почему в яблоке червь? Почему крыжовник кислый?.. А какой же он кислый! Санчо все кусты облазил в саду. Самые лучшие, самые спелые ягоды рвал для него.

Ленька лежал на траве, в саду своего безропотного слуги. Он мрачно смотрел на белые сугробы плывших по небу облаков. Еще и погода, как назло, испортилась. Пять минут посветит солнце, а потом снова облака закрывают его.

Время от времени Ленька поглядывал на часы. Секундная стрелка исправно, круг за кругом, отсчитывала минуты. Даже это раздражало Леньку. Иной раз трясешь, трясешь, пока разойдутся. А тут бегает и бегает. Вот сколько набегала! Девяносто минут! Целых два футбольных тайма! А Пузырька все нет и нет.

Митюшку Ленька ожидал с нетерпением. Полтора часа назад он послал его на разведку. Чтобы тот разнюхал обстановку. Что ребята собираются делать? Как, мол, без Красной руки будут играть?

— Но смотри, — предупредил Ленька, — не сболтни, что я тебя послал! И поскорей возвращайся. Чтобы через час здесь был. Ясно?

— Ясно! — гордый ответственным поручением, бодро заверил Митюшка. — Через час буду.

Вот тебе и буду! Полтора часа где-то болтается!

Митюшка не приходил еще минут сорок. Ленька уже тысячу проклятий успел послать на его голову. Едва завидев в калитке Пузырька, он сделал свирепое лицо.

— Так выполняешь приказ! — тыча пальцем в часы, зашипел Ленька. Но, увидев, как жалко заморгал провинившийся посланец, плюнул. — Ладно, рассказывай! Что узнал?

— Ничего не узнал.

— Что же ты столько времени делал?

— Смотрел.

— Ну и что?

— На турнике подтягиваются. В футбол играют. Бегают. Игорь настоящий секундомер принес. Я тоже побежал. Сто метров. Двадцать три секунды, сказали…

— Ну, а про меня не расспрашивал?

— Не расспрашивал.

— Что же ты?

— Так они сами про тебя говорили.

— Что говорили?

— Вот, говорят, здорово, что Леньки нет.

— Это кто же так сказал? — процедил Ленька.

— Все. И Веник, и Игорь, и этот, у которого фонарик. А еще Игорь хвастался, что их команда «Дружба» скоро любую команду обыграет.

— Так и сказал?

— Да… А еще у них яма такая есть. Прыгать. Я тоже прыгал. Через веревочки. А в яме — стружки. Я упал, и ничего, не больно.

— Ладно, — сказал Ленька. — Иди.

Давно уже Митюшка пасся в кустах крыжовника, а Ленька все лежал на траве. Лицо его было мрачно, как грозовая туча. Да, невеселые принес Пузырек новости. Ребята, значит, рады, что он не приходит. Вот как. Не рано ли радуются? Не заплакали бы…

Чего только не передумал Ленька! Много планов рождалось в его голове. То говорил себе, что надо прийти к ним и навести порядок, проучить как следует! Но потом решил, что лучше не ходить. Вряд ли что из этого получится. То ему приходила мысль сломать их турник, повыдергивать все колья, а может, и повалить ворота. То он вдруг придумал, что напишет и пошлет им грозный ультиматум, чтобы не смели больше собираться на футбольном поле!.. Но разве послушают! Этот упрямый бегемот Эдька всех настроил против него…

Что же сделать? Что придумать? Надо обязательно отомстить. Чтобы кусали от зависти локти. Лишиться такого игрока! Идиоты! Да кто больше голов забьет, чем он? Никто. А кто пробьется через любую защиту?.. Команду организовали! Обыграют всех! Трепачи! Название придумали — «Дружба»! Калеки они — вот кто! Только три-четыре человека и могут играть. Остальные — трупы! «Да если захочу, — хвастливо подумал Ленька, — соберу таких ребят, что десять сухих мячей им вколотим! Сто лет будут помнить!»

И пошел, и поехал! До того размечтался Ленька, что улыбаться начал. Едва не до ушей рот растянул. Порядок! Великая идея! Сегодня же соберет других ребят — настоящих ребят, а не этих хлюпиков! — и организует свою собственную команду. А назовет ее «Черные стрелы». Сила! Железно! И чихал он на их паршивый стадион! Возле станции футбольное поле еще получше!

«Я покажу этим калекам, как надо играть в футбол! Бегемоты! Думают, если турник да яму сделали, так чемпионами станут!.. Яма… яма…» — Ленька перестал улыбаться. Задумался. В узком прищуре холодно блеснули глаза.

— Пузырек! — крикнул Ленька. — Подойди сюда.

— Чего? — Аппетитно чмокая толстыми губами, Митюшка предстал перед Ленькой.

— Говоришь, через веревку прыгал?

— Прыгал. Два раза. Веревка вот так была. — Митюшка на полметра от земли показал рукой.

— Говоришь, стружка в яме?

— Стружка. Я упал, и совсем не больно было…

— А какая стружка?

— Маленькая.

— Эх, и бестолковый! — поморщился Ленька. — Маленькая! Как опилки, что ли?

— Не как опилки…

— Ну, ладно, проваливай! — рассердился Ленька.

Он еще полежал немного, затем поднялся, сел на траве. Отыскал глазами Санчо. Тот что-то пропалывал на грядке. Услышав, что его зовет «хозяин», Санчо торопливо положил сапку и поспешил к нему.

— Принеси бутылку! — приказал Ленька.

— Пить хочешь?

— Не твое дело!

— Сейчас воды налью…

— Не надо. Тащи так.

Когда бутылка оказалась у Леньки в руках, он осмотрел ее, постукал по стеклу костяшкой согнутого пальца, словно пытаясь определить, крепкое ли.

Санчо с интересом наблюдал: что он делает? И зачем ему понадобилась бутылка? Подняв голову, Ленька взглянул на стоявшего рядом Санчо и нахмурился:

— Чего выставился? Иди работай!

Вызов принят

Теперь и Костя чувствовал себя на турнике уверенно. И передний выжим делал, и задний. И подтягиваться здорово наловчился. Девять раз — не шутка! Он и внешне изменился: неуклюжесть исчезла, голову стал выше держать.

Наверное, турник был тому не последней причиной. Занимались каждый день. Утром встанут — у себя на турнике крутятся, на футбольное поле придут — тоже не забывают потренироваться. Когда на стадионе соорудили этот нехитрый спортивный снаряд, то железная труба была желтая от ржавчины. А сейчас сияет. Конечно, не только Костины руки полировали ее. Но он был не из последних.

Майка с номером «3» прочно закрепилась за Костей. Он был отличным защитником — хладнокровным, внимательным и надежным, как стена.

И вот лучший защитник неожиданно вышел из строя.

Случилось это так. Пришли ребята утром на стадион и начали обычные тренировки. Кто на стометровке бегает, кто облюбовал турник, кто отрабатывает удар по мячу головой. Костя решил размяться на яме для прыжков. Он издали разбежался, перемахнул через шнур и… тут же ощутил резкую боль. Костя быстро отдернул ногу. Стружки в этом месте тотчас покрылись алыми пятнами. Костя сел, схватил ногу. Из глубокой раны возле большого пальца текла кровь.

Через минуту к нему сбежались все ребята. Одни советовали скрутить ногу веревочным жгутом, чтобы остановить кровотечение, другие говорили, что ногу надо поднять повыше и держать так.

Данка оказалась самой предприимчивой. Она сорвала листок подорожника, залепила рану и перевязала ее капроновой лентой, которую сняла с косы. Потом велела Косте лечь на спину и держать ногу кверху. Костя безропотно выполнял ее распоряжения.

— Я побегу домой за йодом, — сказала Данка.

Она убежала, а ребята остались возле пострадавшего.

— На что ты напоролся? — проговорил Эдик, рассматривая пятна крови на стружках.

— Не знаю, — разжав губы, ответил Костя. — Кажется, на стекло.

Эдик пощупал стружки рукой и действительно вытащил большой осколок стекла.

— От бутылки, — осмотрев осколок, заключил он. — Странно: раньше сколько прыгали и никто не ранился.

— И когда набивали стружки в мешки, тоже никаких стекол не было.

Это худенький Игорек сказал. И, словно оправдываясь, посмотрел на ребят.

— Ведь правда, не было?

— Что мы, каждую стружечку щупали? — возразил Петька. — Может, и были.

Игорек совсем расстроился. Получается, будто из-за него пострадал Костя. А чем он виноват? Хотел как лучше…

— Смотрите! — вдруг воскликнул Эдик. — Еще стекло!

И верно, рядом с первым осколком он разыскал другой.

— А ну поищем еще.

Тщательные поиски оказались не напрасными. Кроме двух прежних обнаружили еще пять острых бутылочных осколков. Самым странным было то, что все они лежали у поверхности, чуть притрушенные стружками.

— Похоже на диверсию, — быстро входя в роль следователя, сказал Эдик и прищурил черный глаз.

— Кто это мог сделать?

— Неужели Ленька? — спросил капитан команды.

— Он, он! Конечно! — запищал Игорек и радостно посмотрел на Костю, будто от этой новости тому сделается легче.

И все же не верилось: ну, драчун Ленька, грубиян, нахал, но чтобы до такого дойти!.. Не верилось.

— Помните, — сказал Игорек, — у Витьки Санчо была бутылка? Такого же цвета.

— Это не доказательство, — рассудительно сказал Гена. — Этим к стене не припрешь. Если и насовал стекол — откажется. Никто не видел, не поймали.

— Да, верно, — задумчиво покивал Эдик. — Никто не видел… Если бы оставил следы… — Он внимательно оглядел блеклую траву возле ямы. Но что увидишь на ней? Столько топталось народу.

Пока отыскивали стекла, нога у Кости чуть успокоилась, кровь уже не шла. А тут и Данка показалась — изо всей силы крутила педали.

— Скорая помощь едет! — улыбнулся Веник.

И точно — скорая помощь: на руле велосипеда болтался прозрачный мешочек. В мешочке у Данки оказался бинт, пузырек йода и маленькие ножницы.

Йод и новую перевязку Костя вынес стойко, с улыбкой, как и подобает мужчине. Даже пошутил, глядя на Данку, — она ловко обматывала его ногу бинтом:

— Теперь и бутсы не нужны. Как ахну култыкой!..

Шутил Костя. А ребятам было не до шуток: лучший защитник команды выбыл из строя…

И десять дней спустя Костя еще не мог играть… Что там играть — ботинки надеть не мог!

А как бы он теперь понадобился! На Генкино имя пришло письмо от капитана футбольной команды «Черные стрелы». Ленька вызывал игроков «Дружбы» помериться силами с его командой.

День поединка Генка должен был выбрать сам.

Письмо заканчивалось так:

«Только не тяните. Вам же все ровно когда праигрывать! За атветом Пузырек придет сегодня, в 18.00».

Это письмо Митюшка принес на стадион часов в двенадцать. Достаточно времени, чтобы хорошенько все обдумать. Принимать или не принимать вызов «Черных стрел», — об этом не спорили. Принимать! Ведь их отказ Ленька расценил бы как трусость. А вот о том, когда встречаться, стоило подумать.

— Как поправится Костя, тогда и сыграем, — предложил Петька. — А то и правда продуем.

— Ты всегда всего боишься, — сказал Эдик. Но тут же взглянул на Костю. — Через неделю сможешь играть?

Костя, наступавший пока только на пятку, попробовал встать на полную ступню. Сморщился.

— Не знаю… Болит.

Конечно, замена Косте найдется. Но не легко будет удержать Леньку ослабленной обороной. Да и остальные нападающие в его команде — сильные игроки. Ребята из «Дружбы» ходили смотреть на них. Выиграть у «Черных стрел» будет совсем не просто.

— Но смотрите, как уверен в победе! — глядя в письмо, сказал Генка. — «Вам же все ровно когда праигрывать!» — выделяя голосом ошибки, прочитал он.

— Психическая атака, — сказал Эдик. — Главное, техники у них нет. Мы же видели: опять почти все на Леньку пасуют. Царь и бог! Я считаю: нечего затягивать.

Генка с минуту молчал. Ему, капитану команды, не полагалось говорить необдуманных вещей. Наконец он сказал, пожевав губами:

— А чего, в общем, бояться? Играть мы стали лучше — водить научились, немножко комбинировать. И не бегаем без толку, как ненормальные. Ведь верно?

Чего спрашивать! Каждому ясно, что их игру не сравнить с прежней. Вот теперь и выяснится, чего стоят их тренировки, не напрасно ли покупали одинаковые желтые майки.

— Матч предлагаю назначить на воскресенье, — сказал капитан команды.

— Правильно! — поддержал Эдик. — Остается четыре дня. Поднажмем на тренировки и — в бой!

В бой так в бой! Бодрость Эдика вселяла уверенность.

Митюшке, пришедшему в 18.00 на стадион, был вручен ответ, подписанный всеми членами команды «Дружба».

«Вызов принимаем. День матча — воскресенье, 2 августа. Начало в 15.00 на нашем стадионе «Дружба».

Матч

Одно объявление висело на зеленной лавке, второе — на станции у газетного киоска, третье — на заборе одной из дач на улице Андрея Репина. Объявления были написаны на больших листах, яркими буквами.

В них сообщалось о футбольном матче, когда и где он состоится и кто с кем встречается. А в конце стояло: «Судит встречу Д. Деревянко».

Данку смущала эта приписка. Ни фамилий капитанов команд не указано, ни игроков, а ее фамилия — пожалуйста!

Это Костя удружил. Когда ему, не занятому в тренировках, поручали написать объявления, то о судье и речи не было. Обрадовался! Данка до того рассердилась, увидев на зеленной лавке объявление, что готова была сорвать его. И досталось Косте! Спасибо Эдику — вступился.

— Никакого культа Костя не развел. Правильно написал. Кто главное лицо на футбольном матче? Судья. Матч судить — ого, какая ответственность! Сама знаешь, из кого болельщики грозятся сварить мыло.

Это, называется, успокоил! Она и без того волнуется, все думает, как бы не подвести ребят, а он такое говорит!

А тут еще пришло письмо с Камчатки. Отец сообщал, что в отпуск приехать никак не сможет. Это не явилось новостью — отец и раньше намекал на такую возможность. Но все же они с мамой надеялись на скорую встречу. И вот… Однако больше всего Данку угнетало молчание Белова. Почему не отвечает? Почти месяц прошел с того дня, когда она послала ему письмо. Неужели не захотел написать? Неужели Костя все-таки оказался прав и Белов сильно изменился? Оставалась одна надежда, что у него отпуск, он где-то отдыхает.

Между тем наступило воскресенье, а с ним пришли новые волнения и заботы. Как выглядит судья? Данка принялась было шить себе на рукав синюю повязку (однажды видела такую на судье), но раздумала. То был не футбольный судья. «Лучше надену просто пионерский галстук», — решила Данка. Она повязала перед зеркалом галстук, расправила его на белой блузке. Подбоченилась, посмотрела на себя. «Вид у судьи внушительный, — подумала Данка и опустила брови. — И строгий». Это ее развеселило. Она взяла свисток и, округлив щеки, подула в него.

— Уже штрафуешь? — послышался со двора голос Эдика.

Данка встретила его на пороге.

— Как нравится новый судья? — спросила она, чуть вздернув короткий нос.

— Колоссально! — Эдик замер в почтительной позе.

Они расхохотались.

— Нет, правда, Эдик, без шуток, — вздохнула Данка. — Будут меня слушаться Ленькины игроки? Может, скажут: «Подумаешь, девчонка! Чего ее слушать!»

— Пусть попробуют! Ты имеешь право сделать предупреждение. Если опять нарушит правила — удалить с поля.

Данка сделала строгое лицо и подула в свисток. Потом лукаво улыбнулась, взглянув на Эдика.

— Но не думай, что стану вам подсуживать. Если ты нарушишь правила, тоже удалю с поля.

Шутки шутками; а уже почти двенадцать. Эдик побежал домой…

К двум часам дня команда «Дружба» в полном составе собралась на стадионе. Все в желтых майках, белых трусах. А на Генке надета синяя хорошая фуфайка, на руках — братовы кожаные перчатки. Красная повязка на рукаве напоминала о его капитанском звании.

Погода выдалась нежаркая. Небо чуть хмурилось, время от времени на зеленое поле стадиона набегали тени.

— Самая футбольная погода, — сказал Генка. — Народ должен собраться. На речке сегодня делать нечего.

Капитан не ошибся: скоро со стороны поселка стали подходить ребятишки, взрослые. Костины красочные объявления не оставили жителей равнодушными.

Среди болельщиков Эдик увидел и отца с матерью и Ольгу Николаевну. На стадион их привела Данка. Эдик помахал рукой. Отец тоже помахал ему в ответ, но тут же погрозил пальцем: не подведи, дескать, центральный форвард, держись!

Тревожился Николай Петрович не напрасно. На поле показались игроки команды «Черные стрелы». На них были красные майки, и на груди каждого чернела стрела наподобие молнии. Зато сзади никаких номеров не было.

Необычная форма «Черных стрел» вызвала оживление в рядах зрителей. А ребята из команды «Дружба» даже растерялись.

— Спокойно, — сказал Эдик. — Знаем такие штучки — психическая атака! Это слабонервных пугать. У нас нервы в порядке.

— А почему номеров нет? — спросил Петька.

— К чему им номера? Все же на Леньку играют…

Над полем разнесся судейский свисток.

— Приготовиться, ребята, — сказал Генка. — Сейчас начнем. А какие они стрелы — в игре посмотрим…

Дальше все происходило как на обычном футбольном матче. Данка поставила мяч посреди поля, на выбитой в траве плешивинке, а игроки команд, по ее сигналу, выбежали двумя цепочками к центральному кругу. Капитаны команд подошли к судье, и Данка поочередно пожала руку Генке, а потом и Леньке. Тот усмехнулся, подавая свою широкую лапу, но Данка сделала вид, что не заметила этого. Перед тем как разыграть ворота, она обвела взглядом игроков и, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала:

— Игра должна быть корректной. Предупреждаю: за грубость буду делать замечания, а если станете продолжать свое, то имею право удалить с поля. Всем понятно? — спросила она и выразительно взглянула на Леньку.

Данка не знала: должен ли настоящий судья обращаться к игрокам с таким предостережением, но посчитала своим долгом сказать это. Пусть сразу почувствуют ее твердую руку.

Началась игра. О строгом предупреждении судьи капитан команды «Черные стрелы» помнил недолго. Как только мяч попал к нему, он рванулся вперед и, не утруждая себя хитрой обводкой игроков противника, понесся к воротам. Легко ли было худощавому, слабому Венику сдержать его натиск! Он подскочил к Леньке сбоку, но в ту же секунду удар локтя сбил его на землю.

Данка была начеку: прозвучал резкий свисток. Но Ленька не понимал, кому свистят и почему свистят. Он продолжал нестись к воротам, где стоял Генка. Однако новый свисток и расслабленная поза вратаря привели его в чувство.

— Ты разве не слышишь свистка? — подбежала к нему Данка.

— А что такое? — ошалело спросил Ленька.

— А вон посмотри, — Данка показала на Славика, все еще лежавшего на траве. — Разве так играют? Хамство! Делаю предупреждение!

Ленька хотел обругать ее, но сдержался. Уж больно твердо и решительно было ее лицо.

«Ладно, — подумал он. — Все равно сейчас гол вколочу!»

И гол влетел. Только не в ворота «Дружбы», а наоборот. И кто забил: Игорешка — слабак, комар, пискун! Начиная с центра поля, Ленька кусал от злости губы. Но только он снова, набирая скорость, устремился к воротам — свисток. Да такой длинный, пронзительный — кого угодно остановит. Опять, оказывается, нарушил правила.

— Ох, и язва! — прошипел Ленька Данке в лицо. — Своим подыгрываешь!

— На судью не вали! — сердито сказал ему Эдик. — Играй по-человечески. Это футбол, а не штурм Бастилии!..

Не давали Леньке развернуться. Раньше несется себе, как автобус, и никто его не останавливал. А тут… Игра у «Черных стрел» не клеилась. Они то и дело теряли мяч, не понимали друг друга.

К исходу первого тайма счет был 2:0 в пользу футболистов «Дружбы».

Во втором тайме преимущество ребят в желтых майках стало совершенно очевидным. Их соперники, беспорядочно носившиеся по полю, выглядели жалко и беспомощно.

А счет увеличивался. Третий гол забил Эдик, затем юркий, успевающий всюду Игорек доводит счет до 4:0. Но болельщики, увлеченные игрой, требуют нового гола:

— Шайбу! Шайбу!

Костя восторженно хлопает в ладоши и вместе со всеми орет: «Шайбу!» Ах, если бы не нога! И он бы сейчас штурмовал ворота этих хвастунов с черными стрелами!

Пятый гол назревал неотвратимо. «Черные стрелы» оборонялись всей командой. Ленька, порывисто и шумно дыша, носился по штрафной площадке, пытаясь отобрать мяч. А отобрать нужно! Если Генкины ребята забьют еще гол, это — конец, полный разгром! Эх, не было бы этой девчонки со свистком! Никогда бы не допустил такого позора! А тут ничего не получается, хоть тресни! Девчонка, будто привязанная, бегает рядом. Так и смотрит за ним, вот-вот засвистит. В который раз! Эх, садануть бы ее хорошенько! Да только нельзя, никак нельзя — болельщики кругом, ребята. Э!..

— Жорка! — кричит Ленька рыжеволосому, как апельсин, мальчишке. — Бей ко мне! Бей!

Но вездесущий Игорек забирает у Жорки мяч и пасует Эдику. Тот в выгодной позиции… Удар! Неточно. Мяч застревает в ногах у Санчо.

— Пасуй! — возмущенно кричит Ленька. — На меня!

Санчо не смел ослушаться. Он размахнулся ногой, чтобы передать Леньке мяч. Но что случилось? Мяч летит не к капитану команды, а в угол своих же ворот. Санчо похолодел от ужаса. Что он наделал?! Мяч от его удара срезался в собственные ворота. Пятый гол!..

Сильный удар в лицо валит Санчо на землю. Перед глазами — разноцветные круги, в голове — шум. Сквозь шум он слышит:

— Бегемот! Мазила! Кости переломаю!..

Это кричит Ленька. А это кто кричит?

— Не смей бить! Слышишь? Не смей!..

А, это девчонка. Судья.

А теперь уже не разобрать, кто и что кричит, все слилось в сплошной гам. Санчо открыл глаза. Перед опешившим Ленькой стоят и размахивают руками ребята в желтых майках.

— Как ты смеешь!..

— Колонизатор!..

— Хватит, поиздевался!..

— Хоть тронешь пальцем!..

— И стекла, скажешь, не ты насовал?..

Санчо с трудом проглатывает подступивший к горлу комок. Отнимает руку от носа — пальцы в крови.

А на поле, будто в какой-нибудь Аргентине или Перу, со всех сторон сбегаются люди. И все кричат на Леньку, и все жалеют Санчо.

Он поднимается на ноги, рассматривает свою окровавленную ладонь: «Ага, дрожишь! Со мной так храбрый был! Вредитель!» В глазах Санчо вспыхивает ненависть. Он разжимает губы и громко произносит слова, которые ему кажутся самыми страшными для Леньки:

— Шпион! Вредитель! — А потом добавляет: — Это он набросал стекла!

— Что болтаешь! — Ленька рванулся к нему, но тут же обмяк.

— Не болтаю! Взял у меня бутылку и разбил. Я потом много маленьких осколков нашел. А больших не было.

Негодующий гул словно вдавил Ленькину голову в плечи. Он ни на кого не смотрит. Он хочет поскорее уйти, спрятаться. И перед ним в конце концов расступаются.

Провожаемый холодными и презрительными взглядами, Ленька, мелко семеня ногами, уходит.

Витька, который с этой минуты перестал быть Санчо, остается вместе с ребятами.

Продолжать футбольную встречу не имело смысла. Исход и так ясен. Пятый гол забит за восемь минут до конца матча. К тому же капитан команды «Черные стрелы» трусливо и бесславно бежал с поля.

Какими мы будем

Вот и кончаются каникулы. Завтра уезжать в город.

Завтра начнется новая жизнь, новые дела и заботы. Немножко грустно. Все-таки славно провели лето. Жаль расставаться.

А может, еще и потому грустно, что скоро осень. Ее первые признаки уже видны. Вон, на березе, среди зеленых листьев, золотится желтый лист. И не такая вода в реке. Не манит желанной прохладой. Хоть солнце и вовсю светит, но, как раньше, уже не греет.

Данка, Эдик и Костя шли берегом реки. У обрыва остановились. Эдик посмотрел на отливающую голубым воду, грустно пошутил:

— Может, сальто напоследок покрутим?

— Нет уж, — покачала головой Данка, — оставим до будущего лета.

— А верно, почему бы нам не приехать сюда на следующее лето? — Эта мысль показалась Эдику просто замечательной. Сразу и грусть рассеялась.

— И напишем Василию Николаевичу письмо, — добавила Данка. — Может быть, приедет хоть на неделю. И пусть покажет пленку. Интересно, как получились…

Василий Николаевич — это Белов. Письма от него они так и не дождались. Зато повидали его самого.

Встреча произошла дней через пять после знаменитого футбольного матча. В тот день они все трое с утра были на речке. Вернувшись с купания, Костя и Эдик расстались с Данкой, чтобы пойти пообедать. Не успели они еще вымыть рук, как в калитку влетела Данка.

— Мальчики! Дядя Вася приехал! Уже два часа у нашей хозяйки сидит. Пошли скорей!

Они его сразу узнали — плечистый, русые волосы зачесаны назад, на лбу, возле виска, шрам.

— А-а, — поднимаясь навстречу ребятам, сказал Белов. — Как же, помню: футболисты. Какой тогда был счет — 300 на 200?

— Что вы, — смущенно ответил Костя. — Всего 28:19. В его пользу, — и показал на Эдика.

Белов был человеком веселым, то и дело шутил, улыбался. Лишь когда в руках у него оказался пожелтевший листок с клятвой, он посерьезнел, высокий лоб отчетливо перерезали три морщины.

— Да, та самая, — вздохнув, проговорил он.

Потом листок с клятвой долго рассматривала Марья Антоновна, и все вытирала украдкой слезы. Неизвестно, сколько бы она просидела так, вглядываясь в знакомые буквы, написанные рукой сына, да вспомнила, что пора накрывать на стол.

Костю и Эдика усадили обедать с ними.

За обедом Белов вспоминал всякие эпизоды из времен далекого детства, и выходило, что они с Костей Коробко и Андрейкой Репиным были самыми обыкновенными мальчишками и ничего геройского в них не замечалось. А когда Белов со смехом рассказал о себе, как однажды, убегая от дворняжки, он во всей одежде растянулся в луже, то Эдик, смеясь вместе со всеми, невольно подумал, что он-то не побежал бы от уличной собачонки. Не испугался бы.

И Данке как-то странно было слышать эти забавные рассказы. Мысленно она давно нарисовала себе его образ: человек решительный, смелый, преодолевающий любые трудности. А тут: убегал от собаки, бултыхнулся в лужу…

«Что же клятва? — думала Данка. — Так и забыта? Ничего не дала в жизни?»

Но за обедом она так и не решилась задать эти вопросы.

Допив чашку киселя, Белов поблагодарил хозяйку и взглянул на часы:

— В моем распоряжении — час сорок минут. Ну, молодые люди, как мы используем это время?

— Идемте на ту лужайку? — предложила Данка.

— Правильно, — закивали Эдик и Костя.

— Великолепно! Наши желания совпадают. Кстати, я с удовольствием истрачу на вас пять метров пленки. — С этими словами Белов достал из портфеля кинокамеру.

Ребята оторопели. А лицо Эдика расплылось в улыбке. «Видали, — словно говорил он, — я не ошибся. Пусть Белов не Чухрай, но все-таки снимает фильмы».

— Моя давняя страсть, — сказал Белов. — Особенно когда приходится бывать за границей. Всегда беру с собой.

Эдик, конечно, сразу поинтересовался, где он бывал за границей.

— Да кое-где был, — ответил Белов.

Во дворе он принялся снимать Марью Антоновну. Смущаясь, она отмахивалась рукой и говорила: «Да будет, полно». А он не слушал и снимал.

— Спасибо, Марья Антоновна, — опуская аппарат, сказал Белов. — Отличные должны получиться кадры. — Затем он обнял старушку, расцеловался с ней и пообещал непременно как-нибудь побывать у нее снова…

На лужайке, у берез, Белов осмотрел комья копаной земли, уже поросшие травой, и, хитровато щуря глаза, спросил:

— Значит, бутылку нашли случайно?

И такое у него было понимающее, лукавое выражение лица, что сразу стало ясно: запираться бесполезно. Пришлось рассказать о всех своих приключениях, таинственных ночных слежках, о том, как оказались на чердаке в плену.

Белов хохотал до слез. А потом попросил показать, где и как нашли они бутылку.

Эдик увлекся. Начал тыкать воображаемой стальной пикой в землю и только тут заметил, что Белов снимает их на пленку.

— Отлично, продолжайте, — сказал Белов.

Эдик принялся было снова изображать, как они искали, но все уже получалось не так — искусственно, натянуто. Он нахмурился. А Белов, смеясь, сказал:

— Спасибо, достаточно. А то бы всю пленку пришлось расходовать.

И тут Данка наконец решилась спросить о том, что ей так давно хотелось знать.

— Видишь ли, — согнав с лица улыбку, ответил Белов. — Когда я теперь думаю о своей жизни, то понимаю, что результат, пожалуй, был. Ну, хотя бы такое: мальчишкой я не отличался храбростью. Прямо сказать, труслив был. Это уж точно. Куда денешься! В общем, с тех пор я, помню, всегда боролся с этим.

Белов опустился на траву, закурил.

— И не без успеха. Научился драться с мальчишками. Вступил в секцию бокса. Даже заставил себя переходить по трубе через широкую канаву. Впрочем, мало ли чего я заставлял себя делать… Да, — словно подводя итог мыслям, проговорил Белов, — самое главное, я научился заставлять себя.

— И вам это пригодилось? — обождав несколько секунд, спросила Данка.

Белов посмотрел на березу; тонкие нижние ветви ее спускались до самой земли.

— Меня в сорок втором ранило. Только попал на фронт, и вот такая петрушка: пулевая рана навылет, лежу почти без сознания. Немцы наступали. Попал в плен. Германия. Лагерь. Житье — вспоминать не хочется. Либо от голода помирай, либо от болезней. Четыре побега было при мне из лагеря. Ни одному смельчаку не удалось уйти. Вылавливали, приводили в лагерь, и на глазах у всех затравливали собаками. Потом пристреливали, если еще оставался жив. Я все-таки решился бежать. Со мной еще двое. О них до сих пор ничего не знаю. Рассыпались мы в разные стороны. Часов через шесть, когда, обессиленный, прилег у болота, услышал лай собаки. Я даже палки не успел найти. Овчарка была специально тренирована. Видите, след клыка, — Белов показал на шрам у виска. — Но мне повезло: я успел схватить ее за шею. И задушил.

— Вот страшно-то было! — изумленно подняв щеточки бровей, сказал Костя.

— Некогда было бояться… Вот так, Данушка, решай теперь: почему я до сих пор живу на свете.

— Я так и думала, — сказала она.

— А потом что было? — спросил Эдик. — После побега, после войны.

— Потом учился, работал. В школе мне трудно давалась химия. И только, пожалуй, потому заставил себя изучать ее. А потом полюбил. В Ленинградский политехнический институт поступил на химический факультет… Однако заговорились мы. Время, ребятки, поджимает. Не хотите ли проводить меня до станции?

Зачем спрашивать? Конечно, проводят! Обязательно!

По дороге Белов рассказал, что целый месяц не был дома и о письме Данки узнал лишь недавно. Отвечать не стал, потому что представилась возможность самому заехать сюда. Сейчас он отправляется на конференцию химиков.

Уже на станции Эдик спросил Белова, почему он тогда ночью бросил поиски. Они ожидали, что он вернется, и очень боялись.

— Я решил, что уже не смогу найти бидон с бутылкой. Мне стало казаться, что кто-то случайно выкопал ее. Помню еще — мне вдруг сделалось до слез больно, что я занимаюсь этими поисками один, без Кости Коробко. Он был лучшим моим другом. И Андрейка тоже. — Белов с теплотой посмотрел на ребят. — Я бы и вам пожелал такой крепкой дружбы… Нам пришлось очень тяжело. А вам будет, видимо, легче. Да, вам должно быть легче. Иначе зачем были наши труды и жертвы?

Эдик еще хотел спросить Белова, кем он сейчас работает, но так и не успел. Они узнали об этом дома, от матери Данки.

— Разве он не сказал вам, куда едет? — удивилась Ольга Николаевна. — Он едет в Женеву, на международную конференцию химиков. Белов — профессор, руководит кафедрой в одном из научных институтов Новосибирского академгородка…

Ребятам, в общем, было уже вполне ясно, кто и что за человек Белов. Данка несколько дней щадила Костино самолюбие, не напоминала об их споре. А потом как-то все же не выдержала. К слову пришлось.

— Ну что? — сказала она. — Пророк! Кто из нас был прав?

Костя смутился и не стал объяснять ей, что в том споре сам Белов мало волновал его. Просто он злился, что она так расхваливала своего одноклассника. Но про это Данке совсем не обязательно знать. Мало ли что он чувствует! Это его дело личное. Это тайна. Возможно, в книжках такие вещи называются любовью… Только об этом он ей никогда не скажет. Никогда… Правда, может быть, потом когда-нибудь…

А сейчас они прощаются с речкой. Стоят на крутом берегу. Костя тоже заглядывает вниз с обрыва.

— А меня так и не научила делать сальто.

Он весь замер, ожидая, что она ответит. Ему так хочется, чтобы Данка вновь повторила о своем намерении приехать сюда на будущий год. И очень обрадовался, когда она сказала смеясь:

— Не горюй! На следующее лето мы с Эдиком научим тебя.

И Эдик обрадовался ее словам.

— Конечно! Такое сальто будешь крутить, что Леньку от зависти на сто частей разорвет.

Нет, хоть это и день расставаний, но совсем не грустный он. И разве расстаются они? В самом деле, могут приехать сюда на будущий год. А живут в одном городе. Почему им не встречаться, раз так подружились! И Белов советовал крепко дружить.

— Мальчики, — сказала Данка. — Мы еще на нашей полянке не были.

Большая, старая береза встретила их задумчивым шепотом листвы. Пройдет какое-то время, и холодные ветры сорвут с нее листья. Сколько раз на своем долгом веку сбрасывала она по осени золотую шубу, а весной вновь наряжалась в зеленый наряд! А вон там, где темнеет трухлявый пень, тоже когда-то стояла зеленая красавица. Ее уж нет. Падет и эта береза. То ли от старости рухнет, то ли душной летней ночью сразит ее молния, и она упадет. Но это ничего. Ведь рядом растет новая, молодая березка.

Такие думы навевали на Данку эта зеленая полянка, березы. А еще думалось о том, что вот так же, как они сейчас, стояли здесь много лет назад двое мальчиков, Костя и Вася, и мечтали о будущем. Пусть одного из них нет — взяла война, но мечте они не изменили.

Наверное, об этом же думали и Эдик с Костей. Поэтому они не удивились, когда Данка тихо спросила:

— Мальчики, ну а теперь можем дать клятву?

Эдик, помолчав, ответил:

— Мне кажется, можем.

— Да, — сказал Костя. — Это здорово: встретиться здесь, например, в двухтысячном году.

— Но это очень долго ждать, — сказала Данка. — Давайте установим срок поменьше? Возьмите Лермонтова. Ведь всего двадцать семь лет прожил.

И самому Косте не хотелось так долго ждать. Конечно, Лермонтов — человек исключительный. Но неужели они к своим двадцати семи годам ничего полезного не успеют сделать? Наверняка успеют.

— Тогда давайте откопаем в восьмидесятом году.

— Ой, правильно! — обрадовалась Данка. — Ты, Костя, тогда будешь вот такой. — Данка состроила на лице важную гримасу, а руки развела в стороны, показывая ширину Костиных плеч. — А ты, Эдик, будешь вот такой. — Она подняла вверх руку, прищурила глаза и низким голосом проговорила: — Итак, отправляем первую космическую экспедицию в район созвездия Гончих Псов.

— Извините, сударыня, — увлекаясь игрой, сказал Эдик, — но теперь я должен нарисовать ваш портрет. — Он сложил губы сердечком, опустил ресницы и, жеманно ступая на носках, прошелся перед Данкой.

— И неправда, неправда! — Данка даже топнула ногой. — Никогда такой не буду. Ненавижу кривляк!

— Не сердись, — сказал Эдик. Я же пошутил. Не верю, чтобы ты могла стать такой.

— А какой? — спросила Данка.

— Не знаю… — замялся Эдик.

А Костя сказал:

— Если бы все девчонки были как ты, то, наверно, и все мальчишки стали бы другими…

К вечеру на листке плотной бумаги аккуратным почерком Данки клятва была написана.

Вот ее текст:

«Смелость, отвага — наш первый девиз.

А еще клянемся быть честными, не зазнаваться и не обижать слабых.

Всю жизнь посвятим делу коммунизма.

Кто изменит этой клятве, тот изменит себе и нашей дружбе.

Клятву откопаем в августе 1980 года. Эдуард Губин, Данута Деревянко, Константин Сомов».

Листок с клятвой положили в толстую надежную бутылку. А саму бутылку — в полиэтиленовый мешочек. Может быть, этого и не стоило бы делать, но Эдик настоял:

— Химия! Сто лет пролежит!

Закопали бутылку с клятвой поздно вечером, когда на землю опустилась августовская ночь. Найти бутылку не составит труда. Ее спрятали рядом с молодой березкой.

— Хорошее место, — сказал Костя, ощупав гладкий стволик дерева. — И от дождя укроет, и от снега.

В вышине мерцали звезды. Словно большой ласковой рукой, ветерок перебирал листву. Вдалеке стихал шум поезда.

Данка, Эдик и Костя стояли молча. Думали о себе, о жизни. Какими они будут? Настоящими или не совсем? До конца верными клятве или в чем-то отступят от нее?..

Нет, только настоящими!

— Данка, где твоя рука? — сказал Эдик. — И твоя, Костя…

Их пальцы слились в рукопожатии.

Content

Владимир Андреевич Добряков
Вредитель Витька Черенок

Вредитель Витька Черенок

Ужасное дежурство

Разговор в коридоре

Сборы

Первое знакомство

Женя

Неприятный сюрприз

А жизнь продолжается

Оборона, наступление…

Почетное поручение

Витька делает уроки

Бульдозерист

Медаль

Подарки

Спор

Арест

Школа

Два письма

Бешеный

Разгром

История запутывается

Кучи на асфальте

Стертые буквы

Признание

Воскресный день

Зеленая роща

Ребячий комиссар

«Никогда не прощу!»

Гроздь рябины

Рыжий апельсин

Женя получает заказ

К морю

Письмо

Тайна желтой бутылки

Девчонка на велосипеде

Ультиматум

Бегство

Жребий

Ночью

Новая политика

Вежливые мальчики

Тайна

Шаги в ночи

Победа!

Рабовладелец

Рассказ старика

Турник

Последнее письмо

Подготовка к бою

Сальто

Первая проба

Рождение команды

Стадион

Полный раскол

Вызов принят

Матч

Какими мы будем